Симона де Бовуар

Второй пол

Simone de Beauvoir

Le deuxième sexe

© Éditions GALLIMARD, Paris, 1949

© Е. Орлова, перевод, 1997

© А. Сабашникова, перевод, 1997

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

Том I. Факты и мифы

Жаку Бо

Есть доброе начало, сотворившее порядок, свет и мужчину, и злое начало, сотворившее хаос, мрак и женщину.

Пифагор

Все, что написано мужчинами о женщинах, должно быть поставлено под сомнение, ибо мужчина – одновременно и судья, и сторона в процессе.

Пулен де ля Барр

Введение

Я долго колебалась, прежде чем написать книгу о женщине. Тема эта вызывает раздражение, особенно у женщин; и она не нова. В споре о феминизме пролито немало чернил, сейчас он уже почти прекратился – ну и довольно об этом говорить. Между тем разговоры идут до сих пор. И непохоже, чтобы многотомные глупости, выпущенные в свет за последнее столетие, сколько-нибудь прояснили проблему. Впрочем, есть ли вообще проблема? И в чем она заключается? А сами женщины есть? Конечно, у теории вечной женственности по-прежнему есть приверженцы, они шепчут: «Даже в России они все равно остаются женщинами»; но другие – а порой те же самые – весьма сведущие люди вздыхают: «Женщина теряет себя, женщины больше нет». Никто уже толком не знает, существуют ли еще женщины, будут ли они существовать всегда, надо к этому стремиться или нет, какое место они занимают в этом мире и какое должны были бы занимать. «Где женщины?» – вопрошал недавно один нерегулярный иллюстрированный журнал[1]. Но прежде всего: что такое женщина? «Tota mulier in utero: это матка», – говорит один. Между тем про иных женщин знатоки заявляют: «Это не женщины», хотя у тех, как и у всех остальных, есть матка. Все согласны, что в роде человеческом есть самки; что сегодня, равно как и в прошлом, они составляют примерно половину человечества; и все-таки нам говорят, что «женственность в опасности»; нас заклинают: «Будьте женщинами, оставайтесь женщинами, становитесь женщинами». Значит, не всякое человеческое существо женского пола – обязательно женщина; оно должно быть причастно к таинственной, угрожающе хрупкой реальности – женственности. Может, ее выделяют яичники? Или она закреплена где-то на платоновском небосводе? Довольно ли юбки с оборками, чтобы спустить ее на землю? Никакого ее образца не существует, хотя многие женщины изо всех сил стараются стать ее воплощением. Ее обычно описывают в соблазнительно-расплывчатых выражениях, словно заимствованных из словаря ясновидящих. Во времена святого Фомы Аквинского она виделась столь же четко очерченной сущностью, как снотворное действие мака. Но концептуализм утратил свои позиции: биологические и общественные науки больше не верят в извечные, неизменные сущности, обусловливающие те или иные характеры, будь то характер женщины, еврея или негра; они рассматривают характер как вторичную реакцию на определенную ситуацию. Сегодня женственности нет потому, что ее не было никогда. Значит ли это, что слово «женщина» лишено всякого содержания? Эту мысль усиленно отстаивают сторонники философии Просвещения, рационализма, номинализма; для них женщины – просто человеческие существа, которых произвольно обозначают словом «женщины»; в частности, многие американки полагают, что женщины как таковой больше не существует; если какая-нибудь отсталая особа все еще считает себя женщиной, подруги советуют ей сходить к психоаналитику, чтобы избавиться от этой навязчивой идеи. Дороти Паркер писала в связи с одной книгой, довольно, впрочем, вызывающей, под названием «Modern Woman: a lost sex»[2]: «Я не могу непредвзято судить о книгах, в которых женщина рассматривается именно как женщина… Я убеждена, что всех нас, кем бы мы ни были, и мужчин и женщин, нужно считать просто людьми…» Однако номинализм – учение довольно ограниченное, и антифеминистам ничто не мешает доказывать, что женщины не являются мужчинами. Несомненно, женщина, как и мужчина, – человек, но это абстрактное утверждение; факт тот, что любой конкретный человек всегда занимает свое особое место. Отказаться от понятий вечной женственности, негритянской души, еврейского характера не значит отрицать, что на сегодняшний день существуют евреи, негры и женщины: для заинтересованных лиц это отрицание будет не освобождением, а уходом от существа дела. Ясно, что ни одна женщина не может, не кривя душой, утверждать, будто вырвалась за пределы своего пола. Несколько лет назад одна известная писательница не позволила поместить свой портрет среди фотографий женщин-литераторов: ей хотелось числиться в одном ряду с мужчинами, но, чтобы добиться этой привилегии, она использовала влияние мужа. Женщины, утверждающие, что они мужчины, все равно требуют от мужчин обходительности и почтения. Мне вспоминается одна молоденькая троцкистка, которая, стоя на трибуне в центре бурного митинга, замахнулась на кого-то кулаком, несмотря на весьма хрупкое телосложение; она отрицала свою женскую слабость, но отрицала из любви к одному активисту, с которым хотела быть на равных. Судорожные усилия американок вести себя вызывающе доказывают, что им не дает покоя чувство собственной женственности. В самом деле, достаточно пройтись по улице с открытыми глазами, чтобы убедиться: человечество делится на две категории индивидов, явно отличающихся друг от друга одеждой, лицом, телом, улыбкой, походкой, интересами, занятиями; быть может, эти различия поверхностны, быть может, им суждено исчезнуть. Бесспорно одно: на данный момент они со всей очевидностью существуют.

Если для определения женщины недостаточно ее функции самки, если определять ее через понятие «вечной женственности» мы тоже отказываемся и если мы при этом признаем, что на земле, хотя бы временно, существуют женщины, то перед нами неизбежно встает вопрос: что же такое женщина?

Сама постановка вопроса немедленно подсказывает мне первый ответ. Значимо уже то, что я им задаюсь. Мужчине никогда не пришло бы в голову писать книгу об особом положении людей мужского пола в человечестве[3]. Чтобы дать определение самой себе, мне прежде всего нужно заявить: «Я – женщина»; эта истина – фундамент, на котором будет основано любое другое утверждение. Мужчина никогда не начнет описывать себя с принадлежности к определенному полу: то, что он мужчина, разумеется само собой. Рубрики «мужской» – «женский» выглядят симметричными лишь с формальной точки зрения, в записях актов гражданского состояния и в удостоверениях личности. Два пола соотносятся не так, как два электрических заряда или полюса: мужчина воплощает в себе как положительное, так и нейтральное начало, вплоть до того, что по-французски «les hommes» значит одновременно и «мужчины», и «люди»: частное значение латинского слова «vir» слилось с общим значением слова «homo». Женщина предстает отрицательным началом, причем любое свойство вменяется ей как ограничение, без обоюдности. Я иногда раздражалась, если мужчины в ходе отвлеченной дискуссии мне говорили: «Вы так считаете, потому что вы женщина», но я знала, что в свою защиту могу сказать только: «Я так считаю, потому что это правда», стирая тем самым собственную субъектность. О том, чтобы возразить: «А вы считаете иначе, потому что вы мужчина», не могло быть и речи, ведь подразумевается, что быть мужчиной – это не особенность; мужчина, будучи мужчиной, всегда в своем праве, а женщина не права. Подобно тому как у древних существовала абсолютная вертикаль, по отношению к которой определялась наклонная, существует абсолютный человеческий тип – тип мужской. У женщины есть яичники и матка: таковы особые условия, которые замыкают ее в ее субъектности; как говорится, она думает своими железами. Мужчина горделиво забывает, что в его анатомии тоже есть гормоны, тестикулы. Он воспринимает собственное тело как непосредственную, нормальную связь с миром, полагает, что постигает мир в его объективности, тогда как все особенности женского тела представляются ему бременем – препятствием, тюрьмой. «Самка является самкой в силу отсутствия определенных качеств, – писал Аристотель. – Характер женщины мы должны рассматривать как страдающий от природного изъяна». А святой Фома Аквинский вслед за ним утверждает, что женщина – это «неудавшийся мужчина», существо «случайное». Именно это символизирует история из Книги Бытия, где Ева предстает сделанной, по выражению Боссюэ, из «лишней кости» Адама. Человечество мужского рода, и мужчина определяет женщину не как таковую, а в соотнесении с собой; ее не рассматривают как автономное существо. «Женщина существо относительное…» – пишет Мишле. А г-н Бенда в «Докладе Уриэля» утверждает: «Тело мужчины имеет смысл в самом себе, помимо тела женщины, тогда как последнее, судя по всему, вне связи с мужчиной смысла лишено… Мужчина осмысляет себя без женщины. Она не мыслит себя без мужчины». Она – лишь то, чем назначит ее мужчина; женщин, например, называют «le sexe», просто «пол», имея в виду, что мужчины видят в них прежде всего существа с половыми признаками: они являются полом для него, а значит, являются им абсолютно. Женщина определяет себя и свою особость относительно мужчины, а не мужчина относительно женщины; она – несущностное в сравнении с сущностным. Он – Субъект, он – Абсолют; она – Другой[4].

Категория Другого изначальна, как само сознание. В самых примитивных обществах, в самых древних мифологиях всегда присутствует раздвоение на Того же и Другого; вначале это разделение не было связано с разделением полов, оно не зависит ни от каких эмпирических данных: такой вывод следует, среди прочих, из трудов Гране о китайской философии, работ Дюмезиля об Индии и Риме. Первоначально пары Варуна – Митра, Уран – Зевс, Солнце – Луна, День – Ночь не предполагают никакой женской стихии, равно как и оппозиция Добра и Зла, благотворных и пагубных начал, правого и левого, Бога и Люцифера; инаковость – одна из базовых категорий человеческого мышления. Ни одна человеческая общность не определяет себя как Одно, не противопоставив себе сразу же Другого. Достаточно трем случайным пассажирам сойтись в одном купе, чтобы все прочие пассажиры стали более или менее враждебными «другими». Для сельского жителя все, кто не из его деревни, – подозрительные «другие»; для уроженца той или иной страны обитатели остальных стран выглядят «чужаками»; евреи – «другие» для антисемита, негры – для американцев-расистов, туземцы – для колонистов, пролетарии – для имущих классов. В конце своего глубокого исследования о различных обозначениях в первобытных обществах Леви-Стросс делает вывод: «Переход от Природного состояния к состоянию Культурному определяется способностью человека осмыслять биологические связи в виде систем оппозиций; дуализм, чередование, противопоставление и симметрия, проявляющиеся либо в четко очерченных, либо в расплывчатых формах, суть не столько явления, нуждающиеся в объяснении, сколько основополагающие, непосредственно данные факты социальной реальности»[5]. Эти явления были бы непонятны, если бы человеческая реальность сводилась исключительно к «со-бытию», mitsein, основанному на солидарности и дружбе. Напротив, они проясняются, если мы, вслед за Гегелем, обнаружим в основе самого сознания враждебность по отношению к любому иному сознанию; субъект полагает себя только через противоположение: он утверждает себя как сущностное и выстраивает другого как несущностное, как объект.

Вот только другое сознание обращает к нему обоюдные притязания: уроженец данной страны, отправившись путешествовать, потрясенно замечает, что в соседних странах есть местные уроженцы и они смотрят на него как на чужака; между деревнями, кланами, нациями, классами ведутся войны и потлачи, заключаются сделки и договоры – разные формы борьбы, благодаря которым понятие Другого перестает быть абсолютным и обнаруживает свою относительность; отдельным индивидам и группам волей-неволей приходится признать обоюдность своих отношений. Почему же эта обоюдность не была заложена между полами, почему один член оппозиции утвердился как единственно сущностный, отвергая всякую свою относительность применительно к корреляту и определяя его как чистую инаковость? Почему женщины не оспаривают главенства мужчин? Ни один субъект не полагает себя несущностным просто так и сразу; не Другой, определяя себя как Другого, определяет Одного, но Один, полагающий себя как Одного, полагает Другого. Но чтобы перехода Другого в Одного не происходило, Другой должен покориться чужой точке зрения. Откуда в женщине эта покорность?

Существуют и иные примеры того, как на протяжении более или менее долгого времени одной категории удавалось сохранять абсолютное господство над другой. Часто подобное преимущество было обусловлено численным неравенством: большинство навязывает меньшинству свой закон или подвергает его гонениям. Но женщины, в отличие от негров в Америке или евреев, не являются меньшинством: женщин на земле столько же, сколько и мужчин. Часто бывает так, что две группы, о которых идет речь, были сперва независимыми: либо раньше не ведали друг о друге, либо каждая признавала автономию другой; а в результате какого-либо исторического события более слабый оказался в подчинении у более сильного: еврейская диаспора, введение рабства в Америке, колониальные захваты – все это факты, имеющие датировку. В таких случаях у угнетенных было некое прежде: они имеют общее прошлое, традицию, иногда религию, культуру. В этом смысле будет вполне обоснованным предложенное Бебелем сближение женщин с пролетариатом: пролетарии тоже не являются численным меньшинством и никогда не составляли отдельной общности. Однако их существование как класса объясняется пусть и неодним каким-то событием, но историческим развитием, которое и обусловливает отнесение этих индивидов к этому классу. Пролетарии были не всегда – а женщины всегда; они женщины по своему физиологическому строению; и от самого начала истории они всегда были подчинены мужчине: их зависимое положение – не следствие некоего события или развития, оно не случилось. Инаковость в данном случае выглядит абсолютом отчасти потому, что она лишена акцидентальности исторического факта. Ситуация, сложившаяся с течением времени, может через какое-то время исчезнуть: это убедительно доказали, например, негры Гаити; природный же удел, напротив, представляется неизменным. На самом деле природа незыблема не в большей мере, чем историческая реальность. И если женщина видит себя как несущностное, которое никогда не превращается в сущностное, то лишь потому, что она сама не производит этого превращения. Пролетарии говорят «мы». Негры тоже. Полагая себя как субъектов, они делают буржуазию и белых людей «другими». Женщины не говорят «мы» – разве что на каких-нибудь съездах, то есть в рамках абстрактных демонстраций; мужчины говорят «женщины», и женщины обозначают самих себя теми же словами; они не полагают себя как подлинного субъекта. Пролетарии совершили революцию в России, негры на Гаити, жители Индокитая борются на своем полуострове – а действия женщин всегда сводились к одной символической суете; они добились лишь того, что мужчины соблаговолили им уступить; они ничего не взяли сами, только получили[6]. Дело в том, что у них нет конкретных средств, чтобы объединиться в некое целое, которое полагало бы себя через противоположение. У них нет своего прошлого, своей истории, религии; у них нет трудовой солидарности и общих интересов, как у пролетариев; они лишены даже той пространственной скученности, какая сплачивает в сообщество американских негров, евреев гетто, рабочих Сен-Дени или заводов «Рено». Они рассеяны среди мужчин и теснее связаны жильем, работой, экономическими интересами, общественным положением с определенными мужчинами – отцом или мужем, – чем с другими женщинами. Жены буржуа солидарны с буржуа, а не с женами пролетариев; белые женщины – с белыми мужчинами, а не с черными женщинами. Пролетариат может поставить себе целью истребить правящий класс; какой-нибудь фанатичный иудей или негр может мечтать завладеть секретом атомной бомбы, чтобы оставить от человечества одних евреев или негров; но женщина даже во сне не может перебить всех мужчин. Связь между ней и ее угнетателями не сопоставима ни с какой другой. В самом деле, разделение полов есть биологический факт, а не момент в истории человечества. Их противоположность обозначилась в рамках изначального mitsein и не нарушила его. Пара – это основополагающая единица, половины которой прикованы друг к другу: расслоение общества по признаку пола невозможно. Именно в этом и состоит главная характеристика женщины: она – Другой внутри единого целого, оба члена которого необходимы друг другу.

По идее, подобная обоюдность могла бы облегчить ее освобождение; когда Геркулес прядет шерсть у ног Омфалы, он скован желанием – так почему же Омфале не удалось надолго захватить над ним власть? Медея, чтобы отомстить Ясону, убивает своих детей: эта дикая легенда наводит на мысль, что женщина через свою связь с ребенком могла бы приобрести устрашающее влияние. Аристофан в «Лисистрате» изобразил забавное собрание женщин, попытавшихся сообща использовать в общественных целях потребность, которую испытывают в них мужчины, – но это всего лишь комедия. Легенда гласит, что похищенные сабинянки упорно противились желаниям похитителей, но что мужчины волшебным образом одолели их сопротивление, отхлестав их кожаными ремнями. Биологическая потребность, ставящая самца в зависимость от самки – сексуальное желание и желание иметь потомство, – не дала женщине социального освобождения. Хозяин и раб тоже связаны обоюдной экономической потребностью, которая не дает свободы рабу. Ведь хозяин в отношении к рабу не полагает своей потребности в другом; он властен удовлетворять эту потребность и никак ее не опосредует; раб же, в силу своей зависимости, надежды или страха, напротив, интериоризирует потребность в хозяине; потребность, даже если она одинаково насущна для обоих, всегда играет на руку угнетателю против угнетенного – именно поэтому, к примеру, так медленно шло освобождение рабочего класса. А женщина всегда находилась если не в рабстве, то по крайней мере в вассальной зависимости от мужчины; мир никогда не принадлежал на равных обоим полам; и хотя сегодня положение женщины постепенно меняется, оно по-прежнему остается глубоко ущербным. Почти во всех странах закон не наделяет ее равным с мужчиной статусом, а зачастую и существенно поражает в правах. И даже когда ее права теоретически признаются, они в силу долгой привычки не получают конкретного воплощения в нравах. С экономической точки зрения мужчины и женщины – это почти две касты; при прочих равных условиях мужчины имеют более выгодное положение, более высокую зарплату, большие шансы на успех, чем их свежеиспеченные конкурентки; они занимают гораздо больше мест в промышленности, в политике и т. д., причем находятся на самых важных постах. Помимо конкретных полномочий, они облечены еще и авторитетом, который поддерживается всей традицией воспитания детей: настоящее включает в себя прошлое, а в прошлом историю творили исключительно мужчины. В момент, когда женщины начинают участвовать в освоении мира, этот мир еще по-прежнему принадлежит мужчинам; мужчины в этом не сомневаются, а женщины почти не сомневаются. Отказаться быть Другим, отказаться быть пособницей мужчины значило бы для них отречься от всех преимуществ союза с высшей кастой. Мужчина-сюзерен гарантирует женщине-леннику материальную защищенность и возьмет на себя оправдание ее существования: она избегает не только экономического риска, но и метафизического риска свободы, ставящей себе цели без посторонней помощи. В самом деле, в любом индивиде, наряду с притязанием утвердить себя как субъекта – притязанием этическим, – живет и искушение избегать свободы и сделать себя вещью: это пагубный путь, ибо пассивный, отчужденный, потерянный индивид оказывается во власти чужих воль, отрезанным от своей трансцендентности, утратившим всякую ценность. Но это легкий путь: тем самым он избегает тревоги и напряжения подлинного существования. То есть мужчина, конституирующий женщину как Другого, встретит в ней глубокое понимание и соучастие. Итак, женщина не отстаивает себя как субъекта потому, что не имеет для этого конкретных средств, потому, что переживает необходимую связь с мужчиной, не полагая ее обоюдной, и потому, что нередко находит удовольствие в своей роли Другого.

Но сразу же встает вопрос: а как началась вся эта история? Понятно, что дуализм полов, как и всякий дуализм, выразился в некоем конфликте. Понятно, что если один из участников конфликта заставил признать свое превосходство, то это превосходство неизбежно закрепилось как абсолютное. Непонятно только, почему именно мужчина изначально взял верх. Женщины, по-видимому, тоже могли бы одержать победу; или борьба могла бы вестись вечно. Почему же этот мир всегда принадлежал мужчинам и только сегодня положение вещей начинает меняться? И во благо ли эта перемена? Приведет ли она к тому, что мужчины и женщины поделят мир поровну, или нет?

Вопросы эти отнюдь не новы; на них уже дано немалое число ответов; но именно тот факт, что женщина – это Другой, опровергает все оправдания, когда-либо предложенные по этому поводу мужчинами: они слишком явно продиктованы их корыстным интересом. «Все, что написано мужчинами о женщинах, должно быть поставлено под сомнение, ибо мужчина – одновременно и судья, и сторона в процессе», – сказал в XVII веке Пулен де ля Барр, малоизвестный феминист. Везде и во все времена мужчины во всеуслышание объявляли о том, как они довольны чувствовать себя венцами творения. «Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, не сотворивший меня женщиной», – говорят иудеи на утренней молитве, тогда как их супруги смиренно шепчут: «Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, создавший меня по воле Своей». Среди благодеяний, за которые Платон благодарил богов, первым было то, что они создали его свободным, а не рабом, вторым – что он мужчина, а не женщина. Но мужчины не могли бы в полной мере пользоваться этой привилегией, если бы не считали ее основанной в абсолютном и вечном: свое превосходство они попытались перенести в право. «Поскольку составителями законов и сводов законов были мужчины, они обернули их к пользе своего пола, а юристы превратили законы в принципы», – пишет тот же Пулен де ля Барр. Законодатели, священники, философы, писатели, ученые наперебой доказывали, что подчиненное положение женщины угодно Небесам и полезно на земле. Выдуманные мужчинами религии отражают эту волю к господству: их оружием стали легенды о Еве, о Пандоре. Как явствует из приведенных нами цитат Аристотеля и Фомы Аквинского, они поставили себе на службу философию и теологию. Со времен Античности сатирики и моралисты с удовольствием живописали женские слабости. Известно, какие страстные обвинения выдвигались против них во французской литературе на протяжении всей ее истории: Монтерлан продолжает традицию Жана де Мёна, хоть и с меньшим воодушевлением. Порой эта враждебность выглядит обоснованной, часто беспричинной; на самом деле за ней кроется более или менее ловко замаскированное стремление оправдать себя. «Гораздо легче обвинить один пол, нежели извинить другой», – сказал Монтень. В некоторых случаях процесс самооправдания очевиден. Поразительно, к примеру, как римское право, ограничивая права женщины, ссылается на «глупость и легкомыслие женского пола» именно тогда, когда в результате ослабления семьи женщина начинает представлять опасность для наследников мужского пола. Поразительно, как в XVI веке, чтобы удержать замужнюю женщину под опекой, ссылались на авторитет святого Августина, говорившего, что «женщина – тварь хилая и ненадежная», тогда как за незамужней признавалось право распоряжаться своим имуществом. Монтень прекрасно понимал произвол и несправедливость назначенного женщинам удела: «Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, – ведь эти правила сочинили мужчины, и притом без всякого участия женщин. Вот почему у них с нами естественны и неминуемы раздоры и распри», но до того, чтобы стать их защитником, он не доходит. Только в XVIII веке люди глубоких демократических убеждений рассматривают этот вопрос объективно. Среди прочих Дидро неустанно стремится доказать, что женщина – такой же человек, как и мужчина. Чуть позже ее пылко защищает Стюарт Милль. Но эти философы исключительно беспристрастны. В XIX веке спор о феминизме снова становится спором сторонников и противников; одним из следствий промышленной революции стало участие женщины в производительном труде: с этого момента феминистские требования выходят из области теории и обретают экономические основания; это еще сильнее ожесточает их противников; хотя господство земельной собственности уже пошатнулось, буржуазия цепляется за старую мораль, согласно которой прочная семья служит гарантией частной собственности: чем реальнее становится угроза женской эмансипации, тем настойчивее женщину отправляют к домашнему очагу; даже внутри рабочего класса мужчины пытались затормозить освобождение женщин, потому что видели в них опасных конкуренток, тем более что те привыкли работать за низкую зарплату. Доказывая неполноценность женщины, антифеминисты пустили в ход уже не только религию, философию и теологию, как прежде, но и науку – биологию, экспериментальную психологию и т. д. За другим полом соглашались признать разве что «равенство в различии». Эта популярная формула весьма показательна: именно ее используют по отношению к американским неграм в системе джимкроуизма; но подобная, так сказать эгалитарная, сегрегация повлекла за собой только предельные формы дискриминации. Совпадение вовсе не случайное: механизм самооправдания по отношению к низшей расе, касте, классу или полу всегда один и тот же. «Вечная женственность» – эквивалент «негритянской души» и «еврейского характера». Правда, еврейская проблема в целом сильно отличается от двух других: еврей для антисемита не столько нижестоящий, сколько враг, и в этом мире за ним не признается вообще никакого места; скорее его хотят уничтожить. Но между положением женщин и положением негров есть глубокие аналогии: и те и другие сегодня освобождаются от одного и того же патернализма, а прежняя правящая каста хочет поставить их обратно «на свое место», то есть на то место, какое она им отвела; в обоих случаях она рассыпается в более или менее искренних похвалах добродетелям «хорошего негра» с его неразумной, детской, веселой душой – смиренного негра – и «настоящей женщины», то есть женщины легкомысленной, инфантильной, безответственной – покорной мужчине. В обоих случаях аргументы она черпает в созданном ею же положении вещей. Известна шутка Бернарда Шоу: «Белый американец, по сути, вынуждает негра чистить сапоги, а потом делает из этого вывод, что тот ни на что не годится, кроме как чистить сапоги». Тот же порочный круг мы обнаруживаем во всех аналогичных обстоятельствах: когда индивида (или группу индивидов) держат за низшего, значит он и есть низший; но нужно условиться о значении глагола быть; подмена в том, что ему придают субстанциальное значение, тогда как он имеет гегелевский динамический смысл: быть – это стать, это быть сделанным таким, каким мы являем себя; да, сегодня женщины в целом суть низшие существа по сравнению с мужчинами, то есть их положение открывает перед ними меньше возможностей; вопрос в том, суждено ли такому положению вещей длиться вечно.

Многие мужчины желают этого: не все еще сложили оружие. Консервативная буржуазия по-прежнему видит в эмансипации женщин угрозу своей морали и интересам. Некоторые представители мужского пола опасаются женской конкуренции. На днях один студент заявил в еженедельнике «Эбдо-Латэн»: «Любая студентка, получившая диплом врача или адвоката, крадет у нас место»; свои права на этот мир он сомнению не подвергал. Дело не только в экономических интересах. Угнетение еще и потому выгодно угнетателям, что самый ничтожный из них ощущает свое превосходство: «белый бедняк» с юга США утешается тем, что он не «грязный негр»; и более состоятельные белые люди ловко пользуются этой его спесью. Точно так же самый заурядный мужчина по сравнению с женщиной чувствует себя полубогом. Г-ну де Монтерлану было куда легче считать себя героем в противостоянии с женщинами (к тому же специально подобранными), чем когда ему пришлось вытягивать роль мужчины среди мужчин – роль, с которой многие женщины справились лучше его. Именно поэтому г-н Клод Мориак, как известно, восхитительно оригинальный мыслитель, мог[7] написать о женщинах в одной из своих статей в «Фигаро литерер» за сентябрь 1948 года: «Мы слушаем самую блестящую из них… с выражением (sic!) вежливого безразличия, прекрасно зная, что ее ум более или менее ярко отражает наши идеи». Разумеется, собеседница г-на К. Мориака отражает не его личные идеи, поскольку за ним таковых не водится; что она отражает мужские идеи, вполне возможно: среди самих мужчин немало тех, кто считает чужие мнения своими; спрашивается, не лучше ли было бы для г-на К. Мориака побеседовать с хорошим отражением Декарта, Маркса, Жида, нежели с самим собой; но примечательно то, что благодаря двусмысленному «мы» он отождествляет себя с апостолом Павлом, Гегелем, Лениным, Ницше и с высоты их величия презрительно взирает на стадо женщин, дерзнувших говорить с ним на равных; честно говоря, я знаю немало женщин, у которых не хватило бы терпения слушать г-на Мориака с «вежливым безразличием».

Я остановилась на этом примере, потому что мужское простодушие проявляется здесь в обезоруживающей простоте. Есть много других, более тонких способов, которыми мужчины извлекают пользу из инаковости женщин. Для всех страдающих комплексом неполноценности это просто чудотворный бальзам: никто не относится к женщинам более надменно, агрессивно или презрительно, чем мужчина, не уверенный в своей мужественности. Те, кто не робеет себе подобных, куда охотнее признают женщину подобной себе; но даже им миф о Женщине как о Другом дорог по многим причинам[8]; не стоит осуждать их за то, что они не жертвуют с легким сердцем всеми извлекаемыми из него благами: они знают, что теряют, отказываясь от женщины своих мечтаний, и не знают, что принесет им женщина такой, какой она станет завтра. Нужно немалое самоотречение, чтобы отказаться полагать себя в качестве единственного и абсолютного субъекта. Впрочем, подавляющее большинство мужчин не формулируют открыто эти притязания. Они не полагают женщину как низшее существо – сейчас они слишком прониклись демократическими идеалами, чтобы не признавать всех людей равными. В лоне семьи женщина предстает мальчику, юноше столь же уважаемым членом общества, что и взрослые мужчины; позже он познает в желании и любви сопротивление, независимость желанной и любимой женщины; женившись, он уважает в жене супругу, мать, и в рамках конкретного опыта супружеской жизни она утверждает себя рядом с ним как свободного человека. Значит, он может убедить себя в том, что социальной иерархии полов больше нет и что в целом женщина, при всех различиях, равна ему. Поскольку он все же находит в ней некоторые слабости, главная из которых – отсутствие профессии, он относит их на счет природы. Пока он относится к женщине доброжелательно, как к партнеру, он мыслит в регистре абстрактного равенства; отмечая конкретное неравенство, он не полагает его. Но как только он вступает с ней в конфликт, ситуация становится обратной: он будет мыслить в регистре конкретного неравенства и на этом основании даже позволит себе отрицать абстрактное равенство[9]. То есть многие мужчины почти чистосердечно утверждают, что женщины суть равные мужчине и требовать им нечего, и одновременно – что женщины никогда не будут равными мужчине и их требования напрасны. Дело в том, что мужчине трудно оценить крайнюю важность социальных дискриминаций, которые извне кажутся пустяками, но моральные и интеллектуальные последствия которых укоренились в женщине столь глубоко, что могут показаться вытекающими из ее изначальной природы[10]. Как бы мужчина ни симпатизировал женщине, он никогда до конца не понимает ее конкретной ситуации. Так что не стоит верить мужчинам, когда они пытаются отстаивать привилегии, даже не осознавая их масштаба. Мы не дадим себя запугать множеством ожесточенных нападок на женский пол; не клюнем на корыстные славословия в адрес «настоящей женщины»; не разделим восторгов мужчин по поводу ее удела, который они ни за что на свете не согласились бы разделить.

Однако аргументы феминисток тоже заслуживают не большего доверия: полемическая направленность нередко полностью их обесценивает. «Женский вопрос» оттого оказался столь беспредметным, что мужское высокомерие превратило его в перебранку, а когда люди бранятся, им уже не до строгих рассуждений. Все без устали старались доказать, что женщина выше, ниже или равна мужчине; она сотворена после Адама, ясно, что она – существо вторичное, говорили одни; наоборот, говорили другие, Адам был лишь черновиком, человек удался Богу в совершенстве, лишь когда Он создал Еву; ее мозг меньше – но относительно он больше; Христос воплотился в мужчине – может, это из смирения. Каждый аргумент немедленно вызывает к жизни контраргумент, и зачастую оба ложны. Чтобы во всем этом разобраться, нужно вырваться из проторенной колеи, отказаться от расплывчатых понятий высшего, низшего, равного, извративших смысл всех дискуссий, и все начать сначала.

Но как в таком случае поставить вопрос? И прежде всего, кто мы такие, чтобы его ставить? Мужчины – судьи и одна из сторон в процессе, женщины тоже. Где найти ангела? По правде говоря, ангел здесь вряд ли бы подошел, он ничего не смыслит в этом вопросе; что касается гермафродита, то это совсем особый случай: он не мужчина и женщина одновременно, а скорее ни мужчина, ни женщина. Думаю, для прояснения положения женщины лучше всего подходят некоторые женщины. Утверждать, что Эпименид сводится к понятию «критянин», а «критянин» – к понятию «лжец», – софизм; добросовестность или самообман мужчин и женщин продиктованы не какой-то таинственной сущностью: к поиску истины их в большей или меньшей степени располагает их положение. Многие современные женщины, по счастью, восстановленные во всех человеческих правах, могут позволить себе роскошь быть беспристрастными; мы даже чувствуем в этом потребность. Мы не похожи на тех, кто боролся раньше нас; в общем и целом мы победили; в ходе последних дискуссий о статусе женщины ООН неустанно и властно требовала окончательного и полного равенства полов, и многим из нас уже никогда не приходилось переживать свою принадлежность к женскому полу как неудобство или препятствие; многие проблемы кажутся нам более существенными, чем те, что касаются только нас, и сама эта отстраненность позволяет надеяться, что наша оценка будет объективной. Тем не менее мы теснее, чем мужчины, знакомы с женским миром, потому что укоренены в нем; мы более непосредственно понимаем, что значит для человека быть женщиной, и больше стремимся знать это. Я сказала, что есть более существенные проблемы, но это все равно сохранять некоторую значимость в наших глазах: как принадлежность к женскому полу повлияла на нашу жизнь? Какие именно шансы нам даны, а в каких отказано? Какой удел уготован нашим младшим сестрам и в какую сторону их следует направлять? Бросается в глаза, что вся нынешняя женская литература проникнута не столько жаждой чего-то требовать, сколько стремлением внести ясность; эта книга, появившаяся на исходе целой эпохи беспорядочных споров, представляет собой еще одну попытку разобраться в ситуации.

Но наверное, ни одну человеческую проблему нельзя рассматривать совершенно непредвзято: сама постановка вопросов, принятый нами угол зрения предполагают иерархию интересов; любое качество заключает в себе некие ценности; нет пресловутого объективного описания, которое бы не предполагало этического фона. Вместо того чтобы пытаться скрыть более или менее эксплицитно подразумеваемые принципы, лучше для начала их сформулировать; тогда не придется на каждой странице уточнять, какой смысл мы вкладываем в слова «высший», «низший», «лучший», «худший», «прогресс», «регресс» и т. д. Если взглянуть на некоторые труды, посвященные женщине, мы увидим, что чаще всего вопрос рассматривается с точки зрения общественного блага и общего интереса; на самом деле каждый понимает под этим интерес того общества, какое ему хотелось бы сохранить или создать. Мы, со своей стороны, считаем, что нет иного общественного блага, кроме обеспечения частного блага граждан; любые институции мы оцениваем с точки зрения конкретных возможностей, которые они дают индивидам. Однако мы не смешиваем понятие частного интереса с понятием счастья: такая точка зрения также встречается нередко; разве женщины из гарема не счастливее избирательницы? Разве домохозяйка не счастливее работницы? Значение слова «счастье» не вполне понятно, и тем более непонятно, какие истинные ценности оно в себе заключает; измерить чужое счастье нет никакой возможности, и легче всего объявить счастливым положение, которое хочешь навязать другому: в частности, обрекая кого-то на застой, его объявляют счастливым под тем предлогом, что счастье – это неподвижность. Следовательно, к этому понятию мы прибегать не будем. Мы стоим на точке зрения экзистенциалистской морали. Любой субъект конкретно полагает себя как трансценденцию через проекты; он осуществляет свою свободу лишь в постоянном преодолении своих границ, на пути к другим свободам; единственное оправдание его существования в настоящем – устремленность в бесконечно открытое будущее. Каждый раз, когда трансценденция впадает обратно в имманентность, существование деградирует, превращаясь в «существование в себе», а свобода – в фактичность; если это падение происходит с согласия субъекта, оно становится моральной виной; если оно ему навязано, то принимает форму фрустрации или угнетения; в обоих случаях оно есть абсолютное зло. Всякий индивид, стремящийся обосновать свое существование, переживает его как бесконечную потребность в трансценденции. При этом определяющая особенность положения женщины состоит в том, что, являясь, как и всякий человек, автономной свободой, она познает и выбирает себя в мире, где мужчины заставляют ее принять себя как Другого: ее намеренно замыкают в рамках объекта, обрекают на имманентность, ибо ее трансценденция будет постоянно преодолеваться другим, сущностным и верховным сознанием. Драма женщины – в конфликте между основополагающим притязанием всякого субъекта, всегда полагающего себя как сущностное, и требованиями такой ситуации, когда ей отводят роль несущностного. Как может осуществить себя человек в положении женщины? Какие пути для него открыты? Какие ведут в тупик? Как обрести независимость в зависимости? Какие обстоятельства ограничивают свободу женщины и может ли она их преодолеть? Таковы основные вопросы, которые нам хотелось бы прояснить. Иными словами, нас интересуют возможности индивида, но мы будем определять их не с точки зрения счастья, а с точки зрения свободы.

Очевидно, что эта проблема была бы бессмысленна, если предполагать, что над женщиной тяготеет удел – физиологический, психологический или экономический. Поэтому вначале мы обсудим те подходы к женщине, какие выдвинуты биологией, психоанализом и историческим материализмом. Затем мы попытаемся показать, как на самом деле сложилась «женская реальность», почему женщина была определена как Другой и каковы были последствия этого с точки зрения мужчин. И тогда уже опишем с точки зрения женщин мир – таким, каким он им предложен[11]; и мы сможем понять, с какими трудностями они сталкиваются, когда, пытаясь вырваться из отведенной им доселе сферы, претендуют на участие в человеческом mitsein.

Часть первая. Удел

Глава I. Данные биологии

Женщина? Это же так просто, говорят любители простых решений, – матка и яичники; она самка: вот и все определение. В устах мужчины слово «самка» звучит как оскорбление; при этом собственного животного начала он не стыдится, наоборот, горд, если про него скажут: «Каков самец!» Термин «самка» уничижителен не потому, что укореняет женщину в природе, а потому, что ограничивает ее полом; и если этот пол кажется мужчине презренным и враждебным даже у ни в чем не повинных животных, то причина тому, безусловно, тревожная неприязнь, которую внушает ему женщина; но он хочет найти в биологии оправдание для этого чувства. При слове «самка» в нем всплывает целый калейдоскоп образов: громадная круглая яйцеклетка хватает и кастрирует проворный сперматозоид; чудовищно раскормленная царица термитов повелевает покорными самцами; самка богомола и паучиха, пресытившись любовью, пожирают партнера; течная сука рыщет по закоулкам, оставляя за собой шлейф непотребных запахов; обезьяна бесстыдно выставляет себя напоказ и прячется, как лицемерная кокетка; самые великолепные хищницы – тигрица, львица, пантера – раболепно стелются в царственных объятиях самца. Мужчина проецирует на женщину – инертную, нетерпеливую, хитрую, глупую, бесчувственную, похотливую, свирепую, униженную – всех самок разом. И она на самом деле самка. Но если мы перестанем мыслить шаблонами, перед нами сразу же встанут два вопроса: что представляет собой самка в животном мире и какой особый вид самки воплощается в женщине?

* * *

Самцы и самки – два типа особей внутри одного вида, обладающие различиями в целях размножения; их можно определить лишь коррелятивно. Но прежде следует отметить, что сам смысл деления видов на два пола неясен.

В природе это деление не является универсальным. Известно (если говорить только о животных), что у одноклеточных – инфузорий, амеб, бактерий и пр. – сам принцип размножения никак не связан с полом, клетки делятся сами по себе. У некоторых многоклеточных размножение происходит посредством деления, то есть дробления особи, рожденной неполовым путем, или бластогенеза, то есть дробления особи, рожденной половым путем; всем известные примеры тому – феномены почкования и фрагментации, наблюдаемые у пресноводной гидры, кишечнополостных, губок, червей, оболочников. При явлениях партеногенеза неоплодотворенное яйцо развивается в зародыш без вмешательства самца, последний или вообще не участвует в процессе, или играет второстепенную роль: неоплодотворенные пчелиные яйца делятся, и из них выводятся трутни; у тли самцы отсутствуют на протяжении нескольких поколений, а из неоплодотворенных яиц выводятся самки. Были опыты искусственного воспроизведения партеногенеза у морских ежей, морских звезд, лягушек. Однако иногда у простейших две клетки сливаются, образуя так называемую зиготу; оплодотворение необходимо, чтобы из пчелиных яиц вывелись самки, а из яиц тли – самцы. Некоторые биологи делали из этого вывод, что даже у видов, способных к однополому размножению, обновление зародышевой плазмы через примесь чужих хромосом полезно для освежения и жизнеспособности потомства; тем самым становится понятно, что для более сложных форм жизни пол будет функцией необходимой; что только простейшие организмы могут размножаться неполовым путем, к тому же истощая свою жизнеспособность. Но сегодня эта гипотеза признана чистой выдумкой: наблюдения показали, что неполовое размножение может продолжаться бесконечно долго и никакого вырождения при этом не отмечается. Этот факт особенно нагляден у бактерий; опыты по партеногенезу ставились все чаще, все более смело, и оказалось, что у многих видов самец совершенно бесполезен. Впрочем, даже если бы польза межклеточного обмена была доказана, сама по себе она бы выглядела фактом, ничем не оправданным. Биология констатирует деление на два пола, но, будь она даже проникнута финализмом, ей бы не удалось вывести это деление ни из строения клетки, ни из законов ее деления, ни из какого-либо иного простейшего явления.

Существования гетерогенных гамет[12] недостаточно для определения двух особых полов; на самом деле дифференциация генеративных клеток далеко не всегда влечет за собой членение вида на два типа особей: обе разновидности клеток могут принадлежать одной особи. Так обстоит дело у гермафродитных видов, весьма частых среди растений и встречающихся у некоторых низших животных, в частности у кольчатых червей и моллюсков. Размножение в таком случае происходит или через самооплодотворение, или через перекрестное оплодотворение. Некоторые биологи пытались узаконить сложившийся порядок, опираясь и на этот факт. Они рассматривали гонохоризм, то есть систему, в которой разные гонады[13] принадлежат разным особям, как улучшенный гермафродитизм, возникший эволюционным путем; однако другие, напротив, считали, что гонохоризм первичен, а гермафродитизм – результат вырождения. Так или иначе, эти представления о превосходстве одной системы над другой предполагают с точки зрения эволюции более чем спорные теории. Единственное, что можно утверждать с уверенностью, – это что оба способа размножения сосуществуют в природе, что оба они обеспечивают непрерывное продолжение видов и что гетерогенность организмов – носителей гамет, как и гетерогенность самих гамет, представляет собой случайность. Следовательно, разделение особей на самцов и самок есть ни к чему не сводимый и беспричинный факт.

Большинство философских учений приняли его как данность, не пытаясь объяснить. Все знают платоновский миф: вначале были мужчины, женщины и андрогины; каждый индивид имел два лица, четыре руки, четыре ноги и два сросшихся тела; однажды они были разрезаны пополам, «как разрезают яйцо волоском», и с тех пор каждая половина стремится воссоединиться со своей второй половиной: кроме того, боги решили, что от совокупления двух несхожих половин появятся новые люди. Но эта история ставит себе целью объяснить только любовь: разделение полов изначально принимается как данность. Не дает ему обоснования и Аристотель, ибо, хотя любое действие требует взаимодействия материи и формы, активное и пассивное начало необязательно должны распределяться по двум гетерогенным категориям индивидов. Так что святой Фома Аквинский объявляет женщину существом «случайным», то есть по-своему полагает – с мужской точки зрения – акцидентный характер половой принадлежности. Однако Гегель изменил бы своему исступленному рационализму, если бы не попытался логически ее обосновать. Для него пол представляет собой опосредствование, через которое субъект в своей единичности достигает себя как род. «Род в нем как напряжение, вызванное несоразмерностью его единичной действительности, становится стремлением достигнуть сочувствия в другом представителе того же рода, восполниться через соединение с ним и через это опосредствование сомкнуть род с собой и дать ему существование – это есть процесс совокупления» («Философия природы», раздел III, § 368). И немного ниже: «Процесс состоит в том, что, будучи в себе единым родом, одной и той же субъективной жизненностью, они и полагают это единство как таковое». И затем Гегель объявляет, что процесс соединения полов требует их предварительной дифференциации. Но его рассуждение неубедительно: в нем слишком чувствуется предвзятость, стремление выявить в любой операции все три члена силлогизма. Преодоление особью себя к роду, через которое особь и род осуществляются в своей истине, могло бы совершаться и без третьего члена, в простом отношении родителя и детеныша: размножение могло бы быть неполовым. Либо же отношение двух особей могло быть отношением двоих подобных, а дифференциация – заключаться в особости представителей одного и того же типа, как это бывает в гермафродитных видах. Описание Гегеля выявляет одно очень важное значение половой принадлежности – но, как всегда, его ошибка в том, что значение он превращает в причину. Мужчины определяют пол и отношения полов в ходе половой активности, подобно тому как они придают смысл и ценность всех исполняемых ими функций, но половая активность не есть обязательная принадлежность человеческой природы. Мерло-Понти в «Феноменологии восприятия» отмечает, что человеческое существование заставляет нас пересмотреть понятия необходимости и случайности. «У существования, – пишет он, – нет случайных атрибутов, нет содержания, которое не способствовало бы проявлению его формы, оно не допускает само по себе чистого факта, так как является движением, которое берет факты на себя». Это верно. Но верно и то, что в отсутствие некоторых условий сам факт существования представляется невозможным. Присутствие в мире обязательно предполагает определенную позицию тела, которое есть одновременно вещь в мире и точка зрения на мир, однако это тело не обязательно должно обладать тем или иным особым строением. Сартр в «Бытии и ничто» оспаривает утверждение Хайдеггера, согласно которому человеческая реальность обречена на смерть в силу самой своей конечности; он доказывает, что можно помыслить существование конечное и неограниченное во времени; тем не менее, если бы человеческая жизнь не была проникнута смертью, отношения человека с миром и с самим собой претерпели бы глубочайшие изменения – настолько, что определение «человек смертен» оказывается не просто эмпирической истиной, а чем-то совсем иным; некто, обладающий существованием и бессмертный, не был бы тем, кого мы именуем человеком. Одна из главных характеристик его удела заключается в том, что ход его жизни во времени создает позади и впереди него бесконечное прошлое и будущее, следовательно продолжение рода оказывается коррелятом его индивидуальной ограниченности; тем самым явление размножения можно считать онтологически обоснованным. Но не более; продолжение рода не влечет за собой половой дифференциации. Да, она принята всеми существующими настолько, что включается ими в определение конкретного существования. Тем не менее сознание без тела или бессмертный человек воистину немыслимы, в то время как общество, размножающееся путем партеногенеза или состоящее из гермафродитов, вполне можно себе вообразить.

Что касается распределения ролей между полами, то мнения на сей счет много раз менялись; вначале они были лишены всякой научной основы и отражали лишь социальные мифы. Долгое время считалось, и до сих пор считается в некоторых первобытных обществах с родством по материнской линии, что отец не принимает никакого участия в зачатии ребенка: в материнское чрево проникают в форме живых зародышей прародительские личинки. С наступлением патриархата мужчина начинает жестко отстаивать право на свое потомство; некоторая роль матери в деторождении по необходимости признается, но все согласны в том, что ее функции сводятся к вынашиванию и откорму живого семени: творцом является только отец. В представлении Аристотеля зародыш возникает из слияния спермы и менструаций: в этом симбиозе женщина поставляет только пассивную материю, а мужское начало несет силу, активность, движение, жизнь. Таково же учение Гиппократа, который выделяет два вида семени – слабое, или женское, и сильное, мужское. Аристотелевская теория просуществовала все Средние века, вплоть до Нового времени. В конце XVII века Гарвей нашел в роге матки оленух, заколотых вскоре после совокупления, везикулы, которые принял за яйца и которые на самом деле были эмбрионами. Датчанин Стенон назвал женские детородные железы, которые до тех пор именовались «женскими семенниками», яичниками и обнаружил на их поверхности пузырьки, которые Грааф в 1677 году ошибочно отождествил с яйцом и которые носят его имя. Яичники по-прежнему считали аналогом мужской железы. Однако в том же году были открыты «сперматические анималькулы», и выяснилось, что они проникают в женскую матку; полагали, правда, что они там лишь питаются и что в них уже заложен человек; в 1694 году голландец Гартсекер рисовал гомункула, спрятанного в сперматозоиде, а в 1699-м другой ученый заявил, что видел, как сперматозоид сбросил нечто вроде оболочки, под которой оказался человечек, и тоже его зарисовал. Таким образом, согласно всем этим гипотезам, женщина всего лишь питала активное и уже полностью сложившееся живое начало. Теории эти были приняты не всеми, и споры продолжались до XIX века; изучение животного яйца стало возможным с изобретением микроскопа; в 1827 году Бэр идентифицировал яйцеклетку млекопитающих: это элемент, содержащийся внутри граафова пузырька; вскоре было изучено его дробление; в 1835 году были открыты «саркорн», то есть протоплазма, а затем клетка; а в 1877 году впервые можно было наблюдать, как сперматозоид проникает в яйцо морской звезды; с тех пор было установлено сходство ядер обеих гамет; процесс их слияния впервые подробно проанализировал один бельгийский зоолог в 1883 году.

Тем не менее идеи Аристотеля не утратили полностью своего значения. Гегель полагает, что два пола должны быть различны: один будет активным, другой пассивным, и пассивность, разумеется, достается на долю самки. «Благодаря этой различенности мужчина является действенным, а женщина есть воспринимающее, ибо она остается в своем неразвернутом единстве»[14]. И даже после того, как яйцеклетку признали активным началом, мужчины все равно пытались противопоставить ее инертность подвижности сперматозоида. Сегодня намечается обратная тенденция: благодаря открытиям в области партеногенеза ученые сводят роль самца к простому физико-химическому агенту. Оказалось, что у некоторых видов дробление яйца и развитие зародыша могут начаться под действием кислоты или механического раздражителя; на этом основании была выдвинута смелая гипотеза, что мужская гамета не является необходимой для зачатия и служит самое большее катализатором; возможно, однажды участие мужчины в зачатии окажется ненужным, – похоже, об этом мечтают многие женщины. Но ничто не дает права столь смело опережать события, ибо ничто не дает нам права придавать специфическим жизненным процессам универсальный характер. Явления бесполого размножения и партеногенеза являются не более и не менее базовыми, нежели размножение половым путем. Мы сказали, что у последнего нет никаких априорных преимуществ, но ничто не указывает на то, что его можно свести к более простому механизму.

Итак, отвергнув всякое априорное учение, всякую бездоказательную теорию, мы оказываемся перед фактом, под который нельзя подвести ни онтологического обоснования, ни эмпирического оправдания и чья важность априори непонятна. Лишь рассматривая этот факт в его конкретной реальности, мы можем надеяться определить его значение – и тогда, быть может, прояснится и смысл слова «самка».

Мы не имеем в виду выстраивать здесь некую философию жизни и не хотим поспешно принимать чью-либо сторону в споре между финализмом и механицизмом. Примечательно, однако, что все физиологи и биологи прибегают к более или менее финалистскому языку уже потому, что они наделяют смыслом жизненные явления; мы будем пользоваться их лексикой. Не претендуя на какое-либо решение вопроса о соотношении жизни и сознания, можно утверждать, что все живое указывает на трансценденцию, что в любой функции вызревает проект; ничего большего наши описания не подразумевают.

* * *

У подавляющего большинства видов женские и мужские организмы взаимодействуют в репродуктивных целях. В основе своей они обусловлены теми гаметами, которые они вырабатывают. У некоторых водорослей и грибов клетки, от слияния которых получается яйцо, идентичны; эти случаи изогамии значимы в том смысле, что демонстрируют базовую равноценность гамет; обычно они дифференцированы, но их подобие бросается в глаза. Сперматозоиды и яйцеклетки развиваются из первоначально тождественных клеток: образование ооцитов из первичных женских клеток отличается от образования сперматоцитов на уровне протоплазмы, но процессы, происходящие в ядре, практически одинаковы. Мысль, высказанная в 1903 году биологом Анселем, считается верной до сих пор: «Недифференцированная половая клетка-предшественник станет мужской или женской в зависимости от условий, в которые она попадает в половой железе в момент своего возникновения; эти условия обусловлены превращением некоторого числа клеток эпителия в питательные элементы, вырабатывающие особое вещество». Изначальное родство обеих гамет выражается в их структуре: внутри каждого вида они имеют одинаковое число хромосом; в момент оплодотворения субстанции обоих ядер сливаются и число хромосом в каждом из них сокращается вполовину от первоначального, причем сокращение в обоих случаях происходит аналогичным образом; два последних деления яйцеклетки, в результате которых образуются полярные тельца, соответствуют последним делениям сперматозоида. Сегодня считается, что в зависимости от вида пол определяет либо мужская, либо женская гамета; у млекопитающих носителем отличной от других хромосомы, обладающей мужским или женским потенциалом, является сперматозоид. Что касается передачи наследственных признаков, то, согласно статистическим законам Менделя, она осуществляется в равной степени как отцом, так и матерью. Важно отметить, что в этом слиянии гамет ни одна не имеет преимущества перед другой: обе жертвуют своей особостью, яйцо поглощает их субстанцию целиком. Таким образом, два весьма распространенных предрассудка оказываются ложными, по крайней мере на этом основном биологическом уровне. Первый – это пассивная роль самки; искра жизни не заключена ни в одной из гамет, она вспыхивает при их слиянии; ядро яйцеклетки есть жизненное начало, полностью симметричное ядру сперматозоида. Второй предрассудок противоречит первому, хотя они нередко сосуществуют: считается, что постоянство вида обеспечивает самка, а существование мужского начала носит взрывной и мимолетный характер. В действительности зародыш сохраняет наследственное вещество как отца, так и матери и, в свою очередь, передает их вместе своему потомству, либо в мужской, либо в женской форме. Иными словами, зародышевая плазма двупола и остается таковой из поколения в поколение, несмотря на телесные отличия каждой отдельной особи.

Тем не менее между яйцеклеткой и сперматозоидом наблюдаются интереснейшие второстепенные различия; главная особенность яйцеклетки – в том, что она наполнена веществами, предназначенными для питания и защиты эмбриона; она накапливает запасы, за счет которых будут формироваться ткани плода, то есть запасы не живой субстанции, а инертной материи; поэтому она представляет собой массивное и относительно объемное сферическое или эллипсоидальное образование; мы знаем, каких размеров достигает птичье яйцо; женская яйцеклетка имеет в диаметре 0,13 мм, тогда как сперматозоидов в человеческой сперме насчитывается 60 000 на кубический миллиметр: масса сперматозоида ничтожно мала, он состоит из нитевидного хвоста, маленькой продолговатой головки и не отягощен никакой инородной субстанцией; он – сама жизнь; его строение предполагает подвижность, тогда как яйцеклетка, где складировано будущее плода, – элемент неподвижный: она пассивно ждет оплодотворения либо внутри организма самки, либо подвешенной во внешней среде; мужская гамета сама движется ей навстречу; сперматозоид – это всегда голая клетка, а яйцеклетка, в зависимости от вида, может иметь или не иметь защитную мембрану; но в любом случае сперматозоид, вступив с ней в контакт, толкает, шатает ее и проникает внутрь: мужская гамета отбрасывает хвост, ее головка раздувается и ввинчивается в ядро; тем временем у яйца сразу же образуется мембрана, отгораживающая его от других сперматозоидов. У иглокожих, с их наружным оплодотворением, легко наблюдать, как сперматозоиды устремляются к инертно плавающей яйцеклетке и образуют вокруг нее ореол. Такое соперничество тоже важное явление, встречающееся у большинства видов; сперматозоиды гораздо меньше яйцеклетки и обычно выделяются в гораздо большем количестве, поэтому на каждую яйцеклетку находится множество претендентов.

Итак, яйцеклетка, активная как сущностное начало, то есть как ядро, внешне пассивна; ее замкнутая в себе, вскормленная сама в себе масса похожа на густую ночную мглу и покой существования в себе: древние воображали замкнутый мир, непрозрачный атом именно в виде сферы; яйцеклетка неподвижна и ждет; напротив, открытый, крохотный, проворный сперматозоид воплощает нетерпение и беспокойство существования. Не стоит увлекаться аллегориями – яйцеклетку порой уподобляли имманентности, а сперматозоид – трансценденции; он проникает в женское начало ценой отказа от своей трансценденции, от своей подвижности: инертная масса захватывает его, поглощает и кастрирует, лишая хвоста; перед нами магическое действие, тревожное, как всякое пассивное действие; активность же мужской гаметы рациональна, это движение, измеримое в категориях времени и пространства. На самом деле все это – чистый вымысел. Мужские и женские гаметы сливаются воедино в яйце и вместе полностью самоуничтожаются. Ошибка – утверждать, что яйцеклетка хищно пожирает мужскую гамету, и неменьшая ошибка – говорить, что мужская гамета победно завладевает резервами женской клетки: в акте слияния особость обеих утрачивается. Наверное, для механистической мысли движение представляется явлением рациональным par excellence, но для современной физики эта идея не яснее дистанционного действия; к тому же подробности физико-химических процессов, приводящих к слиянию гамет и оплодотворению, нам неизвестны. Однако в их столкновении заключено одно ценное указание. В жизни есть два сопряженных друг с другом вида движения; жизнь сохраняется, лишь преодолевая себя, и преодолевает себя лишь при условии своего сохранения; оба эти момента всегда совершаются вместе, и пытаться их разделить – чистая абстракция; тем не менее на разных этапах доминирует то один, то другой. Сливаясь, обе гаметы одновременно и преодолевают, и продолжают себя, но яйцеклетка в своем строении предвосхищает будущие потребности, она устроена так, чтобы питать зародившуюся в ней жизнь; сперматозоид же, напротив, никак не приспособлен к тому, чтобы обеспечивать развитие вызванного им к жизни зародыша. Зато яйцеклетка не способна сама произвести изменение, которое пробудит вспышку новой жизни, – тогда как сперматозоид подвижен. Без предусмотрительности яйцеклетки его действие было бы напрасным, но без его инициативы яйцеклетка не реализовала бы свои возможности растить жизнь. Тем самым мы приходим к выводу, что роль обеих гамет в основе своей идентична; они вместе создают живое существо, в котором утрачивают и преодолевают себя. Однако во второстепенных, поверхностных процессах, приводящих к оплодотворению, мужское начало производит изменение ситуации, необходимое для зарождения новой жизни, а женское начало позволяет закрепить эту жизнь и превратить в стабильный организм.

Было бы весьма смело выводить из этой констатации, что место женщины – у домашнего очага, но есть на свете смелые люди. Недавно Альфред Фуйе в своей книге «Темперамент и характер» утверждал, что женщина целиком определяется через яйцеклетку, а мужчина – через сперматозоид; на подобных сомнительных аналогиях строятся многие якобы глубокие теории. Не вполне понятно, на какую философию природы опираются эти псевдоидеи. С точки зрения законов наследственности и мужчины и женщины в равной мере происходят от одного сперматозоида и одной яйцеклетки. Думаю, что в этих сумеречных умах скорее болтаются пережитки старинной средневековой философии, согласно которой космос есть точное отражение микрокосма: они воображают, будто яйцеклетка – это женский гомункул, а женщина – гигантская яйцеклетка. Все эти бредни, позабытые еще со времен алхимии, странно контрастируют с точными, научными описаниями, на которые одновременно опираются наши ученые: современная биология плохо вяжется со средневековой символикой, но они предпочитают этого не замечать. Однако простая добросовестность не позволит отрицать, что путь от яйцеклетки до женщины весьма долог. К яйцеклетке еще неприменимо само понятие женского. Гегель справедливо отмечает, что половые отношения нельзя свести к отношениям двух гамет. Следовательно, мы должны изучить женский организм в целом.

Как уже говорилось, у многих растений и некоторых простейших, например моллюсков, специализация гамет не влечет за собой различия особей: каждая особь вырабатывает одновременно и яйцеклетки, и сперматозоиды. Даже в случае разделения полов между ними нет непроницаемых барьеров, как между разными видами; подобно тому как гаметы формируются из недифференцированной изначальной ткани, самцы и самки представляют собой скорее две вариации на единой основе. У некоторых животных (наиболее типичный случай – бонеллия) эмбрион вначале бывает бесполым, и его половую принадлежность обусловливают впоследствии случайные обстоятельства развития. Сегодня считается, что у большинства видов пол генотипически определяется свойствами яйцеклетки. Неоплодотворенное яйцо пчелы, размножающейся путем партеногенеза, дает исключительно самцов; яйцо тли в тех же условиях – исключительно самок. Примечательно, что из оплодотворенных яиц (за исключением, быть может, некоторых видов пауков) рождается примерно равное число особей мужского и женского пола; дифференциация происходит за счет гетерогенности одного из типов гамет: у млекопитающих либо мужским, либо женским потенциалом обладает сперматозоид; чем именно обусловлен особый характер гетерогенных гамет в ходе сперматогенеза или оогенеза, пока неизвестно; в любом случае статистические законы Менделя вполне убедительно объясняют их равномерное распределение. У обоих полов процесс оплодотворения и начало эмбрионального развития протекают одинаково; эпителиальная ткань, которой предстоит развиться в гонаду, вначале не дифференцирована; семенники обозначаются лишь на определенной стадии созревания, а яичники намечаются еще позже. Именно поэтому между гермафродитизмом и гонохоризмом существует целый ряд промежуточных вариантов; часто один из полов обладает некоторыми органами, характерными для противоположного пола; самым ярким примером тому служит жаба: у самца наблюдается атрофированный яичник, названный органом Биддера, и его можно искусственно заставить вырабатывать яйца. Рудименты такого двойного полового потенциала сохраняются и у млекопитающих: это, среди прочего, мужская матка (uterus masculinus) или грудные железы у самца и канал Гартнера или клитор у самки. Даже в видах с ярко выраженным половым диморфизмом встречаются особи, являющиеся одновременно самцом и самкой: интерсексуальность – частое явление и у животных, и у человека; а у бабочек и ракообразных встречаются примеры гинандроморфизма, при которых мужские и женские признаки соседствуют, так сказать, в мозаичном порядке. Дело в том, что плод, хотя его генотип уже определен, все равно подвергается сильному влиянию среды, из которой он черпает свою субстанцию: известно, что у муравьев, пчел, термитов именно от способа питания зависит, превратится ли личинка в полноценную самку, или ее половое созревание затормозится и она перейдет в разряд рабочих; влияние в этом случае затрагивает организм в целом: у насекомых пол сомы определяется на очень ранней стадии и не зависит от гонад. У позвоночных регулирующим фактором служат в основном гормоны, выделяемые гонадами. С помощью целого ряда опытов было доказано, что, меняя эндокринную среду, можно воздействовать на формирование пола; другие опыты по пересадке органов и кастрации, произведенные на взрослых животных, легли в основу современной теории пола: у позвоночных сома самцов и самок идентична, ее можно считать нейтральным элементом; половые признаки она получает под действием гонады; некоторые из вырабатываемых ею гормонов выступают стимуляторами, а другие – ингибиторами; сам половой тракт имеет соматическую природу, и данные эмбриологии свидетельствуют о том, что он формируется под влиянием гормонов из бисексуальных зачатков. Если же гормональное равновесие не было достигнуто и ни тот ни другой половой потенциал не реализовался полностью, возникает интерсексуальность.

Целиком сформировавшиеся мужские и женские организмы, поровну распределенные внутри вида и прошедшие аналогичный путь развития от идентичных корней, представляются сугубо симметричными. И для тех, и для других характерно наличие желез, вырабатывающих гаметы (яичник или семенники); процессы сперматогенеза и оогенеза, как мы видели, протекают аналогично; железы эти выделяют свой секрет в определенный канал с более или менее сложным строением, в зависимости от иерархии видов: у самки яйцо попадает прямо в яйцевод либо удерживается вначале в клоаке или матке; самец выбрасывает семя наружу либо имеет копуляторный орган, позволяющий ввести его в организм самки. То есть со статистической точки зрения самцы и самки – это два комплементарных типа. Чтобы понять их особенности, нужно рассмотреть их с точки зрения функциональной.

Дать пригодное для всех описание понятия «самка» чрезвычайно трудно; определение самки как носительницы яйцеклеток, а самца – как носителя сперматозоидов совершенно неудовлетворительно, ибо связь между организмом и гонадами крайне изменчива; и наоборот, дифференциация гамет не затрагивает напрямую организма в целом; некоторые, правда, утверждали, что, раз яйцеклетка больше сперматозоида, она поглощает больше жизненной силы; но поскольку сперматозоиды вырабатываются в бесконечно большем количестве, затраты организмов обоих полов уравновешиваются. В сперматогенезе усматривали пример расточительства, а в овуляции – образец экономии, но в этом явлении также присутствует абсурдная избыточность: подавляющее большинство яйцеклеток так никогда и не оплодотворяется. В любом случае гаметы и гонады не дают целостного представления о микрокосме организма; нужно изучить непосредственно сам организм.

Глядя на эволюционную лестницу животных, нельзя не заметить ее самую примечательную черту: чем выше ступень развития, тем сильнее индивидуализирована жизнь; внизу она направлена только на сохранение вида, наверху проявляется через отдельных особей. У примитивных видов организм почти сводится к репродуктивному аппарату; в этом случае имеет место примат яйцеклетки, а значит, самки, поскольку для чистого повторения жизни предназначена главным образом яйцеклетка, но она представляет собой не что иное, как одну брюшную полость, все ее существование поглощено работой чудовищной овуляции. По сравнению с самцом она достигает гигантских размеров, но члены ее зачастую в зачаточном состоянии, тело представляет собой бесформенный мешок, все органы вырождаются ради развития яиц. По сути самец и самка – это хоть и два отдельных организма, но рассматривать их как две особи можно с трудом: они образуют единое целое с неразрывно связанными элементами; перед нами нечто среднее между гермафродитизмом и гонохоризмом. Так, у представителей семейства Entoniscidae, паразитирующего на крабах, самка напоминает белесую колбаску, окруженную выводковыми пластинками с тысячами яиц; среди пластинок находятся крошечные самцы и личинки, производящие сменных самцов. Еще более полное порабощение карликового самца наблюдается у Edryolidnus: он закреплен под оболочкой самки, не имеет собственного пищевода, его роль сводится только к размножению. Но во всех этих случаях самка порабощена не меньше: она порабощена видом; если самец прикован к своей супруге, то сама она прикована либо к живому организму, которым питается как паразит, либо к минеральному субстрату; все ее силы уходят на производство яиц, которые оплодотворяет крошечный самец. Когда жизнь принимает чуть более сложные формы, намечается автономия особей и связь между полами ослабляется; однако у насекомых оба они по-прежнему жестко подчинены производству яиц. Часто оба супруга гибнут сразу после совокупления и кладки, как у поденок; иногда, как у коловраток и комаров, самец, не имеющий пищеварительного тракта, гибнет после оплодотворения, а самка может питаться и живет дальше – ибо формирование яиц и кладка требуют некоторого времени; мать умирает, как только обеспечивает судьбу следующего поколения. Привилегированное положение самки у многих насекомых объясняется тем, что оплодотворение обычно происходит очень быстро, тогда как овуляция и созревание яиц требуют долгих усилий. Огромная, раскормленная маточным молочком царица термитов, откладывающая по яйцу в секунду, пока не станет бесплодной и ее безжалостно не уничтожат, – такая же рабыня, как и карликовый самец, прикрепленный к ее животу и оплодотворяющий яйца по мере их изгнания. Муравейники и ульи представляют собой матриархаты, и самцы в них – незваные гости, и каждый сезон их убивают; в момент брачного лета все муравьи-самцы вылетают из муравейника и устремляются к самкам: если им удается их нагнать и оплодотворить, они сразу погибают от истощения, если же нет, рабочие муравьи не пускают их обратно – убивают на пороге или оставляют умирать с голоду; но и оплодотворенную самку ждет печальная участь: она в одиночестве зарывается в землю и часто погибает от изнеможения, отложив первые яйца; если же ей удается создать новый муравейник, она двенадцать лет сидит там взаперти, безостановочно откладывая яйца; рабочие муравьи – самки с атрофированными половыми признаками – живут четыре года, но их жизнь целиком посвящена выращиванию личинок. То же самое у пчел: трутень, настигающий матку в брачном лете, падает на землю с распоротым брюшком; остальные трутни возвращаются обратно в улей и ведут праздное, обременительное существование; с наступлением зимы их убивают. Но рабочие пчелы, недоразвитые самки, покупают право на жизнь непрерывным трудом; царица на самом деле – раба улья; она без устали откладывает яйца; а когда старая царица умирает и сразу несколько личинок выкармливаются так, что могут претендовать на ее место, та, что вылупится первой, приканчивает остальных в колыбели. У пауков-птицеедов самка откладывает яйца в мешок и носит их до созревания; она гораздо крупнее и сильнее самца и, случается, пожирает его после совокупления; те же нравы наблюдаются у богомола, вокруг которого сложился миф о всепожирающем женском начале; яйцеклетка оскопляет сперматозоид, самка богомола убивает супруга: считается, что все эти факты – прообраз женской мечты о кастрации. Но в действительности самка богомола проявляет такую жестокость главным образом в неволе: на свободе, при относительном изобилии пищи, она обедает самцом лишь в очень редких случаях и съедает его точно так же, как одинокая самка муравья, которая нередко пожирает несколько собственных яиц, чтобы быть в силах откладывать новые яйца и обеспечивать продолжение вида. Видеть в этом предвестие «войны полов», в которой сталкиваются особи как таковые, – сущий бред. Нельзя сказать, что у муравьев, пчел и термитов или у паука и богомола самка порабощает и пожирает самца: их обоих разными путями пожирает вид. Самка живет дольше и кажется важнее самца, но не обладает ни малейшей автономией; ее удел – откладывать яйца, выводить личинок и заботиться о них, все прочие функции у нее полностью или частично атрофированы. У самца же, напротив, видны зачатки индивидуального существования. В процессе оплодотворения он чаще всего проявляет больше инициативы, чем самка; он сам ищет ее, атакует, ощупывает, хватает и принуждает к совокуплению; иногда ему приходится драться с другими самцами. Соответственно, у него лучше развиты двигательные, осязательные, хватательные органы; многие самки бабочек бескрылы, тогда как у самцов есть крылья; окраска у самцов ярче, надкрылья, лапки, щупальца развиты сильнее; а иногда все это богатство дополняется суетной роскошью ослепительных красок. Жизнь самца вне мимолетного совокупления бесполезна и бесцельна: праздность трутней – характерное преимущество по сравнению с трудолюбием рабочих пчел. Но это преимущество позорно, и зачастую самец расплачивается жизнью за свое ничтожество, в котором намечается независимость. Вид держит в рабстве самок и, карая самца за попытку этого рабства избежать, жестоко его уничтожает.

У более развитых форм жизни размножение становится производством отличных друг от друга организмов; у него появляется два аспекта: продолжение вида и создание новых особей; этот новый аспект утверждается по мере того, как отдельная особь приобретает сингулярность. И тут мы ясно видим, что два момента – продолжение и созидание – разделяются; раскол этот, обозначающийся уже в момент оплодотворения яйца, встречается во всей совокупности явлений, связанных с деторождением. Вызвано оно не самой структурой яйцеклетки – самка, как и самец, обладает определенной автономией, и ее связь с яйцеклеткой ослабляется; самка рыб, земноводных, птиц – это уже отнюдь не только брюшная полость; чем слабее связь матери с яйцом, чем менее всепоглощающим является процесс родов, тем более неопределенными становятся отношения родителей с потомством. Иногда заботу о новых ростках жизни берет на себя отец – так часто бывает у рыб. Стихия воды способна переносить яйцеклетки и сперму и обеспечивать их слияние; оплодотворение в водной среде почти всегда наружное; рыбы не совокупляются – разве что некоторые из них трутся друг о друга в порядке стимуляции. Мать выпускает яйцеклетки, отец – семя: их роль одинакова. У матери не больше причин считать яйца своими, чем у отца. У некоторых видов родители вообще бросают яйца, и те развиваются без посторонней помощи; иногда мать заранее готовит для них гнездо; иногда охраняет их после оплодотворения, но во многих случаях о них заботится отец: сразу после оплодотворения он отгоняет подальше самку, которая норовит их сожрать, и бешено защищает от всякого, кто к ним приблизится; кто-то строит защитное гнездо, выпуская пузырьки воздуха, покрытые изолирующим веществом; а многие вынашивают яйца во рту или, как морской конек, в складках живота. Аналогичные явления наблюдаются у земноводных: настоящего совокупления они не знают, самец обвивает самку и тем самым стимулирует кладку яиц; по мере того как яйца изгоняются из клоаки, он выпускает семя. Зачастую – например, у жаб, известных под названием жаб-повитух, – отец, намотав на лапы цепочки яиц, носит их с собой и обеспечивает вылупливание. У птиц образование яйца в организме самки происходит довольно медленно, яйцо сравнительно крупное и изгоняется с трудом; его связь с матерью гораздо теснее, чем с отцом, оплодотворившим его при быстром совокуплении; как правило, высиживает яйцо и потом заботится о птенцах самка; но во многих случаях отец участвует в строительстве гнезда, наряду с самкой защищает птенцов и добывает им пищу; в редких случаях – например, у воробьиных – он высиживает яйца и выращивает птенцов. В зобе самца и самки голубя выделяется нечто вроде молока, которым они кормят голубят. Примечательно, что, когда отец играет роль кормильца, у него всегда и на весь период заботы о потомстве прекращается сперматогенез; он занят поддержанием жизни и не испытывает потребности порождать ее новые формы.

Наиболее сложные и конкретно-индивидуальные формы жизнь получает у млекопитающих. Именно у них разрыв между двумя жизненными моментами – продолжением и сотворением – получает окончательное воплощение в разделении полов. У этого класса животных (если брать только позвоночных) мать поддерживает с потомством самую тесную связь, а отец максимально от него отстраняется; весь организм самки приспособлен для служения материнству и определяется им, тогда как половая инициатива становится прерогативой самца. Самка – жертва вида; на протяжении одного, а иногда двух сезонов вся ее жизнь подчинена половому, эстральному циклу, длительность и периодичность которого варьируется в зависимости от вида; цикл этот распадается на две фазы: во время первой созревают яйцеклетки (число которых различно у разных видов), а в матке идет подготовка к имплантации; во время второй происходит омертвение клеток эпителия, завершающееся экскрецией выработанного вещества в виде белесых выделений. Эструс соответствует периоду течки, но течка у самки носит пассивный характер; она готова принять самца и ждет его; иногда самка млекопитающих, как и некоторых птиц, даже домогается его, но дело ограничивается призывными криками, демонстрацией себя и своего желания; принудить к совокуплению она не способна. В конечном счете решение принимает он. Мы видели, что даже у насекомых, где самка, полностью принося себя в жертву виду, пользуется огромными преимуществами, оплодотворение обычно вызывает самец; у рыб он часто побуждает самку метать икру своим присутствием или прикосновениями, а у земноводных исполняет функцию стимулятора. Но у птиц и млекопитающих он буквально навязывает себя самке; зачастую она терпит его равнодушно или даже оказывает сопротивление. Но даже если она его провоцирует и ведет себя покладисто, все равно он ее берет – а она взята. Часто это слово очень точно отражает суть: он хватает самку и не дает ей двигаться – либо потому, что наделен соответствующими органами, либо потому, что сильнее; именно он активно двигается при совокуплении; у многих насекомых, у птиц и млекопитающих он проникает в нее. Тем самым она предстает как внутреннее бытие, подвергающееся насилию. Самец совершает насилие не над видом, ибо вид продолжается лишь через обновление, и, если бы яйцеклетки и сперматозоиды не сливались, он бы вымер; однако самка, чья задача – оберегать яйцо, хранит его в себе, и ее тело не только дает убежище яйцеклетке, но и изолирует ее от оплодотворяющего воздействия самца. Следовательно, это тело есть сопротивление, которое необходимо сломить, и, проникая в него, самец реализует себя как деятельность. Его доминирующее положение выражается в самой позе совокупления: почти у всех животных самец находится на самке. И орган, который он использует, тоже, разумеется, материален, однако здесь он обнаруживает себя в одушевленной ипостаси: это орудие; тогда как женский орган в этом процессе есть лишь инертное вместилище. Самец оставляет в нем семя, самка его принимает. Тем самым, хотя ее роль в деторождении в основе своей активна, она претерпевает совокупление, отчуждающее ее от самой себя посредством пенетрации и внутреннего оплодотворения; хотя она испытывает половую потребность как потребность индивидуальную, поскольку во время течки ей случается самой искать самца, но процесс соития переживается ею непосредственно как внутренняя история, а не как отношение с миром и с другим. Но главное различие между самцом и самкой млекопитающих состоит в том, что в тот же краткий миг, когда сперматозоид, через который жизнь самца трансцендирует в другого, отделяется от его тела, он становится ему чужим; то есть самец, преодолевая свою индивидуальность, одновременно замыкается в ней снова. Яйцеклетка же, напротив, начала отделяться от самки сразу после созревания, когда оторвалась от фолликула и попала в яйцевод, но при попадании в нее чужой гаметы она закрепляется в матке: самка сначала переживает насилие, затем отчуждение; она носит в чреве плод до определенной стадии созревания, в зависимости от вида, – морская свинка рождается почти взрослой, а собака почти в зародышевом состоянии; весь период вынашивания, когда в самке живет другой, питающийся ее субстанцией, она является одновременно и собой, и не собой, другим; после родов она кормит новорожденного молоком из своих сосцов. То есть не вполне понятно, когда его можно рассматривать как автономное существо – в момент оплодотворения, рождения или отнятия от груди? Примечательно, что чем в большей мере самка представляет собой отдельную особь, тем более властно, по ту сторону любого разделения, заявляет о себе продолжение жизни; рыбы, птицы, изгоняющие девственную яйцеклетку или оплодотворенное яйцо, находятся в куда меньшей власти потомства, чем самка млекопитающих. Последняя вновь обретает автономию после рождения детенышей: между нею и ими устанавливается дистанция; и начиная с момента разделения она посвящает себя им: заботится о них, проявляя инициативу и изобретательность, бросается защищать их от других животных и даже становится агрессивной. Но обычно она не стремится утвердить свою индивидуальность, не противопоставляет себя самцам или другим самкам; у нее нет инстинкта драчливости[15]; вопреки опровергнутым ныне утверждениям Дарвина, она не особо выбирает и соглашается на первого подвернувшегося самца. Дело не в том, что она не имеет индивидуальных качеств, наоборот: в периоды, свободные от бремени материнства, она порой может сравняться с самцом: кобыла бегает так же быстро, как жеребец, у охотничьей суки такой же нюх, как у кобеля; самки обезьяны при тестировании проявляют такой же ум, как самцы. Просто эта индивидуальность не востребована: самка отрекается от себя ради вида, который требует подобного отречения.

Удел самца совершенно иной; как мы видели, в самом своем преодолении он отделяется от себя и утверждается в себе самом. Эта черта – константа, от насекомых до высших животных. Даже рыбы и китообразные, живущие в косяках, пассивно слившись в сообщество, вырываются из него в брачный период; они уединяются и становятся агрессивными по отношению к другим самцам. Если у самки пол проявляется непосредственно, то у самца он опосредован: между желанием и его утолением существует дистанция, которую он активно заполняет; он двигается, ищет самку, трогает ее, ласкает, обездвиживает и, наконец, в нее проникает; органы, отвечающие за функции сношения, передвижения и хватания, у него зачастую развиты лучше. Примечательно, что жизненный импульс, под действием которого в нем множатся сперматозоиды, проявляется также в ярком оперении, блестящей чешуе, рогах, гриве, в пении, возбуждении; сейчас уже не считают, что «брачный наряд», в который он облачается в период спаривания, или ритуалы обольщения нацелены на отбор; но в них проявляется жизненная мощь, расцветающая в нем в этот период с бескорыстной роскошью и великолепием. Подобная жизненная щедрость, деятельная подготовка к совокуплению, властное утверждение своего превосходства над самкой в самом соитии – все это способствует полаганию индивида как такового в момент его жизненного преодоления. В этом смысле прав Гегель, усматривая в самце субъектное начало, в то время как самка не выходит за рамки вида. Субъектность и отделение означают немедленный конфликт. Агрессивность – одна из отличительных черт самца в брачный период; ее нельзя объяснить соперничеством, поскольку число самок практически равно числу самцов; скорее соперничество объясняется этой воинственностью. Можно сказать, что самец, перед тем как породить потомство, отстаивает свое личное право на акт, продолжающий вид, и подтверждает в борьбе с сородичами истину своей индивидуальности. Вид обитает в самке и поглощает бо́льшую часть ее индивидуальной жизни; самец, наоборот, включает в свою индивидуальную жизнь присущие виду жизненные силы. Конечно, и он подвластен превосходящим его законам, в нем происходит сперматогенез, периодически наступает период гона, но эти процессы гораздо меньше затрагивают организм в целом, чем эстральный цикл; производство сперматозоидов не требует особых усилий, как и собственно оогенез; но развитие взрослого животного из яйца – всепоглощающий труд для самки. Быстрый процесс соития не снижает жизненной силы самца. Родительский инстинкт у него почти не проявляется. Чаще всего после совокупления он покидает самку. Если же он остается подле нее как глава семейной группы (моногамной семьи, гарема или стада), то играет роль защитника и кормильца по отношению ко всему сообществу; непосредственно детенышами он интересуется редко. У таких видов, благоприятствующих расцвету индивидуальной жизни, стремление самца к автономии – которое у низших животных стоит ему жизни – увенчивается успехом. Как правило, он крупнее, крепче, быстрее, предприимчивее самки; он ведет более независимую жизнь и менее скован обязанностями; он в большей мере завоеватель и властелин: в животных сообществах всегда повелевает именно он.

В природе ничто не ясно до конца: два типа, самец и самка, не всегда четко различаются; иногда диморфизм, наблюдаемый между ними – в окраске, расположении пятен и крапинок, – выглядит совершенно случайным; бывает, что они, наоборот, неразличимы и их функции почти не дифференцированы, как у некоторых рыб. Однако в целом и особенно на верхних ступенях животной лестницы два пола воплощают в себе два разных аспекта видовой жизни. Вопреки бытовавшему мнению, их оппозиция – это не оппозиция активности и пассивности: ядро яйцеклетки активно, более того, развитие зародыша есть живой, а не механический процесс. Было бы упрощением определять эту оппозицию как противоположность изменчивости и постоянства: сперматозоид создает лишь потому, что его жизненная сила поддерживается в яйце; яйцеклетка может поддерживать себя лишь через преодоление, в противном случае она регрессирует и вырождается. Верно, однако, что в обеих равно активных операциях, поддержании и созидании, синтез становления реализуется по-разному. Поддерживать – значит отрицать дисперсию мгновений, утверждать непрерывность в потоке их брызг; создавать – значит раскрывать внутри единицы времени отдельное и неделимое настоящее; верно и то, что в самке стремится реализоваться, вопреки разделению, непрерывность жизни; тогда как разделение на новые, индивидуализированные силы вызывается инициативой самца, следовательно он вправе утверждаться в своей автономии; он включает энергию вида в собственную жизнь; напротив, индивидуальность самки подавляется видовыми интересами; она словно пребывает во власти чуждых сил: она отчуждена. И потому с утверждением все более отчетливой индивидуальности организмов противостояние полов не сглаживается, а наоборот. Самец находит все больше разнообразных путей для применения сил, которые теперь в его власти; самка все сильнее ощущает свое подчиненное положение; обостряется конфликт между ее собственными интересами и интересами заложенных в ней детородных сил. У коров и кобыл роды гораздо болезненнее и опаснее, чем у мышей и кроликов. Женщина, самая индивидуализированная из самок, представляется также и самой уязвимой; она наиболее драматично переживает свой удел и сильнее всего отличается от самца.

У людей, как и у большинства видов, рождается примерно равное количество особей каждого пола (100 девочек на 104 мальчика); развитие эмбрионов происходит аналогично; однако у зародыша женского пола первичный эпителий дольше остается нейтральным; в результате он дольше находится под влиянием гормональной среды и направление его развития чаще бывает изменено; считается, что большинство гермафродитов имеют женский генотип, впоследствии маскулинизированный: мужской организм словно бы изначально определяется как мужской, тогда как женский зародыш не сразу принимает свою женственность; но этот первый лепет жизни плода еще слишком мало изучен, чтобы ему можно было придать определенный смысл. Сформированные половые органы у обоих полов симметричны; и мужские и женские гормоны относятся к одной группе химических соединений, стероидам, и являются в конечном счете производными холестерина; от них зависит дифференциация вторичных половых признаков. Ни их формулы, ни анатомические особенности не определяют самку человека как таковую. От самца ее отличает функциональное развитие. Мужчина по сравнению с ней развивается просто. От рождения до пубертата он растет более или менее равномерно; к пятнадцати-шестнадцати годам начинается сперматогенез, непрерывно продолжающийся до старости; его наступление сопровождается выработкой гормонов, определяющих строение мужского тела. С этого момента мужчина живет половой жизнью, которая обычно включена в его индивидуальное существование: в желании и совокуплении его преодоление к виду совпадает с субъективным моментом его трансценденции – он есть тело. У женщины история куда более сложная. Уже на стадии зародыша окончательно определяется запас ооцитов; яичник содержит около пятидесяти тысяч яйцеклеток, заключенных в фолликулы; из них примерно четыреста достигнут зрелости; вид подчиняет себе женщину с момента ее рождения и стремится утвердиться в ней: при появлении на свет женщина переживает нечто вроде первого полового созревания; ооциты внезапно увеличиваются в размерах; затем яичник сокращается примерно на одну пятую – ребенку словно дают передышку; пока организм девочки развивается, ее половая система остается почти неизмененной: некоторые фолликулы разбухают, но не достигают зрелости; взросление девочки аналогично взрослению мальчика: часто она даже превосходит своего ровесника ростом и весом. Но в момент пубертата вид снова заявляет о своих правах: под влиянием выделений яичника увеличивается число растущих фолликулов, яичник наливается кровью и увеличивается в объеме, одна из яйцеклеток созревает и начинается менструальный цикл; репродуктивная система приобретает окончательные размеры и форму; сома феминизируется, устанавливается эндокринное равновесие. Примечательно, что это событие протекает в виде кризиса; тело женщины сопротивляется виду, который обосновывается в нем; эта борьба ослабляет ее, подвергает опасности: до пубертатного периода число умерших мальчиков и девочек примерно одинаково; в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет умирает 128 девочек на 100 мальчиков, а от восемнадцати до двадцати двух лет – 105 девочек на 100 мальчиков. Именно в этот момент часто развивается хлороз, туберкулез, сколиоз, остеомиелит и т. д. У некоторых половая зрелость наступает намного раньше нормального срока, даже в четыре-пять лет. У других, наоборот, она никак не начинается: тогда человек инфантилен, страдает аменореей или дисменореей. У отдельных женщин наблюдаются признаки вирилизма: из-за избыточных выделений коры надпочечников у них появляются мужские вторичные половые признаки. Эти аномалии никоим образом не означают победы индивида над тиранией вида: ее никак нельзя избежать, ибо она одновременно и порабощает индивидуальную жизнь, и питает ее; этот дуализм проявляется на уровне функций яичника; жизненная сила женщины коренится в яичнике, как жизненная сила мужчины – в семенниках; в обоих случаях оскопленный индивид не просто бесплоден, он регрессирует и дегенерирует; «несформировавшийся», неправильно сформировавшийся организм обеднен и разлажен целиком; он полноценен лишь при наличии полноценной половой системы; и тем не менее многие половые феномены никак не затрагивают индивидуальную жизнь субъекта, а иногда и угрожают ей. Молочные железы, развивающиеся в момент полового созревания, не играют никакой роли в индивидуальном строении женщины: на любом этапе жизни их можно ампутировать. Многие выделения яичника нацелены на созревание яйцеклетки, на адаптацию матки к ее нуждам: для организма в целом они скорее дестабилизирующий, чем регулирующий, фактор; женщина лучше приспособлена к нуждам яйцеклетки, чем к своим собственным. От пубертата до менопаузы внутри женщины разворачиваются события, не имеющие отношения лично к ней. Англосаксы называют менструацию «the curse» – «проклятие»; и действительно, менструальный цикл не преследует никакой индивидуальной цели. Во времена Аристотеля считалось, что каждый месяц истекает та кровь, которая в случае оплодотворения послужила бы кровью и плотью младенца; эта древняя теория истинна в том, что у женщины безостановочно намечается труд беременности. У других млекопитающих эстральный цикл длится лишь один сезон и ему не сопутствуют кровянистые выделения; только у высших обезьян и у женщины он повторяется ежемесячно и несет с собой боль и кровь[16]. В течение примерно двух недель один из граафовых пузырьков, заключающих в себе яйцеклетки, увеличивается в объеме и созревает; одновременно яичник секретирует гормон, образующийся на уровне фолликулов и именуемый фолликулином. На четырнадцатый день происходит овуляция: оболочка фолликула лопается (что иногда сопровождается легким кровоизлиянием), яйцо попадает в трубы, а из лопнувшего фолликула развивается желтое тело. Тогда начинается вторая, или лютеиновая, фаза; для нее характерна секреция гормона прогестерона, который воздействует на матку. Матка изменяется: капилляры стенки наливаются кровью, она сморщивается, собирается в складки, образуя нечто вроде кружев; так в матке создается колыбель, готовая принять оплодотворенное яйцо. Эти клеточные трансформации необратимы, и, если оплодотворения не происходит, все эти образования не рассасываются; у других млекопитающих ненужные остатки, возможно, выводятся через лимфатические сосуды. Но у женщины, когда рушатся эндометриальные кружева, происходит отслоение слизистой оболочки, капилляры лопаются и кровяная масса истекает наружу. Затем желтое тело дегенерирует, слизистая оболочка восстанавливается, и начинается новая фолликулярная фаза. Этот сложный процесс, подробности которого еще во многом остаются загадкой, приводит к встряске всего организма, поскольку сопровождается секрецией гормонов, воздействующих на щитовидную железу и гипофиз, на центральную и вегетативную нервную систему, а значит, на все внутренние органы. Почти все женщины – более 85 процентов – испытывают в этот период недомогание. Перед началом кровотечения артериальное давление повышается, затем падает; повышается частота пульса, а зачастую и температура: у многих начинается жар; появляются боли в брюшной полости; часто наблюдается склонность к запору, а затем к диарее; также нередки случаи увеличения печени, задержки мочи, альбуминурии; многие страдают гиперемией слизистой носоглотки (болит горло), а кто-то – нарушениями слуха и зрения; повышается потоотделение, пот в начале месячных имеет специфический запах, иногда очень сильный и сохраняющийся до конца менструации. Основной обмен веществ ускоряется. Количество красных телец сокращается, при этом кровь переносит вещества, обычно накапливающиеся в тканях, в частности соли кальция; наличие этих солей влияет на яичник, под их действием щитовидная железа гипертрофируется, а деятельность гипофиза, управляющего изменениями слизистой оболочки матки, активизируется; эта нестабильность желез вызывает сильную нервную возбудимость: поражена центральная нервная система, часто возникают головные боли, реактивность вегетативной системы повышена; автоматический контроль центральной нервной системы понижен, что приводит к непроизвольным реакциям, приступам судорог и выражается в резких перепадах настроения: женщина становится более возбудимой, более нервной и раздражительной, чем обычно, у нее могут случаться серьезные психические расстройства. В этот период она особенно мучительно ощущает свое тело как нечто непроницаемое и отчужденное; оно находится во власти чуждой жизни, которая каждый месяц снова и снова упорно строит и разрушает в нем свою колыбель; каждый месяц готовится родиться ребенок, и каждый месяц в потоке красных кружев случается выкидыш; женщина, как и мужчина, есть тело[17], но ее тело есть нечто иное, чем она сама.

Женщине ведомо более глубокое отчуждение, когда оплодотворенное яйцо опускается в матку и развивается в ней; конечно, беременность – это нормальное явление, и, протекая в нормальных с точки зрения здоровья и питания условиях, она не вредит матери; между нею и плодом даже устанавливается некоторое взаимодействие, благотворное для нее; тем не менее беременность, вопреки оптимистической теории с ее более чем явной общественнополезной направленностью, – это изнурительный труд, который не приносит женщине никакой личной выгоды[18] и, напротив, требует тяжких жертв. В первые месяцы она часто сопровождается отсутствием аппетита и рвотой – чего не наблюдается ни у одной другой самки домашних животных и в чем выражается бунт организма против завладевающего им вида; в организме снижается содержание фосфора, кальция и железа, недостаток которого впоследствии трудно восполнить; гиперактивный метаболизм раздражает эндокринную систему; нервная система находится в состоянии повышенной возбудимости; что касается крови, ее удельный вес уменьшается, понижается гемоглобин – она подобна «крови голодающих, людей, страдающих геморроем, подвергнутых неоднократным кровопусканиям или перенесших болезнь»[19]. Здоровая, хорошо питающаяся женщина может хотя бы надеяться без особого труда восстановить силы после родов; но во время беременности нередко возникают серьезные осложнения или, по крайней мере, опасные расстройства; и если женщина не слишком крепкая и ее гигиена не на высоте, материнство ее преждевременно изуродует и состарит: все знают, насколько часто это случается в деревнях. Сами роды болезненны и опасны. Этот кризис самым наглядным образом показывает, что тело не всегда способно удовлетворить и вид и индивида вместе; бывает, что ребенок умирает, бывает, что при появлении на свет он убивает мать или у нее после родов развивается хроническое заболевание. Грудное вскармливание – тоже изнурительное бремя; под влиянием целого ряда факторов – главный из них, по-видимому, состоит в выработке гормона прогестерона – молочные железы начинают выделять молоко; прилив молока болезнен и часто сопровождается жаром: женщина кормит новорожденного в ущерб собственным силам. Конфликт вида и индивида, иногда принимающий при родах драматические формы, делает тело женщины тревожно-уязвимым. Есть такая поговорка, что у женщин «все болезни от живота»; и они в самом деле несут в себе враждебное им начало: вид подтачивает их изнутри. Многие женские болезни – результат не внешней инфекции, а внутренних нарушений; так, причиной метритов является реакция слизистой оболочки матки на чрезмерное возбуждение яичника; если желтое тело сохраняется, а не рассасывается после менструации, оно вызывает сальпингит, эндометрит и т. д.

Избавление от власти вида для женщины также тяжелый кризис; между сорока пятью и пятьюдесятью годами у нее наблюдаются явления климакса, обратные половому созреванию. Активность яичников снижается и даже прекращается совсем – и это прекращение влечет за собой оскудение жизненных сил индивида. Предполагается, что железы внутренней секреции – щитовидная железа и гипофиз – стараются восполнить немощь яичников; поэтому наряду с возрастным упадком наблюдается резкий всплеск: приливы, повышенное давление, нервозность; иногда обостряется половой инстинкт. У некоторых женщин отмечаются жировые отложения, у других – вирилизм. У большинства эндокринное равновесие восстанавливается. Тогда женщина наконец избавляется от бремени самки; она ничем не похожа на евнуха, ибо ее жизненная сила осталась прежней, но она перестала быть добычей превосходящих ее сил – и совпадает с самой собой. Иногда говорят, что пожилые женщины суть «третий пол»; и действительно, они не самцы, но уже и не самки; и нередко их физиологическая автономия находит выражение в здоровье, равновесии и бодрости, которых им прежде не хватало.

На собственно половые отличия у женщины накладываются более или менее прямо вытекающие из них особенности; это гормональные влияния, обусловливающие ее сому. В среднем она ниже и легче мужчины, у нее более хрупкий скелет, более широкий таз, приспособленный к функциям беременности и родов; в ее соединительных тканях есть жировые отложения, поэтому ее формы более округлы, чем у мужчины; общий облик обоих полов – телосложение, кожа, волосяной покров и т. д. – четко дифференцирован. Мускульная сила женщины значительно уступает мужской, примерно на треть; у нее слабее развиты дыхательные пути: меньше объем легких, трахеи и гортани; различие в размерах гортани влечет за собой и различие мужского и женского голоса. Удельный вес крови у женщин ниже: ниже содержание гемоглобина; значит физически они менее крепки, больше предрасположены к анемии. Частота пульса у них выше, сосудистая система менее стабильна – они легко краснеют. Нестабильность – самая яркая черта их организма в целом; у мужчины, среди прочего, метаболизм кальция стабилен, в то время как у женщины содержание известковых солей гораздо ниже: у нее они выводятся из организма во время месячных и расходуются во время беременности; судя по всему, яйцеклетки действуют на кальций как катаболики; эта нестабильность приводит к нарушению функций яичников и щитовидной железы, которая у женщины развита сильнее, чем у мужчины, а нерегулярная работа эндокринных желез влияет на вегетативную нервную систему; нервный и мышечный контроль ослаблен. Этим недостатком устойчивости и контроля объясняется их эмоциональность, непосредственно связанная с сосудистыми изменениями: сердцебиением, покраснением кожи и др.; а потому они подвержены судорожным реакциям: слезам, истерическому смеху, нервным срывам.

Как мы видим, многие из этих черт опять-таки проистекают из подчинения женщины виду. Самый поразительный вывод из нашего обзора состоит в том, что из всех самок млекопитающих она наиболее отчуждена и самым решительным образом отвергает это отчуждение; ни у одной самки организм не подчинен так властно репродуктивной функции и не принимает ее с таким трудом: кризис пубертата и менопаузы, ежемесячное «проклятие», долгая и часто трудная беременность, болезненные и порой опасные роды, болезни, осложнения отличают именно самку человека, можно сказать, что ее удел тем тяжелее, чем сильнее она ему противится, утверждая себя как индивида. В сравнении с ней положение мужчины бесконечно предпочтительнее: его половая жизнь не вступает в противоречие с личным существованием; она протекает ровно, без кризисов и, как правило, без осложнений. В среднем женщины живут столько же, сколько и мужчины, но они гораздо чаще болеют и во многие периоды жизни не принадлежат себе.

Эти биологические данные чрезвычайно важны: они играют в истории женщины первостепенную роль, они – основа, сущность ее положения; нам придется к ним обращаться во всех дальнейших рассуждениях. Ведь если тело есть орудие нашего воздействия на мир, то мир предстает совершенно по-разному в зависимости от способа его восприятия. Вот почему мы так долго изучали эти данные; они – один из ключей, позволяющих понять женщину. Однако мысль о том, что они раз и навсегда предрешают ее удел, мы решительно отвергаем. Их недостаточно для определения иерархии полов; они не объясняют, почему женщина – Другой; они не обрекают ее на вечное подчинение.

* * *

Нередко утверждалось, что только физиология позволяет дать ответ на следующие вопросы: одинаковы ли у обоих полов шансы на личный успех, который из полов играет главную роль в жизни вида? Однако первая проблема применительно к женщине и всем остальным самкам ставится по-разному, поскольку животные образуют устойчивые виды, которым можно дать статичные описания: чтобы установить, уступает кобыла в скорости жеребцу или нет, лучше или хуже справляются шимпанзе-самцы с тестами на умственные способности, чем их подруги, достаточно свести воедино данные наблюдений; человечество же пребывает в состоянии непрерывного становления. Некоторые ученые-материалисты сочли, что проблема ставится чисто статически; проникшись теорией психофизиологического параллелизма, они попытались сравнить женские и мужские организмы с помощью математики, воображая, что их функциональные способности непосредственно определяются результатами этих измерений. Для примера приведу одну из праздных дискуссий, которые породил этот метод. Предполагалось, что мозг каким-то загадочным способом вырабатывает мысль, а потому казалось крайне важным выяснить, весит ли женский мозг в среднем меньше мужского или столько же. Обнаружилось, что средний вес первого – 1220 г, а второго – 1360 г, причем вес женского мозга колеблется от 1000 до 1500 г, а вес мужского – от 1150 до 1700 г. Но абсолютный вес – не показатель; было решено учитывать вес относительный. Высчитали, что он составляет 1/48,4 у мужчины и 1/44,2 у женщины. Казалось бы, превосходство за ней. Нет, нужно уточнить еще: при подобных сравнениях преимущество всегда на стороне меньшего по размерам организма; чтобы при сравнении двух групп индивидов, принадлежащих к одному виду, по всем правилам абстрагироваться от тела, следует разделить вес мозга на 0,56 веса тела. Мужчина и женщина при этом рассматриваются как два разных типа. Получаются следующие результаты:

Мужчина: Р0,56 = 498

Женщина: Р0,56 = 446

Мы приходим к равенству. Но эти обстоятельные дебаты во многом лишены интереса по той причине, что никакой связи между весом мозга и умственным развитием установить не удалось. Точно так же невозможно дать психическое толкование химических формул, определяющих мужские и женские гормоны. Мы со своей стороны категорически отвергаем идею психофизиологического параллелизма; основы этого учения давно и бесповоротно подорваны. Я остановилась на нем лишь потому, что оно хоть и опровергнуто с философской и научной точки зрения, но продолжает смущать многие умы; впрочем, в иных умах сохраняются и более древние пережитки. Мы отвергаем также любую систему координат, которая подразумевает существование естественной иерархии ценностей, например эволюционной иерархии; бессмысленно задаваться вопросом, является ли женское тело более инфантильным, чем мужское, ближе ли оно к телу высших приматов, и т. д. Все эти рассуждения, смесь невнятного натурализма с еще более невнятной этикой и эстетикой, – одна болтовня. Сравнивать самку и самца человеческого вида можно лишь в человеческом плане. Но определение человека – это существо, не данное раз и навсегда, а делающее себя тем, что оно есть. Как очень верно выразился Мерло-Понти, человек есть не естественный вид, но историческая идея. Женщина – это не застывшая реальность, но становление, и только в становлении ее следует сопоставлять с мужчиной; иначе говоря, нужно определить ее возможности; многие споры теряют смысл из-за стремления свести женщину к тому, чем она была, к тому, что она есть сегодня, но вопрос ставится о ее способностях; верно, что способности наглядно проявляются, только когда они реализованы, но верно и то, что, рассматривая существо, которое есть трансценденция и преодоление, никогда нельзя подвести черту.

Однако, скажут мне, при моем подходе – подходе Хайдеггера, Сартра, Мерло-Понти – тело является не вещью, но положением: оно – наше воздействие на мир, набросок наших проектов. Женщина слабее мужчины; ее мускульная сила меньше, у нее меньше красных кровяных телец, ниже дыхательные способности; она медленнее бегает, поднимает меньший вес и почти ни в одном виде спорта не может состязаться с мужчиной; побороть его она тоже не может. К этой слабости добавляется неустойчивость, недостаток контроля и уязвимость, о которых мы говорили; таковы факты. Значит, ее воздействие на мир более ограниченно; в ее проектах меньше твердости и настойчивости, и она менее способна их осуществить. Иначе говоря, ее индивидуальная жизнь менее богата, чем у мужчины.

Да, отрицать эти факты невозможно – но их смысл нельзя почерпнуть только в них самих. Если мы встаем на человеческую точку зрения и определяем тело, исходя из существования, биология становится наукой абстрактной. Как только тот или иной физиологический факт (меньшая мускульная сила) обретает некое значение, это значение сразу оказывается обусловлено контекстом в целом; «слабость» предстает таковой лишь в свете целей, которые ставит перед собой мужчина, орудий, которые имеются в его распоряжении, и законов, которые он себе устанавливает. Если бы он не хотел постигать мир, сама идея воздействия на него не имела бы смысла; когда для этого постижения не требуется применять телесную силу во всей полноте, выше необходимого минимума, различия стираются; там, где нравами запрещено насилие, мускульная энергия не может быть основой господства: для конкретного определения понятия «слабость» нужна система экзистенциальных, экономических и моральных координат. Кто-то сказал, что род человеческий – это антифизис; слово не совсем точное, ибо человек не может оспорить данность; но он превращает данность в истину тем, как принимает ее; природа для него реальна лишь постольку, поскольку включена в его действие, и его собственная природа – не исключение. Как невозможно абстрактно измерить его воздействие на мир, так невозможно и абстрактно определить, насколько тяжело для женщины бремя детородной функции: у животных отношение материнства и индивидуальной жизни регулируется природой, брачным циклом и сменой времен года; у женщины оно неопределенно и устанавливается только обществом; порабощение женщины видом сильнее или слабее в зависимости от того, требует общество большей или меньшей рождаемости, в зависимости от гигиенических условий, в которых протекают беременность и роды. То есть можно сказать, что если у высших животных индивидуальное существование более властно утверждает себя у самца, чем у самки, то у человека индивидуальные «возможности» зависят от экономического и социального положения.

К тому же индивидуальные преимущества самца отнюдь не всегда обеспечивают ему внутривидовое превосходство; самка обретает в материнстве автономию иного рода. Иногда самец навязывает свое господство – как, например, у обезьян, которых изучал Цукерман; но зачастую оба члена пары ведут раздельную жизнь; а лев на равных делит с львицей заботы о семье. И в этом плане человеческий вид также несводим ни к какому другому; во-первых, мужчины определяются не как индивиды; мужчины и женщины никогда не боролись друг с другом в каких-то особых состязаниях; пара есть изначальное mitsein; причем она всегда предстает как устойчивый или преходящий элемент более широкого сообщества; кто же более необходим виду в этих обществах, мужчина или женщина? На уровне гамет, на уровне биологических функций соития и беременности мужское начало создает для поддержания, женское – поддерживает для созидания: во что превращается это разделение в общественной жизни? У видов, живущих на чужих организмах или на субстрате, у видов, в изобилии и без труда получающих корм от природы, роль самца ограничивается оплодотворением; когда для того, чтобы обеспечить детенышей пищей, нужно ее искать, охотиться, бороться, самец часто помогает в уходе за ними; его помощь становится совершенно необходимой у вида, где дети, после того как мать перестает кормить их молоком, еще долго не способны обеспечивать свои потребности: тогда труд самца чрезвычайно важен; без него порожденные им жизни не смогут себя поддержать. Для того чтобы оплодотворять каждый год некоторое количество самок, достаточно одного самца, но, чтобы детеныши после рождения выжили, чтобы защищать их от врагов и отвоевывать у природы все, в чем они нуждаются, необходимы именно самцы. На разных экономических этапах человеческой истории равновесие продуктивных и репродуктивных сил реализуется по-разному; и эти же силы определяют отношение мужчины и женщины к детям и, как следствие, их отношения между собой. Но здесь мы уже выходим за рамки биологии: опираясь только на нее, невозможно постулировать главенство того или иного пола с точки зрения продолжения вида.

Наконец, общество – это не естественный вид: вид реализует себя в нем как существование; вид трансцендирует к миру и к будущему; его нравы нельзя вывести из биологии; индивиды никогда не пребывают целиком во власти природы, они повинуются обычаю – вторичной природе, отражающей желания и страхи, в которых выражается их онтологическая установка. Субъект осознает и осуществляет себя не как тело, но как тело, подчиненное различным табу и законам: он обретает цену лишь во имя определенных ценностей. И ценности эти, повторим еще раз, основаны не на физиологии – скорее биологические данные несут те ценности, какими наделяет их существующее. Если женщина внушает уважение или страх и к ней запрещено применять насилие, превосходство мужчины в мускульной силе не является источником власти. Если нравы, как у некоторых индейских племен, требуют, чтобы девушки сами выбирали себе мужей или чтобы вопросы брака решал отец, половая агрессивность мужчины не дает ему никакой инициативы и никакого преимущества. Тесная связь матери с ребенком будет для нее источником достоинства или унижения, в зависимости от того, насколько высока ценность ребенка, – а она может сильно разниться; и сама эта связь, как мы уже говорили, будет признаваться или нет в зависимости от общественных предрассудков.

Тем самым нам предстоит прояснить биологические данные в свете онтологического, экономического, социального и психологического контекста. Подчинение женщины виду, границы ее индивидуальных способностей – факты чрезвычайно важные; тело женщины – один из главных элементов того положения, какое она занимает в этом мире. Но для ее определения одного тела недостаточно; оно обладает жизненной реальностью лишь постольку, поскольку принято сознанием через действия и в рамках определенного общества; биология не позволяет дать ответ на занимающий нас вопрос: почему женщина – это Другой? Следует выяснить, как ее природа приспосабливалась к новым условиям в ходе истории; выяснить, что сделало человечество с человеческой самкой.

Глава II. Точка зрения психоанализа

Психоанализ, по сравнению с психофизиологией, сделал огромный шаг вперед: он показал, что любой фактор, воздействующий на психическую жизнь, предварительно облекается человеческим смыслом; конкретным существованием обладает не тело-объект, описанное учеными, а тело, переживаемое субъектом. Самка является женщиной в той мере, в какой она ощущает себя таковой. Некоторые важные с точки зрения биологии данные не являются частью проживаемой ситуации: так, строение яйцеклетки никак на ней не отражается; напротив, не самый биологически значимый орган вроде клитора играет в ней первостепенную роль. Женщина не определяется природой – женщина определяет себя сама, принимая для себя природу эмоционально.

На таком подходе сложилась целая система; в наши задачи не входит ее критика в целом, мы лишь рассмотрим ее вклад в изучение женщины. Разговор о психоанализе вообще – дело нелегкое. Как и все религии, будь то христианство или марксизм, он строится на точных понятиях, но оказывается удручающе расплывчатым. Слова берутся то в самом узком смысле – например, термин «фаллос» четко обозначает отросток плоти, мужской половой орган, – то в бесконечно расширительном, придающем им символическое значение: фаллос якобы воплощает всю совокупность характера и положения мужчины. Если нападают на букву учения, психоаналитик утверждает, что ее дух остался непонятым; если соглашаются с духом, он немедленно призывает следовать букве. Учение не важно, говорит он, психоанализ – это метод; но успех метода укрепляет его сторонника в своей вере. К тому же где искать истинное лицо психоанализа, если не у самих психоаналитиков? Но среди них, как и среди христиан и марксистов, есть еретики; и психоаналитики не раз заявляли, что «у психоанализа нет хуже врагов, чем психоаналитики». Несмотря на схоластическую, доходящую до педантизма точность, многие недоразумения так и не удалось прояснить. Как отмечали Сартр и Мерло-Понти, положение «сексуальность равновелика существованию» можно понимать в двух совершенно разных смыслах: либо что всякое проявление существующего имеет сексуальное значение, либо что любой феномен сексуальности имеет экзистенциальный смысл; примирить два эти утверждения вполне возможно, но зачастую их просто смешивают. Кроме того, как только мы проводим различие между «сексуальным» и «генитальным», понятие «сексуальность» становится неопределенным. «Сексуальное у Фрейда есть внутренняя способность приводить в действие генитальное», – пишет Дальбьез. Но нет ничего более туманного, чем идеи «способности», то есть возможного: неопровержимое доказательство возможности дает только реальность. Фрейд не был философом и отказался давать философское обоснование своей системе; его ученики заявляют, что тем самым он избавил себя от любых нападок метафизического характера. Однако за всеми этими утверждениями стоят метафизические постулаты: использовать его язык – значит принимать определенную философию. Этого требуют те самые недоразумения, которые затрудняют критический анализ.

Фрейд не слишком интересовался уделом женщины; его описание он явно скопировал с описания удела мужского, изменив лишь некоторые черты. До него сексолог Мараньон заявил: «Либидо как дифференцированная энергия есть, так сказать, сила мужской направленности. То же можно сказать и об оргазме». По его мнению, женщины, достигающие оргазма, суть «мужеподобные» (viriloïdes) женщины; сексуальный порыв «односторонен» и женщина просто находится на полпути[20]. Фрейд до такого не доходит; он признает, что сексуальность у женщины так же развита, как и у мужчины, но не изучает ее как таковую. Он пишет: «Либидо всегда и закономерно по природе своей – мужское, независимо от того, встречается ли оно у мужчины или женщины». Женское либидо как нечто особое он полагать отказывается: для него оно – сложная девиация человеческого либидо вообще. Последнее, по его мысли, вначале развивается одинаково у обоих полов: все дети проходят оральную стадию, фиксацию на материнской груди, затем стадию анальную и, наконец, достигают стадии генитальной; в этот момент происходит их дифференциация. Фрейд выявил один факт, значение которого ранее недооценивалось: мужской эротизм окончательно локализуется в пенисе, тогда как у женщины имеются две отдельные эротические системы – клиторальная, развивающаяся на этапе детства, и вагинальная, достигающая расцвета лишь после пубертата; когда мальчик достигает генитальной стадии, его развитие заканчивается; ему предстоит перейти от аутоэротизма, при котором удовольствие направлено на него самого как субъекта, к гетероэротизму, при котором удовольствие будет связано с неким объектом, обычно с женщиной; этот переход совершится в момент полового созревания, пройдя через стадию нарциссизма, – но пенис, как и в детстве, останется главным эротическим органом. Женщине также предстоит, пройдя через нарциссизм, перенести свое либидо на мужчину как объект; но этот процесс будет намного сложнее, потому что ей придется перейти от клиторального удовольствия к вагинальному. У мужчины есть только одна генитальная стадия, тогда как у женщины их две; и для нее гораздо выше риск не завершить свое сексуальное развитие, остаться на инфантильной стадии, а следовательно, приобрести неврозы.

Ребенок уже на стадии аутоэротизма более или менее сильно привязан к объекту; мальчик испытывает влечение к матери и хочет идентифицировать себя с отцом; он страшится своих притязаний, боится, что отец в наказание может нанести ему увечье; из эдипова комплекса рождается комплекс кастрации; тогда он испытывает по отношению к отцу агрессивные чувства, но одновременно интериоризирует его авторитет: так формируется сверх-я, цензурирующее инцестуальные наклонности; эти наклонности вытесняются, комплекс ликвидируется, и сын освобождается от отца, которого он на самом деле вобрал в себя в виде моральных правил. Сверх-я тем сильнее, чем определеннее был эдипов комплекс и чем энергичнее он был преодолен. Историю девочки Фрейд поначалу описал как совершенно симметричную; затем назвал женскую форму детского комплекса комплексом Электры; но вполне очевидно, что определение он ему дал не исходя из него самого, а отталкиваясь от его мужского аналога; тем не менее он признает, что между ними существует очень важное различие: девочка вначале фиксируется на матери, тогда как мальчик никогда не испытывает сексуального влечения к отцу; эта сосредоточенность – пережиток оральной стадии; ребенок отождествляет себя с отцом; но примерно к пяти годам она обнаруживает анатомическое различие между полами и реагирует на отсутствие пениса комплексом кастрации: воображает, что она калека и страдает от этого; тогда ей приходится отказаться от своих мужских притязаний, она отождествляет себя с матерью и пытается соблазнить отца. Комплекс кастрации и комплекс Электры усиливают друг друга; девочка испытывает тем более мучительное чувство фрустрации, что, любя отца, она хочет быть похожей на него; и наоборот, это сожаление укрепляет ее любовь – компенсировать свою неполноценность она может нежностью, которую внушает отцу. В матери девочка видит соперницу и относится к ней враждебно. Затем у нее тоже формируется сверх-я, инцестуальные тенденции вытесняются; но ее сверх-я менее устойчиво: комплекс Электры не так четко выражен, как эдипов комплекс, потому что первой была фиксация на матери; а поскольку отец сам был объектом любви, которую он осуждает, его запреты слабее, чем в случае с сыном-соперником. Как мы видим, у девочки не только генитальное развитие, но и вся сексуальная драма протекает сложнее, чем у ее братьев: у нее может возникнуть искушение в качестве реакции на комплекс кастрации отказаться от своей женственности, упорно жаждать иметь пенис и отождествлять себя с отцом; подобная установка приведет к тому, что она остановится на клиторальной стадии, станет фригидной или обратится к однополой любви.

В этом описании можно найти два основных недостатка, связанные с тем, что Фрейд скопировал его с мужского образца. Он считает, что женщина чувствует себя увечным мужчиной, – но идея увечья предполагает сравнение и оценку; сегодня многие психоаналитики допускают, что девочка сожалеет об отсутствии пениса, но вовсе не думает, что ее этого органа лишили; да и сожаление это возникает далеко не всегда; оно не может зародиться из простого анатомического сопоставления; многие девочки узнают о мужском телосложении значительно позже, и то лишь визуально; для мальчика пенис – это живой опыт, он может давать ему пищу для гордости, но эта гордость не имеет в качестве непосредственного коррелята унижение его сестер, ибо те знакомы с мужским органом только внешне: этот отросток, этот хрупкий стебелек плоти может быть им безразличен или даже внушать отвращение; если у девочки появляется желание иметь пенис, то это результат предварительной валоризации мужественности; Фрейд считает ее данностью, тогда как она требует обоснования[21]. С другой стороны, понятие комплекса Электры весьма расплывчато, поскольку не опирается на описание женского либидо в его своеобразии. Уже у мальчиков эдипов комплекс чисто генитального характера встречается далеко не всегда; но, за очень редкими исключениями, нельзя согласиться, что отец служит для дочери источником генитального возбуждения; одна из главных проблем женского эротизма состоит в том, что клиторальное удовольствие существует само по себе: многие эрогенные зоны развиваются в женском теле лишь к моменту полового созревания, в связи с вагинальным эротизмом; говорить, что поцелуи и ласки отца «внутренне способны» вызывать у десятилетней девочки клиторальное удовольствие, в большинстве случаев бессмысленно. Если же признать, что комплекс Электры носит лишь весьма смутный аффективный характер, то перед нами встанет проблема эмоций вообще, а решить ее в отрыве от сексуальности средствами фрейдизма невозможно. Во всяком случае, отца обожествляет не женское либидо: ведь желание, которое мать внушает сыну, не ведет к ее обожествлению; своеобразие женского желания в том, что оно направлено на высшее существо; но девочка не конституирует свой объект, она его претерпевает. Верховная власть отца – факт социального порядка, и Фрейд не сумел это учесть: он сам признает, что невозможно выяснить, какая высшая сила в какой-то момент истории решила, что отец главнее матери; по его мнению, это решение было шагом вперед, но причины его неведомы. «В данном случае это не может быть отец, так как увеличение интеллектуальности возвышает его до уровня авторитета», – пишет он в своем последнем труде[22].

Адлер отмежевался от Фрейда именно потому, что понял: система, где развитие человеческой жизни основано на одной лишь сексуальности, неубедительна; он предполагал вновь включить сексуальность в целостную личность; если у Фрейда любое поведение предстает продуктом желания, то есть поиска удовольствия, то человек у Адлера ставит перед собой определенные цели; движущую силу сменяют у него мотивы, целеполагание, планы; он отводит интеллекту такое место, что сексуальное у него зачастую имеет лишь символическую ценность. Согласно его теории, человеческая драма распадается на три момента: каждый индивид наделен волей к власти, но ей сопутствует комплекс неполноценности; этот конфликт заставляет его прибегать к тысяче уловок, чтобы избежать испытания реальностью, которую он боится не одолеть; субъект устанавливает дистанцию между собой и обществом, которого он страшится: отсюда проистекают неврозы, то есть расстройство общественного чувства. Что касается женщины, то у нее комплекс неполноценности принимает форму стыдливого отказа от своей женственности: комплекс этот вызван не отсутствием пениса, но ее положением в целом; девочка завидует фаллосу лишь как символу преимуществ, которыми пользуются мальчики; место отца в семье, повсеместное верховенство людей мужского пола, воспитание – все утверждает ее в мысли о превосходстве мужчин. Позже, с началом половых отношений, новым унижением для нее становится сама поза коитуса: женщина лежит под мужчиной. Ее реакцию можно обозначить как «мужской протест»; она либо стремится уподобиться мужчине, либо начинает бороться с ним женским оружием. Материнство дает ей возможность обрести в ребенке эквивалент пениса. Но это предполагает, что для начала она целиком примет себя как женщину, а значит, смирится со своей неполноценностью. Ее разлад с самой собой гораздо глубже, чем у мужчины.

Мы не собираемся подробно рассматривать теоретические расхождения Фрейда и Адлера и возможности их примирить; ничего нельзя объяснить ни через движущую силу, ни через мотивы: всякая движущая сила полагает некий мотив, но мотив осмысляется только через движущую силу, значит синтез фрейдизма и адлеризма вполне возможен. На самом деле Адлер, хотя и вводит понятия цели и целеполагания, полностью сохраняет идею психической каузальности; он соотносится с Фрейдом примерно так же, как энергетизм к механицизму: физик всегда признает детерминизм, идет ли речь о толчке или силе притяжения. Это общий постулат всех психоаналитиков: они считают, что человеческую историю можно объяснить через набор определенных элементов. Все они предназначают женщине один и тот же удел. Ее драма сводится к конфликту между «мужеподобными» и «женскими» тенденциями; первые реализуются в клиторальной системе, вторые – в вагинальном эротизме; в детстве она отождествляет себя с отцом, потом начинает чувствовать себя неполноценной по сравнению с мужчиной, и перед ней возникает альтернатива: либо отстаивать свою автономию и уподобиться мужчине, что на фоне комплекса неполноценности вызывает напряжение и риск развития неврозов, – либо найти счастливое осуществление себя в любовном подчинении; второе решение облегчается для нее любовью, какую она питала к властелину-отцу; именно его она ищет в любовнике или муже, и половая любовь сопровождается у нее желанием подчиняться. Вознаграждением для нее станет материнство, оно снова наделяет ее автономией, но иного рода. Считается, что у этой драмы есть собственная динамика; она развивается вопреки всем превратностям, искажающим ее, и каждая женщина претерпевает ее пассивно.

Психоаналитикам несложно находить эмпирические подтверждения своих теорий: известно, что довольно ловкое усложнение системы Птолемея долго позволяло утверждать, что она точно отражает истинное расположение планет; так что, если совместить Эдипа с Эдипом наоборот, выявляя в любом страхе и тревоге желание, можно с успехом подвести под фрейдизм даже те факты, что ему противоречат. Уловить форму можно только при наличии определенного фона, и от того, как постигается форма, зависят очертания, которые приобретает за ней этот фон; тем самым, если упорно пытаться описать какую-нибудь частную историю во фрейдистской логике, за ней обнаружится и фрейдистская схема. Только когда учение требует все новых и новых побочных объяснений, неопределенных и произвольных, только когда наблюдение выявляет не меньше аномалий, чем нормальных случаев, – тогда предпочтительнее выйти за прежние рамки. К тому же сегодня психоаналитики, каждый по-своему, всячески стараются сгладить понятия фрейдизма, сделать их более гибкими. Вот, например, что пишет один современный психоаналитик: «Поскольку существует комплекс, в нем, по определению, имеется несколько составляющих… Комплекс образуется из соединения этих разрозненных элементов, а не в репрезентации одного из них через другие»[23]. Но идея простого соединения элементов неприемлема: психическая жизнь – не мозаика; в каждом своем движении она цельна, и с этой цельностью нельзя не считаться. А это возможно лишь при условии, что в разрозненных фактах обнаруживается изначальная интенция существования. Если не добраться до этого истока, человек предстает полем битвы между одинаково бессмысленными и случайными влечениями и запретами. Все психоаналитики последовательно отвергают идею выбора и ее коррелят, понятие ценности; в этом и состоит внутренняя слабость их системы. Фрейд, отсекая влечения и запреты от экзистенциального выбора, не способен объяснить их происхождение – он берет их как данность. Понятие ценности он попытался заменить понятием авторитета, но сам признает в «Моисее и его народе», что объяснить этот авторитет не способен никак. К примеру, инцест запретен, потому что его запретил отец; но откуда взялся этот запрет – загадка. Сверх-я интериоризирует веления и запреты, исходящие от беззаконной тирании; перед нами неизвестно откуда взявшиеся инстинктивные наклонности; две эти реальности существуют сами по себе, потому что мораль изначально сочли не имеющей отношения к полу; человеческая цельность словно расколота, нет никакого перехода от индивида к обществу: чтобы их соединить, Фрейду приходится сочинять какие-то странные романы[24]. Адлер понял, что объяснить комплекс кастрации можно только в социальном контексте; он затронул проблему валоризации, но не добрался до онтологического истока признанных обществом ценностей и не осознал, что ценности вовлечены в сексуальность как таковую, а потому и недооценил их значение.

Безусловно, сексуальность играет в человеческой жизни значительную роль; можно сказать, что вся жизнь целиком пронизана ею; уже из физиологии нам стало ясно, что жизнь семенников и яичника неотделима от жизни сомы. Существующий есть тело определенного пола, значит в его отношения с другими существующими, то есть другими телами определенного пола, всегда вовлечена сексуальность; но если тело и сексуальность суть конкретные проявления экзистенции, то, исходя из нее, можно выявить и их значения – в отсутствие такой перспективы психоанализ принимает как данность факты, не получившие объяснения. Например, нам говорят, что девочка стыдится мочиться на корточках, с обнаженными ягодицами; но что такое стыд? Точно так же, прежде чем задаваться вопросом, гордится ли мужчина тем, что имеет пенис, или же пенис есть выражение его гордости, нужно выяснить, что такое гордость и каким образом притязания субъекта могут воплощаться в объекте. Не следует принимать сексуальность как непреложную данность; у существующего есть более исконный «поиск бытия»; сексуальность – лишь один из его аспектов. Это показывает Сартр в «Бытии и ничто»; о том же говорит Башляр в своих трудах о Земле, Воздухе и Воде. Психоаналитики считают первичной истиной человека его отношения с собственным телом и телами ему подобных в рамках общества; но в человеке изначально заложен интерес к сущности окружающего его мира природы, и он пытается обнаружить ее посредством труда, игры, любых опытов «динамического воображения»; человек стремится конкретно достичь экзистенции через мир в целом, постигаемый всеми возможными способами. Месить глину, рыть яму – действия столь же изначальные, как объятия, как коитус: видеть в них только сексуальные символы – ошибка; яма, вязкость, впадина, твердость, цельность – исконные реалии; интерес к ним человека продиктован не либидо – скорее само либидо будет окрашено в соответствии с тем, как они человеку открылись. Цельность влечет мужчину не потому, что символизирует девственность женщины, наоборот, любовь к цельности заставляет его ценить девственность. Труд, война, игра, искусство определяют способы бытия в мире, несводимые ни к каким другим; в них выявляются качества, пересекающиеся с теми, что заявляют о себе в сексуальности; индивид выбирает себя одновременно и через них, и через эротический опыт. Но восстановить целостность этого выбора можно лишь с онтологической точки зрения.

Именно понятие выбора психоаналитик отвергает особенно яростно – во имя детерминизма и «коллективного бессознательного»; такое бессознательное якобы поставляет человеку готовые образы и универсальные символы; именно оно якобы объясняет аналогии между сновидениями, оговорками, маниями, аллегориями и человеческими судьбами; говорить о свободе якобы означает отказать себе в возможности объяснить все эти волнующие соответствия. Но идея свободы отнюдь не противоречит наличию определенных констант. Метод психоанализа, несмотря на ошибки теории, нередко оказывается плодотворным как раз потому, что в каждой частной истории присутствуют общепризнанные данные общего характера: определенные ситуации и типы поведения повторяются; момент решения возникает в недрах всеобщего и повторяющегося. «Анатомия – это судьба», – говорил Фрейд; с этой фразой перекликаются слова Мерло-Понти: «Тело – это всеобщее». В разделении существующих проявляется единое существование, воплощенное в аналогичных организмах, значит в связи онтологического и сексуального должны быть некие константы. В данную конкретную эпоху через технические средства, экономическую и социальную структуру некоего сообщества всем его членам открывается один и тот же мир; тем самым возникает и постоянная связь сексуальности с социальными формами; аналогичные индивиды, поставленные в аналогичные условия, постигнут в окружающей их данности аналогичные значения; эта аналогия не может быть основой для строгой всеобщности, но позволяет выявлять в индивидуальных историях общие типы. Символ явлен нам не как аллегория, выработанная неким загадочным бессознательным, но как постижение значения через аналог значащего объекта; в силу идентичности экзистенциальной ситуации для всех существующих и идентичной фактичности, с которой они сталкиваются, значения для многих индивидов раскрываются одинаково; символика не упала с неба и не вышла из подземных глубин – она, подобно языку, была выработана человеческой реальностью, то есть одновременно и mitsein, и разделением; этим объясняется и факт присутствия в символике индивидуального вымысла – на практике психоаналитическому методу приходится его признать, независимо от того, согласуется ли это с теорией. В такой перспективе становится, например, понятной та ценность, какой обычно наделяют пенис[25]. Ее возможно осмыслить, только исходя из экзистенциального факта – склонности субъекта к отчуждению; тревога за свою свободу заставляет субъекта искать себя в вещах, что является одним из способов бегства от себя; склонность эта настолько глубока и сильна, что ребенок сразу после отнятия от груди, то есть отделения от Целого, старается уловить свое отчужденное существование в зеркалах, в родительском взоре. Первобытные люди отчуждаются в мане, в тотеме; люди цивилизованные – в своей индивидуальной душе, в своем «я», своем имени, собственности, труде: таково первое искушение неподлинного бытия. Пенис для маленького мальчика как нельзя лучше годится на роль «двойника»: для него он одновременно и посторонний предмет, и он сам; это игрушка, кукла – и его собственная плоть; родители и няньки обращаются с ним как с маленьким человечком. Понятно, что для ребенка он становится «alter ego, как правило, более хитрым, умным и ловким, чем сам индивид»[26]; поскольку функция мочеиспускания, а позднее эрекция занимают промежуточное положение между сознательными и непроизвольными процессами, поскольку пенис есть капризный, почти посторонний источник субъективно ощущаемого удовольствия, субъект полагает его как самого себя и нечто отличное от самого себя; в нем зримо воплощена особая трансцендентность, и он служит источником гордости; поскольку фаллос существует отдельно, мужчина может включить переполняющую его жизнь в собственную индивидуальность. Тем самым мы понимаем, что длина пениса, напор струи при мочеиспускании, сила эрекции и эякуляции превращаются для него в меру собственной ценности[27]. Перед нами константа: фаллос есть телесное воплощение трансценденции; константой является и то, что ребенок чувствует себя трансцендируемым, преодоленным, то есть насильно лишенным трансцендентности отцом; тем самым мы возвращаемся к фрейдистской идее о комплексе кастрации. Девочка, лишенная такого alter ego, не отчуждается ни в каком материальном предмете, не восполняет себя: тем самым ей приходится превратить в объект себя целиком, полагать себя как Другого; вопрос, сравнивала она себя с мальчиками или нет, не так уж важен, главное, что отсутствие пениса, даже неосознаваемое, не позволяет ей воспринимать себя с точки зрения пола; из этого вытекает множество следствий. Однако указанные константы все же не определяют удел: особая ценность фаллоса обусловлена тем, что он символизирует превосходство и в других областях. Если бы женщина могла утвердить себя в качестве субъекта, она бы придумала эквиваленты фаллоса: кукла, воплощающая обетование ребенка, может стать более ценным объектом обладания, нежели пенис[28]. Существуют общества с родством по материнской линии, где женщины владеют масками, в которых отчуждается все сообщество; слава пениса в таких условиях сильно меркнет. Эта анатомическая привилегия становится основой подлинной человеческой привилегии лишь в рамках ситуации, рассматриваемой в целом. Истина психоанализа обретается только в историческом контексте.

Точно так же как недостаточно сказать, что женщина – это самка, ее нельзя определить через осознание ею своей женственности: она осознает ее в обществе, членом которого является. Интериоризируя бессознательное и психическую жизнь в целом, сам язык психоанализа, все эти понятия: «комплекс», «влечение» и пр. – подразумевают, что драма индивида разворачивается в нем самом. Но любая жизнь – это отношения с миром; индивид определяет себя, выбирает себя через мир; и чтобы ответить на интересующие нас вопросы, следует обратиться к миру. Психоанализ, в частности, не способен объяснить, почему женщина – это Другой. Ведь даже Фрейд признает, что престиж пениса объясняется главенством отца, но каковы истоки мужского превосходства, ему неизвестно.

Итак, не отрицая огульно достижений психоанализа, многие наблюдения которого весьма плодотворны, мы отвергаем его метод. Прежде всего, мы будем рассматривать сексуальность не просто как данность: узость такого подхода проявляется в скудных описаниях, касающихся женского либидо; как я уже говорила, психоаналитики никогда не изучали его само по себе, но только отталкиваясь от либидо мужского; они словно не ведают о том, что влечение, какое вызывает у женщины мужчина, глубоко двойственно. Фрейдисты и адлерианцы объясняют тревожное отношение женщины к мужскому члену как инверсию фрустрированного желания. Штекель пошел дальше, увидев в нем первичную реакцию, но описал ее поверхностно: по его мнению, женщина боится дефлорации, пенетрации, беременности, боли, и этот страх обуздывает ее желание; это слишком рациональное объяснение. Вместо того чтобы утверждать, будто желание оборачивается тревогой или подавлено страхом, следовало бы рассматривать тот своего рода настойчивый и одновременно испуганный зов, каким является женское желание, как изначальную данность; для него характерен неразрывный синтез притяжения и отталкивания. Примечательно, что многие самки животных бегут от совокупления, которого сами же домогаются; им приписывают кокетство и лицемерие, но пытаться объяснять примитивные формы поведения, уподобляя их более сложным формам, абсурдно; наоборот, как раз такое примитивное поведение лежит в основе того, что у женщины именуется кокетством и лицемерием. Идея «пассивного либидо» только сбивает с толку, потому что либидо изначально определено исходя из самца – как порыв, энергия; но ведь нельзя априори понять, что свет может быть одновременно желтым и синим: сначала надо просто увидеть зеленый цвет. Мы бы лучше представляли себе реальность, если бы не определяли либидо с помощью расплывчатых понятий вроде «энергии», а сопоставили значение сексуальности с другими формами человеческого поведения: «брать», «хватать», «есть», «делать», «терпеть» и др.; ибо сексуальность – один из способов постижения и присвоения объекта; следовало бы также изучить свойства эротического объекта, каким он дан не только в половом акте, но и в восприятии вообще. Подобное исследование выходит за рамки психоанализа, для которого эротизм – понятие неделимое.

С другой стороны, мы совершенно иначе будем ставить проблему женского удела: мы установим место женщины в мире ценностей и придадим ее поведению измерение свободы. Мы считаем, что перед ней стоит выбор между утверждением своей трансцендентности и отчуждением в качестве объекта; женщина – не игрушка противоречивых влечений, она изобретает решения, между которыми существует этическая иерархия. Подменяя ценность авторитетом, а выбор – влечением, психоанализ предлагает некий эрзац морали – идею нормальности. Идея эта, конечно, очень полезна в медицине, но в психоанализе она получила подозрительное широкое толкование. Дескриптивная схема предстает законом, а механистическая психология не способна, разумеется, принять понятие изобретения морали; в крайнем случае она может описать нечто меньшее, но никогда – большее; в крайнем случае она признает неудачи, но никогда – творчество. Если субъект не проходит полностью путь развития, считающийся нормальным, говорят, что его развитие затормозилось, толкуют эту остановку как недостаток, как отрицание и никогда – как положительное решение. Между прочим, именно поэтому так коробит психоанализ великих людей: нам заявляют, что у них не реализовался тот или иной перенос или сублимация; никто не предположит, что, быть может, они сами от них отказались и имели на то веские причины; никто не хочет представить себе, что их поведение могло быть мотивировано свободно полагаемыми целями; индивида всегда объясняют в его связи с прошлым, а не исходя из будущего, в которое он себя проецирует. Поэтому нам всегда предъявляют его неподлинный образ, а в неподлинном нельзя отыскать иного критерия, кроме нормальности. С этой точки зрения описание женского удела просто поразительно. «Отождествляться» с матерью или с отцом, в том смысле, как это понимают психоаналитики, – значит отчуждаться в данном образце, предпочитать спонтанному движению собственного существования чужой образ, то есть играть в бытие. Нам показывают женщину, которой уготовано два способа отчуждения; очевидно, что игра в мужчину заведомо приведет ее к неудаче, но и игра в женщину – тоже ловушка: быть женщиной – значит быть объектом, Другим; а Другой остается субъектом в отказе от себя. Истинная проблема для женщины, отвергнув этот отказ, осуществиться как трансценденция: она должна осознать, какие возможности открывает перед ней так называемое мужское и женское поведение; если ребенок идет по пути, указанному одним из родителей, он, быть может, свободно продолжает их замыслы: его поведение может быть результатом выбора, обусловленного некими целями. Даже у Адлера воля к власти есть лишь разновидность абсурдной энергии; любой проект, в котором воплощается трансценденция, он именует «мужским протестом»; по его мнению, если девочка лазит по деревьям, то она хочет сравняться с мальчиками: ему и в голову не приходит, что ей просто нравится лазить по деревьям; для матери ребенок – вовсе не «эквивалент пениса», а нечто совсем иное; писать картины и книги, заниматься политикой – это не только «удачные способы сублимации», но и реализация сознательно поставленных целей. Отрицать это – значит искажать всю историю человечества. Между нашими описаниями и описаниями психоаналитиков можно заметить некоторые параллели. Дело в том, что, с точки зрения мужчин – на которую встают все психоаналитики, и мужского и женского пола, – любое поведение отчуждающего типа считается женским, а поведение, при котором субъект полагает свою трансцендентность, – мужским. Дональдсон, занимавшийся историей женщины, заметил, что определения «мужчина есть человек мужского пола, женщина есть человек женского пола» были асимметрично искажены; психоаналитики особенно любят определять мужчину как человека, а женщину как самку: всякий раз, когда она ведет себя как человек, говорят, что она подражает мужчине. Психоаналитик рисует нам девочку и девушку, которых побуждают отождествить себя с отцом или с матерью, которая разрывается между «мужеподобными» и «женскими» наклонностями; мы же полагаем, что она колеблется между предлагаемой ей ролью объекта, Другого, и отстаиванием собственной свободы; тем самым в некоторых пунктах нам случается соглашаться, в частности, когда мы рассматриваем пути неподлинного отказа от себя, открывающиеся перед женщиной. Но мы наделяем их совсем иным значением, нежели последователи Фрейда или Адлера. Мы определяем женщину как человека в поисках ценностей в мире ценностей, в мире, экономическую и социальную структуру которого необходимо знать; мы будем изучать женщину в экзистенциальной перспективе через ее положение в целом.

Глава III. Точка зрения исторического материализма

Теория исторического материализма выявила ряд чрезвычайно важных истин. Человечество есть не животный вид, но историческая реальность. Человеческое общество есть антифизис: оно не претерпевает пассивно присутствие природы, но берет на себя ответственность за нее. Эта ответственность реализуется не субъективно, как внутренняя операция, но объективно – в практике. Тем самым женщину нельзя рассматривать просто как организм определенного пола: важны лишь те ее биологические данные, которые приобретают конкретную ценность в деятельности; самосознание женщины определяется не только половой принадлежностью: оно отражает ее положение, зависящее от экономической структуры общества, в которой находит выражение достигнутый человечеством уровень технического развития. Как мы видели, с биологической точки зрения для женщины характерны две основные черты: ее власть над миром не столь широка, как у мужчины, и она в большей мере подчинена требованиям вида. Но эти черты могут обладать совершенно разной ценностью в зависимости от социально-экономического контекста. В человеческой истории власть над миром никогда не определяется через голое тело: уже рука с ее хватательным большим пальцем преодолевает себя в орудии, умножающем ее могущество; уже в древнейших, доисторических документах человек всегда предстает вооруженным. В эпоху, когда нужно было орудовать тяжелыми дубинами и давать отпор диким зверям, физическая слабость женщины становилась очевидным недостатком: как только для использования орудия требовалось чуть больше сил, чем было у женщины, она оказывалась совершенно беспомощной. Но может быть и так, что возможности техники снимают различие в мускульной силе между мужчиной и женщиной: избыток создает превосходство лишь с точки зрения определенной потребности, а иначе иметь слишком много ничем не лучше, чем иметь достаточно. Так, работа на многих современных машинах не требует всей мужской силы, и если этот необходимый минимум не превосходит возможностей женщины, она становится равной с мужчиной в труде. В самом деле, сегодня можно управлять колоссальной энергией, просто нажимая кнопку. Что же касается материнских обязанностей, то их значение сильно разнится в зависимости от нравов: они обременительны, если от женщины требуется постоянно рожать и ей приходится кормить и воспитывать детей без посторонней помощи; если же она рожает по своей свободной воле, если общество помогает ей во время беременности и заботится о ребенке, то бремя материнства легко и его несложно восполнить в сфере труда.

Именно в таком ключе Энгельс излагает историю женщины в «Происхождении семьи»; для него эта история зависит в основном от истории техники. В каменном веке, когда земля находилась в общем владении всех членов племени, возможности земледелия были ограничены примитивностью первобытной лопаты и мотыги; женских сил хватало на труд, необходимый для садоводства. В рамках этого начального разделения труда два пола уже образуют некое подобие двух классов; эти классы равны: пока мужчина охотится и ловит рыбу, женщина остается у своего очага, но работа по дому включает в себя производительный труд – изготовление глиняной посуды, ткачество, огородничество; тем самым женщина играет важную роль в экономической жизни. С открытием меди, олова, бронзы, железа, с появлением плуга сфера земледелия расширяется: чтобы корчевать лес и возделывать поля, требуется напряженный труд. Тогда мужчина прибегает к услугам других мужчин и держит их в рабстве. Возникает частная собственность: мужчина, хозяин рабов и земли, становится также и собственником женщины. В этом и состоит «всемирно-историческое поражение женского пола». Оно объясняется переворотом, случившимся в разделении труда вследствие изобретения новых орудий. «Та самая причина, которая прежде обеспечивала женщине ее господство в доме, – ограничение ее труда домашней работой, – эта же самая причина теперь делала неизбежным господство мужчины в доме; домашняя работа женщины утратила теперь свое значение по сравнению с промысловым трудом мужчины, его труд был всем, ее работа – незначительным придатком». Тогда же на смену материнскому праву приходит право отцовское: владение передается от отца к сыну, а не от женщины к ее племени. Так возникает патриархальная семья, основанная на частной собственности. В такой семье женщина угнетена. Мужчина, полновластный господин, позволяет себе, среди прочего, и сексуальные прихоти: спит с рабынями или гетерами; он полигамен. Как только нравы начинают допускать и обратный вариант, женщина мстит неверностью – брак естественно дополняется адюльтером. Это единственный доступный женщине способ защититься от домашнего рабства, в котором ее держат; ее социальное угнетение есть следствие угнетения экономического. Равенство может быть восстановлено лишь тогда, когда оба пола будут иметь равные юридические права; но это освобождение требует, чтобы весь женский пол вернулся в общественное производство. «Освобождение женщины станет возможным только тогда, когда она сможет в крупном, общественном масштабе участвовать в производстве, а работа по дому будет занимать ее лишь в незначительной мере. А это сделалось возможным только благодаря современной крупной промышленности, которая не только допускает женский труд в больших размерах, но и прямо требует его…»

Итак, удел женщины и судьба социализма тесно связаны между собой; это явствует и из обширного труда Бебеля, посвященного женщине. «Женщину и рабочего, – говорит он, – объединяет то, что оба они угнетенные». И освобождение им обоим должно принести то же самое развитие экономики в результате переворота, вызванного машинным производством. Проблема женщины сводится к проблеме ее способности к труду. Женщина, могущественная во времена, когда техника соответствовала ее возможностям, низвергнутая с престола, когда она оказалась не способна с техникой управляться, в современном мире вновь обретает равенство с мужчиной. Лишь сопротивление старого капиталистического патернализма в большинстве стран препятствует практическому осуществлению этого равенства – оно осуществится, когда сопротивление будет сломлено. По утверждению советской пропаганды, в СССР оно уже осуществилось. А когда социалистическое общество будет построено во всем мире, не будет ни мужчин, ни женщин, а только равные между собой трудящиеся.

Хотя намеченная у Энгельса теория представляет собой определенный шаг вперед по сравнению с рассмотренными выше, она все же не оправдывает надежд, поскольку обходит стороной главные проблемы. Поворотным пунктом истории стал переход от общинного строя к частной собственности – но нам ничего не говорят о том, как он мог произойти; сам Энгельс признается, что «об этом мы до сих пор ничего не знаем»[29]; ему не только неизвестны исторические подробности этого перехода – он даже не предлагает какого-либо его толкования. Равным образом неясно, почему частная собственность неизбежно повлекла за собой порабощение женщины. Исторический материализм принимает как общепризнанные факты, нуждающиеся в объяснении: он безоговорочно постулирует принцип интереса, связывающий человека с собственностью; но в чем источник этого интереса, источника всех общественных институтов? Тем самым очерк Энгельса остается поверхностным, а открываемые им истины выглядят случайными. Дело в том, что, не выходя за пределы исторического материализма, углубить их невозможно. Он не может дать ответ на поставленные нами вопросы, потому что вопросы эти относятся к человеку целиком, а не к абстрактному homo œconomicus.

Ясно, например, что сама идея индивидуального владения обретает смысл лишь в свете изначального положения существующего. Чтобы она возникла, субъект сперва должен иметь склонность полагать себя в своей принципиальной особости, утверждать свое существование как автономное, отдельное от других. Понятно, что эти притязания остаются субъективными, внутренними, не истинными до тех пор, пока у индивида нет практических способов для его объективного осуществления; за неимением подходящих средств он вначале никак не испытывал своей власти над миром, чувствовал себя затерянным в природе и сообществе, пассивной игрушкой грозных, темных сил; о себе он мог думать, лишь отождествляя себя со всем племенем, – тотем, мана, земля были реалиями коллективными. Изобретение бронзы позволило человеку, через испытание тяжелым производительным трудом, открыть в себе творца, покорителя природы, он больше не боится ее; одолев ее сопротивление, он дерзает осознать себя как автономную деятельность и осуществиться в своей единичности[30]. Но этого осуществления никогда бы не произошло, если бы человек изначально его не захотел; урок труда не заложен в пассивном субъекте: выковывая орудия труда и покоряя землю, субъект выковал и покорил самого себя. С другой стороны, самоутверждения субъекта недостаточно для объяснения собственности – любое сознание, бросая вызов, в борьбе, в своей отдельной битве может попытаться возвыситься до самостоятельности. Для того чтобы вызов принял форму потлача, то есть экономического соперничества, для того чтобы затем сперва вождь, а потом и все члены племени стали притязать на частное имущество, нужно, чтобы в человеке обнаружилась еще одна изначальная склонность: как мы уже говорили в предыдущей главе, существующий сознает себя лишь через отчуждение; он ищет себя через мир, в каком-либо чуждом ему образе, и делает этот образ своим. В тотеме, в мане, на занимаемой им земле с племенем встречается его отчужденное существование; когда индивид отделяется от общины, ему требуется особое воплощение: мана индивидуализируется в вожде, затем в каждом индивиде; и одновременно каждый старается присвоить себе клочок земли, орудия труда, урожай. В этих богатствах, своих богатствах, человек обретает самого себя, потому что он затерялся в них; и тогда становится понятно, что он может придавать им столь же основополагающее значение, как и самой своей жизни. В этом случае интерес человека к своей собственности становится умопостигаемым отношением. Но, как мы видим, это отношение нельзя описать только через орудие труда – следует осмыслить все поведение человека, вооруженного этим орудием, поведение, предполагающее онтологическую инфраструктуру.

Точно так же невозможно вывести угнетение женщины из частной собственности. Здесь снова проявляется несостоятельность энгельсовского подхода. Он верно отметил, что мускульная слабость женщины сделалась конкретным недостатком лишь в ее отношении с бронзовыми и железными орудиями труда; но он не уловил, что сами по себе пределы ее способности к труду становятся конкретным изъяном лишь в определенной перспективе. Именно потому, что мужчина есть трансценденция и честолюбие, он и проецирует новые требования на каждое новое орудие: изобретя бронзовые инструменты, он перестал довольствоваться возделыванием садов и захотел расчищать и распахивать обширные поля – эта его воля возникла не из бронзы как таковой. Беспомощность женщины повлекла за собой ее крах, потому что мужчина стал оценивать ее с точки зрения проекта обогащения и экспансии. Но и этого проекта недостаточно, чтобы объяснить факт ее угнетения: разделение труда по половому признаку могло принять форму дружеского сотрудничества. Если бы изначальные отношения человека с себе подобными строились исключительно на дружбе, любой тип порабощения был бы немыслим: феномен этот есть одно из следствий стремления к господству в человеческом сознании, которое пытается стать объективным спутником его самодостаточности. Если бы в сознании изначально не было категории Другого и притязаний на господство над Другим, изобретение бронзовых орудий не могло бы повлечь за собой угнетения женщины. Энгельс не осознает и особого характера этого угнетения. Он попытался свести противостояние полов к классовой борьбе, впрочем без особой убежденности; его тезис не выдерживает критики. Действительно, разделение труда между полами и вытекающее из него угнетение в чем-то напоминают деление на классы, но смешивать их нельзя; в расщеплении на классы нет никакой биологической основы; раб в процессе труда осознает себя в противостоянии хозяину, пролетариат всегда переживает свое положение в бунте, обращаясь тем самым к главному – к тому, что он несет угрозу для эксплуататоров; его цель – перестать существовать как класс. Как мы уже говорили во введении, положение женщины совершенно иное – в частности, из-за совместной жизни и общих интересов, которые делают ее солидарной с мужчиной, и из-за того, что мужчина находит в ней сообщницу; в ней нет никакой жажды бунта, она не может перестать существовать как пол, она лишь требует отмены некоторых последствий половых различий. Еще важнее то, что женщину нельзя с чистой совестью рассматривать только как работницу; ее репродуктивная функция не менее важна, чем продуктивный труд – как в экономике общества, так и в частной жизни; бывают времена, когда рожать детей полезнее, чем ходить за плугом. Энгельс уходит от этой проблемы; он лишь заявляет, что социалистическое общество уничтожит семью, но это весьма абстрактное решение; известно, как часто приходилось в СССР коренным образом пересматривать политику в области семьи, в зависимости от разного соотношения текущих потребностей производства и потребностей в росте населения; к тому же уничтожение семьи не обязательно означает освобождение женщины; примеры Спарты и нацизма показывают, что женщина, напрямую связанная с государством, может быть отнюдь не меньше угнетена мужчинами. Истинно социалистическая этика, то есть этика, стремящаяся к справедливости, не уничтожая свободы, налагающая на индивидов обязанности, не стирая их индивидуальности, окажется в сильном затруднении, столкнувшись с проблемами положения женщины. Невозможно просто уподобить деторождение труду или службе, наподобие военной. Требование рожать детей является для женщины куда более глубоким вторжением в ее жизнь, чем для граждан – регламентация их занятий: ни одно государство еще не дерзнуло сделать коитус обязательным. Женщина вкладывает в половой акт и материнство не только время и силы, но и главные ценности. И напрасно рационалистический материализм пытается игнорировать этот драматизм сексуальности; половой инстинкт не поддается регламентации; нельзя исключить, что в нем самом не заложен отказ от своего утоления, говорил Фрейд; но несомненно то, что его нельзя включить в сферу общественного, потому что в эротизме присутствует бунт сиюминутности против времени, бунт индивидуального против всеобщего; желание канализировать или эксплуатировать его может его убить, ибо с живой стихией нельзя обращаться как с инертной материей и тем более нельзя насиловать ее, как насилуют свободу. Невозможно прямо принудить женщину рожать: все, что можно сделать, – это ограничить ее такой ситуацией, из которой не будет иного выхода, кроме материнства: закон или нравы требуют от нее вступить в брак, противозачаточные средства и аборты оказываются под запретом, развод не допускается. Эти древние правила патриархата воскресили сейчас в СССР; там возродили патерналистские теории брака; и тем самым государство пришло к тому, что вновь потребовало от женщины стать эротическим объектом: в одной недавней речи советских гражданок призывали изящно одеваться, пользоваться косметикой и кокетничать, дабы удержать мужей и разжечь в них желание. Этот пример наглядно показывает, что женщину невозможно рассматривать только как производительную силу – для мужчины она сексуальный партнер, детородное устройство, эротический объект, Другая, через которую он ищет самого себя. Сколько бы тоталитарные и авторитарные режимы ни запрещали единодушно психоанализ и ни заявляли, что у граждан, присягнувших на верность коллективу, индивидуальных драм быть не может, эротика остается опытом, где всеобщее всегда уступает индивидуальному. И для демократического социализма, где уничтожены классы, но не индивиды, вопрос индивидуального удела будет полностью сохранять свое значение – и будет полностью сохранять свое значение разделение полов. Половые отношения, связывающие женщину с мужчиной, отличны от его отношений с ней; а связь женщины с ребенком не сводима ни к какой другой. Не только бронзовое орудие породило женщину – и одной машине ее не уничтожить. Требовать для нее всей полноты человеческих прав и возможностей не значит закрывать глаза на особенности ее положения. А чтобы ее понять, нужно выйти за рамки исторического материализма, который видит в мужчине и женщине только хозяйственные единицы.

Иными словами, мы по одной и той же причине отвергаем и половой монизм Фрейда, и экономический монизм Энгельса. Психоаналитик будет толковать любые социальные требования женщины как феномен «мужского протеста»; для марксиста, наоборот, в женской сексуальности лишь выражается более или менее сложным и косвенным путем ее экономическое положение; но ни категории «клиторальный» и «вагинальный», ни категории «буржуазный» и «пролетарский» равно не способны описать конкретную женщину. В основе как индивидуальных драм, так и экономической истории человечества лежит экзистенциальная инфраструктура, и только она позволяет понять ту особую форму, какой является человеческая жизнь, в ее единстве и цельности. Ценность фрейдизма обусловлена тем, что существующий есть тело; в том, каким образом он воспринимает себя как тело среди других тел, находит конкретное выражение его экзистенциальная ситуация. Точно так же в марксистской теории верно то, что онтологические притязания существующего обретают конкретный облик в зависимости от имеющихся у него материальных возможностей, особенно тех, что открывает перед ним техника. Но ни сексуальность, ни техника не способны ничего объяснить сами по себе, не будучи включены в целостную человеческую реальность. Именно поэтому у Фрейда запреты, налагаемые сверх-я, и влечения «я» выглядят как случайные факты, а в очерке истории семьи у Энгельса наиболее важные события происходят как будто внезапно, по прихоти таинственного случая. В своем стремлении понять женщину мы не станем отвергать определенных достижений ни биологии, ни психоанализа, ни исторического материализма; но мы будем исходить из положения, что тело, половая жизнь и технические средства конкретно существуют для человека лишь постольку, поскольку он осознает их в общей перспективе своего существования. Ценность мускульной силы, фаллоса, орудий труда определяется лишь в мире ценностей: она обусловлена основополагающим проектом существующего, трансцендирующего к бытию.

Часть вторая. История

I

Этот мир всегда принадлежал мужчинам – и ни одно из предложенных объяснений этого факта не показалось нам убедительным. Чтобы понять, как возникла иерархия полов, мы рассмотрим данные этнографии и истории первобытного общества в свете философии экзистенциализма, философии существования. Как мы уже отмечали, когда сталкиваются две категории людей, каждая из них хочет навязать другой свое господство; если обе они в состоянии отстаивать это требование, между ними устанавливаются обоюдные отношения, иногда враждебные, иногда дружественные и всегда напряженные; если же одна из них имеет преимущество, она одерживает верх над другой и всячески старается держать ее в угнетении. То есть мы понимаем, что у мужчины возникла воля к господству над женщиной; но какое преимущество позволило ему осуществить эту волю?

Сведения этнографов о первобытных формах человеческого общества до ужаса противоречивы, особенно когда этнографы хорошо информированы и не следуют догме. Составить себе представление о положении женщины в период, предшествующий земледельческому, особенно трудно. Мы даже не знаем, были ли мускулатура и дыхательный аппарат женщины в условиях жизни, так не похожих на наши, столь же развиты, как и у мужчины. Ей доставалась тяжелая работа, – в частности, именно она переносила тяжести; правда, последний факт неоднозначен: не исключено, что эта функция возлагалась на нее потому, что в обозе мужчина держал руки свободными, дабы обороняться от возможных нападений зверей или людей; то есть его задача была более опасной и требовала большей физической силы. Тем не менее женщины во многих случаях были, по-видимому, достаточно крепки и выносливы, чтобы участвовать в военных походах. Судя по рассказам Геродота, по легендам о дагомейских амазонках и многим другим древним и современным свидетельствам, женщинам случалось принимать участие в войнах и кровавых вендеттах; при этом они проявляли не меньшее мужество и жестокость, чем мужчины; как пишут, некоторые из них впивались зубами в печень врагов. И все же преимущество в физической силе было тогда, как и сейчас, скорее всего, на стороне мужчины; в век дубины и диких зверей, в век, когда природе приходилось сопротивляться сильнее всего, а орудия были самыми примитивными, это превосходство должно было иметь колоссальное значение. В любом случае, как бы ни были крепки в то время женщины, в борьбе против враждебного мира бремя деторождения им чрезвычайно мешало; рассказывают, что амазонки калечили себе груди, а значит, отказывались от материнства по крайней мере на тот период, что посвящали себя ратному делу. Что же касается обычных женщин, то беременность, роды, менструация снижали их трудоспособность и обрекали на долгие периоды бессилия; они нуждались в защите воинов, чтобы обороняться от врагов, прокормить себя и свое потомство; им необходимы были продукты охоты и рыболовства, которыми занимались мужчины; поскольку никакого контроля за рождаемостью, естественно, не существовало, а природа не даровала женщинам периодов бесплодия, как самкам других млекопитающих, непрерывное материнство, по-видимому, поглощало бо́льшую часть их сил и времени; они были не способны обеспечить жизнь детям, которых производили на свет. Таков первый факт, имеющий важные последствия: на заре человечества жизнь была трудной; народы, занимаясь собирательством, охотой и рыболовством, ценой тяжелейших усилий отвоевывали у земли лишь скудные богатства; детей рождалось слишком много, учитывая ресурсы общины; абсурдная плодовитость женщины мешала ей активно участвовать в приумножении этих ресурсов, зато она бесконечно создавала новые потребности. Она была необходима для продолжения рода, но продолжала его в избытке; равновесие же между воспроизводством и производством обеспечивал мужчина. То есть женщина в сравнении с мужчиной-творцом не имела даже преимущества в поддержании жизни; она не исполняла роль яйцеклетки по отношению к сперматозоиду или матки по отношению к фаллосу; она лишь частично участвовала в упорной борьбе за выживание человеческого рода, и борьба эта приводила к конкретным результатам только благодаря мужчине.

Тем не менее, поскольку равновесие производства и воспроизводства в конечном счете всегда устанавливается, пусть даже за счет детоубийств, жертвоприношений, войн, мужчины и женщины оказываются равно необходимы с точки зрения коллективного выживания; можно даже предположить, что на определенных этапах продовольственного изобилия женщина-мать подчиняла себе мужчину благодаря своей роли хранительницы и кормилицы; некоторые самки животных обретают в материнстве полную независимость; так почему женщине не удалось сделать из него пьедестал? Даже в те моменты истории, когда человечеству самым настоятельным образом требовалось повышение рождаемости, поскольку потребность в рабочей силе превосходила потребности в сырье, даже в те периоды, когда материнство пребывало в наибольшем почете, оно не позволило женщине занять первое место[31]. Дело здесь в том, что человечество – не просто естественный вид: оно не стремится сохраниться как вид, его проект заключается не в стагнации, а в преодолении себя.

Первобытные орды не интересовались будущими поколениями. Не связанные с определенной территорией, ничем не владея, не находя воплощения в чем-либо устойчивом, они не могли составить себе никакого конкретного представления о непрерывности; они не заботились о том, чтобы пережить себя, и не узнавали себя в потомстве; они не боялись смерти и не нуждались в наследниках; дети были для них обузой, а не богатством; свидетельством тому – широкое распространение детоубийства у кочевых народов; а те новорожденные, которых не убивали, часто умирали из-за отсутствия гигиены посреди всеобщего равнодушия. Значит, рожавшей женщине неведома гордость творения; она чувствует себя пассивной игрушкой темных сил, а болезненные роды – это бесполезная, а то и досадная случайность. Позже ребенка стали ценить выше. Но так или иначе, рожать и кормить – это не деятельность, а естественные функции; в них не присутствует никакой проект; поэтому женщина не видит в них повода горделиво утверждать свое существование; она пассивно претерпевает свой биологический удел. Работа по дому, которой она вынуждена себя посвятить, потому что только она совместима с материнскими обязанностями, замыкает ее в повторяемом и имманентном; эта работа повторяется изо дня в день в одной и той же форме и длится веками почти без изменений; она не производит ничего нового. Случай мужчины принципиально иной; он кормит общину не в силу простого жизненного процесса, как рабочая пчела, но в силу действий, поднимающих его над положением животного. Homo faber испокон веков изобретатель: уже палка и дубина, которыми он вооружает руку, чтобы сбивать с дерева плоды и умерщвлять животных, суть орудия, с помощью которых он расширяет свою власть над миром; он не только приносит в дом рыбу, выловленную в море, – для начала ему нужно покорить водную стихию, выдолбив пирогу; чтобы присвоить богатства мира, он осваивает сам мир. В этом действии он испытывает свою власть; он полагает цели, прокладывает к ним пути, то есть реализуется как существующий. Чтобы поддерживать жизнь, он созидает; он выходит за рамки настоящего и открывает будущее. Поэтому походы за рыбой или на охоту носят сакральный характер. Их удачное завершение отмечают празднествами и чествованиями; в них человек сознает себя человеком. Эту гордость он демонстрирует и сегодня, когда возводит плотину, небоскреб, атомный реактор. Ведь он трудился не только для того, чтобы сохранить данный мир, – в труде он раздвигал его границы и закладывал основы нового будущего.

Есть в его деятельности и другой аспект, придающий ей высшее достоинство: она зачастую опасна. Если бы кровь была только пищей, она ценилась бы не выше молока, но охотник – не мясник; в борьбе с дикими животными он подвергается опасности. Чтобы поднять престиж своей орды, своего племени, воин рискует жизнью. И тем самым с блеском доказывает, что жизнь для человека – не высшая ценность, что она должна служить целям более важным, чем она сама. Худшее проклятие, тяготеющее над женщиной, – то, что она не участвует в военных походах; человек поднимается над животным, не даруя жизнь, а рискуя жизнью; именно поэтому человечество отдает главенство не тому полу, что рождает, но тому, что убивает.

И в этом ключ к разгадке тайны. На биологическом уровне вид может сохранять себя, только создавая себя заново, но это созидание – всего лишь повторение одной и той же Жизни в разных формах. Человек обеспечивает повторение Жизни, преодолевая Жизнь Экзистенцией: в этом преодолении он творит ценности, полностью обесценивающие чистое повторение. У животных ничем не стесненное разнообразие деятельности самца оказывается совершенно напрасным, потому что у самца нет никакого проекта; когда он не служит виду, все его действия ничего не стоят; самец же человека, служа роду, преображает мир, создает новые инструменты, изобретает и кует будущее. Утверждая себя как полновластного господина, он встречает участие и в самой женщине – ведь она тоже существует, ей тоже свойственна трансцендентность, и проект ее не в повторении раз и навсегда данного, а в выходе за пределы своего «я» к другому будущему; в глубине души она согласна с мужскими притязаниями. Она присоединяется к мужчинам во время праздников, устраиваемых в честь мужских успехов и побед. Ее несчастье в том, что она биологически обречена повторять жизнь, тогда как и в ее глазах жизнь не несет в себе своего обоснования, а обоснование это важнее самой жизни.

Описанная Гегелем диалектика отношения господина и раба в ряде моментов куда лучше описывает отношение мужчины к женщине. Преимущество господина, говорит он, основано на том, что он утверждает дух против жизни, рискуя собственной жизнью, но на самом деле такой риск ведом и покоренному рабу, тогда как женщина изначально – существующее, дающее Жизнь как таковую и не рискующее своей жизнью; она никогда не сражалась с мужчиной в борьбе; к ней целиком применимо гегелевское определение: «Другое [сознание] – несамостоятельное, для которого жизнь или бытие для некоторого другого есть сущность». Но это отношение отличается от отношения угнетения, потому что женщина стремится к тем же ценностям, какие конкретно достигают мужчины, и признает их; мужчина открывает будущее, к которому, трансцендируя, обращена и она; женщины никогда по-настоящему не противопоставляли мужским ценностям ценности женские – это разделение придумали мужчины, желая сохранить мужские прерогативы; они стремились создать сферу женского – правила жизни, имманентного, – только чтобы замкнуть в ней женщину, но существующий ищет оправдания себе в процессе трансценденции вне любых половых различий, и свидетельством тому – само подчинение женщин. Сегодня они требуют, чтобы их признали существующими наравне с мужчинами, а не того, чтобы подчинить экзистенцию жизни, а человека – его животному началу.

Таким образом, экзистенциальный подход позволил нам понять, каким образом биологическая и экономическая ситуация в примитивных племенах повлекла за собой господство мужчин. Самка в большей степени, чем самец, подчинена виду; человечество всегда стремилось вырваться за рамки своего особого удела; с изобретением орудий труда поддержание жизни стало для мужчины деятельностью и проектом, тогда как женщина в материнстве осталась прикована к своему телу, как животное. Мужчина стал полагать себя по отношению к женщине как господин, ибо человечество в своем бытии задается вопросом о самом себе, то есть предпочитает жизни смыслы жизни; проект мужчины не в том, чтобы повторяться во времени, а в том, чтобы, восторжествовав над мгновением, ковать будущее. Именно мужская деятельность, создавая ценности, утвердила само существование как ценность; она одержала верх над смутными силами жизни; она поработила Природу и Женщину. Теперь нам предстоит проследить, как это положение вещей сохранялось и развивалось на протяжении веков. Какое место уделяло человечество той части себя, какая внутри его определилась как Другой? Какие права были признаны за этой частью? Какое определение дали ей мужчины?

II

Как мы видели, участь женщины в первобытном племени очень тяжела; у самок животных репродуктивная функция естественно ограничена, а когда она реализуется, особь практически полностью избавлена от других забот; только самок домашних животных требовательный хозяин доводит порой до истощения, эксплуатируя как их репродуктивные, так и индивидуальные возможности. Вероятно, во времена, когда борьба с враждебным миром требовала полного привлечения всех ресурсов общины, так же обстояло дело и с женщиной; к бремени беспрестанного и беспорядочного деторождения добавлялись тяжелые домашние обязанности. Однако некоторые историки утверждают, что именно на этом этапе меньше всего выражено мужское превосходство; правильнее было бы сказать, что превосходство это переживается еще непосредственно, его не полагают намеренно; никто не пытается восполнить жестокую обделенность и неполноценность женщины, но никто и не стремится ее притеснять, как это будет позже, при патерналистском строе. Неравенство полов не закреплено ни в каких институтах, да и сами институты отсутствуют – нет ни собственности, ни наследства, ни права. Религия нейтральна: все поклоняются какому-нибудь бесполому тотему.

Лишь когда кочевники закрепились на земле и стали земледельцами, возникают первые институты и право. Человек уже не ограничивается суровой борьбой с враждебными силами; он начинает конкретно выражать себя через образ, предъявленный им миру, осмыслять этот мир и самого себя; в этот период дифференциация полов отражается в структуре сообщества, приобретая особый характер: в земледельческих общинах женщину часто наделяют необычайным авторитетом. Авторитет этот объясняется главным образом тем совершенно новым значением, какое приобретает ребенок в цивилизации, основанной на обработке земли; обосновавшись на той или иной территории, люди присваивают ее себе; возникает собственность, пока в коллективной форме; она требует от владельцев потомства; материнство становится сакральной функцией. Многие племена живут общиной, но это не значит, что женщины принадлежат всем мужчинам сообщества; сегодня уже никто не верит, что брак когда-либо существовал в форме промискуитета, но религиозное, социальное и экономическое существование мужчин и женщин является только групповым, их индивидуальность остается чисто биологическим фактом; брак в любой форме – моногамии, полигамии или полиандрии – также является чисто мирской случайностью, не создающей никакой мистической связи. Для супруги он ни в коей мере не является источником угнетения, она продолжает быть частью своего племени. Племя целиком, объединенное одним тотемом, мистически обладает единой маной, а материально – владеет одной территорией. В соответствии с процессом отчуждения, о котором я говорила выше, племя осмысляет себя на этой территории в объективном и конкретном образе; то есть через постоянное место обитания оно реализуется как единое целое, чья идентичность сохраняется в дисперсии времени. Только такой экзистенциальный подход позволяет понять дожившую до наших дней идентификацию между племенем, людьми, семьей и собственностью. Земледельческая община замещает мировоззрение кочевых племен, для которых существует только сиюминутное, новым мировоззрением, где жизнь коренится в прошлом и присваивает себе будущее: она поклоняется предку-тотему, который дает имя ее членам, и глубоко заинтересована в своих потомках – ведь ее жизнь продолжится в земле, которую она им завещает и которую они будут обрабатывать. Община сознает себя как единое целое и хочет, чтобы ее существование сохранялось не только в настоящем: она узнает себя в детях, признает их своими, реализуется в них и в них преодолевает себя.

Но многим первобытным людям неведомо, какое участие принимает отец в деторождении; детей рассматривают как реинкарнацию духов предков, витающих вокруг определенных деревьев и скал, в некоторых священных местах и нисходящих в тело женщины; иногда полагают, что эта инфильтрация возможна, только если женщина утратила девственность, но другие народы верят, что она точно так же происходит через ноздри или через рот; так или иначе, дефлорация здесь вторична и по разным мистическим причинам редко считается привилегией мужа. Мать же безусловно необходима для рождения ребенка; она вынашивает и питает зародыш в своем чреве, а значит, через нее передается в видимом мире жизнь племени. Тем самым она играет главную роль. Чаще всего дети принадлежат к роду матери, носят его имя и пользуются его правами, в частности правом на землю, находящуюся во владении рода. То есть общинная собственность передается по женской линии: благодаря женщинам члены общины обеспечены полями и урожаем, и наоборот: поля и урожай принадлежат к тому или иному владению благодаря матерям. Значит, можно сделать вывод, что в мистическом плане земля принадлежит женщинам: они имеют одновременно религиозную и правовую власть над землей и ее продуктами. Связь, объединяющая их, теснее, чем просто владение; для материнского права характерно самое настоящее отождествление женщины и земли; в них обеих воплощается в разных обличьях непрерывность жизни – жизни, в основе своей рождающей. Кочевникам рождение детей кажется всего лишь случайностью, а о богатствах земли они не ведают; земледелец же восхищается тайной плодородия, расцветающего в борозде пашни и в материнском чреве; он знает, что сам рожден так же, как скот или хлеб, он хочет, чтобы его племя порождало новых людей, которые увековечат его, увековечивая плодородие полей; вся природа представляется ему матерью; земля – это женщина; и в женщине обитают те же неведомые силы, что и в земле[32]. Отчасти поэтому ей доверен сельскохозяйственный труд: если она способна призвать в свое чрево духов предков, значит в ее силах заставить засеянные поля приносить в изобилии плоды и колосья. В обоих случаях речь идет не о сотворении, но о магическом заклинании. На этом этапе человек уже не довольствуется собирательством земных плодов, но пока еще не ведает своего могущества; он колеблется между техническими средствами и магией; он чувствует себя пассивным, зависимым от Природы, которая по своей прихоти раздает существование и смерть. Конечно, он более или менее признает пользу полового акта и технических способов обработки земли, но дети и урожай все равно представляются ему сверхъестественными дарами; и богатства, заложенные у таинственных истоков жизни, притягиваются в этот мир таинственными испарениями, исходящими от женского тела. Подобные верования еще и сегодня живы у многих индейских, австралийских и полинезийских племен[33]; их значение тем более велико, что они прекрасно отвечают практическим интересам общины. Материнство обрекает женщину на оседлый образ жизни; естественно, что, пока мужчина охотится, рыбачит, воюет, она остается у домашнего очага. Но первобытные народы возделывают лишь небольшие сады и огороды, находящиеся в пределах деревни; их обработка – это домашний труд; орудия каменного века не требуют слишком больших усилий; экономика и мистика сообща оставляют земледелие женщинам. Зарождающаяся домашняя промышленность также достается в удел женщинам: они ткут ковры и покрывала, изготавливают глиняную посуду. Часто именно они ведают товарообменом – торговля находится в их руках. То есть именно через них сохраняется и продолжается жизнь племени; от их труда и магических свойств зависят дети, стада, урожаи, домашняя утварь – все благоденствие группы, душой которой они являются. Их могущество внушает мужчинам смешанное чувство почтения и ужаса, отражающееся в их культе. В женщинах воплощается вся чуждая Природа.

Как мы уже говорили, человек мыслит себя, только помыслив Другого; он воспринимает мир под знаком дуализма; вначале этот дуализм не имел половой окраски. Но поскольку женщина отличается от мужчины, полагающего себя как того же, она естественно попадает в категорию Другого; Другой вбирает в себя женщину; поначалу ее значение еще не так велико, чтобы она могла одна воплощать это понятие, вследствие чего внутри Другого намечается подразделение: в древних космогониях одна и та же стихия часто имеет и мужскую и женскую инкарнацию; так, у вавилонян Океан (мужчина) и Море (женщина) выступают двойным воплощением космического хаоса. Когда роль женщины возрастает, она поглощает область Другого почти целиком. Тогда появляются женские божества, чей культ связан с поклонением идее плодородия. В Сузах было найдено древнейшее изображение Великой богини-матери в длинном одеянии и высоком головном уборе; другие ее статуи увенчаны башнями; несколько таких изображений было обнаружено при раскопках на Крите. Ее представляют то широкозадой и сидящей на корточках, то скорее худой и стоящей, иногда одетой, но чаще всего обнаженной, со сжатыми под налитой грудью руками. Она владычица небес в образе голубя; она же повелительница преисподней, откуда выползает ее символ – змея. Она являет себя в горах и лесах, на море и в родниках. Она повсюду творит жизнь и, убивая, воскрешает. Капризная, сладострастная, жестокая, как Природа, благодатная и грозная одновременно, она царит над всей Эгеидой, Фригией, Сирией, Анатолией, над всей Передней Азией. В Вавилоне ее называют Иштар, у семитских народов – Астартой, у греков – Геей, Реей или Кибелой; в Египте мы встречаем ее в образе Исиды; все мужские божества подчинены ей. Женщина, верховный идол в горних сферах и в преисподней, на земле окружена табу, как любое сакральное существо; она сама и есть табу; в силу ее могущества в ней видят волшебницу, ведьму; ее связывают с молитвой, иногда она становится жрицей, как женщины-друиды у древних кельтов; в ряде случаев она участвует в управлении племенем и даже, бывает, правит им в одиночку. От тех давних времен не осталось никакой литературы. Но мифология, сооружения, традиции великих патриархальных периодов хранят в своей памяти времена, когда женщины занимали очень высокое положение. С женской точки зрения, эпоха брахманов была шагом назад по сравнению с эпохой Ригведы, а та – шагом назад по сравнению с предшествующим первобытным этапом. Статус бедуинок в доисламскую эпоху был гораздо выше, чем тот, что закреплен в Коране. Великие образы Ниобы и Медеи отсылают к эре, когда матери преисполнялись гордости, считая детей своим личным достоянием. А Андромаха и Гекуба в гомеровских поэмах обладают таким влиянием, какого классическая Греция уже не признает за женщинами, скрытыми в тени гинекея.

На основании этих фактов было выдвинуто предположение, что в первобытные времена существовало настоящее Царство женщин; эту гипотезу Бахофена подхватил Энгельс, для которого переход от матриархата к патриархату знаменовал собой «всемирно-историческое поражение женского пола». Но в действительности золотой век Женщины – не более чем миф. Если женщина была Другим, значит между полами не существовало обоюдных отношений: женщина-земля, мать, богиня никогда не была для мужчины ему подобной; ее могущество утверждалось по ту сторону человеческого царства, то есть сама она была вне этого царства. Общество всегда было мужским; политическая власть всегда принадлежала мужчинам. «Публичная или просто общественная власть всегда принадлежит мужчинам», – утверждает Леви-Стросс в конце своего исследования, посвященного первобытным обществам. Для мужчины ему подобный, т. е. другой, который одновременно и тот же самый, с которым устанавливаются обоюдные отношения, – это всегда индивид-мужчина. Дуализм, который в той или иной форме проявляется внутри любой общины, есть противопоставление одной группы мужчин другой – женщины входят в состав имущества, которым владеют мужчины, и служат предметом обмена между ними. Заблуждение возникло из-за того, что оказались смешаны два строго взаимоисключающих образа инаковости. Постольку, поскольку женщина рассматривается как абсолютный Другой, то есть – несмотря на всю свою магию – как несущественное, ее никоим образом невозможно считать другим субъектом[34]. Следовательно, женщины никогда не образовывали отдельной группы, которая полагала бы себя как таковую в противовес группе мужчин; они никогда не состояли в прямой, автономной связи с мужчинами. «Обоюдная связь, лежащая в основе брака, установилась не между мужчинами и женщинами, а между мужчинами посредством женщин, которые явились лишь основным поводом для нее», – пишет Леви-Стросс[35]. Конкретное положение женщины не зависит от типа родственных связей, преобладающего в обществе, к которому она принадлежит; и при патрилинейной, и при матрилинейной, и при билинейной или недифференцированной (недифференцированность никогда не выдерживается строго) системе родства женщина всегда находится под опекой мужчин; вопрос лишь в том, остается ли она после брака по-прежнему во власти отца или старшего брата – власти, которая будет распространяться и на ее детей, – или переходит во власть мужа. В любом случае «женщина сама по себе – всего лишь символ своего рода… матрилинейное родство есть рука отца или брата женщины, дотянувшаяся до деревни мужа»[36]. Она лишь посредница в передаче права, но не его держательница. На самом деле типом родства определяются отношения между двумя мужскими группами, а не отношения полов. На практике конкретное положение женщины не связано сколько-нибудь устойчиво с тем или иным типом права. Случается, что в системе матрилинейного родства она занимает весьма высокое положение (не следует, однако, упускать из виду, что наличие женщины-вождя, царицы, во главе племени отнюдь не означает, что в нем правят женщины: восшествие на русский престол Екатерины Великой нисколько не изменило судьбы русских крестьянок), но не реже бывает и так, что она живет в унижении. К тому же случаи, когда жена остается в своем племени, а мужу дозволено лишь наносить ей краткие и даже тайные визиты, встречаются крайне редко. Она почти всегда переселяется в дом супруга – одного этого достаточно для демонстрации мужского превосходства. «При всех колебаниях форм родства, – говорит Леви-Стросс, – постоянное проживание в доме мужчины свидетельствует об изначальной асимметрии полов, характерной для человеческого общества». Поскольку детей она держит при себе, получается, что территориальная организация племени не пересекается с его тотемической организацией: вторая тщательно выстроена, первая случайна, но на практике первая важнее, потому что место, где люди живут и работают, более значимо, чем их мистическая принадлежность. При переходных, наиболее распространенных формах родства сосуществуют и проникают друг в друга два вида права: одно религиозное, другое – основанное на месте проживания и обработке земли. Хотя брак является светским институтом, он имеет огромное значение для общества; семья, супружество, пусть и лишенное религиозного смысла, в человеческом плане очень существенно. Даже в тех сообществах, где наблюдается бо́льшая сексуальная свобода, женщине, производящей на свет ребенка, подобает быть замужем; одной со своим потомством ей не удается создать автономную группу; религиозного покровительства брата для этого недостаточно, требуется присутствие супруга. Часто он несет бо́льшую ответственность за детей; они и не принадлежат к его роду, но он кормит их и воспитывает; между мужем и женой, отцом и сыном возникают узы, основанные на совместном проживании, общем труде и интересах, взаимной нежности. Отношения между светской семьей и тотемическим родом очень сложны; об этом свидетельствует разнообразие брачных обрядов. Первоначально муж покупает жену у другого клана, или по крайней мере два клана совершают обмен: один отдает своего члена, другой – скот, плоды или труд. Но поскольку муж берет на себя заботу о жене и ее детях, то ему случается получать от братьев возмещение ущерба. Равновесие между мистическими и экономическими реалиями весьма шатко. Часто мужчина куда сильнее привязан к своим детям, чем к племянникам; когда ему представится возможность утвердить себя в качестве отца, он предпочтет именно ее. А потому, как только общество в своем развитии подводит человека к осознанию себя и проявлению своей воли, оно начинает тяготеть к патриархальной форме. Однако важно подчеркнуть, что даже в те времена, когда мужчина терялся перед таинствами Жизни, Природы и Женщины, он все равно не был лишен власти; когда он, в страхе перед опасной магией, таящейся в женщине, полагает ее как существенное, именно он полагает ее и в этом осознанном отчуждении сам реализуется как существенное; несмотря на все ее плодоносные свойства, мужчина остается ее господином, как и господином плодородной земли; ей суждено быть подчиненной, покоренной, эксплуатируемой, как сама Природа, магическое плодородие которой она собой воплощает. Авторитет, которым она пользуется в глазах мужчин, получен ею от них; они преклоняют колена перед Другим, поклоняются богине-матери. Какой бы могущественной она ни казалась, осмысляют ее в понятиях, выработанных мужским сознанием. Все изобретенные мужчиной идолы, какими бы пугающими они ни представлялись, подчинены ему, поэтому в его силах будет их разрушить. В примитивных обществах это подчинение не признано и не осознано, но существует непосредственно в себе; и как только человек яснее осознает себя, как только осмелится утверждать себя в противопоставлении другим, оно будет с легкостью опосредовано. На самом деле, даже когда человек воспринимает себя как пассивную данность, зависимую от капризов погоды, он в то же время осуществляет себя как трансценденцию, как проект; его ум и воля уже утверждают себя в противовес путанице и случайности жизни. В животном или древесном имени тотемического предка, все множество ипостасей которого воплощает женщина, более или менее отчетливо выражается мужское начало; в женщине увековечено его плотское существование, но ее роль лишь в том, чтобы вскармливать, а не созидать; она не творит ни в одной области; она поддерживает жизнь племени, давая ему детей и хлеб, ничего больше – она навеки обречена на имманентность; она воплощает лишь статичный, замкнутый на себе аспект общества. Тогда как мужчина продолжает присваивать функции, открывающие это общество навстречу природе и человечеству в целом; единственно достойные его занятия – это война, охота, рыболовство, он добывает чужое и присоединяет добычу к своему племени; война, охота, рыбная ловля представляют собой экспансию существования, его преодоление себя к миру; мужчина остается единственным воплощением трансценденции. У него пока нет практических средств для полного господства над Женщиной-Землей, он пока не осмеливается восстать против нее – но уже хочет от нее оторваться. На мой взгляд, именно в этом стремлении следует искать глубинную причину знаменитого обычая экзогамии, столь распространенного в обществах с матрилинейным родством. Даже если мужчина ничего не знает о своей роли в деторождении, он придает большое значение браку: женившись, он возводится в достоинство взрослого и получает во владение свою долю мира; через мать он связан со своим родом, предками, со всем, что образует его сущность, но во всех светских функциях – труде, браке – он стремится вырваться из этого круга, противопоставить трансцендентность имманентности, открыть для себя будущее, отличное от прошлого, куда уходят его корни; в зависимости от типа родства, принятого в разных обществах, запрет инцеста принимает разные формы, но смысл его остается прежним с первобытной эпохи до наших дней: мужчина желает обладать тем, чем он не является; он соединяется с тем, что предстает для него Другим, нежели он сам. Значит, жена не должна принадлежать к мане мужа, должна быть ей чужой, то есть чужой для его племени. В основе первобытного брака иногда лежит похищение, либо реальное, либо символическое, ибо насилие над другим есть наиболее наглядное утверждение его инаковости. Силой завоевывая себе жену, воин доказывает, что сумел присвоить чужое богатство и сломать границы удела, заданного ему рождением; покупка жены в различных формах – уплата выкупа, предоставление услуг – имеет тот же смысл, хоть и не столь ярко выраженный[37].

Понемногу человек опосредовал свой опыт, и мужское начало восторжествовало как в его представлениях, так и в практическом существовании. Дух одержал верх над Жизнью, трансценденция – над имманентностью, техника – над магией, разум – над суеверием. Обесценение женщины являет собой необходимый этап в истории человечества, ибо ее авторитет зиждился не на ее позитивной ценности, но на слабости мужчины; в ней воплощались тревожные тайны природы: мужчина избавляется от ее власти, когда освобождается от природы. Покорить своим трудом землю и покорить самого себя ему позволил переход от камня к бронзе. Земледелец зависит от прихотей земли, всходов, времен года, он пассивен, он заклинает и ждет – поэтому человеческий мир был населен тотемическими духами; крестьянин претерпевал капризы осаждавших его стихий. Рабочий же, наоборот, мастерит орудие труда согласно собственному замыслу; он своими руками создает образ своего проекта; он утверждает себя как верховную волю перед лицом инертной природы, которая ему противится, но которую он побеждает; чем быстрее он будет бить по наковальне, тем быстрее закончит орудие – тогда как ускорить созревание колосьев не может ничто; он учится ответственности за изготовленную вещь: ловким или неловким движением он придает ей форму или ломает ее, осторожно и умело доводит ее до совершенства, которым гордится: его успех зависит не от милости богов, а от него самого. Он бросает вызов товарищам, хвалится своими достижениями и, хоть и уделяет еще некоторое внимание обрядам, считает точные технические приемы куда более важными; мистические ценности отходят на второй план, а на первый выдвигаются практические интересы; он не совсем освобождается от богов, но отделяет их от себя, сам отделяясь от них; он отправляет их на небо, на Олимп, а себе оставляет сферу земного; с первым ударом молота великий Пан начинает чахнуть и наступает царство человека. Он научается своей власти. Он на опыте постигает причинно-следственную связь – в отношении своей творящей руки и изготовленного предмета: посеянное зерно может прорасти, а может и не прорасти, тогда как металл всегда одинаково реагирует на огонь, закалку, механическое воздействие; этот мир инструментов укладывается в четкие и ясные понятия – теперь могут возникнуть рациональное мышление, логика и математика. Образ мира в корне меняется. Культ женщины был связан с царством земледелия, царством неизменной длительности, случайности, непредсказуемости, ожидания, тайны; культ же homo faber есть царство времени, которое, как и пространство, можно покорить, царство необходимости, проекта, действия, разума. Отныне, даже имея дело с землей, человек будет подходить к ней как рабочий; он обнаруживает, что почву можно удобрять, что ей полезно давать отдохнуть, что с такими-то посевами следует обращаться так, а не иначе: именно он выращивает урожай; он роет каналы, орошает или осушает почву, прокладывает дороги, возводит храмы – он заново творит мир. Народы, оставшиеся под властью богини-матери и сохранившие матрилинейную систему родства, так и остановились на стадии первобытной цивилизации. Дело в том, что женщина была почитаема лишь постольку, поскольку мужчина пребывал рабом собственных страхов, потакал собственной беспомощности: он поклонялся женщине из страха, а не из любви. Чтобы осуществить себя, ему для начала нужно было свергнуть ее с престола[38]. Теперь он будет признавать владычество мужского начала, созидательной силы, света, разума и порядка. Рядом с богиней-матерью возникает бог, сын или возлюбленный, который пока еще уступает ей, но похож на нее как две капли воды и неразрывно с ней связан. Он тоже воплощает плодородное начало: это бык, Минотавр, Нил, оплодотворяющий долины Египта. Он умирает осенью и воскресает весной, после того как неколебимая, но безутешная супруга-мать приложит все усилия, чтобы найти и оживить его тело. Эта пара впервые появляется на Крите, а потом встречается на всем побережье Средиземного моря: в Египте это Исида и Гор, в Финикии – Астарта и Адонис, в Малой Азии – Кибела и Аттис, а в Древней Греции – Рея и Зевс. Затем Великая Матерь лишилась престола. В Египте, где положение женщины остается исключительно благополучным, богиня Нут, воплощающая небо, и Исида, плодоносная земля, супруга Нила-Осириса, по-прежнему сохраняют огромное значение, но верховным божеством все же является Ра, бог солнца, света и мужской энергии. Иштар в Вавилоне отныне всего лишь супруга Бел-Мардука; именно он творит все вещи и обеспечивает их гармонию. Бог семитов – мужского пола. Когда на небесах воцаряется Зевс, Гее, Рее и Кибеле приходится отречься от престола, а Деметра остается хоть и могущественным, но второстепенным божеством. У ведических богов есть супруги, но их почитают меньше. Римский Юпитер не знает себе равных[39].

Итак, торжество патриархата не было ни случайностью, ни результатом насильственной революции. С самого возникновения человеческого рода биологические преимущества позволили мужчине утвердиться как единственному полновластному субъекту; от этих преимуществ он никогда не отрекался; частично его существование было отчужденным в Природе и в Женщине, но затем он снова отвоевал его. Обреченная на роль Другого, женщина также была обречена и на то, что могущество ее будет непрочным, – кем бы она ни была, рабыней или идолом, ей никогда не суждено самой избирать свой удел. «Мужчины создают богов, женщины им поклоняются», – сказал Фрэзер. И только мужчины решают, будут ли их божества женского или мужского пола; женщина всегда занимает в обществе то место, которое отводят ей мужчины; ни в какие времена ей не удавалось установить свой закон.

Возможно, правда, что, если бы производительный труд и впредь был по силам женщине, она бы вместе с мужчиной покоряла природу; человеческий род противопоставил себя богам в лице индивидов мужского и женского пола, но женщина не смогла овладеть возможностями, что сулили орудия труда, Энгельс недостаточно полно объяснил суть ее поражения: мало сказать, что изобретение бронзы и железа коренным образом изменило соотношение производительных сил и что женщина тем самым попала в невыгодное положение; самого по себе этого невыгодного положения недостаточно, чтобы объяснить, почему она попала под гнет мужчины. Пагубным для нее оказалось то обстоятельство, что, не став для работника товарищем по труду, она была исключена из человеческого mitsein; исключение это нельзя обосновать ее слабостью и более низкой производительностью труда; мужчина не признал ее себе подобной потому, что она не разделяла его способа труда и образа мыслей, что она пребывала во власти тайн жизни; а раз он не принимал ее, раз она сохраняла в его глазах статус другого, то единственное, что он мог сделать, – это стать ее угнетателем. Мужская воля к экспансии и господству превратила женскую слабость в проклятие. Человек хотел максимально использовать новые возможности, которые открыла перед ним новая техника, – и прибегнул к подневольной рабочей силе, обратил в рабство себе подобных. Поскольку труд рабов гораздо производительнее труда женщины, она утратила экономическую роль, которую играла в племени. А господин нашел в отношениях с рабом куда более радикальное подтверждение своему господству, чем в своей ограниченной власти над женщиной. Поскольку женщина внушала почтение и страх своей способностью к деторождению, поскольку она была другой, нежели мужчина, а значит, обладала тревожными чертами другого, постольку она в известной степени держала в зависимости мужчину, пусть и сама зависела от него; обоюдные отношения господина и раба актуализовывались для нее на деле, и тем самым она избегала рабства. Раб не защищен никаким табу, он – всего лишь подчиненный, не иной, а низший, и актуализация диалектического механизма его отношений с господином займет целые столетия; в сложившемся патриархальном обществе раб есть лишь вьючное животное с человеческим лицом, и господин обладает над ним тиранической властью; это наполняет господина гордыней, и он обращает ее против женщины. Все, что он выигрывает, он выигрывает в ущерб ей; чем могущественнее становится он, тем ниже падает она. В частности, став собственником земли[40], он требует и собственности на женщину. Прежде он был во власти маны, земли вообще – теперь у него есть своя, отдельная душа и конкретные земли; освободившись от власти Женщины как таковой, он претендует на конкретную женщину и свое потомство. Он хочет, чтобы семейный труд, используемый им во благо своих полей, был целиком его, а для этого нужно подчинить себе всех работников – так он порабощает жену и детей. Ему нужны наследники, в которых продолжится его земная жизнь, ибо они унаследуют его владения и после его смерти воздадут почести, необходимые для упокоения его души. На утверждающуюся частную собственность наслаивается культ домашних богов, и наследник играет одновременно и хозяйственную, и мистическую роль. С того момента как земледелие перестает быть по сути своей магическим действом и превращается прежде всего в созидательный труд, мужчина являет себя как порождающая сила; он притязает на своих детей точно так же, как на свой урожай[41].

Главная идеологическая революция в первобытные времена состояла в переходе от родства по материнской линии к агнации – родству по линии мужской; отныне мать низводится до уровня кормилицы, прислуги, а всю полноту власти получает отец; все права принадлежат ему и передаются через него. Аполлон в «Эвменидах» Эсхила возвещает эти новые истины: «Дитя родит отнюдь не та, что матерью зовется. Нет, ей лишь вскормить посев дано. Родит отец. А мать, как дар от гостя, плод хранит, когда вреда не причинит ей бог»[42]. Очевидно, что подобные утверждения проистекают не из научного открытия, – это символ веры. Видимо, познав на техническом опыте понятие причинности и почерпнув из него уверенность в собственных созидательных способностях, мужчина пришел к выводу, что для продолжения рода он так же необходим, как и мать. Идея предшествовала наблюдению, но наблюдение всего лишь отводит отцу роль, равную роли матери: оно заставляет предполагать, что естественное условие зачатия – это встреча спермы и менструации; мысль Аристотеля о том, что женщина есть только материя, тогда как «лучшее и божественное есть начало движения, являющееся в существах, возникающих мужским»[43], отражает волю к могуществу, превосходящую любое знание. Приписывая потомство исключительно себе, мужчина окончательно освобождается от власти женского начала и отвоевывает у женщины господство над миром. Отныне уделом женщины становится деторождение и выполнение вспомогательных задач, она утрачивает и практическую значимость, и мистический авторитет, превращаясь в служанку.

Мужчины представили это завоевание как результат ожесточенной борьбы. В одной из древнейших космогоний, ассиро-вавилонской, есть рассказ об их победе: текст его датируется VII веком, но воспроизводит гораздо более древнюю легенду. Океан и Море, Атум и Тиамат породили мир небесный, мир земной и всех великих богов, но те показались им чересчур буйными, и они решили их уничтожить; войну с самым сильным и прекрасным из своих потомков Бел Мардуком вела Тиамат, женщина-мать; сойдясь с ней в поединке, он после жестокой битвы убил ее и рассек ее тело пополам; из одной половины он сотворил небесный свод, из другой – опору земного мира, затем упорядочил вселенную и создал людей. В драме «Эвмениды», иллюстрирующей торжество патриархата над материнским правом, Орест тоже убивает Клитемнестру. Благодаря этим кровавым победам мужская мощь, солярные силы порядка и света одерживают верх над женским хаосом. Суд богов оправдывает Ореста, провозглашая, что он в первую очередь сын Агамемнона, а уже потом Клитемнестры. Древнее материнское право умерло – его убил дерзкий бунт мужчины. Однако на самом деле, как мы видели, переход к отцовскому праву совершался долго и медленно. Победа мужчины была отвоеванием: он завладел лишь тем, чем уже обладал, привел право в соответствие с реальностью. Ни борьбы, ни победы, ни поражения не было. Впрочем, в этих легендах есть глубокий смысл. Как только человек утверждает себя в качестве субъекта и свободы, идея Другого опосредуется. Отныне отношения с Другим – это драма: существование Другого несет в себе угрозу, опасность. Ранняя греческая философия показала – и Платон с ней в этом согласен, – что инаковость есть то же, что отрицание, то есть Зло. Полагание Другого есть основа манихейства. Именно поэтому все религии и своды законов столь враждебны к женщине. В эпоху, когда человечество достигло такого уровня развития, что смогло записать свою мифологию и законы, патриархат уже установился окончательно – своды законов составляют мужчины. Вполне естественно, что женщине они отводят подчиненное положение, но можно было бы ожидать, что они отнесутся к ней столь же доброжелательно, как к детям и домашней скотине. Ничего подобного. Законодатели, закрепляя господство над женщиной, боятся ее. Из ее двояких свойств выделяется прежде всего их пагубный аспект: из священной она становится нечистой. Ева, дарованная в подруги Адаму, погубила род человеческий; языческие боги, желая отомстить людям, создают женщину, и первое же существо женского пола, Пандора, выпускает на волю все зло, от которого страдают люди. Другой – это пассивность перед лицом активности, разнообразие, уничтожающее единство, материя, противостоящая форме, беспорядок, сопротивляющийся порядку. Женщина тем самым обречена Злу. «Есть доброе начало, сотворившее порядок, свет и мужчину, и злое начало, сотворившее хаос, мрак и женщину», – говорит Пифагор. Законы Ману определяют ее как существо низкое, которое подобает держать в рабстве. Книга Левит приравнивает ее к скоту, которым владеет патриарх. Законы Солона не наделяют ее никакими правами. Римский кодекс отдает ее под опеку и заявляет о ее «глупости». Каноническое право рассматривает ее как «врата дьявола». Коран говорит о ней с величайшим презрением.

Тем не менее Зло необходимо Благу, материя – идее, а ночь – свету. Мужчина знает, что, если он хочет удовлетворить свои желания и продлить свое существование, без женщины ему не обойтись; ее следует включить в общество: в той мере, в какой она подчиняется установленному мужчинами порядку, она чиста от изначальной скверны. Эта мысль отчетливо выражена в законах Ману: «Каковы качества мужа, с которым жена сочетается согласно правилу, такие качества она и приобретает, как река, соединенная с океаном», – и после смерти может быть допущена на то же небо. Библия рисует хвалебный портрет «сильной женщины». Христианство, несмотря на свою ненависть к плоти, почитает давшую обет девственницу и целомудренную, покорную супругу. Женщина, причастная к культу, даже может играть важную религиозную роль: жены брахманов в Индии или жрецов-фламинов в Риме не менее святы, чем их мужья; в супружеской паре господствует мужчина, но союз мужского и женского начал по-прежнему необходим для обеспечения плодородия, для жизни и общественного порядка.

Эта амбивалентность Другого, женского отразится во всей дальнейшей истории женщины, которая вплоть до наших дней останется во власти мужской воли. Но воля эта двойственна: полное присвоение женщины низвело бы ее до уровня вещи, мужчина же хочет наделить своим достоинством все, что он завоевывает и чем обладает; Другой сохраняет в его глазах остатки своей изначальной магии; как сделать из супруги прислугу и одновременно подругу – вот одна из проблем, которую он будет пытаться решить; на протяжении веков его поведение будет меняться, что повлечет за собой перемены и в женском уделе[44].

III

Возникновение частной собственности лишило женщину власти, и с частной собственностью будет на протяжении веков связана ее судьба: история женщины во многом пересекается с историей наследования. Основополагающее значение этого института можно понять, если учесть, что собственник отчуждает свое существование в собственности; он дорожит ею больше, чем самой жизнью; собственность выходит за узкие рамки преходящей человеческой жизни, продолжает жить после гибели тела: она – земное, зримое воплощение бессмертной души, но эта жизнь после смерти возможна лишь в том случае, если собственность остается в руках владельца, – а чтобы принадлежать ему и после смерти, она должна оставаться у людей, в которых он видит свое продолжение, узнает самого себя, которых считает своими. Для наследника возделывать отцовскую землю и поклоняться манам отца – две стороны одной и той же обязанности: он продолжает жизнь предков на земле и в загробном мире. А значит, мужчина никогда не станет делиться с женщиной ни имуществом, ни детьми. Ему не удастся удовлетворить свои притязания полностью и навсегда, но в период расцвета патриархата он лишает женщину всех прав на владение и передачу имущества. К тому же отрицание женских прав выглядит вполне логичным. Стоит признать, что рожденные женщиной дети ей больше не принадлежат, как сразу теряется всякая связь между ними и той группой, из которой женщина происходит. Если раньше при заключении брака один род на время отдавал женщину другому, то теперь ее полностью исторгают из группы, где она родилась, и присоединяют к группе супруга; тот покупает ее, как скотину или раба, навязывает ей своих домашних богов, и рожденные ею дети принадлежат к семье супруга. А значит, если бы она была наследницей, то все свои семейные богатства передала бы в семью мужа; поэтому ее всеми способами исключают из наследования. С другой стороны, поскольку женщина ничем не владеет, за ней не признают права считаться личностью; она сама есть часть достояния мужчины – сначала отца, потом мужа. При строго патриархальном строе отец волен приговорить своих новорожденных детей к смерти, будь то мальчики или девочки, но в первом случае общество, как правило, ограничивает его власть: любой новорожденный мужского пола и нормального сложения остается жить; зато обычай отрекаться от девочек получил широкое распространение; у арабов известны случаи массового детоубийства: только что родившихся девочек сбрасывали в яму. Признать ребенка женского пола – акт чистого великодушия со стороны отца; в такое общество женщина вступает как бы из дарованной ей милости, а не по праву, как мужчина. В любом случае мать, родившая девочку, считается после родов гораздо более нечистой: у евреев Левит требует в этом случае вдвое более долгого очищения, чем когда роженица производит на свет мальчика. В обществах, где принято платить «цену за кровь», сумма за жертву женского пола совсем невелика: жизнь женщины настолько же дешевле жизни мужчины, насколько жизнь раба дешевле жизни свободного человека. Всей полнотой власти над девушкой обладает отец; после свадьбы он целиком передает свою власть супругу. Поскольку она – собственность мужчины, как раб, скотина или вещь, вполне логично, что он может иметь столько жен, сколько ему вздумается; полигамия ограничена только экономическими соображениями; муж может сколько угодно отказываться от жен, общество не дает им практически никаких гарантий. Зато женщине предписывается строгое целомудрие. В обществах с материнским правом, несмотря на ряд табу, допускалась бо́льшая свобода нравов; редко когда требовалась невинность до брака, а к супружеской измене относились без особой строгости. Напротив, когда женщина становится собственностью мужчины, он хочет получить ее девственной и под страхом самых суровых кар требует абсолютной верности; риск наделить правом наследования чужого отпрыска – худшее из преступлений, а поэтому pater familias вправе предать виновную супругу смерти. На протяжении всего существования частной собственности супружеская неверность жены рассматривается как величайшее предательство. Все своды законов, вплоть до наших дней закреплявшие неравенство в вопросах супружеской неверности, трактуют о тяжести вины женщины, из-за которой в семье возникает риск появления незаконнорожденного наследника. И хотя право мужа самому вершить правосудие упразднено со времен Августа, еще Кодекс Наполеона обещает супругу, покаравшему неверную жену, снисхождение присяжных. Когда женщина одновременно принадлежала и роду своего отца, и семье мужа, два типа связей накладывались друг на друга и даже друг другу противоречили; тем самым ей удавалось сохранить довольно большую свободу, ибо каждая из двух систем была ей опорой против другой: например, она часто могла выбирать мужа по собственной прихоти, поскольку брак был установлением мирским и не затрагивал глубинных структур общества. Но при патриархате она является собственностью отца, который выдает ее замуж по своему усмотрению, а затем, прикованная к домашнему очагу, становится вещью супруга, вещью рода (genos), в который ее ввели.

Когда семья и частная собственность делаются безусловными основами общества, отчуждение женщины становится полным. Именно это произошло в мусульманском мире. Он феодален по своей структуре, то есть в нем не возникло достаточно сильного государства, чтобы объединить и подчинить себе различные племена; над властью главы рода нет никакой другой власти. Религия, сформировавшаяся в тот момент, когда арабский народ воевал и завоевывал, выказывает по отношению к женщине полнейшее презрение. «Мужья стоят над женами за то, что Аллах дал одним преимущество перед другими, и за то, что они расходуют из своего имущества», – гласит Коран; женщина никогда не имела ни реальной власти, ни мистического авторитета. Бедуинка выполняет тяжелую работу, ходит за плугом и таскает тяжести – тем самым между нею и мужем устанавливаются взаимозависимые отношения; она выходит из дому свободно, с открытым лицом. Покрытая чадрой, сидящая взаперти мусульманка и сегодня в большинстве слоев общества остается чем-то вроде рабыни. Я помню, как в одной пещерной деревне Туниса в подземном помещении сидели на корточках четыре женщины: старая супруга, одноглазая, беззубая, с чудовищно изможденным лицом, пекла лепешки на углях, задыхаясь в едком дыму; две жены помоложе, но почти так же обезображенные, качали на руках детей, одна из них кормила грудью; а у ткацкого станка сидела юная богиня, в роскошном убранстве из шелков, золота и серебра, и связывала шерстяные нити. Покинув это мрачное логово – царство имманентности, чрево, могилу, – я встретила в коридоре, ведущем наверх, к свету, их мужа, одетого в белое, сияющего чистотой, улыбающегося, солнечного. Он возвращался с базара, где обсуждал с другими мужчинами, что творится в мире; несколько часов он проведет в этом уединенном жилище – его жилище посреди огромного мира, к которому он принадлежит и от которого его ничто не отторгает. А для увядших старух и молоденькой новобрачной, обреченной на столь же быстрое старение, не существовало иного мира, кроме закопченного подземелья; они выходили оттуда лишь под покровом ночи, в полном молчании и с закрытым лицом.

Нравы евреев библейской эпохи мало чем отличаются от нравов арабов. Глава семьи имеет несколько жен и может прогонять их более или менее по своей прихоти; под страхом суровых наказаний требуется, чтобы невесту вручали супругу девственной; в случае супружеской измены ее побивают камнями; ее удел – домашний труд, о чем свидетельствует портрет добродетельной жены: она «добывает шерсть и лен… Она встает еще ночью… Светильник ее не гаснет и ночью… и не ест хлеба праздности». Но даже такая целомудренная и работящая жена нечиста, ее окружают табу; свидетельство ее не учитывается в суде. Екклесиаст говорит о ней с глубочайшим отвращением: «И нашел я, что горче смерти женщина, потому что она – сеть, и сердце ее – силки, руки ее – оковы… Мужчину одного из тысячи я нашел, а женщины между всеми ими не нашел». По смерти мужа если не закон, то обычай требовал, чтобы вдова вышла замуж за брата усопшего.

Обычай левирата встречается у многих народов Востока. Одна из проблем, встающих во всех обществах, где женщина находится под опекой, – это положение вдов. Наиболее радикальным решением было их заклание на могиле супруга. Но неверно, что даже в Индии подобная жертва когда-либо предписывалась законом; по законам Ману жена могла пережить мужа; эффектные самоубийства всегда были лишь аристократической модой. Гораздо чаще вдову отдавали в распоряжение наследников супруга. Иногда левират принимает форму полиандрии; чтобы предотвратить затруднения, связанные с вдовством, женщине дают в мужья сразу всех братьев одной семьи: этот обычай служит также предупредительной мерой против возможного бессилия мужа. Судя по тексту Цезаря, в Бретани все мужчины в семье имели некоторое количество общих жен.

Патриархат не везде принимал столь крайние формы. В Вавилоне законы Хаммурапи признавали за женщиной некоторые права: она получает часть отцовского наследства, а когда выходит замуж, отец дает за ней приданое. В Персии принято многоженство; женщину держат в абсолютном повиновении мужу, которого ей выбирает отец по достижении половой зрелости, но к ней относятся с большим почтением, чем у большинства народов Востока; нет запрета на инцест, браки между братом и сестрой не так уж редки; жена обязана воспитывать детей: мальчиков до семи лет, девочек – до их замужества. Жена может получить долю наследства мужа, если сын окажется недостойным; если она «любимая жена», а муж умирает, не оставив взрослого сына, ей поручается опека над несовершеннолетними детьми и ведение дел. Правила заключения брака наглядно показывают, какое значение для главы семьи имело наличие потомства. Судя по всему, существовало пять форм брака[45]. 1. Женщина выходила замуж с согласия родителей; в этом случае ее называли «любимой женой», а ее дети принадлежали мужу. 2. Если женщина была единственным ребенком, ее первенца отдавали ее родителям вместо дочери; затем она становилась «любимой женой». 3. Если мужчина умирал холостым, его семья выдавала замуж с приданым постороннюю женщину; ее называли «приемной женой»; половина детей принадлежала покойному, другая половина – живому мужу. 4. Бездетная вдова, вновь вышедшая замуж, считалась женой-прислугой: половину детей от второго брака она должна была отдать покойному супругу. 5. Женщина, вышедшая замуж без согласия родителей, не могла стать их наследницей до тех пор, пока ее старший сын, достигнув совершеннолетия, не отдаст ее в «любимые жены» своему отцу; если муж умирал раньше, она считалась несовершеннолетней и отдавалась под опеку. Наличие статуса приемной жены и жены-прислуги устанавливает право каждого мужчины на продолжение жизни в потомстве, с которым он не обязательно связан кровными узами. Это подтверждает то, что мы говорили выше: в определенном смысле такие узы придумал человек, когда захотел, помимо своей конечной жизни, приобрести земное и загробное бессмертие.

Наиболее благоприятным положение женщины было в Египте. Богини-матери, став супругами, сохранили свой авторитет; религиозной и социальной единицей является супружеская пара; женщина представляется союзницей мужчины, дополняющей его. Ее магия настолько невраждебна, что исчезает даже страх перед инцестом и сестру с легкостью отождествляют с супругой[46]. Женщина обладает одинаковыми с мужчиной правами и юридической состоятельностью; она наследует имущество и владеет им. Такое везение не случайно: его причина в том, что в Древнем Египте земля принадлежала царю и высшим кастам жрецов и воинов; частным лицам земля лишь предоставлялась в пользование; земельная собственность оставалась неотчуждаемой, наследуемое имущество не имело большой ценности, и в том, чтобы его поделить, не видели большой беды. Отсутствие частной собственности позволило женщине оставаться личностью. Она выходила замуж по своей воле, а овдовев, могла сколько угодно вступать в повторный брак. Мужчина обычно имел несколько жен, но, хотя все его дети считались законными, у него была только одна настоящая жена; она единственная была с ним связана узами культа и закона – остальные были всего лишь бесправными рабынями. Главная супруга, выйдя замуж, сохраняла свое общественное положение: она оставалась хозяйкой своего имущества и могла самостоятельно заключать сделки. Когда фараон Бокхорис ввел частную собственность, женщина занимала слишком прочное положение, чтобы его лишиться; Бокхорис открыл эру контрактов, и даже брак стал строиться на контракте. Существовало три вида контрактов. Один из них относился к браку-рабству: женщина становилась вещью мужчины, но иногда оговаривала, что у него не будет другой сожительницы, кроме нее; однако законная супруга считалась равной мужу, и имущество у них было общее; нередко муж брал на себя обязательство выплатить ей определенную сумму в случае развода. Чуть позже этот обычай породил особо благоприятную для женщины форму контракта: муж условно предоставлял ей право требования. Супружеская измена сурово каралась, но разводиться обе стороны могли более или менее свободно. Практика контрактов значительно ограничила полигамию; женщины владели состояниями и передавали их своим детям, что привело к возникновению класса плутократов. Птолемей Филопатор постановил, что женщины больше не могут распоряжаться своим имуществом без разрешения мужа, что превращало их в вечных несовершеннолетних. Но даже во времена, когда они имели особый, исключительный для древнего мира статус, они не были социально равными мужчинам; в делах культа и управления государством они могли выступать регентшами, но фараоном всегда был мужчина; жрецами и воинами были мужчины; участие женщин в общественной жизни было незначительным, а в жизни частной верность от них требовалась в одностороннем порядке.

Нравы греков недалеко ушли от восточных нравов; однако у них не было принято многоженство. Почему, точно неизвестно. На деле содержать гарем всегда было весьма обременительно: позволить себе роскошь иметь большой сераль мог любитель роскоши Соломон, султаны из «Тысячи и одной ночи», цари, вожди, богатые землевладельцы; человек среднего достатка довольствовался тремя-четырьмя женами; крестьянин имел не больше двух. С другой стороны, везде, за исключением Египта, где не было частной собственности на землю, забота о сохранении вотчины привела к тому, что старший сын получал особые права на отцовское наследство; тем самым устанавливалась иерархия и между женами: мать главного наследника стояла куда выше остальных жен. Если женщина сама владеет имуществом, если за ней дается приданое, супруг видит в ней личность: он связан с ней особыми, религиозными узами. По-видимому, отсюда и пошел обычай признавать только одну супругу, но на самом деле греческий гражданин продолжал в свое удовольствие оставаться многоженцем, поскольку всегда мог удовлетворить свои желания с городскими проститутками и служанками гинекея. «Гетер мы заводим ради наслаждения, наложниц – ради ежедневных телесных потребностей, тогда как жен мы берем ради того, чтобы иметь от них законных детей», – говорит Демосфен. Наложница заменяла хозяину жену в том случае, если та болела, плохо себя чувствовала, была беременна или оправлялась после родов; так что разница между гинекеем и гаремом невелика. В Афинах женщину держат взаперти в ее покоях, в предписанной законами строгости и под наблюдением специальных магистратов. В течение всей жизни она поражена в правах; она находится под опекой либо отца, либо мужа, либо наследника мужа, либо, на худой конец, полиса, его должностных лиц; все они – ее хозяева, которые распоряжаются ею как товаром, поскольку опекунская власть распространяется и на человека, и на его имущество; опекун может передать свои права кому угодно: отец вручает дочь приемному отцу или мужу; муж может развестись с женой и отдать ее новому мужу. Правда, греческий закон обеспечивает женщине приданое, которое служит для ее нужд и должно быть возвращено ей полностью в случае расторжения брака; он также предоставляет женщине право в определенных, крайне редких случаях самой требовать развода, но больше никаких гарантий общество ей не дает. Разумеется, все наследство переходит к детям мужского пола, приданое же представляет собой не приобретенное родовое имущество, а нечто вроде услуги, которую обязан оказать опекун. Однако благодаря обычаю давать приданое вдова уже не переходит как часть наследуемого имущества к наследникам мужа, а возвращается под опеку родственников.

Одна из проблем, встающих перед основанными на агнации обществами, – это судьба наследства в отсутствие наследников мужского пола. Греки установили обычай эпиклерата: наследница должна была выйти замуж за старейшего родственника своего отца; тем самым имущество, завещанное ей отцом, переходило к детям, принадлежащим той же группе, и земля оставалась в собственности рода; эпиклера была не наследницей, но лишь машиной для производства наследника; этот обычай отдавал ее в безраздельную власть мужчины, ибо ее автоматически выдавали замуж за старшего мужчину в семье, чаще всего за старика.

Поскольку причина угнетения женщины кроется в стремлении вечно длить род и сохранять в неприкосновенности земельные владения, она может избежать этой абсолютной зависимости постольку, поскольку ей удастся избежать семьи; в обществе, отрицающем и частную собственность, и семью, удел женщины значительно лучше. Спарта, где преобладал общинный строй, была единственным государством, где женщина считалась почти равной мужчине. Девочек воспитывали так же, как мальчиков; супругу не заточали в доме мужа – ему разрешалось всего лишь украдкой навещать ее по ночам; его права на жену были настолько малы, что во имя евгеники союза с ней мог потребовать другой мужчина, – с исчезновением наследования исчезает и само понятие супружеской неверности; а поскольку все дети принадлежат государству, женщины также не попадают в кабалу к ревнивому господину – или наоборот: можно сказать, что гражданин, не владея имуществом и не имея собственных потомков, не владеет и женой. Женщины несут тяготы материнства, как мужчины – тяготы войны, но, помимо исполнения этого гражданского долга, ничто не стесняет их свободы.

Наряду со свободными женщинами, о которых мы говорили выше, и рабынь, живущих в семье и являющихся безраздельной собственностью ее главы, в Греции есть проститутки. У первобытных народов существовала гостевая проституция, когда женщину уступали случайному гостю – что, по-видимому, имело некий мистический смысл, – и сакральная проституция, призванная высвободить таинственные силы плодородия во благо сообществу. Эти обычаи существовали и в классической Античности. Геродот рассказывает, что в V веке до н. э. каждая женщина Вавилона должна была один раз в жизни отдаться чужестранцу в храме Милитты за монету, которую она отдавала в сокровищницу храма, а затем вернуться домой и жить целомудренно. Храмовая проституция по сей день сохранилась у египетских альмей и индийских баядерок, которые входят в почтенные касты музыкантш и танцовщиц. Но чаще всего в Египте, Индии и Западной Азии храмовая проституция постепенно превращалась в проституцию законную: духовенство видело в подобной торговле средство наживы. Даже у евреев существовали продажные проститутки. В Греции храмы, где можно встретить «девиц о многих гостях», как называл их Пиндар, находились в основном на побережье, на островах и в городах, куда приезжало много чужеземцев; вырученные женщинами деньги предназначались культу, то есть жрецам, а значит, косвенно шли на их содержание. В действительности здесь под покровом лицемерия эксплуатируются – как, например, в Коринфе – сексуальные потребности моряков и путешественников; речь уже идет о продажной проституции. Отдельным институтом она стала при Солоне. Он купил азиатских рабынь и поселил их в «диктерионах», расположенных в Афинах рядом с храмом Венеры, неподалеку от порта; руководство заведениями поручалось «порнотропсам», осуществлявшим их финансовое управление; каждая девушка получала зарплату, а вся прибыль отходила государству. Позже открылись частные заведения (kapaileia); на их вывесках был изображен красный Приап. Вскоре туда, помимо рабынь, стали принимать в качестве пансионерок греческих женщин из низших слоев общества. Диктерионы считались настолько необходимыми, что их признали неприкосновенными убежищами. Однако куртизанки несли на себе печать позора, не имели никаких общественных прав, их дети не обязаны были их кормить; им предписывалось носить специальный наряд из пестрой материи, украшенный цветами, и красить волосы шафраном. Помимо женщин, содержавшихся в диктерионах, существовали и вольные проститутки; их можно разбить на три категории: диктериады, аналог нынешних зарегистрированных проституток; авлетриды – танцовщицы и флейтистки; и гетеры, дамы полусвета, обычно приезжавшие из Коринфа; они состояли в официальной связи с самыми уважаемыми людьми Греции и играли в обществе ту же роль, что и современные «светские львицы». Первых можно было встретить среди вольноотпущенниц или молодых гречанок из низших сословий; их эксплуатировали сутенеры, и они влачили весьма жалкое существование. Вторым нередко удавалось разбогатеть благодаря музыкальным талантам; самой известной из них была Ламия, любовница Птолемея Египетского, а потом его победителя, македонского царя Деметрия Полиоркета. Что касается последних, то многие из них, как известно, разделили славу своих возлюбленных. Они свободно распоряжались собой и своим состоянием, были умны, образованны, сведущи в искусствах, и мужчины, наслаждавшиеся общением с ними, относились к ним как к полноправным личностям. Избежав семьи и поставив себя вне общества, они избежали также и власти мужчины: он видел в них себе подобных, почти равных. Аспазия, Фрина, Лаис – это торжество женщины без предрассудков над добродетельной матерью семейства.

Но, за этими блистательными исключениями, греческая женщина – наполовину рабыня; она даже возмущаться не имеет права: разве что Аспазия и еще более страстная Сафо вслух заявляют свой протест. У Гомера еще слышны отголоски героической эпохи, когда женщины обладали некоторой властью, но воины сурово отправляют их на женскую половину. То же презрение встречаем мы и у Гесиода: «Верит поистине вору ночному, кто женщине верит!» В великую классическую эпоху женщину решительно заточают в гинекее. «Та женщина заслуживает высочайшего уважения, о которой меньше всего говорят среди мужчин в порицание или в похвалу», – сказал Перикл. Платон, предлагавший допустить совет матрон к управлению республикой и давать девочкам свободное образование, – это исключение; над ним насмехается Аристофан; в «Лисистрате» мужья отвечают женам, когда те начинают расспрашивать о государственных делах: «Что за дело тебе? Ты молчи себе знай… Принимайся за пряжу скорее! А не то берегись, заболит голова». Аристотель, заявляя, что женщина является женщиной в силу отсутствия определенных качеств и что она должна сидеть дома взаперти и подчиняться мужчине, выражает расхожее мнение. «Рабу вообще не свойственна способность решать, женщине она свойственна, но лишена действенности», – утверждает он. Согласно Ксенофонту, жена и муж глубоко чужды друг другу: «А есть ли кто, с кем ты меньше разговариваешь, чем с женой? – Есть, но не много»; все, что требуется от женщины в «Экономике», – это быть внимательной, осмотрительной, экономной, трудолюбивой как пчела, хозяйкой дома, образцовой экономкой. Скромный удел, отведенный женщине, не мешает грекам быть женоненавистниками до мозга костей. Уже в VII веке до н. э. Архилох пишет язвительные эпиграммы против женщин; у Семонида Аморгского читаем: «Да, это зло из зол, что женщиной зовут. / Дал Зевс – и если есть чуть пользы от нее / – Хозяин от жены без меры терпит зло»[47]. А вот Гиппонакт: «Есть в жизни каждой женщины два дня лучших: / Когда женой берут – и на погост тащат»[48]. Наибольшую озлобленность проявляют ионийцы в «Милетских рассказах»: в частности, всем известна история о матроне из Эфеса. В эту эпоху женщин попрекают главным образом за лень, сварливость и расточительство, то есть именно за отсутствие качеств, которые от них требуются. «Средь всех зверей и на земле, и на море / Есть самый страшный зверь, и этот зверь – жена», – пишет Менандр. «Вот безвыходность!»[49] Когда с введением приданого женщина приобрела некоторый вес, стали сетовать на ее высокомерие; это излюбленная тема Аристофана и особенно Менандра. «Женился я на Ламии-наследнице. / Я говорил тебе? – Ни разу. – Властвует / Она над домом, полем – вообще над всем. / – О Аполлон, как худо! – Хуже некуда». «Ты в брак решил вступить, так знай как следует: / Большое будет благо, коль получишь ты / Лишь маленькое зло». «Когда бедняк женился и приданое / С женою получил, то не жену он взял, / А сам себя ей отдал, получается». Греческую женщину держали в слишком большой строгости, чтобы можно было осудить ее нравы; глумясь над ней, имели в виду не плоть. Мужчин тяготили прежде всего узы брака – а это позволяет предположить, что, несмотря на суровый удел, несмотря на то что за ней не признавалось почти никаких прав, женщина должна была играть в доме важную роль и пользоваться некоторой самостоятельностью; ей предписывалась покорность, а она могла не слушаться, могла изводить супруга сценами, слезами, болтовней, руганью; брак, призванный поработить женщину, превращался в оковы и для мужа. В образе Ксантиппы находят воплощение все сетования греческого гражданина на жену-мегеру и невзгоды супружеской жизни.

* * *

Историю римской женщины определяет конфликт семьи и государства. Этруски представляли собой общество с родством по материнской линии, и, вполне вероятно, в эпоху царей в Риме еще сохранялась экзогамия, связанная с режимом материнского права: власть римских царей не передавалась по наследству. Достоверно известно лишь то, что после смерти Тарквиния утверждается патриархальное право: сельскохозяйственная собственность, частный надел, а значит, семья становится ячейкой общества. Женщину вскоре порабощает вотчина, а следовательно, семейная группа: законы полностью лишают ее даже тех гарантий, которые давались греческим женщинам; ее жизнь протекает в бесправии и рабской зависимости. Само собой разумеется, она не допущена к публичным делам, занимать «мужскую должность» ей строго воспрещается; и в гражданской жизни она навсегда остается несовершеннолетней. Прямо ей не отказывают в праве на долю отцовского наследства, но косвенно не дают ею распоряжаться: наследница подчинена власти опекуна. «И все это установлено было в пользу самих опекунов, и, – пишет Гай об опеке, – именно чтобы они не исключались от наследства в силу завещания, так как они делаются наследниками женщин, умерших без завещания, и чтобы вследствие отчуждения наиболее ценных вещей или принятия на себя чужого долга не досталось им слишком уменьшенное наследство»[50]. Первый опекун женщины – ее отец; если отца нет, эту функцию исполняют агнаты по отцовской линии. Когда женщина выходит замуж, она переходит «в руку» к супругу; существуют три формы брака: conferratio, когда супруги подносят Юпитеру Капитолийскому пирог из полбы в присутствии фламина Юпитера; coemptio, фиктивная продажа, когда отец-плебей передает («манципирует») дочь в собственность мужу; и usus, результат совместного проживания на протяжении года; все три вида считались браком «с рукой» (cum manu), то есть супруг занимал место отца или агнатов-опекунов; жена приравнивалась к одной из его дочерей, и отныне ему принадлежала вся полнота власти над ее личностью и имуществом. Но из-за того что римлянка принадлежала одновременно и роду отца, и роду супруга, уже с эпохи «Законов XII таблиц» стали возникать конфликты, положившие начало ее юридической эмансипации. В самом деле, брак cum manu разоряет агнатов-опекунов. Для защиты интересов родственников со стороны отца появляется брак sine manu: в этом случае имущество жены остается в распоряжении опекунов, а права мужа распространяются только на ее личность; и даже эти права он делит с главой семейства, сохраняющим всю полноту власти над дочерью. Разногласия между отцом и мужем призван разрешать домашний суд – подобная институция позволяет женщине прибегать к поддержке отца против мужа и мужа против отца; она не принадлежит, как вещь, одному человеку. К тому же, хотя род необычайно силен, что доказывает само существование такого суда, независимого от судов публичных, глава рода, pater familias – прежде всего гражданин: власть его неограниченна, он держит в полном подчинении жену и детей, но собственностью его они не являются; скорее он устраивает их жизнь в интересах общественного блага; женщина рожает детей, ее домашний труд часто включает в себя выполнение сельскохозяйственных работ, а потому она весьма полезна для страны и пользуется глубоким уважением. Здесь можно отметить одну очень важную черту, наблюдаемую на протяжении всей истории: абстрактного права недостаточно, чтобы определить конкретное положение женщины, – оно во многом зависит от ее экономической роли в обществе; зачастую абстрактная свобода и конкретная власть даже изменяются в обратной зависимости. Римлянка, по закону более зависимая, чем гречанка, гораздо сильнее интегрирована в общество; дома она занимает атриум, центральное помещение жилища, а не отправляется с глаз долой в гинекей; именно она следит за трудом рабов; она руководит воспитанием детей и нередко оказывает на них влияние вплоть до зрелого возраста; она разделяет с супругом его труды и заботы и считается совладелицей его имущества; брачная формула «Ubi tu Gaïus, ego Gaia»[51] – не пустая фраза; матрону называют domina (госпожа); она – хозяйка дома, причастная культу, она – подруга мужчины, а не рабыня; соединяющие их узы настолько священны, что за пять веков не известно ни одного развода. Она не сидит в заточении в своих покоях, а присутствует на трапезах, на празднествах, ходит в театр; на улице мужчины уступают ей дорогу, даже консулы и ликторы сторонятся, когда она идет. Легенды отводят ей видную роль в истории: хорошо известны рассказы о сабинянках, о Лукреции, о Виргинии; Кориолан уступает мольбам матери и супруги; закон Лициния, закрепивший торжество римской демократии, якобы вдохновлен его женой; души обоих Гракхов выковала Корнелия. «Везде мужи управляют женами, – говорил Катон, – а мы, которые управляем всеми мужами, находимся под управлением наших жен».

Понемногу юридическое положение римлянки приходит в соответствие с реальными условиями ее жизни. Во времена сенатской олигархии каждый отец семейства является независимым государем внутри Республики, но по мере укрепления власти государства начинается борьба против концентрации богатств в одних руках, против заносчивости могущественных семей. Домашний суд уступает место публичному правосудию. И женщина получает все более значительные права. Изначально ее свобода была ограничена четырьмя источниками власти: отец и муж распоряжались ее личностью, опекун и manus – ее имуществом. Государство, ссылаясь на противостояние отца и мужа, сужает их права: отныне решение вопросов супружеской измены, развода и т. д. переходит к государственному суду. Одновременно manus и опека ликвидируют друг друга: сначала manus отделяется от брака в интересах опекуна, а затем женщины стали использовать manus как способ избавиться от опекунов, либо заключая фиктивные браки, либо добиваясь от отца или государства удобных опекунов. В законах Империи опекунство будет полностью упразднено. Одновременно женщина получает положительную гарантию независимости: отец обязан обеспечить ее приданым; после расторжения брака это приданое не переходит к агнатам и никогда не достается мужу; в любой момент женщина может потребовать его возмещения при внезапном разводе, так что она держит мужа в своих руках. «Взяв деньги, власть он продал за приданое»[52], – говорит Плавт. С конца Республики за матерью признается право на уважение своих детей наравне с отцом; в случае установления опеки над мужем или его дурного поведения дети остаются с нею. При Адриане постановление сената предоставляет ей, в случае если у нее трое детей, а усопший бездетен, право наследовать без завещания (ab intestate) имущество каждого из них. Эволюция римской семьи завершается при Марке Аврелии: с 178 года наследниками матери становятся ее дети, а не агнаты; в основании семьи отныне лежит coniunctio sanguinis, кровное родство, и мать считается равной отцу; дочь наследует наравне с братьями.

Однако в истории римского права прослеживается тенденция, противоречащая той, о которой мы только что говорили: делая женщину независимой от семьи, центральная власть сама берет ее под свою опеку; во многих случаях женщина признается юридически недееспособной.

В самом деле, став одновременно и богатой, и независимой, она приобрела бы опасный вес; поэтому было сделано все, чтобы одной рукой отобрать то, что предоставлялось другой. Закон Оппия, запрещавший римлянам жить в роскоши, был проголосован в тот момент, когда Риму угрожал Ганнибал, и, едва опасность миновала, женщины потребовали его отмены; Катон в знаменитой речи настаивал на его сохранении, но публичная демонстрация матрон, собравшихся на площади, одержала над ним верх. Впоследствии было предложено множество законов, тем более строгих, чем распущеннее становились нравы, но без особого успеха: их всеми силами старались обойти. Победу одержало только сенатское постановление – сенатусконсульт – Веллея, запрещавшее женщине «ходатайствовать» за других[53], что почти полностью лишало ее гражданской дееспособности. Именно тогда, когда женщина на практике достигла наибольшей независимости, провозглашается превосходство мужского пола над женским, что является замечательным примером самооправдания мужчин, о котором я говорила: если права женщины как дочери, супруги, сестры больше не ограничены, то ей отказывают в равенстве с мужчиной как представительнице своего пола; ее притесняют под предлогом «глупости и слабости женского пола».

Матроны, конечно, нелучшим образом распорядились предоставленной им свободой, но именно потому, что им не было дозволено положительно ею воспользоваться. В результате двух противоположных тенденций – индивидуалистической, отрывающей женщину от семьи, и этатистской, притесняющей ее как личность, – ее положение оказывается довольно шатким. Она включена в наследование, имеет равное с отцом право на уважение детей, может завещать имущество, избавлена благодаря приданому от принудительных супружеских уз, может развестись и снова выйти замуж, когда ей вздумается, – но эмансипируется только негативно, поскольку никакого конкретного применения ее силам ей не предлагают. Экономическая самостоятельность остается абстрактной, поскольку не порождает политической правоспособности; и потому римлянки, лишенные возможности действовать, устраивают демонстрации: шумной толпой рассыпаются по городу, осаждают суды, подстрекают к заговорам, диктуют распоряжения, разжигают гражданские войны; женская процессия отправляется за статуей Матери богов и сопровождает ее вдоль берега Тибра, вводя тем самым в Рим восточных богов; в 114 году разражается скандал с весталками, вызванный упразднением их коллегии. Поскольку общественная жизнь и общественные добродетели женщинам по-прежнему недоступны, а частные добродетели былых времен с распадом семьи делаются ненужными и старомодными, у женщин не остается никаких моральных устоев. Им приходится выбирать одно из двух: либо упрямо держаться ценностей, что были в ходу у предков, либо вообще никаких ценностей не признавать. В конце I – начале II века многие женщины по-прежнему остаются подругами и соратницами своих мужей, как во времена Республики: Плотина делит с Траяном славу и ответственность; Сабина настолько славится благодеяниями, что ей при жизни ставят статуи и обожествляют ее; при Тиберии Секстия отказывается жить после смерти Эмилия Скавра, а Пасцея – после смерти Помпония Лабея; Паулина вскрывает себе вены одновременно с Сенекой; Плиний Младший сделал знаменитой фразу Аррии «Paete, non dolet»[54]; Клавдия Руфина, Виргиния, Сульпиция вызывают восхищение у Марциала как безупречные супруги и преданные матери. Но многие женщины отказываются от материнства и множат число разводов; законы по-прежнему не допускают супружескую измену, а потому иные матроны даже записываются в проститутки, чтобы ничто не стесняло их разврат[55]. До тех пор римская литература всегда относилась к женщинам с почтением – теперь на них обрушиваются сатирики. Впрочем, их нападки направлены не против женщин вообще, а главным образом против современниц. Ювенал клеймит их за похоть и обжорство, осуждает за склонность к мужским занятиям: они интересуются политикой, углубляются в судебные дела, спорят с грамматиками и риторами, страстно увлекаются охотой, гонками колесниц, фехтованием, борьбой. Фактически они соперничают с мужчинами в основном в пороках и склонности к развлечениям; им не хватает образования, чтобы ставить перед собой более высокие цели; к тому же никаких целей им и не предлагают; любая деятельность для них по-прежнему запрещена. Римлянка старой Республики имеет свое место на земле, но из-за отсутствия абстрактных прав и экономической независимости прикована к этому месту; римлянка периода упадка являет собой пример ложной эмансипации: в мире, единственными реальными хозяевами которого остаются мужчины, она имеет только пустую свободу – она свободна «просто так».

IV

Эволюция положения женщины не была поступательной. Нашествие варваров поставило под вопрос саму цивилизацию. Даже римское право испытывает влияние новой идеологии – христианства, а в последующие столетия варвары добиваются торжества своих законов. Полностью меняется экономическая, социальная и политическая ситуация, что отражается и на положении женщины.

Христианская идеология немало способствовала угнетению женщины. Конечно, в Евангелии есть дух милосердия, который распространяется как на женщин, так и на прокаженных; наиболее страстные сторонники нового закона – именно мелкий люд, рабы и женщины. На заре христианства женщины, принявшие на себя иго Церкви, пользовались относительным почетом; они являли примеры мученичества наравне с мужчинами; однако участвовать в культе они могли лишь на второстепенных ролях; «дьяконисам» разрешалось выполнять только светские обязанности: ухаживать за больными, помогать неимущим. И если считается, что брак – это институт, требующий взаимной верности, то само собой разумеется, что жена должна всецело подчиняться супругу: благодаря апостолу Павлу утверждается иудейская, откровенно антифеминистская традиция. Апостол Павел предписывает женщинам скромность и сдержанность; на основании Ветхого и Нового Заветов он вводит принцип подчинения женщины мужчине. «Ибо не муж от жены, но жена от мужа, и не муж создан для жены, но жена для мужа». И в другом месте: «Но как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем». В религии, проклинающей плоть, женщина предстает самым страшным искушением дьявола. Тертуллиан пишет о женщине: «Ты была, так сказать, дверью для диавола, ты соблазнила того, на кого диавол не смел напасть… наконец, исправление вины твоей стоило жизни Самому Сыну Божию; и после всего сего ты мечтаешь, ты смеешь украшать всячески ту кожу, которая дана была тебе единственно для прикрытия стыда»[56]. Святой Амвросий: «Ева склонила Адама ко греху, но не Адам Еву. Справедливо, чтобы женщина имела господином того, кто был ею склонен ко греху». И Иоанн Златоуст: «Среди всех диких зверей не найти никого, кто был бы вреднее женщины». Когда в IV веке складывается каноническое право, брак представляется уступкой человеческим слабостям, он несовместим с христианским совершенством. «Возьмем в руку секиру и срубим от корня бесплодное дерево брака», – пишет святой Иероним. А со времен Григория VI, когда священникам было предписано безбрачие, опасный характер женщины стал подчеркиваться еще строже – все Отцы Церкви говорят о ее низости. Святой Фома Аквинский в полном соответствии с этой традицией заявляет, что женщина – это всего лишь «случайное», неполное существо, нечто вроде неудавшегося мужчины. «Муж есть глава жены, как Христос глава мужчины, – пишет он. – Женщине всегда суждено жить под властью мужчины и не иметь никакой своей власти». Поэтому единственный вид брака, который признает каноническое право, – это брак с приданым, обрекающий женщину на бесправие и бессилие. Ей не только запрещено занимать мужские должности, но даже не разрешается обращаться к правосудию, и свидетельство ее считается не имеющим силы. В смягченном виде влияние Отцов Церкви распространяется и на императоров; законодательство Юстиниана почитает женщину как супругу и мать, но подчиняет ее этим функциям; причина ее бесправия не в половой принадлежности, но в ее положении в семье. Развод запрещен, а брак должен заключаться публично; мать имеет над детьми равную с отцом власть и одинаковые права на их наследство; если муж умирает, она становится их законной опекуншей. В сенатусконсульт Веллея вносятся изменения: отныне она может ходатайствовать за третьих лиц, но не может заключать договоры от имени мужа; приданое ее становится неотчуждаемым – оно считается достоянием детей, и ей запрещается им распоряжаться.

На территориях, занятых варварами, на эти законы накладываются германские традиции. У германцев были своеобразные нравы. Вожди у них существовали только во время войны; в мирное время семья представляла собой автономное общество; похоже, она была чем-то средним между племенем с материнской формой родства и патриархальным родом; брат матери обладал одинаковыми с отцом правами, и оба они сохраняли власть над племянницей и дочерью, равную власти мужа. В обществе, где любое право основывалось на грубой силе, женщина была фактически абсолютно недееспособной, но за ней признавались права, гарантией которых была ее зависимость от двух разных домашних властей; порабощенная, она все же пользовалась уважением; муж покупал ее – но сумма сделки составляла мужнино наследство, являвшееся ее собственностью; кроме того, отец давал за ней приданое; она получала долю в отцовском наследстве, а в случае убийства родителей – долю компенсации, которую выплачивал убийца. Семья была моногамной, измена сурово каралась, брак почитался. Женщина всегда оставалась под опекой, но жила в тесном сотрудничестве с мужем. «Отныне она призвана разделять труды и опасности мужа и в мирное время, и в битве, претерпевать то же и отваживаться на то же, что он… Так подобает жить, так подобает погибнуть»[57], – пишет Тацит. В битвах она носила воинам еду и вдохновляла их своим присутствием. Если она оставалась вдовой, власть покойного супруга частично передавалась ей. В бесправии, коренившемся в ее физической слабости, не видели отражения моральной ущербности. Женщины были жрицами, пророчицами: можно предположить, что они были лучше образованны, нежели мужчины. Позже в наследуемом имуществе к числу предметов, по закону переходивших к женщинам, добавились драгоценности и книги.

Именно эта традиция получает развитие в Средние века. Женщина находится в полной зависимости от отца и мужа: во времена Хлодвига над ней всю жизнь тяготеет мундиум (mundium)[58], но франки отказались от германского целомудрия – при Меровингах и Каролингах процветает полигамия; женщину выдают замуж без ее согласия, муж властен над ее жизнью и смертью и может развестись с ней когда угодно; с ней обращаются как с прислугой. Она находится под защитой законов – но только в качестве собственности мужчины и матери его детей. Назвать ее проституткой, не представив доказательств, – оскорбление, за которое приходится платить в пятнадцать раз дороже, чем за любую брань в адрес мужчины; похищение замужней женщины приравнивается к убийству свободного мужчины; пожатие руки замужней женщины влечет за собой штраф от пятнадцати до тридцати пяти су; аборты запрещены и караются штрафом в сто су; убийство беременной женщины стоит в четыре раза дороже, чем свободного мужчины; женщина, доказавшая свою способность к деторождению, ценится втрое дороже свободного мужчины, но, утратив способность рожать, она теряет всякую цену; выйдя замуж за раба, она оказывается вне закона, и родители вправе ее убить. Как личность она не имеет никаких прав. Впрочем, когда мощь государства возрастает, намечается та же тенденция, что мы наблюдали в Риме: опека над недееспособными, детьми и женщинами, перестает быть правом семьи и становится общественной обязанностью; со времен Карла Великого тяготевший над женщиной мундиум будет принадлежать королю; сначала его вмешательство требуется лишь в том случае, когда у женщины нет кровных опекунов; затем королевская власть понемногу присваивает себе полномочия семьи, но эта перемена не приводит к эмансипации франкской женщины. Мундиум становится для опекуна обязанностью; его долг – охранять свою подопечную; для последней эта охрана означает все то же рабство, что и раньше.

Когда на исходе бурных событий Высокого Средневековья складывается феодальный строй, положение женщины представляется очень неустойчивым. Феодальное право отличается смешением права верховной власти и права собственности, публичных и частных прав. Этим объясняется тот факт, что феодальный строй то принижал, то снова возносил женщину. Сначала ей было отказано в любых частных правах из-за ее политического бесправия. В самом деле, вплоть до XI века порядок основывается только на одной силе – владении оружием. Феод, по словам юристов, есть «земли, полученные при несении военной службы»; женщина не может владеть феодальным доменом, потому что не способна его защищать. Положение ее меняется, когда феоды становятся наследственными и родовыми; как мы видели, в германском праве сохранились некоторые пережитки материнского права: при отсутствии наследников мужского пола наследницей могла стать дочь. В результате и феодализм к XI веку признает передачу наследства по женской линии. Однако от вассалов по-прежнему требуют военной службы, и право наследования не улучшает судьбы женщины; она нуждается в мужчине-опекуне; роль эту играет муж: он принимает инвеституру, отвечает за феод, имеет право пользования имуществом. Как и греческая эпиклера, женщина – лишь орудие передачи домена, а не его владелица; это не влечет за собой ее эмансипации; она в каком-то смысле поглощена феодом, является частью недвижимости. Домен больше не принадлежит семье, как во времена римских родов: он – собственность сюзерена, и женщина тоже принадлежит сюзерену. Он выбирает ей супруга; рожая детей, она дарит их скорее ему, чем мужу: они станут вассалами и будут защищать его владения. Значит, она – рабыня домена и хозяина этого домена, в силу «покровительства» навязанного ей мужа; немного найдется эпох, когда судьба ее была бы тяжелее. Наследница – значит, земля и замок: претенденты спорят из-за такой добычи, и девушке порой нет и двенадцати лет, когда отец или сеньор отдают ее в подарок какому-нибудь барону. Чем чаще мужчина женится, тем больше у него доменов, а потому множится число разводов; Церковь их лицемерно допускает; поскольку брак между родственниками запрещен до седьмого колена, а родство определяется не только по крови, но и по духовным узам, то есть между крестными, всегда можно найти предлог для расторжения брака; в XI веке многие женщины оказывались брошены четырьмя-пятью мужьями. Овдовев, женщина немедленно должна признать над собой нового господина. В песнях о деяниях Карл Великий скопом выдает замуж вдов всех своих баронов, погибших в Испании; в «Жираре Вьеннском» герцогиня Бургундская сама требует у короля нового супруга: «Мой муж убит, но к чему траур?.. Найдите мне могущественного мужа, ибо он нужен мне, чтобы защищать мои земли»; во многих эпопеях король или сюзерен тиранит девушек и вдов. Судя по эпосу, супруг относился без всякого уважения к полученной в дар жене: он издевался над ней, оскорблял ее, таскал за волосы, бил; Бомануар в «Кутюмах Бовези» требует только одного: чтобы муж «разумно карал» супругу. Эта цивилизация воинов презирает женщин. Рыцаря женщины не интересуют: он считает свою лошадь гораздо более ценным сокровищем; в «жестах» девушки всегда сами делают первый шаг навстречу молодым людям; от замужних женщин требуется односторонняя верность; они не причастны к жизни мужчины. «Будь проклят рыцарь, что спросит у дамы совета, когда ему участвовать в турнире». А в «Рено де Монтобане» читаем такую тираду: «Ступайте в свои расписные золоченые покои, сидите в тени, пейте, ешьте, вышивайте, красьте шелк, но не вмешивайтесь в наши дела. Наше дело – сражаться с мечом в руках. Молчать!» Иногда женщина разделяет суровую долю мужчин. В юности она приучается к физическим упражнениям, ездит верхом, участвует в соколиной охоте; она не получает почти никакого образования, в ней не воспитывают стыдливость: именно она принимает гостей замка, следит за их трапезами и омовениями, «оглаживает» их, помогая уснуть; замужней женщине случается охотиться на диких зверей, совершать длинные и трудные паломничества; когда муж далеко, сеньорию защищает она. Такие владелицы замков вызывают восхищение, их называют «вираго» (virago), потому что они во всем ведут себя как мужчины: жадны до наживы, коварны, жестоки, угнетают вассалов. История и легенды донесли до нас память о многих из них: когда по повелению владелицы замка Оби была построена башня, превосходившая высотой все известные донжоны, она тотчас же приказала отрубить голову архитектору, чтобы сохранить в тайне его секрет; мужа она изгнала из своих владений, но он тайно вернулся и убил ее. Мабель, жене Роджера Монтгомери, доставляло удовольствие пускать по миру дворян своей сеньории; они отомстили, обезглавив ее. Джулиана, незаконная дочь Генриха I Английского, защищала от него замок Бретей и заманила его в ловушку, за что была им жестоко наказана. Однако подобные факты были исключениями. Обычно владелица замка коротала дни за пряжей и молитвой, ждала супруга и скучала.

Часто утверждали, что куртуазная любовь, зародившаяся в XII веке на Средиземноморском Юге, привела к улучшению женской участи. Относительно ее зарождения существует несколько гипотез: одни считают, что «куртуазность» проистекает из отношений владетельной дамы с молодыми вассалами; другие связывают ее с ересью катаров и культом Девы Марии; третьи выводят мирскую любовь из любви к Богу вообще. Нельзя с полной уверенностью сказать, существовали ли когда-нибудь на самом деле «суды любви» (cours d’amour). Достоверно одно: Церковь вынуждена была, в противовес грешнице Еве, восхвалять Мать Искупителя: Ее культ приобрел такое значение, что говорилось даже, будто в XIII веке Бог сделался женщиной; иными словами, в религиозном плане разрабатывается мистическое учение о женщине. С другой стороны, праздность дворцовой жизни позволяет благородным дамам окружать себя пышным великолепием учтивости, галантных бесед, поэзии; просвещенные женщины, такие как Беатрис де Валентинуа, Альенор Аквитанская и ее дочь Мария Французская, Бланка Наваррская и многие другие, привлекают к себе поэтов и назначают им жалованье; расцвет культуры, охвативший сначала юг, а потом и север, поднимает женщин на новую высоту. Куртуазную любовь часто описывали как любовь платоническую; Кретьен де Труа, видимо, чтобы угодить своей покровительнице, изгоняет адюльтер из своих романов: единственная преступная страсть у него – это любовь Ланселота и Геньевры, но на самом деле, поскольку феодал-супруг был опекуном и тираном, женщина искала возлюбленного вне брака; куртуазная любовь была компенсацией варварских официальных нравов. «Любовные отношения в современном смысле имеют место в древности лишь вне официального общества, – замечает Энгельс. – Средневековье начинает с того, на чем остановился Древний мир со своими зачатками половой любви, – с прелюбодеяния». И действительно, пока существует институт брака, любовь будет облекаться именно в такую форму.

На самом деле, если куртуазная любовь и смягчает женский удел, глубоких изменений в нем она не вызывает. К освобождению женщины ведет не идеология, будь то религия или поэзия; некоторые сдвиги в этом направлении в конце феодальной эпохи обусловлены совсем иными причинами. Когда над ленными вассалами утверждается верховенство королевской власти, сюзерен утрачивает бо́льшую часть своих прав: в частности, у него понемногу отбирают право выдавать замуж своих вассалок; одновременно феодального опекуна лишают права распоряжаться имуществом подопечной; выгоды, связанные с опекой, исчезают, а когда служба за феод сводится к денежному обложению, исчезает и сама опека; женщина не способна нести военную службу, но она не хуже мужчины может выполнить денежное обязательство; феод превращается в простое земельное владение, и нет больше никаких оснований отказывать в равенстве обоим полам. Фактически в Германии, Швейцарии и Италии женщина остается под постоянной опекой, но Франция признает, что «девушка стоит мужчины», по словам Бомануара. Германская традиция давала женщине в качестве опекуна защитника, – когда она перестает нуждаться в защитнике, она обходится и без опекуна; она уже не считается бесправной как представительница своего пола. Незамужней или вдове предоставлены те же права, что и мужчине; собственность дает ей всю полноту власти: владея феодом, она им управляет, то есть вершит правосудие, подписывает договоры, издает законы. Бывает, что она даже участвует в войнах, сражается и командует войсками; женщины-воины существовали и до Жанны д’Арк, и Орлеанская дева хоть и вызывает удивление, но не шокирует.

Однако женской независимости препятствует столько факторов, что все вместе они не исчезают никогда: физическая слабость уже не важна, но подчиненное положение замужней женщины по-прежнему выгодно обществу. Так что власть мужа сохраняется и после распада феодального строя. Утверждается парадокс, существующий еще и в наши дни: сильнее всего интегрирована в общество та женщина, у которой меньше всего преимуществ. В феодализме гражданском брак выглядит точно так же, как и в феодализме военном: муж по-прежнему является опекуном жены. Возникающая буржуазия соблюдает те же законы. В кутюмном праве, как и в праве феодальном, эмансипация женщины возможна только вне брака; девушка и вдова обладают равными с мужчиной правами, но, выйдя замуж, женщина попадает под опеку, «попечение» (mainbournie) мужа; он может ее бить, он следит за ее поведением, связями, перепиской, он распоряжается ее состоянием не в силу брачного контракта, а исходя из самого факта брака. «Как только брак заключен, – говорит Бомануар, – имущество и одного, и другой делается общим в силу супружества, а попечение об оном вверяется мужу». Дело в том, что и у дворян, и у буржуазии интересы собственности требуют, чтобы ею распоряжался один хозяин. Жену подчиняют мужу не потому, что в принципе считают ее неправоспособной: когда ничто не мешает, за женщиной признают всю полноту прав. Со времен феодализма до наших дней замужнюю женщину сознательно приносят в жертву частной собственности. Важно отметить, что ее порабощение тем полнее, чем больше размеры имущества, находящегося в распоряжении мужа: наиболее конкретно зависимость женщины всегда проявлялась у имущих классов; у богатых землевладельцев и поныне сохраняется патриархальная семья; чем более могущественным в социально-экономическом плане чувствует себя мужчина, тем больше он претендует на роль pater familiae. И наоборот, общая нищета превращает супружескую связь в связь взаимную. Женщину освободил не феодализм и не Церковь. Скорее переход от патриархальной к собственно супружеской семье начинается с крепостничества. Крепостной и его супруга ничем не владели, они лишь имели в общем пользовании дом, мебель, орудия труда, и у мужчины не было никаких оснований пытаться подчинить себе жену, не имеющую никакого имущества; зато соединявшие их узы общего труда и общего интереса поднимали супругу до уровня подруги. С отменой крепостного права бедность не исчезает; супруги, живущие на равных, встречаются в маленьких сельских общинах и среди ремесленников; жена – это не вещь и не прислуга: эту роскошь может себе позволить только богатый; бедный же ощущает обоюдную связь со своей половиной; в свободном труде женщина завоевывает конкретную самостоятельность, ибо вновь обретает определенную экономическую и социальную роль. В средневековых фарсах и фаблио отражается среда ремесленников, мелких торговцев и крестьян, где превосходство мужа над женой проявляется лишь в том, что он может ее побить, – но его силе она противопоставляет хитрость, и равенство между супругами восстанавливается. Тогда как богатая женщина расплачивается за свою праздность покорностью.

В Средние века женщина еще сохраняла некоторые привилегии: в деревнях она ходила на общие собрания, участвовала в первичных собраниях по выборам депутатов в Генеральные штаты; муж мог единолично распоряжаться только движимым имуществом: для отчуждения недвижимости требовалось согласие жены. Только в XVI веке возникают своды законов, действующие на протяжении всего старого режима; в эту эпоху феодальные нравы окончательно исчезают и ничто не защищает женщин от стремления мужчин приковать их к домашнему очагу. В этом чувствуется влияние римского права, столь пренебрежительно обходившегося с женщиной; как и во времена римлян, яростные диатрибы против глупости и слабости женского пола служат не истоком законов, но попыткой их оправдания; мужчины лишь задним числом могут объяснить, почему они поступают так, как им удобнее. «Среди дурных свойств женщин, – читаем мы в „Видении о вертограде“ (Songe du Verger), – девять дурных свойств, полагаю я, причитаются им по праву. Во-первых, женщина по самой природе своей причиняет себе ущерб… Во-вторых, женщины по самой природе своей весьма скаредны… В-третьих, воля их весьма непостоянна… В-четвертых, женщины по самой воле своей дурны… В-пятых, они притворщицы… Сверх того, женщины известны лживостью, а оттого по гражданскому праву женщину нельзя призвать в свидетели при составлении завещания… Сверх того, женщина всегда делает обратное тому, что ей наказано сделать… Сверх того, женщины охотно всем болтают и рассказывают собственный позор и стыд. Сверх того, они лукавы и хитры. Монсеньор святой Августин говорил, что „женщина есть животное, ни двора, ни хлева не имеющее“; она исполнена злобы, к стыду своего мужа, ею питается все дурное, она есть начало всех споров и ссор и находит дорогу и путь ко всякому беззаконию». Подобные тексты встречаются в эту эпоху в изобилии. Приведенный нами интересен тем, что каждое обвинение призвано оправдать один из направленных против женщин пунктов законодательства и то зависимое положение, в каком их держат. Разумеется, все «мужские должности» для них закрыты; вновь обретает силу сенатусконсульт Веллея, лишающий их всякой гражданской дееспособности; право первородства и преимущественное право мужчины отодвигают женщин на второй план при дележе отцовского наследства. Незамужняя девушка остается под опекой отца; если он не выдает ее замуж, то, как правило, заточает в монастырь. Матери-одиночке разрешается устанавливать отцовство, но это дает право лишь на покрытие медицинских расходов на роды и на алименты на ребенка; выйдя замуж, она переходит во власть мужа: он выбирает место жительства, управляет хозяйственными делами, прогоняет жену в случае ее измены, заточает ее в монастырь или, позже, добывает королевский указ о взятии под стражу и отправляет ее в Бастилию; ни один акт не действителен без его утверждения; доля жены в общем имуществе супругов уподобляется приданому в римском смысле слова, но, поскольку брак нерасторжим, имущество может перейти в распоряжение жены лишь после смерти мужа; отсюда поговорка: «Uxor non est proprie socia sed speratur fore»[59]. Поскольку она не распоряжается своим капиталом, то, даже сохраняя на него права, не несет за него ответственности; он не придает содержания ее деятельности – она не имеет конкретной власти над миром. Даже дети ее, как во времена «Эвменид», считаются принадлежащими прежде всего отцу, а уж потом ей: она «дарит» их супругу, авторитет которого несравненно выше и который является истинным господином своего потомства; этот аргумент даже будет использовать Наполеон, заявлявший, что, подобно тому как грушевое дерево принадлежит владельцу груш, женщина есть собственность мужчины, коему она приносит детей. Таким статус французской женщины оставался на протяжении всего старого режима; постепенно сенатусконсульт Веллея будет заменен юриспруденцией, но только Кодекс Наполеона отменит его окончательно. За долги супруги и ее поведение отвечает муж, и только ему она обязана давать отчет; она почти не имеет прямых связей с государственной властью и отдельных от мужа отношений с людьми, посторонними для семьи. В труде и материнстве она не столько подруга, сколько прислуга: производимые ею вещи, ценности, дети принадлежат не ей, а семье, то есть ее главе – мужчине. Не больше свободы предоставлено ей и в других странах, напротив, в некоторых из них сохранилась опека и везде права замужней женщины ничтожны, а нравы суровы. Все европейские законодательства были составлены на основе канонического, римского и германского права, равно неблагоприятных для женщины; везде существует частная собственность и семья – институции, подчиняющие себе все.

Во всех странах одним из следствий порабощения «честной женщины» семьей является наличие проституции. Проститутки, лицемерно поставленные вне общества, играют в нем чрезвычайно важную роль. Христианство клеймит их позором, но принимает как необходимое зло. «Уничтожьте проституток, – говорит святой Августин, – и общество погрязнет в распутстве». А позже святой Фома Аквинский – или, по крайней мере, теолог, подписавший его именем IV книгу «De regimine principium» («О правлении государей»), – заявляет: «Изымите из общества публичных женщин, и разврат будет сотрясать его беспорядками всякого рода. Проститутки в государстве подобны отхожему месту во дворце; уничтожьте отхожее место, и дворец станет местом нечистым и смрадным». В период Высокого Средневековья в нравах царила такая свобода, что в девицах легкого поведения почти не было надобности, но, когда сложилась буржуазная семья и стала строго соблюдаться моногамия, мужчине пришлось искать радостей вне семейного очага.

Напрасно капитулярий Карла Великого со всей возможной строгостью запрещает проституцию, напрасно Людовик Святой приказывает в 1254 году изгнать проституток, а в 1269-м – разрушить злачные места: в Думьяте, как сообщает нам Жуанвиль, шатры проституток располагались рядом с шатром короля. Усилия Карла IX во Франции и Марии-Терезии в Австрии, как покажет позже XVIII век, в равной мере оказались тщетными. Организация общества делала проституцию необходимой. «Кто они [проститутки], – высокопарно вопрошает Шопенгауэр, – как не жертва, принесенная на алтарь моногамии?» А Лекки, историк европейской морали, формулирует ту же мысль следующим образом: «Они – высшее воплощение греха и самые деятельные стражи добродетели». Их положение справедливо сравнивали с положением евреев, которым их часто уподобляли[60]: ростовщичество и денежные спекуляции Церковь запрещала точно так же, как и любое сношение вне супружества, но, поскольку общество не может обойтись ни без финансовых спекулянтов, ни без свободной любви, эти функции возлагаются на про́клятые касты: их селят в гетто и в специально отведенных кварталах. В Париже «падшие женщины» работали в «норах» (clapiers): приходили туда утром и уходили вечером, после сигнала к тушению огня; они жили на определенных улицах и не имели права оттуда отлучаться; в других городах дома терпимости обычно располагались за пределами городских стен. Как и евреи, они были обязаны носить на одежде отличительные знаки. Во Франции это был, как правило, шнурок определенного цвета, который полагалось носить на плече; часто им запрещалось надевать шелк, меха и украшения честных женщин. Они по закону были заклеймены позором, абсолютно беспомощны перед лицом полиции и магистратуры, достаточно было жалобы кого-нибудь из соседей, чтобы их выгнали из дома. Большинство из них жили тяжело и бедно. Некоторых забирали в публичные дома. Французский путешественник Антуан де Лален в конце XV века оставил описание одного такого испанского заведения, находившегося в Валенсии. Место это, говорит он, «размером с малый город и со всех сторон обнесено стеной с единственными воротами. У ворот поставлена виселица для преступников, кои могут оказаться внутри; специальный привратник отбирает палки у желающих войти внутрь и предлагает им, коли будет на то их воля и коли у них есть деньги, оставить их покамест у него, с тем чтобы забрать на возвратном пути в целости и сохранности; а коли случится так, что деньги у них есть, но оставить их ему они не пожелают и будут ограблены ночью, так за то привратник в ответе не будет. В месте сем три или четыре улицы, а на них множество маленьких домиков, и в каждом – весьма грудастые девицы, одетые в бархат и атлас. Таких девиц там двести или триста; а домишки их увешаны и разукрашены добротным бельем. Принятая такса в их деньгах составляет четыре денье, что для нас равняется одному грошу… Имеются там таверны и кабаки. Днем из-за жары место сие не разглядеть так хорошо, как ночью или вечером, когда все девицы сидят у своих дверей, а над ними горят красивые висячие фонари, чтобы удобнее было их рассматривать. Город назначает двух лекарей на жалованье, дабы всякую неделю посещать девиц и, коли занемогут они какой пристойной болезнью либо какой другой, тайной, удалять их из сего места. Ежели больная из города, правители оного обязываются взять ее на свое обеспечение, пришлых же выпроваживают на все четыре стороны»[61]. Впрочем, автор дивится столь хорошо организованному порядку. Многие проститутки оставались свободными; некоторые хорошо зарабатывали. Как и во времена гетер, служение любви открывало для женского индивидуализма больше возможностей, чем жизнь «честной женщины».

Особое положение во Франции занимает незамужняя женщина; ее юридическая независимость образует резкий контраст с порабощением супруги; незамужняя женщина – необычная фигура, а потому нравы стремятся отнять у нее все то, что предоставлено законами; она имеет все гражданские права – но права эти абстрактны и пусты; она не обладает ни экономической самостоятельностью, ни социальным статусом; обычно старая дева прячется в тени отцовской семьи или обретает общество себе подобных в лоне монастыря – а там ей неведомы иные формы свободы, кроме непослушания и греха: точно так же римлянки периода упадка освобождались только через порок. Негативность остается уделом женщины до тех пор, пока негативно ее освобождение.

В таких условиях женщина редко имеет возможность действовать или просто выражать себя: в трудящихся классах экономическое угнетение стирает неравенство полов, но одновременно отнимает все шансы у личности; у дворян и буржуазии женщину притесняют по половому признаку – она может вести лишь паразитическое существование; она плохо образованна; нужны исключительные обстоятельства, чтобы она смогла задумать и осуществить какой-нибудь конкретный проект. Эта редкая удача выпадает королевам и регентшам: власть ставит их над их полом; салический закон во Франции запрещает женщинам наследовать трон, но рядом с супругом и после его смерти они порой играют важную роль, как, например, святая Клотильда, святая Радегунда, Бланка Кастильская. Монастырская жизнь делает женщину независимой от мужчины, и некоторые аббатисы обладают большой властью; Элоиза прославилась как аббатиса не меньше, чем как возлюбленная. В мистической, то есть автономной, связи с Богом женские души черпают вдохновение и силу, не уступающую силе мужской души, а почет, которым окружает их общество, позволяет им совершать нелегкие деяния. Подвиг Жанны д’Арк выглядит чудом, притом что это лишь короткая безрассудная вылазка. А вот история святой Екатерины Сиенской весьма показательна; ведя совершенно нормальную жизнь, она сумела снискать в Сиене славу благодаря активной благотворительности и видениям, в которых отражается ее напряженная внутренняя жизнь; тем самым она приобретает тот необходимый для успеха авторитет, какого обычно не хватает женщинам; к ее влиянию прибегают, чтобы увещевать приговоренных к смерти, наставлять на путь истинный заблудших, миром разрешать раздоры между семьями и городами. Ее поддерживает общество, отождествляющее себя с нею, и это позволяет ей исполнять свою миротворческую миссию: проповедовать по городам подчинение папе, вести обширную переписку с епископами и государями и, наконец, будучи избранной посланницей Флоренции, отправиться за папой в Авиньон. Королевы, благодаря богоданному праву, и святые, благодаря своим бесспорным добродетелям, обеспечивают себе в обществе поддержку, позволяющую им стать вровень с мужчинами. От остальных же, напротив, требуется скромное молчание. Успех Кристины Пизанской – поразительная удача; да и она решилась зарабатывать на жизнь литературным трудом, лишь оставшись вдовой, обремененной детьми.

В целом в Средние века мужчины относились к женщинам не слишком благосклонно. Конечно, куртуазные поэты превозносят любовь; появляются многочисленные «Искусства любви», среди которых – поэма Андрея Капеллана и знаменитый «Роман о Розе», где Гильом де Лоррис призывает юношей посвятить себя служению дамам. Но этой литературе, испытавшей влияние поэзии трубадуров, противостоят тексты буржуазного толка, злостно обличающие женщин: фаблио, фарсы, лэ обвиняют их в лени, кокетстве и похотливости. Злейшие враги женщин – клирики. Они ополчаются на брак. Церковь сделала его таинством и в то же время запретила его христианской элите; это противоречие лежит у истоков «Спора о женщинах». Оно же с необычайным пылом обличается в «Жалобах Матеолуса», написанных через пятнадцать лет после первой части «Романа о Розе», сто лет спустя переведенных на французский и пользовавшихся в свое время большой популярностью. Матье, женившись, утратил свое духовное звание (clergie); он проклинает свою женитьбу, женщин и брак вообще. Зачем Бог создал женщину, если брак несовместим с духовным званием? Брак не может быть мирным: он наверняка измышление дьявола; или же Бог сам не ведал, что творил. Матье надеется, что в Судный день женщина не воскреснет. Но Бог отвечает ему, что брак – это чистилище, благодаря которому можно попасть на небо; перенесенный во сне на небеса, Матье видит легион мужей, встречающих его возгласами: «Приди, приди, о истинный мученик!» Те же мысли мы видим у Жана де Мёна, также клирика; он предписывает молодым людям уклоняться от женского ига; сначала он нападает на любовь:

Любовь – то полный злобы край,

Любовь – то край любовной злобы;

затем нападает на брак, обращающий мужчину в рабство и обрекающий его на то, чтобы быть обманутым, и разражается яростной диатрибой против женщин. Защитники женщины пытаются в ответ доказать ее превосходство. Вот некоторые из аргументов, к которым вплоть до XVII века будут обращаться апологеты слабого пола:

«Mulier perfetur viro scilicet Materia: quia Adam factus est de limo terrae, Eva de costa Adae. Loco: quia Adam factus est extra paradisum, Eva in paradiso. In conceptione: quia mulier concepit Deum, quid homo non potuit. Apparicione: quia Christus apparuit mulieri post mortem resurrectionem, scilicet Magdalene. Exaltatione: quia mulier exaltata est super chorus angelorum, scilicet beata Maria…»[62]

Противники на это возражали, что Христос сначала явился женщинам, ибо знал об их болтливости, а ему надо было поскорее возвестить всем о своем воскресении.

Спор не утихал на протяжении всего XV века. Автор «Пятнадцати радостей брака» с сочувствием описывает невзгоды, выпадающие на долю несчастных мужей. Эсташ Дешан пишет нескончаемую поэму на ту же тему. В ту же эпоху начинается и спор о «Романе о Розе». Впервые женщина берется за перо, дабы защитить свой пол; Кристина Пизанская резко нападает на клириков в «Послании Богу любви». Клирики немедленно поднимаются на защиту Жана де Мёна; однако Жерсон, канцлер Парижского университета, встает на сторону Кристины; свой трактат он пишет по-французски, чтобы сделать его доступным широкой публике. Мартин Ле Франк швыряет на поле брани неудобоваримый текст под названием «Защитник дам» (Champion des Dames), который читают еще и два столетия спустя. И снова вступает Кристина. Прежде всего она требует, чтобы женщины были допущены к образованию: «Если бы в обычае было отдавать маленьких девочек в школу и если бы принято было учить их наукам, как мальчиков, они бы столь же прекрасно преуспевали в учебе и постигали тонкости всех искусств и наук».

На самом деле спор этот лишь косвенно касается женщин. Никто и не помышляет добиваться для них какой-то иной роли в обществе, нежели та, что им отведена. Скорее речь идет о сопоставлении жизни клирика с положением женатого человека; иными словами, речь идет о мужской проблеме, возникшей из-за двусмысленного отношения Церкви к браку. Конец этому конфликту положит Лютер, отвергнув безбрачие священников. На положение женщины эта литературная война не окажет никакого влияния. Сатира фарсов и фаблио, высмеивая существующее общество, не стремится его изменить: она издевается над женщинами, но ничего против них не замышляет. Куртуазная поэзия превозносит женственность, но подобный культ отнюдь не способствует сближению полов. «Спор» – явление второстепенное, он отражает настроения общества, но не меняет его.

* * *

Мы говорили, что юридический статус женщины оставался более или менее неизменным с начала XV до XIX века; однако в привилегированных классах ее конкретное положение меняется. Итальянское Возрождение – это эпоха индивидуализма, благотворная для расцвета всех сильных личностей, без различия пола. Среди женщин этой эпохи можно встретить могущественных правительниц, таких как Иоанна Арагонская, Иоанна Неаполитанская, Изабелла д’Эсте; отважных воительниц, с оружием в руках сражавшихся наравне с мужчинами, – так, супруга Джироламо Риарио боролась за свободу Форли; Ипполита Фьораменти командовала войсками герцога Миланского и во время осады Павии вывела на крепостные стены роту знатных дам. Жительницы Сиены, чтобы защитить свой город от Монлюка, собрали три отряда по три тысячи женщин в каждом, под женским командованием. Другие итальянки снискали славу своей образованностью или талантами; среди них Изотта Ногарола, Вероника Гамбара, Гаспара Стампа, Виттория Колонна, подруга Микеланджело, и особенно Лукреция Торнабуони, мать Лоренцо и Джулиано Медичи, перу которой, среди прочего, принадлежат гимны, а также жизнеописания Иоанна Крестителя и Девы Марии. Большинство этих выдающихся женщин – куртизанки; многие из них, сочетая свободу нравов со свободой духа, обеспечивая благодаря своему ремеслу собственную экономическую самостоятельность, вызывали у мужчин почтительное восхищение; они покровительствовали искусствам, интересовались литературой и философией, нередко сами писали или занимались живописью: Изабелла де Луна, Катерина ди Сан-Чельсо, Империя, поэтесса и музыкантша, развивают традицию Аспазии и Фрины. И все же для многих свобода принимает только форму распущенности: оргии и преступления итальянских знатных дам и куртизанок вошли в легенду.

Распущенность и на протяжении последующих веков была основным видом свободы среди женщин, которых положение в обществе или состояние освобождали от расхожей морали; последняя же в целом оставалась такой же строгой, как и в Средние века. Что до позитивных завоеваний, их пока не могло быть много. Привилегированный статус по-прежнему присущ королевам: Екатерина Медичи, Елизавета Английская, Изабелла Католическая – великие государыни. Почитали и некоторых великих святых. Удивительная судьба святой Терезы Авильской объясняется примерно так же, как и судьба святой Екатерины: в вере в Бога она черпает незыблемую веру в себя; доводя до предела подобающие ее положению добродетели, она заручается поддержкой своих духовников и всего христианского мира: это позволяет ей выйти за рамки обычного удела монахини; она основывает монастыри, управляет ими, путешествует, занимается предпринимательством и упорствует в своих начинаниях с бесстрашием и мужеством мужчины; общество не чинит ей преград; даже литературный труд не считается дерзостью – духовники обязывают ее писать. Ее фигура – блистательное свидетельство того, что женщина может возвыситься так же, как мужчина, если удивительный случай предоставит ей равные с мужчиной возможности.

Но в действительности возможности их по-прежнему неравны; в XVI веке женщины еще малообразованны. Анна Бретонская призывает множество женщин ко двору, где раньше были одни мужчины; она старается окружить себя свитой фрейлин, но больше печется об их воспитании, чем о культуре. Большинство женщин, прославившихся впоследствии умом, интеллектуальным влиянием, литературными трудами, были знатными дамами: герцогиня де Рец, г-жа де Линьероль, герцогиня де Роган и ее дочь Анна; самые знаменитые – королева Марго и Маргарита Наваррская. Пернетта дю Гийе была, судя по всему, горожанкой; а вот Луиза Лабе, скорее всего, куртизанкой, – во всяком случае, она отличалась большой свободой нравов.

В XVII веке женщины также будут заявлять о себе главным образом в сфере интеллектуальных занятий; светская жизнь развивается, распространяется культура; женщины играют в салонах весьма значительную роль; тот факт, что они не участвуют в созидании мира, позволяет им на досуге предаваться беседам, искусствам, литературе; они не получают систематического образования, но благодаря разговорам, чтению, занятиям с частными наставниками или публичным лекциям получают более глубокие познания, чем их мужья; м-ль де Гурне, г-жа де Рамбуйе, м-ль де Скюдери, г-жа де Лафайет, г-жа де Севинье пользуются во Франции большим авторитетом; за пределами Франции аналогичная слава связана с именами принцессы Елизаветы, королевы Кристины, Анны-Марии ван Шурман, состоявшей в переписке со всем ученым миром. Благодаря столь высокой культуре и связанному с ней престижу женщинам удается вторгнуться в мужской мир; от литературы и любовной казуистики многие честолюбивые дамы переходят к политическим интригам. В 1623 году папский нунций писал: «Во Франции все великие события, все важные интриги чаще всего зависят от женщин». Принцесса Конде подстрекает к «заговору женщин»; Анна Австрийская окружена женщинами, советам которых охотно следует; Ришелье благосклонно внимает герцогине д’Эгийон; известно, какую роль в период Фронды сыграли г-жа де Монбазон – герцогиня де Шеврез, м-ль де Монпансье, герцогиня де Лонгвиль, Анна де Гонзага и многие другие. Наконец, г-жа де Ментенон великолепно продемонстрировала, какое влияние может оказывать ловкая советчица на государственные дела. Вдохновительницы, советчицы, интриганки – женщины обеспечивают себе наибольшее влияние окольными путями; принцесса Юрсен в Испании добилась большой власти, но карьера ее была недолгой. Помимо знатных дам, в свете заявляют о себе и некоторые особы, избежавшие буржуазных пут; возникает неведомый ранее вид – актриса. Впервые о присутствии женщины на сцене упоминается в 1545 году; к 1592-му известен только один такой случай; в начале XVII века бо́льшая часть женщин, играющих на сцене, – жены актеров; затем они приобретают независимость как в своей карьере, так и в частной жизни. Что касается куртизанок, то на смену Фринам и Империям приходит новый тип, нашедший наиболее полное воплощение в Нинон де Ланкло: эксплуатируя свою женственность, она преодолевает ее; живя среди мужчин, она приобретает мужские черты; независимость нравов влечет ее к независимости духа – Нинон де Ланкло довела свободу до высшей точки, возможной в то время для женщины.

В XVIII веке свобода и независимость женщин еще возрастают. В принципе нравы остаются суровыми: девушка получает лишь самое общее воспитание; ее выдают замуж или отправляют в монастырь, не спрашивая ее согласия. Буржуазия, восходящий класс, укрепляющий свои позиции, предписывает супруге строгую мораль. Зато разложение дворянства позволяет светским женщинам величайшие вольности; их пример оказывается заразительным даже для крупной буржуазии; ни монастыри, ни семейный очаг не могут удержать женщину. И снова для большинства из них свобода остается негативной и абстрактной – они ограничиваются поиском удовольствий. Однако наиболее умные и честолюбивые создают себе возможности для деятельности. Салонная жизнь переживает новый подъем: хорошо известно, какую роль играли г-жа Жоффрен, г-жа дю Деффан, м-ль де Леспинас, г-жа д’Эпине, г-жа де Тансен; женщины – покровительницы и вдохновительницы – это излюбленная аудитория писателей; они и сами интересуются литературой, философией, науками: у них, как, например, у г-жи дю Шатле, есть свой физический кабинет, своя химическая лаборатория, они ставят опыты, производят вскрытия; они, как никогда, активно вмешиваются в политическую жизнь: г-жа де При, г-жа де Майи, г-жа де Шатонеф, г-жа де Помпадур, г-жа Дюбарри поочередно управляют Людовиком XV; вряд ли найдется министр, у которого не было бы своей тайной советчицы; Монтескье даже полагает, что во Франции всем заправляют женщины; они, по его словам, составляют «новое государство в государстве»; а Колле незадолго до 1789 года пишет: «Женщины настолько взяли верх над французами, настолько подчинили их себе, что те ныне думают и чувствуют только под их руководством». Помимо светских дам, широкой известностью пользуются некоторые актрисы и женщины легкого поведения, как, например, Софи Арну, Жюли Тальма, Адриенна Лекуврер.

Итак, на протяжении всего старого режима область культуры была наиболее доступна женщинам, стремившимся к самоутверждению. Однако ни одна из них не достигла высот Данте или Шекспира; это объясняется их общим невысоким положением. Культура всегда была привилегией лишь женской элиты, а не массы, но гении-мужчины зачастую выходили именно из масс; да и представительницы высших классов были окружены препятствиями, преграждавшими им путь к вершинам. Ничто не стесняло полета какой-нибудь святой Терезы или Екатерины Великой, но тысячи разных обстоятельств вставали на пути женщин-писательниц. Вирджиния Вулф в небольшой книге «Своя комната» в шутку сочиняет историю о судьбе предполагаемой сестры Шекспира; покуда он в колледже учился начаткам латыни, грамматики и логики, она сидела дома в полном невежестве; пока он браконьерствовал, бродил по полям и лесам, спал с соседками, она штопала всякое тряпье под неусыпным оком родителей; если бы она, подобно брату, дерзнула отправиться искать счастья в Лондон, ей бы не удалось стать актрисой, свободно зарабатывающей себе на жизнь: ее либо препроводили бы обратно в семью, которая бы насильно выдала ее замуж, либо она, соблазненная, брошенная, обесчещенная, покончила бы с собой от отчаяния. Можно еще представить себе, что она бы сделалась веселой проституткой, наподобие Молль Флендерс, какой ее вывел Даниель Дефо, – но в любом случае она бы не возглавила войско и не стала писать драмы. В Англии, замечает В. Вулф, к женщине-писательнице всегда относились враждебно. Доктор Джонсон сравнивал ее с «собакой, ходящей на задних лапах: получается плохо, но удивительно, что она вообще это может». Художники больше, чем кто-либо, озабочены мнением о себе других людей; женщины зависят от него напрямую – и можно понять, какая сила необходима женщине-художнику просто для того, чтобы дерзнуть выйти за установленные рамки; часто все ее силы уходят на эту борьбу. В конце XVII века леди Винчелси, бездетная дворянка, отваживается писать; в ее творениях есть места, свидетельствующие о чувствительной и поэтичной натуре; однако она растратила всю себя на ненависть, гнев и страх:

Увы! Женщина, взявшаяся за перо,

Считается столь самонадеянным созданием,

Что ей ничем не искупить своего преступления!

Почти все ее творчество пронизано негодованием против положения женщин. Аналогичная ситуация сложилась и с герцогиней Ньюкасл: когда знатная дама начала писать, это вызвало скандал. «Женщины живут, как тараканы или совы, а умирают, как черви», – пишет она в ярости. После всех оскорблений и насмешек ей пришлось укрыться в своих владениях; несмотря на щедрый темперамент, она, наполовину обезумев, не написала ничего, кроме каких-то вымученных нелепостей. Лишь в XVIII веке буржуазка г-жа Афра Бен, овдовев, жила литературным трудом, как мужчина; ее примеру последовали и другие, но и в XIX веке женщинам нередко приходилось таиться; у них даже не было «собственной комнаты», то есть они не обладали той материальной независимостью, какая является одним из необходимых условий внутренней свободы.

Как мы видели, положение француженок было более благоприятным в силу развитой светской жизни и ее тесной связи с жизнью интеллектуальной. И все же общественное мнение в основном враждебно относилось к «синим чулкам». В эпоху Возрождения знатные дамы и женщины-интеллектуалки положили начало движению в защиту своего пола; пришедшие из Италии платонические теории одухотворяют любовь и женщину. Множество просвещенных людей становятся на ее защиту. Появляются такие сочинения, как «Корабль добродетельных дам», «Защитник дам» и т. д. Эразм в «Сенатике» из «Разговоров запросто» дает слово Корнелии, которая со всей резкостью излагает претензии своего пола: «Мужья видят в женах только утеху и едва признают за нами человеческое звание… Они не ставят нас ни во что, считают чуть ли не прачками и кухарками»[63]. Он требует, чтобы женщинам позволили учиться. Корнелий Агриппа в снискавшем в то время широкую известность сочинении «Речь о достоинстве и превосходстве женского пола» всячески доказывает преимущество женщин. Он прибегает к старинным кабалистическим аргументам: Ева означает Жизнь, Адам – Землю. Женщина создана после мужчины, а потому она совершеннее. Она родилась в раю, а он нет. Упав в воду, она всплывает, а мужчина – тонет. Она сделана из ребра Адама, а не из глины. Менструации лечат от всех болезней. Ева лишь обманулась по незнанию, а согрешил Адам; поэтому Бог воплотился в мужчину; к тому же, воскреснув, Он явился именно женщинам. Затем Агриппа заявляет, что женщины добродетельнее мужчин. Он перечисляет «славных женщин», составляющих гордость их пола, что тоже является общим местом подобных апологий. Наконец, он выступает с обвинительной речью против мужской тирании: «…беспредельная тирания мужчин, отринув божественное право и законы природы, отняла несправедливыми установлениями у женщин прежнюю свободу, ныне вовсе забытую». Между тем она рожает детей, она столь же умна и даже более утонченна, чем мужчина; ограничивать ее деятельность просто возмутительно, «а причина тому – не естественная или божественная необходимость, а привычка, воспитание, судьба и некое тираническое стечение обстоятельств»[64]. Он, конечно, не требует равенства полов, но хочет, чтобы к женщине относились с почтением. Труд этот имел невероятный успех, равно как и другая апология женщины – «Необоримая крепость», а также проникнутая платоновским мистицизмом «Совершенная подруга» Эроэ. В одной любопытной книге, предвосхитившей учение Сен-Симона, Постель возвещает пришествие новой Евы, матери, которая заново родит род человеческий, – ему даже кажется, что он ее где-то видел; она умерла и, возможно, перевоплотилась в него. Маргарита Валуа проявляет большую скромность – в своей «Ученой и изящной речи» она заявляет, что в женщине есть нечто божественное. Но больше всех послужила пером делу женского пола Маргарита Наваррская, противопоставившая нравственной распущенности идеал сентиментального мистицизма и целомудрия без ханжества и попытавшаяся примирить брак и любовь ради чести и счастья женщин. Разумеется, противники женщин не слагают оружия. В частности, в «Препирательствах мужского и женского пола», написанных в ответ Агриппе, мы снова встречаем старые средневековые аргументы. Рабле в «Третьей книге» дает остросатирическое описание брака, подхватывая традицию «Матеолуса» и Дешана, – но в счастливом Телемском аббатстве всем заправляют женщины. С новой силой антифеминизм вспыхивает в 1617 году, когда Жак Оливье выпускает язвительную «Азбуку несовершенства и лукавства женщин»; гравюра на обложке изображала женщину с руками гарпии, в перьях разврата и на куриных ногах, ибо она, подобно курице, плохая хозяйка; каждой букве алфавита соответствовал один из ее пороков. Древний спор вновь разжигал церковник; м-ль де Гурне ответила ему «Равенством мужчин и женщин». На нравы женщин ополчается целая литература либертинов, разного рода «Сатирические Парнасы и кабинеты», а святоши, желая их унизить, цитируют апостола Павла, Отцов Церкви, Екклесиаста. Женщина служит неисчерпаемой темой для сатир Матюрена Ренье и его друзей. Апологеты из противоположного лагеря вновь приводят и на все лады комментируют аргументы Агриппы. Отец дю Боск в «Честной женщине» требует для женщин разрешения учиться. «Астрея», а с ней и вся галантная литература, славит их заслуги в рондо, сонетах, элегиях и т. п.

Даже успехи, достигнутые женщинами, вызывают новые нападки на них; прециозницы восстанавливают против себя общественное мнение; все рукоплещут «Смешным жеманницам», а чуть позже – «Ученым женщинам». Однако Мольер не был врагом женщин: он горячо выступает против навязанных браков, требует для девушки свободы чувств, а для супруги – уважения и независимости. Напротив, Боссюэ в своих проповедях их не щадит. Первая женщина, говорит он, была «только частью Адама, своего рода уменьшительным. Что же касается духа, то пропорции были почти те же». Сатира Буало против женщин – всего лишь упражнение в риторике, однако ее встречают в штыки: Прадон, Реньяр, Перро пылко на нее возражают. Лабрюйер, Сент-Эвремон встают на сторону женщин. Самый решительный феминист эпохи – это Пулен де ля Барр, выпустивший в 1673 году труд картезианского толка «О равенстве полов». Он полагает, что мужчины, будучи сильнее, всегда поступали в угоду своему полу, а женщины по привычке мирятся с этой зависимостью. У них никогда не было шансов: ни свободы, ни образования. А значит, их нельзя судить по тому, что они совершили в прошлом. Нет никаких оснований считать, что они ниже мужчин. Между ними и мужчинами есть анатомические различия, но ни одно из них не дает мужчине преимущества. В заключение Пулен де ля Барр требует для женщин основательного образования. Фонтенель пишет для них «Рассуждения о множественности миров». И если Фенелон, вслед за г-жой де Ментенон и аббатом Флери, предлагает для них весьма скромную программу воспитания, то университетский профессор-янсенист Роллен, напротив, хочет, чтобы женщины учились всерьез.

Раскол сохраняется и в XVIII веке. В 1744 году в Амстердаме автор «Спора о женской душе» заявляет, что «женщина, созданная исключительно для мужчины, после конца света перестанет существовать, ибо прекратит быть полезной для дела, ради коего была создана, из чего неизбежно следует, что душа ее не бессмертна». Руссо, выражая в данном случае мнение буржуазии, чуть менее резок, но утверждает, что женщина должна посвятить себя мужу и материнству. «Все воспитание женщин должно иметь отношение к мужчинам… Женщина создана на то, чтоб уступать мужчине и переносить даже обиду с его стороны», – утверждает он. Между тем демократический и индивидуалистский идеал XVIII века благоприятствует женщинам; большинство философов воспринимают их как людей, равных представителям сильного пола. Вольтер обличает их несправедливый удел. Дидро полагает, что их приниженное положение было во многом создано обществом. «Женщины, мне жаль вас!» – пишет он. По его мнению, «во всех обычаях жестокость гражданских законов соединилась против женщин с жестокостью природы. С ними обращались как с неразумными существами». Монтескье парадоксальным образом считает, что женщины должны быть подчинены мужчине в домашней жизни, но что у них есть все необходимое для политической деятельности. «Противно и разуму, и природе ставить женщин во главе дома… но нет ничего противоестественного в том, чтобы они управляли государством». Гельвеций показывает, что приниженность женщины – следствие ее нелепого воспитания; мнение это разделяет и Д’Аламбер. У одной женщины, г-жи де Сире, мы видим первые ростки экономического феминизма. Но только Мерсье в «Картинах Парижа» возмущается нищетой женщин-работниц и таким образом затрагивает основополагающую проблему женского труда. Кондорсе желает, чтобы женщины участвовали в политической жизни. Он считает их равными мужчинам и защищает от классических нападок: «Сказано было еще о женщинах, что им чуждо понятие справедливости, что они следуют скорее указаниям чувства, нежели совести… [Но] указанное различие создано не природой, а воспитанием и теми общественными условиями, в какие поставлены женщины». И в другом месте: «Чем ниже падало положение женщин благодаря законам, тем сильнее становилась опасность их влияния на мужчин… Оно было бы меньше, если бы женщины менее были заинтересованы в его сохранении, если бы оно перестало быть для них единственным средством защитить себя и избежать угнетения».

V

Можно было ожидать, что революция изменит женский удел. Ничего подобного. Эта буржуазная революция чтила буржуазные институты и ценности; и совершена она была почти исключительно мужчинами. Важно подчеркнуть, что на протяжении всего старого режима именно женщины из трудящихся классов были наиболее независимы как представительницы своего пола. Женщина могла иметь свое дело, у нее были все необходимые возможности, чтобы самостоятельно заниматься своим ремеслом. Она участвовала в производстве как белошвейка, прачка, полировщица, розничная торговка и т. д.; она работала или на дому, или на мелких предприятиях; материальная независимость позволяла ей вести себя весьма вольно: женщина из народа могла гулять, посещать таверны, распоряжаться своим телом почти как мужчина; они с мужем – равноправные компаньоны. Угнетение она терпит в экономическом, а не в половом плане. В деревнях крестьянка принимает значительное участие в сельском труде; относятся к ней как к прислуге; часто она не ест за одним столом с мужем и сыновьями, вкалывает больше их, и ко всем тяготам у нее еще добавляется бремя материнства. Но, как и в древних аграрных обществах, она необходима мужчине, а потому пользуется его уважением; у них общее имущество, общие интересы, общие заботы; дома ее авторитет весьма высок. Именно такие женщины в силу своей тяжелой жизни могли бы утвердить себя как личности и потребовать прав, но над ними тяготела традиционная робость и покорность: среди наказов депутатам Генеральных штатов число женских требований фактически ничтожно; все они сводятся к одному: «Пусть мужчинам будет запрещено заниматься женскими ремеслами». Женщин, конечно, можно встретить рядом с их мужьями на манифестациях и во время волнений; именно они отправляются в Версаль за «булочником, булочницей и мальчишкой-подмастерьем». Но революционное движение возглавлял не народ, и не он пожинал его плоды. Что касается женщин из буржуазии, то некоторые из них рьяно включились в борьбу за дело свободы: г-жа Ролан, Люсиль Демулен, Теруань де Мерикур; одна из них оказала глубокое влияние на ход событий – Шарлотта Корде, убившая Марата. Было и несколько феминистских движений. Олимпия де Гуж предложила в 1789 году Декларацию прав женщины по аналогии с Декларацией прав человека, где потребовала уничтожения всех мужских привилегий. В 1790 году те же идеи можно обнаружить в «Резолюции бедной Жавотты» и других подобных книжечках, но, несмотря на поддержку Кондорсе, усилия эти ни к чему не приводят, и Олимпия гибнет на эшафоте. Наряду с основанной ею газетой «Нетерпеливый» (L’Impatient) появляются и другие листки, но продержаться им удается недолго. Женские клубы по большей части сливаются с мужскими и поглощаются ими. Когда 28 брюмера 1793 года актриса Роза (Клер) Лакомб, возглавлявшая Общество революционных республиканок, в сопровождении депутации женщин стала штурмовать вход в Генеральный совет, в собрании раздались слова прокурора Шометта, как будто навеянные апостолом Павлом и святым Фомой Аквинским: «С каких это пор женщинам дозволено отрекаться от своего пола, делаться мужчиной?.. [Природа] сказала женщине: „Будь женщиной. Забота о детях, тонкости домашнего хозяйства, разные тревоги, связанные с материнством, – вот твои труды». В Совет их не допустили, а вскоре перестали допускать даже в клубы, где они приобщались к политике. В 1790 году было упразднено право первородства и мужское преимущество; в вопросе наследования мальчики и девочки стали равны; в 1792 году законодательно утверждается развод, что несколько ослабляет суровость брачных уз, но все это были лишь незначительные завоевания. В буржуазной среде женщины были слишком сильно интегрированы в семью, чтобы между ними могла возникнуть конкретная солидарность; они не составляли отдельной касты, способной выдвинуть требования, – с экономической точки зрения они вели паразитическое существование. Тем самым женщины, которые, несмотря на свой пол, могли бы участвовать в событиях, не могли этого сделать в силу классового положения, а женщины, принадлежащие к активному классу, были обречены оставаться в стороне именно как женщины. Только когда экономическая власть окажется в руках трудящихся, женщина-работница сможет добиться таких прав, каких никогда не имела женщина-паразит, как из дворян, так и из буржуазии.

В ходе ликвидации революционных завоеваний женщина пользовалась анархической свободой. Но когда сложилась новая структура общества, она вновь оказалась в жестком подчинении. С феминистской точки зрения Франция опережала остальные страны; но, к несчастью для современной француженки, ее статус был определен во времена военной диктатуры; Кодекс Наполеона, на целый век предрешивший ее судьбу, сильно задержал ее эмансипацию. Как все военные, Наполеон хочет видеть в женщине только мать, но, как наследник буржуазной революции, он не собирается разрушать устройство общества и отдавать матери преимущество перед супругой: он запрещает установление отцовства, жестко определяет положение матери-одиночки и внебрачного ребенка. Но и замужняя женщина не может опереться на достоинство матери; феодальный парадокс не исчезает. Девушка и женщина не считаются гражданами, что лишает их права исполнять некоторые функции: занимать должность адвоката или принимать на себя опекунство. Однако незамужняя женщина пользуется всей полнотой гражданских прав, тогда как в браке сохраняется mundium. Женщина обязана покоряться мужу; он может добиться ее заключения под стражу в случае супружеской измены и получить развод; если он убьет виновную на месте преступления, в глазах закона его вина простительна; тогда как на мужа может быть наложен штраф, только если он приведет сожительницу в супружеское жилище, и только в этом случае жена может получить развод. Место жительства определяет мужчина, у него гораздо больше прав на детей, чем у матери; и для того чтобы она могла взять на себя обязательство, необходимо разрешение мужа – за исключением случаев, когда женщина руководит коммерческим предприятием.

В течение всего XIX века юриспруденция только усиливает строгости Кодекса, – в частности, женщина лишается всяких прав на отчуждение имущества. В 1826 году Реставрация ликвидирует развод; Учредительное собрание 1848 года отказывается восстановить его; положение о нем вновь появляется лишь в 1884 году, но и то получить его очень трудно. Дело в том, что буржуазия в этот период сильна как никогда и в то же время понимает, какую опасность несет в себе промышленная революция; власть буржуазии утверждается на весьма шаткой основе. Унаследованное от XVIII века свободомыслие не затрагивает семейной морали; последняя остается такой, какой ее в начале XIX века определяют мыслители-реакционеры – Жозеф де Местр и Бональд. Они обосновывают ценность порядка Божественной волей и требуют строгой социальной иерархии; семья, неделимая ячейка общества, предстает Его микрокосмом. «Мужчина для женщины – то же, что женщина для ребенка; или [королевская] власть для министра – то же, что министр для подданного», – говорит Бональд. Иными словами, муж правит, жена распоряжается, дети повинуются. Развод, естественно, запрещен; женщина заперта у домашнего очага. «Женщины принадлежат к семье, а не к политическому обществу, – пишет далее Бональд, – природа создала их для домашних забот, а не для общественных должностей». В семье, определение которой даст в середине века Ле Пле, соблюдается та же иерархия.

Огюст Конт тоже настаивает на иерархии полов, правда немного иначе; между полами существуют «кардинальные различия одновременно физического и нравственного свойства, которые во всех животных видах и особенно в человеческой расе глубоко отделяют их друг от друга». Женское начало – это нечто вроде «постоянного детства», не позволяющего женщине приблизиться к «идеальному типу расы». Этот биологический инфантилизм выражается в умственной слабости; роль этого создания – чисто аффективная, роль супруги и домашней хозяйки, она не могла бы конкурировать с мужчиной: «ни руководящая деятельность, ни образование ей не подобают». Как и у Бональда, женщина у Конта заточается в семье, а руководит этим обществом в миниатюре отец, ибо женщина «не способна ни к какому руководству, даже домашнему»; она лишь распоряжается и советует. Познания ее должны быть ограниченны. «Женщины и пролетарии не могут и не должны быть творцами, тем более что они сами этого не хотят». И Конт предрекает, что эволюция общества приведет к полному устранению женского труда вне семьи. Во второй части своего труда Конт под влиянием любви к Клотильде де Во превозносит женщину, превращая ее почти в божество, эманацию великого существа; именно ей, согласно позитивистской религии, будет поклоняться народ в храме Человечества, но поклонения она заслуживает одной только своей нравственностью; пока мужчина действует, она любит – в ее душе гораздо больше альтруизма, чем у него. Однако с точки зрения позитивизма она тем не менее остается в семейном заточении; развод ей недоступен, а вдове желательно оставаться вдовой навсегда; у нее нет ни экономических, ни политических прав; она лишь супруга и воспитательница.

Бальзак выражает тот же идеал более цинично. Женщина «помышляет лишь о том, как понравиться своему возлюбленному, – пишет он в „Физиологии брака“. – Быть любимой – цель всех ее поступков, возбуждать желание – цель всех ее жестов». «Жена – имущество, во владение которым вы вступаете согласно контракту; имущество это – движимое, ибо других бумаг, удостоверяющих право собственности, его владельцу не требуется; наконец, женщина вообще представляет собой не что иное, как приложение к мужчине»[65]. Здесь писатель выступает рупором буржуазии, которая реагирует на вольнодумие XVIII века и угрожающие ей прогрессистские идеи удвоившим силу антифеминизмом. Блестяще показав в начале «Физиологии брака», что институт этот, не оставляющий места любви, неизбежно ведет женщину к адюльтеру, Бальзак увещевает супруга, желающего избежать насмешек и позора, держать ее в полном подчинении. Следует закрыть ей путь к образованию и культуре, запретить все, что может способствовать развитию ее индивидуальности, заставить носить неудобную одежду, посадить на истощающую диету. Буржуазия в точности следует этой программе; кухня, хозяйство закрепощает женщин, нравственность их – под ревнивым наблюдением; их держат в рамках принятых правил хорошего тона, что пресекает любое стремление к независимости. В качестве компенсации их окружают почетом и изысканной вежливостью. «Замужняя женщина – это рабыня, которую надо уметь посадить на трон», – говорит Бальзак; в любых незначительных обстоятельствах мужчине положено пропускать женщин вперед, уступать им первые места; их не только не заставляют носить тяжести, как в первобытных обществах, – их старательно ограждают от всех трудностей и забот, а тем самым и от всякой ответственности. И все это – в надежде, что, одураченные и соблазненные легкой жизнью, они согласятся на роль матери и домохозяйки, которую им хотят навязать. И действительно, бо́льшая часть женщин из буржуазии капитулирует. Поскольку воспитание и паразитическое положение ставят их в зависимость от мужчины, они даже не решаются выдвигать какие-либо требования, а те, кто позволяет себе такую дерзость, не встречают почти никакого отклика. «Легче надеть на людей цепи, чем снять, если цепи приносят уважение», – сказал Бернард Шоу. Буржуазная женщина держится за свои цепи, потому что держится за классовые преимущества. Ей неустанно объясняют, и она знает, что женская эмансипация ослабила бы буржуазное общество; освободившись от власти мужчины, она была бы обречена на труд; может, она и сожалеет, что ее права на частную собственность подчинены правам супруга, но расстроилась бы куда больше, если бы частная собственность была уничтожена вовсе; она не чувствует никакой солидарности с женщинами из рабочего класса – она гораздо ближе к своему мужу, чем к работницам текстильной фабрики. Его интересы становятся ее интересами.

И все же это упорное сопротивление не может затормозить ход истории; наступление машинизма разрушает земельную собственность, приводит к эмансипации класса трудящихся и, соответственно, к эмансипации женщины. Любой социализм, отрывая женщину от семьи, способствует ее освобождению: Платон, мечтая об общинном строе, обещал женщинам такую же самостоятельность, какая была у женщин Спарты. Вместе с утопическим социализмом Сен-Симона, Фурье, Кабе рождается утопия «свободной женщины». Идея Сен-Симона о всемирной ассоциации народов требует отмены любого порабощения – и рабочего, и женщины; Сен-Симон, а вслед за ним Леру, Пекёр, Карно настаивают на освобождении женщин, ибо они такие же люди, как и мужчины. К сожалению, это разумное положение не разделялось безусловно всеми членами школы. Утописты превозносят женщину за ее женственность, а это самый верный способ ей навредить. Отец Анфантен, ссылаясь на то, что единица общества – это супружеская пара, хочет каждому священнику дать в пару женщину, создать так называемого парного священника; от женщины-мессии он ждет пришествия лучших времен, и спутники женщины отплывают на Восток в поисках спасителя женского пола. Анфантен находится под влиянием Фурье, который путает освобождение женщины и реабилитацию плоти; Фурье требует, чтобы каждому человеку была предоставлена свобода следовать зову страстей; брак он хочет заменить любовью; он рассматривает женщину не как личность, а с точки зрения ее любовной функции. Кабе тоже обещает, что при икарийском коммунизме будет достигнуто полное равенство полов, хоть и допускает лишь ограниченное участие женщин в политической жизни. В действительности женщины в сенсимонистском движении занимают второстепенное место: достаточно важную роль играет только Клер Базар, основательница и руководительница газеты «Новая женщина» (La Femme nouvelle), продержавшейся недолгое время. Вслед за этим изданием появляется множество других мелких журналов, но требования их весьма робки: они добиваются для женщин скорее образования, чем эмансипации; именно к повышению уровня женского образования настойчиво стремится Карно, а вслед за ним и Легуве. Идея женщины-соратницы, женщины, возрождающей человечество, сохраняется на протяжении всего XIX века; ее можно найти у Виктора Гюго. Но эти учения больше дискредитировали дело женщины: они не уподобляют ее мужчине, а противопоставляют ему, признавая за ней интуицию, чувство, но не разум. Дискредитировано это дело было и неумелостью тех, кто за него боролся. В 1848 году женщины основывают клубы, газеты; Эжени Нибуайе издает газету «Голос женщин» (La Voix des Femmes), в которой сотрудничает Кабе. Женская делегация отправляется к парижской ратуше, чтобы потребовать «прав женщины», но возвращается ни с чем. В 1849 году Жанна Деруэн выдвинула себя кандидатом в депутаты и развернула предвыборную кампанию, которая обернулась фарсом. Насмешки убили и движения «везувианок» и «блумеристок», расхаживавших в экстравагантных костюмах. Наиболее умные женщины эпохи держатся в стороне от этих движений; г-жа де Сталь боролась скорее за себя, чем за своих сестер; Жорж Санд требует права на свободную любовь, но отказывается сотрудничать в «Голосе женщин»; ее требования лежат главным образом в сфере чувств. Флора Тристан верит в искупление народа женщиной, но ее больше интересует эмансипация рабочего класса, чем своего пола. Однако Даниель Стерн и г-жа де Жирарден присоединяются к феминистскому движению.

В целом реформистское движение, развивающееся в XIX веке, благоприятствует феминизму, поскольку ищет справедливости в равенстве. Но есть и примечательное исключение – Прудон. Видимо в силу своих крестьянских корней, он бурно восстает против сенсимонистского мистицизма; он остается сторонником мелкой собственности, а тем самым обрекает женщину на домашнее заточение. «Домохозяйка или куртизанка» – вот дилемма, перед которой он ее ставит. До него нападки на феминизм исходили от консерваторов, которые столь же беспощадно боролись и с социализмом; для «Шаривари» и прочих газет это служило неистощимым источником шуток; именно Прудон разрывает союз феминизма и социализма; он протестует против банкета женщин-социалисток под председательством Леру и мечет громы и молнии в адрес Жанны Деруэн. В труде, озаглавленном «О справедливости», он утверждает, что женщина должна оставаться в зависимости у мужчины; только его можно считать общественным индивидом; супружеская пара – это не сотрудничество, что предполагало бы равенство, а союз; женщина уступает мужчине, во-первых, потому, что ее физическая сила составляет лишь 2/3 от мужской, а во-вторых, потому, что в умственном и нравственном отношении она ниже его в той же пропорции; в целом ее ценность измеряется формулой 2 × 2 × 2 против 3 × 3 × 3, что составляет 8/27 от ценности мужчины. Когда две женщины, г-жа Адам и г-жа д’Эрикур, возразили ему, одна решительно и твердо, другая – с не слишком уместной экзальтацией, Прудон ответил им сочинением «Порнократия, или Женщины в настоящее время». При этом он, как все антифеминисты, горячо воспевает «настоящую женщину», рабу и зеркало мужчины, но при всем благоговении ему самому пришлось признать, что жизнь, которую он навязал супруге, не сделала ее счастливой: письма г-жи Прудон – это одна нескончаемая жалоба.

Однако эти теоретические прения не оказывают влияния на ход событий: скорее они дают их неуверенное отображение. Женщина вновь завоевывает экономическое значение, утраченное еще в доисторические времена, ибо отрывается от домашнего очага и по-новому принимает участие в производстве, работая на заводе. Подобный переворот становится возможным благодаря машине – различие в физической силе между работниками мужского и женского пола во многих случаях нивелируется. Поскольку резкий скачок промышленности требует гораздо больше рабочей силы, чем могут поставлять работники мужского пола, привлечение женщин делается необходимым. Это и есть та великая революция XIX века, которая меняет участь женщины и открывает перед ней новую эру. Маркс и Энгельс по достоинству оценивают значение этой революции и обещают, что освобождение пролетариата принесет с собой и освобождение женщин. В самом деле, «женщину и рабочего объединяет то, что оба они угнетенные», – говорит Бебель. И оба они освободятся от угнетения благодаря тому значению, которое в результате технической революции приобретет их производительный труд. Энгельс показывает, что судьба женщины тесно связана с историей частной собственности; в результате некоей катастрофы на смену материнскому праву пришел патриархат, подчинив женщину вотчине; но промышленная революция, в противовес этому упадку, приведет к эмансипации женщин. Он пишет: «Освобождение женщины станет возможным только тогда, когда она сможет в крупном, общественном масштабе участвовать в производстве, а работа по дому будет занимать ее лишь в незначительной мере. А это сделалось возможным только благодаря современной крупной промышленности, которая не только допускает женский труд в больших размерах, но и прямо требует его…»

В начале XIX века женщина подвергалась более постыдной эксплуатации, чем работники мужского пола. Надомная работа представляла собой то, что англичане называют «sweating system» («потогонная система»); несмотря на непрерывный труд, работница зарабатывала недостаточно для обеспечения своих нужд. Жюль Симон в «Работнице» и даже консерватор Леруа-Больё в книге «Женский труд в XIX веке», опубликованной в 1873 году, обличают чудовищные злоупотребления; так, последний заявляет, что более двухсот тысяч работниц-француженок не зарабатывают и пятидесяти сантимов в день. Понятно, что они стремятся перейти на мануфактуры; впрочем, вскоре за пределами цехов останутся лишь ремесла швеи, прачки да прислуги – рабские ремесла с голодным жалованьем; даже плетение кружев, трикотажное производство и т. п. захвачены заводом; зато существует массовый спрос на рабочую силу в хлопковой, шерстяной и шелковой отраслях; женщин используют главным образом в прядильных и ткацких цехах. Часто хозяева предпочитают их мужчинам. «Они работают лучше и за меньшую плату». Эта циничная формула проливает свет на драматизм женского труда. Ибо женщина обрела человеческое достоинство именно через труд, но борьба была исключительно тяжелой и долгой. Прядильщицы и ткачихи работают в удручающих гигиенических условиях. «В Лионе, – пишет Бланки, – в басонных цехах некоторым женщинам приходится работать, почти повиснув на ремнях и действуя одновременно ногами и руками». В 1831 году работницы шелковой промышленности трудятся летом с трех часов утра до одиннадцати вечера, то есть по семнадцать часов в день, «часто во вредных для здоровья цехах, куда никогда не проникают лучи солнца, – пишет Норбер Трюкен. – Половина девушек заболевают чахоткой, еще не закончив ученичества. Если они жалуются, их обвиняют в притворстве»[66]. К тому же конторские служащие насилуют молодых работниц. «Чтобы добиться своего, они прибегают к самым возмутительным средствам, нужде и голоду», – говорит анонимный автор «Правды о лионских событиях». Иногда женщины совмещают сельскохозяйственный труд с работой на заводе. Их цинично эксплуатируют. В одном из примечаний к «Капиталу» Маркс рассказывает: «Г-н Э., фабрикант, сообщил мне, что на своих механических ткацких станках он дает работу исключительно женщинам; он предпочитает замужних женщин, в особенности женщин с семьей, которую они содержат; они много внимательнее и послушнее, чем незамужние, и вынуждены до крайности напрягать свои силы, чтобы добывать необходимые средства к жизни. Так добродетели, – добавляет Маркс, – добродетели, свойственные характеру женщин, обращаются во вред им, так нравственная и нежная сторона их природы превращается в средство их порабощения, в источник их страданий». Ж. Дервиль, пересказывая «Капитал» и комментируя Бебеля, пишет: «Роскошный зверь или вьючное животное – вот фактически все, чем является сегодня женщина. Ее содержит мужчина, если она не работает, и он же содержит ее, если она убивается за работой». Положение женщины-работницы было настолько плачевным, что Сисмонди и Бланки требуют не допускать женщин в цеха. Причина этого отчасти состоит в том, что женщины поначалу не умели защищать себя и организовываться в профсоюзы. Женские объединения возникают в 1848 году, но первоначально это были объединения производственные. Движение это развивалось крайне медленно, о чем свидетельствуют следующие цифры:

в 1905 году среди 781 392 членов профсоюзов насчитывалось 69 405 женщин;

в 1908 году среди 957 120 членов профсоюзов насчитывалось 88 906 женщин;

в 1912 году среди 1 064 413 членов профсоюзов насчитывалось 92 336 женщин;

в 1920 году на 1 580 967 трудящихся приходилось 239 016 работниц и женщин-служащих – членов профсоюзов, а среди женщин, занятых в сельском хозяйстве, – всего 36 193 члена профсоюза на 1 083 957 работниц; то есть из 3 076 585 трудящихся, состоящих в профсоюзе, женщин было всего 292 000. Они остаются безоружными перед лицом открывающихся перед ними новых возможностей из-за традиционной привычки к смирению и покорности, из-за недостатка солидарности и коллективного сознания.

В результате такого отношения женский труд долго оставался нерегламентированным. Вмешательства закона пришлось ждать до 1874 года; да и то, несмотря на все кампании периода Империи, только два положения в нем касаются женщин: одно запрещает использовать труд несовершеннолетних в ночные часы, а также в воскресные и праздничные дни и ограничивает их рабочий день двенадцатью часами; что касается женщин старше двадцати одного года, то им всего лишь не разрешают трудиться под землей, в шахтах и каменоломнях. Первая хартия женского труда датируется 2 ноября 1892 года; она запрещает ночной труд и ограничивает рабочий день на заводе; однако остается множество путей ее обойти. В 1900 году рабочий день ограничивается десятью часами; в 1905-м вводится обязательный еженедельный выходной; в 1907-м работница получает право свободно распоряжаться своим заработком; в 1909-м роженицам гарантируется оплачиваемый отпуск; в 1911-м положения 1892 года приняты к неукоснительному исполнению; в 1913-м разработан порядок предоставления женщинам дородового и послеродового отпуска, введен запрет на их использование на опасных и чрезмерно тяжелых работах. Понемногу складывается социальное законодательство, и женский труд получает гарантию соблюдения гигиены: закон требует сидений для продавщиц, запрещается долгое стояние у выносных прилавков и т. д. В итоге благодаря Международному бюро труда были заключены международные конвенции относительно санитарно-гигиенических условий женского труда, предоставления отпусков по беременности и т. д.

Вторым следствием смиренной пассивности работниц были заработки, которыми им приходилось довольствоваться. Почему заработная плата для женщин была установлена на таком низком уровне – вопрос, который объясняли по-разному; феномен этот связан с целым рядом факторов. Говорить, что у женщин меньше потребностей, чем у мужчин, недостаточно – это годится лишь как оправдание задним числом. Скорее женщины, как мы видели, не сумели защитить себя от эксплуататоров; им приходилось бороться с конкуренцией тюрем, которые выбрасывали на рынок продукцию, произведенную без затрат на рабочую силу; они конкурировали и друг с другом. Кроме того, следует заметить, что освободиться через труд женщина стремится в обществе, где сохраняется общность имущества супругов; связанная с домом отца или мужа, она чаще всего довольствуется тем, что вносит свой вклад в хозяйство; она работает вне семьи, но на семью; и поскольку работница не должна сама удовлетворять свои потребности, ей приходится соглашаться на гораздо более низкое вознаграждение, чем то, какого требует мужчина. А поскольку значительное число женщин довольствуется пониженной заработной платой, женская зарплата в целом, естественно, выравнивается по этому уровню, наиболее выгодному для нанимателя.

По данным опроса, проведенного в 1889–1893 годах, во Франции работница за равный с мужчиной рабочий день получала лишь половину того, что платили мужчине. Согласно опросу 1908 года, самая высокая почасовая плата надомным работницам не превышала двадцати сантимов в час и доходила до пяти сантимов; при подобной эксплуатации женщине невозможно было жить, не прося подаяния или не имея покровителя. В Америке в 1918 году женщина получает лишь половину мужского заработка. Примерно в тот же период за одинаковое количество угля, добываемого в шахтах Германии, женщине платили примерно на 25 процентов меньше, чем мужчине. Между 1911 и 1943 годом женская заработная плата во Франции росла немного быстрее, чем мужская, но все равно осталась значительно ниже.

Наниматели охотно брали на работу женщин, соглашавшихся на низкие зарплаты, однако это вызвало сопротивление со стороны работников-мужчин. Между делом пролетариата и делом женщин нет той непосредственной солидарности, о какой писали Бебель и Энгельс. Вставала примерно та же проблема, что в США в связи с чернокожими рабочими. Наиболее угнетаемые в данном обществе меньшинства охотно используются угнетателями как оружие против основной массы того класса, к которому они принадлежат; тем самым первоначально они выступают как враги, и требуется более глубокое осознание ситуации, чтобы не противопоставлять, а объединять интересы черных и белых, работниц и работников. Понятно, почему трудящиеся мужчины поначалу увидели в конкуренции этой дешевой рабочей силы страшную угрозу и отнеслись к ней враждебно. Только когда женщины оказались вовлечены в профсоюзную деятельность, они смогли защищать собственные интересы, не ставя под удар интересы рабочего класса в целом.

Несмотря на все эти трудности, женский труд продолжал развиваться. В 1900 году во Франции еще насчитывалось 900 000 надомниц, изготовлявших одежду, изделия из кожи, погребальные венки, сумки, поделки из стекла, предметы роскоши, но число их значительно сократилось. В 1906 году 42 процента женщин трудоспособного возраста (от восемнадцати до шестидесяти лет) были заняты в сельском хозяйстве, промышленности, торговле, работали в банках, страховых компаниях, конторах, имели свободные профессии. Движение это было ускорено во всем мире кризисом рабочей силы 1914–1918 годов и аналогичным кризисом во время Второй мировой войны. Мелкая и средняя буржуазия решилась влиться в это движение, и женщины стали массово осваивать также и свободные профессии. Согласно одной из последних переписей довоенного времени, во Франции работают 42 % от общего числа женщин в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет, в Финляндии – 37 %, в Германии – 34,2 %, в Индии – 27,7 %, в Англии – 26,9 %, в Нидерландах – 19,2 %, в США – 17,7 %. Однако во Франции и Индии столь высокие показатели объясняются значительным удельным весом сельского труда. Если исключить крестьянство, во Франции в 1940 году насчитывается примерно 500 000 женщин, возглавляющих фирмы, миллион служащих, два миллиона работниц, полтора миллиона единоличниц или безработных. Среди работниц насчитывается 650 000 надомниц; 1 200 000 женщин заняты в перерабатывающих отраслях, из них 440 000 – в текстильной промышленности, 315 000 – на швейных предприятиях, 380 000 работают швеями на дому. В сфере торговли, свободных профессий, обслуживания показатели Франции, Англии и США примерно совпадают.

Одна из основных проблем, возникающих в связи с женщиной, – это, как мы видели, проблема совмещения ее репродуктивной функции и производительного труда. Главной причиной того, что на заре истории на долю женщины выпал домашний труд, а участвовать в созидании мира ей было запрещено, стало ее подчинение функции продолжения рода. Цикличность периодов течки и брачных сезонов у самок животных позволяет им экономить силы; у женщин же, напротив, с момента наступления половой зрелости и до климакса способность к деторождению природой не ограничена. В некоторых цивилизациях ранние браки запрещены; известны индейские племена, где требуется, чтобы женщинам был обеспечен хотя бы двухлетний отдых между родами, но в целом на протяжении многих веков деторождение никак не регулировалось. Еще со времен Античности[67] применялись противозачаточные средства, обычно предназначенные для женщин: микстуры, свечи, вагинальные тампоны, – но они оставались секретом проституток и врачей; может быть, секретом этим владели римлянки периода упадка, которых сатирики упрекали за бесплодие. Но Средневековье его не знало; никаких упоминаний о нем не встречается вплоть до XVIII века. Для многих женщин жизнь в этот период представляла собой непрерывную череду беременностей; даже женщины легкого поведения расплачивались за свободу любви беспрестанным материнством. Правда, в определенные эпохи человечество ощущало потребность в сокращении численности населения, но в то же время нации боялись ослабеть; в эпохи кризисов и нищеты снижение уровня рождаемости достигалось введением более позднего брачного возраста. Но как правило, люди женились молодыми и имели столько детей, сколько могла выносить женщина; и только детская смертность сокращала численность живых детей. Уже в XVII веке аббат де Пюр[68] протестует против «любовной водянки», на которую обречены женщины; а г-жа де Севинье советует дочери избегать слишком частых беременностей. Однако мальтузианская тенденция получает развитие во Франции лишь в XVIII веке. Сначала обеспеченные слои, а затем и все население полагают разумным соотносить количество детей с возможностями родителей, и в обиходе появляются противозачаточные средства. В 1778 году демограф Моро пишет: «Не только богатые женщины видят в продолжении рода устаревшее заблуждение; зловещие секреты, во всем животном мире ведомые лишь человеку, уже проникли в деревню; природу обманывают даже крестьяне». Практика coitus interruptus (прерванного сношения) распространяется сначала в буржуазной среде, а потом и среди сельского населения и рабочих; презерватив, ранее считавшийся средством от венерических болезней, становится средством противозачаточным; особенно широкое распространение он получает после открытия вулканизации в 1840 году[69]. В англосаксонских странах официально разрешен birth control (контроль за рождаемостью); открыто множество способов развести две прежде неразделимые функции – сексуальную и репродуктивную. Труды венских медиков, в точности описавших механизм зачатия и благоприятствующие ему условия, тем самым подсказали способы зачатия избежать. Во Франции пропаганда противозачаточных средств и продажа пессариев, вагинальных тампонов и т. д. запрещена, но это не мешает широкому распространению birth control.

Что касается аборта, то он нигде официально не разрешен законом. Римское право не защищало специально внутриутробную жизнь; nasciturus (зародыш) рассматривался не как человеческое существо, но как часть тела матери: partus antequam edatur mulieris portio est vel viscerum[70]. В период упадка Римской империи аборт считается нормальной практикой, и законодательная власть, даже стремясь повысить рождаемость, не решается его запретить. Если женщина отказывалась рожать вопреки воле мужа, тот мог привлечь ее к ответственности – но вина ее состояла в неповиновении. В целом в восточной и греко-римской цивилизации аборт допускается законом.

Христианство в корне пересмотрело моральный смысл этого вопроса, наделив зародыш душой; аборт стал преступлением против самого плода. «Всякая женщина, делающая так, чтобы не родить столько детей, сколько могла бы, столько же раз повинна в человекоубийстве, равно и женщина, что пытается ранить себя после зачатия», – говорит святой Августин. В Византии аборт карался лишь временной ссылкой; у варваров, допускавших детоубийство, аборт считался предосудительным, только если совершался насильно, против воли матери; вину искупали, уплатив цену крови. Но первые Вселенские соборы установили за это «человекоубийство» самые суровые кары, независимо от предполагаемого возраста плода. Однако один вопрос вызывает нескончаемые споры: в какой момент душа проникает в тело? Святой Фома Аквинский и большинство авторов установили, что одушевление происходит примерно на сороковой день у детей мужского пола и на восьмидесятый – у детей женского пола; так возникло различие одушевленного и неодушевленного плода. В средневековом пенитенциарии сказано: «Если беременная женщина умертвит свой плод до истечения сорока пяти дней, она подвергается наказанию сроком на один год. Если до истечения шестидесяти дней, то на три года. Если же ребенок уже одушевлен, ее следует считать человекоубийцей». Однако в книге добавлено: «Большая есть разница между бедной женщиной, умерщвляющей дитя потому, что ей трудно его прокормить, и той, что не имеет иной цели, кроме как сокрыть блудное преступление». В 1556 году Генрих II издал знаменитый эдикт о сокрытии беременности; поскольку простое сокрытие каралось смертью, из этого сделали вывод, что кара эта тем более должна применяться в случае аборта; на самом деле эдикт был направлен против детоубийства, но им воспользовались, чтобы карать смертной казнью всех, кто делает аборт, и их сообщников. К XVIII веку различие между одушевленным и неодушевленным плодом исчезло. В конце века Беккариа, пользовавшийся во Франции значительным влиянием, выступил в защиту женщины, отказывающейся от ребенка. Кодекс 1791 года оправдывает женщину, но карает ее сообщников «двадцатью годами кандалов». К XIX веку аборт перестают считать убийством: его рассматривают скорее как преступление против государства. Закон 1810 года полностью запрещает его под страхом заточения и каторжных работ для женщины и ее сообщников; в реальности врачи по-прежнему делают аборт в тех случаях, когда речь идет о спасении жизни матери. Чрезмерная суровость закона сама привела к тому, что к концу века присяжные перестали его применять; арестов было ничтожно мало, а 4/5 обвиняемых оправдывали. В 1923 году принят новый закон, предусматривающий каторжные работы для сообщников и тех, кто осуществил операцию, но женщине грозит только тюремное заключение или штраф; в 1939 году выходит новый декрет, направленный специально против исполнителей: отныне им отказано в условном наказании. В 1941 году аборт был объявлен преступлением против государственной безопасности. В других странах это правонарушение карается исправительными работами, впрочем в Англии это уголовное преступление (felony), за которое грозит тюрьма или каторга. В целом кодексы и суды куда более снисходительны к самой женщине, чем к ее сообщникам. Однако Церковь ни в чем не смягчает своей позиции. Кодекс канонического права, утвержденный 27 марта 1917 года, гласит: «Тот, кто совершает аборт с воспоследовавшим результатом, подлежит отлучению по заранее вынесенному судебному решению (latae sententiae)». Не учитываются никакие обстоятельства, даже наличие угрозы для жизни матери. Совсем недавно папа снова заявил, что, выбирая между жизнью матери и ребенка, следует принести в жертву первую: ведь мать, будучи крещена, может попасть на небо – любопытно, что ад в подобных построениях не фигурирует никогда, – тогда как плод обречен вечно оставаться в лимбе[71].

Аборт был официально разрешен лишь в течение краткого периода: в Германии до прихода нацизма и в СССР до 1936 года. Но, невзирая на религию и законы, он во всех странах занимает значительное место. Во Франции каждый год насчитывается от восьмисот тысяч до миллиона абортов – то есть столько же, сколько рожденных детей, – причем две трети из них делают замужние женщины, многие из которых уже имеют одного или двоих детей. Несмотря на предрассудки, сопротивление, пережитки устаревшей морали, совершается переход от свободной рождаемости к рождаемости, регулируемой государством или самими людьми. Прогресс в области акушерства значительно снизил опасность родов; постепенно уходят в прошлое и родовые муки; на днях – в марте 1949 года – в Англии вышло постановление об обязательном применении некоторых видов анестезии; они уже широко используются в США и начинают распространяться во Франции. Искусственное оплодотворение завершает эволюцию, которая позволит человечеству подчинить себе репродуктивную функцию. В частности, эти перемены имеют колоссальное значение для женщины; она может сократить число беременностей, рационально вписать их в свою жизнь, вместо того чтобы быть их рабыней. В свою очередь женщина на протяжении XIX века освобождается от оков природы; она завоевывает власть над своим телом. В значительной мере избавленная от бремени деторождения, она может взять на себя предлагаемую ей экономическую роль, которая в дальнейшем позволит ей овладеть своей личностью в целом.

Итак, эволюция положения женщины обусловлена конвергенцией двух факторов: участия в производстве и освобождения от рабства деторождения. Как и предвидел Энгельс, ее социальный и политический статус не мог не измениться. Феминистское движение, начатое во Франции Кондорсе, а в Англии – Мэри Уоллстонкрафт, с ее эссе «В защиту прав женщин», и подхваченное в начале века сенсимонистами, не могло увенчаться успехом, покуда у него не было конкретных основ. В настоящее время требования женщины будут звучать куда весомее. Они раздадутся даже в буржуазной среде. Вследствие быстрого развития промышленной цивилизации земельная собственность отступает перед собственностью движимой; принцип единства семейной группы теряет силу. Мобильность капитала позволяет его обладателю не пребывать во власти своего состояния, а владеть им в одностороннем порядке и иметь возможность им распоряжаться. Женщина была материально привязана к супругу через вотчину; с уничтожением вотчины супруги стали просто существовать рядом; даже дети не могут служить более прочным связующим звеном, чем материальный интерес. Тем самым в противовес группе будет утверждаться личность; эта эволюция особенно бросается в глаза в Америке, где торжествует современная форма капитализма: здесь широко распространен развод, а муж и жена считаются лишь временными компаньонами. Во Франции, где удельный вес сельского населения весьма высок, где Кодексом Наполеона была установлена опека над замужней женщиной, развитие пойдет медленнее. В 1884 году вновь разрешен развод, и женщина может получить его в случае измены мужа; в то же время в сфере уголовного права разница между полами сохраняется: супружеская измена считается правонарушением, только если ее совершает женщина. Право опеки, данное ей с оговорками в 1907 году, было введено окончательно лишь в 1917-м. В 1912 году было разрешено устанавливать отцовство для внебрачных детей. Пересмотра статуса замужней женщины пришлось ждать до 1938 и 1942 года: только тогда отменена обязанность послушания мужу, хотя главой семьи по-прежнему остается отец; он выбирает место жительства, но женщина может воспротивиться его выбору, если представит веские основания; ее правоспособность возрастает, однако в довольно путаной формулировке: «Замужняя женщина в полной мере обладает правоспособностью. Ее правоспособность не ограничена ничем, кроме брачного контракта и закона»; вторая часть статьи противоречит первой. Равенство супругов еще не достигнуто.

Что касается политических прав, то во Франции, в Англии и США они завоевывались с трудом. В 1867 году Стюарт Милль выступил перед английским парламентом с первой официально произнесенной речью в поддержку женского избирательного права. В своих трудах он настоятельно требовал равенства мужчины и женщины в семье и в обществе. «Я убежден, что принцип, которым управляются общественные отношения между обоими полами и влекущий за собой легальную подчиненность одного пола другому, по самой сущности своей ложен и составляет одно из главных препятствий к прогрессу человечества; вследствие чего его надлежит заменить принципом полного равенства». Вслед за его выступлениями англичанки создают политическую организацию под руководством г-жи Фоусет; француженки встают под знамена Марии Дерем, которая в 1868–1871 годах посвящает целую серию публичных лекций анализу женской участи; она вступает в бурную полемику с Александром Дюма-сыном, который советовал мужу, обманутому неверной женой: «Убей ее». Подлинным основателем феминизма был Леон Рише; в 1869 году он основал Общество за права женщин и организовал Международный конгресс за права женщин, состоявшийся в 1878 году. Вопрос об избирательном праве пока не поднимался; женщины ограничились требованием гражданских прав; на протяжении тридцати лет феминистское движение как во Франции, так и в Англии оставалось весьма робким. Правда, одна женщина, Губертина Оклер, развернула суфражистскую кампанию; она создала группу «Избирательный голос женщины» и газету «Гражданка» (La Citoyenne). Под ее влиянием образовалось множество обществ, но деятельность их была малоэффективна. Источником слабости феминизма были внутренние разногласия, ведь женщины, как уже отмечалось, не солидаризируются по признаку пола – прежде всего они связаны со своим классом; интересы женщин из буржуазии и из пролетариата не пересекаются. Революционный феминизм подхватывает сенсимонистскую и марксистскую традицию; кстати, следует отметить, что, например, Луиза Мишель выступает против феминизма, считая, что это движение только отвлекает силы, которые следует целиком направить на классовую борьбу; с уничтожением капитала наладится и судьба женщины.

В 1889 году на социалистическом конгрессе было провозглашено равенство полов, и с тех пор союз феминизма и социализма стал нерасторжимым; но поскольку женщины связывают свою эмансипацию с освобождением трудящихся в целом, то и делу своему придают лишь второстепенное значение. Представительницы буржуазии, напротив, требуют новых прав в рамках существующего общества, но всячески отрекаются от роли революционерок; они хотят провести добродетельные реформы нравов: уничтожить алкоголизм, порнографическую литературу, проституцию. В 1892 году собирается так называемый Феминистский конгресс, давший имя всему движению; результаты его невелики. Между тем в 1897 году выходит закон, позволяющий женщине выступать свидетелем в суде, однако, когда женщина, имеющая степень доктора права, подает заявление на должность адвоката, ей отвечают отказом. В 1898 году женщины получают право избирать в Торговый суд, право избирать и быть избранными в Высший совет труда, допуск в Высший совет общественного призрения и в Школу изящных искусств. В 1900 году феминистки вновь собираются на конгресс, но и он не приносит особых результатов. Между тем в 1901 году Вивиани впервые ставит в палате депутатов вопрос о женском голосовании, – впрочем, он предлагает ограничиться предоставлением права голоса незамужним и разведенным женщинам. В этот период значение феминистского движения возрастает. В 1909 году создается Французский суфражистский союз женщин под руководством г-жи Брюншвиг; Союз организует конференции, митинги, конгрессы, манифестации. В 1909 году Бюиссон представляет доклад относительно предложения Дюссозуа предоставить женщинам право голоса на выборах в органы местного управления. В 1910 году предложение в пользу женского избирательного права вносит Тома; к нему возвращаются в 1918-м, а в 1919-м оно получает поддержку палаты депутатов, но в 1922 году сенат его отклоняет. Ситуация складывается весьма сложная. К революционному, так называемому независимому феминизму г-жи Брюншвиг добавился феминизм христианский: папа Бенедикт XV в 1919 году высказался за предоставление женщинам избирательного права, монсеньор Бодрийяр и отец Сертийанж ведут активную пропаганду в этом направлении; на самом деле католики считают, что женщины во Франции представляют собой консервативный и религиозный элемент; именно этого и боятся радикалы: истинная причина их сопротивления в том, что они боятся перераспределения голосов в случае, если женщинам будет позволено голосовать. В сенате многие католики, группа Республиканского союза, а с другой стороны – ультралевые партии выступают за предоставление женщинам права голоса; однако большинство против. Вплоть до 1932 года сенат, прибегая к различным процедурным проволочкам, отказывается обсуждать предложения, касающиеся женского избирательного права; тем не менее в 1932 году, после того как палата депутатов тремястами девятнадцатью голосами против одного приняла поправку, предоставляющую женщинам право избирать и быть избранными, сенат открывает прения, которые длятся на протяжении нескольких заседаний; поправка отклоняется. Отчет, напечатанный в «Официальной газете» (Journal officiel), весьма показателен; в нем можно найти все аргументы, выдвинутые антифеминистами на протяжении полувека в таком количестве трудов, что их трудно даже перечислить. Первым делом в ход идут галантные аргументы в духе: мы слишком любим женщин, чтобы позволить им голосовать; как когда-то у Прудона, превозносится «настоящая женщина», принимающая дилемму «куртизанка или домохозяйка»: голосующая женщина утратила бы все свое обаяние, она высится на пьедестале, так пусть с него и не сходит, став избирательницей, она теряет все, ничего не приобретая взамен, ей не нужен избирательный бюллетень, чтобы повелевать мужчинами, и т. д. Более серьезные люди ссылаются на интересы семьи: место женщины – дом; политические дискуссии привели бы к раздорам между супругами. Некоторые признаются в умеренном антифеминизме. Женщины отличаются от мужчин. Они не служат в армии. Будут ли голосовать проститутки? А другие высокомерно настаивают на своем мужском превосходстве: голосование – обязанность, а не право, женщины его недостойны. Они не столь умны и не столь образованны, как мужчины. Если они будут голосовать, мужчины изнежатся. У женщин нет никакого политического воспитания. Они станут голосовать так, как прикажет муж. Если они хотят быть свободными, пусть сначала освободятся от своей портнихи. Предлагают даже такой великолепный в своей наивности аргумент: во Франции женщин больше, чем мужчин. Несмотря на убожество всех этих возражений, политических прав француженке пришлось ждать до 1945 года.

Новая Зеландия предоставила женщине всю полноту прав уже в 1893 году; в 1908-м ее примеру последовала Австралия. Но в Англии и Америке победа была трудной. Викторианская Англия властно удерживала женщину у домашнего очага, Джейн Остин писала тайком; требовалось немалое мужество или необычайная судьба, чтобы стать Джордж Элиот или Эмилией Бронте; в 1888 году один английский ученый писал: «Женщины – это не только не раса и даже не половина расы, но всего лишь подвид, предназначенный исключительно для размножения». Г-жа Фоусет основывает в конце века суфражистское движение, но, как и во Франции, весьма робкое. Зато к 1903 году женские требования приобретают особое звучание. Семья Пэнкхерст создает в Лондоне Женский социально-политический союз (ЖСПС), примыкающий к Лейбористской партии; он начинает активную и решительную борьбу. Впервые в истории женщины выступают именно как женщины: это придает особый интерес деятельности английских и американских суфражисток. На протяжении пятнадцати лет они проводят политику давления, отчасти напоминающую поведение Ганди: отказываясь от насилия, они более или менее искусно изобретают его заменители. Они врываются в Альберт-холл во время митингов Либеральной партии, потрясая ситцевыми знаменами с лозунгом: «Право голоса – женщинам!»; они силой пробираются в кабинет лорда Асквита, митингуют в Гайд-парке или на Трафальгарской площади, устраивают уличные шествия с транспарантами, читают лекции; во время демонстраций они оскорбляют полицейских или кидают в них камнями, чтобы против них возбудили дела; в тюрьме прибегают к тактике голодовок; они собирают средства, объединяют вокруг себя миллионы женщин и мужчин; они с такой силой будоражат общественное мнение, что в 1907 году двести членов парламента образуют Комитет в защиту женского избирательного права; отныне каждый год кто-нибудь из членов комитета предлагает закон о женском избирательном праве, и каждый год этот закон отклоняется по одним и тем же основаниям. В том же 1907 году ЖСПС организует первый марш на парламент, в котором принимают участие множество работниц в платках и несколько аристократок; полиция разгоняет их; однако год спустя, когда возникает угроза запрета для замужних женщин работать в определенных штольнях шахт, ЖСПС призывает работниц из Ланкашира устроить в Лондоне большой митинг. Снова идут аресты, на которые заключенные-суфражистки отвечают в 1909 году длительной голодовкой. Выйдя на свободу, они организуют новые шествия: одна из них верхом на выбеленной известью лошади изображает королеву Елизавету. 18 июля 1910 года, в день, когда закон о женском избирательном праве должен был обсуждаться в палате общин, через весь Лондон протягивается девятикилометровая живая цепь; закон отклоняют, следуют новые митинги и новые аресты. В 1912 году женщины переходят к более агрессивной тактике: поджигают нежилые дома, срывают афиши, топчут газоны, швыряют камнями в полицейских; параллельно они шлют делегацию за делегацией к Ллойд Джорджу и сэру Эдуарду Грею; прячутся в Альберт-холле и с шумом врываются в зал во время выступлений Ллойд Джорджа. Их деятельность прервала война. Сейчас очень сложно сказать, в какой мере эта борьба ускорила события. Ограниченное избирательное право было предоставлено англичанкам в 1918 году, полное – в 1928 году: этот успех был достигнут в основном за счет деятельности женщин во время войны.

Сперва американская женщина оказалась более независимой, чем европейская. В начале XIX века женщинам пришлось участвовать в тяжелом труде первопроходцев, который лег на мужские плечи, они боролись наравне с мужчинами; их было намного меньше, а потому ценили их очень высоко. Однако понемногу их положение сблизилось с положением женщин Старого Света; с ними продолжали обходиться галантно; они сохранили культурные привилегии и господствующее положение в семье; законы охотно признавали за ними религиозную и нравственную роль; однако все рычаги управления обществом оставались в руках мужчин. Около 1830 года некоторые женщины стали требовать политических прав. Они также развернули кампанию в защиту негров. Поскольку участие женщин в состоявшейся в 1840 году Конвенции противников рабства не предусматривалось, квакерша Лукреция Мотт основала феминистскую ассоциацию. 18 июля 1840 года на Конвенции по правам женщин в Сенека-Фоллзе ее члены составили манифест, проникнутый духом квакерства и задавший тон всему американскому феминизму. «Все мужчины и женщины рождены равными – Господь наделил их определенными неотъемлемыми правами… Для защиты этих прав учреждаются правительства… [Мужчина], сделав 〈женщину〉 в замужестве бесправной перед лицом закона, приговорил ее к гражданской смерти… Он присвоил себе прерогативу самого Иеговы, утверждая свое право указывать ей сферу деятельности, тогда как это дело ее совести и ее Бога». Спустя три года г-жа Бичер-Стоу пишет «Хижину дяди Тома», которая поднимет в общественном мнении волну сочувствия неграм. Эмерсон и Линкольн поддерживают феминистское движение. Когда вспыхивает война между Севером и Югом, женщины принимают в ней активное участие, но напрасно они требуют, чтобы поправка, предоставляющая право голоса неграм, была сформулирована в следующей редакции: «Ни цвет кожи, ни пол… не могут служить препятствием для предоставления избирательного права». Тем не менее, воспользовавшись тем, что одна из статей поправки допускает разночтения, мисс Энтони, одна из лидеров феминизма, вместе с четырнадцатью соратницами голосует в Рочестере; на нее налагают штраф в размере ста долларов. В 1869 году она основывает Национальную ассоциацию за избирательные права женщин; в том же году женщинам штата Вайоминг предоставляется право голоса. Но только в 1893 году этому примеру последовал штат Колорадо, а за ним в 1896-м – Айдахо и Юта. Далее прогресс идет очень медленно. Однако в экономическом плане женщины добиваются гораздо большего, чем в Европе. В 1900 году в США насчитывается пять миллионов работающих женщин, из которых 1 300 000 заняты в промышленности, 500 000 – в торговле; множество женщин работают в торговле, промышленности, занимаются бизнесом и всеми свободными профессиями. Есть женщины-адвокаты, доктора и 3373 женщины-пастора. Знаменитая Мери Бейкер Эдди основывает движение «Христианская наука». Женщины привыкают объединяться в клубы: в 1900 году в их составе насчитывается около двух миллионов членов.

И все же только девять штатов предоставили женщинам избирательное право. В 1913 году организуется движение суфражисток по типу, аналогичному английскому движению. Его возглавляют две женщины: мисс Стивенс и молодая квакерша Элис Пол. Они добиваются от Вильсона разрешения проводить демонстрации и шествия со знаменами и транспарантами, затем организуют серию разнообразных лекций, митингов, шествий и манифестаций. Избирательницы из девяти штатов, где женщинам предоставлено право голоса, торжественно направляются к Капитолию, требуя избирательного права для женщин всей нации. В Чикаго женщины впервые объединяются в партию за освобождение своего пола – на ее основе образовалась Национальная женская партия. В 1917 году суфражистки изобретают новую тактику: они стоят как на часах у ворот Белого дома со знаменами в руках, нередко приковывая себя к решетке, чтобы их нельзя было прогнать. Через полгода их арестовывают и отправляют в исправительную тюрьму Оккоквен; они объявляют голодовку, и их в конце концов выпускают. Новые шествия уже больше похожи на мятежи. Наконец правительство соглашается назначить при палате представителей Комитет по избирательному праву. Исполнительный комитет Женской партии созывает в Вашингтоне конференцию; в итоге поправка о предоставлении женщинам избирательного права выносится на обсуждение палаты представителей и голосуется 10 января 1918 года. Остается получить одобрение сената. Поскольку Вильсон не собирается оказывать необходимого давления на сенат, суфражистки выходят на новые манифестации; они устраивают митинг у ворот Белого дома. Президент принимает решение обратиться к сенату с воззванием, но поправка отклоняется с перевесом в два голоса. Она будет принята Республиканским конгрессом в июне 1919 года. Следующие два года будет длиться борьба за полное равенство полов. На Шестой Панамериканской конференции, проходившей в Гаване в 1928 году, женщины добиваются образования Межамериканской женской комиссии. В 1933 году международные соглашения, подписанные в Монтевидео, поднимают положение женщин на новую высоту. Девятнадцать американских республик подписывают конвенцию, предоставляющую женщине полное равноправие.

Сильное феминистское движение существует также в Швеции. Ссылаясь на старые традиции, шведки требуют права «на образование, на труд, на свободу». Борьбу ведут в основном женщины-литераторы, и в первую очередь их интересует моральный аспект проблемы; затем, объединившись в мощные ассоциации, они привлекают на свою сторону либералов, но наталкиваются на враждебность консерваторов. Норвежки получают право голоса в 1907 году, финки – в 1906-м, тогда как шведкам приходится ждать его еще долгие годы.

В романских странах, как и в странах Востока, женщина подавлена строгостью нравов еще сильнее, чем строгостью законов. В Италии развитие феминизма постоянно тормозил фашизм. Итальянский фашизм, ища союза с Церковью, почитая семью и продолжая традицию женского рабства, поставил женщину в двойную зависимость – от государственной власти и от мужа. Совершенно иная ситуация складывается в Германии. В 1790 году студент Гиппель выступил с первым манифестом немецкого феминизма. Начало XIX века было периодом расцвета сентиментального феминизма, наподобие того, что проповедовала Жорж Санд. В 1848 году первая немецкая феминистка Луиза Отто требовала для женщин права содействовать переменам в стране; ее феминизм был по сути националистическим. В 1865 году она основала Всеобщий германский женский союз. Немецкие социалисты вместе с Бебелем, в свою очередь, требовали отмены неравенства полов. В 1892 году в состав партийного руководства СДПГ входит Клара Цеткин. Появляются женские рабочие ассоциации и союзы женщин-социалисток, объединенные в Федерацию. Предпринятая немками в 1914 году попытка создать женскую национальную армию терпит крах, но они активно участвуют в войне. После поражения Германии они, получив избирательное право, принимают участие в политической жизни: Роза Люксембург ведет борьбу в группе «Спартак» бок о бок с Либкнехтом и в 1919 году становится жертвой убийства. Большинство немок выступили в поддержку партии порядка; многие из них заседают в рейхстаге. То есть наполеоновский идеал «Küche, Kirche, Kinder» был вновь навязан Гитлером уже эмансипированным женщинам. «Присутствие женщины обесчестило бы рейхстаг», – заявил он. Поскольку нацизм имел антикатолическую и антибуржуазную направленность, он отводил привилегированное место матери; социальная защита матерей-одиночек и внебрачных детей в значительной мере освободила женщину от брака; она, как в Спарте, куда сильнее зависела от государства, чем от конкретного человека, что давало ей одновременно и больше и меньше автономии, чем имела женщина из буржуазной среды при капиталистическом строе.

Наибольшего размаха феминистское движение достигло в СССР. Оно наметилось в конце XIX века среди студенчества и интеллигенции; женщины эти были привержены не столько своему личному делу, сколько революционному движению в целом; они «идут в народ» и борются с охранкой нигилистическими методами: в 1878 году Вера Засулич убивает префекта полиции Трепова. Во время Русско-японской войны женщины во многих профессиях заменяют мужчин; у них появляется самосознание, и русский Союз равноправия женщин требует политического равенства полов; в составе Первой думы образуется депутатская группа по правам женщин, однако результатов она не дает. Эмансипация трудящихся женщин станет возможной после революции. Уже в 1905 году они принимали широкое участие в охвативших страну массовых политических забастовках и шли на баррикады. В 1917 году, за несколько дней до Февральской революции, они устроили по случаю Международного женского дня (8 Марта) массовую манифестацию на улицах Санкт-Петербурга, требуя хлеба, мира и возвращения мужей. Принимают они участие и в Октябрьском восстании; в 1918–1920 годах они играют большую экономическую и даже военную роль в борьбе страны против интервентов. Ленин, верный марксистской традиции, связывал женскую эмансипацию с освобождением трудящихся; он предоставил им политическое и экономическое равенство.

Статья 122 Конституции 1936 года гласит: «Женщине в СССР предоставляются равные права с мужчиной во всех областях хозяйственной, государственной, культурной и общественно-политической жизни». Эти принципы были развиты Коминтерном. Он провозглашает: «Социальное уравнение женщины с мужчиной перед законом и в быту, коренная перестройка брачного и семейного права, признание материнства социальной функцией, охрана материнства и младенчества. Начало осуществления обществом ухода за детьми и молодежью и их воспитания (детские ясли, сады, дома и т. д.). Создание учреждений для постепенной разгрузки домашнего хозяйства (общественные кухни и прачечные), планомерная культурная борьба с идеологией и традициями, закабаляющими женщину». В экономической области завоевания женщины поразительны. Она получила равную с работниками-мужчинами заработную плату и принимала активное участие в производстве; тем самым она стала играть значительную роль в политике и в обществе. В недавно изданной обществом «Франция – СССР» брошюре говорится, что, по результатам всеобщих выборов 1939 года, 457 000 женщин стали депутатами районных, областных, городских и сельских советов, 1480 – высших республиканских советов, 227 заседали в Верховном Совете СССР. Около 10 миллионов женщин являются членами профсоюзов. Женщины составляют 40 процентов рабочих и служащих в СССР; многие работницы приняли участие в стахановском движении. Известно, сколь велика была роль русской женщины в последней войне; женщины самоотверженно трудились даже в отраслях с преобладанием мужских профессий: в металлургии и горнодобывающей промышленности, на лесосплаве, на железных дорогах и т. д. Они отличились как летчицы и парашютистки, они создавали партизанские отряды.

Участие женщины в общественной жизни породило сложную проблему: вопрос о ее роли в семейной жизни. На протяжении длительного периода ее стремились освободить от домашних обязанностей; 16 ноября 1924 года Коминтерн на пленарном заседании провозгласил: «Революция бессильна, пока существует старая идея семьи и семейных отношений». Уважение свободного союза, облегчение развода, легализация абортов – все это обеспечивало женщине свободу перед лицом мужчины; законы об отпусках по беременности, ясли, детские сады и прочее облегчали материнские обязанности. На основании эмоциональных и противоречивых свидетельств трудно установить, каково было конкретное положение женщины; несомненно лишь то, что сегодня необходимость роста населения привела к иной семейной политике: семья является первичной ячейкой общества, а женщина – одновременно и труженицей, и домохозяйкой[72]. Сексуальная мораль очень строга; закон, принятый в июне 1936 года и ужесточенный 7 июня 1941 года, запрещает аборт; развод практически отменен; нравы осуждают супружескую измену. Русская женщина, находящаяся, как и все трудящиеся, в тесной зависимости от государства и прочно привязанная к домашнему очагу, но при этом имеющая доступ к политической жизни и пользующаяся тем уважением, какое сообщает ей производительный труд, оказывается в особом положении; его своеобразие было бы полезно изучить вблизи, на месте; к несчастью, обстоятельства не позволяют мне это сделать.

На своей недавней сессии Комиссия ООН по положению женщин потребовала признания всеми нациями равноправия полов и одобрила целый ряд предложений, направленных на то, чтобы этот юридический статус нашел соответствие в конкретной реальности. Судя по всему, дело выиграно. Будущее может лишь привести ко все более глубокой интеграции женщины в некогда мужское общество.

* * *

Если окинуть взглядом эту историю в целом, мы увидим, что из нее следует несколько выводов. Первый: вся история женщин творилась мужчинами. Подобно тому как в Америке нет проблемы черных, а есть проблема белых[73], подобно тому как «антисемитизм – не еврейская проблема, это наша проблема»[74], проблема женщины всегда была мужской проблемой. Мы видели, по каким причинам они вначале получили моральное преимущество благодаря физической силе; они создали ценности, нравы, религию; эту власть женщины никогда у них не оспаривали. Считаные единицы – Сафо, Кристина Пизанская, Мэри Уоллстонкрафт, Олимпия де Гуж – протестовали против своего тяжкого удела; иногда случались коллективные манифестации, но римские матроны, объединившиеся против закона Оппия, или англосаксонские суфражистки смогли оказать давление на мужчин только потому, что те охотно ему поддавались. Судьба женщины всегда была в их руках; и распоряжались они ею отнюдь не в ее интересах – они пеклись о собственных проектах, о своих опасениях и нуждах. Они поклонялись богине-матери только потому, что Природа внушала им страх; как только бронзовые орудия труда дали им возможность ей противостоять, они установили патриархат; и тогда статус женщины стал определяться конфликтом между семьей и государством; в ее положении отразилось отношение христианина к Богу, миру и своей плоти; то, что в Средние века получило название «спор о женщинах», было на самом деле спором между клириками и мирянами относительно брака и целибата; к опеке над замужней женщиной привел общественный строй, основанный на частной собственности, а современных женщин освободила техническая революция, осуществленная мужчинами. Именно эволюция мужской этики привела к сокращению количества детей в семье благодаря контролю за рождаемостью и частично освободила женщину от тягот материнства. Да и сам феминизм никогда не был независимым движением: он был отчасти орудием в руках политиков, отчасти эпифеноменом, отражающим более глубокую социальную драму. Женщины никогда не составляли отдельной касты и, по правде говоря, никогда не стремились играть некую историческую роль как особый пол. Учения, что призывают пришествие женщины-плоти, женщины-жизни, женщины-имманентности, женщины как Другого, суть идеологии мужчин, нисколько не отражающие женские притязания. Большинство женщин смиряются со своим уделом и не предпринимают никаких действий; те же, кто стремился к изменениям, хотели не замкнуться в своей особости и дать ей одержать победу, а ее преодолеть. Если они вмешивались в ход мирового развития, то в согласии с мужчинами, в заданной мужчинами перспективе.

В целом их вмешательство было второстепенным и эпизодическим. Классы, где женщины пользовались некоторой экономической автономией и участвовали в производстве, – это классы угнетенные, и женщины-работницы были порабощены еще сильнее, чем работники-мужчины. Женщина из правящих классов вела паразитарное существование, а потому полностью подчинялась мужским законам; в обоих случаях возможность действия для нее практически исключалась. Право и нравы не всегда совпадали, и равновесие между ними достигалось таким образом, что женщина никогда не обладала конкретной свободой. В древнеримской республике благодаря экономическим условиям матрона имеет некоторые конкретные возможности, но никакой юридической независимости у нее нет; часто так же дело обстоит в крестьянской среде и у мелкой торговой буржуазии; женщина, любовница и прислуга в доме, в социальном плане остается несовершеннолетней. И наоборот, в эпохи общественного распада женщина эмансипируется, но, перестав быть вассалом мужчины, теряет и свою вотчину; у нее есть только негативная свобода, не находящая иного выхода, кроме вольного поведения и распутства: так было в период упадка Римской империи, в эпоху Возрождения, в XVIII веке, при Директории. Либо она находит себе применение, но при этом порабощена, – либо свободна, но не знает, куда себя приложить. Характерно, среди прочего, что замужняя женщина всегда имела свое место в обществе, но была абсолютно бесправна, тогда как незамужняя, будь то честная девушка или проститутка, обладала всеми правами мужчины; но вплоть до нынешнего века она была более или менее исключена из общественной жизни. Такая противоположность права и нравов породила, в частности, любопытный парадокс: свободная любовь не запрещена законом, тогда как супружеская измена – правонарушение; между тем часто «согрешившая» девушка считается обесчещенной, тогда как на похождения супруги смотрят снисходительно: многие девушки с XVII века и до наших дней выходили замуж специально, чтобы свободно заводить любовников. При такой замысловатой системе основная масса женщин связана по рукам и ногам – нужны исключительные обстоятельства, чтобы в зазоре между двумя видами уз, абстрактных или конкретных, смогла утвердиться женская личность. Деяния, сопоставимые с мужскими, совершили лишь те женщины, которые силой социальных институций были поставлены выше любых половых различий. Изабелла Католическая, Елизавета Английская, Екатерина Великая не принадлежали ни к мужскому, ни к женскому полу: это монархи. Примечательно, что их женственность, будучи социально уничтожена, перестала быть изъяном: среди королев процент тех, чье правление считается великим, был намного выше, чем процент великих королей. То же превращение производит и религия: Екатерина Сиенская и святая Тереза – это святые души вне каких-либо физиологических условий; их мирская и мистическая жизнь, их деяния и сочинения достигают высот, доступных лишь редким мужчинам. Мы вправе полагать, что другим женщинам не удалось оставить по себе глубокого следа в мире только потому, что они не могли выйти за рамки своего положения. Они действовали исключительно негативным или косвенным образом. Юдифь, Шарлотта Корде, Вера Засулич убивают; участницы Фронды готовят заговор; во время революции и Парижской коммуны женщины борются бок о бок с мужчинами против установленного порядка; свободе, лишенной права и власти, дозволено направлять все силы на отрицание и бунт, но запрещено участвовать в позитивном строительстве; в лучшем случае ей удастся окольными путями просочиться в дела мужчин. К советам Аспазии, г-жи де Ментенон, принцессы дез Юрсен мужчины прислушивались – но надо было, чтобы они согласились их слушать. Мужчины охотно преувеличивают такого рода влияние, когда хотят убедить женщину в ее преимуществах; но в действительности с началом конкретных действий женские голоса умолкают; женщины могли развязывать войны, но не подсказывать тактику ведения боя; они задавали направление политики лишь постольку, поскольку политика сводилась к интригам, – истинные же бразды правления миром никогда не находились в женских руках; женщины не оказывали воздействия на технику и экономику, не создавали и не разрушали государств, не открывали новых миров. Многие события совершались из-за них, но сами они были главным образом предлогом, а не действующими лицами. Самоубийство Лукреции имело чисто символическое значение. Угнетенному всегда дозволено стать мучеником; во время гонений на христиан, сразу после социальных или национальных потрясений женщинам всегда доставалась эта роль живых свидетельств, но еще ни один мученик не изменил лицо мира. Даже женские манифестации и выступления обрели вес, лишь получив действенное и решительное продолжение со стороны мужчин. Американки, сплотившиеся вокруг г-жи Бичер-Стоу, поднимают общественное мнение на решительную борьбу с рабством, но истинные причины войны между Севером и Югом лежат вне сферы чувств. «Женский день» 8 марта 1917 года, может, и приблизил русскую революцию, но все равно был только сигналом. Большинство женщин-героинь относится к барочному типу: это авантюристки, сумасбродки, знаменитые не столько благодаря значительным поступкам, сколько в силу своей особенной судьбы; величие Жанны д’Арк, г-жи Ролан, Флоры Тристан, если сравнить их с Ришелье, Дантоном, Лениным, главным образом субъективного свойства: это скорее образцовые фигуры, чем исторические деятели. Великий человек вырывается из массы и отдается на волю обстоятельств; женская же масса живет на обочине истории, а обстоятельства для каждой из них – это барьер, а не трамплин. Чтобы изменить облик мира, нужно прежде накрепко в него врасти, но женщины, крепко укорененные в обществе, покорны этому обществу; если они не предназначены для деятельности по Божественному праву – в этом случае женщины ни в чем не уступают мужчинам, – то честолюбивая женщина или героиня выглядит диковинным существом. Лишь когда женщины начинают чувствовать себя на этой земле как дома, появляются такие личности, как Роза Люксембург и г-жа Кюри. Они с блеском продемонстрировали, что не неполноценность женщин обусловила их ничтожную роль в истории, а, наоборот, ничтожная роль в истории обрекла их на неполноценность[75].

Это особенно бросается в глаза в той области, где женщинам лучше всего удалось утвердить себя, – в области культуры. Их судьба была тесно связана с развитием литературы и искусства; уже у германцев функции пророчиц и жриц возлагались на женщин; поскольку женщины – маргиналы и находятся на обочине мира, именно к ним обратятся мужчины в попытках преодолеть границы своего универсума с помощью культуры и достичь чего-то иного. Куртуазный мистицизм, гуманистическое любопытство, вкус к красоте, расцветающий в ренессансной Италии, прециозность XVII века, передовой идеал XVIII века приводят в разных формах к прославлению женственности. Женщина тогда занимает главное место в поэзии, становится содержанием искусства; располагая досугом, она может предаваться духовным усладам; вдохновительница, судия, аудитория писателя, она становится его соперницей; часто именно благодаря ей берет верх тот или иной тип чувствительности, та или иная этика, питающая мужские сердца, и тем самым она влияет и на собственный удел: женское образование – это в основном завоевание самих женщин. Но хотя коллективная роль женщин-интеллектуалок весьма значительна, их индивидуальный вклад в целом куда менее ценен. Женщине принадлежит привилегированное место в сфере мысли и искусства потому, что она не вовлечена в действие; но именно в действии лежит живой источник искусства и мысли. Обочина мира – не самое благоприятное положение для того, кто стремится сотворить этот мир заново: и здесь тоже, чтобы вырваться за пределы данного, нужно для начала иметь в нем глубокие корни. Для тех категорий людей, которые коллективно удерживаются в приниженном состоянии, личная реализация почти невозможна. «Куда прикажете деваться со своими юбками?» – спрашивала Мария Башкирцева. А Стендаль говорил: «Все гении, родившиеся женщинами, пропадают для общественного счастья». Собственно, гениями не рождаются, гениями становятся; а до сих пор положение женщины делало это становление невозможным.

Антифеминисты черпают в анализе истории два противоречивых аргумента: 1) женщины никогда не создавали ничего великого; 2) положение женщины никогда не мешало расцвету великих личностей женского пола. Оба утверждения не вполне добросовестны; успехи отдельных избранниц не могут ни компенсировать, ни оправдать систематической приниженности на коллективном уровне; тот факт, что успехи эти редки и ограниченны, как раз и доказывает, что обстоятельства им не благоприятствуют. Как утверждали Кристина Пизанская, Пулен де ля Барр, Кондорсе, Стюарт Милль, Стендаль, женщина не имела возможностей никогда и ни в одной области. Именно поэтому сегодня многие из них требуют для себя нового статуса; и, повторяю, им не нужно, чтобы их превозносили как женщин: они хотят, чтобы в них самих, как и в человечестве в целом, трансценденция одержала верх над имманентностью; они хотят, чтобы им наконец были предоставлены абстрактные права и конкретные возможности, без сочетания которых свобода – не более чем мистификация[76].

Сейчас это стремление осуществляется. Но мы живем в переходный период; мир, всегда принадлежавший мужчинам, пока по-прежнему в их руках; большинство институтов и ценностей патриархата еще сохраняется. Далеко не везде женщинам предоставлена вся полнота абстрактных прав: в Швейцарии они до сих пор не голосуют, во Франции закон 1942 года в смягченной форме закрепляет прерогативы супруга. А как мы сказали выше, абстрактных прав всегда недостаточно, чтобы дать женщине конкретную власть над миром; истинного равенства полов на сегодняшний день все еще нет.

Во-первых, бремя семейной жизни для женщины по-прежнему намного тяжелее, чем для мужчины. Мы видели, что материнские обязанности сократились благодаря контролю за рождаемостью – открытому или тайному, но практика такого контроля распространена не везде и соблюдается не строго; поскольку аборт официально запрещен, многие женщины либо подрывают свое здоровье подпольными абортивными средствами, либо изнуряют себя многочисленными беременностями. Забота о детях и домашнее хозяйство до сих пор лежат почти исключительно на женских плечах. В частности, во Франции традиции антифеминизма настолько стойки, что мужчина счел бы для себя унижением участвовать в исконно женских делах. В результате женщине труднее, чем мужчине, сочетать семейную жизнь и работу. В тех случаях, когда общество требует от нее этого усилия, ей живется намного тяжелее, чем ее супругу.

Рассмотрим, например, долю крестьянок. Во Франции они составляют большинство женщин, участвующих в производительном труде; как правило, они замужем. Незамужняя женщина чаще всего фактически остается прислугой в доме отца, брата или сестры; хозяйкой дома она становится, лишь признав над собой власть мужа; в разных регионах нравы и традиции отводят ей разные роли: нормандская крестьянка во время трапезы сидит во главе стола, тогда как корсиканская женщина не садится за один стол с мужчинами; но в любом случае она, играя важнейшую роль в домашнем хозяйстве, разделяет обязанности и интересы мужа, вместе с ним владеет собственностью; она пользуется уважением и нередко является фактической главой семьи, то есть занимает примерно то же положение, что и в древней сельскохозяйственной общине. Ее моральный престиж часто равен или превосходит престиж мужа, но конкретное ее положение намного тяжелее. На ней одной лежит уход за садом, птичьим двором, овчарней, свинарником; она принимает участие и в тяжелых работах: чистит стойла, унавоживает, сеет, пашет, пропалывает, косит; она копает, удаляет сорняки, жнет, собирает виноград, а порой и помогает нагружать и разгружать возы соломы, сена, дров и хвороста, фуража и пр. Кроме того, она готовит еду и ведет хозяйство: стирает, зашивает, штопает и т. д. Она несет на себе всю тяжесть материнства и заботы о детях. Она встает на заре, кормит птицу и мелкий скот, подает завтрак мужчинам, приводит в порядок детей и отправляется работать в поле, в лес или на огород, потом идет к источнику за водой, снова подает на стол, моет посуду, опять работает в поле до ужина, а после ужина до поздней ночи штопает, убирает дом, лущит кукурузу и т. д. Поскольку даже во время беременности у нее нет времени заниматься здоровьем, она быстро теряет форму, раньше времени блекнет, стареет, болеет. Ей отказано в тех немногих компенсациях, какие мужчина время от времени находит в общественной жизни: он ездит в город по воскресеньям и в дни ярмарок, встречается с другими мужчинами, ходит в кафе, пьет, играет в карты, охотится, ловит рыбу. Она же остается на ферме и вообще не знает досуга. Лишь зажиточные крестьянки, которые могут взять себе в помощь прислугу или избавлены от полевых работ, достигают в жизни счастливого равновесия: их почитают в обществе, а дома они пользуются большим авторитетом, не изнемогая под тяжестью непосильного труда. Однако чаще всего сельский труд низводит женщину до положения вьючного животного.

Положение лавочницы, хозяйки небольшого предприятия, во все времена было привилегированным; они были единственными, кого законодательство со времен Средневековья признавало правоспособными; бакалейщица, молочница, трактирщица, торговка табаком стоят на одной ступени с мужчинами; если они не замужем или овдовели, их торговое дело принадлежит только им; выйдя замуж, они остаются такими же самостоятельными, как и супруг. Они имеют редкую возможность работать там же, где живут, и работа обычно не бывает чересчур обременительной.

Совершенно иначе обстоит дело у работницы, служащей, секретарши, продавщицы – всех, кто трудится вне дома. Им гораздо труднее сочетать работу с домашними хлопотами (покупки, готовка, уборка, приведение в порядок одежды отнимают у них по меньшей мере три с половиной часа в день и шесть часов по воскресеньям; весьма существенная цифра, если добавить ее к часам, проведенным на заводе или в учреждении). Что касается свободных профессий, то, даже если женщинам-адвокатам, врачам или преподавателям кто-то помогает по хозяйству, домашние хлопоты и заботы о детях для них тоже тяжелая обуза. В Америке работа по дому облегчается техническими изобретениями, но от работающей женщины требуют, чтобы она элегантно одевалась и хорошо выглядела, создавая для нее еще одну зависимость; и она по-прежнему отвечает за дом и за детей. С другой стороны, у женщины, стремящейся обрести независимость в работе, гораздо меньше шансов, чем у ее конкурентов-мужчин. Во многих профессиях ей платят меньше, чем мужчинам; ей поручают менее специальные, а значит, хуже оплачиваемые операции, чем квалифицированному рабочему; но и за одинаковые задачи она получает меньшее вознаграждение. Она – новичок в мире мужчин и потому имеет куда меньше возможностей добиться успеха. И мужчинам и женщинам равно претит быть под началом у женщины; они всегда больше доверяют мужчине; быть женщиной – если не порок, то по крайней мере особенность. Чтобы «преуспеть», женщине полезно заручиться мужской поддержкой. Мужчины занимают самые выгодные места, самые значимые посты. Важно подчеркнуть, что в экономическом плане мужчины и женщины образуют две разные касты[77].

Нынешнее положение женщины обусловлено тем, что в намечающейся новой цивилизации упорно сохраняются пережитки самых древних традиций. Именно в этом не отдают себе отчета поверхностные наблюдатели, которые считают, что женщина недостойна предоставленных ей сегодня возможностей, или же видят в этих возможностях лишь опасные соблазны. Истина же заключается в том, что в положении ее нет равновесия, и потому ей очень сложно к нему приспособиться. Женщинам открыты любые заводы, учреждения, факультеты, однако брак по-прежнему считается для них самым почетным поприщем, освобождающим от всякого иного участия в общественной жизни. Как в первобытных цивилизациях, акт любви для нее – это услуга, за которую она имеет право прямо или косвенно брать плату. Везде, кроме СССР[78], современной женщине разрешено рассматривать свое тело как капитал, который можно пустить в дело. К проституции относятся терпимо[79], любовные похождения приветствуются. Замужняя женщина имеет полное право состоять на содержании у мужа; к тому же ее социальный статус гораздо выше, чем у незамужней. Нравы отнюдь не предоставляют ей той же сексуальной свободы, что и неженатому мужчине; в частности, ей практически отказано в материнстве, ибо мать-одиночка по-прежнему вызывает общественное негодование. Как же тогда не оставаться в силе мифу о Золушке?[80] До сих пор все склоняет молодую девушку к тому, чтобы ждать богатства и счастья от «прекрасного принца», а не попытаться добиться их самой в трудной и неверной борьбе. В частности, благодаря ему она может получить доступ в более высокую касту – чудо, которое ей не заработать и за всю жизнь. Но эта надежда пагубна для женщины, потому что отделяет ее силы от ее интересов[81]; в этом разделении, быть может, и состоит главное препятствие на ее пути. Родители, воспитывая дочь, до сих пор не столько способствуют ее развитию как личности, сколько готовят ее к замужеству; она видит в нем столько преимуществ, что и сама к нему стремится; в результате она часто менее образованна, чем ее братья, хуже подготовлена к какой-либо профессии и отдает ей меньше сил; тем самым она обрекает себя на вторые роли; складывается порочный круг: чувствуя собственную неполноценность, она еще сильнее хочет найти мужа. Оборотная сторона любого права – обязанность, но если обязанности слишком тяжелы, то и право становится бременем; сегодня труд для большинства трудящихся – неблагодарная повинность, но женщине эта повинность не приносит ни конкретного социального достоинства, ни свободы нравов, ни экономической независимости; вполне естественно, что многие работницы и служащие видят в праве на труд только обязанность, от которой их может избавить брак. Но поскольку женщина уже осознала себя и тот факт, что она тоже может освободиться от брака через труд, она уже не соглашается покорно со своим подчиненным положением. Ей бы только хотелось, чтобы совмещение семейной жизни и профессии не требовало от нее изнурительной эквилибристики. Но даже в этом случае, пока существует соблазн легкого пути – из-за экономического неравенства, дающего преимущество отдельным людям, и из-за признанного права женщины продаться одному из этих избранников, – ей потребуется куда большее моральное усилие, чем мужчине, чтобы избрать путь независимости. Не все еще осознают, что искушение – тоже препятствие, причем из самых опасных. В данном случае к нему добавляется мистификация, поскольку на самом деле в лотерее удачного замужества выигрывает одна из многих тысяч. Современная эпоха призывает женщин трудиться, даже обязывает их к труду, но при этом держит у них перед глазами заманчивый рай праздности и наслаждений: избранниц, попавших в этот рай, она возносит на высоту, недосягаемую для тех, кто остается жить в этом, земном мире.

Экономические преимущества, которыми обладают мужчины, их социальный статус, престиж брака, значение мужской поддержки – все склоняет женщин к страстному желанию нравиться мужчинам. В целом они до сих пор не вышли из вассальной зависимости. Из этого следует, что женщина сознает и выбирает себя не такой, какой она существует для себя, но такой, какой ее определяет мужчина. Поэтому нам следует для начала описать ее так, как видят ее мужчины в своих грезах, ибо ее «для-мужчин-бытие» – один из основных факторов ее конкретного положения.

Часть третья. Мифы

Глава I

История показала нам, что конкретная власть всегда оставалась в руках мужчин; уже на заре патриархата они считали полезным держать женщину в состоянии зависимости; их своды законов были направлены против нее; и таким образом, она была конкретно определена как Другой. Это положение отвечало экономическим интересам мужчин, но отвечало и их онтологическим и моральным запросам. Когда субъект пытается утвердить себя, ему необходим Другой, который ставит ему границы и отрицает его: он достигает себя лишь через ту реальность, какой не является сам. Именно поэтому жизнь человека не есть полнота и покой, но всегда недостача и движение, всегда борьба. Человек лицом к лицу противостоит Природе; он имеет над ней власть, он пытается присвоить ее себе. Но она не способна заполнить его внутреннюю пустоту. Либо она реализуется только в чисто абстрактном противостоянии, как вечно чуждое препятствие, либо пассивно подчиняется воле человека и позволяет ему себя осваивать; он обладает ею, лишь потребляя, то есть разрушая ее. В обоих случаях он остается один; он один, когда берет в руки камень, один, когда переваривает плод. Присутствие другого возможно, только если другой сам присутствует для себя; то есть истинная инаковость есть инаковость отдельного от моего, самотождественного сознания. Только существование других людей позволяет человеку вырваться из своей имманентности, осуществить истину своего бытия и осуществиться как трансценденция, как выход к объекту, как проект. Но эта чужая свобода, подтверждающая мою свободу, одновременно вступает с ней в конфликт: в этом трагедия несчастного сознания; каждое сознание притязает на то, чтобы только себя полагать в качестве суверенного субъекта. Каждое стремится осуществить себя, поработив другого. Но раб в труде и страхе тоже ощущает себя как сущностное, а господин, наоборот, в силу диалектики оказывается несущностным. Драму эту можно преодолеть через свободное признание в другом личности: каждый полагает себя и другого одновременно и как объект, и как субъект в обоюдном движении. Но дружба, великодушие, то есть конкретные реализации этого признания свобод, – нелегкие добродетели; они, без сомнения, являются высшим осуществлением человека, в них он обретается в своей истине, но эта истина есть истина постоянно намечающейся и постоянно отменяемой борьбы; она требует от человека ежеминутного преодоления себя. Иными словами, можно сказать, что человек достигает подлинно моральной позиции, когда отказывается быть, чтобы принять свое существование; благодаря этому обращению он также отрекается и от всякого обладания, ибо обладание – один из способов поиска бытия; однако это обращение, через которое он достигает истинной мудрости, никогда не свершается до конца, его все время надо совершать заново, оно требует постоянного напряжения. Тем самым человек, неспособный осуществить себя в одиночестве, в отношениях с себе подобными все время находится в опасности: его жизнь – трудное предприятие, успех которого всегда под вопросом.

Но он не любит трудностей и боится опасности. Сам себе противореча, он жаждет жизни и покоя, существования и возможности быть; он прекрасно знает, что «волнение духа» есть плата за его развитие, что дистанция по отношению к объекту есть плата за присутствие для себя; но он все равно мечтает о покое в волнении и о непроницаемой полноте, в которой, однако, жило бы сознание. Воплощением этой мечты как раз и служит женщина; она – желанный посредник между чуждой мужчине природой и слишком похожим на него ближним[82]. Она не противопоставляет ему ни враждебного молчания природы, ни сурового требования обоюдного признания; ей дана уникальная привилегия быть сознанием, и тем не менее ею возможно обладать как плотью. Благодаря ей существует способ избегнуть неумолимой диалектики господина и раба, вытекающей из обоюдности свобод.

Как мы видели, изначально свободных женщин, которых бы потом поработили мужчины, никогда не было, а разделение полов не приводило к делению на касты. Уподоблять женщину рабу – ошибка; среди рабов были женщины, но всегда существовали и женщины свободные, то есть наделенные религиозным и социальным достоинством: они принимали верховную власть мужчины, и тот не чувствовал угрозы бунта, который мог бы превратить в объект его самого. Тем самым женщина представала как несущностное, никогда не становящееся сущностным, как абсолютный, не знающий обоюдности Другой. Это драгоценное для мужчины убеждение выразилось во всех мифах о Сотворении мира, и, в частности, в легенде из Книги Бытия, которая благодаря христианству утвердилась в западной цивилизации. Ева была сотворена не одновременно с мужчиной; ее сделали не из какого-то другого материала, но и не из той же глины, что пошла на изготовление Адама: ее создали из ребра первого мужчины. Само ее рождение не было автономным; Бог не решил вдруг сотворить ее ради нее самой и ради того, чтобы она в ответ напрямую поклонялась Ему: Он предназначил ее мужчине; Он дал ее Адаму, чтобы спасти того от одиночества, ее исток и конечная цель – в супруге; она его несущностное дополнение. Тем самым ей уготована роль жертвы. Она – природа, вознесенная до светозарности сознания, она – сознание, подчиненное от природы. Именно в этом чудное упование, какое мужчина часто вкладывает в женщину: он надеется осуществить себя как бытие, плотски обладая другим бытием, одновременно утверждаясь в собственной свободе через свободу покорную. Ни один мужчина не согласился бы стать женщиной, но все они хотят, чтобы женщины были. «Возблагодарим Господа за то, что Он сотворил женщину»; «Природа добра, ибо дала мужчинам женщину». В этих и подобных фразах мужчина лишний раз с вызывающей наивностью утверждает, что его присутствие в этом мире есть неотменяемый факт и право, а присутствие женщины – простая случайность, но случайность счастливая. Женщина, представая как Другой, тем самым предстает и как полнота бытия, в противоположность тому существованию, какое мужчина ощущает в себе как ничто; Другой, полагаемый в глазах субъекта как объект, полагается как вещь-в-себе, то есть как бытие. Женщина есть позитивное воплощение той нехватки, какую существующий носит в сердце, и мужчина надеется реализоваться, стремясь через нее обрести самого себя.

Однако она служила для него не единственным воплощением Другого и не всегда играла в истории одинаково важную роль. Бывали моменты, когда ее затмевали другие идолы. Когда гражданина поглощает полис, государство, у него не остается возможности заниматься своей частной судьбой. Предназначенная государству спартанка занимала более высокое положение, чем другие греческие женщины, но зато и не была преображена какой-либо мужской мечтой. Культ вождя, будь то Наполеон, Муссолини, Гитлер, исключает всякий иной культ. При военных диктатурах, при тоталитарных режимах женщина перестает быть главным объектом. Понятно, что женщину обожествляют в богатой стране, жители которой толком не знают, во имя чего им жить: так обстоит дело в Америке. Зато социалистические идеологии, требующие всеобщего равенства, отвергают уже сейчас и на будущее возможность для какой-либо категории людей быть объектом или идолом: в подлинно демократическом обществе, провозглашенном Марксом, нет места Другому. Однако мало кто из мужчин в точности совпадает с ролью солдата, борца, которую они для себя выбрали; и в той мере, в какой они продолжают оставаться индивидами, женщина сохраняет в их глазах особую ценность. Я видела письма немецких солдат к французским проституткам: несмотря на нацизм, в них по-прежнему жива наивная традиция голубого цветка. Писатели-коммунисты вроде Арагона во Франции или Витторини в Италии в своих произведениях выводят на первый план женщину – возлюбленную и мать. Быть может, когда-нибудь миф о женщине угаснет: чем сильнее женщины утверждают себя как люди, тем меньше остается в них волшебного качества Другого. Но сегодня миф этот живет в сердцах всех мужчин.

Любой миф предполагает наличие Субъекта, проецирующего к трансцендентным небесам свои чаяния и опасения. Поскольку женщины не полагали себя как Субъекта, они не создали мужского мифа, в котором бы отразились их проекты; у них нет ни собственной религии, ни собственной поэзии: они опять-таки мечтают через мечты мужчин. Они поклоняются богам, созданным мужчинами. Последние, восхваляя себя, придумали великие мужские образы: Геракла, Прометея, Парцифаля; в судьбе этих героев женщина играет лишь второстепенную роль. Конечно, существуют стилизованные образы мужчины в его отношениях с женщиной: отец, соблазнитель, муж, ревнивец, хороший сын, дурной сын; но они также созданы мужчинами и до уровня мифа не поднялись; это всего лишь клише. Тогда как женщина определяется исключительно в соотнесении с мужчиной. Асимметрия категорий «мужское» и «женское» выражается в одностороннем построении сексуальных мифов. Иногда говорят «пол», подразумевая женщину; она – плоть, плотские наслаждения и опасности; а что для женщины сексуальное и плотское воплощено в мужчине – эта истина не провозглашалась никогда, потому что провозгласить ее было некому. Представление о мире, как и сам мир, есть дело мужчин; они описывают его со своей точки зрения, путая ее с абсолютной истиной.

Описать миф всегда трудно; его никак не охватить, не очертить, он неотступно присутствует в сознании, но никогда не предстает перед ним как застывший объект. Он так изменчив, так противоречив, что его цельность улавливается не сразу: Далила и Юдифь, Аспазия и Лукреция, Пандора и Афина, женщина – это одновременно и Ева, и Дева Мария. Она идол, служанка, источник жизни, сила тьмы; она – стихия молчаливой истины, она – притворство, болтливость и ложь; она целительница и ведьма; она – добыча мужчины и его погибель, она – все, чем он не является и что хочет иметь, она его отрицание и смысл его жизни.

«Быть женщиной, – говорит Кьеркегор[83], – это нечто настолько странное, настолько спутанное и сложное, чего не может выразить ни один предикат, а если использовать многие предикаты, они войдут в такое противоречие друг с другом, что выдержать это под силу только женщине». Происходит это потому, что женщину рассматривают не позитивно, такой, какова она есть для себя, но негативно, такой, как она видится мужчине. Ибо, хотя, помимо женщины, есть и иные Другие, она тем не менее всегда определяется как Другой. И ее неоднозначность – это неоднозначность самой идеи Другого: неоднозначность человеческого удела в той мере, в какой он определяется в соотнесении с Другим. Как мы уже говорили, Другой – это Зло, но Зло, необходимое Добру и потому оборачивающееся Добром; через него мне открыт доступ к Целому, но он же меня от Целого отделяет; он – врата в бесконечность и мера моей конечности. А потому в женщине не воплощено никаких жестких понятий; через нее неустанно совершается переход от надежды к краху, от ненависти к любви, от добра к злу, от зла к добру. Под каким бы углом зрения ее ни рассматривать, прежде всего бросается в глаза именно эта неоднозначность.

Мужчина ищет в женщине Другого как Природу и как себе подобного. Однако известно, какие двойственные чувства внушает человеку Природа. Он эксплуатирует ее, но она его подавляет; он рождается из нее и в ней умирает; она – источник его бытия и царство, которое он подчиняет своей воле; это и материальная оболочка, в которой томится душа, и высшая реальность; она – случайность и Идея, конечность и тотальность; она – то, что противостоит духу и ему самому. То союзница, то враг, она предстает сумрачным хаосом, откуда возникает жизнь, – как сама эта жизнь и как потусторонний мир, куда она устремлена: женщина воплощает природу как мать, супруга и Идея; образы эти иногда смешиваются, иногда противостоят друг другу, и каждый из них двулик.

Человек уходит своими корнями в Природу; он был порожден, как животные и растения; он прекрасно знает, что существует, лишь пока живет. Но с приходом патриархата Жизнь в его глазах приобрела двоякий характер; она – сознание, воля, трансценденция, она – дух, но она же и материя, пассивность, имманентность, она – плоть. Эсхил, Аристотель, Гиппократ провозгласили, что на земле, как и на Олимпе, истинно творящее начало есть начало мужское: от него произошли форма, число, движение; колосья приумножаются благодаря Деметре, но первопричина колоса и его истина – в Зевсе; в плодовитости женщины видели лишь пассивную добродетель. Она – земля, мужчина – семя, она – вода, он – огонь. Сотворение мира часто представлялось как брак огня и воды; живые существа зарождаются в теплой влаге; Солнце – супруг Моря; Солнце, Огонь – божества мужского пола, а Море – один из наиболее всеобщих материнских символов. Инертная вода претерпевает действие палящих лучей, оплодотворяющих ее. И так же неподвижная пашня, возделанная трудами земледельца, принимает зерна в свои борозды. Однако ее участие необходимо: она питает семя, хранит его в себе, дает ему плоть. Поэтому даже после свержения с престола Великой матери мужчина продолжал поклоняться богиням плодородия[84]; Кибеле он обязан урожаем, стадами, благополучием. Он обязан ей собственной жизнью. Он возносит воду до высот огня. «Слава чуду и хваленье / Морю в пламени и пене! / Слава влаге и огню! / Слава редкостному дню!» – пишет Гёте во второй части «Фауста»[85]. Он почитает землю – «the matron Clay» («Матрону Плоть»), как называет ее Блейк. Один индийский пророк советует ученикам не копать землю, ибо «грех уязвлять, резать, разрывать нашу общую мать, возделывая ее под пашню… Возьму ли я в руки нож, чтобы вонзить его в грудь моей матери?.. Покалечу ли плоть ее, чтобы добраться до костей?.. Как посмел бы я остричь волосы матери моей?». В Центральной Индии племя байга также считает грехом «рвать лоно матери-земли плугом». Эсхил, наоборот, говорит об Эдипе, что он «дерзнул обронить семя в священную борозду, из которой был рожден». Софокл упоминает «отцовские борозды» и пахаря, который «отдаленный свой надел / к посеву лишь и к жатве навещает»[86]. Возлюбленная из египетской песни заявляет: «Я – земля!» В исламских текстах женщину называют «полем… виноградником». Святой Франциск Ассизский в одном из гимнов славит Господа за «землю, нашу мать, / Которая нас на себе покоит, / Заботится о нас, плоды приносит / И травы разные и пестрые цветочки»[87]. Мишле, принимая грязевые ванны в Акви-Терме, восклицает: «О дорогая наша общая матерь! Мы с тобой одно. Из тебя я пришел, к тебе возвращаюсь!..» Бывали даже целые эпохи, когда утверждается романтический витализм, жаждущий торжества Жизни над Духом, – и тогда магическая плодовитость земли, женщины представляется большим чудом, чем продуманные действия мужчины; тогда мужчина мечтает снова слиться с сумраком материнского лона, дабы обрести там истинные истоки своего бытия. Мать есть корень, уходящий в глубины космоса и всасывающий его соки, она – ключ, откуда бьет живая вода, она же питающее молоко, горячий источник, глина из земли и воды, богатая живительными силами[88].

Но более характерен для человека бунт против своего плотского состояния; он считает себя падшим богом: проклятие его в том, что он низринут с лучезарных упорядоченных небес в сумрачный хаос материнского чрева. И именно женщина держит в плену земной грязи этот огонь, это активное и чистое дуновение, в котором он стремится узнать себя. Он желал бы быть необходимым, как чистая Идея, как Единый, Целое, Абсолютный Дух, – но заперт в границах тела, в пространстве и времени, которые не выбирал, куда не был зван, бесполезный, громоздкий, нелепый. Случайность плоти – это случайность самого его бытия, которое он претерпевает в своей оставленности и ничем не оправданной никчемности. Случайность обрекает его на смерть. То дрожащее желе, что вырабатывается в матке (потаенной и замкнутой, как могила, матке), слишком напоминает вязкую дряблость падали, и он отворачивается от нее с содроганием. Всюду, где идет процесс созидания жизни, в прорастании зерна, в ферментации, эта жизнь вызывает отвращение, ибо созидание ее возможно только через разложение; скользкий зародыш открывает цикл, который завершается гниением смерти. Человека ужасает никчемность и смерть, а потому его ужасает и факт собственного зачатия; он хотел бы отречься от своих связей с животным миром; сам факт рождения отдает его во власть смертоносной Природы. У первобытных народов роды окружены строжайшими табу; в частности, плаценту следует непременно сжечь или выбросить в море, ибо тот, кто завладеет ею, будет держать в своих руках судьбу новорожденного; эта оболочка, в которой сформировался плод, – знак его зависимости; ее уничтожение позволяет человеку оторваться от живой магмы и реализовать себя как самостоятельное существо. Скверна рождения падает на мать. Левит и все древние своды законов предписывают роженице совершение очистительных обрядов; эту традицию во многих деревнях продолжает совершение очистительной молитвы. Известно, что дети, девушки, мужчины непроизвольно ощущают неловкость, часто маскируемую смешком, при виде живота беременной женщины или налившихся грудей кормилицы. В музее Дюпюитрена любопытные разглядывают восковых зародышей и заспиртованные плоды с тем нездоровым интересом, что вызвал бы у них вид разрытой могилы. При всем почтении, каким функция деторождения окружена в обществе, она внушает непроизвольное отвращение. И если в младенчестве мальчик чувственно привязан к материнской плоти, то, когда он вырастает, социализируется и осознает свое индивидуальное существование, эта плоть вселяет в него страх; он хочет ничего о ней не знать, видеть в матери только нравственную личность; он упорно мыслит ее чистой и целомудренной не столько из любовной ревности, сколько из нежелания признать, что у нее есть тело. Подросток смущается и краснеет, если, гуляя с приятелями, встречает мать, сестер, каких-нибудь родственниц: присутствие их возвращает его в область имманентности, откуда он хочет улететь, обнажает корни, от которых он хочет оторваться. Раздражение мальчика из-за поцелуев и ласк матери имеет тот же смысл; он отвергает семью, мать, материнское чрево. Он хотел бы, как Афина, вступить во взрослый мир вооруженным с головы до пят, неуязвимым[89]. То, что он был зачат и рожден, – проклятие, тяготеющее над его судьбой, нечистота, пятнающая его бытие. И предвестие его смерти. Культ зарождения всегда был соотнесен с культом мертвых. Мать-земля поглощает во чреве останки своих детей. Именно женщины – парки и мойры – ткут человеческую судьбу, но они же и обрывают ее нить. В большинстве народных представлений смерть – женщина, и женщинам надлежит оплакивать мертвых, потому что смерть – это их дело[90].

Таким образом, у женщины-матери на лице печать тьмы: она – хаос, из которого все вышло и куда все должно однажды вернуться; она – Ничто. В ночи сливается воедино множество аспектов мира, явленные днем: это ночь духа, томящегося в плену всеобщей и непроницаемой материи, ночь сна и пустоты. В морских глубинах царит ночь: женщина – это Mare tenebrarum (сумеречное море), внушавшее страх древним мореплавателям; в недрах земли тоже царит ночь. Эта ночь, грозящая поглотить человека, ночь, оборотная сторона плодородия, вселяет в него ужас. Он стремится к небу, к свету, к залитым солнцем вершинам, к чистому и светлому, как кристалл, холоду лазури; а под ногами у него влажная, теплая, темная бездна, готовая вобрать его в себя; множество легенд повествуют о герое, навеки канувшем в материнский сумрак – в пещеру, в пропасть, в ад.

Но здесь снова проявляется двойственность: зарождение всегда связано со смертью, но связано и с плодородием. Ненавистная смерть предстает новым рождением и становится благословенной. Умерший герой, подобно Осирису, воскресает каждой весной, новые роды дают ему новую жизнь. Высшее желание человека, говорит Юнг, таково: «Да будут мрачные воды смерти источником жизни, да превратится хладное объятие смерти в теплое материнское лоно, подобно тому как море хотя и поглощает солнце, однако вновь рождает его из своих материнских недр»[91]. Погребение бога-солнца в морской пучине и его новое сияющее явление – общий мотив многих мифологий. И человек одновременно и хочет жить, и стремится к покою, сну, небытию. Он не хочет быть бессмертным и тем самым может научиться любить смерть. «Неорганическая природа есть материнское лоно, – пишет Ницше. – Освободиться от жизни – значит вновь стать истинным, завершенным; вновь стать мертвой природой – это может ощущаться как праздник». Чосер вкладывает в уста старика, что никак не может умереть, такую мольбу: «Стучу клюкой на гробовом пороге, / Но места нет мне и в земле сырой, / И обращаюсь я к тебе с мольбой: / „Благая мать! Зачем ко мне ты строже, / Чем к остальным?“»[92]

Человек хочет утвердить свое особое существование и горделиво покоиться на своем «сущностном отличии», но он желает также разбить преграды своего «я», слиться с водой, землей, ночью, с Ничто и с Целым. Женщина, обрекающая мужчину на конечность, в то же время позволяет ему преодолеть собственные границы: отсюда и присущая ей двусмысленная магия.

Во всех цивилизациях и даже в наши дни она внушает мужчине ужас: он проецирует на нее ужас перед собственной плотской случайностью. Девочка, не достигшая половой зрелости, не таит в себе угрозы, не окружена никакими табу, в ней нет ничего сакрального. Во многих первобытных обществах даже ее половой орган представляется невинным: с самого детства мальчикам и девочкам дозволены эротические игры. Женщина становится нечистой с того момента, как может зачать. Часто встречаются описания строгих табу, окружавших в примитивных обществах девочку в день ее первой менструации; даже в Египте, где к женщине относились с особым почтением, ее на протяжении всего периода месячных держали взаперти[93]. Часто ее отправляют на крышу дома или в хижину, расположенную за пределами деревни, ее нельзя ни видеть, ни трогать; больше того, она сама не должна касаться своего тела; у народов, ежедневно занимающихся удалением вшей, ей дают палочку, чтобы она могла почесаться; ей нельзя прикасаться пальцами к пище; иногда ей вообще запрещено есть; в других случаях матери и сестре разрешено ее кормить с помощью какого-нибудь орудия, но все предметы, которых она касалась в этот период, должны быть сожжены. После этого первого испытания связанные с менструацией табу становятся чуть менее суровыми, но строго соблюдаются. В Книге Левит, в частности, говорится: «Если женщина имеет истечение крови, текущей из ее тела, то она должна сидеть семь дней во время очищения своего. И всякий, кто прикоснется к ней, нечист будет до вечера. И все, на чем она ляжет… и все, на чем сядет, нечисто. И всякий, кто прикоснется к постели ее, должен вымыть одежды свои и омыться водою и нечист будет до вечера». Этот текст – точная параллель описанию нечистоты, которую вызывает у мужчины гонорея. И очистительная жертва в обоих случаях одинакова. Очистившись от истечений, следует отсчитать семь дней и принести двух горлиц или двух молодых голубей священнику, который принесет их в жертву Всевышнему. Следует отметить, что в матриархальных обществах менструации приписывались двоякие свойства. С одной стороны, она парализует общественную деятельность, подрывает жизненные силы, от нее вянут цветы и опадают плоды, но она может действовать и благотворно: выделения используются в любовных приворотах и лекарствах, в частности для врачевания порезов и синяков. Еще сегодня некоторые индейцы, отправляясь сражаться с фантастическими чудовищами, населяющими их реки, вешают на нос лодки пучок волокон, смоченных менструальной кровью: ее испарения губительны для их сверхъестественных врагов. В некоторых греческих поселениях девушки несли в храм Астарты белье, запачканное первой кровью. Однако с наступлением патриархата подозрительной жидкости, истекающей из женского органа, приписывались уже только пагубные свойства. Плиний в «Естественной истории» говорит: «Менструирующая женщина губит урожай, разоряет сады, уничтожает семена; из-за нее опадают плоды, она убивает пчел, и если прикасается к вину, то вино превращается в уксус; молоко скисает».

Один старинный английский поэт выражает те же чувства:

Oh! menstruating woman, thou’st a fiend

From whom all nature should be screened!

О женщина! Твои менструации – это бедствие,

От которого следовало бы оберегать всю природу!

Эти верования сильны даже в наши дни. В 1878 году один из членов Британской медицинской ассоциации дал интервью «Британскому медицинскому журналу» (British Medical Journal), где заявил следующее: «Не вызывает сомнений тот факт, что мясо портится, если к нему прикасались менструирующие женщины»; по его словам, он лично наблюдал два случая, когда окорок при подобных обстоятельствах портился. В начале нашего века правила, действующие на сахарных заводах севера Франции, запрещали женщинам появляться на предприятии в период того, что англосаксы называют «curse», «проклятием»: иначе сахар чернеет. В Сайгоне женщин не берут на фабрики по производству опиума: из-за их месячных опиум сворачивается и становится горьким. Подобные верования до сих пор живы во многих французских деревнях. Любая хозяйка знает, что у нее ни за что не получится майонез во время женского недомогания или просто в присутствии женщины, у которой месячные. В Анжу недавно один старый садовник, поставив в погребе сок из годового урожая яблок, писал хозяину дома: «Надо попросить живущих в доме и приглашенных молодых дам не заходить в погреб в определенные дни месяца, иначе сидр не забродит». Кухарка, узнав об этом письме, пожала плечами. «Это никогда не мешало сидру бродить, – сказала она, – оно только для сала плохо: нельзя солить сало, если рядом женщина с этими делами, а то стухнет»[94].

Было бы совершенно недостаточно сводить подобное отвращение к тому, что всегда вызывает вид крови: конечно, кровь сама по себе – сакральный элемент, как ничто другое, проникнутый таинственной маной, несущей одновременно и жизнь, и смерть. Но менструальная кровь наделена совсем особыми пагубными свойствами. Она воплощает сущность женского начала. А потому ее истечение таит в себе опасность для самой женщины, чья мана материализуется подобным образом. Девушек племени джагга во время инициации увещевают тщательно скрывать менструальную кровь. «Не показывай ее матери, она умрет. Не показывай ее подругам, ибо среди них может оказаться дурная, она возьмет себе тряпку, которой ты вытиралась, и брак твой будет бесплодным. Не показывай ее злой женщине, она возьмет твою тряпку и повесит на крыше своей хижины… и ты тогда не сможешь иметь детей. Не бросай тряпку на тропу или в кусты. Злой человек может творить с ее помощью дурные вещи. Закопай ее в землю. Прячь кровь от глаз твоего отца, братьев и сестер. Если ты дашь увидеть ее, это грех»[95]. У алеутов, если отец увидит дочь во время первых месячных, она может ослепнуть или онеметь. Считается, что в этот период в женщину вселяется дух и она обладает опасной силой. Некоторые первобытные народы верят, что кровотечение вызывается укусом змеи, так как женщина подозрительным образом связана со змеей и ящерицей и кровь ее сродни яду ползучих тварей. В Книге Левит менструация сближается с гонореей; кровоточащий женский орган – не просто рана, но сомнительная язва. А Виньи соотносит понятие нечистоты с болезнью: «Женщина – дитя больное, нечистое двенадцать раз». Периодическое кровотечение у женщин, плод непонятной внутренней алхимии, странным образом связано с лунным циклом – у луны тоже бывают опасные причуды[96]. Женщина – часть устрашающего механизма, направляющего ход планет и солнца, она целиком во власти космических сил, ведающих судьбами звезд, приливов и отливов и оказывающих опасное воздействие на людей своими излучениями. Но поразительнее всего то, что воздействие менструальной крови связано с представлением о свернувшихся сливках, незагустевшем майонезе, о брожении и разложении; утверждают также, что от этого воздействия бьются хрупкие предметы, рвутся струны на скрипках и арфах, но особенно сильное влияние менструальная кровь имеет на органические субстанции, пребывающие между материей и жизнью, причем не столько потому, что это кровь, сколько потому, что выделяется она из детородного органа; пусть даже точная функция ее неизвестна, все знают, что она связана с зарождением жизни; древние, не зная о существовании яичника, даже видели в менструальных выделениях дополнение к сперме. На самом деле не эта кровь делает женщину нечистой: она скорее проявление женской нечистоты; она появляется в тот момент, когда женщина может быть оплодотворена; а когда исчезает, женщина, как правило, снова становится бесплодной; она течет из чрева, где формируется зародыш. В отношении к ней проявляется ужас, который испытывает мужчина перед женской плодовитостью.

Среди табу, связанных с женщиной в состоянии нечистоты, ни одно не может сравниться по строгости с запретом всяких половых сношений с ней. Левит обрекает мужчину, преступившего это правило, на семь дней нечистоты. Законы Ману на сей счет более суровы: «У мужчины, приближающегося к женщине, покрытой месячными выделениями, гибнет ум, энергия, сила, зрение и жизненность». На мужчин, имевших половые связи с женщинами во время менструации, налагалось пятидесятидневное покаяние. Поскольку считается, что женское начало достигает в этот период максимальной силы, возникает боязнь, что при интимном контакте оно возобладает над мужским началом. Кроме того, мужчина со смутным отвращением обнаруживает в женщине, которой обладает, пугающую его материнскую сущность; он старается разъять эти два аспекта женственности – поэтому запрет инцеста в форме экзогамии или в более современных вариантах есть всеобщий закон; поэтому мужчина избегает полового сближения с женщиной в те моменты, когда она особенно предана своей репродуктивной роли, – во время месячных, беременности и кормления грудью. Эдипов комплекс (который, впрочем, следовало бы описать заново) не противоречит такому отношению, а, наоборот, подразумевает его. Мужчина защищается от женщины постольку, поскольку она есть смутный источник мира и неясное органическое становление.

Однако в том же обличье женщина позволяет обществу, отделившемуся от космоса и богов, поддерживать с ними связь. У бедуинов и ирокезов от нее до сих пор зависит плодородие полей; в Древней Греции она слышит подземные голоса; ей внятен язык ветра и деревьев – она Пифия, Сивилла, прорицательница; ее устами говорят мертвые и боги. Она и сегодня сохраняет дар прорицания: она – медиум, хиромантка, гадалка, ясновидящая, вдохновленная свыше; она слышит голоса, у нее бывают видения. Когда мужчины ощущают потребность вновь погрузиться в лоно растительной и животной жизни – как Антей, припадавший к земле, чтобы восстановить силы, – они взывают к женщине. Хтонические культы сохраняются и в рационалистских цивилизациях Греции и Рима. Как правило, они существуют вне официальной религиозной жизни и в конечном счете даже приобретают, как в Элевсине, форму мистерий; их смысл противоположен смыслу солярных культов, в которых человек утверждает свою волю к отделению и духовности, но они дополняют эти культы; человек пытается вырваться из одиночества через экстаз – такова цель мистерий, оргий, вакханалий. В отвоеванном мужчинами мире дикие и магические свойства Иштар и Астарты были узурпированы богом-мужчиной Дионисом, но вокруг его изображения неистовствуют именно женщины: менады, тиады, вакханки зовут мужчин к сакральным возлияниям, к священному безумию. Аналогичную роль играет и сакральная проституция: речь идет одновременно о высвобождении и направлении в нужное русло сил плодородия. Для народных празднеств еще и поныне характерен взрывной эротизм, когда женщина предстает не просто объектом наслаждения, но средством достичь той hybris[97], в которой человек выходит за пределы самого себя. «Все потерянное, трагическое, то „ослепляющее чудо“, что несет в себе человек, теперь можно встретить лишь в постели», – пишет Ж. Батай.

В эротическом исступлении прижимая к себе возлюбленную, мужчина стремится затеряться в бесконечной тайне плоти. Но, как мы видели, его нормальное половое чувство, напротив, разделяет мать и супругу. Таинственная алхимия жизни вызывает у него отвращение, тогда как его собственная жизнь питается и наслаждается сладкими плодами земли; он жаждет обладать ими; он страстно желает Венеру, только что вышедшую из вод морских. Поскольку высший творец – мужчина, женщина при патриархате осознает себя в первую очередь как супруга. Ева – не только мать рода человеческого, но прежде всего подруга Адама; она была дана мужчине, чтобы он обладал ею и оплодотворял ее, как обладает землей и ее оплодотворяет; через нее он превращает всю природу в свое царство. В половом акте мужчина ищет не только мимолетного субъективного удовольствия. Он хочет завоевывать, брать, владеть; обладать женщиной – значит победить ее; он входит в нее, как лемех в борозду; он делает ее своею, как землю, которую обрабатывает; он пашет, сажает, сеет – все эти образы стары, как письменность; от Античности до наших дней подобных примеров можно привести тысячи. «Женщина считается воплощением поля, мужчина считается воплощением семени», – гласят законы Ману. На одном из рисунков Андре Массона изображен мужчина с лопатой, вскапывающий сад женского органа[98]. Женщина – добыча своего супруга, его имущество.

Колебания мужчины между страхом и желанием, между боязнью оказаться во власти неконтролируемых сил и стремлением ими завладеть особенно ярко выражаются в мифах о девственности. То пугающая мужчин, то желанная и даже требуемая, она предстает как наиболее завершенная форма женской тайны: это ее самый тревожный и одновременно завораживающий аспект. В зависимости от того, чувствует ли себя мужчина подавленным окружающими его силами или самонадеянно полагает, что способен ими завладеть, он либо отказывается, либо настаивает, чтобы супруга досталась ему девственницей. В самых примитивных обществах, где превозносится могущество женщины, верх берет страх; женщине следует лишиться девственности до первой брачной ночи. Марко Поло утверждал, что никто из жителей Тибета «не пожелал бы взять в жены девственницу». Иногда этот отказ получал рациональное объяснение: мужчина не хочет жениться на женщине, не возбуждавшей раньше мужских желаний. Арабский географ Аль-Бакри рассказывает о славянах: «Если мужчина женится и обнаруживает, что жена его девственна, он говорит ей: „Если бы ты чего-то стоила, мужчины бы любили тебя и нашелся тот, кто похитил бы твою девственность“». После этого он прогоняет ее и расторгает брак. Утверждают даже, что у некоторых первобытных народов мужчины женятся только на женщинах, уже имеющих детей и доказавших тем самым свою способность рожать. Но истинные мотивы столь распространенных обычаев дефлорации – мистического свойства. У некоторых народов бытуют представления о живущей во влагалище змее, которая кусает супруга в момент разрыва девственной плевы; девственной крови приписывают ужасающие свойства, она сближается с кровью менструальной и тоже может уничтожить мужскую силу. В этих образах выражена идея, что женское начало особенно сильно и особенно опасно, когда нетронуто[99]. В некоторых случаях проблема дефлорации вообще не возникает; например, у туземцев, описанных Малиновским, девушки вообще не бывают девственными, поскольку половые игры разрешены с самого детства. Иногда мать, старшая сестра или какая-нибудь замужняя женщина систематически дефлорирует девочку и на протяжении всего детства расширяет ей вагинальное отверстие. Бывает также, что с наступлением половой зрелости дефлорацию осуществляют женщины – с помощью палки, кости или камня, и она считается просто хирургической операцией. В других племенах девочку, достигшую зрелости, подвергают дикой инициации: мужчины отводят ее за пределы деревни и либо насилуют, либо дефлорируют с помощью каких-либо орудий. Один из наиболее распространенных ритуалов состоит в том, что девственниц отдают проезжим чужакам, либо полагая, что на них не распространяется действие маны, опасной только для мужчин своего племени, либо не заботясь о бедах, которые навлекают на их голову. Еще чаще невесту накануне брачной ночи лишает девственности жрец, или врач, или касик, вождь племени; на Малабарском берегу эта операция возложена на брахманов, которые, судя по всему, проделывают ее без всякого удовольствия и требуют солидного вознаграждения. Известно, что все сакральные предметы опасны для мирянина, но посвященные могут иметь с ними дело, ничем не рискуя; понятно поэтому, что жрецы и вожди способны укротить пагубные силы, от которых следует беречься супругу. В Риме от этих обычаев оставалась лишь символическая церемония: невесту сажали на фаллос каменного Приапа, преследуя при этом двойную цель – увеличить ее плодовитость и поглотить чересчур мощные, а потому пагубные флюиды, которые от нее исходят. Муж может защищаться и иначе: он дефлорирует девственницу сам, но в ходе церемоний, делающих его в критический момент неуязвимым, – например, производит эту операцию в присутствии всей деревни с помощью палки или кости. На Самоа он использует палец, предварительно обернув его белой тряпкой, а потом раздает присутствующим окровавленные лоскутки. Бывает, что ему разрешено дефлорировать жену естественным путем, но при условии, что он будет эякулировать в нее не раньше чем по прошествии трех дней, дабы девственная кровь не испачкала оплодотворяющее семя.

Путем обращения, классического для области сакрального, девственная кровь в менее примитивных обществах становится символом благотворным. Во Франции до сих пор есть деревни, где наутро после свадьбы вывешивают на обозрение родственников и друзей окровавленную простыню. Дело в том, что при патриархальном строе мужчина стал господином женщины; и те самые свойства, что страшат в животных или в непокоренных стихиях, становятся ценными качествами для собственника, сумевшего их приручить. Необузданный нрав дикого скакуна, неистовую силу молнии и водопадов человек превратил в орудия собственного процветания. А потому и женщину он хочет присвоить нетронутой, во всем ее богатстве. Конечно, в том, что девушке предписано блюсти невинность, играют определенную роль рациональные мотивы: целомудрие невесты, как и добродетель супруги, необходимо, чтобы отец не рисковал передать свое имущество чужому ребенку. Но когда мужчина рассматривает супругу как свою личную собственность, требование девственности носит более непосредственный характер. Во-первых, идею обладания никак нельзя воплотить позитивно: на самом деле мы ничего и никого никогда не имеем; поэтому люди пытаются осуществить ее негативно; самый верный способ утвердить некое имущество как мое – это не позволить другим им пользоваться. К тому же человека больше всего прельщает то, что еще никогда никому не принадлежало: тогда победа предстает единственным в своем роде, абсолютным событием. Первопроходцев всегда манили целинные земли; каждый год кто-то из альпинистов гибнет, желая покорить нетронутую вершину или даже просто пытаясь проложить к ней новый путь по склону; любопытные рискуют жизнью, спускаясь под землю, в недра еще не исследованных пещер. Уже покоренный человеком предмет превратился в орудие; отрезанный от своих естественных связей, он лишается самых глубинных своих достоинств; неукрощенный поток водопада обещает больше, чем вода городского фонтана. Девственное тело свежо, как потаенные источники, бархатисто, как нераскрывшийся бутон на заре, и сияет, как жемчужина, еще не обласканная солнечными лучами. Мужчина, словно дитя, заворожен пещерой, храмом, алтарем, тайным садом – всеми сумрачными, закрытыми местами, в которые никогда не проникал живительный луч сознания, которые ждут, чтобы в них вселили душу; он считает все, им захваченное, все, куда проник лишь он один, своим собственным творением. Кроме того, одна из целей любого желания – это потребление желанного предмета, предполагающее его разрушение. Разрывая девственную плеву, мужчина обладает женским телом более глубоко и лично, чем при пенетрации, оставляющей ее незатронутой; этим необратимым актом он недвусмысленно превращает тело женщины в пассивный объект, утверждает свою власть над ним. Этот смысл очень точно выражает легенда о рыцаре, пробивающемся через колючий кустарник, чтобы сорвать розу, аромат которой еще никому неведом; он не только находит ее, но и ломает ее черенок: так он завладевает ею. Образ настолько прозрачен, что в народном языке «похитить цветок» у женщины означает лишить ее невинности; от этого выражения произошло слово «дефлорация».

Но девственность обладает эротической привлекательностью только в сочетании с юностью, иначе тайна ее вновь вселяет беспокойство. Многие мужчины сегодня испытывают сексуальное отвращение к слишком затянувшейся девственности; на «старых дев» смотрят как на сварливых и злобных матрон по причинам не только психологического свойства. Проклятие заключено в самом их теле – теле, не ставшем объектом ни для одного субъекта, не превращенном ничьим желанием в желанное, расцветшем и увядшем, не найдя себе места в мужском мире; не отвечая своему назначению, оно становится нелепым объектом, тревожным, как тревожна невыразимая мысль безумца. Я слышала, как один мужчина грубо сказал о сорокалетней женщине, еще красивой, но, как предполагалось, девственнице: «У нее там полно паутины…» И действительно, погреба и чердаки, куда больше никто не заходит и которые никому не нужны, заполняются нечистой тайной; в них охотно селятся призраки; покинутые людьми дома становятся жилищами духов. Если женщина не посвятила свою девственность какому-нибудь богу, все охотно верят, что она состоит в связи с демоном. Девственниц, не покоренных мужчиной, старух, избегнувших его власти, легче всех прочих принимают за ведьм; раз удел женщины – посвятить себя другому, то, не подпав под иго мужчины, она готова принять на себя иго дьявола.

Супруга, если из нее изгнали злых духов с помощью обрядов дефлорации или, наоборот, если она чиста благодаря своей девственности, может оказаться желанной добычей. Любовник, сжимая ее в объятиях, хочет владеть всеми богатствами жизни. Она – вся земная фауна и флора: газель, лань, лилия и роза, бархатистый персик, ароматная малина; она – драгоценные камни, перламутр, агат, жемчуг, шелк, небесная лазурь, свежесть ключевой воды, воздух, пламя, земля и вода. Все поэты Востока и Запада преображали женское тело в цветы, плоды, птиц. И здесь в подтверждение можно привести целую антологию, от Античности и Средних веков до наших дней. Кто не знает Песни песней, где возлюбленный говорит возлюбленной:

Глаза твои голубиные…

Волосы твои – как стадо коз…

Зубы твои – как стадо выстриженных овец…

Как половинки гранатового яблока – ланиты твои…

Два сосца твои – как двойни молодой серны…

Мед и молоко под языком твоим…

Андре Бретон обращается к этой вечной песне в «Звезде кануна»: «Со вторым криком Мелюзина оставит свои тяжелые бедра, и, хотя лоно ее уже вобрало в себя осеннюю жатву, стан ее устремлен вверх фейерверком, изящно изогнувшись, покорный воздуху, как ласточкины крылья; груди ее – словно горностаи, испуганные своим собственным криком, ослепленные ярким огнем, что разгорается в их глубинах и рвется со стоном наружу, силой любви размыкая уста. А руки ее подобны благоухающим, музыкальным ручьям…»[100]

Мужчина находит в женщине сияние звезд и мечтательность луны, солнечный свет и пещерный сумрак; и наоборот, цветы дикого кустарника, горделивая садовая роза – женщины. Деревни, леса, озера, моря и ланды полны нимф, дриад, сирен, ундин, фей. Ничто так глубоко не коренится в сердце мужчин, как этот анимизм. Море для моряка – опасная, коварная, непокорная женщина, которую он ласкает, стараясь ее укротить. Гордая, строптивая, девственная, злая гора – женщина для альпиниста, который, рискуя жизнью, хочет ею овладеть. Принято считать, что в таких сравнениях проявляется сексуальная сублимация, но скорее они выражают изначальное, как сам пол, родство женщины и природных стихий. Мужчина ждет от обладания женщиной не просто утоления инстинкта; она – главный объект, через который он покоряет Природу. Случается, что эту роль играют другие объекты. Иногда мужчина ищет песчаных берегов, бархатных ночей, аромата жимолости на теле юных мальчиков. Но плотское овладение землей может быть реализовано не только путем пенетрации. В романе «Неведомому Богу» Стейнбек рисует мужчину, выбравшего посредницей между собой и природой поросшую мхом скалу; Колетт в «Кошке» описывает молодого мужа, сосредоточившего свою любовь на любимице-кошке, потому что через это дикое и нежное животное он обретал власть над чувственным миром, которой не могло ему дать человеческое тело подруги. Другой может воплотиться в море или горе не хуже, чем в женщине; они оказывают мужчине то же пассивное и непредсказуемое сопротивление, позволяющее ему осуществить себя; они – отказ, который нужно побороть, добыча, которой нужно завладеть. Если море и гора – женщины, то лишь потому, что женщина для любовника – это море и гора[101].

Но не всякой женщине дано стать посредницей между мужчиной и миром; мужчине недостаточно обнаружить у партнерши половые органы, дополняющие его собственные. Нужно, чтобы она воплощала волшебный расцвет жизни и при этом прятала ее смущающие тайны. А потому от нее прежде всего требуется молодость и здоровье, ибо, сжимая в объятиях нечто живое, мужчина окажется во власти его чар, только если забудет, что любая жизнь несет в себе смерть. Он желает еще большего – чтобы возлюбленная была красива. Идеал женской красоты изменчив, но некоторые требования остаются постоянными; среди прочего, поскольку предназначение женщины в том, чтобы ею обладали, ее телу должны быть присущи свойства инертного и пассивного объекта. Мужская красота – это приспособленность тела к активным функциям, это сила, ловкость, гибкость, это явленная трансценденция, одушевляющая плоть, которая никогда не должна замыкаться на себе. Симметричный женский идеал встречается в таких обществах, как Спарта, фашистская Италия, нацистская Германия, – там, где женщина предназначена для государства, а не для индивида, где ее рассматривают исключительно как мать, совсем не оставляя места эротизму. Но когда женщина дана во владение мужчине как его имущество, он требует, чтобы ее плоть присутствовала в своей чистой фактичности. Ее тело воспринимается не как излучение данного субъекта, но как вещь, отяжелевшая в своей имманентности; тело это не должно отсылать к остальному миру, не должно быть обещанием чего-то иного, кроме самого себя: ему надлежит прекращать желание. В самой простодушной форме это требование выражено в готтентотском идеале широкозадой Венеры; ведь ягодицы – часть тела, где меньше всего нервных окончаний, где плоть предстает как бесцельная данность. Пристрастие восточных мужчин к толстым женщинам того же рода: им нравится абсурдная роскошь обильных жировых тканей, не одушевленных никаким проектом, не имеющих иного смысла, кроме того, что они есть[102]. Даже в цивилизациях с более тонкой чувствительностью, куда проникли понятия формы и гармонии, груди и ягодицы остаются излюбленными объектами по причине своего бескорыстного случайного расцвета. Нравы и мода часто усердно старались отрезать женское тело от его трансценденции: китаянка с перевязанными ногами едва может ходить, длинные накрашенные ногти голливудской звезды лишают ее рук, высокие каблуки, корсеты, фижмы, панье, кринолины призваны были не столько подчеркнуть линии женского тела, сколько сделать его еще более бессильным. Отягощенное жиром или же, наоборот, полупрозрачное, не способное ни на какие усилия, парализованное неудобной одеждой и правилами благопристойности, оно видится мужчине как его вещь. Косметика и украшения также служат окаменению тела и лица. Функция женского украшения очень сложна; у некоторых первобытных народов оно носит сакральный характер, но обычно его роль в том, чтобы окончательно превратить женщину в идола. Идола неоднозначного: мужчина хочет женщину плотскую, красота которой сродни красоте цветов и плодов, но одновременно она должна быть гладкой, твердой, вечной, как камень. Роль украшения в том, чтобы, с одной стороны, еще теснее связать женщину с природой, а с другой – вырвать ее оттуда, сообщить трепетной жизни застывшую необходимость искусственности. Примешивая к своему телу цветы, меха, драгоценные камни, раковины, перья, женщина становится растением, пантерой, бриллиантом, перламутром; она пользуется духами, чтобы источать аромат, как роза или лилия, но перья, шелк, жемчуг и духи служат и для того, чтобы скрыть животную грубость своей плоти, своего запаха. Она красит губы и щеки, чтобы придать им неподвижную твердость маски; она заключает свой взгляд в оковы косметического карандаша и туши для ресниц, и он становится лишь переливающимся украшением ее глаз; волосы, заплетенные в косы, завитые и уложенные, теряют свою волнующую растительную тайну. Природа присутствует в убранной женщине, но это уже природа-пленница, приведенная человеческой волей в соответствие с мужским желанием. Женщина тем желаннее, чем сильнее расцветает в ней природа и чем жестче она порабощена: идеальным эротическим объектом всегда была «вычурная» женщина. Вкус же к более естественной красоте часто бывает всего лишь благовидной формой той же вычурности. Реми де Гурмон желает, чтобы женщина ходила с распущенными волосами, свободными, как ручьи и луговые травы, – однако волнистую поверхность вод и колосьев можно ощутить, лишь лаская локоны какой-нибудь Вероники Лейк, а не косматую шевелюру, действительно предоставленную самой природе. Чем моложе и здоровее женщина, тем больше кажется, что ее новому лощеному телу суждена вечная свежесть, тем меньше она нуждается в искусственности; но от мужчины всегда следует скрывать телесную слабость добычи, которую он сжимает в объятиях, – грозящее ей увядание. Кроме того, мужчина боится ее возможной судьбы, мечтает, чтобы она оставалась неизменной, необходимой, а потому ищет в лице женщины, в ее стане и ногах точного воплощения идеи. У первобытных народов идея сводится к доведенному до совершенства народному типу: раса с толстыми губами и плоским носом ваяет толстогубую и плосконосую Венеру; позже к женщинам прилагают более сложные эстетические каноны. Но в любом случае, чем лучше согласуются с ними черты и пропорции женщины, тем больше она радует сердце мужчины, ибо она словно неподвластна любым превратностям природы. Таким образом, мы приходим к странному парадоксу: желая уловить в женщине природу – природу преображенную, – мужчина обрекает женщину на искусственность. Она не только «физис», но и в равной мере «антифизис», причем не только в цивилизованных странах, где делают электрический перманент, восковую эпиляцию и носят пояса из латекса, но и там, где живут негритянки с круглыми пластинами в губе, в Китае и повсюду на земле. Эту мистификацию разоблачил Свифт в знаменитой оде к Селии; он с отвращением описывает арсенал кокетки и с отвращением напоминает о животных функциях ее тела; в своем возмущении он вдвойне не прав, ибо мужчина хочет, чтобы женщина одновременно была зверем и растением и чтобы она скрывалась под рукотворной броней; он любит ее выходящей из морской пены и из дома моделей, обнаженной и одетой, обнаженной под одеждой, именно такой, какой привык видеть ее в человеческом мире. Горожанин ищет в женщине животное начало, но для молодого крестьянина на военной службе бордель воплощает в себе всю магию города. Женщина есть поле и пастбище, но одновременно – Вавилон.

Между тем в этом состоит первая ложь, первое предательство женщины – предательство самой жизни, которая, даже принимая самые притягательные формы, всегда несет в себе ферменты старения и смерти. Уже то, как мужчина использует женщину, разрушает самые драгоценные ее качества: под бременем материнства она утрачивает эротическую привлекательность; даже если она бездетна, ход времени искажает ее чары. Немощная, безобразная, старая женщина внушает ужас. О ней, как о растении, говорят, что она поблекла, увяла. Конечно, дряхлость пугает и в мужчине, но опыт нормального мужчины не позволяет ему воспринимать других мужчин как плоть; с этими автономными, чуждыми телами его связывает только абстрактная солидарность. Мужчина чувственно ощущает умирание плоти именно через тело женщины, ему предназначенное тело. «Прекрасная оружейница» Вийона смотрит на распад своего тела враждебными глазами мужчин. Старуха, уродина – это не только непривлекательные объекты; они вызывают ненависть, смешанную со страхом. В них снова проявляется пугающая ипостась матери, тогда как прелести супруги меркнут.

Но и сама супруга – опасная добыча. В выходящей из вод Венере, в свежей пене и золотистых колосьях притаилась Деметра; завладевая женщиной через извлекаемое из нее наслаждение, мужчина одновременно пробуждает в ней коварные силы плодородия; он проникает в тот же орган, что производит на свет детей. Именно поэтому во всех обществах множество табу оберегают мужчину от угрозы, таящейся в женском половом органе. Обратное утверждение неверно, женщине в мужчине ничего не грозит; его половой орган считается светским, профанным. Фаллос может обожествляться, но в его культе нет ничего ужасного, и женщина в повседневной жизни не нуждается в мистической защите от него; для нее он только благотворен. Примечательно, впрочем, что во многих обществах с материнским правом половая жизнь очень свободна, но только в детстве и в ранней юности женщины, когда коитус не связан с идеей деторождения. Малиновский с некоторым удивлением сообщает, что молодые люди, свободно занимающиеся любовью в «доме холостяков», охотно выставляют свои связи напоказ; дело в том, что незамужняя девушка считается неспособной родить и половой акт воспринимается как мирное мирское удовольствие. Напротив, как только она выходит замуж, супруг на людях ничем не должен выдавать свою привязанность к ней, не должен к ней прикасаться, а любой намек на их интимную близость становится святотатством: ибо теперь она причастна грозной материнской сущности и половой акт становится сакральным. Отныне он окружен запретами и предосторожностями. Коитус запрещен во время пахоты, сева, посадки растений: причина в данном случае в том, что оплодотворяющие силы, необходимые для обильного урожая, а значит, для блага сообщества, не следует тратить на межличностные отношения; их экономия обусловлена почтением к силам, связанным с плодородием. Но в большинстве случаев воздержание оберегает мужскую силу супруга; оно требуется, когда мужчина отправляется ловить рыбу, охотиться, а главное, когда он собирается на войну; в союзе с женщиной мужское начало слабеет, а потому всякий раз, когда мужчине требуются все его силы, ему следует избегать женщины. Некоторые задавались вопросом, обусловлен ли ужас мужчины перед женщиной его ужасом перед проявлениями пола вообще или наоборот. Мы видим, что, например, в Книге Левит ночная поллюция рассматривается как нечистота, хотя женщина здесь ни при чем. А в наших современных обществах опасной и греховной считается мастурбация: многие мальчики и юноши предаются этому занятию, испытывая страшную тревогу и тоску. Удовольствие, получаемое в одиночку, становится пороком благодаря вмешательству общества и особенно родителей, но у многих мальчиков их первые эякуляции вызывают внезапный испуг: любое истечение собственной субстанции, будь то кровь или сперма, кажется им тревожным; из них вытекает жизнь, их мана. Тем не менее, даже если в субъективном эротическом опыте мужчины женщина может отсутствовать, объективно она все равно присутствует в его сексуальной жизни: как говорил Платон в мифе об андрогинах, мужской организм предполагает организм женский. Открыв для себя свой пол, мужчина открывает женщину, даже если она не дана ему ни во плоти, ни в изображении; и наоборот, женщина страшна тем, что воплощает в себе сексуальность. Имманентный и трансцендентный аспекты жизненного опыта всегда неразделимы: все, чего я боюсь или желаю, – всегда одна из ипостасей моего собственного существования, но все, что случается со мной, приходит из того, что мною не является. «Не-я» заложено в ночных поллюциях, в эрекции, если и не в отчетливом женском облике, то, во всяком случае, в виде Природы и Жизни: человек чувствует себя во власти чуждой ему магии. Тем самым двойственность его чувств к женщине сказывается и в его отношении к собственному полу: он им гордится, он смеется над ним и стыдится его. Маленький мальчик заносчиво сравнивает свой пенис с пенисами товарищей; первая эрекция вселяет в него одновременно гордость и страх. Мужчина хочет, чтобы его член считали символом трансценденции и мощи; он кичится им и как морщинистым мускулом, и как магическим даром: это свобода, обильная всей случайностью данности, данность, в которой заключена свобода воли; эта противоречивость члена приводит мужчину в восторг, но он подозревает заложенный в нем обман; этот орган, посредством которого он собирается утверждать себя, его не слушается; он полон неутоленных желаний, неожиданно напрягается, иногда облегчается во сне, то есть являет собой подозрительную и прихотливую жизненную силу. Мужчина утверждает, что Дух в нем торжествует над Жизнью, активность над пассивностью; его сознание держит природу на расстоянии, его воля видоизменяет ее, но он вновь обнаруживает в себе жизнь, природу и пассивность в обличье полового члена. «Половые органы являются настоящим фокусом воли и, следовательно, противоположным полюсом мозга», – пишет Шопенгауэр[103]. То, что он называет волей, – это привязанность к жизни, которая есть страдание и смерть, тогда как мозг – это мысль, создающая представление о жизни, а значит, отделяющаяся от нее: половой стыд, полагает он, – это стыд перед глупым упрямством нашей плоти. Даже если не разделять присущего его теориям пессимизма, нельзя не признать, что он прав, усматривая в оппозиции «половой член – мозг» выражение мужской двойственности. В качестве субъекта он полагает мир и, оставаясь вне полагаемого универсума, становится его властелином; если же он осознает себя как плоть, как пол, он больше не является автономным сознанием, транспарентной свободой: он включается в мир как ограниченный, преходящий объект. Конечно, акт зачатия преодолевает границы тела – но одновременно он их устанавливает. Отец всех детей, пенис симметричен матери-матке; мужчина, который сам вышел из зародыша, вскормленного в материнском чреве, несет в себе новые зародыши, и через это дающее жизнь семя отрицается его собственная жизнь. «Жизнь детей неминуемо заключает в себе смерть родителей», – пишет Гегель. Эякуляция – это обетование смерти, она утверждает примат вида над особью; наличие полового члена и его активность отрицают горделивую исключительность субъекта. Именно это опровержение духа жизнью делает половой член чем-то скандальным. Мужчина превозносит фаллос постольку, поскольку видит в нем трансценденцию и деятельность, способ овладения другим, но он стыдится его, когда видит в нем лишь пассивную плоть, превращающую его в игрушку темных сил Жизни. Стыд этот часто маскируется под иронию. Чужой член легко вызывает смех; эрекция часто кажется смешной, оттого что имитирует обдуманное действие, тогда как на самом деле претерпевается пассивно; одно упоминание о гениталиях возбуждает веселье. Малиновский рассказывает, что дикарям, среди которых он жил, достаточно было назвать «эти стыдные места», чтобы вызвать неудержимый смех; многие так называемые галльские или сальные шутки – не более чем эта зачаточная игра слов. У некоторых первобытных народов женщины в период прополки садов имеют право грубо изнасиловать любого чужака, который забредет в их деревню; они набрасываются на него все вместе и часто доводят до полусмерти, а мужчины племени смеются над этим подвигом; акт насилия закрепляет представление о жертве как о пассивной и зависимой плоти; мужчиной овладевают женщины, а через них – и их мужья, тогда как в нормальном коитусе мужчина хочет утвердить себя как собственник.

Но именно тогда ему предстоит с наибольшей очевидностью пережить на опыте двусмысленность своего плотского состояния. Он с гордостью принимает свой пол как средство присвоения Другого; но эта мечта об обладании всегда кончается крахом. В подлинном обладании Другой уничтожается как таковой, потребляется, разрушается – только султан из «Тысячи и одной ночи» властен обезглавливать любовниц, едва утренняя заря поднимет их из его постели; женщина переживает объятия мужчины и тем самым ускользает от него; стоит ему разжать руки, и добыча снова становится ему чужой; она опять новая, нетронутая, готовая столь же мимолетно отдаться новому любовнику. Мечта мужчины – «пометить» женщину, чтобы она всегда принадлежала ему; но даже самый большой спесивец знает, что ему не останется ничего, кроме воспоминаний, и что самые жгучие образы холодны, если утрачено ощущение. Этот крах разоблачается во множестве книг. Они направлены против женщины, которую называют ветреницей и изменницей, потому что ее тело предназначено для мужчины вообще, а не для отдельного мужчины. Но ее измена еще более коварна: ведь она сама превращает любовника в добычу. Только тело может соприкоснуться с другим телом; чтобы подчинить себе желанную плоть, мужчине самому надо стать плотью; Ева дана Адаму, чтобы он реализовал в ней свою трансцендентность, а она увлекает его во мрак имманентности; ту оболочку тьмы, что соткана матерью для сына и откуда он так хочет вырваться, воссоздает из непроницаемой глины любовница в момент головокружительного наслаждения. Он хотел обладать – а обладают им самим. Запах, испарина, усталость, скука: столько всего написано об унылой страсти сознания, ставшего плотью. Желание, часто таящее в себе отвращение, оборачивается отвращением, когда оно утолено. «Каждое животное после совокупления печально». «Плоть печальна». А между тем мужчина даже не нашел в объятиях любовницы окончательного успокоения. Вскоре в нем снова пробуждается желание; и часто это желание не женщины вообще, но именно этой женщины. Тогда она обретает особенно тревожную власть. Ибо мужчина видит в сексуальной потребности своего тела обычную потребность, наподобие голода и жажды, не направленную на какой-либо отдельный объект: значит, узы, связывающие его с определенным женским телом, – это работа Другого. Это узы таинственные, как нечистое и плодовитое чрево, куда уходит корнями его жизнь, нечто вроде пассивной силы, то есть узы магические. Избитая лексика романов-фельетонов, где женщина описана как волшебница, обольстительница, зачаровывающая и околдовывающая мужчину, отражает самый древний, самый всеобщий миф. Женщина предназначена для магии. Магия, говорил Ален, – это дух, блуждающий среди вещей; действие можно назвать магическим, когда его никто не производит, оно само возникает из пассивности; мужчины же всегда смотрели на женщину именно как на имманентную данность; она порождает хлеба, плоды и детей, но это не акт ее воли; она не субъект, не трансценденция, не творящая сила, но объект, источающий флюиды. В обществах, где мужчина поклоняется подобным таинствам, женщина в силу этих свойств становится частью культа и почитается как жрица, но, когда мужчина борется за торжество общества над природой, разума над жизнью, воли над инертной данностью, женщина воспринимается как ведьма. Как известно, разница между священнослужителем и волшебником состоит в том, что первый повелевает силами, которые он покорил в согласии с богами и законами на благо общины и во имя всех ее членов; второй же действует в стороне от общества, вопреки богам и законам, подчиняясь собственным страстям. Женщина же не полностью интегрирована в мир мужчин; она противостоит им как Другой; естественно, что она использует дарованные ей силы не для того, чтобы распространить на мужское сообщество и на будущее власть трансценденции, но – будучи отдельной, противостоящей – чтобы вовлечь мужчин в одиночество отдельности, во тьму имманентности. Она – сирена, из-за пения которой моряки устремлялись на рифы; она – Цирцея, превращавшая любовников в животных, ундина, влекущая рыбака на дно пруда. Плененный ее чарами мужчина больше не имеет ни воли, ни проекта, ни будущего; он уже не гражданин, а плоть – невольница своих желаний, он вычеркнут из сообщества, замкнут в сиюминутном, пассивно колеблется между мукой и удовольствием; порочная волшебница выставляет страсть против долга, настоящий момент – против времени как целого, она держит путника вдали от родного очага, наливает напиток забвения. Стремясь завладеть Другим, мужчина должен оставаться собой, но, пережив крах невозможного обладания, он пытается стать тем самым Другим, с которым ему не удается воссоединиться; тогда он отчуждается, теряется, пьет зелье, делающее его чужим самому себе, погружается в текучие смертные воды. Мать, дав сыну жизнь, обрекает его на смерть; любовница склоняет возлюбленного отречься от жизни и отдаться высшему сну. Эта связь любви и Смерти была патетически воспета в легенде о Тристане, но есть в ней более изначальная истина. Рожденный от плоти, мужчина в любви осуществляет себя как плоть, а удел плоти – могила. Тем самым подтверждается союз Женщины и Смерти; великая жница есть изнанка образа плодородия, благодаря которому растут колосья. Но она предстает и жуткой невестой, чья обманчивая нежная плоть таит в себе скелет[104].

Итак, в женщине, будь то любовница или мать, мужчина лелеет и ненавидит прежде всего застывший образ собственной животной судьбы, жизнь, необходимую для его существования, но обрекающую его на конечность и смерть. В день, когда человек появляется на свет, он начинает умирать: эту истину воплощает Мать. Зачиная, он утверждает примат вида над самим собой – именно это он постигает в объятиях супруги; в смятении и удовольствии он, еще не успев зачать, забывает свое особое «я». Пусть он и пытается отделять мать от супруги, и в той и в другой он находит один и тот же очевидный факт: собственную телесность. Он одновременно и стремится осуществить себя как плоть – почитает мать, желает любовницу, – и восстает против них с отвращением и страхом.

Есть один весьма примечательный текст, где мы найдем синтез почти всех этих мифов: то место в «Курдской ночи» Жан-Ришара Блока, где описаны объятия юного Саада с женщиной много старше его, но еще красивой, во время разграбления города:

«Ночь стирала контуры предметов и ощущений. И уже не женщину прижимал он к своей груди. Он наконец приближался к цели нескончаемого путешествия, длившегося с Сотворения мира. Он понемногу растворился в необъятности, колыхавшейся вокруг него, бескрайней и безликой. Все женщины слились воедино в гигантской, неприступной стране, унылой, как желание, жгучей, как лето… […] Между тем он с робким восхищением узнавал сокрытое в женщине могущество, длинные, обтянутые атласом бедра, колени, подобные двум холмам из слоновой кости. Проводя рукой по гладкой оси спины от ягодиц до плеч, он словно двигался по тому своду, на котором зиждется мир. Но его неотступно манил живот, упругий и нежный океан, где рождается и куда возвращается любая жизнь, убежище из убежищ, со своими приливами и отливами, горизонтами, безбрежными просторами.

И тогда им овладело яростное желание пронзить эту сладостную оболочку, добраться наконец до самого истока ее прелестей. Они сплелись в одновременном порыве. Женщина теперь существовала лишь затем, чтобы разверзнуться, как земля, открыть ему свои внутренности, насытиться влагой возлюбленного. Восторг обернулся убийством. Их слияние напоминало удар кинжала.

[…] Он, отдельный, отделенный, отсеченный мужчина, вот-вот выплеснется из собственной сущности, вырвется из своей плотской темницы и вольется материей и душой во всеобщую материю. Ему уготовано высшее, никогда доселе не испытанное счастье преодолеть границы тварного, сплавить в едином восторге субъект и объект, вопрос и ответ, отсечь у бытия все, что не есть бытие, и достичь в последнем содрогании царства недостижимого.

[…] Каждое новое движение смычка извлекало из вибрировавшего в его власти драгоценного инструмента все более и более высокие ноты. Вдруг последний спазм оторвал Саада от зенита и низверг на землю, в грязь».

Когда желание женщины остается неутоленным, она сжимает любовника бедрами, и он чувствует, как помимо его воли в нем снова растет желание: тогда она представляется ему враждебной силой, отнимающей у него мужество, и, снова обладая ею, он так глубоко впивается зубами ей в горло, что убивает ее. Так замыкается цикл, сложными, витиеватыми путями ведущий от матери к любовнице и к смерти.

В этой ситуации мужчина может вести себя по-разному в зависимости от того, какой аспект плотской драмы для него важнее. Если он не имеет понятия об уникальности жизни, если его не волнует свой особый удел, если он не страшится смерти, то с радостью примет свою животную природу. У мусульман женщина низведена до ничтожного состояния в силу феодальной структуры общества, не допускающего вмешательства государства в дела семьи, и в силу религии, которая, выражая воинственный идеал этой цивилизации, прямо предназначила мужчину Смерти и лишила женщину какой бы то ни было магии: чего может бояться на земле тот, кто в любую секунду готов окунуться в сладострастные оргии магометанского рая? Мужчина, таким образом, может спокойно наслаждаться женщиной, ему не нужно защищаться от себя самого и от нее. Сказки «Тысячи и одной ночи» рассматривают ее как источник приторных наслаждений, вроде фруктов, варенья, сытных пирожных и благовоний. Сегодня подобная благостная чувственность встречается у многих средиземноморских народов; мужчина юга, щедро одаренный мгновением, не претендующий на бессмертие, воспринимающий Природу в ее благотворном аспекте, через сияние неба и моря, будет со смаком любить женщин; по традиции он вполне презирает их и не считает за людей: для него нет большой разницы между удовольствием от женского тела и удовольствием от песка или воды; ни женщины, ни он сам не вызывают у него ужаса перед плотью. Витторини в «Сицилийских беседах» со спокойным восхищением рассказывает, как в семилетнем возрасте впервые увидел обнаженное женское тело. Греческий и римский рационализм дает обоснование этому стихийному отношению. Оптимистическая философия греков преодолела пифагорейское манихейство; низший подчинен высшему и как таковой полезен ему: в этих гармоничных идеологиях нет никакой враждебности по отношению к плоти. Индивид, обращенный к небосводу Идей или к Городу и Государству, воспринимающий себя как Νοῦς (Ум) или как гражданина, полагает, что преодолел свое животное состояние: предается ли он чувственным наслаждениям или живет как аскет, женщина, прочно интегрированная в мужское общество, имеет лишь второстепенное значение. Разумеется, торжество рационализма никогда не было полным и эротический опыт в этих цивилизациях сохраняет свой двойственный характер: свидетельство тому – обряды, мифология, литература. Но притягательные и опасные стороны женственности предстают здесь в смягченном виде. Вновь наделило женщину ужасающим величием христианство; страх перед другим полом – одна из форм, какую принимает для мужчины разорванность несчастного сознания. Христианин отделен от себя; он распадается на тело и душу, на жизнь и дух: первородный грех делает тело врагом души; все плотские привязанности предстают дурными[105]. Человек может быть спасен только благодаря искуплению Христа и обращения к Царствию Небесному, но изначально он всего лишь гниль; рождением своим он обречен не только на смерть, но и на проклятие; лишь силой Божественной благодати ему может открыться небо, но на всех превратностях его природного существования лежит печать проклятия. Зло есть абсолютная реальность, а плоть есть грех. И разумеется, поскольку женщина по-прежнему остается Другим, никто не считает, что мужчина и женщина – плоть друг для друга: плоть, которая для христианина есть враждебный Другой, отождествляется с женщиной. В ней воплощены искушения земли, пола, демона. Все Отцы Церкви подчеркивают, что именно она склонила Адама к греху. Приведем снова слова Тертуллиана о женщине: «Ты была, так сказать, дверью для диавола, ты соблазнила того, на кого диавол не смел напасть… наконец, исправление вины твоей стоило жизни самому Сыну Божию; и после всего сего ты мечтаешь, ты смеешь украшать всячески ту кожу, которая дана была тебе единственно для прикрытия стыда»[106]. Вся христианская литература стремится обострить чувство отвращения, которое мужчина может испытывать по отношению к женщине. Тертуллиан определяет ее как «Templum aedificatum super cloacam» («Храм, возведенный над клоакой»). Святой Августин с ужасом подчеркивает соседство половых и экскреторных органов: «Inter fœces et urinam nascimur» («Мы рождаемся между задним проходом и мочевым пузырем»). Отвращение христианства к женскому телу столь велико, что оно соглашается обречь своего Бога на позорную смерть, но избавляет Его от скверны рождения: Эфесский собор Восточной церкви и Латеранский собор на западе утверждают догмат девственного рождения Христа. Первые Отцы Церкви – Ориген, Тертуллиан, Иероним – полагали, что Мария рожала в крови и нечистотах, как все прочие женщины; однако верх одержало мнение святого Амвросия и святого Августина. Чрево Богоматери осталось закрытым. Начиная со Средних веков сам факт наличия у женщины тела считался позорным. Это отвращение надолго парализовало даже науку. Линней в трактате о природе обходит стороной анализ «омерзительных» женских половых органов. Французский врач Дю Лоран возмущенно задается вопросом, как «столь божественное животное, исполненное разума и способности суждения, какое именуют человеком, может испытывать влечение к непристойным частям женщины, испачканным выделениями и постыдно расположенным в самом низу туловища». Сегодня на христианские представления накладываются многие другие влияния; и само христианство многолико; но, например, в пуританском мире ненависть к плоти сохраняется; она выражена, в частности, в романе Фолкнера «Свет в августе»; первое приобщение героя к сексуальному опыту вызывает у него тяжелейшую травму. В литературе вообще часто изображается молодой человек, потрясенный до рвоты первым половым актом; и хоть на самом деле подобная реакция встречается очень редко, описывают ее так часто отнюдь не случайно. Так, в англосаксонских странах, проникнутых пуританским духом, большинству подростков и многим мужчинам женщина внушает более или менее откровенный ужас. Во Франции этот ужас тоже довольно силен. Мишель Лейрис пишет в «Возрасте мужчины»: «Обычно я склонен видеть в женском органе нечто грязное или подобие раны, оттого не менее манящей, но опасной самой по себе, как все кровавое, слизистое, зараженное». Страхи эти отражаются в представлении о венерической болезни; не женщина пугает тем, что может передать болезнь, а болезни представляются омерзительными оттого, что идут от женщины: мне рассказывали о молодых людях, воображавших, будто гонорею вызывают слишком частые половые сношения. Охотно верят также, что в результате коитуса мужчина теряет мускульную силу и ясность ума, что у него расходуется фосфор и притупляется чувствительность. Правда, те же опасности влечет за собой и онанизм; причем общество, в силу моральных причин, считает его даже более вредным, чем нормальные половые сношения. Законный брак и воля к деторождению защищают от любой порчи, какую несет в себе эротика. Но, как я уже говорила, любой половой акт предполагает Другого, и, как правило, этот другой – женщина. Именно перед ней мужчина наиболее отчетливо ощущает пассивность собственной плоти. Женщина – это вампир, она пожирает и высасывает; ее прожорливый половой орган кормится органом мужчины. Некоторые психоаналитики пытались подвести научную базу под эти выдумки: все удовольствие, получаемое женщиной от коитуса, якобы происходит оттого, что она символически оскопляет мужчину и присваивает себе его член. Но кажется, в психоанализе нуждаются сами эти теории, а врачи, которые их придумали, перенесли в них страхи своих предков[107].

Все эти страхи проистекают из того, что в Другом, несмотря на любое его присвоение, сохраняется инаковость. В патриархальных обществах женщина сохранила многие тревожные свойства, которыми ее наделяли в обществах первобытных. А поэтому ее никогда не оставляют на волю Природы, ее окружают табу, очищают обрядами, помещают под контроль священнослужителей; мужчину учат избегать ее природной наготы, приступать к ней только через церемонии и таинства, отрывающие ее от земли, от плоти и превращающие в человеческое существо: тогда присущая ей магия отводится в сторону, словно молния после изобретения громоотвода и электростанций. Появляется даже возможность использовать ее в интересах сообщества: здесь мы наблюдаем еще одну фазу того колебательного движения, каким определяется отношение мужчины к своей самке. Он любит ее постольку, поскольку она принадлежит ему, и боится ее постольку, поскольку она остается Другим; но именно в качестве ужасного Другого он хочет сделать ее еще в большей степени своею: это и приведет к тому, что он признает за ней человеческое достоинство и станет относиться к ней как к себе подобной.

Патриархальная семья в значительной мере одомашнила женскую магию. Женщина позволяет обществу вбирать в себя космические силы. Дюмезиль в своем труде «Митра-Варуна» указывает, что в Индии, как и в Риме, у мужчины есть два способа утвердить свою власть: в образах Варуны и Ромула, в гандхарвах и луперках он – агрессия, похищение, беспорядок, hybris; в этом случае женщина предстает существом, которое надо захватить, взять силой; похищенные сабинянки оказываются бесплодными, и их стегают ремнями из козлиной кожи, искупая насилием избыток насилия. Но Митра, Нума, брахманы и фламины, наоборот, обеспечивают порядок и разумное равновесие в обществе: тогда жена связана с мужем сложными обрядами бракосочетания и, сотрудничая с ним, обеспечивает ему господство над всеми женскими силами природы; в Риме, если у фламина Юпитера умирает жена, он слагает с себя полномочия. Равным образом в Египте Исида, утратив всемогущество богини-матери, все же остается великодушной, улыбчивой, доброжелательной и мудрой, блистательной супругой Осириса. Но когда женщина предстает союзницей мужчины, его дополнением, его половиной, она неизбежно наделяется сознанием, душой; он не смог бы находиться в такой тесной зависимости от существа, не причастного человеческой сущности. Как мы видели, законы Ману обещали законной супруге такой же рай, как и ее мужу. Чем больше мужчина индивидуализируется и отстаивает свою индивидуальность, тем больше он склонен признать в своей подруге личность и свободу. Восточный человек, не заботящийся о собственной судьбе, довольствуется самкой, она для него – объект наслаждения; мечта же западного человека, поднявшегося до осознания своей исключительности, – быть признанным чужой, покорной ему свободой. Грек ищет себе подобного и не находит его в затворнице гинекея, а потому обращает свою любовь на партнеров мужского пола, в чьем теле, как и в его собственном, живет сознание и свобода, или же дарует ее гетерам, чья независимость, культура и ум делают их почти равными мужчине. Но когда позволяют обстоятельства, именно супруга может лучше всех удовлетворить требования мужчины. Римский гражданин видит в матроне личность – в лице Корнелии и Аррии он обладает своим двойником. Парадоксальным образом именно христианство в определенном плане провозгласит равенство мужчины и женщины. В женщине оно ненавидит плоть; если она отречется от себя как от плоти, то станет таким же, как мужчина, Божьим творением, искупленным Спасителем; и вот она уже вместе с мужчинами среди душ, которым уготованы небесные радости. Мужчины и женщины – слуги Господни, почти столь же бесполые, как ангелы, вместе с помощью благодати отвергающие земные искушения. Если женщина согласится отречься от своей животной природы, она, именно потому, что служила воплощением греха, станет самым радужным воплощением торжества избранных, победивших грех[108]. Конечно, Божественный Спаситель, орудие искупления людей, – мужчина, но человечество должно и само позаботиться о своем спасении, и оно будет призвано выразить свою смиренную добрую волю в самом униженном, самом порочном своем обличье. Христос – Бог, но над всеми людьми царит женщина – Дева Мария. Однако только секты, развивающиеся на обочине общества, воскрешают в женщине древние привилегии великих богинь. Церковь выражает интересы и служит патриархальной цивилизации, где женщине надлежит быть придатком мужчины. Лишь сделавшись его покорной служанкой, она станет одновременно и благословенной святой. Так в недрах Средневековья складывается наиболее законченный образ женщины, благоволящей мужчинам: лик Матери Христа окружается нимбом. Она – образ, обратный грешнице Еве; она попирает ногой змия; она – посредница в спасении, как Ева была посредницей в проклятии.

Женщина страшила прежде всего как мать; преобразить и покорить ее следует именно в материнстве. Девственность Марии имеет прежде всего негативную ценность: та, через которую пришло искупление плоти, сама бесплотна; никто к ней не прикасался, никто ею не обладал. У азиатской Великой матери тоже, по преданию, не было супруга: она одна породила мир и царствовала над ним; она могла быть похотливой, если вздумается, но обязанности супруги не умаляли ее величия как матери. То есть Мария не знала скверны, которую несет половая жизнь. Она сродни воительнице Минерве, она – башня из слоновой кости, крепость, неприступная твердыня. Античные жрицы, как и большинство христианских святых, тоже были девственницами: женщина, посвященная добру, должна быть посвящена ему во всем великолепии своих нетронутых сил; она должна сохранять во всей необузданной целостности свое женское начало. В Марии отказываются видеть супругу, дабы славить в ней единственно женщину-мать. Но славить ее будут, только если она соглашается на уготованную ей подчиненную роль. «Я служанка Господня». Впервые в истории человечества мать преклоняет колена перед сыном; она по своей воле признает его превосходство. В культе Марии воплощена высшая мужская победа; он – реабилитация женщины через ее окончательное поражение. Иштар, Астарта, Кибела были жестоки, капризны и похотливы; они были могущественны; они равно даровали смерть и жизнь и, порождая мужчин, превращали их в рабов. Поскольку в христианстве жизнь и смерть зависят только от Бога, человек, выйдя из материнского чрева, навсегда покидает его, а земле достанутся только его кости; судьба его души решается в сферах, где нет места материнской власти; таинство крещения делает смешными церемонии сожжения или потопления плаценты. На земле больше нет места магии: единственный царь – Бог. Изначально природа дурна, но она бессильна перед лицом благодати. Материнство как природное явление не дает никакой власти. Женщине, если она хочет преодолеть в себе клеймо первородного греха, остается лишь склониться перед Богом, чья воля делает ее рабыней мужчины. И через эту покорность она может сыграть новую роль в мужской мифологии. Она была побеждена и низвергнута, пока хотела господствовать, пока не отреклась открыто от своих притязаний; но ее могут почитать как женщину-вассала. Она сохраняет все свои первоначальные атрибуты, но они меняют знак; из пагубных они становятся благотворными, черная магия оборачивается белой магией. Став служанкой, женщина имеет право на самые пышные почести.

И поскольку покорена она была в качестве матери, и любить и почитать ее будут прежде всего как мать. Из двух древних ликов материнства нынешний мужчина признает только один, улыбающийся. Ограниченный во времени и пространстве, имеющий лишь одно тело и одну конечную жизнь, мужчина есть всего лишь индивид в недрах чуждых ему Природы и Истории. Женщина, ограниченная, как и он, подобная ему, ибо и в ней живет дух, принадлежит Природе, через нее течет нескончаемый поток жизни, а значит, она предстает посредницей между индивидом и космосом. Когда фигура матери сделалась утешительной и святой, мужчина, разумеется, обратился к ней с любовью. Затерянный в природе, он стремится спастись от нее, но, отделившись, жаждет вновь с нею соединиться. Мать, прочно утвердившаяся в семье, в обществе в согласии с законами и нравами, есть воплощение самого Добра: природа, которой она причастна, тоже становится доброй; она больше не враждебна духу; если и остается в ней тайна, то тайна с улыбкой на устах, как у мадонн Леонардо да Винчи. Мужчина не хочет быть женщиной, но мечтает вобрать в себя все сущее, а значит, и женщину, которой он не является: через поклонение своей матери он пытается присвоить себе ее, чуждые ему, богатства. Признать себя сыном своей матери – значит признать мать в самом себе, вобрать в себя женское начало как связь с землей, с жизнью, с прошлым. Именно за этим приезжает к матери герой «Сицилийских бесед» Витторини: за родной землей, ее запахами и плодами, за своим детством, за памятью о предках, традициями, корнями, от которых оторвало его индивидуальное существование. Именно эта укорененность возбуждает в мужчине гордость преодоления: он с удовольствием любуется собой, вырываясь из материнских объятий и отправляясь навстречу приключениям, будущему, войне; отъезд был бы куда менее трогательным, если бы никто не пытался его удержать, – тогда он выглядел бы случайностью, а не победой, завоеванной дорогой ценой. И еще ему нравится сознавать, что эти объятия всегда готовы принять его снова. После напряжения действия герой любит вновь вкусить подле матери покой имманентности: мать – это убежище, сон; ощущая ласковые прикосновения ее рук, он вновь погружается в лоно природы, отдается великому потоку жизни так же спокойно, как в матке, как в могиле. Если, по традиции, он умирает, призывая мать, то потому, что под материнским взором сама смерть оказывается одомашненной, симметричной рождению, неразрывно связанной со всей плотской жизнью. Мать по-прежнему соотносится со смертью, как в античном мифе о парках; ей надлежит хоронить мертвых и оплакивать их. Но роль ее заключается именно в том, чтобы сделать смерть составной частью жизни, общества, блага. Тем самым систематически поощряется культ «героических матерей»: если общество добивается, чтобы матери отдавали своих сыновей на смерть, оно полагает, что имеет право их убивать. Мать обладает таким влиянием на своих сыновей, что обществу выгодно присвоить ее: поэтому мать всячески окружают знаками внимания, наделяют всевозможными добродетелями, создают вокруг нее религию, уклониться от которой нельзя под страхом святотатства и богохульства; из нее делают хранительницу морали; служа мужчине, служа властям, она ласково поведет детей по проторенным путям. Чем более оптимистически настроено сообщество, тем легче оно признает над собой эту нежную власть, тем сильнее преобразится в нем мать. Американская «Mom» стала тем идолом, что описывает Филип Уайли в «Поколении гадюк», потому что официальная американская идеология – это самый упрямый оптимизм. Прославлять мать – значит принимать рождение, жизнь и смерть в их животной и одновременно социальной форме, значит провозглашать гармонию природы и общества. Огюст Конт делает женщину божеством будущего человечества, потому что мечтает об осуществлении этого синтеза. Но по той же самой причине все бунтовщики ополчаются на фигуру матери; попирая ее, они отрицают ту данность, которую им стремятся навязать через хранительницу нравов и законов[109].

Ореол почтения над головой матери, окружающие ее запреты вытесняют враждебное отвращение, непроизвольно примешивающееся к той плотской нежности, какую она внушает. И все же подспудно ужас перед материнством сохраняется. В частности, интересно отметить, что во Франции со времен Средневековья сформировался один вспомогательный миф, позволяющий свободно выразить чувство омерзения, – миф о теще и мачехе. От фаблио до водевилей мужчина, издеваясь над матерью своей супруги, не охраняемой никакими табу, попирает материнство как таковое. Ему ненавистна мысль, что любимую женщину когда-то рожали: теща – наглядный образ дряхлости, на которую она обрекла свою дочь, дав ей жизнь; ее тучность и морщины предвещают тучность и морщины, которые суждены новобрачной, служат прообразом ее печального будущего; рядом с матерью она выглядит уже не как индивид, а как момент в жизни рода; она уже не желанная добыча, не милая подруга, потому что ее неповторимое существование растворяется во всеобщей жизни. Ее особенность насмешливо опровергается всеобщностью, независимость духа – укорененностью в прошлом и в плоти; именно эту насмешку мужчина объективирует в гротескном персонаже, но смех его полон злобы потому, что он отлично знает: судьба его жены – это судьба всякого человека и его собственная. В легендах и сказках всех стран жестокий аспект материнства воплощен также во второй жене. Именно мачеха хочет погубить Белоснежку. В злой мачехе – г-же Фишини, которая бьет Софи во всех книгах г-жи де Сегюр, – продолжает жить древняя Кали, в ожерелье из отрубленных голов.

Между тем за спиной у матери, почитаемой как святая, толпится целая когорта добрых волшебниц, ставящих на службу человеку соки трав и звездные излучения: бабушки, старушки с добрыми глазами, великодушные служанки, сестры милосердия, сиделки, чьи руки творят чудеса, возлюбленная, о какой мечтал Верлен:

О женщина, с душой и льстивой, и простой,

Кого не удивишь ничем и кто порой,

Как мать, с улыбкою вас тихо в лоб целует![110]

Они владеют светлой тайной узловатой виноградной лозы и свежей воды; они перевязывают и врачуют раны; мудрость их – это безмолвная мудрость жизни, они все понимают без слов. Рядом с ними мужчина забывает всякую гордость; он знает, как приятно вверять себя им, вновь становиться ребенком, ведь никакой борьбы за влияние между ним и ими быть не может – нельзя завидовать нечеловеческим свойствам природы; а ухаживающие за ним мудрые посвященные женщины в своей преданности признают себя его служанками; он покорен их благотворному могуществу, потому что знает, что и в покорности остается их господином. В это благословенное войско входят все будущие матери – сестры, подруги детства, невинные девушки. И даже супруга, когда рассеиваются ее эротические чары, для многих мужчин предстает не столько любовницей, сколько матерью их детей. Раз мать священна и порабощена, ее можно без страха обнаружить и в подруге, также священной и покорной. Искупление матери – это искупление плоти, а значит, плотского союза и супруги.

Лишенная магического оружия с помощью свадебных обрядов, экономически и социально подчиненная мужу, «добродетельная супруга» – самое ценное сокровище для мужчины. Она настолько полно принадлежит ему, что составляет с ним одно целое: «Ubi tu Gaïus, ego Gaïa»; она носит его имя, поклоняется его богам, он за нее в ответе – он зовет ее своей половиной. Он гордится женой, как гордится своим домом, землей, стадами, богатствами, и даже больше; через нее он являет миру свое могущество; она – его мера, причитающаяся ему на земле доля. У восточных народов женщина обязана быть полной: все видят, что ее хорошо кормят, и это делает честь ее господину. Чем больше у мусульманина жен и чем более цветущий у них вид, тем больше его уважают. В буржуазном обществе одна из отведенных женщине ролей – «представительствовать»: ее красота, обаяние, ум, элегантность суть внешние признаки состоятельности ее мужа наряду с кузовом его автомобиля. Богатый муж украшает жену мехами и драгоценностями. Тот, что победнее, будет хвалиться ее добродетелями и талантами домашней хозяйки; самый обездоленный, заполучив жену, которая ему служит, считает, что и он кое-чем владеет на земле; герой «Укрощения строптивой» созывает всех соседей, чтобы показать, какой покорности и уважения он добился от жены. В каждом мужчине в большей или меньшей степени живет царь Кандавл: он выставляет напоказ жену, полагая, будто демонстрирует собственные заслуги.

Но женщина не только тешит общественное тщеславие мужчины; она для него источник и более интимной гордости: он приходит в восторг оттого, что господствует над ней; когда женщина воспринимается как человек, на смену натуралистическим образам лемеха, вспахивающего борозду, приходят более одухотворенные символы; муж «формирует» жену не только эромически, но и морально, интеллектуально; он воспитывает ее, налагает на нее свой отпечаток. Излюбленная мечта мужчины – пропитать вещи своей волей, придать им форму, проникнуть в сущность; женщина – это в высшей степени «глина», она пассивно дает себя месить и лепить, но, поддаваясь, сопротивляется, что позволяет мужскому действию длиться постоянно. Податливость губит слишком пластичный материал; женщина же ценна тем, что нечто неуловимое в ней ускользает из рук; мужчина тем самым властвует над реальностью, превышающей его самого, и оттого покорение ее особенно почетно. Женщина пробуждает в нем неведомое существо, в котором он с гордостью узнает самого себя; в чинных супружеских оргиях он обнаруживает величие своей животной природы: он – самец, а женщина, соответственно, самка, но в данном случае это слово звучит чрезвычайно лестно: самка, высиживающая, кормящая, вылизывающая детенышей, защищающая и спасающая их с риском для жизни, – пример для человека; мужчина взволнованно требует от своей подруги такого же терпения, такой же преданности; глава семьи опять-таки хочет иметь у себя дома Природу, но Природу, исполненную всех добродетелей, полезных для общества, для семьи и для него самого. У ребенка и мужчины есть одно общее желание – разгадать секрет, спрятанный внутри вещи; материя в этом смысле разочаровывает: стоит разломать куклу, как ее живот оказывается снаружи, а внутри уже ничего нет; живое лоно более непроницаемо; живот женщины – это символ имманентности, глубины; отчасти он выдает свои секреты, в частности когда на лице женщины отражается наслаждение, но он и скрывает их; мужчина удерживает дома смутные трепетания жизни, причем обладание ими не разрушает их тайны. В человеческий мир женщина перемещает функции самки животного: она поддерживает жизнь, царит в сфере имманентности; тепло и уют матки она переносит на домашний очаг; именно она хранит и оживляет жилище, где отложилось прошлое и вырисовывается будущее; именно она дает жизнь грядущему поколению и кормит уже родившихся детей; благодаря ей существование, которое мужчина растрачивает по миру в работе и действии, сводится воедино и вновь погружается в свою имманентность: возвращаясь вечером домой, он укореняется на земле; женщина обеспечивает непрерывное течение дней; с какими бы превратностями он ни столкнулся во внешнем мире, она снова и снова гарантирует трапезы, сон; она чинит все, что ломает или изнашивает деятельность: готовит пищу усталому труженику, ухаживает за ним во время болезни, штопает, стирает. В созданный и поддерживаемый ею супружеский мирок она привносит весь огромный мир: зажигает огни, разводит цветы, приручает излучения солнца, воды, земли. Один буржуазный писатель, которого цитирует Бебель, на полном серьезе формулирует этот идеал: «Мужчине желательно такое существо, в котором не только бьется сердце любви к нему, но рука которого разглаживает складки на его лбу, в явлении которого отражается мир, покой, порядок, тихое господство над самим собой и еще тысяча вещей, к которым он возвращается ежедневно; ему желательно такое существо, которое распространяло бы вокруг всего этого благоухание женственности, являющейся оживляющим теплом в домашней жизни».

Мы видим, каким одухотворенным стал образ женщины с появлением христианства; красота, тепло, уют, которые желает познать через нее мужчина, – это уже не качества, доступные чувственному восприятию; она больше не воплощает в себе лакомую видимость вещей, но становится их душой; в ее сердце присутствует нечто более глубокое, чем тайна плоти, нечто загадочное и чистое, в чем отражается истина мира. Она душа дома, семьи, очага. Она душа и более обширных сообществ – города, провинции, нации. Юнг отмечает, что города всегда уподоблялись Матери, поскольку горожане обитают в их чреве: поэтому Кибелу изображали увенчанной башнями; по той же причине принято говорить о «матери-родине»; но женщина стала символом не только земли-кормилицы, но и куда более трудноуловимой реальности. В Ветхом Завете и Апокалипсисе Иерусалим и Вавилон – не только матери, но и супруги. Есть города-девы и города-блудницы, как Вавилон и Тир. Кроме того, Францию называли «старшей дочерью» Церкви; Франция и Италия – латинские сестры. Статуи, изображающие Францию, Рим, Германию, статуи на площади Согласия, олицетворяющие Страсбург и Лион, – это женщины вообще, вне какой-либо особой функции. Это уподобление является не только аллегорией: многие мужчины переживают его эмоционально[111]. Нередко путешественник просит женщину «дать ему ключ» к тем местам, где он оказался: держа в объятиях итальянку или испанку, он полагает, будто обладает сладостной сущностью Италии и Испании. «Приезжая в новый город, я всегда для начала иду в бордель», – говорил один журналист. Если в шоколаде с корицей для Жида открывается вся Испания, то поцелуи экзотических уст тем более способны все рассказать любовнику о стране, ее флоре, фауне, традициях и культуре. Женщина воплощает в себе не ее политические институты и экономические богатства, но ее плотскую мякоть и в то же время мистическую ману. Везде, от «Грациеллы» Ламартина до романов Лоти и новелл Морана, чужеземец стремится завладеть душой края через женщин. Миньона, Сильвия, Мирей, Коломба, Кармен раскрывают сокровенную истину Италии, Валуа, Прованса, Корсики, Андалусии. Тот факт, что Гёте полюбила жительница Эльзаса Фридерика, сделался для немцев символом аннексии Германии; и наоборот, когда Колетт Бодош отказывается выйти замуж за немца, в глазах Барреса она воплощает Эльзас, отказывающийся подчиниться Германии. Он делает маленькую Беренику символом Эг-Морта и целой утонченной, зябкой цивилизации; в ней же отразились и чувства самого писателя. Ибо в той, что является душой природы, городов, мироздания, мужчина узнает и своего таинственного двойника; душа мужчины – Психея, женщина.

У Психеи женские черты в «Улялюме» Эдгара По: «Я брел по огромной аллее / Кипарисов – с моею душой, / Кипарисов – с Психеей, душой… / Целовал я ее, утешая. / „Что за надпись, сестра дорогая, / Здесь на склепе?“ – спросил я, угрюм»[112].

А Малларме, беседуя в театре с «душой, или же с нашей идеей» (то есть с Божеством, явленным человеческому духу), именует ее «столь изысканной, ненормальной (sic) дамой»[113].

Я гармоничное, несходное с мечтаньем,

Податлива, тверда, о женщина безмолвья

И чистых дел!..

Таинственное Я… —

так обращается к ней Валери. В христианском мире на смену нимфам и феям приходят иные, менее плотские образы; но у домашних очагов, в пейзажах, в городах и в самих людях по-прежнему неотвязно присутствует неосязаемая женственность.

Эта истина, погребенная во мраке вещей, сияет также и в небе; душа, абсолютная имманентность, есть в то же время и трансценденция, Идея. Не только города и народы, но и абстрактные понятия и институты приобретают женские черты: Церковь, Синагога, Республика, Человечество во французском языке – женщины, а равно и Мир, Война, Свобода, Революция, Победа. Идеалу, который полагает перед собой мужчина как сущностного Другого, он придает женские черты, потому что женщина есть осязаемый образ инаковости; именно поэтому почти все аллегории, как в языке, так и в иконографии, – женщины[114]. Женщина, душа и Идея, является также и посредницей между ними: она – благодать, влекущая христианина к Богу, Беатриче, указующая Данте путь в загробном мире, Лаура, призывающая Петрарку к вершинам поэзии. Во всех учениях, где Природа уподобляется Духу, она воплощает Гармонию, Разум, Истину. Гностические секты сделали Мудрость женщиной – Софией; ей приписывали искупление мира и даже его сотворение. Тогда женщина уже не плоть, но увенчанное славой тело; ею уже не стремятся обладать, ее почитают во всем ее нетронутом великолепии; бледные покойницы Эдгара По неуловимы, как вода, как ветер, как воспоминание; в куртуазной любви, в прециозных салонах, во всей галантной традиции женщина – уже не животное, но эфирное создание, дуновение, свет. Так непроницаемость женской ночи оборачивается прозрачностью, чернота – чистотой, как в этих текстах Новалиса:

«…Вдохновенье ночное небесною дремой меня осенило; тихо земля возносилась, над нею парил мой новорожденный, не связанный более дух. Облаком праха клубился холм – сквозь облако виделся мне просветленный лик любимой».

«Ты тоже благоволишь к нам, сумрачная Ночь?.. Сладостным снадобьем нас кропят маки, приносимые тобою. Ты напрягаешь онемевшие крылья души. Смутное невыразимое волнение охватывает нас – в испуге блаженном вижу, как склоняется ко мне благоговейно и нежно задумчивый лик, и в бесконечном сплетенье прядей угадываются ненаглядные юные черты матери… Истинное небо мы обретаем не в твоих меркнущих звездах, а в тех беспредельных зеницах, что в нас отверзает Ночь»[115].

Нисходящее притяжение женщины поменяло направленность: теперь она зовет мужчину не к сердцу земли, а к небесам.

Здесь – заповеданность.

Истины всей,

Вечная женственность

Тянет нас к ней[116], —

восклицает Гёте в финале второй части «Фауста».

Поскольку Дева Мария – наиболее завершенный, наиболее почитаемый образ возрожденной и посвященной Добру женщины, интересно проследить, каким он предстает в литературе и иконографии. Вот отрывок из литаний, какие обращали к ней в Средние века ревностные христиане:

«[…] Высочайшая Дева, Ты плодородная Роса, Источник Радости, Канал Милосердия, Колодец с живой водой, усмиряющей наш пыл.

Ты Сосок, из которого Бог кормит сирот молоком…

Ты Мозг, Мякиш, Ядро всего благого.

Ты Жена не лукавая, чья любовь вечна и неизменна. […]

Ты Купель, Снадобье для жизней прокаженных, искусная Лекарка, равной которой не сыщешь ни в Салерно, ни в Монпелье. […]

Ты Дама с целительными руками, Твои прекрасные, белые, длинные пальцы восстанавливают носы и губы, делают новые глаза и новые уши. Ты утишаешь рьяных, оживляешь параличных, укрепляешь малодушных, воскрешаешь мертвых».

В этих обращениях мы находим большинство указанных нами женских атрибутов. Дева Мария – это плодородие, роса, источник жизни; на многих изображениях она предстает у колодца, источника, ключа; выражение «источник жизни» – одно из самых распространенных; она не творит, но удобряет, выводит на свет то, что скрыто в земле. Она – глубинная реальность, заключенная в видимой оболочке вещей: ядро, мозг. Она усмиряет желания: она дана человеку, чтобы их утолить. Всюду, где жизни грозит опасность, она спасает и восстанавливает ее: врачует и укрепляет. А так как жизнь исходит от Бога, она, будучи посредницей между человеком и жизнью, осуществляет и связь человечества с Богом. «Врата дьявола», – говорил Тертуллиан. Но, преображенная, она становится вратами небес; в живописи ее изображают открывающей врата или окно в рай или же возводящей лестницу от земли к небосводу. Еще более ясный образ – заступница, радеющая перед Сыном за спасение людей: на многих картинах Страшного суда Богоматерь обнажает груди и молит Христа во имя своего славного материнства. Она укрывает в складках плаща детей человеческих; ее милосердная любовь сопровождает их в океане, на поле брани, в любых опасностях. Во имя милосердия она смягчает Божественную справедливость: «Богоматери с весами» с улыбкой склоняют в сторону Добра чаши, на которых взвешивают души.

Эта милосердная, нежная роль – одна из самых важных ролей, отведенных женщине. Женщина, даже всецело включенная в общество, незаметно проникает и за его пределы, потому что в ней заложена коварная щедрость Жизни. В некоторых случаях это несовпадение задуманных мужчинами построений и случайности природы выглядит тревожным, но оно становится благотворным, когда женщина, слишком покорная, чтобы нести угрозу творению мужчин, ограничивается тем, что обогащает его и сглаживает чересчур резкие линии. Боги-мужчины воплощают в себе судьбу; богини же обладают ничем не оправданной благожелательностью и своевольной снисходительностью. Христианскому Богу свойственна суровость справедливости, Деве Марии – мягкость милосердия. На земле мужчины отстаивают законы, разум, необходимость; женщине ведома изначальная случайность самого мужчины и той необходимости, в которую он верит; отсюда и таинственная ирония, цветущая на ее губах, и ее гибкое великодушие. Она рожала в муках, она врачевала раны мужчин, она кормит грудью новорожденного и хоронит мертвых; она знает все, что уязвляет гордость мужчины и унижает его волю. Даже склоняясь перед ним, подчиняя плоть духу, она держится за плотские границы духа и опровергает серьезность жестких мужских построений, сглаживает их углы; она привносит в них бескорыстную роскошь, неожиданную грацию. Ее власть над мужчинами основана на том, что она нежно призывает их к скромному осознанию своего истинного положения; в этом секрет ее трезвой, мучительной, ироничной и любящей мудрости. Даже легкомыслие, своеволие, невежество у нее – милые добродетели, ибо они расцветают по ту и по эту сторону мира, где мужчина предпочитает жить, но не любит чувствовать себя запертым. В противовес застывшим значениям, орудиям, изготовленным для практических целей, она являет тайну нетронутых вещей; она распространяет по городским улицам и вспаханным полям дыхание поэзии. Поэзия стремится уловить то, что существует по ту сторону повседневной прозы, и женщина есть в высшей степени поэтическая реальность, поскольку мужчина проецирует на нее все, чем сам не решается быть. Она воплощает Грезу; греза для мужчины – нечто самое близкое и самое чуждое, то, чего не хочет, не делает, к чему он стремится и чего никогда не достигнет; таинственная Другая – глубокая имманентность и далекая трансценденция – сообщает грезе свои черты. Так Аврелия посещает во сне Нерваля и вручает ему весь мир в обличье грезы. Она «начала расти под ярким лучом света таким образом, что весь сад постепенно сливался с ней, и террасы, и клумбы с розами становились фестонами и розами на ее одеждах; в то время как ее лицо и руки переносили свои контуры на пурпурные облака на небе. Я таким образом терял ее из виду, по мере того как она преображалась, поскольку она как бы тонула в своем собственном величии. „О! Не исчезай! – вскричал я. – Ибо природа умирает вместе с тобой!“»[117]

Очевидно, что, поскольку женщина есть сама сущность поэтической деятельности мужчины, она предстает и ее вдохновительницей: все музы – женщины. Муза – это посредница между творцом и природными источниками, из которых он черпает вдохновение. Именно через женщину, чей дух глубоко сопричастен природе, мужчина будет исследовать бездны молчания и плодородную ночь. Сама по себе муза не творит; это остепенившаяся Сивилла, послушно ставшая служанкой господина. Ее советы могут пригодиться даже в конкретных и практических областях. Мужчина хочет добиваться придуманных им целей без помощи себе подобных, и нередко мнение другого мужчины было бы для него несносным; но он воображает, что женщина говорит с ним от имени других ценностей, от имени мудрости, на обладание которой он не притязает, мудрости более инстинктивной, чем его собственная, более непосредственно связанной с реальностью; Эгерия сообщает вопрошающему свои «прозрения»; самолюбие не мешает ему советоваться с ней, он так же советовался бы со звездами. Эта «интуиция» проникает даже в дела и политику: Аспазия и г-жа де Ментенон и сегодня делают головокружительную карьеру[118].

Есть еще одна функция, которую мужчина охотно доверяет женщине: будучи целью деятельности мужчин и источником их решений, она тем самым предстает мерой ценностей. Она проявляет себя как лучший судия. Мужчина мечтает о Другом не только для того, чтобы им обладать, но и для того, чтобы найти себе подтверждение; подтверждение со стороны мужчин, ему подобных, требует от него постоянного напряжения; поэтому он хочет, чтобы некий взгляд извне сообщил его жизни, его деятельности и ему самому абсолютную ценность. Взгляд Бога недосягаем, чужд, тревожен; даже в эпохи всеобщей веры он обжигал лишь некоторых мистиков. Нередко эта Божественная роль возлагалась на женщину. Живя рядом с мужчиной и под его властью, она не полагает чуждых ему ценностей – и в то же время, будучи Другой, остается внеположной мужскому миру, а значит, способной воспринимать его объективно. Именно она выявит в каждом конкретном случае наличие или отсутствие мужества, силы, красоты, подтверждая извне их всеобщую ценность. Мужчины слишком заняты своими отношениями сотрудничества и борьбы, чтобы служить друг другу публикой: они за собой не наблюдают. Женщина находится в стороне от их деятельности, не принимает участия в поединках и битвах; самим своим положением она предназначена на роль зрителя. Рыцарь бьется на турнире ради своей дамы; поэты добиваются одобрения женщин. Растиньяк, желая завоевать Париж, прежде всего решает иметь женщин, не столько для того, чтобы обладать их телами, сколько для того, чтобы пользоваться репутацией, которую только они могут обеспечить мужчине. Бальзак перенес на своих молодых героев историю собственной юности; его становление проходило под опекой любовниц старше его; женщина играет роль воспитательницы не только в «Лилии в долине»; та же роль отводится ей и в «Воспитании чувств», и в романах Стендаля, и во многих других романах воспитания. Мы уже видели, что женщина есть одновременно и «физис» и «антифизис»: она в равной мере воплощает в себе как Природу, так и общество; в ней отражается цивилизация данной эпохи, ее культура; мы видим это в куртуазной лирике, «Декамероне», «Астрее»; она диктует моду, царит в салонах, направляет и отражает общественное мнение. Известность, слава – женщины. «Толпа – это женщина», – говорил Малларме. Благодаря женщинам молодой человек приобщается к свету и к той сложной реальности, что зовется «жизнь». Она – одна из главных целей, к которым стремится герой, авантюрист, индивидуалист. В Античности Персей освобождает Андромеду, Орфей ищет в подземном царстве Эвридику, а Троя сражается, чтобы сохранить у себя Елену Прекрасную. В рыцарских романах нет иной доблести, кроме освобождения пленных принцесс. Что делал бы Прекрасный принц, если бы ему не нужно было будить Спящую красавицу и осыпать дарами Ослиную шкуру? Миф о короле, который женится на пастушке, одинаково лестен и для мужчины, и для женщины. Богатый мужчина испытывает потребность отдавать, иначе его бесполезное богатство остается абстрактным; ему нужно, чтобы рядом был кто-то, кому дарить. Миф о Золушке, который сочувственно описывает Филип Уайли в «Поколении гадюк», пользуется успехом главным образом в процветающих странах; в Америке он распространен больше, чем где бы то ни было, потому что мужчины там сильнее обременены своим богатством: всю жизнь они зарабатывают деньги, а как же их потратить, если не на женщину? Среди прочих Орсон Уэллс в «Гражданине Кейне» воплотил империалистическую природу этой ложной щедрости: Кейн решает осыпать дарами никому не известную певичку и представить ее публике как великую исполнительницу только ради утверждения собственного могущества; во Франции таких «граждан Кейнов» в миниатюре тоже найдется немало. В другом фильме, «Острие бритвы», герой возвращается из Индии, достигнув абсолютной мудрости, и единственное применение, какое он ей находит, – это возвысить проститутку. Разумеется, воображая себя дарителем, освободителем, искупителем, мужчина по-прежнему желает поработить женщину, ведь, чтобы разбудить Спящую красавицу, надо, чтобы она спала; пленных принцесс не будет без людоедов и драконов. Но чем больше мужчине по душе трудные подвиги, тем больше ему нравится предоставлять женщине независимость. Побеждать – занятие еще более заманчивое, чем освобождать или дарить. Идеал среднего западного мужчины – это женщина, которая по своей воле признает его господство, не принимает безоговорочно его идей, но уступает его доводам, умно сопротивляется, но в конце концов дает себя убедить. Чем сильнее в нем гордость, тем больше ему нравится опасное приключение: куда прекраснее укротить Пентесилею, чем жениться на послушной Золушке. «Двух вещей хочет настоящий мужчина: опасности и игры. Поэтому хочет он женщины как самой опасной игрушки», – говорит Ницше[119]. Мужчина, любящий опасность и игру, не без удовольствия смотрит, как женщина превращается в амазонку, если сохраняет надежду ее покорить[120]: в глубине души ему нужно, чтобы эта борьба оставалась для него игрой, тогда как женщина ставит на карту свою судьбу; это и есть истинная победа мужчины, освободителя или завоевателя: женщина должна добровольно признать его своей судьбой.

Тем самым выражение «иметь женщину» приобретает двойной смысл: функции объекта и судьи неразделимы. Раз женщина воспринимается как личность, ее можно завоевать только с ее согласия; ее надо заслужить. Улыбка Спящей красавицы вознаграждает Прекрасного принца: слезы счастья и благодарности пленных принцесс делают истинной доблесть рыцаря. И наоборот, в его взгляде нет абстрактной мужской суровости, он поддается чарам. Тем самым героизм и поэзия становятся способами соблазна: но женщина, позволяя себя соблазнить, пробуждает героизм и поэзию. В глазах индивидуалиста у нее есть и более существенное преимущество: она видится ему не только мерой общепризнанных ценностей, но и проявлением его особых заслуг и самого его существа. Мужчины оценивают себе подобного по делам, объективно и согласно общим меркам. Но некоторые его свойства, в частности свойства жизненные, могут интересовать только женщину; он мужествен, обаятелен, соблазнителен, нежен, жесток только по отношению к ней: если он ценит в себе эти не столь явные качества, его потребность в женщине абсолютна; благодаря ей он познает чудо – увидеть самого себя как Другого, Другого, который есть также его самое глубокое «я». У Мальро есть одно место, где он замечательно показывает, чего ждет индивидуалист от любимой женщины. Кио задается вопросом: «Голоса других мы слышим ушами, а свой собственный – горлом. Да. Свою жизнь мы тоже слышим горлом, а жизнь других?.. Для других я то, что я сделал… Только для Мэй он не был тем, что он сделал; только для него она была не ее биографией, а чем-то совсем иным. Объятия, которыми любовь слепляет вместе два существа наперекор одиночеству, несли помощь не человеку, но безумцу, несравненному чудовищу, лучшему из всех, каким любое существо является для себя самого и какое оно лелеет в своем сердце. С тех пор как умерла мать, Мэй была единственным существом, для которого он был не Кио Жизором, а теснейшим соучастием и согласием… Мужчин я не считаю себе подобными, они те, что смотрят на меня и судят меня; мне подобные – это те, кто меня любит и не смотрит на меня, кто любит меня вопреки всему, кто любит меня вопреки упадку, низости, предательству, меня, а не то, что я сделал или сделаю, кто будет любить меня, покуда я сам себя буду любить, вплоть до самоубийства»[121]. Отношение Кио человечно и трогательно потому, что предполагает обоюдность, и потому, что он просит Мэй любить его подлинным, а не возвращать ему его приукрашенное отражение. Требования многих мужчин более низменны: вместо точного отображения они ищут в глубине живых глаз свой образ в ореоле восхищения и благодарности, образ обожествленный. Женщину еще и потому так часто сравнивают с водой, что она – зеркало, в которое глядится мужчина-Нарцисс: он склоняется над ней, чистосердечно или лицемерно. Но в любом случае он хочет, чтобы она была внеположным ему всем, чего он не может понять в себе, ибо внутренний мир существующего есть всего лишь ничто и, чтобы достичь себя, ему нужна проекция себя в некоем объекте. Женщина для него – высшая награда, поскольку она есть его собственный апофеоз в чужой форме, которой он может телесно обладать. Сжимая в объятиях существо, которое в его глазах вобрало в себя весь мир и которому он навязал свои ценности и законы, он обнимает то самое «несравненное чудовище»: себя самого. И, соединяясь с Другим, которого присвоил себе, он надеется достичь себя самого. Сокровище, добыча, игра и риск, муза, наставница, судия, посредница, зеркало – женщина есть Другой, в котором субъект преодолевает себя, не зная границ, который ему противостоит, не отрицая его; она – Другой, позволяющий присоединить себя, не переставая быть Другим. И потому она настолько необходима для радости мужчины и для его торжества, что можно сказать: если бы ее не было, мужчины бы ее выдумали.

Они и выдумали[122]. Но она существует и помимо их вымысла. А потому она не только воплощение их мечты, но и ее крах. Нет ни одной ипостаси женщины, которая тут же не рождала бы свою противоположность: она Жизнь и Смерть, Природа и Искусственность, Свет и Тьма. С какой бы точки зрения мы ее ни рассматривали, везде перед нами одно и то же колебание, когда несущностное неизбежно оборачивается сущностным. В образе Богоматери и Беатриче продолжают жить Ева и Цирцея.

«Благодаря женщине в жизнь приходит идеальное, – пишет Кьёркегор. – И кем был бы мужчина без нее? Многие мужчины благодаря девушке стали гениями… Однако никто еще не стал гением благодаря той девушке, на которой женился…»

«Только в рамках негативного отношения женщина делает мужчину созидающим в идеальном… Негативные отношения с женщиной могут сделать нас бесконечными… позитивные отношения с женщиной делают мужчину конечным в сколь угодно протяженных пропорциях»[123]. Иными словами, женщина необходима в той мере, в какой она остается Идеей, в которую мужчина вкладывает собственную трансценденцию; но как объективная реальность, существующая для себя и ограниченная собой, она губительна. Кьёркегор полагает, что, отказавшись жениться на своей невесте, установил с женщиной единственно приемлемые отношения. И он прав в том смысле, что миф о женщине, полагаемой как бесконечный Другой, немедленно влечет за собой свою противоположность.

Поскольку она – поддельное Бесконечное, неистинный Идеал, она оборачивается конечностью, посредственностью и одновременно ложью. Такой она предстает у Лафорга; все его творчество есть выражение горечи от мистификации, в которой он одинаково винит мужчину и женщину. Офелия и Саломея на самом деле – всего лишь «женушки». Гамлет думает: «Вот как любила бы меня Офелия, как свое „добро“ и потому лишь, что в социальном и моральном плане я был выше, чем добро ее подружек. А какие словечки вырывались бы у нее в тот час, когда над благополучием и уютом зажигают лампы!» Женщина побуждает мужчину мечтать, а сама думает об уюте и мясе с овощами; ей говорят о душе, а она – всего лишь тело. Любовник, веря, что преследует идеал, оказывается игрушкой природы, использующей всю эту мистику ради деторождения. На самом деле она представляет собой повседневность; она – глупость, осторожность, мелочность, скука. Это выражает, среди прочего, стихотворение под названием «Наша подружка»:

[…] J’ai l’art de toutes les écoles

J’ai des âmes pour tous les goûts

Cueillez la fleur de mes visages

Buvez ma bouche et non ma voix

Et n’en cherchez pas davantage:

Nul n’y vit clair pas même moi.

Nos amours ne sont pas égales

Pour que je vous tende la main

Vous n’êtes que de naïfs mâles

Je suis l’Eternel féminin!

Mon But se perd dans les Etoiles!

C’est moi qui suis la Grande Isis!

Nul ne m’a retroussé mon voile

Ne songez qu’à mes oasis. […]

…Мне подвластно искусство всех школ,

У меня есть души на любой вкус,

Берите лучшее из моих лиц,

Пейте мои уста, но не мой голос

И не стремитесь к большему:

Никто не может в этом разобраться, даже я.

Любовь у нас разная,

И я не могу протянуть вам руку,

Вы – всего лишь наивные мужчины,

А я – Вечная Женственность!

Цель моя теряется в Звездах!

Великая Исида – это я!

Никто не заглядывал под мой покров,

Думайте только о моих оазисах…

Мужчине удалось поработить женщину, но добился он этого ценой утраты всего, что делало обладание желанным. Женская магия, включенная в семью и общество, не преображается, а рассеивается; низведенная до положения прислуги, женщина перестает быть той неукротимой добычей, в которой воплощались все сокровища природы. Со времен зарождения куртуазной любви стало общим местом, что брак убивает любовь. Супруга – слишком презренная или слишком почтенная, слишком заурядная – больше не эротический объект. Брачные обряды изначально призваны защитить мужчину от женщины; она становится его собственностью: но все, чем мы владеем, в свою очередь, владеет нами; для мужчины брак – тоже рабство; тем самым он попадает в ловушку, расставленную природой: пожелав когда-то свежую юную девушку, мужчина обязан всю жизнь кормить толстую матрону и иссохшую старуху; хрупкая жемчужина, призванная украсить его существование, становится ненавистным бременем: Ксантиппа – один из тех женских типов, о которых мужчины всегда говорили с величайшим ужасом[124]. Но даже когда женщина молода, в браке присутствует элемент мистификации, ибо он, призванный социализировать эротику, на самом деле убивает ее. Дело в том, что эротизм предполагает торжество мгновения над временем, личности над коллективом; он утверждает отделение, а не коммуникацию, он противится любым правилам; он содержит враждебное обществу начало. Нравы никогда не подчинялись суровым установлениям и законам; любовь во все времена утверждала себя вопреки им. В Греции и Риме чувственный лик любви был обращен к молодым людям и куртизанкам; куртуазная любовь, плотская и платоническая одновременно, всегда обращена на чужих жен. Тристан – это эпопея адюльтера. На рубеже XIX–XX веков, когда миф о женщине был создан заново, адюльтер становится одним из главных литературных сюжетов. Некоторые писатели, как, например, Бернстайн, изо всех сил отстаивая буржуазные институты, пытаются вернуть браку эротизм и любовь; но куда правдивее «Влюбленная» Порто-Риша, где показана несовместимость двух этих систем ценностей. Адюльтер может исчезнуть только вместе с самим браком. Ибо цель брака, так сказать, привить мужчине иммунитет против своей жены, притом что остальные женщины сохраняют в его глазах головокружительную привлекательность; к ним-то он и обратится. Женщины вступают в заговор. Они восстают против порядка, стремящегося их полностью обезоружить. Чтобы вырвать женщину у Природы, чтобы подчинить ее мужчине с помощью церемоний и контрактов, в ней признают человеческую личность и наделяют ее свободой. Но свобода есть именно то, что вообще не поддается подчинению; а если ее предоставляют существу, изначально обладающему губительной мощью, она становится опасной. Тем более опасной, что мужчина ограничивается полумерами; он принимает женщину в мужской мир, только превратив ее в прислугу и лишив трансценденции; и полученная ею в приданое свобода может найти лишь негативное применение – она выражается в отказе от самой себя. Только попав в неволю, женщина стала свободной; она отрекается от этой человеческой привилегии, чтобы вновь обрести мощь природного объекта. Днем она коварно играет роль послушной служанки, а ночью превращается в кошку, в лань; она вновь облекается в чешую сирены или, оседлав метлу, улетает водить сатанинские хороводы. Иногда эту ночную магию она обращает на собственного мужа, но благоразумнее скрывать от господина свои метаморфозы; в качестве жертв она выбирает чужаков; они не имеют на нее прав, и для них она остается растением, источником, звездой, чародейкой. То есть она обречена на неверность: это единственный конкретный лик, какой может обрести ее свобода. Она неверна даже независимо от своих желаний, мыслей, сознания; на нее смотрят как на объект, а значит, она открыта любой субъективной воле, которая решит ею завладеть; даже когда она заперта в гареме и спрятана под покрывалами, нельзя быть уверенным, что она ни в ком не пробудит желания, – а возбудить желание у постороннего уже значит нанести урон супругу и обществу. Но, кроме того, она часто сама становится сообщницей этой предопределенности; только ложью и изменой она может доказать, что никому не принадлежит как вещь, и отвергает мужские притязания. Вот почему так легко просыпается мужская ревность; мы знаем из легенд, что женщину можно заподозрить без всякой причины и осудить по малейшему подозрению, как Женевьеву Брабантскую или Дездемону; Гризельду подвергают тяжелейшим испытаниям вообще без всяких подозрений; рассказ этот был бы абсурдным, если бы женщина изначально не казалась подозрительной; ее вину не надо доказывать – это она должна представлять доказательства своей невиновности. Еще и поэтому ревность может быть ненасытной; мы уже говорили, что обладание никогда не может быть реализовано позитивно; никто не может обладать источником, из которого пьет воду, даже если запретить пить из него всем остальным, – и ревнивцу это хорошо известно. Женщина непостоянна по сути своей, как вода – текуча; и никакому человеку не под силу перечить истине природы. Во всей мировой литературе, от «Тысячи и одной ночи» до «Декамерона», мы видим, как женские хитрости торжествуют над мужской осторожностью. Но мужчина делается тюремщиком не только по своей индивидуалистской воле: ответственным за поведение женщины его – отца, брата, супруга – делает общество. Целомудрие предписано ей по экономическим и религиозным причинам, поскольку для каждого гражданина должно быть установлено, что он сын своего отца. Но очень важно также обязать женщину в точности соответствовать той роли, которую предназначило ей общество. Мужчина предъявляет женщине двоякое требование, обрекающее ее на двуличие: он хочет, чтобы она принадлежала ему и в то же время оставалась чужой; он мечтает о служанке и ведьме одновременно. Но только в первом из этих желаний он признается публично; второе требование скрыто, он прячет его в тайнике своего сердца и плоти; оно идет вразрез с моралью общества; оно – дурное, как Другой, как строптивая Природа, как «дурная женщина». Человек не посвящает себя всецело Добру, которое сам созидает и которому якобы велит следовать; он сохраняет постыдные связи со злом. Но всюду, где зло дерзнет неосторожно открыть свое лицо, он объявляет ему войну. В ночном сумраке мужчина склоняет женщину к греху. Но при свете дня он отвергает и грех, и грешницу. И женщины, предаваясь греху в таинстве постели, с тем большей страстью публично поклоняются добродетели. Подобно тому как мужской половой член в первобытных обществах – вещь мирская, тогда как женский орган наделен религиозными и магическими свойствами, проступок мужчины в обществах более современных считается всего лишь несерьезной шалостью; к нему часто снисходительны; даже нарушая законы сообщества, мужчина по-прежнему к нему принадлежит; он – просто непутевое дитя, не несущее угрозы глубинным основам коллективного порядка. Напротив, если женщина ускользает от общества, она возвращается к Природе и к демону, выпускает на волю внутри коллектива неконтролируемые силы зла. К порицанию, вызванному бесстыдным поведением, всегда примешивается страх. Если мужу не удается принудить жену к добродетели, он разделяет с ней вину; его несчастье в глазах общества выглядит бесчестьем; кое-где нравы настолько суровы, что он вынужден убить преступницу, чтобы отмежеваться от ее преступления. В иных цивилизациях снисходительного супруга могут подвергнуть публичному осмеянию или же усадить голым на осла и возить по улицам. Общество же позаботится о том, чтобы вместо него покарать виновную, ибо она нанесла оскорбление не только ему, но и коллективу в целом. Особенно суровыми были эти обычаи в суеверной, мистической, чувственной, запуганной плотью Испании. Кальдерон, Лорка, Валье-Инклан посвятили этой теме множество драм. В «Доме Бернарды Альбы» Лорки деревенские кумушки хотят наказать соблазненную девушку, приложив раскаленные угли «к месту, которым она согрешила». В «Божественных словах» Валье-Инклана неверная жена предстает ведьмой, танцующей с демоном; когда ее вина обнаруживается, вся деревня сбегается, чтобы сорвать с нее одежду, а потом утопить. Есть много свидетельств, что традиции требовали именно раздеть грешницу; потом ее побивали камнями, о чем сказано в Евангелии, хоронили заживо, топили, сжигали. Смысл этих казней в том, что ее таким образом возвращали Природе, лишив социального статуса; своим грехом она выпустила на волю злые природные токи, а искупление совершалось в виде некоего подобия священной оргии, когда женщины, срывая с виновной одежды, избивая, умерщвляя ее, в свою очередь, выпускали на волю таинственные, но благотворные флюиды, ибо действовали в согласии с обществом.

Эта дикая суровость утрачивается, по мере того как слабеют суеверия и развеивается страх. Однако в деревнях с опаской смотрят на цыганок, у которых нет ни Бога, ни кола ни двора. Женщина, свободно пускающая в ход свои чары, – авантюристка, вамп, роковая женщина – по-прежнему вызывает тревогу. В дурной женщине голливудских фильмов вновь оживает фигура Цирцеи. Женщин сжигали как ведьм просто потому, что они были красивы. А в ханжеском испуге, какой ощущает провинциальная добродетель при виде женщин дурной жизни, продолжает жить ужас былых времен.

Для мужчины, склонного к авантюрам, именно эти опасности превращают женщину в захватывающую игру. Отвергнув права супруга, отказавшись от опоры на общественные законы, он попытается одолеть ее один на один. Он хочет присвоить в женщине все, даже ее сопротивление; он преследует в ней ту самую свободу, благодаря которой она от него ускользает. Тщетно. Свободе нельзя отдать должное: свободная женщина нередко будет свободной вопреки мужчине. Даже Спящая красавица может, проснувшись, выразить недовольство, может не узнать Прекрасного принца в том, кто ее разбудил, может не улыбнуться. Именно таков случай гражданина Кейна: его подопечная оказывается угнетенной, а за его великодушием проступает воля к власти и тирании; жена героя равнодушно слушает рассказ о его подвигах, муза, о которой мечтает поэт, зевает, внимая его стихам. Амазонке может стать скучно, и она откажется от боя, но может и выйти из него победительницей. Римлянки периода упадка и многие нынешние американки заставляют мужчин подчиняться своим прихотям или своему закону. Где же Золушка? Мужчина хотел давать, и вдруг женщина берет сама. Теперь уже не до игры, надо защищаться. С тех пор как женщина свободна, у нее есть лишь тот удел, какой она создает себе по своей воле. Отношения полов становятся отношениями борьбы. Сделавшись для мужчины ему подобной, она выглядит столь же устрашающей, как во времена, когда в ее облике ему противостояла чуждая Природа. Кормящая, преданная, терпеливая самка оборачивается жадным, ненасытным зверем. Дурная женщина тоже уходит корнями в землю, в жизнь, но земля – это яма, а жизнь – беспощадная битва; на смену мифу о хлопотливой пчеле, о наседке приходит миф о ненасытном насекомом: о самке богомола, о паучихе; женщина уже не кормит детенышей, но пожирает самца; яйцеклетка больше не кладезь изобилия, но ловушка из инертной материи, в которой тонет оскопленный сперматозоид; матка, теплая, мирная, надежная пещера, становится засасывающим спрутом, плотоядным растением, пропастью содрогающегося мрака; в ней живет прожорливая змея, поглощающая мужскую силу. Согласно той же диалектике, эротический объект превращается в злую ведьму, служанка – в предательницу, Золушка – в людоедку, а любая женщина – во врага; так мужчине приходится расплачиваться за то, что он лицемерно стал полагать себя как единственно сущностное.

Между тем и это враждебное лицо – не окончательный облик женщины. Скорее, манихейство проникает в среду самих женщин. Пифагор соотносил доброе начало с мужчиной, а дурное – с женщиной. Мужчины попытались преодолеть зло, присвоив женщину себе, и отчасти им это удалось; но подобно тому как христианство, принесшее с собой идеи искупления и спасения, наделило всей полнотой смысла слово «проклятие», так и дурная женщина полностью проявилась в противовес женщине святой. На протяжении всего этого «спора о женщине», длящегося со Средних веков до наших дней, одни мужчины признают только благословенную женщину своей мечты, а другие – проклятую женщину, эту мечту опровергающую. Но на самом деле мужчина потому и может обрести в женщине все, что у нее оба этих лица одновременно. Она – плотское, живое воплощение всех ценностей и антиценностей, благодаря которым жизнь обретает смысл. Добро и Зло, как на ладони, противостоят друг другу в облике преданной матери и коварной любовницы; в древнеанглийской балладе «Лорд Рэндал»[125] молодой рыцарь, отравленный любовницей, умирает на руках у матери. «Клейкая» Ришпена повествует о том же, только с большей долей пафоса и дурного вкуса. Ангельская Микаэла противостоит черной Кармен. Мать, верная невеста, терпеливая супруга перевязывают раны, нанесенные мужским сердцам вамп и колдуньями. Между этими ярко выраженными полюсами вырисовывается множество двойственных образов, жалких, ненавистных, грешных, жертвенных, кокетливых, слабых, ангельских, демонических. Отсюда – множество типов поведения и чувств, влекущих к себе мужчину и обогащающих его.

Сама эта сложность женщины восхищает мужчину: вот перед ним чудесная служанка, которой он может прельщаться без особых затрат. Кто она – ангел или демон? Неизвестность превращает ее в сфинкса. Именно под эгидой сфинкса существовал один из известнейших публичных домов в Париже. В великую эпоху женственности, во времена корсетов, Поля Бурже, Анри Батая и френч-канкана неистощимый мотив сфинкса бушует в комедиях, стихах и песнях: «Кто ты, откуда ты, загадочный сфинкс?» Мечты и споры о женской тайне не иссякают до сих пор. Именно чтобы сохранить эту тайну, мужчины долго молили женщин не отказываться от длинных платьев, нижних юбок, вуалей, длинных перчаток, высоких ботиков – всего, что подчеркивает в Другом его отличие, делает его более желанным, ибо мужчина хочет присвоить себе Другого как такового. Ален-Фурнье в своих письмах упрекает англичанок за мальчишеское рукопожатие – его приводит в волнение стыдливая сдержанность француженок. Чтобы женщине могли поклоняться как далекой принцессе, она должна оставаться таинственной, неведомой; вряд ли Фурнье был особо почтителен к женщинам, которые встречались ему в жизни, но все, что было чудесного в детстве, юности, всю ностальгию по потерянному раю он воплотил в женщине, женщине, чья главная добродетель – выглядеть недоступной. Белым с золотом нарисовал он портрет Ивонны де Гале. Но мужчинам милы даже женские недостатки, если за ними кроется тайна. «У женщины должны быть прихоти», – авторитетно заявил один мужчина благоразумной женщине. Каприз непредсказуем; он сообщает женщине постоянно меняющуюся грацию струящейся воды; ложь украшает ее чарующими переливами; кокетство и даже порочность придают ей пьянящий аромат. Именно такой, обманчивой, ускользающей, непонятой, двуличной, она лучше всего отвечает противоречивым желаниям мужчин; она – бесконечно изменчивая Майя. Стало уже общим местом изображать сфинкса в виде молодой девушки: чем распутнее мужчина, тем более волнующей представляется ему тайна девственности; чистота юной девушки позволяет надеяться, что за ее невинностью кроется разврат и невообразимые пороки; еще близкая животному и растительному миру, уже послушная принятым в обществе обычаям, она и не ребенок, и не взрослая; робкая женственность вызывает не страх, но умеренное беспокойство. Понятно, предпочтение отдается такому воплощению женской тайны. Однако, поскольку «настоящая девушка» исчезает, ее культ несколько устарел. Зато облик проститутки, которым Гантийон в нашумевшей пьесе наделяет Майю, во многом сохраняет свое обаяние. Это один из самых пластичных женских типов, дающих наибольший простор для великой игры пороков и добродетелей. Для робеющего пуританина она воплощает зло, стыд, болезнь, проклятие; она вызывает ужас и отвращение; она не принадлежит никому из мужчин, но отдается всем и живет этим ремеслом; тем самым она обретает ужасающую независимость похотливых богинь-матерей первобытной эпохи и воплощает женственность, не освященную мужским обществом, по-прежнему несущую в себе пагубные силы; во время полового акта мужчина не может воображать, что обладает ею, – он один во власти демонов плоти, это для него унижение, грязь: это особенно остро ощущают англосаксы, в чьих глазах плоть есть в большей или меньшей степени проклятие. Зато мужчине, не чурающемуся плоти, нравится в проститутке щедрое, дерзкое утверждение себя; он видит в ней прославление женственности, не опошленной никакой моралью; в ее теле он обнаружит магические свойства, некогда роднившие женщину со светилами и морями; когда мужчина вроде Миллера спит с проституткой, он полагает, что исследует пропасти самой жизни, смерти, космоса; во влажных, сумрачных глубинах гостеприимной вагины он соединяется с Богом. Поскольку падшая женщина – своего рода пария, изгнанная из мира лицемерной морали, ее можно рассматривать как опровержение всякой официальной добродетели; сама низость падения роднит ее с настоящими святыми, ибо кто унижает себя, тот возвысится; Христос был благосклонен к Марии Магдалине; грех отворяет небесные врата легче, чем лицемерная добродетель. Поэтому именно к ногам Сони Раскольников приносит мужское высокомерие и гордыню, приведшие его к преступлению; убийство распалило в нем ту волю к разрыву, что живет в каждом мужчине, и смиренная, всеми покинутая, униженная проститутка может лучше, чем кто-либо, принять его признание в отречении[126]. Выражение «fille perdue» («потерянная девица») пробуждает в мужчинах волнующий отклик; многие из них мечтают потерять себя; это непросто, не всем удается с легкостью достичь Зла в его позитивном обличье; даже одержимый пугается чрезмерных преступлений; женщина позволяет без особого риска служить черные мессы, где Сатану поминают, но специально не приглашают; она на обочине мужского мира, и связанные с ней действия на самом деле остаются без последствий; в то же время она человек, а значит, с ее помощью можно выразить смутный протест против человеческих законов. От Мюссе до Жоржа Батая, посещение «девиц» есть самый мерзкий и притягательный разврат. Именно с женщинами Сад и Захер-Мазох утоляют одолевающие их желания; их ученики, да и большинство мужчин с «порочными» наклонностями, чаще всего обращаются к проституткам. Из всех женщин они сильнее всего подчинены мужчине и в то же время легче ускользают от его власти; именно поэтому их наделяют таким множеством значений. Между тем ни один женский образ – девственница, мать, супруга, сестра, служанка, любовница, суровая добродетель, улыбчивая одалиска – не способен так полно вобрать в себя переменчивые устремления мужчин.

Предоставим психологии – в частности, психоанализу – разбираться, почему человек особенно сильно привязывается к тому или иному аспекту многоликого мифа и почему воплощает его именно в этой форме. Но миф этот присутствует во всех комплексах, навязчивых идеях, психозах. В частности, многие неврозы коренятся в опьянении запретным: оно может возникнуть, только если прежде уже сложились табу; внешнего социального давления недостаточно, чтобы объяснить их наличие; на самом деле социальные запреты – не просто условности; они имеют – помимо прочих значений – онтологический смысл, который каждый человек познает на собственном опыте. В качестве примера интересно рассмотреть эдипов комплекс; его слишком часто понимают как продукт борьбы между инстинктивными склонностями и общественными предписаниями; однако это прежде всего конфликт внутри самого субъекта. Привязанность ребенка к материнской груди – это в первую очередь его связь с Жизнью в ее непосредственной форме, в ее всеобщности и имманентности; отказ от отлучения от груди – это отрицание оставленности, на которую обречен человек, как только он отделяется от Целого; с этого момента и по мере того, как он все больше индивидуализируется и отъединяется, можно считать «сексуальной» сохранившуюся в нем любовь к материнской плоти, существующей теперь уже отдельно от него; его чувственность становится теперь опосредованной, превращается в трансценденцию к чуждому объекту. Но чем быстрее и решительнее ребенок принимает себя как субъекта, тем больше тяготит его плотская связь, опровергающая его независимость. И тогда он избегает ласк, а авторитет матери, ее права на него, а иногда и само ее присутствие вызывают у него нечто похожее на стыд. Особенно неловким, неприличным ему кажется увидеть в ней плоть, он старается не думать о ее теле; в ужасе, какой он испытывает по отношению к отцу, или отчиму, или любовнику матери, присутствует не столько ревность, сколько соблазн: напомнить ему, что мать – существо из плоти и крови, – значит напомнить и о его собственном рождении, событии, от которого он открещивается всеми силами; либо он по крайней мере стремится придать ей величие крупного космического явления; мать должна воплощать Природу, охватывающую всех и не принадлежащую никому; ему невыносимо видеть ее чьей-то добычей не потому, что он, как часто утверждают, хочет обладать ею сам, но потому, что он хочет, чтобы она существовала помимо всякого обладания: убогие мерки супруги или любовницы – не для нее. Правда, когда в пору отрочества он начинает мужать, его иногда возбуждает материнское тело, но происходит это оттого, что через мать он познает женственность вообще; и желание, возникшее при виде бедра или груди, часто затухает, как только мальчик осознает, что эта плоть – плоть его матери. Многочисленные случаи извращения объясняются тем, что отрочество, пора смятения, есть возраст порока, когда отвращение влечет за собой кощунство, а из запрета рождается соблазн. Но не нужно думать, будто вначале сын простодушно хочет спать с матерью, а внешние запреты вмешиваются и подавляют его; наоборот, именно из-за запрета, сложившегося в душе самого человека, и рождается желание. Внутренний запрет – это самая нормальная и самая всеобщая реакция. Но проистекает он опять-таки не из общественного предписания, маскирующего инстинктивные желания. Скорее уважение есть сублимация изначального отвращения; молодой человек не позволяет себе видеть в матери плотское существо; он преображает ее, уподобляет одному из тех чистых образов священной женщины, какие предлагает ему общество. Тем самым он вносит свой вклад в укрепление идеального образа матери, который придет на помощь следующему поколению. Образ же этот обладает такой силой потому, что необходим для индивидуальной диалектики. И поскольку в каждой женщине кроется сущность женщины вообще, а значит, и матери, отношение к матери неизбежно отразится и в отношениях с супругой и любовницами, но сложнее, чем обычно считают. Юноша, испытавший конкретное, чувственное влечение к своей матери, мог в ее лице желать женщину вообще: и тогда любая женщина усмирит его пылкий темперамент; он не обречен на инцестуальную ностальгию[127]. И наоборот, юноша, испытывавший к своей матери нежное, но платоническое почтение, может желать, чтобы в женщине всегда присутствовала частица материнской чистоты.

Известно, какую важную роль играет сексуальность – а это обычно значит женщина – как для патологического, так и для нормального поведения. Бывает, что феминизируются другие объекты; поскольку и сама женщина во многом плод воображения мужчины, он может воображать ее и через мужское тело: в педерастии сохраняется разделение полов. Но обычно женщину ищут в существах женского пола. Через нее, через все лучшее и худшее в ней, мужчина учится счастью, страданию, пороку, добродетели, вожделению, отречению, преданности, тирании: учится понимать самого себя; она – игра, приключение, но также и испытание; она – торжество победы и более горькое торжество преодоленного поражения; она – умопомрачение потери, притягательная сила проклятия, смерти. Целый мир значений существует только благодаря женщине; она – сущность поступков и чувств мужчин, воплощение всех ценностей, которые влекут их свободу. Понятно, что мужчина, пусть даже ценой жесточайших разочарований, не желает отказываться от мечты, вобравшей в себя все его мечтания.

Вот почему женщина двулика и обманчива: в ней – все, что призывает мужчина и чего он не достигает. Она – мудрая посредница между благосклонной Природой и человеком, и она же – искушение непокорной Природы, восстающей против всякой мудрости. Она есть телесное воплощение всех моральных ценностей и их противоположностей, от добра до зла; она – сущность действия и то, что ему препятствует, власть мужчины над миром и его поражение; в этом своем качестве она – источник любого размышления мужчины о своем существовании и любого выражения, какое он может ему придать; но в то же время она всячески отвращает его от самого себя, погружает в безмолвие, в смерть. Он ждет, чтобы она, его служанка и подруга, была также его зрителем и судией, подтверждением его бытия; но она опровергает его равнодушием, а то и насмешками и издевками. Он переносит на нее все, чего желает и чего боится, все, что любит и что ненавидит. О ней потому так трудно говорить, что мужчина ищет в ней себя целиком; она – Все. Только это Все лежит в плоскости несущностного; она – все Другое. А будучи другим, она другая и по отношению к самой себе, и к тому, чего от нее ждут. Она – все, а потому никогда не бывает в точности тем, чем должна была бы быть; она – вечное разочарование, разочарование самого существования, которому никогда не удается ни достичь себя, ни примириться со всем множеством существующих.

Глава II

Чтобы подтвердить наш анализ мифа о женщине, бытующего в коллективном представлении, мы рассмотрим отдельные синкретические формы, которые он принимает в творчестве некоторых писателей. Среди прочих, нам показалось типичным отношение к женщине Монтерлана, Д. Г. Лоуренса, Клоделя, Бретона, Стендаля.

I. Монтерлан, или Хлеб отвращения

Монтерлан вписывается в древнюю мужскую традицию, перенявшую надменное манихейство Пифагора. Вслед за Ницше он полагает, что вечную женственность славили только в эпохи слабости и что герой должен восстать против Magna mater. Сосредоточив свое внимание на героизме, он берется свергнуть ее с престола. Женщина – это ночь, беспорядок, имманентность. «Этот содрогающийся мрак – не что иное, как женское начало в чистом виде»[128], – пишет он о г-же Толстой. По его мнению, только глупость и низость нынешних мужчин могли придать женским недостаткам положительный смысл: все говорят об инстинкте женщин, об их интуиции, о даре предвидения, тогда как их следует осуждать за отсутствие логики, упрямое невежество, неспособность понимать реальность; на деле они не наблюдательницы и не психологи; они не умеют ни видеть вещи, ни понимать людей; их тайна – иллюзия, а их непостижимые сокровища бездонны, как небытие; им нечего дать мужчине, они могут только ему вредить. Первый великий враг для Монтерлана – мать; в одной из своих ранних пьес, «Изгнание», он выводит на сцену мать, не дающую сыну поступить на военную службу; в «Олимпийцах» юноша хотел бы посвятить себя спорту, но его желание «пресекает» трусливый эгоизм матери; в «Холостяках» и в «Девушках» образ матери отвратителен. Ее преступление в том, что она хочет навсегда удержать сына в сумраке своего чрева; она калечит его, чтобы держать при себе и тем самым заполнить бесплодную пустоту своего бытия; она – худшая из воспитательниц; она подрезает ребенку крылья, держит вдали от вершин, к которым он стремится, оглупляет и унижает его. Претензии эти не совсем безосновательны. Но из упреков, которые Монтерлан открыто бросает женщине-матери, ясно, что ненавидит он в ней одно – свое собственное рождение. Он считает себя богом, он хочет быть богом: ведь он мужчина, он «высшее существо», он – Монтерлан. Бог не рожден; если у него и есть тело, то это – воля, отлитая в твердые и послушные мускулы, а не плоть, в которой притаились жизнь и смерть; ответственность за эту тленную, случайную, уязвимую, отвергаемую им плоть он и возлагает на мать. «Единственное уязвимое место на теле Ахилла – то, за которое его держала мать»[129]. Монтерлан никогда не соглашался принять человеческий удел; то, что он называет своей гордостью, есть с самого начала испуганное бегство от того риска, что несет в себе свобода, связанная с миром через плоть; он хочет утверждать свободу, но отрицать эту связь; он видит себя самодостаточной субъективностью, замкнутой на самой себе, без привязанностей, без корней; этой мечте мешает память о его плотском происхождении, и он прибегает к своему обычному средству: не преодолевает его, а от него отрекается.

Любовница в глазах Монтерлана столь же губительна, как и мать; она не дает мужчине воскресить в себе бога; удел женщины, заявляет он, – это жизнь в ее самых непосредственных проявлениях, она кормится ощущениями, прозябает в имманентности, бредит счастьем – и хочет запереть в нем мужчину; ей неведом порыв трансценденции, у нее нет чувства величия; она любит своего любовника в его слабости, а не в его силе, в беде, а не в радости; он настолько нужен ей безоружным, несчастным, что она, вопреки очевидности, убеждает его в его ничтожестве. Он превосходит ее и тем самым от нее ускользает; она же стремится опустить его до себя, чтобы завладеть им. Ибо он ей необходим, она не самодостаточна, она – существо-паразит. От лица Доминик Монтерлан описывает женщин, гуляющих по бульвару Ранелаг: они «виснут на руке у любовников, будто какие-то беспозвоночные, они похожи на больших разодетых слизней»[130]; за исключением спортсменок, женщины, по его мнению, неполноценные существа, обреченные на рабство; вялые, лишенные мускулов, они не имеют власти над миром; поэтому они так ожесточенно бьются за то, чтобы завладеть любовником, а лучше – супругом. Насколько мне известно, Монтерлан не использует миф о самке богомола, но к содержанию его обращается: любить для женщины – значит пожирать; она делает вид, что дает, а на самом деле берет. Он приводит возглас г-жи Толстой: «Я живу им и ради него и требую того же для себя» – и обличает опасность такой неистовой любви; он находит ужасную истину в словах Екклесиаста: «Мужчина, что желает вам зла, лучше, чем женщина, что желает вам добра». Он приводит в пример маршала Лиотея, говорившего: «Тот из моих людей, кто женится, уже мужчина лишь наполовину». Женитьбу он считает пагубной прежде всего для «высшего существа»; это смешное мещанство; можно ли себе представить, чтобы кто-то сказал: «Г-жа Эсхил» или «Я иду на ужин к супругам Данте»? Брак наносит урон престижу великого человека, а главное – разрушает великолепное одиночество героя; тому нужно, «чтобы ничто не отвлекало его от него самого»[131]. Как я уже сказала, Монтерлан выбрал свободу без объекта, то есть он предпочитает иллюзию независимости подлинной свободе, которая включается в мир; именно эту «незанятость» он и намерен защищать от женщины; женщина тяжела, она давит. «Суровый символ – мужчина не мог идти прямо, потому что держал под руку любимую женщину»[132]. «Я пылал – она погасила меня. Я ходил по водам – она взяла меня под руку, и я стал тонуть»[133]. Откуда же в ней такая сила, если она всего лишь недостача, бедность, негативность, а магия ее иллюзорна? Этого Монтерлан не объясняет. Он лишь надменно заявляет, что «лев вправе бояться комара»[134]. Но ответ бросается в глаза: легко считать себя властелином, когда ты один, считать себя сильным, когда старательно избегаешь брать на себя любую ношу. Монтерлан избрал легкий путь; он утверждает, что поклоняется труднодоступным ценностям, но пытается достичь их легким путем. «Короны, которые мы сами на себя возлагаем, единственно достойны того, чтобы их носить», – говорит царь в «Пасифае». Удобный принцип. Монтерлан водружает на себя венец и облачается в пурпурную мантию; но стоит кому-то взглянуть на него со стороны, как выясняется, что корона его из цветной бумаги, а сам он голый, как король у Андерсена. Ходить в мечтах по водам куда менее утомительно, чем на деле шагать по земным путям. Потому то лев-Монтерлан в ужасе бежит от женщины-комара: он боится испытания реальностью[135].

Если бы Монтерлан действительно развеял миф о вечной женственности, его бы следовало поздравить: отрицая женщину, можно помочь женщинам принять себя как людей. Но как мы видели, он не стирает кумира в порошок, а превращает его в чудовище. Он сам верит в эту темную неустранимую сущность – женственность; вслед за Аристотелем и святым Фомой Аквинским он считает, что она определяется негативно; женщина является женщиной в силу отсутствия мужественности; таков удел всякой особи женского пола, и она не в силах его изменить. Та же, что попытается его избежать, оказывается на низшей ступени человеческой лестницы: ей не удается стать мужчиной, а быть женщиной она отказывается, превращаясь в карикатурное ничтожество, в видимость; тот факт, что она есть тело и сознание, не делает ее реальной: Монтерлан, когда ему хочется, становится платоником и, судя по всему, полагает, что бытием обладают лишь идеи женственности и мужественности; индивид, не причастный ни той ни другой, обладает только видимостью существования. Он безоговорочно осуждает подобных «вампирш», которым хватает дерзости полагать себя как независимые субъекты, думать, действовать. Рисуя портрет Андре Акбо, он стремится доказать, что всякая женщина, пытающаяся сделать себя личностью, превращается в паясничающую марионетку. Андре, разумеется, некрасива, убога, плохо одета, даже грязна, ее ногти и подмышки не первой свежести; бескультурье убило в ней всякую женственность; Косталь уверяет нас, что она умна, но Монтерлан на каждой посвященной ей странице убеждает нас в ее глупости; Косталь уверяет, что она ему симпатична; Монтерлан вызывает в нас отвращение к ней. Эта ловкая двусмысленность служит доказательством недалекого женского ума; изначальная ущербность извращает в женщине все мужские качества, к которым она стремится.

Монтерлан считает нужным сделать исключение для спортсменок; самостоятельно упражняя свое тело, они могут завоевать себе дух, душу; правда, их ничего не стоит свергнуть с достигнутых высот; Монтерлан деликатно отходит подальше от победительницы в беге на тысячу метров, которой посвящает восторженный гимн; он не сомневается, что легко соблазнит ее, и хочет уберечь ее от этого падения. Доминик не удержалась на вершинах, к которым звал ее Альбан, – она влюбилась в него. «Та, что вся была только дух, только душа, теперь потела, попахивала и, задыхаясь, тихонько покашливала»[136]. Возмущенный Альбан прогоняет ее. Можно уважать женщину, которая спортивной дисциплиной убила в себе плоть, но видеть самостоятельное существование, облеченное в женскую плоть, возмутительно и мерзко; как только в женской плоти поселяется сознание, она становится ненавистной. Женщине пристало только одно – быть чистой плотью. Монтерлан одобряет восточное отношение: слабый пол имеет право на место под солнцем – конечно, скромное, но приемлемое, – и лишь как объект наслаждения; право это для него оправдано удовольствием, которое извлекает из женщин мужчина, и ничем иным. Идеальная женщина абсолютно глупа и абсолютно покорна; она всегда готова принять мужчину и никогда ничего от него не требует. Такова Дус (Кроткая), которая под настроение так нравится Альбану. «Дус, восхитительно глупая и тем более желанная, чем более глупая… Помимо любви она ни на что не годна, и тогда он избегает ее нежно, но твердо»[137]. Такова маленькая арабка Радиджа, тихое любовное животное, покорно принимающее удовольствие и деньги. Такой можно представить себе «женщину-животное», повстречавшуюся в испанском поезде: «Вид у нее был настолько тупой, что я сразу захотел ее»[138]. Автор поясняет: «Больше всего в женщинах раздражает претензия на разум; когда же они подчеркивают свою животную сущность, в них проступает нечто сверхчеловеческое»[139].

Однако Монтерлан отнюдь не похож на восточного султана; ему прежде всего недостает чувственности. Он далек от того, чтобы безоглядно упиваться «женщинами-животными»; они «больные, опасные для здоровья, вечно не вполне чистые»[140]; Косталь доверительно сообщает нам, что волосы у юношей пахнут сильнее и лучше, чем у женщин; порой он испытывает отвращение к Соланж, к «этому приторному, почти тошнотворному запаху и телу без мускулов, без нервов, словно белый моллюск»[141]. Он мечтает о более достойных его объятиях, объятиях на равных, где нежность рождалась бы из побежденной силы… Восточный мужчина сладострастно упивается женщиной, и тем самым между любовниками устанавливается плотская взаимность: именно об этом свидетельствуют страстные мольбы Песни песней, сказки «Тысячи и одной ночи» и множество арабских стихов во славу возлюбленной; конечно, есть дурные женщины, но есть и женщины роскошные, и чувственный мужчина доверчиво вверяет себя их объятиям, не чувствуя при этом никакого унижения. Тогда как герой Монтерлана всегда держит оборону: «Брать, не будучи взятым, – вот единственно приемлемая формула в отношениях высшего существа с женщиной»[142]. Он охотно говорит о моменте желания, он кажется ему агрессивным, мужским; от момента же наслаждения он уклоняется; быть может, ему грозит опасность обнаружить, что он и сам потеет, задыхается, «попахивает», – но нет: кто дерзнет вдыхать его запах и ощутить его испарину? Его беззащитная плоть не существует ни для кого, потому что перед ним никого нет: он – это только сознание, чистое, прозрачное, самодостаточное присутствие; и даже если удовольствие существует для самого его сознания, он его не учитывает: это значило бы ему уступить. Он с готовностью говорит об удовольствии, которое дает, но молчит о том, которое получает: получать – это зависеть. «От женщины мне надо одно – доставить ей удовольствие»[143]; живое тепло вожделения было бы сообщничеством – он же его не допускает, предпочитая надменное одиночество господства. У женщин он ищет не чувственного, а рассудочного удовлетворения. И прежде всего – удовлетворения гордыни, которая жаждет выразить себя, но ничем не рискуя. Перед женщиной «испытываешь то же чувство, что перед лошадью, перед быком, к которым сейчас подойдешь: ту же неуверенность, ту же охоту измерить свою власть»[144]. Мериться с другими мужчинами было бы слишком самонадеянно; они бы тоже включились в испытание, ввели бы непредвиденную систему оценок, вынесли бы приговор со стороны; имея дело с быком или лошадью, человек сам себе судья, что несравненно надежнее. И если правильно выбрать женщину, с ней тоже можно остаться одному: «Я не могу любить на равных, потому что в женщине я ищу ребенка». Эта банальность ничего не объясняет: почему, собственно, он ищет ребенка, а не равного себе? Куда честнее со стороны Монтерлана было бы заявить, что ему, Монтерлану, нет равных, а точнее, что он не хочет иметь себе равных: ему подобный его пугает. Создавая «Олимпийцев», он восхищается строгими правилами спортивных состязаний, создающими иерархии, которые исключают возможность жульничества; но сам он этому уроку не внял; в дальнейшем его творчестве и жизни его герои, как и сам он, уклоняются от всякого противостояния; они имеют дело с животными, пейзажами, детьми, женщинами-детьми, но никогда – с равными. Некогда увлекавшийся жесткой ясностью спорта Монтерлан признает в качестве любовниц только женщин, не способных иметь свое суждение, а потому ничем не угрожающих его пугливой гордости; он выбирает женщин «пассивных, похожих на растения», инфантильных, глупых, продажных. Он будет последовательно отказываться признать в них сознание; обнаружив малейший его признак, он встает на дыбы и уходит; о том, чтобы установить с женщиной какие-либо межсубъектные отношения, не может быть и речи: в мужском царстве она должна быть попросту одушевленным объектом; ее никогда не рассматривают как субъект; ее точка зрения никогда не учитывается. Герой Монтерлана считает свою мораль надменной, а она всего лишь удобна: его заботят только отношения с самим собой. Он привязывается к женщине, вернее, привязывает к себе женщину не для того, чтобы наслаждаться ею, но чтобы наслаждаться собой: существование женщины, как абсолютно низшее, раскрывает субстанциональное, сущностное, нерушимое превосходство мужчины; никакого риска.

Так, глупость Дус позволяет Альбану «в некоторой степени воссоздать ощущения античного полубога, женившегося на легендарной Гусыне»[145]. Едва коснувшись Соланж, Косталь превращается в великолепного льва: «Как только они сели рядом, он потрогал бедро девушки (поверх платья), а потом положил руку в центр ее тела, подобно тому как лев придерживает лапой добытый им кусок мяса…»[146] Многочисленным мужчинам, которые каждый день скромно повторяют этот жест в темноте кинозалов, Косталь возвещает, что это «изначальный жест Господа»[147]. Если бы у всех любовников и мужей, обнимающих возлюбленных, перед тем как ими овладеть, было присущее ему чувство величия, им бы ничего не стоило испытать эти мощные превращения. «Он слегка принюхивался к лицу этой женщины, словно лев, который, держа в лапах кусок мяса и раздирая его, время от времени останавливается, чтобы его полизать»[148]. Эта плотоядная гордость – не единственное удовольствие, которое самец получает от самки; она для него предлог, чтобы свободно и, по-прежнему ничем не рискуя, вхолостую испытать собственное сердце. Однажды ночью Косталь даже будет развлекать себя страданием – покуда, пресытившись вкусом своей боли, не примется весело жевать куриную ножку. Такой каприз себе можно позволить лишь изредка. Но есть и другие радости, иногда сильные, иногда утонченные. Например, снисходительность; Косталь снисходит до ответа на некоторые женские письма и порой даже старается; одной вдохновенной крестьяночке он пишет, завершая педантично-ученое рассуждение: «Сомневаюсь, чтобы вы могли понять меня, но это лучше, чем если бы я опустился до вашего уровня»[149]. Иногда ему нравится приводить женщину в соответствие с придуманным им образом: «Я хочу, чтобы вы были для меня чем-то вроде арабского шарфа, который можно завязать как угодно… я не поднял вас до себя, чтобы вы были чем-то отличным от меня»[150]. Он забавляется, придумывая для Соланж несколько приятных воспоминаний. Но особенно он упивается своей щедростью, когда он спит с женщиной: он дарует радость, он дарует покой, тепло, силу, удовольствие – расточаемые богатства так и переполняют его. Сам он ничем не обязан любовницам; часто он им платит, чтобы быть полностью в этом уверенным; но даже когда половой акт совершается на равных, женщина в одностороннем порядке его должница: она ничего не дает, он берет сам. А потому для него совершенно естественно, лишив Соланж девственности, отправить ее в туалет; даже если женщина нежно любима, не может быть и речи о том, чтобы мужчине было за нее неловко; ему дано божественное право быть мужчиной, она же божественным правом обречена возиться с биде и спринцовкой. Гордость Косталя здесь настолько неотличима от хамства, что не вполне понятно, чем он, собственно, отличается от дурно воспитанного коммивояжера.

Первый долг женщины – подчиняться требованиям его великодушия; при мысли, что Соланж не ценит его ласки, Косталь впадает в настоящее бешенство. Радиджа нравится ему потому, что, едва он проникает в нее, лицо ее озаряется радостью. Тогда он наслаждается тем, что чувствует себя одновременно хищным зверем и великолепным принцем. Правда, возникает недоуменный вопрос: почему так упоительно брать и осыпать дарами, если взятая и осыпанная дарами женщина всего лишь жалкая вещь, пошлая плоть, где теплится эрзац сознания? Как Косталь может тратить столько времени на таких ничтожных созданий?

В этих противоречиях обнаруживается истинная цена гордости, которая есть всего лишь тщеславие.

Велико удовольствие быть сильным, великодушным господином, но более утонченную усладу доставляет жалость к несчастному племени. Время от времени Косталь с волнением ощущает в своем сердце огромное братское притяжение, огромную симпатию к обездоленным и «жалость к женщинам». Что может быть трогательнее неожиданной нежности суровых людей? Размышляя о женщинах, этих хворых животных, он воскрешает в памяти благородную лубочную картинку. Даже спортсменок он любит видеть побежденными, ранеными, изнуренными, уязвленными; что же касается всех прочих, он хочет, чтобы они были как можно более беззащитными. Их ежемесячные недомогания Косталю отвратительны, и тем не менее он признается, что «всегда любил у женщин те дни, когда знал, что они нездоровы»…[151] Ему случается поддаться этой жалости; он даже берет на себя обязательства, пусть и не выполняет их: обязуется помочь Андре жениться на Соланж. Когда жалость оставляет его душу, обещания умирают: разве он не вправе сам себе противоречить? Он сам устанавливает правила игры и играет с одним-единственным партнером – самим собой.

Женщина – низшее, жалкое существо, но этого мало. Монтерлан хочет, чтобы она была презренной. Иногда он утверждает, что конфликт желания и презрения есть высокая драма: «Ах! Желать того, чем пренебрегаешь, сущая трагедия!.. Быть вынужденным почти одновременно привлекать и отталкивать, зажигать и быстро отбрасывать, как спичку, – вот трагедия наших отношений с женщинами!»[152] На самом деле трагедия здесь есть лишь с точки зрения спички, а она в расчет не берется. Что же до зажигающего спичку так, чтобы не обжечь себе пальцы, то вполне очевидно, что подобная гимнастика приводит его в восторг. Если бы ему не нравилось «желать того, чем пренебрегаешь», он бы не отказывался последовательно желать того, что уважает: Альбан не оттолкнул бы Доминик, а предпочел «любить на равных»; тогда ему не пришлось бы так презирать то, чего он желает; в конце концов, не совсем ясно, чем маленькая испанская танцовщица, молодая, красивая, пылкая, простая, так уж презренна; может, тем, что она бедна, низкого происхождения, необразованна? Есть подозрение, что в глазах Монтерлана это действительно пороки. Но главное, он презирает ее как женщину, по определению; он справедливо утверждает, что не женская тайна питает мужские мечты, но сами эти мечты и создают тайну; но сам он тоже проецирует на объект требования своей субъективности: он не потому пренебрегает женщинами, что они презренны, но считает их мерзкими, потому что хочет ими пренебрегать. Чем дальше он отходит от них, тем выше кажутся ему вершины, на которые он поднимается; по этой самой причине он и выбирает для своих героев столь жалких возлюбленных: великому писателю Косталю он противопоставляет провинциальную старую деву, изнывающую от похоти и скуки, и мещаночку крайне правых взглядов, глупую и корыстную; весьма скромные мерки для высшего существа: в результате этой неловкой предосторожности сам он представляется нам совсем мелким. Но это не важно, Косталь считает себя великим. Его высокомерие питается даже мельчайшими женскими слабостями. Одно место в «Девушках» особенно показательно. Соланж совершает вечерний туалет перед тем, как лечь с Косталем. «Она пошла в уборную, и Косталь вспомнил, что когда-то у него была кобыла, столь гордая и деликатная, что ни разу не помочилась и не опорожнилась, когда он сидел на ней верхом». Здесь проявляет себя ненависть к плоти (вспоминается Свифт: Селия какает), желание уподобить женщину домашнему животному, отказ признать за ней любую автономию, даже на уровне мочеиспускания; а главное, возмущенный Косталь забывает, что и у него есть мочевой пузырь и прямая кишка; точно так же, говоря о тошнотворном женском поте и запахе, он не допускает и мысли о собственных выделениях: он чистый дух со стальными мускулами и стальным членом. «Презрение благороднее, чем желание», – заявляет Монтерлан в «У фонтанов желания»; ему вторит Альваро: «Мой хлеб – отвращение»[153]. Презрение, получающее удовольствие от самого себя, – отличное алиби! Раз ты наблюдаешь и судишь, у тебя появляется чувство, что сам ты кардинальным образом отличаешься от того другого, которого ты осуждаешь, и ты без особого труда смываешь с себя те недостатки, в которых обвиняешь его. Как самозабвенно изливает Монтерлан на протяжении всей жизни свое презрение к людям! Ему довольно обличить их в глупости, чтобы считать себя умным, в трусости – чтобы считать себя смелым. В начале оккупации он неистово презирает своих побежденных соотечественников; сам он – не француз и не побежденный, он выше этого. В одном месте он делает оговорку, что, вообще-то, сам он, всех обвиняющий Монтерлан, сделал не больше других, чтобы предотвратить поражение, даже не согласился стать офицером; но он снова с такой яростью принимается обличать, что о себе уже и не вспоминает[154]. Он демонстративно сожалеет о своем отвращении, но только для того, чтобы лучше уверовать в его неподдельность и получать от него больше удовольствия. В действительности он находит это чувство настолько удобным, что систематически пытается втянуть женщину в какую-нибудь подлость. Ему нравится искушать деньгами и драгоценностями бедных девушек: стоит им принять его недобрые дары, и он ликует. Он садистски изводит Андре не затем чтобы радоваться ее страданию, но ради удовольствия видеть, как она опускается. Он склоняет Соланж к детоубийству; она допускает такую перспективу, и огонь вспыхивает в душе Косталя: с восторгом презрения он обладает этой потенциальной преступницей.

Ключ к такому поведению нам дает апология гусениц: каково бы ни было скрытое намерение автора, само это место весьма знаменательно[155]. Мочась на гусениц, Монтерлан развлечения ради одних щадит, а других приканчивает; те, что цепляются за жизнь, вызывают у него насмешливую жалость – им он великодушно позволяет использовать свой шанс; игра эта приводит его в восторг. Не будь гусениц, льющаяся струйка была бы просто мочеиспусканием, а так она раздает жизнь и смерть; мужчина, облегчающий мочевой пузырь, познает перед ползучим насекомым деспотичное одиночество Бога; с другой стороны, ему ничто не угрожает. Так и на женщин-животных мужчина взирает со своего пьедестала – то жестокий, то нежный, порой справедливый, порой капризный, он дарит и отнимает, осыпает благодеяниями, жалеет, сердится; он слушается только своей прихоти; он – властелин, свободный и единственный в своем роде. Но животные должны оставаться животными; их будут специально отбирать, потакать их слабостям и так ревностно обращаться с ними как с животными, что в конце концов они сами согласятся со своим положением. Так белые из Луизианы и Джорджии радуются, если негр совершит мелкую кражу или солжет: в этом они находят подтверждение своего превосходства, основанного на цвете кожи; а если какой-нибудь негр упорно продолжает быть честным, к нему будут относиться еще хуже. Так в концентрационных лагерях людей систематически втаптывали в грязь: в их низости раса господ видела доказательство своей сверхчеловеческой сущности.

Сопоставление это отнюдь не случайно. Известно, что Монтерлан восхищается нацистской идеологией. Он в восторге от того, что свастика, она же – Солнечное колесо, торжествует на одном из праздников Солнца. «Победа Солнечного колеса – это не только победа солнца, победа язычества. Это победа солнечного начала, заключающегося в том, что все вращается… Я вижу, как в этот день торжествует то самое начало, которым я проникнут, которое я воспевал, которое – и это я ощущаю всем моим сознанием – управляет моей жизнью»[156]. Известно и то, с каким уместным пафосом величия он во время оккупации ставил в пример французам немцев, которые «дышат великим стилем силы»[157]. Та же паническая приверженность легкому пути, что заставляла его избегать равных, ставит его на колени перед победителями; он думает, что, преклонив колена, уподобится им; и вот он уже победитель, а он всегда желал побеждать – быка ли, гусениц, женщин, саму ли жизнь или свободу. Мы вправе сказать, что он еще до победы курил фимиам «тоталитарным чародеям»[158]. Как и они, он всегда был нигилистом, всегда ненавидел людей. «Люди не стоят даже того, чтобы их куда-то вести и чтобы настолько ненавидеть человечество, вовсе не обязательно, чтобы оно в чем-то перед вами провинилось»[159]; как и они, он верил, что некоторые существа – раса, нация или он сам, Монтерлан, – обладают абсолютной привилегией, дающей им все права над другими людьми. Вся его мораль оправдывает и призывает войну и гонения. Чтобы судить о его отношении к женщинам, следует разобраться в этой этике подробнее. Ибо, в конце концов, следует знать, во имя чего им вынесен обвинительный приговор.

Нацистская мифология имела историческую инфраструктуру: нигилизм был выражением германского отчаяния; культ героя служил позитивным целям, за которые умерли миллионы солдат. Позиция Монтерлана не имеет никакого позитивного противовеса и выражает только его собственный экзистенциальный выбор. На самом деле этот герой выбрал страх. Любому сознанию свойственно притязание на верховную власть, но утвердить себя оно может, только рискуя собой; никакое превосходство никогда не дается просто так, поскольку человек, сведенный к своей субъективности, есть ничто; в иерархии выстраиваются только дела и поступки людей; заслуги нужно постоянно завоевывать – и Монтерлану это известно. «Мы имеем право лишь на то, чем готовы рискнуть». Но он ни разу не захотел рисковать собой среди себе подобных. Он упраздняет человечество, потому что не решается помериться с ним силами. «До чего же досадное препятствие – люди», – говорит король в «Мертвой королеве». Ибо они разоблачают самодовольную «феерию», которой окружает себя тщеславный человек. Их надо отрицать. Примечательно, что ни в одном произведении Монтерлана не описывается конфликт мужчины с мужчиной; великая живая драма – это сосуществование людей; ее он избегает. Его герой всегда в одиночку противостоит животным, детям, женщинам, пейзажам; он всегда во власти собственных желаний (как царица в «Пасифае») или собственных требований (как магистр ордена Сантьяго), но рядом с ним никогда никого нет. Даже у Альбана во «Сне» нет товарищей: живого Прине он презирает, прилив чувств он ощущает лишь у его трупа. И творчество, и жизнь Монтерлана допускают только одно сознание.

Одновременно из этого мира исчезает всякое чувство; в нем не может быть межсубъектных отношений, если в нем всего один субъект. Любовь смешна; но презренна она не во имя дружбы, ибо «у дружбы нет внутренностей»[160]. Любая человеческая солидарность надменно отвергается. Герой никогда не был рожден, он не ограничен во времени и пространстве: «Не вижу никакой разумной причины интересоваться современными мне внешними вещами больше, чем вещами любого прошедшего года»[161]. Все, что случается с другими, для него не в счет: «По правде говоря, события никогда для меня ничего не значили. Я любил только их отблески, оставленные во мне… Так пусть же происходят как хотят…»[162] Действие невозможно: «Преисполниться рвения, энергии, отваги и не отдать их в распоряжение никому из-за неверия во что бы то ни было человеческое!»[163] А значит, любая трансценденция запрещена. Монтерлан признает это. Любовь и дружба – вздор, презрение мешает действию; он не верит в искусство для искусства, не верит в Бога. Остается лишь имманентность удовольствия: «Единственным моим притязанием было лучше всех пользоваться своими органами чувств»[164], – пишет он в 1925 году. И еще: «В сущности, чего я хочу? Обладать понравившимися мне существами в мире и поэзии»[165]. А вот 1941 год: «Но я, обвиняющий, что делал я за эти двадцать лет? Это был сон, наполненный моим удовольствием. Я жил во всех отношениях, упиваясь тем, что люблю; какой страстный поцелуй с жизнью!»[166] Пусть так. Но не за то ли попирали ногами женщину, что она прозябает в имманентности? Какие высшие цели и великие замыслы противопоставляет Монтерлан собственнической любви матери и любовницы? Ведь и он ищет «обладания»; а что касается «страстного поцелуя с жизнью», то многие женщины могли бы дать ему фору. Правда, он особенно ценит необычные наслаждения – те, что можно получить от животных, мальчиков, несозревших девочек; его возмущает, что одной страстной любовнице не приходит в голову уложить к нему в постель свою двенадцатилетнюю дочь: экая несолнечная скаредность. Разве он не знает, что женская чувственность не менее возбудима, чем мужская? Если иерархию полов выстраивать по этому критерию, женщины, возможно, одержат верх. По правде говоря, непоследовательность Монтерлана здесь просто чудовищна. Во имя «чередования» он заявляет, что раз ничто ничего не стоит, значит все стоит одинаково; он принимает все, хочет все объять, ему нравится, что широта его воззрений ужасает матерей семейств; однако именно он во время оккупации требовал введения «инквизиции»[167], которая бы осуществляла цензуру фильмов и газет; ляжки американских гёрлс вызывают у него омерзение, блестящий половой член быка приводит его в восторг – что ж, у каждого свой вкус, каждый создает «феерию» на свой лад; но во имя каких ценностей этот великий любитель оргий с отвращением плюет на оргии других? Потому что эти оргии – не его? Значит, вся мораль состоит в том, чтобы быть Монтерланом?

Он бы, разумеется, ответил, что наслаждаться – это еще не все: тут нужен стиль. Удовольствие должно быть изнанкой отречения, сластолюбец должен чувствовать себя еще и отчасти героем, святым. Однако многие женщины весьма преуспели в том, чтобы примирять свои удовольствия с высоким представлением о собственной персоне. Почему же мы должны верить, что нарциссические грезы Монтерлана более ценны, нежели их?

Ибо на самом деле речь идет о грезах, снах. Поскольку Монтерлан не признает за словами, которыми жонглирует, – «величие», «святость», «героизм» – никакого объективного содержания, они становятся просто игрушками. Монтерлан побоялся рискнуть своим превосходством среди мужчин; дабы упиваться этим возбуждающим вином, он удалился на небеса: единственный – бесспорный властитель. Он запирается в кабинете миражей: созерцая в зеркалах свои бесконечные отражения, он верит, что способен один населить землю, но он всего лишь затворник, узник самого себя. Он думает, что свободен, но он отчуждает свободу в пользу своего эго; он ваяет статую Монтерлана по канонам лубка. Альбан, отвергающий Доминик из-за того, что зеркало отразило лицо простака, – хорошая иллюстрация этого рабства; простаком можно быть только в глазах другого. Гордый Альбан подчиняет свое сердце тому самому коллективному сознанию, которое сам презирает. Свобода Монтерлана – это поза, а не реальность. Поскольку действие для него невозможно за неимением цели, он довольствуется жестами; он – мим. Женщины для него – удобные партнеры; они подают ему реплики, а он забирает главную роль, венчает себя лаврами и драпируется в пурпур, но все это происходит на частной сцене; оказавшись на площади, в лучах настоящего света, под настоящим небом, актер плохо видит, не держится на ногах, спотыкается, падает. В приступе здравого смысла Косталь восклицает: «Какой же, в сущности, вздор все эти „победы“ над женщинами!»[168] Да. Ценности, подвиги, предлагаемые нам Монтерланом, – жалкий вздор. Высокие деяния, которые кружат ему голову, тоже всего лишь жесты, но никогда не свершения: его приводят в волнение самоубийство Перегрина, дерзость Пасифаи, изысканное поведение японца, который укрыл под своим зонтиком противника перед тем, как разрубить его пополам на дуэли. Но он заявляет, что «личность противника и идеи, которые он якобы олицетворяет, большого значения не имеют»[169]. В 1941 году это заявление приобретает особое звучание. Любая война хороша, говорит он, какова бы ни была ее цель; сила всегда прекрасна, чему бы она ни служила. «Бой без веры – вот формула, к которой мы неизбежно приходим, желая сохранить единственно приемлемое представление о человеке: то, где он одновременно герой и мудрец»[170]. Любопытно, однако, что благородное безразличие Монтерлана к любым идеям подтолкнуло его не к Сопротивлению, но к «национальной революции» режима Виши, что его самодостаточная свобода избрала покорность и что секрет героической мудрости он искал не в маки́, а у победителей. Это тоже не случайность. Именно к таким мистификациям приводит псевдовозвышенное в «Мертвой королеве» и «Магистре ордена Сантьяго». В этих драмах, наиболее претенциозных, а потому особенно значимых, мы видим двух властных мужчин, приносящих в жертву своей пустой гордости женщин, которые виновны лишь в том, что были просто людьми; они желали любви и земного счастья – в наказание у одной отнимают жизнь, у другой душу. И снова, если мы спросим: во имя чего? – автор высокомерно ответит: во имя ничего. Он не захотел, чтобы у короля были веские основания убивать Инес; тогда это убийство было бы всего лишь обычным политическим преступлением. «Почему я ее убиваю? Какая-то причина, наверное, есть, но я ее не вижу», – говорит он. Причина в том, что солнечное начало должно восторжествовать над земной банальностью; но начало это, как мы видели, не освещает никакой цели: оно требует разрушения, и ничего более. Что касается Альваро, то Монтерлан в одном из предисловий говорит, что в некоторых современниках ему интересны «их категоричная вера, их презрение к внешней реальности, их любовь к разрушению, неистовая страсть к ничто». Этой самой страсти магистр ордена Сантьяго приносит в жертву свою дочь. Ее станут именовать красивым словом с мистическим оттенком. Разве не пошлость – предпочитать счастье мистике? На самом деле жертвы и отречения имеют смысл только в перспективе какой-то цели, человеческой цели; а цели, стоящие выше любви и личного счастья, могут возникнуть лишь в мире, где знают цену любви и счастью; «мораль белошвеек» более подлинна, чем феерии пустоты, ибо коренится в жизни и в реальности: именно здесь рождаются более высокие чаяния. Легко представить себе Инес де Кастро в Бухенвальде, а короля – спешащим в германское посольство во имя государственных интересов. Немало белошвеек во время оккупации заслужили уважение, в котором мы отказываем Монтерлану. Пустые слова, которыми он упивается, опасны самой своей пустотой: сверхчеловеческая мистика оправдывает любое временное опустошение. Факт тот, что в драмах, о которых идет речь, она утверждает себя через два убийства: физическое и моральное; свирепому, одинокому, непризнанному Альваро недолго стать Великим инквизитором, а непонятому, отвергнутому королю – каким-нибудь Гиммлером. Убивают женщин, убивают евреев, убивают женоподобных мужчин и иудействующих христиан, убивают все, что выгодно или приятно убивать во имя этих высоких идей. Негативные мистические учения могут утвердить себя только через отрицание. Истинное преодоление – это позитивное движение к будущему, к будущему людей. Лжегерой, стремясь убедить себя, что зашел далеко, что парит высоко, всегда смотрит назад или себе под ноги; он презирает, обвиняет, угнетает, преследует, мучает, убивает. Он считает себя выше ближнего, потому что причиняет ему зло. Вот на какие вершины указует нам царственным жестом Монтерлан, когда прерывает свой «страстный поцелуй с жизнью».

«Как осел, вращающий ворот арабского колодца, я все хожу и хожу по кругу, слепо ступая по собственным следам. Только воды от этого не появляется». Вряд ли можно что-то добавить к признанию, под которым Монтерлан подписался в 1927 году. Вода так и не поднялась из колодца. Возможно, Монтерлану стоило бы разжечь костер Перегрина: это был самый логичный выход из положения. Он предпочел искать убежища в культе самого себя. Вместо того чтобы отдать себя миру, который он был не в силах обогатить, он довольствовался тем, что смотрелся в него; он подстроил свою жизнь под этот мираж, зримый только ему. «Государи чувствуют себя непринужденно в любых обстоятельствах, даже в поражении»[171], – пишет он; и, находя удовольствие в поражении, он считает себя королем. Из Ницше он вынес, что «женщина – игрушка для героя», и решил, что достаточно поиграть с женщинами, чтобы быть посвященным в герои. Все остальное тоже под стать. Как говорит Косталь: «Какой же, в сущности, вздор!»

II. Лоуренс, или Фаллическая гордость

Лоуренса можно назвать антиподом Монтерлана. Его задача не в том, чтобы определить особые отношения между мужчиной и женщиной, но в том, чтобы вернуть их обоих в истину Жизни. Истина эта не есть ни воля, ни представление: она охватывает животное начало, в котором укоренен человек. Лоуренс страстно протестует против антитезы «половой орган – мозг»; в нем есть космический оптимизм, кардинальным образом противостоящий пессимизму Шопенгауэра; жажда жизни, выраженная в фаллосе, есть радость; мысль и действие должны проистекать именно из этой жажды жизни, чтобы не стать пустым понятием, бесплодным механизмом. Полового цикла в чистом виде недостаточно, ибо он замыкается в имманентности: он – синоним смерти; но и эта увечная реальность – секс и смерть – лучше существования, отрезанного от гумуса плоти. Мужчине не только необходимо, как Антею, время от времени припадать к земле; его мужская жизнь должна вся целиком быть выражением его мужественности, которая непосредственно полагает и требует женщины; таким образом, женщина – это не игрушка, не добыча, не объект, противостоящий субъекту, но полюс, необходимый для существования полюса с обратным знаком. Мужчинам, не желавшим считаться с этой истиной, как, например, Наполеону, не удался их мужской удел; они неудачники. Спасение личности – не в утверждении ее особости, но в максимально интенсивном свершении ее всеобщности: человек, будь то мужчина или женщина, никогда не должен искать в эротических отношениях торжества своей гордости или возвеличения своего «я»; использовать своей половой орган как орудие воли – непоправимая ошибка; нужно сломать границы эго, преодолеть даже пределы сознания, отказаться от всякой личной независимости. Нет ничего прекраснее статуэтки, изображающей женщину во время родов: «Ужасающе пустое, заострившееся лицо, ставшее абстрактным до ничтожности под грузом испытываемого ощущения»[172]. Экстаз этот – не жертва, не самозабвение; ни один из полов не позволяет поглотить себя другому; ни мужчина, ни женщина не должны восприниматься как обломки пары; пол – не рана; каждый из двоих – цельное существо, два ярко выраженных полюса; когда «мужчина будет настоящим мужчиной, женщина – настоящей женщиной… Все признают совершенство такого принципа»[173]; в половом акте нет ни присвоения, ни капитуляции ни одного из партнеров, это чудесное свершение одного через другого. Когда Урсула и Беркин наконец обрели друг друга, они подарили «друг другу это равновесие звезд – единственное, что является подлинной свободой… Она была для него тем же, чем и он для нее, – непреходящим чудом мистически осязаемого подлинного другого естества»[174]. Достигая друг друга в щедрой муке страсти, любовники вместе достигают Другого, Целого. Как Пол и Клара в момент их любви[175]: она для него – «сильная, незнакомая, необузданная жизнь, что дышит рядом с его жизнью в этот ночной час. И жизнь эта настолько больше их самих, что он унялся. Они встретились, и встреча эта вобрала в себя и устремленные к ним стебли разнотравья, и звездный круговорот»[176]. Тех же космических радостей достигают и леди Чаттерли с Меллорсом: сливаясь друг с другом, они сливаются с деревьями, светом, дождем. Эту мысль Лоуренс подробно развивает в «Защите леди Чаттерли»: «Брак – всего лишь иллюзия, если он не имеет прочной и надежной фаллической природы, если он не связан с солнцем и землей, с луной, со звездами и планетами, с ритмом дней, ритмом месяцев, ритмом времен года, лет, десятилетий и веков. Брак – ничто, если не основан на сообщении крови. Ибо кровь – это субстанция души». «Кровь мужчины и женщины – это две вечно разные реки, что не могут соединить свои воды». А потому реки эти оплетают своими излучинами единое целое жизни. «Фаллос – это тот объем крови, что заполняет долину крови женщины. Мощная река мужской крови в самых укромных уголках обтекает широкую реку женской крови… но ни одна из них не выходит из берегов. Это самое совершенное причастие… и одно из величайших таинств». Такое причастие чудесным образом обогащает обоих, но оно требует, чтобы все притязания на «личность» были устранены. Когда две личности стремятся достичь друг друга, не отрекаясь от себя, как это обычно случается в современной цивилизации, попытка их обречена на неудачу. Тогда возникает «личная, пустая, холодная, нервная, поэтичная» сексуальность, растворяющая жизненный ток каждого. Любовники относятся друг к другу как к орудию, что порождает ненависть между ними: так происходит с леди Чаттерли и Микаэлисом; они остаются в плену своей субъективности; их может бросить в жар, как под действием алкоголя или опиума, но жар этот беспредметен: они не открывают для себя реальность другого; они ничего не достигают. Лоуренс безоговорочно осудил бы Косталя. В образе Джеральда[177] он изобразил одного из таких горделивых, эгоистичных самцов; и Джеральд в значительной степени несет ответственность за тот ад, в который он устремляется с Гудрун. Рассудочный, своевольный, он получает удовольствие от пустого утверждения своего «я» и ни в чем не хочет уступать жизни: желая укротить норовистую кобылу, он удерживает ее у изгороди, за которой с грохотом едет поезд, рвет шпорами в кровь ее строптивые бока и упивается властью. Когда эта жажда господства обращается на женщину, она унижает ее; слабая женщина превращается в рабыню. Джеральд изучает Минетту: «Ее взгляд изнасилованной рабыни, чье назначение в том, чтобы ее и дальше подвергали насилию, заставил его задрожать от острого, сладостного ощущения. В конце концов, здесь все решала его воля, женщина была всего лишь пассивным инструментом». Весьма убогое выражение власти; если женщина – всего лишь пассивная субстанция, значит то, над чем господствует мужчина, ничего не стоит. Он думает, что берет, обогащается, – это самообман. Джеральд сжимает в объятиях Гудрун: «Она была самой важной и прекрасной частью его жизни… Она перешла в него и тем довела его до совершенства». Но стоит ему покинуть ее, как он снова чувствует себя одиноким и пустым; а на следующий день она не приходит на свидание. Если женщина сильна, мужские притязания порождают аналогичные притязания и в ней; завороженная и строптивая, она становится поочередно то мазохисткой, то садисткой. Гудрун в смятении видит, как Джеральд сжимает между бедрами бока обезумевшей кобылы; но ее возбуждает и рассказ няньки, которая когда-то «шлепала его по попке». Мужская заносчивость распаляет женское сопротивление. Если Урсулу побеждает и спасает сексуальная чистота Беркина, равно как леди Чаттерли – чистота лесничего, то Джеральд вовлекает Гудрун в безысходную борьбу. Однажды ночью, несчастный, убитый скорбью, он забывается в ее объятиях. «Она была великим океаном жизни, и он боготворил ее. Она была матерью и материей всей жизни… Волшебный поток, исходящий из ее груди, заполнял его, его иссушенный, поврежденный разум, словно целительная лимфа, словно мягкий, успокаивающий поток самой жизни, идеальный, точно чрево, породившее его». Той ночью он предчувствует, чем могло бы стать причастие с женщиной, но слишком поздно; счастье его загрязнено, ибо Гудрун на самом деле с ним нет; она дает Джеральду уснуть у себя на плече, но сама не спит – нетерпеливая, отдельная от него. Такова кара человека, пребывающего во власти своего «я»; он не может в одиночку разбить свое одиночество; установив границы «я», он тем самым устанавливает и границы Другого: и ему его никогда не достичь. В конце Джеральд умирает, убитый Гудрун и самим собой.

Иначе говоря, поначалу ни один пол не имеет преимуществ перед другим. Ни тот ни другой не является субъектом. Женщина – не добыча и не просто предлог. Мальро[178] замечает, что для Лоуренса, в отличие от индуса, недостаточно, чтобы женщина была возможностью соприкоснуться с бесконечным, как, например, пейзаж: это бы означало сделать ее объектом, только иначе. Она столь же реальна, как и мужчина; и достичь следует реального причащения. Поэтому положительные герои Лоуренса требуют от любовниц не просто отдать свое тело – им нужно нечто гораздо большее; Пол не согласен, чтобы Мириам отдалась ему из нежной жертвенности; Беркин не хочет, чтобы Урсула искала в его объятиях только удовольствия; женщина, замкнутая в себе, будь она холодной или страстной, оставляет мужчину в одиночестве – и он вынужден ее отвергнуть. Нужно, чтобы оба вручали друг другу тело и душу. Если дар этот принесен, они должны навеки хранить верность. Лоуренс – сторонник единобрачия. Поиск разнообразия возможен лишь в том случае, если человек интересуется индивидуальными качествами людей; в основе же фаллического брака – общечеловеческие свойства. Когда по цепи «мужественность – женственность» пошел ток, никакая жажда перемен немыслима; эта цепь совершенна, замкнута в себе, окончательна.

Обоюдный дар, обоюдная верность – неужели это действительно царство взаимного признания? Отнюдь нет. Лоуренс страстно верит в мужское превосходство. Само выражение «фаллический брак», где «фаллический» выступает эквивалентом «сексуального», красноречиво доказывает это. Из двух таинственным образом переплетающихся потоков крови фаллическому потоку отдается предпочтение. «Фаллос служит связующим звеном между двумя реками; он объединяет два разных ритма в единый поток». Таким образом, мужчина – это не только один из элементов пары, но и связь между ними; он больше каждого из них: «Мост в будущее – это фаллос». Культ богини-матери Лоуренс намерен заменить фаллическим культом; желая выявить сексуальную природу космоса, он говорит не о женском чреве, но о мужественности мужчины. Он почти никогда не рисует мужчину, потрясенного женщиной, – зато сотню раз показывает женщину, тайно взволнованную сильным, тонким, вкрадчивым зовом мужчины; его героини красивы и здоровы, но в них нет ничего опьяняющего; зато герои – возбуждающие фавны. Смутную и могучую тайну Жизни воплощают самцы животных; женщины же испытывают на себе ее чары: одну трогает лис, другая влюбляется в жеребца, Гудрун лихорадочно бросает вызов стаду молодых бычков; ее потрясает строптивая мощь кролика. На это космическое преимущество накладывается преимущество социальное. Наверное, потому что фаллический поток стремителен, агрессивен, что он охватывает будущее – Лоуренс дает на сей счет довольно путаные объяснения, – именно мужчине надлежит «нести вперед знамена жизни»[179]; он устремлен к каким-то целям, он воплощает трансцендентность; женщина поглощена своими чувствами, вся обращена вовнутрь; ее предназначение – имманентность. Мужчина не только играет активную роль в половой жизни, но и способен ее преодолеть; он укоренен в мире секса, но ускользает из него; женщина же остается в плену этого мира. Корни мысли и действия – в фаллосе; женщина, за неимением фаллоса, не может претендовать ни на то ни на другое; она может играть мужскую роль, и даже с блеском, но в этой игре не будет правды. «Энергия женщины устремлена вниз, к центру Земли. Ее глубинный ток – это прилив, направленный вниз, лунное притяжение. Энергия мужчины, наоборот, устремлена вверх, к солнцу и дневной деятельности»[180]. У женщины «самое глубокое сознание покоится в животе и бедрах… Если она обращает взор вверх, наступает момент, когда все рушится»[181]. В сфере действия инициатором, позитивным началом должен быть мужчина; женщина – позитивное начало в эмоциональном плане. Тем самым Лоуренс приходит к традиционной буржуазной концепции Бональда, Огюста Конта, Клемана Вотеля. Женщина должна подчинить свое существование мужскому. «Она должна верить в вас, в ту глубокую цель, к которой вы стремитесь»[182]. И тогда мужчина вознаградит ее бесконечной нежностью и благодарностью. «Ах! Как сладостно вернуться домой, к женщине, когда она верит в вас и согласна, что ваш удел превосходит ее разумение… К любящей женщине испытываешь бездонную благодарность…»[183] Лоуренс добавляет, что заслужить подобную преданность мужчина может лишь в том случае, если в нем действительно живет великий замысел; если же его проект – не более чем обман, любовники погружаются в жалкую мистификацию; уж лучше замкнуться в женском цикле «любовь – смерть», как Анна Каренина и Вронский, Кармен и дон Хосе, чем лгать друг другу, как Пьер и Наташа. Но, делая эту оговорку, Лоуренс, подобно Прудону и Руссо, ратует за моногамную семью, где жена видит в муже оправдание своего существования. О женщине, которая хочет поменяться ролями с мужчиной, Лоуренс говорит с такой же ненавистью, как и Монтерлан. Пусть она откажется от роли Magna mater, перестанет считать, что правда жизни в ее руках; ненасытная захватчица, она калечит мужчину, ввергает его в имманентность, отвлекает от поставленных целей. Лоуренс отнюдь не проклинает материнство, наоборот, он рад своей плоти, он принимает свое рождение и любит мать; матери в его творчестве предстают великолепными образцами истинной женственности; они – чистое самоотречение, абсолютная щедрость, все их живое тепло предназначено ребенку: они согласны, чтобы он стал мужчиной, они гордятся этим. Но следует опасаться эгоистичной любовницы, которая хочет вернуть мужчину в детство; она пресекает порыв мужчины. «Луна, планета женщин, тянет нас назад»[184]. Она без конца говорит о любви; но любить для нее – значит брать, значит заполнять пустоту, которую она ощущает в себе; эта любовь близка к ненависти; так Гермиона, страдающая от страшного чувства ущербности, потому что никогда не могла никому отдаться, хотела бы присвоить себе Беркина; потерпев неудачу, она пытается его убить, и сладострастный экстаз, который она испытывает, нанося ему удар, тождествен эгоистичному спазму наслаждения[185]. Лоуренс терпеть не может современных женщин, этих созданий из целлулоида и резины, отстаивающих свое право иметь сознание. Стоило женщине сексуально осознать себя – и вот она уже «шагает по жизни, поступая чисто рассудочно и подчиняясь велениям механической воли»[186]. Он отказывает ей в самостоятельной чувственности; она создана, чтобы отдаваться, а не брать. Устами Меллорса Лоуренс кричит о своем отвращении к лесбиянкам. Но он осуждает и ту женщину, что держится с мужчиной равнодушно или агрессивно; Пол чувствует себя уязвленным и раздраженным, когда Мириам, лаская его торс, говорит: «Ты красивый». Гудрун, как и Мириам, достойна порицания, когда восхищается красотой своего любовника: это созерцание разъединяет их не меньше, чем ирония холодных как лед интеллектуалок, находящих пенис смешным, а мужскую гимнастику комичной; не менее предосудительны упорные поиски удовольствия: существует острое одинокое наслаждение, оно тоже разделяет, и женщина не должна к нему стремиться. Лоуренс нарисовал множество портретов таких независимых, властных женщин, изменяющих своему женскому призванию. Урсула и Гудрун из этой породы. Поначалу Урсула – захватчица. «Она… должна завладеть им целиком»[187]. Позже она научится обуздывать свою волю. Но Гудрун упорствует; рассудочная, артистичная, она отчаянно завидует мужчинам, их независимости, их возможности действовать; она старается сохранить нетронутой свою индивидуальность; она хочет жить для себя; ироничная собственница, она навсегда останется в плену своей субъективности. Наиболее значимый, ибо наименее сложный, образ – это Мириам[188]. Ответственность за крах Гудрун частично лежит на Джеральде; Мириам же рядом с Полом одна несет бремя своего несчастья. Она тоже хотела бы быть мужчиной – и ненавидит мужчин; она не принимает себя в своей всеобщности, она хочет «выделиться»; тем самым большой поток жизни идет мимо нее, она может походить на ведьму или жрицу, но никогда – на вакханку; окружающее может взволновать ее, только если она воссоздаст его в своей душе, придав ему сакральную ценность: сам этот пыл отделяет ее от жизни; она поэтична, мистична, неприспособленна. «Все было сковано ее неумеренностью, избытком силы, не имеющей выхода… Она не была неловкой, но почему-то казалось, в каждом ее движении что-то не так». Она ищет чисто внутренних радостей, действительность пугает ее; половая жизнь пугает ее; когда она спит с Полем, сердце ее остается в стороне, полное чем-то вроде ужаса; она – всегда сознание, но не жизнь: она не подруга; она не согласна слиться с любовником, но хочет впитать его в себя. Эта воля к обладанию раздражает его; он впадает в гнев, глядя, как она ласкает цветы: она словно хочет вырвать у них сердце; он оскорбляет ее: «Ты будто нищенка, для которой милостыня – любовь. Сама любить не хочешь… у тебя вечная противоестественная жажда быть любимой. Ты поглощаешь, поглощаешь, непременно хочешь насытиться любовью, а в тебе самой, видно, любви не хватает». Половая жизнь создана не для того, чтобы восполнять пустоту; она должна быть проявлением цельного существа. То, что женщины называют любовью, – это жадное желание завладеть мужской силой. Мать Пола весьма проницательно судит о Мириам: та «хочет заставить его раскрыться, чтоб поглотить целиком, чтоб ничего от него не осталось, даже для него самого». Девушка рада, что ее друг заболел, ибо сможет ухаживать за ним, но, полагая, будто служит ему, она навязывает ему свою волю. Она существует отдельно от Пола и потому возбуждает в нем «лихорадочный жар, словно от опиума», но она не способна принести ему радость и покой; в глубине своей любви, в потаенном уголке себя «она ненавидела Пола, потому что он любил ее и властвовал над ней». Поэтому Пол уходит от нее. Он ищет равновесия подле Клары; красивая, живая, словно зверь, она отдает себя без остатка; и любовники достигают моментов экстаза, превосходящих их обоих; но Клара не понимает этого откровения. Она думает, что обязана этой радостью самому Полу, его особости, и желает завладеть им; ей не удается его удержать, потому что она тоже хочет получить его целиком. Как только любовь индивидуализируется, она превращается в алчный эгоизм и чудо эротизма исчезает.

Нужно, чтобы женщина отказалась от личной любви: ни Меллорс, ни дон Сиприано не расположены объясняться в любви своим любовницам. Тереса – образцовая женщина – возмущается, когда Кэт спрашивает, любит ли она дона Рамона[189]. «Он – моя жизнь», – отвечает она; дар, который она принесла ему, – не любовь, а нечто совсем иное. Женщина, как и мужчина, должна отречься от всякой гордости и всякой воли; если она воплощает для мужчины жизнь, то и он для нее воплощает то же самое; леди Чаттерли обретает покой и радость лишь потому, что признает эту истину: «Нет, нет, прочь железная, несгибаемая воля. Устала Конни быть сильной, тесно душе в этих сверкающих доспехах. Сбросить их и окунуться в жизнь, чтобы снова во чреве взыграла радостная, бессловесная песня: обожаю и преклоняюсь!» – и тогда она слышит призыв к хмельному упоению вакханок; слепо подчиняясь своему любовнику, не пытаясь искать себя в его объятиях, она образует с ним гармоничную пару, созвучную дождю, деревьям и весенним цветам. Так же и Урсула отрекается в объятиях Беркина от своей индивидуальности, и они достигают «звездного равновесия». Но в наиболее полной мере идеал Лоуренса отражен в «Пернатом змее». Ибо дон Сиприано – один из тех мужчин, что «несут вперед знамена жизни»; у него есть миссия, которой он отдается полностью, настолько, что мужественность его, преодолев себя, возносится до божественности: он хочет, чтобы его почитали как бога, и это не мистификация, ведь каждый мужчина, который в полной мере мужчина, – бог, а значит, заслуживает беззаветной преданности женщины. Начиненная западными предрассудками Кэт поначалу отвергает такую зависимость, она дорожит своей личностью и своим ограниченным существованием, но понемногу она проникается великим потоком жизни и отдает Сиприано тело и душу. Она сдается не как рабыня: прежде чем решиться жить с ним, она требует, чтобы он признал, насколько она ему необходима; он это признает, поскольку женщина действительно необходима мужчине; тогда она соглашается навсегда быть только его подругой, и ничем иным; она принимает его цели, его ценности, его мир. Это подчинение выражается и в самом эротизме; Лоуренс не хочет, чтобы женщина судорожно искала удовольствия и отделялась от мужчины в последнем содрогании; он намеренно отказывает ей в оргазме; дон Сиприано отстраняется от Кейт, когда чувствует в ней приближение этого наслаждения нервов; она отрекается даже от этой сексуальной независимости. «Ее пылкая женская воля и желание успокаивались в ней и исчезали, и теперь она была сама нежность и покорность, как горячие источники, бьющие из земли бесшумно, но при этом такие активные и мощные в своей тайной власти».

Понятно, почему романы Лоуренса – это прежде всего романы «воспитания женщин». Женщине бесконечно труднее, чем мужчине, подчиниться космическому порядку, потому что мужчина подчиняется ему сам, ей же необходимо посредничество мужчины. Только когда Другой принимает облик чужого сознания и воли, можно говорить о добровольной сдаче; напротив, самостоятельное подчинение странным образом напоминает монаршее решение. Герои Лоуренса либо изначально обречены, либо изначально владеют секретом мудрости[190]; их подчинение космосу свершилось так давно и они извлекают из него столько внутренней уверенности, что кажутся такими же заносчивыми, как любой надменный индивидуалист; их устами говорит бог – сам Лоуренс. Тогда как женщина должна склониться перед их божественностью. Пусть даже мужчина есть фаллос, а не мозг, личность, причастная мужественности, сохраняет свои привилегии; женщина – не зло, она даже добра, но она подчинена. Лоуренс снова предлагает нам идеал «настоящей женщины», то есть женщины, без колебаний соглашающейся определить себя как Другого.

III. Клодель, или Служанка Господня

Оригинальность католицизма Клоделя состоит в столь упрямом оптимизме, что даже зло у него обращается во благо.

«Даже зло

Несет в себе добро, и главное – его не обронить»[191]. Принимая эту точку зрения, которой наверняка держится и сам Создатель – ибо предполагается, что Он всемогущ, всеведущ и доброжелателен, – Клодель соединяется со всем творением в целом; без ада и греха не было бы ни свободы, ни спасения; когда Бог вывел этот мир из небытия, Он заранее знал о грехопадении и искуплении. В глазах иудеев и христиан ослушание Евы поставило ее дочерей в весьма незавидное положение: известно, как сурово расправлялись с женщиной Отцы Церкви. Напротив, ее можно оправдать, если допустить, что она послужила Божественным замыслам. «Женщина! Та служба, что некогда, ослушавшись, сослужила она Господу в земном раю; и то глубокое согласие, что установилось между нею и Им; и та плоть, что из-за своей вины она отдала во власть Искупления!»[192] Конечно, она источник греха, и мужчина из-за нее лишился рая. Но грехи человеческие были искуплены, и мир этот вновь благословен:

«Мы не покинули того рая наслаждений, куда вначале поместил нас Бог»[193].

«Любая земля есть земля обетованная»[194].

Ничто из того, что вышло из рук Бога, ничто из того, что дано, не может быть дурно само по себе: «Все созданное Господом вбирает в себя наша молитва Ему! В Его творении ничто не тщетно, ничто не чуждо чему-либо другому»[195]. И даже нет такой вещи, какая не была бы необходима. «Все вещи, в единстве созданные Им, между собою сообщаются и все одновременно необходимы друг другу»[196]. Тем самым у женщины есть свое место в гармонии вселенной; и это не какое-то незначительное место; существует «удивительная и, в глазах Люцифера, возмутительная страсть, связующая Вечного Бога с этим мимолетным цветком Небытия»[197].

Конечно, женщина может быть разрушительницей: в образе Леши[198] Клодель воплотил дурную женщину, влекущую мужчину к гибели; в «Полуденном разделе» Изе опустошает жизнь тех, кто попадается в западню ее любви. Но если бы не было риска погибели, не существовало бы и спасения. «Женщина – это элемент риска, который Он сознательно ввел в сердцевину своего дивного построения»[199]. Человеку полезно познать искушения плоти. «Драматическим элементом в нашей жизни, ее жгучей остротой мы обязаны этому врагу внутри нас. Если бы душа наша не подвергалась столь жестоким нападкам, она бы спала, а так она встряхивается… Только в борьбе можно научиться побеждать»[200]. Человек призван прийти к осознанию своей души не только путями духа, но и путями плоти. «Но есть ли плоть, могущество которой окажет на мужчину влияние большее, чем сила женской плоти?»[201] Все, что вырывает его из сна, из безопасности, полезно для него; любовь, в какой бы форме она ни предстала, имеет свойство быть в «нашем личном мирке, обустроенном нашим заурядным разумом, глубоко возмущающим элементом»[202]. Чаще всего женщина только дарит иллюзии и не оправдывает ожиданий:

«Я – обещание, которое нельзя сдержать, и в этом моя благодать.

Я – сладость того, что есть, и вместе сожаленье о том, чего нет. Я – истина под маской заблужденья, и тому, кто любит меня, безразлично, где одно, а где другое»[203].

Но и в иллюзии есть польза; именно это возвещает ангел-хранитель донье Пруэз:

«– Даже грех! Грех тоже на пользу.

– Значит, хорошо, что он меня любил?

– Хорошо, что ты научила его желать.

– Желать иллюзию? Желать тень, что ускользает от него навеки?

– Желанье – это то, что есть, иллюзия же – то, чего нет. Желанье через иллюзию.

Это то, что есть, достигнутое через то, чего нет»[204].

По воле Господа Пруэз была для Родриго «мечом, пронзившим его сердце»[205].

Но женщина в руках Бога – не только клинок или раскаленный уголь; блага мира сего не всегда следует отвергать: они – тоже пища; нужно, чтобы человек брал их и делал своими. Возлюбленная станет для него воплощением всей чувственной красоты вселенной; она станет гимном поклонения у него на устах. «О, как прекрасны вы, Виолена, и как прекрасен мир, в котором есть вы!»[206]

«Кто та, что предо мной стоит? Она нежнее дыханья ветерка, она напоминает луну, что льет свой свет сквозь раннюю листву. Она подобна молодой пчеле, что расправляет крылья, еще не знавшие полета, или быстрой лани, или цветку, который сам не ведает о красоте своей»[207].

«Дай мне вдохнуть твой аромат, подобный аромату земли, когда она сверкает, омытая водою, как алтарь, и желтые и голубые цветы на свет рождает.

Подобный аромату лета, что пахнет сеном и травой, подобный аромату осенних дней…»[208]

Она вбирает в себя всю природу: розу и лилию, звезду, плод, птицу, ветер, луну, солнце, водопад, «мирную суету большого порта в лучах полуденного солнца»[209]. И еще она – нечто куда большее: для мужчины она – ему подобная.

«Однако на сей раз то вовсе не звезда – крупица света в живом песке ночей, —

Со мною рядом человек, как я…»[210]

«Ты больше никогда один не будешь, но в тебе, с тобою навеки преданная тебе. Та, что навсегда твоя и никогда себя уж не отнимет, – твоя жена»[211].

«Кто-то, чтобы слушать, что я скажу, и верить в меня.

Друг, что тихо говорит и заключает нас в свои объятья, уверяя, что зовется он женщиной»[212].

Когда мужчина прижимает ее к сердцу, привлекает к себе ее тело и душу, он обретает корни на этой земле и реализует себя.

«Эту женщину я взял, и такова теперь мне мера и мой надел земли»[213]. Это бремя нелегко нести, но мужчина не создан для праздности:

«И вот глупец-мужчина с изумленьем видит возле себя нелепую особу, нечто тяжелое, громоздкое, большое.

Ворох платьев, ворох волос – но что поделать?

Он уже не может, не хочет это все с себя стряхнуть»[214].

Ведь это бремя – одновременно сокровище. «Я великое сокровище», – говорит Виолена.

И наоборот, отдавая себя мужчине, женщина осуществляет свое земное предназначение.

«Ибо зачем быть женщиной, как не затем, чтобы тебя сорвали?

Иль розою, как не затем, чтоб поглотили тебя? Зачем на свет рождаться,

Как не затем, чтобы другому принадлежать и быть добычей могущественного льва?»[215]

«Что делать, коли женщиной могу я быть лишь у него в объятьях, а кубком вина – лишь в сердце у него?»[216]

«Но ты, душа моя, скажи, ведь не напрасно я создана, ведь существует тот, кто призван меня сорвать!

Какая радость будет для меня, когда заполнить смогу то сердце, что меня ждало»[217].

Разумеется, такой союз мужчины и женщины должен быть заключен перед Богом; он священен и совершается в вечности; он должен быть принят глубоким движением воли и не может быть нарушен по личной прихоти. «Любовь, согласие двух свободных людей отдать себя друг другу показалось Богу чем-то столь великим, что Он сделал это таинством. Здесь, как везде, таинство придает реальность тому, что было лишь высшим стремлением сердца»[218]. И еще:

«Брак – не удовольствие, но принесенье удовольствия на жертвенный алтарь; брак – старание двух душ, которым отныне и вовек во имя цели, что их разуменью недоступна,

Придется ограничиться друг другом»[219].

Благодаря этому союзу мужчина и женщина не только будут дарить друг другу радость; каждый из них еще и станет хозяином своего бытия. «Эту душу во глубине моей души найти мог только он!.. Ведь это он пришел ко мне и протянул мне руку… Он был моим призваньем! Как выразить мне это? Он – мои истоки! Лишь благодаря ему и для него я в мир пришла»[220].

«Бо́льшая часть меня, что я считала несуществующей, поскольку занята была другим и думать о том забыла, и вдруг, о боже! Она живет, мучительно живет»[221].

И оправдание этого бытия – в том, кого оно дополняет, кому необходимо. «Ты была необходима в нем», – говорит ангел Пруэз. А вот слова Родриго:

«Ибо что зовем мы смертью, как не тот момент, когда необходимым ты быть уже не можешь?

Когда же без меня она умела жить? Когда ж я перестану для нее быть тем, что ей необходимо, чтоб быть самой собой?»[222]

«Говорят, что нету душ, рожденных вне нашей жизни, и нету между ними таинственных, непостижимых уз.

Но ты и я – здесь нечто даже большее, ведь я существую, только пока ты говоришь; и речи наши встречают один и тот же отклик.

Когда готовилось созданье наших душ, то, может, Орион, у них осталось немного вещества, пошедшего на вас, и этот вам недостающий комок стал мною»[223].

В этой чудесной необходимости воссоединения вновь обретается рай и побеждается смерть:

«Вот из мужчины и женщины воссоздано то существо, что некогда жило в раю»[224].

«Одна возможность только есть у нас избегнуть смерти – избавить от нее друг друга.

Как если фиолетовый смешать с оранжевым, явится чистейший красный цвет»[225].

Наконец, в обличье другого каждый из них достигает Другого во всей его полноте, то есть Бога.

«То, что мы даем друг другу, есть Бог в различных ипостасях»[226].

«Если б прежде ты не увидел неба в моих глазах, разве смог бы ты так истово его желать?»[227]

«О, перестаньте быть женщиной и дайте на челе у вас увидеть Бога, ибо вы бессильны удержать Его в себе»[228].

«Любовь Бога взывает к тому же свойству нашей души, что и любовь Его созданий, к чувству, что сами по себе мы не полны и что высшее благо, в котором мы реализуемся, – вне нас, в ком-то другом»[229].

Так каждый находит в другом смысл своей земной жизни и неопровержимое доказательство недостаточности этой жизни:

«Уж если я не в силах небо даровать ему, то от земли хотя бы оторвать его смогу. Ведь только я одна способна недостаток дать ощутить ему, по силе сопоставимый с его желанием»[230].

«То, чего я у тебя просила, и то, что даровать тебе хотела, не с временем соизмеримо, но с вечностью»[231].

Тем не менее роли женщины и мужчины не полностью симметричны. В социальном плане мужчина имеет очевидное преимущество. Клодель верит в иерархии и, среди прочих, в иерархию семейную: глава семьи – муж. Анн Веркор царит в своем доме. Дон Пелаж считает себя садовником, чьим заботам вверено хрупкое растение – донья Пруэз; он дает ей поручение, от которого она и не думает отказываться. Быть мужчиной – это уже привилегия. «Кто я такая, дева бедная, чтоб с мужем из рода нашего меня равнять?» – вопрошает Синь[232]. Мужчина возделывает поля, возводит соборы, сражается с мечом в руках, исследует мир, завоевывает земли, действует, проявляет инициативу. Через него воплощаются замыслы Бога на этой земле. Женщина же предстает кем-то вспомогательным. Ее удел – оставаться на месте, ждать и поддерживать.

«Я – та, что остаюсь, меня найдете здесь всегда», – говорит Синь.

Она защищает наследие Куфонтена и аккуратно ведет его счета, пока он сражается вдалеке за дело. Женщина помогает борцу надеждой: «Я несу с собой неодолимую надежду»[233]. А еще – жалостью:

«Мне стало жаль его. Куда бы, мать ища, он обратил свой взор, как не к познавшей униженье женщине

В порыве доверчивости и стыда»[234].

А Золотая Голова, умирая, шепчет:

«Вот раненого мужество, поддержка больного,

Последний друг того, кто умирает…»

Клодель ничего не имеет против того, чтобы женщина видела мужчину в минуты слабости; напротив, он счел бы кощунством выставленную напоказ мужскую гордость, как у Монтерлана или Лоуренса. Мужчине полезно знать, что он – лишь жалкая плоть, не забывать ни о своем рождении, ни о симметричной ему смерти. Любая супруга могла бы сказать словами Марты:

«Да, верно, жизнь тебе дала не я.

Моя ж задача в том, чтобы ее потребовать обратно. А потому мужчина, стоящий перед женщиной,

Смятенье ощущает в своем сознании, будто перед кредитором»[235].

И в то же время эта слабость должна склониться перед силой. В браке жена отдается мужу, а он берет на себя ответственность за нее; Лала ложится на землю перед Кёвром, а он ставит на нее ногу. Отношение жены к мужу, дочери к отцу, сестры к брату – это отношение вассальной зависимости. Синь приносит Жоржу клятву рыцаря своему сюзерену:

«Вы вождь, я – бедная сивилла, хранящая огонь»[236].

«Дай мне клятву принести, как молодые рыцари клянутся! О мой сеньор! Дай мне поклясться, не выпуская меня из рук,

И будет эта клятва свята, как монашеский обет,

О муж из рода моего!»[237]

Верность и честность – это величайшие человеческие добродетели женщины-вассала. Мягкая, кроткая, смиренная как женщина, она надменна и неукротима как представительница своего рода; такова гордая Синь де Куфонтен, такова принцесса из «Золотой Головы», которая выносит на своих плечах тело убитого отца, соглашается на нищету дикой и одинокой жизни, принимает муку распятия и ухаживает за Золотой Головой в его предсмертной агонии, а потом умирает рядом с ним. Часто женщина предстает примирительницей, посредницей: она – Эсфирь, исполняющая приказы Мордехая, Юдифь, послушная воле священников; она способна победить в себе слабость, малодушие, стыдливость во имя честного служения делу, которое считает своим, поскольку это дело ее хозяев; в своей преданности она черпает силу, которая делает ее ценнейшим орудием в руках мужчины.

Итак, в человеческом плане источником ее величия становится сама ее подчиненность. Однако в глазах Бога она совершенно самостоятельное существо. То, что у мужчины существование постоянно преодолевает свои пределы, а у женщины оно сохраняется в неизменности, создает различие между ними только с земной точки зрения; трансценденция же все равно совершается не на земле, а в Боге. И женщина имеет с Ним столь же прямую и даже более тесную и тайную связь, что ее спутник. Бог обращается к Синь устами мужчины – правда, священника; но Виолена слышит его голос в уединении собственного сердца, а Пруэз имеет дело только с ангелом-хранителем. Самые возвышенные образы у Клоделя – женские: Синь, Виолена, Пруэз. Отчасти это связано с тем, что святость для него состоит в отречении. Женщину же гораздо меньше увлекают земные цели, у нее меньше личной воли: созданная для того, чтобы отдавать себя, а не для того, чтобы брать, она ближе к совершенной самоотверженности. Именно через нее будут преодолены земные радости: они дозволены и благи, но принести их в жертву еще лучше. Синь совершает эту жертву с вполне определенной целью: спасти папу. Пруэз сначала смиренно идет на нее потому, что любит Родриго запретной любовью:

«Разве ты хотел бы, чтобы в твоих объятьях оказалась неверная жена?.. Тогда б я стала просто женщиной, которой вскоре предстояло б умереть у сердца твоего, а не звездою вечной – предметом твоих страстей»[238].

Но когда эта любовь могла бы стать законной, она не предпринимает ничего, чтобы дать ей осуществиться в этом мире. Ибо ангел-хранитель шепнул ей:

«Приветствую тебя, Пруэз, сестра, дитя Господне в свете,

Та Пруэз, что лицезреют ангелы с небес, ведь это на нее он смотрит, сам того не зная, ее ты создала затем, чтобы ему вручить»[239].

Она – человек, женщина, и смиряется не безропотно:

«Он запаха и вкуса моего не будет знать!»[240]

Но ей известно, что ее истинный брак с Родриго совершится только через ее отказ:

«Когда нельзя никак уж будет путы разорвать, когда ко мне он будет навек привязан в этом невозможном союзе брачном, когда не станет средства ускользнуть от крика плоти моей всесильной и от пустоты безжалостной, когда я докажу ему небытие его, равно как и мое, когда в его небытии не будет тайны, что не поверялась бы небытием моим.

Вот тогда его отдам я Богу отверстого, разъятого, чтоб Он ударом грома его восполнил, вот тогда я получу супруга и буду Бога в объятиях сжимать»[241].

Решимость Виолены еще более таинственна и бескорыстна, ибо она избирает проказу и слепоту, когда законные узы могли бы соединить ее с мужчиной, которого она любит и который любит ее.

«Жак, быть может,

Мы любили слишком сильно, чтобы справедливо было нам принадлежать друг другу, чтобы принадлежать друг другу было хорошо»[242].

Но столь исключительный жребий героизма и святости выпадает женщинам прежде всего потому, что Клодель по-прежнему воспринимает их в мужской перспективе. Конечно, каждый из полов воплощает Другого в глазах пола противоположного; но, несмотря ни на что, его мужскому взору женщина нередко представляется абсолютным другим. Существует мистическое преодоление границ своего «я», и «мы знаем, что сами по себе мы не способны его свершить, а потому такую власть имеет над нами женщина – она подобна власти Благодати»[243]. Под «мы» здесь понимаются только мужчины, а не весь человеческий род, и их несовершенству женщина противостоит как зов бесконечности. В некотором смысле здесь наблюдается новый принцип субординации: сама соборность христианской Церкви предполагает, что каждый человек – орудие спасения для всех остальных; но именно женщина оказывается орудием спасения для мужчины, а не наоборот. «Атласный башмачок» – это эпопея спасения Родриго. Драма открывается молитвой, которую возносит за него Богу его брат, а завершается она смертью Родриго, которого Пруэз привела к святости. Но с другой стороны, женщина тем самым обретает величайшую независимость: ведь она несет в себе свою миссию и, обеспечивая спасение мужчине или будучи примером для него, в одиночестве приходит к собственному спасению. Пьер де Краон предсказывает Виолене ее судьбу и пожинает в своем сердце чудесные плоды ее жертвы; он восславит их перед людьми в камнях соборов. Но самопожертвование Виолена совершает одна, без всякой помощи. В отношении Клоделя к женщине есть нечто мистическое, напоминающее отношение Данте к Беатриче, мистику гностиков и даже мистику сенсимонистской традиции, видевшей в женщине возрождающее начало. Но поскольку мужчина и женщина в равной мере создания Господа, Клодель дал ей самостоятельный удел. Женщина у него реализуется как субъект, становясь другой («Я служанка Господня»), и в своем «для-себя-бытии» предстает Другим.

В «Приключениях Софии» есть одно место, где в сжатой форме изложена практически вся клоделевская концепция. Бог, читаем мы, даровал женщине «лицо, которое, каким бы далеким и искаженным оно ни было, являет некий образ ее совершенства. Он сделал ее желанной. Он соединил в ней конец и начало. Он сделал ее хранительницей своих замыслов и наделил способностью дать мужчине тот созидательный сон, во время которого была задумана и она сама. Она – опора судьбы. Она – дар. Она – возможность обладания… Она – связующее звено в тех узах любви, что никогда не перестанут соединять Создателя с Его творением. Она Его понимает. Она – душа, что видит и действует. В какой-то мере она разделяет с Ним терпение и власть над творением».

С одной стороны, кажется, что невозможно вознести женщину на большую высоту. Но по сути, Клодель всего лишь выражает в поэтической форме слегка модернизированную католическую традицию. Как мы уже говорили, земное предназначение женщины нисколько не мешает ее автономности в сверхъестественном плане; но и наоборот, признавая последнюю, католик считает себя вправе в этом мире сохранять мужские прерогативы. Почитая женщину в Боге, в этом мире к ней будут относиться как к прислуге; более того, чем больше будут требовать от нее полного подчинения, тем вернее наставят на путь спасения. Посвятить себя детям, мужу, дому, родовому имению, родине, Церкви – такова ее доля, доля, всегда отводившаяся ей буржуазией; мужчина отдает свою деятельность, женщина – саму себя; освятить эту иерархию волей Господней – значит не изменить ее, а, напротив, пытаться утвердить ее в вечности.

IV. Бретон, или Поэзия

Несмотря на пропасть, отделяющую религиозный мир Клоделя от поэтического пространства Бретона, существует определенная аналогия в том, какая роль в них отведена женщине: она – возмущающий спокойствие элемент; она вырывает мужчину из сна имманентности; она – уста, ключ, врата, мост: Беатриче, открывающая Данте потусторонний мир. «Любовь мужчины к женщине, если мы понаблюдаем секунду за чувственным миром, по-прежнему загромождает небо гигантскими хищными цветами. И для духа, постоянно испытывающего потребность считать себя в надежном убежище, она остается опаснейшим камнем преткновения». Любовь к другой ведет к любви к Другому. «Когда избирательная любовь к тому или иному существу достигает наивысшей точки, открываются шлюзы, выпуская на волю поток любви к человечеству…» Но для Бретона запредельный мир – не далекое, чуждое небо: он прямо здесь, он открывается тому, кто умеет отодвинуть завесу обыденности; в частности, иллюзию ложного знания рассеивает эротика. «В наши дни сексуальный мир… все так же, насколько я знаю, противопоставляет нашей воле проникнуть в мир свое непробиваемое ночное ядро». Столкнуться с тайной – это единственный способ ее обнаружить. Женщина есть загадка и загадывает загадки; из множества ее лиц складывается «единое и единственное существо, в котором нам дано лицезреть последнее воплощение Сфинкса»; а потому она – откровение. «Ты была самим образом тайны», – говорит Бретон любимой женщине. И немного далее: «Еще не зная, в чем могло заключаться откровение, которое ты несла мне, я уже знал, что это – откровение». Иными словами, женщина есть поэзия. Эту роль она играет и у Жерара де Нерваля, но в «Сильвии» или в «Аврелии» она принимает очертания воспоминания или призрака, потому что греза, более истинная, чем реальность, не полностью с нею совпадает; у Бретона же совпадение абсолютно: есть только один мир; поэзия объективно присутствует в вещах, а женщина, безусловно, существо из плоти и крови. Ее встречают не в полудреме, но во время бодрствования, среди самого обычного дня, обозначенного в календаре, как и все прочие дни, определенным числом – 5 апреля, 12 апреля, 4 октября, 29 мая, – и в обыденной обстановке: в кафе, на улице. Но ее всегда отличает какая-то необычная черта. Надя, «в отличие от остальных прохожих, идет с высоко поднятой головой… Она прелюбопытно накрашена… Я никогда не видал такие глаза»[244]. Бретон обращается к ней. «Она улыбается, но очень таинственно и, я бы сказал, словно со знанием дела». А вот в «Безумной любви»: «Вошедшая женщина была окутана дымкой; может быть, одета в нечто огненное с язычками дыма?.. Я могу утверждать, что на этом месте 29 мая 1934 года сидела возмутительно прекрасная женщина»[245]. И поэт сразу понимает, что ей предстоит сыграть некую роль в его судьбе; иногда эта роль мимолетна, второстепенна, как у девочки с глазами Далилы из «Сообщающихся сосудов»; но даже и тогда вокруг нее происходят маленькие чудеса: в день, когда у Бретона назначено свидание с этой Далилой, он читает в газете доброжелательную статью, подписанную давно потерянным из виду другом по имени Самсон. Иногда чудеса множатся; предвестьем появления незнакомки 29 мая, той ундины из мюзик-холла, что выступала в номере с плаванием, стал услышанный в ресторане каламбур, построенный на созвучии «Ondine – on dîne»[246]; а ее первый большой выход с поэтом был в мельчайших подробностях описан в стихах, сочиненных им одиннадцать лет назад. Самая невероятная колдунья у него – Надя; она предсказывает будущее, с ее губ слетают те же слова и образы, о которых в этот миг думает ее друг; ее сны и рисунки – прорицания. «Я блуждающая душа», – говорит она; она идет по жизни, «опираясь лишь на самую чистую интуицию и без передышки руководствуясь чудом»; вокруг нее беспристрастный случай в изобилии сеет странные события; она так изумительно свободна от соблюдения приличий, что презирает законы и разум – и кончает жизнь в сумасшедшем доме. То был «свободный гений вроде тех духов воздуха, с которыми посредством некоторых магических действий можно соединиться лишь на мгновение, но которым не следует покоряться целиком». Из-за этого ей не удается до конца сыграть свою женскую роль. Ясновидящая, боговдохновенная пифия, она слишком близка к тем ирреальным созданиям, что посещали Нерваля; она отворяет врата в сверхъестественный мир, но бессильна дать его, потому что не умеет отдаться сама. Женщина осуществляет себя в любви, и достичь ее по-настоящему можно только в любви; она вбирает в себя все, если она особенная, и принимает особую судьбу, а не плывет по миру, не ведая корней. Ее красота достигает предела в тот ночной час, когда «она – совершенное зеркало, в котором все, что было, все, что призвано быть, восхитительно погружается в то, что будет на этот раз». Для Бретона «найти место и формулу» смешивается с «овладеть истиной в душе и теле». И это овладение возможно только во взаимной любви – любви, разумеется, плотской. «Портрет любимой женщины должен быть не только картиной, которой улыбаешься, но и оракулом, который вопрошает»; оракулом же он будет, лишь если сама женщина есть нечто иное, чем идея или образ; она должна быть «краеугольным камнем материального мира»; для умеющего видеть сам этот мир – поэзия, и ему в этом мире нужна реальная Беатриче. «Только взаимной любви под силу создать полное магнитное поле, над которым ничто не властно; только она превращает плоть в солнечный отсвет другой плоти, а интеллект – в неиссякаемый, щедрый, вечно свежий источник, призванный орошать красоту – будь то календула или тимьян»[247].

Эта нерушимая любовь может быть только единственной. Парадокс позиции Бретона в том, что, от «Сообщающихся сосудов» до «Звезды кануна», он упорно посвящает единственную и вечную любовь разным женщинам. Но, по его мысли, к неправильному выбору мужчину ведут общественные обстоятельства, препятствующие свободе выбора; впрочем, ошибаясь снова и снова, он на самом деле ищет одну женщину. И если он станет перебирать в памяти любимые лица, то «среди всех этих женских лиц увидит лишь одно: последнее[248] любимое лицо». «Сколько раз, однако, мог я наблюдать, что под совсем непохожей внешностью в каждом из этих лиц ищет воплощения одна общая, самая исключительная черта». Ундину из «Безумной любви» он спрашивает: «Вы ли эта незнакомка? Сегодня ли вы должны были прийти?» Но в «Звезде кануна» читаем: «Ты помнишь, впервые увидев тебя, я – без малейших колебаний – сразу тебя узнал». В совершенном, обновленном мире чета влюбленных, в силу взаимного и абсолютного дара, была бы нерасторжима; раз возлюбленная – это все, откуда возьмется место для другой? Она есть и эта другая тоже, и в тем более полной мере, чем более она будет самой собой. «Необычное неотделимо от любви. Поскольку ты моя единственная, ты всегда будешь для меня другой – самой собой, но другой. Разнообразие столь непохожих цветов – это все ты, – и среди них – в красном пеньюаре, в сером, обнаженную – я тебя, изменчивая, всегда люблю». А в связи с другой, но столь же единственной женщиной Бретон пишет: «Взаимная любовь, как я ее себе представляю, – чудодейственная система зеркал, которые посылают мне в многообразных неожиданных ракурсах отражение моей любимой – облагороженной тем, что ее окружает, обожествленной моим желанием».

Эта единственная женщина, одновременно плотская и искусственная, принадлежащая природе и человеческому роду, обладает той же колдовской силой, что и двусмысленные предметы, которые так любили сюрреалисты: она подобна ложке-туфельке, или столу-волку, или мраморному сахару, найденному поэтом на барахолке или привидевшемуся ему во сне; она посвящена в тайну привычных предметов, внезапно раскрывающих свою истину, а также в тайну растений и камней. В ней – все:

Волосы жены моей – костер в ночи,

Мысли ее – зарницы,

Талия – как у песочных часов.

…Меж бедер жены моей – морская трава и сладости древних,

А очи жены моей полнятся духом саванны.

Но прежде всего и помимо всего она – красота. Красота для Бретона – это не идея, которую созерцают, но реальность, которая выявляется – а значит, и существует – только через страсть; красота мира существует только благодаря женщине.

«Существует особое горнило человеческого духа, парадоксальное пространство, где союз двух свободно выбравших друг друга существ придает всем вещам яркие цвета, вроде бы ими утраченные; при этом можно продолжать чувствовать одиночество, повторяя фантазии природы, которая, например, в кратерах вулканов Аляски хранит снег под пеплом; в пределах этого метафизического пространства я надеялся когда-то отыскать новую красоту, красоту, предназначенную только для страсти»[249].

«Конвульсивная красота будет невинно-эротичной, возбужденно-спокойной, волшебно-будничной – или ее не будет вовсе».

Все приобретает свой смысл благодаря женщине. «С помощью любви, и только с ее помощью осуществляется в самой высокой степени слияние существования и сущности». Оно осуществляется для любовников и одновременно распространяется на весь мир. «Способность воссоздавать, многокрасочно воспринимать весь мир в одной личности – а именно это дает любовь – пучком лучей освещает движение человечества вперед». Для всех – или почти для всех – поэтов женщина олицетворяет природу; но, по Бретону, она не только выражает, но и высвобождает ее. Ибо природа не говорит ясным языком, и нужно проникнуть в ее тайны, чтобы уловить ее истину, иначе говоря, ее красоту: поэзия – это не просто ее отражение, но скорее ключ; и женщина здесь ничем не отличается от поэзии. Поэтому она – необходимый посредник, без которого вся земля безмолвствует: «Для меня природа будет пламенеть или угасать, служить мне или враждовать со мной, в зависимости от того, взмывают ли ввысь или опадают языки костра любви, той единственной истинной любви, которая пробуждается к одному существу и никогда не гаснет. Когда такой любви со мной не было, я видел абсолютно пустые небеса… Стоит огненному ирису вырваться из моих глубин, и обретает ценность все, что реально существует… Я вижу, испытывая счастливое головокружение, только твои ладони, протянутые к ярко разгоревшимся веточкам, твои прозрачные руки, застывшие в полете над огнем моей жизни». Каждая любимая женщина для Бретона чудо природы: «Маленький папоротник, приникший к внутренней стенке самого старого… колодца из тех, что я когда-либо видел». «…Что-то ослепительное и такое важное, что могло лишь вызвать воспоминание… о великой природной физической потребности и при этом нежнейшим образом навести на мысль о некоторых высоких цветах, только начинающих распускаться». Но и наоборот, любое чудо природы напоминает о возлюбленной: именно ее он прославляет, приходя в умиление от грота, цветка, горы. Всякое различие между женщиной, греющей руки на площадке Тейде, и самим Тейде стирается. Мольба поэта обращена сразу к обоим: «О мой Тейде, мой прекрасный вулкан! Прими мою жизнь!.. О вулкан – уста неба и ада, – я люблю твою непредсказуемость, твою способность то наделить неземной красотой обнаженную женщину, то уничтожить все вокруг».

Красота есть нечто большее, чем красота; она сливается с «глубокой ночью познания»; она – истина и вечность, абсолют; женщина высвобождает не временной и случайный аспект мира, но его необходимую сущность, сущность не застывшую, как ее представлял себе Платон, но «возбужденно-спокойную». «Нет у меня иного богатства, кроме ключа к этому безграничному лугу страсти. С той поры, как я знаю тебя, на этом лугу есть единственный цветок, и амплитуды его колебаний – все выше, выше! – будут качать меня до самой смерти… Потому что мужчина и женщина, роли которых мы обязаны с тобой исполнять не отступая, будут скользить до конца жизненной тропинки в косых лучах жизни, по шелковой траве, бегущей сейчас от нас к рощице… Самая великая надежда, вобравшая в себя все другие, – знать, что таинство союза возможно для каждой четы и каждая будет хранить свою тайну вечно. Уверен, абсолютный дар, врученный одним существом другому, невозможный без взаимности, для всех будет единственным (естественным ли, сверхъестественным ли) мостом, переброшенным через луг жизни».

Итак, женщина, благодаря любви, что она внушает и разделяет, – это единственное возможное спасение для каждого мужчины. В «Звезде кануна» ее миссия расширяется и уточняется: она призвана спасти человечество. Бретон во все времена вписывался в традицию Фурье, который, требуя реабилитации плоти, превозносит женщину как эротический объект; естественно, что он приходит к сенсимонистской идее о женщине возрождающей. В современном обществе мужчина господствует настолько, что в устах какого-нибудь Гурмона сказать о Рембо: «Девчоночий темперамент!» – звучит оскорблением. И все же «пришло время стать на сторону женских идей, а не мужских, что с таким шумом переживают ныне свой крах… Потерянная, забытая женщина – а ведь ее песня звучит в сердце мужчины, но сколько испытаний обоим им надо пройти, чтобы обрести друг друга… Сначала женщине необходимо найти самое себя, научиться узнавать себя в адской круговерти, где она – если не поможет себе сама – станет жертвой жадных мужских взглядов».

Роль, которую ей следовало бы исполнять, – это прежде всего роль миротворческая. «Меня всегда поражало, почему в такие моменты не поднимает голос женщина, почему не решается она использовать два бесценных своих преимущества – любовь мужчины и доверие ребенка? Какой авторитет для грядущего имел бы громкий голос тревожного протеста… Когда же наконец придет просто женщина и совершит иное чудо – протянет руку меж враждующими и скажет: „Вы же братья!“» Если сегодня женщина предстает неприкаянной, неуравновешенной, то лишь в результате того, как обращаются с ней тираны-мужчины; но она по-прежнему обладает чудотворной силой, потому что уходит корнями к живым источникам жизни, секреты которых мужчинами утрачены. «Мелюзина, конечно, связана с тревогами земной жизни, но ее держит морское дно – то каменными глыбами, то морскими водорослями, то мягко устланным гнездышком. Поэтому я взываю именно к ней, мне кажется, только ей под силу искупить зло, творимое нашей дикой эпохой. Мелюзина – настоящая женщина, но женщина сегодняшнего дня, лишенная достойного ее места, пленница своих извилистых корней, но зато благодаря им прочно связанная со стихийными силами природы. Она лишена достойного места только потому, что так угодно общественной легенде, согласно которой ее должен постоянно вожделеть, ревновать мужчина».

Итак, сегодня настало время взять сторону женщины; и, не дожидаясь, пока будет восстановлена ее истинная ценность в жизни, следует «решительно выступить в искусстве против мужчины и за женщину». «Женщина-ребенок. Обязанность искусства – готовить империю страсти именно для появления такой женщины». Почему женщина-ребенок? Бретон объясняет нам это: «Я предпочитаю говорить о женщине-ребенке не потому, что хотел бы противопоставить ее другой женщине; просто именно в ней – и только в ней! – столь прозрачна иная[250] призма мировидения…»

В той мере, в которой женщина просто уподоблена человеческому существу, она так же, как и существа мужского пола, окажется бессильна спасти этот терпящий бедствие мир; только женственность как таковая привносит в цивилизацию тот самый другой элемент, который есть истина жизни и поэзии и который только и может освободить человечество.

Поскольку перспектива Бретона – исключительно поэтическая, женщину он рассматривает исключительно как поэзию, то есть как другое. И сколько ни задавайся вопросом о ее судьбе, ответ будет таиться в идеале взаимной любви: у нее нет иного призвания, кроме любви; в этом нет никакого принижения, поскольку призвание мужчины – тоже любовь. Между тем хотелось бы знать, является ли и для нее любовь ключом к миру, откровением красоты; найдет ли она эту красоту в своем любовнике? Или в своем собственном образе? Будет ли она способна на поэтическую деятельность, осуществляющую поэзию через доступное чувствам существо, – или ограничится одобрением творчества своего партнера? Она – «поэзия-в-себе», в непосредственном, то есть поэзия для мужчины; но нам неизвестно, является ли она поэзией для себя. Бретон не говорит о женщине как о субъекте. Он также никогда не упоминает образа дурной женщины. Все его творчество – за исключением нескольких манифестов и памфлетов, где он клянет человеческое стадо, – посвящено не перечню поверхностных форм сопротивляемости мира, но раскрытию его потаенной истины; и женщина интересует его лишь потому, что она – наилучшие «уста». Глубоко укорененная в природе, близкая к земле, она представляется также и ключом к запредельному миру. У Бретона присутствует тот же эзотерический натурализм, что у гностиков, видевших в Софии начало искупления и даже творения, что и у Данте, избравшего в проводники Беатриче, или у Петрарки, осиянного любовью к Лауре. Именно поэтому существо, наиболее глубоко укорененное в природе, наиболее близкое к земле, является одновременно и ключом к запредельному миру. Она – Истина, Красота, Поэзия, то есть – Все; и снова все, принявшее облик другого, Все – кроме самой себя.

V. Стендаль, или Романтика истинного

Теперь я покидаю современную эпоху и возвращаюсь к Стендалю, ибо после всех этих карнавалов, где Женщина переодевается то мегерой, то нимфой, то утренней звездой, то сиреной, весьма утешительно встретить мужчину, живущего среди женщин из плоти и крови.

Стендаль с детства любил женщин чувственной любовью; он проецировал на них свои юношеские устремления: любил воображать, как он спасает от опасности прекрасную незнакомку и завоевывает ее любовь. Когда он приехал в Париж, самым пылким его желанием была «прелестная жена; мы будем обожать друг друга, она узнает мою душу». Состарившись, он чертит на слое пыли инициалы самых любимых женщин. «Думаю, больше всего на свете я любил предаваться мечтам», – признается он. А мечты его питали женские образы; воспоминание о них оживляет пейзажи. «Гряда скал при приближении, кажется, к Арбуа, если ехать по большой дороге от Доля, была для меня ощутимым, наглядным образом души Метильды». Музыка, живопись, архитектура – все, что он любил, он любил душою несчастного любовника; гуляет ли он по Риму – на каждой странице возникает женщина; в сожалениях, желаниях, грусти и радости, пробужденных в нем женщинами, он познал склонности собственного сердца; и он хочет, чтобы судьями его были они: он посещает их салоны, старается блистать перед ними; им он обязан минутами величайшего счастья и величайшей муки, они были его главным занятием в жизни; их любовь он предпочитает любой дружбе, а их дружбу – дружбе мужской; женщины вдохновляли его писать, их образы населяют его романы; в значительной мере он пишет для них. «Возможно, в 1900 году меня прочтут милые мне души, вроде г-жи Ролан и Мелани Гильбер…» Из них была соткана сама его жизнь. Откуда же у них такая привилегия?

Этот нежный друг женщин не верит в их тайну – именно потому, что любит их истинными; никакая сущность не определит женщину раз и навсегда; идея «вечной женственности» кажется ему нудной и смешной. «Уже два тысячелетия педанты твердят нам, что женщины одарены более живым, а мужчины более основательным умом, что у женщин более тонкие мысли, а у мужчин больше силы внимания. Точно так же парижский зевака, прогуливаясь в былые времена в садах Версаля, из всего, что видел, заключал, что деревья родятся подстриженными»[251]. Различия, наблюдаемые между мужчинами и женщинами, отражают разницу в их положении. Как, например, женщинам не быть романтичнее своих возлюбленных? «Женщина, сидя за вышиванием – работой бессмысленной и занимающей только руки, – думает о возлюбленном, в то время как он, мчась галопом по равнине со своим эскадроном, подвергается аресту, когда по его вине совершается неправильный маневр». Точно так же женщин упрекают в недостатке здравого смысла. «Женщины предпочитают чувства разуму; это очень просто: так как в силу наших глупых обычаев на них не возлагается в семье никакого дела, разум никогда не бывает им полезен… Поручите вашей жене вести дела с фермерами двух ваших имений; держу пари, что счетные книги ваши будут в большем порядке, чем при вас». В истории так мало гениальных женщин только потому, что общество лишает их всякой возможности самовыражения. «Все гении, родившиеся женщинами[252], пропадают для общественного счастья; но если случай дает им возможность проявить себя, посмотрите, чего они достигают в самых трудных областях». Но самое ужасное увечье, какое им наносится, – это отупляющее воспитание; угнетатель всегда старается принизить тех, кого он угнетает; мужчина намеренно ограничивает возможности женщин. «Мы оставляем в них неразвитыми самые блестящие способности, наиболее пригодные к тому, чтобы доставить и им самим, и нам счастье». В десять лет девочка живее и сообразительнее своего брата; в двадцать мальчуган оказывается умным человеком, а девушка – «большой дурехой, неловкой, застенчивой, боящейся пауков»; виновато в этом полученное ею воспитание. Женщинам следовало бы давать точно такое же образование, что и юношам. Антифеминисты возражают на это, что образованные и умные женщины – чудовища, но вся беда в том, что они до сих пор составляют исключение; если бы они все могли так же естественно, как и мужчины, приобщаться к культуре, то и пользовались бы они ею столь же естественно. Их сперва уродуют, а потом заставляют подчиняться противоестественным законам: выдают замуж против их воли и требуют от них верности; даже развод вменяется им в вину как распутство. Многих из них обрекают на праздность, тогда как счастье невозможно вне труда. Такое положение дел возмущает Стендаля, в нем он видит источник всех недостатков, за которые упрекают женщин. Они не ангелы, не демоны, не сфинксы – они человеческие существа, которых идиотские нравы низвели до почти рабского состояния.

Лучшие из них, именно в силу того, что они угнетенные, стараются избегать пороков, обезображивающих их угнетателей; сами по себе они не ниже и не выше мужчины; но, как ни странно, само их несчастное положение, наоборот, идет им на пользу. Известно, что Стендаль терпеть не может дух серьезности: деньги, почести, положение в обществе, власть кажутся ему самыми жалкими кумирами; огромное большинство мужчин ради них теряет себя; педант, важная персона, буржуа, муж подавляют в себе всякую искру жизни и истины; закованные, как в доспехи, в готовые идеи и заученные чувства, послушные социальной рутине, они несут в себе одну лишь пустоту; мир, населенный этими бездушными созданиями, – пустыня скуки. К несчастью, многие женщины увязают в этих унылых болотах; это куклы с «идеями узкими и парижскими» или лицемерные святоши; Стендаль испытывает «смертельное отвращение к честным женщинам и присущему им лицемерию»; к своим легкомысленным занятиям они относятся с той же серьезностью, какой руководствуются их мужья; глупые благодаря воспитанию, завистливые, тщеславные, болтливые, злые из-за праздного образа жизни, холодные, сухие, претенциозные, вредные, они населяют Париж и провинцию; их шипение раздается за спиной таких благородных дам, как г-жа де Реналь и г-жа де Шастеле. Наверное, с самым злобным усердием рисовал Стендаль портрет г-жи Гранде, которую он сделал точной негативной копией г-жи Ролан или Метильды. Красивая, но невыразительная, презрительная, лишенная обаяния, она отпугивает своей «знаменитой добродетелью», но не знает истинной стыдливости, идущей от сердца; полная самодовольства, восхищающаяся собственной персоной, она умеет лишь подражать внешнему величию; по сути, она пошла и низка; «в ней нет характера… она нагоняет на меня скуку», – думает г-н Левен. Она «в высшей степени благоразумна и озабочена осуществлением своих планов», ее единственное стремление – сделать мужа министром; «ум ее был бесплоден»; осмотрительная, умеющая ко всему приспособиться, она всегда остерегалась любви, она не способна на великодушный порыв; и когда в этой сухой душе вспыхивает страсть, она сжигает ее, но не озаряет.

Чтобы понять, чего Стендаль хочет от женщин, достаточно перевернуть этот образ: прежде всего, им не стоит попадаться в ловушки серьезности; поскольку так называемые важные вещи им недоступны, они меньше, чем мужчины, рискуют потерять себя ради них; у них больше шансов уберечь ту естественность, ту наивность, то великодушие, которые Стендаль ставит превыше любых других заслуг; больше всего он ценит в них то, что мы сегодня назвали бы подлинностью: это и есть общая черта всех женщин, которых он любил или придумал с любовью; все они – существа свободные и настоящие. В некоторых из них свобода проявляется с ослепительной силой: Анджела Пьетрагруа, «возвышенная шлюха на итальянский манер, на манер Лукреции Борджа», или г-жа Азюр, «шлюха на манер Дюбарри… одна из самых не кукольных француженок, что мне доводилось встречать», открыто восстают против нравов. Ламьель смеется над условностями, нравами, законами; герцогиня Сансеверина пылко бросается в гущу интриг и не отступает перед преступлением. Другие женщины поднимаются над пошлостью благодаря живости ума: такова Мента, такова Матильда де ла Моль, критикующая, хулящая, презирающая окружающее общество и желающая отличаться от него. У третьих свобода приобретает чисто негативный характер; в г-же де Шастеле бросается в глаза ее безразличие ко всему второстепенному; подчиняясь воле отца и даже его взглядам, она тем не менее противопоставляет буржуазным ценностям то самое равнодушие, которое дает повод упрекать ее в ребячестве и которое служит для нее источником беззаботного веселья; Клелия Конти также отличается сдержанностью; балы, обычные развлечения молодых девушек ее не трогают; кажется, она всегда холодна «то ли от презрения к окружающим, то ли от тоски по какой-то несуществующей химере»[253]; она судит мир и возмущается его низостью. Глубже всего дух независимости скрыт в душе г-жи де Реналь; она сама не знает, что не до конца смирилась со своей судьбой; ее отвращение к пошлому окружению выражается в крайней деликатности, чувствительности, уязвимости; ей чуждо лицемерие; она сохранила душевную щедрость, способность сильно чувствовать, в ней живет тяга к счастью; жар от огня, тлеющего у нее внутри, едва проникает наружу, но довольно малейшего дуновения, чтобы пламя охватило ее целиком. Эти женщины просто живые; они знают, что источник истинных ценностей – не во внешних вещах, а в сердцах; и в этом заключается очарование мира, в котором они живут: они изгоняют из него скуку самим фактом своего присутствия, своими мечтами, желаниями, радостями, чувствами, выдумками. Герцогиня Сансеверина, эта «деятельная душа», боится скуки больше смерти. Прозябать в скуке – «значит не давать себе умереть, – говорила она, – но не значит жить»; она «всегда чем-то страстно увлечена, всегда деятельна и при этом всегда весела». Легкомысленные, ребячливые или глубокие, веселые или серьезные, отважные или скрытные, все они отвергают тяжелое забытье, в которое погружено человечество. И стоит этим женщинам, сумевшим сохранить свою бесполезную свободу, встретить достойный их предмет, как страсть возносит их к высотам героизма; в их душевной силе и энергии сказывается отчаянная чистота полной самоотдачи.

Но одна свобода не могла бы наделить их подобной романтической привлекательностью: просто свобода внушает уважение, но не затрагивает чувств; трогательны усилия, которые предпринимает свобода, чтобы осуществить себя, несмотря на все препятствия; чем труднее борьба, тем больше в женщинах высокого драматизма. Стендаля приводит в восхищение уже одна победа над внешним принуждением; в «Итальянских хрониках» он заточает своих героинь в монастыри, держит под замком во дворце ревнивого супруга; им приходится изобретать тысячу хитростей, чтобы соединиться с любимыми; потайные двери, веревочная лестница, окровавленные сундуки, похищения, заточения, убийства, разгул страсти и непокорности возникают благодаря изобретательности, в которой проявляются все возможности ума; а угроза смерти и мучений только придает блеска дерзновенным порывам описанных Стендалем неистовых душ. Даже в более зрелых своих произведениях он по-прежнему отдает дань этой внешней романтике: она – наглядный образ того романтического духа, что рождается в сердце; их нельзя отделить друг от друга, равно как нельзя разделить уста и улыбку на них. Изобретая алфавит, позволяющий переписываться с Фабрицио, Клелия заново изобретает любовь; Сансеверина описана как «сама искренность», она «не думает о благоразумии, вся отдается впечатлению минуты»; ее душа раскрывается перед нами, когда она берется интриговать, отравляет принца и затопляет Парму; она вся – в возвышенной и безумной затее, которую решила пережить. Лестница, что приставляет к своему окну Матильда де ла Моль, – отнюдь не театральный аксессуар: это материальное воплощение ее гордой неосторожности, тяги к необычайному, вызывающей смелости. Эти души так и не раскрыли бы своих качеств, не будь они окружены врагами – будь то тюремные стены, воля властелина или строгие семейные нравы.

И все же труднее всего преодолеть те препятствия, с которыми каждый сталкивается в самом себе: именно тогда свобода движется самым непроторенным, мучительным и заманчивым путем. Очевидно, что Стендаль тем больше симпатизирует своим героиням, чем теснее темница, в которой они томятся. Конечно, ему нравятся шлюхи, возвышенные и нет, раз и навсегда поправшие все условности; но куда нежнее он любит Метильду, которую сдерживают угрызения совести и стыд. Такая женщина без предрассудков, как г-жа д’Окенкур, нравится Люсьену Левену – но страстную любовь пробуждает в нем целомудренная, сдержанная, нерешительная г-жа де Шастеле; Фабрицио восхищается цельностью натуры ни перед чем не отступающей герцогини Сансеверины, но предпочитает ей Клелию, и сердце его завоевывает эта девушка. А г-жа де Реналь, скованная гордостью, предрассудками, невежеством, быть может, удивляет Стендаля больше всех созданных им женских образов. Он охотно селит своих героинь в провинции, среди ограниченных людей, отдает их во власть глупого мужа или отца; ему нравится, что они необразованны и даже напичканы ложными идеями. Г-жа де Реналь и г-жа де Шастеле, обе неисправимые легитимистки; первая по натуре робка и совершенно неопытна, вторая наделена блестящим умом, которому сама не ведает цены; а значит, они не отвечают за свои заблуждения, а скорее являются их жертвами, равно как и жертвами институтов и нравов; романтика возникает из ошибки, подобно тому как поэзия рождается из неудачи. Трезвый ум, сам решающий, что ему делать и как, вызывает сухое одобрение или осуждение; тогда как на мужество и хитрости благородного сердца, ищущего свой путь во мраке, мы смотрим с тревогой, жалостью, иронией и любовью. Именно потому, что эти женщины введены в заблуждение, в них расцветают бесполезные и прелестные качества – стыдливость, гордость, предельная деликатность; в каком-то смысле это недостатки: они порождают ложь, мнительность, гнев, но вполне объясняются положением, в которое поставлены женщины; им приходится обращать свою гордость на вещи незначительные или, по крайней мере, «вещи, имеющие значение только благодаря чувству», потому что все предметы, «признанные важными», для них недосягаемы; их стыдливость проистекает из тяготящей их зависимости: поскольку им не дано проявить себя в действии, они ставят под вопрос само свое бытие; им кажется, что сознание другого, и особенно их возлюбленного, вскрывает их истинную суть: они боятся этого и пытаются этого избежать; в их уклончивости, колебаниях, бунтах и даже во лжи проявляется подлинная забота о ценности; и это делает их достойными уважения; но проявляется эта забота неуклюже, даже неискренне, и это делает их трогательными и даже чуть смешными. Свобода особенно человечна, а значит, в глазах Стендаля, особенно привлекательна, когда она попадается в собственные ловушки и пытается обмануть самое себя. Женщины у Стендаля возвышенны, когда сердце ставит перед ними непредвиденные проблемы: тогда ни один закон, ни один совет, увещевание или пример, исходящие извне, не могут служить для них ориентиром; им нужно все решать самим, и это одиночество – высшая точка свободы. Клелия воспитана на либеральных идеях, она проницательна и рассудительна; но заученные взгляды, верные или ложные, никак не могут помочь ей в решении морального конфликта; г-жа де Реналь любит Жюльена вопреки своей морали, Клелия спасает Фабрицио вопреки своему разуму: в обоих случаях мы наблюдаем одно и то же преодоление всех признанных ценностей. Эта смелость и восхищает Стендаля; и она выглядит тем более волнующей, что сама женщина едва решается себе в ней признаться: оттого она еще естественнее, непосредственнее, подлиннее. У г-жи де Реналь дерзость скрывается за невинностью; не зная любви, она не умеет ее распознать и уступает ей без сопротивления; можно сказать, что, прожив всю жизнь во тьме, она беззащитна перед внезапно вспыхнувшим светом страсти; ослепленная, она принимает его, забыв и о Боге, и об аде; когда огонь меркнет, она вновь погружается во мрак, где правят мужья и священники; она не доверяет собственным суждениям, но очевидность поражает ее как молния; стоит ей снова увидеть Жюльена, и она снова отдает ему свою душу; ее угрызения совести, письмо, вырванное у нее духовником, позволяют оценить, какое расстояние пришлось преодолеть этой пылкой и искренней душе, чтобы вырваться из темницы, где держало ее общество, и вознестись к небесам счастья. У Клелии конфликт более осознанный; она колеблется между честностью перед отцом и своей жалостью, рожденной любовью; она ищет себе оправданий; торжество ценностей, в которые верит Стендаль, кажется ему тем более явным, что жертвы лицемерной цивилизации воспринимают его как поражение; он с восторгом наблюдает, как они хитрят и кривят душой, чтобы помочь страсти и счастью одержать верх над ложью, в которую верят: Клелия, давшая обет Мадонне не видеть больше Фабрицио и на протяжении двух лет принимающая его ласки и поцелуи при условии, что глаза ее будут закрыты, одновременно смешна и бесподобна. С той же нежной иронией смотрит Стендаль на колебания г-жи де Шастеле и непоследовательность Матильды де ла Моль; все эти окольные пути, возвраты к старому, угрызения совести, победы и поражения, скрываемые ради достижения простых и законных целей, – для него самая очаровательная комедия на свете; драмы эти не лишены юмора, потому что актриса одновременно и судья, и одна из сторон в процессе, потому что она обманывает самое себя, потому что она вынуждает себя идти запутанными путями там, где одного приговора было бы довольно, чтобы разрубить гордиев узел; но между тем они свидетельствуют о самой почтенной заботе, какая только может терзать благородную душу: она хочет остаться достойной собственного уважения; свое мнение о себе она ставит выше мнения окружающих и тем самым реализуется как абсолют. Эти одинокие, безответные дебаты важнее правительственного кризиса; когда г-жа де Шастеле спрашивает себя, отвечать ей или нет на любовь Люсьена Левена, она решает свою судьбу и судьбу мира: можно ли доверять другому? Можно ли полагаться на свое сердце? Какова цена любви и человеческим клятвам? Верить и любить – это безумие или великодушие? Вопросы эти касаются самого смысла жизни, жизни всех и каждого. Так называемый серьезный мужчина на самом деле пустой человек, потому что принимает готовые обоснования собственной жизни, тогда как страстная и глубокая женщина ежеминутно подвергает пересмотру общепринятые ценности; ей знакомо постоянное напряжение свободы, не имеющей точки опоры; а потому она беспрестанно чувствует себя в опасности: в единый миг она может выиграть все или все потерять. И этот риск, на который она с тревогой идет, придает ее истории колорит героизма и подвига. А ставка как нельзя более высока: сам смысл того существования, что есть достояние каждого, единственное его достояние. Выходка Мины де Вангель в каком-то смысле может показаться нелепой, но за ней стоит целая этическая система. «Была ли ее жизнь результатом неверного расчета? Счастье ее продлилось восемь месяцев. Это была слишком пылкая душа, чтобы довольствоваться реальностью жизни». Матильда де ла Моль не столь искренна, как Клелия или г-жа де Шастеле; она поступает скорее в соответствии с собственным представлением о себе, а не с очевидностью любви и счастья: в чем больше гордости и величия – в том, чтобы уберечь себя или погубить, в том, чтобы унизиться перед любимым или оказать ему сопротивление? Она тоже одна со своими сомнениями и тоже рискует уважением к себе, которым дорожит больше жизни. Именно пламенный поиск истинного смысла жизни во мраке невежества, предрассудков, мистификаций при колеблющемся, лихорадочном свете страсти и постоянный риск достигнуть счастья или смерти, величия или позора придают судьбам этих женщин романтическую славу.

Разумеется, сама женщина не подозревает, что она соблазнительна; наблюдать за собой, играть роль – это всегда неподлинное поведение; когда г-жа Гранде сравнивает себя с г-жой Ролан, она тем самым доказывает, что на нее не похожа; а Матильда де ла Моль привлекательна именно потому, что путается в своих комедиях и зачастую оказывается во власти своего сердца в те самые минуты, когда полагает, будто управляет им; она трогает постольку, поскольку неподвластна собственной воле. Но самые чистые героини вообще не осознают себя. Г-жа де Реналь не подозревает о своем изяществе, а г-жа де Шастеле – о своем уме. В этом и состоит одна из величайших радостей возлюбленного, с которым отождествляют себя автор и читатель: он свидетель, которому дано обнаружить эти потаенные богатства; только он может любоваться той живостью, что проявляет вдали от посторонних глаз г-жа де Реналь, тем «живым, подвижным, глубоким умом», какой неведом окружению г-жи де Шастеле; и хотя все отдают должное уму герцогини Сансеверины, он глубже всех проникает в ее душу. Рядом с женщиной мужчина вкушает радость созерцания; он упивается ею, как пейзажем или картиной; она поет в его сердце и придает небу особые оттенки. Это откровение помогает ему открыть самого себя: невозможно понять тонкость, чувствительность, пылкость женщин, если самому не стать в душе тонким, чувствительным и пылким; женские чувства создают целый мир нюансов, мир требований, открытие которого обогащает возлюбленного: подле г-жи де Реналь Жюльен уже не тот честолюбец, которым решил быть, он сам себя выбирает заново. Если мужчина испытывает к женщине лишь поверхностное желание, он сможет позабавиться, соблазнив ее. Жизнь преображает настоящая любовь. «Любовь в стиле Вертера открывает душу… для всякого чувства прекрасного и наслаждения им, в какой бы форме оно ни проявлялось, хотя бы одетое в грубый холст. Такая любовь позволяет находить счастье даже при отсутствии богатства…» «Это новая жизненная цель, которой все подчиняется, которая меняет облик всех вещей. Любовь-страсть величественно преображает в глазах человека всю природу, которая кажется чем-то небывало новым, созданным только вчера»[254]. Любовь разбивает повседневную рутину, разгоняет скуку – скуку, в которой Стендаль потому видит величайшее зло, что она есть отсутствие всяких причин жить или умереть; у любящего есть цель, и этого довольно, чтобы каждый день стал приключением: какая радость для Стендаля провести три дня запертым в погребе Менты! Веревочные лестницы, окровавленные сундуки воплощают в его романах этот вкус к необычайному. Любовь, то есть женщина, выявляет истинные цели бытия: прекрасное, счастье, свежесть чувств и мира. Любовь вырывает у человека душу и тем самым дает ему власть над нею; любовнику ведомы то же напряжение, тот же риск, что и его возлюбленной, и он подвергает себя более подлинному испытанию, чем делая продуманную карьеру. Когда Жюльен медлит у подножия поставленной Матильдой лестницы, он ставит на карту свою судьбу: именно в эту минуту раскрывается его подлинный масштаб. Жюльен, Фабрицио, Люсьен познают мир и самих себя с помощью женщин, под их влиянием, реагируя на их поведение. Испытание, награда, судья, подруга – женщина у Стендаля поистине то, что одно время пытался сделать из нее Гегель: то, другое сознание, которое в обоюдном признании дает другому субъекту ту же истину, что получает от него. Счастливая пара влюбленных, признающих друг друга в любви, бросает вызов и миру и времени; она самодостаточна, в ней осуществляется абсолют.

Но это предполагает, что женщина не есть чистая инаковость: она сама – субъект. Стендаль никогда не ограничивается описанием своих героинь только в связи с героями: он наделяет их собственной судьбой. Он попытался сделать нечто более редкое, чего, насколько я знаю, не приходило в голову ни одному романисту: он спроецировал на женский персонаж самого себя. Он не изучает Ламьель, как Мариво изучает Марианну или Ричардсон – Клариссу Гарлоу: он разделяет ее судьбу, как прежде разделял судьбу Жюльена. Правда, из-за этого образ Ламьель слегка теоретичен, но он особенно показателен. Стендаль возвел вокруг девушки все вообразимые препятствия: она бедна, живет в деревне, невежественна, неотесанна, воспитана людьми, напичканными всевозможными предрассудками; но с того дня, как она постигает всю полноту смысла коротенькой фразы: «Это глупо», она устраняет со своего пути все моральные преграды. Свободомыслие позволяет ей по собственному усмотрению распоряжаться любыми импульсами своего любопытства, честолюбия, веселости; перед таким решительным характером материальные препятствия неизбежно сглаживаются; единственной проблемой для нее будет выкроить в мире посредственности судьбу по своей мерке. Ей суждено осуществить себя в преступлении и смерти – но такая же участь выпадает и Жюльену. В обществе, каково оно есть, нет места великим душам: мужчины и женщины оказываются в одинаковом положении.

Примечательно, что Стендаль одновременно и глубоко романтичен, и решительно привержен феминизму; обычно феминисты – люди рациональные и на все смотрят с точки зрения всеобщего; Стендаль же требует эмансипации женщин не только во имя свободы вообще, но во имя личного счастья. Любовь при этом ничего не потеряет, считает он; наоборот, она будет тем более истинной, что женщина, став равной мужчине, сможет полнее понять его. Наверное, некоторые привлекательные качества женщин исчезнут; но ценность их обусловлена тем, что в них находит выражение свобода; а она станет проявляться по-иному; и романтика в мире не исчезнет. Два отдельных существа, поставленные в разные ситуации, противостоящие друг другу в своей свободе и стремящиеся обрести друг в друге оправдание своего существования, всегда будут жить жизнью, полной опасностей и упований. Стендаль верит в правду; если человек избегает ее, он становится живым мертвецом; но там, где она воссияет, сияют красота, счастье, любовь – та радость, что несет в себе свое оправдание. Вот почему он отвергает не только мистификации серьезного, но и ложную поэзию мифов. Ему довольно человеческой реальности. Женщина для него – просто человек, и никакие грезы не в силах создать ничего более упоительного.

VI

На этих примерах видно, что в творчестве каждого отдельного писателя отражаются великие коллективные мифы: женщина предстает нам как плоть; мужская плоть порождена материнским чревом и сотворена заново в объятиях возлюбленной; тем самым женщина сродни природе, она – ее воплощение: животное, кровавая долина, распустившаяся роза, сирена, округлый контур холма, она дарует мужчине гумус, жизненную силу, осязаемую красоту и мировую душу; она может владеть ключами от поэзии; может быть посредницей между этим и потусторонним миром: благодать или пифия, звезда или ведьма, она открывает врата в сверхъестественное, в сверхреальность; ее удел – имманентность; благодаря своей пассивности она несет мир, гармонию; но стоит ей отказаться от этой роли, как она превращается в самку богомола, в людоедку. В любом случае она предстает как основной Другой, через которого осуществляет себя субъект: она – одна из мер мужчины, его равновесие, спасение, жизненный путь, счастье.

Но у каждого из писателей мифы эти звучат очень по-разному. Другой определяется в зависимости от того, каким именно особенным образом полагает себя один. Всякий человек утверждает себя как свободу и трансценденцию – но не все вкладывают в эти слова одинаковый смысл. Для Монтерлана трансцендентность – это состояние: трансцендирует он сам, он парит в небесах героев; женщина прозябает на земле, у него под ногами; ему нравится мерить разделяющее их расстояние; время от времени он поднимает ее до себя, овладевает ею, а потом отбрасывает; сам он никогда не снисходит до ее липкой сумеречной сферы. Лоуренс видит место трансцендентности в фаллосе; фаллос становится жизнью и мощью только благодаря женщине; значит, имманентность хороша и необходима; лжегерой, утверждающий, что далек от всего земного, не умеет стать не только полубогом, но и мужчиной; женщина вовсе не презренна, она – сокровенное богатство, горячий источник; но она должна отказаться от любой личной трансцендентности и только питать трансцендентность мужчины. Той же самоотверженности требует от нее и Клодель: он тоже считает, что женщина призвана поддерживать жизнь, а мужчина своими деяниями продолжает порыв жизни вперед; но для католика все происходящее на земле погружено в никчемную имманентность: трансцендирует только Бог; в глазах Бога действующий мужчина и служащая ему женщина абсолютно равны; каждому предстоит преодолеть свой земной удел, спасение в любом случае – дело индивидуальное. У Бретона мы видим перевернутую иерархию полов; действие, осознанная мысль, в которых мужчина видит свою трансценденцию, кажутся ему плоской мистификацией, порождающей войну, глупость, бюрократию, отрицание человечности; истина – в имманентности, в чистом, непроницаемом присутствии реального; истинная трансценденция может осуществиться через возврат к имманентности. Его позиция прямо противоположна позиции Монтерлана: последний любит войну, потому что там мужчины избавлены от женщин, Бретон почитает женщину за то, что она несет мир; один смешивает дух и субъективность и отрицает данный ему мир; другой думает, что дух объективно присутствует в сердце мира; женщина подвергает Монтерлана опасности, ибо нарушает его одиночество; для Бретона же она – откровение, ибо вырывает его из субъективности. Что касается Стендаля, то, как мы видели, женщина у него почти не имеет мифологической ценности: он рассматривает ее тоже как трансцендентность; для этого гуманиста свобода осуществляет себя в обоюдных отношениях с другой свободой; и ему довольно, чтобы Другой был просто другим человеком, – уже это придает жизни «перчинку»; он не ищет «звездного равновесия», не питается хлебом отвращения; он не ждет чуда; он хочет иметь дело не с космосом и не с поэзией, но со свободой.

Ибо и он сам тоже испытывает себя как незамутненная свобода. Все остальные – и это один из важнейших моментов – полагают себя как трансцендентности, но чувствуют себя в плену чего-то непроницаемого, живущего в их сердце: они переносят на женщину это «непробиваемое ночное ядро». У Монтерлана мы видим описанный Адлером комплекс, из которого рождается плотное лицемерие, – и эту совокупность притязаний и страхов он воплощает в женщине; он испытывает к ней то отвращение, какое боится почувствовать к себе самому; он стремится растоптать в ней возможное свидетельство собственной неполноценности; он хочет, чтобы его спасло презрение; женщина – это яма, куда он сбрасывает всех обитающих в нем чудовищ[255]. Жизнь Лоуренса показывает, что он страдал аналогичным комплексом, только чисто сексуального свойства: женщина в его творчестве имеет ценность компенсаторного мифа; благодаря ей превозносится мужественность, в которой писатель был не вполне уверен; описывая Кэт у ног дона Сиприано, он считает, что как мужчина торжествует над Фридой; он тоже не допускает, чтобы подруга могла в нем усомниться: если бы она оспорила его цели, он бы, наверное, сам перестал в них верить; ее роль – ободрять и утешать его. Он просит у нее мира, покоя, веры, как Монтерлан просит уверенности в собственном превосходстве: они требуют того, чего им не хватает. У Клоделя веры в себя вполне достаточно; он робок только наедине с Богом. А потому у него нет и следа борьбы полов. Мужчина смело принимает на себя бремя женщины: она для него – возможность искушения или спасения. Для Бретона, судя по всему, истинность человека определяется живущей в нем тайной; ему нравится, что Надя видит ту звезду, к которой он идет, звезду, похожую на «сердце цветка без сердца»; он узнает себя в том, что ускользает из-под контроля воли и разума, – в мечтах, предчувствиях, стихийном течении внутреннего языка: женщина есть осязаемый образ этого неявного присутствия, бесконечно более важного, чем ее сознательная личность.

Стендаль же спокойно равен самому себе; но он нуждается в женщине, как и женщина в нем, чтобы его распыленное существование собралось в едином образе и в единой судьбе; мужчина достигает бытия как бытия-ради-другого; но нужно, чтобы другой даровал ему свое сознание; другие мужчины слишком равнодушны к себе подобным, и только влюбленная женщина открывает любимому сердце и поселяет его там целиком. Все рассмотренные нами писатели, кроме Клоделя, обретающего лучшего свидетеля в Боге, ждут, чтобы женщина, по выражению Мальро, лелеяла в них то «несравненное чудовище», какое ведомо только им одним. В сотрудничестве или борьбе мужчины противостоят друг другу в общем. Монтерлан для себе подобных – писатель, Лоуренс – доктринер, Бретон – глава школы, Стендаль – дипломат или остроумец; женщина же открывает в одном великолепного и жестокого принца, в другом – волнующего фавна, в третьем – бога, или солнце, или существо «черное и охладевающее, словно герой, поверженный у ног Сфинкса»[256], в четвертом, наконец, – соблазнителя, сердцееда, любовника.

Для каждого из них идеальной женщиной будет та, что наиболее точно воплотит в себе Другого, способного открыть мужчине его самого. Монтерлан, солярный дух, ищет в ней чисто животного начала; Лоуренс, дух фаллический, требует, чтобы она вобрала в себя женский пол вообще; Клодель определяет ее как душу-сестру; Бретону мила Мелюзина, уходящая корнями в природу, свои надежды он возлагает на женщину-ребенка; Стендаль хочет, чтобы любовница была умной, образованной, свободной духовно и нравственно – равной ему. Но единственный земной удел, уготованный и равный и женщине-ребенку, и душе-сестре, и женщине-вульве, и женщине-животному, – это всегда мужчина. Каково бы ни было эго, ищущее себя в ней, оно может обрести себя, только если она согласится стать его горнилом. От нее в любом случае требуется самозабвение и любовь. Монтерлан согласен умилиться женщиной, позволяющей ему оценить его мужскую силу; Лоуренс поет пламенный гимн в честь той, что отрекается от себя в его пользу; Клодель превозносит женщину-вассала, служанку, преданную душу, которая покоряется Богу, покорившись мужчине; Бретон ждет от женщины спасения человечества, ибо она способна на самую всеобъемлющую любовь к своему ребенку и возлюбленному; и даже у Стендаля героини впечатляют больше, чем герои-мужчины, потому что отдаются страсти с большим неистовством и самозабвением; они помогают мужчине свершить свою судьбу, подобно тому как Пруэз способствует спасению Родриго; в романах Стендаля им часто случается спасать своих возлюбленных от разорения, тюрьмы или смерти; Монтерлан и Лоуренс считают самоотверженность долгом женщины; Клодель, Бретон и Стендаль не столь надменны: они восхищаются этим самопожертвованием как результатом великодушного выбора; они хотят его, но не считают, что его заслужили; однако все их произведения – кроме удивительной «Ламьель» – говорят о том, что они ждут от женщины того самого альтруизма, которым восхищался и который вменял ей в обязанность Конт; в этом альтруизме, по его мнению, заключены одновременно и ее очевидная приниженность, и ее сомнительное превосходство.

Мы могли бы привести еще множество примеров, и пришли бы к тем же самым выводам. Давая определение женщине, каждый писатель определяет свою общую этику и свое частное представление о себе самом; кроме того, зачастую именно в ней он запечатлевает расстояние, отделяющее его видение мира от его эгоистических мечтаний. Отсутствие или незначительная доля женского начала в творчестве писателя сами по себе симптоматичны; оно чрезвычайно важно, когда вбирает в себя все аспекты Другого, как у Лоуренса; оно сохраняет это значение, если женщина воспринимается просто как другой человек, но автора интересует ее собственный жизненный путь, как у Стендаля; и оно лишается смысла в эпоху, подобную нашей, когда частные проблемы каждого отходят на второй план. Однако женщина в качестве Другого еще играет определенную роль – в той мере, в какой каждому мужчине необходимо осознать себя, пусть даже для того, чтобы себя преодолеть.

Глава III

Миф о женщине играет значительную роль в литературе, но каково его значение в повседневной жизни? В какой мере затрагивает он нравы и индивидуальное поведение людей? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно уточнить, как он соотносится с реальностью.

Существуют различные виды мифов. Этот миф, сублимирующий такой неизменный аспект человеческого удела, как «рассечение» человечества на две категории индивидов, есть миф статический; он проецирует на платоновское небо реальность, познанную на опыте или теоретически осмысленную на основе опыта; на место факта, ценности, значения, понятия, эмпирического закона он ставит трансцендентную, вневременную, неизменную, необходимую Идею. Идею эту невозможно оспорить, поскольку она располагается вне данного; она содержит в себе абсолютную истину. Разрозненному, случайному, множественному существованию разных женщин мифологическое мышление противопоставляет единую, застывшую вечную женственность; и если в данное ей определение не укладывается поведение женщин из плоти и крови, то это их вина: вместо того чтобы признать женственность отвлеченной категорией, женщин объявляют неженственными. Аргументы опыта бессильны против мифа. В то же время миф в определенном смысле коренится в опыте. Так, вполне точно утверждение, что женщина иная, чем мужчина, и что эта ее инаковость конкретно переживается в желании, объятии, любви; но реальная связь есть связь обоюдная; именно в этом своем качестве она порождает подлинные драмы: через эротику, любовь, дружбу и их противоположности – разочарование, ненависть, соперничество – она предстает борьбой сознаний, каждое из которых считает себя сущностным, предстает признанием подтверждающих друг друга свобод, неопределенным переходом от вражды к сообщничеству. Полагать Женщину – значит полагать абсолютного Другого, без взаимности, и, вопреки опыту, не признавать в ней субъекта, себе подобное существо.

В конкретной реальности женщины проявляются в разных аспектах, но каждый сотворенный о женщине миф претендует на то, чтобы охватить ее целиком; каждый считает себя единственным, вследствие чего существует множество несовместимых друг с другом мифов, а мужчины в задумчивости созерцают странную противоречивость идеи женственности; поскольку в любой женщине отчасти присутствуют многие архетипы, каждый из которых претендует на воплощение ее единственной истины, мужчины, глядя на своих подруг, испытывают давнее недоумение софистов, которые не могли понять, как человек может быть одновременно блондином и брюнетом. Переход к абсолюту выражается уже в общественных представлениях: отношения здесь легко фиксируются в классах, а функции – в типах, подобно тому как в детском мышлении любые связи фиксируются в предметах. Например, патриархальное общество, основанное на сохранении вотчины, обязательно предполагает, помимо людей, владеющих имуществом и передающих его по наследству, наличие мужчин и женщин, вырывающих его из рук владельцев и пускающих в свободное обращение; мужчин – авантюристов, мошенников, воров, спекулянтов – сообщество обычно осуждает; женщины же, пользуясь своей эротической привлекательностью, имеют возможность, не выходя за рамки закона, побуждать молодых людей и даже отцов семейств транжирить свое достояние; они присваивают их богатства или завладевают наследством; поскольку роль эта считается пагубной, тех, кто ее играет, именуют «дурными женщинами». На самом деле у другого семейного очага – в доме отца, братьев, мужа, любовника – они, наоборот, могут выглядеть ангелами-хранителями; какая-нибудь куртизанка, обирающая богатых банкиров, оказывается меценаткой для художников и писателей. Двойственность таких персонажей, как Аспазия и г-жа де Помпадур, нетрудно понять в рамках конкретного опыта. Но если полагать, что женщина есть самка богомола, мандрагора, демон, то разум повергается в недоумение, обнаружив в ней музу, богиню-мать, Беатриче.

Поскольку коллективные представления и, в частности, социальные типы обычно определяются парами противоположных терминов, двойственность будет присуща и вечной женственности. Коррелятом святой матери выступает жестокая мачеха, ангельской девушки – развратная девка: потому и говорят, что Мать – это Жизнь и что Мать – это Смерть, что всякая девственница есть чистый дух или плоть, предназначенная дьяволу.

Разумеется, выбор между двумя противоположными началами единого целого диктует обществу и его членам не реальность; в каждую эпоху, в каждом отдельном случае общество и индивид принимают решение в зависимости от своих потребностей. Зачастую они проецируют в перенятый миф установления и ценности, с которыми связаны сами. Так, патернализм, утверждающий, что место женщины у домашнего очага, определяет ее как чувство, внутренний мир, имманентность; на самом деле любой существующий – одновременно и имманентность, и трансценденция; когда ему не предлагают никакой цели или преграждают путь к ее достижению, когда ему не дают воспользоваться плодами его победы, трансценденция его впустую обращается в прошлое, то есть вновь впадает в имманентность; таков удел женщины при патриархате; но это отнюдь не ее предназначение, как рабство не есть предназначение раба. Развитие этой мифологии ясно видно у Огюста Конта. Отождествить Женщину с альтруизмом – значит гарантировать мужчине абсолютное право на ее преданность, значит навязать категорическое долженствование.

Не следует путать миф с выяснением значения; значение имманентно объекту; оно открывается сознанию в живом опыте, тогда как миф – это трансцендентная Идея, непостижимая для сознания. Когда Мишель Лейрис в «Возрасте мужчины» описывает свое видение женских органов, он дает нам значения, но не создает никакого мифа. Восхищение женским телом, отвращение к менструальной крови – это суждения о конкретной реальности. Нет никакой мифологии в опыте, обнаруживающем чувственные свойства женской плоти, и попытка выразить его через сравнение с цветами или камешками также не имеет ничего общего с мифом. Но сказать, что Женщина – это плоть, что плоть – это ночь и Смерть или что она – великолепие космоса, – значит отойти от земной правды и вознестись к пустым небесам. Ибо мужчина для женщины – тоже плоть, и женщина есть нечто иное, чем просто плотский объект; а плоть для каждого и в рамках каждого конкретного опыта обретает особые значения. Равным образом совершенно справедливо, что женщина – как и мужчина – укоренена в природе; она сильнее, чем мужчина, подчинена виду, ее животное начало более очевидно; но в ней, как и в нем, данность подчинена существованию; женщина тоже принадлежит к царству человеческому. Отождествлять ее с Природой – это просто предубеждение.

Мало найдется мифов, которые были бы столь выгодны господствующей касте: он оправдывает все привилегии этой касты и даже дает право ими злоупотреблять. Мужчинам не надо заботиться о том, чтобы облегчить страдания и тяготы, уготованные женщинам физиологией, поскольку так «угодно Природе»; под этим предлогом они делают положение женщины еще более жалким, например не признавая за ней никакого права на сексуальное удовольствие или заставляя ее работать, как вьючное животное[257].

Из всех этих мифов прочнее всего укоренился в мужских сердцах миф о женской «тайне». У него множество преимуществ. Прежде всего, он позволяет легко объяснить все, что кажется необъяснимым; мужчина, «не понимающий» женщину, счастлив подменить субъективный недостаток объективной помехой; вместо того чтобы признать свое невежество, он полагает, что вне его есть некая тайна: вот и алиби, тешащее одновременно и лень, и тщеславие. Тем самым влюбленное сердце избегает многих разочарований: если возлюбленная капризна, а речи ее глупы, все оправдывается тайной. Наконец, благодаря тайне поддерживается то негативное отношение, которое казалось Кьёркегору бесконечно предпочтительнее позитивного обладания: имея перед собой живую загадку, человек остается один – один со своими мечтами, надеждами, страхами, любовью, тщеславием; этот субъективный механизм, который может простираться от порока до мистического экстаза, является для многих более притягательным опытом, чем подлинные отношения с человеческим существом. На чем же зиждется столь полезная иллюзия?

Несомненно, в каком-то смысле женщина таинственна, «таинственна, как все на свете», по словам Метерлинка. Каждый человек – субъект только для себя самого; каждый может постичь в своей имманентности только себя самого: с этой точки зрения другой – всегда тайна. В глазах мужчин непроницаемость «для-себя-бытия» наиболее очевидна у женщины-другого; никакая симпатия не позволит им проникнуть в ее особый опыт: им никогда не суждено узнать, каково эротическое удовольствие у женщины, или недомогание при менструации, или родовые муки. На самом деле эта тайна обоюдна: в сердце любого мужчины как другого, как другого мужского пола, тоже есть нечто замкнутое в себе и непроницаемое для женщины; она не знает, что такое мужской эротизм. Но согласно установленному нами всеобщему правилу мужчины осмысляют мир через категории, которые со своей точки зрения считают абсолютными: здесь, как и везде, они упускают из виду обоюдность. Будучи тайной для мужчины, женщина рассматривается как тайна-в-себе.

По правде говоря, ее положение особенно предрасполагает к такому восприятию. Ее физиологический удел очень сложен; сама она переживает его как некий посторонний процесс; тело не является для нее ясным выражением ее «я»; в нем она чувствует себя отчужденной; связь, соединяющая во всяком индивиде физиологическую и психическую жизнь или, вернее, соотношение между фактичностью и свободой индивида, – самая трудная загадка человеческого удела, и именно в женщине она дана самым неочевидным образом.

Но то, что именуют тайной, есть не субъективное одиночество сознания и не загадка органической жизни. Истинный свой смысл это слово приобретает на уровне коммуникации: оно несводимо к полному молчанию, ночи, отсутствию; оно предполагает некое присутствие, невнятный лепет, которому не удается явить себя. Утверждение, что женщина есть тайна, означает не то, что она молчит, но что язык ее невнятен; она здесь, но ее скрывает завеса; она существует вне этих смутных проявлений. Кто она? Ангел, демон, боговдохновенная, актриса? Предполагается, что либо ответы на эти вопросы найти невозможно, либо, скорее, ни один из ответов не будет адекватным, поскольку сама сущность женщины глубоко двойственна; в сердце своем она неопределима сама для себя: она – сфинкс.

Факт тот, что она была бы сильно озадачена, если бы ей пришлось решать, кто она есть; этот вопрос не предполагает ответа; но не потому, что скрытая истина слишком изменчива, а значит, неуловима: просто в этой области нет истины. Существующий есть только то, что он делает; возможное не выходит за рамки действительного, сущность не предшествует существованию; человек в своей чистой субъективности есть ничто. Его мерят по его поступкам. О крестьянке можно сказать, что она хорошая или плохая работница, об актрисе – что она талантлива или бездарна, но если рассматривать женщину в ее имманентном присутствии, о ней нельзя сказать абсолютно ничего, она вне любой квалификации. Но в любовных и супружеских отношениях, во всех отношениях, где женщина зависима, где она – другой, ее воспринимают именно в ее имманентности. Поразительно, что в приятельнице, коллеге, сотруднице нет никакой тайны; зато если зависимым является мужчина, если, например, молодой человек предстает несущностным объектом по отношению к мужчине или женщине старше или богаче его, он тоже окутывается тайной. И это раскрывает нам основу женской тайны: она экономического порядка. Чувство само по себе тоже есть ничто. «В области чувств реальное не отличается от воображаемого, – пишет Жид. – И если для того, чтобы любить, достаточно вообразить, будто любишь, то, когда любишь, достаточно сказать себе, что ты воображаешь, будто любишь, и тотчас любовь твоя станет чуть меньшей…»[258] Различие между реальным и воображаемым возникает только в конкретном поведении. Мужчина, занимающий в этом мире привилегированное положение, имеет возможность активно выражать свою любовь; очень часто он содержит женщину или, по крайней мере, помогает ей; женившись, он дает ей положение в обществе; он делает ей подарки; его экономическая и социальная независимость позволяет ему проявлять инициативу, придумывать: г-н де Норпуа, разлученный с г-жой де Вильпаризи, проводил в дороге целые сутки, чтобы с ней встретиться; нередко мужчина занят, а женщина живет в праздности: он дарит ей время, которое проводит с ней; она же берет его – с радостью, со страстью или просто ради развлечения? Принимает ли она его благодеяния из любви или из корысти? Любит ли она мужа или замужнее состояние? Конечно, и те доказательства, что дает мужчина, двойственны: приносит ли он тот или иной дар из любви или из жалости? Но если женщина обычно находит в общении с мужчиной множество преимуществ, то для мужчины общение с женщиной полезно лишь постольку, поскольку он ее любит. То есть по его поведению в целом можно примерно оценить степень его привязанности. Тогда как женщина почти не имеет возможности заглянуть глубоко в свое сердце; в зависимости от настроения она будет по-разному относиться к своим чувствам, и до тех пор, пока она переживает их пассивно, ни одно из их толкований не будет более истинным, чем любое другое. В тех довольно редких случаях, когда экономические и социальные преимущества на ее стороне, с тайной все обстоит наоборот, и это показывает, что связана эта тайна не с данным полом, а с определенным положением. Для многих женщин пути трансценденции перекрыты: поскольку они ничего не делают, они ничем и не делаются; они без конца спрашивают себя, чем могли бы стать, что подводит их к вопросу, чем они являются: это праздный вопрос; мужчине не удается обнаружить эту скрытую сущность только потому, что ее просто-напросто не существует. Женщину держат на обочине мира, а потому она не может объективно определить себя через мир, и тайна ее скрывает одну лишь пустоту.

Кроме того, ей, как всем угнетенным, случается намеренно прятать свое подлинное лицо; раб, слуга, нищий – все те, кто зависит от прихотей господина, научились противопоставлять ему неизменную улыбку или загадочную невозмутимость; свои истинные чувства, истинное поведение они тщательно скрывают. Женщину также с отрочества учат лгать мужчинам, хитрить, лавировать. Она встречает их с заимствованным, чужим лицом; она осторожничает, лицемерит, лицедействует.

Но женская тайна, какой она видится мифологическому мышлению, – это более глубокая реальность. На самом деле она непосредственно заложена в самой мифологии абсолютного Другого. Допуская, что несущностное сознание тоже есть незамутненная субъективность, способная использовать Cogito, мы признаем, что на деле оно самодостаточно и в конечном счете сущностно; чтобы всякая обоюдность оказалась невозможной, нужно, чтобы Другой был другим для самого себя, чтобы сама его субъективность была отмечена инаковостью; такое сознание, отчужденное как сознание, в своем чисто имманентном присутствии неизбежно будет тайной; оно будет «тайной-в-себе» уже потому, что является «тайной-для-себя»; оно будет абсолютной тайной. Точно так же существует тайна негра или азиата, существует помимо загадки, вызванной их скрытностью, – именно потому, что их, безусловно, воспринимают как несущностного Другого. Надо заметить, что американский гражданин, приводящий в глубокое недоумение среднего европейца, все же не воспринимается как нечто «таинственное»: европеец лишь скромно признается, что не понимает его; так и женщина не всегда «понимает» мужчину, но никакой мужской тайны не существует; все дело в том, что процветающая Америка и мужчина находятся в положении господина, тайна же – достояние раба.

Разумеется, в сумерках притворства можно только предаваться мечтам о позитивной реальности тайны; подобно некоторым побочным галлюцинациям, она рассеивается при малейшей попытке ее зафиксировать. Литературе никак не удается описать «таинственных» женщин; они лишь могут казаться странными, загадочными в начале романа; но, если только история не остается незавершенной, они всегда в конце концов выдают свой секрет и становятся цельными и ясными персонажами. Например, герой книг Питера Чейни не перестает удивляться непредсказуемым капризам женщин: никогда нельзя угадать, как они себя поведут, они сбивают все расчеты; на самом же деле, стоит читателю узнать, что движет их поступками, как они предстают весьма несложными механизмами; одна – шпионка, другая – воровка; как бы ловко ни была закручена интрига, к ней всегда существует ключ, а иначе и быть не может, как бы ни был талантлив автор и каким бы богатым воображением он ни обладал. Тайна – это всегда только мираж, при малейшей попытке в него вглядеться он исчезает.

Тем самым мы видим, что миф в значительной степени объясняется тем, какое применение находит ему человек. Миф о женщине – это роскошь. Он может возникнуть, только если человек свободен от бремени неотложных потребностей; чем более конкретно переживаются отношения, тем менее они идеализированы. Древнеегипетский феллах, крестьянин-бедуин, средневековый ремесленник, современный рабочий имеют в силу трудовой необходимости и бедности слишком определенные отношения с конкретной женщиной, своей подругой, чтобы украшать ее доброй или недоброй аурой. Черные и белые статуи женственности были воздвигнуты в те эпохи и теми классами, которым был отпущен досуг, чтобы предаваться мечтам. Но и в роскоши есть своя польза; мечты эти всегда властно направлялись соображениями выгоды. Конечно, большинство мифов коренятся в стихийном отношении человека к собственному существованию и окружающему миру, но преодоление опыта и движение к трансцендентной Идее сознательно осуществлялось патриархальным обществом с целью самооправдания; через мифы оно навязывало людям свои законы и нравы в образной и наглядной форме; коллективный императив проникал в каждое конкретное сознание в виде мифа. При посредстве религий, традиций, языка, сказок, песен, кино мифы проникают даже в существование тех, кто сильнее всего порабощен материальной реальностью. Каждый может обрести в них источник сублимации своего скромного опыта: одного обманула любимая женщина, и он заявляет, что она – взбесившаяся матка; другого мучит мысль о своем мужском бессилии, и женщина превращается в самку богомола; третьему нравится общество его жены, и вот она уже Гармония, Покой, кормилица-земля. Склонность к дешевой вечности, к карманному абсолюту, свойственная большинству мужчин, удовлетворяется мифами. Малейшее волнение или неприятность становятся отражением вневременной Идеи; эта иллюзия приятно тешит тщеславие.

Миф – это одна из тех ловушек ложной объективности, в которые слепо попадает дух серьезности. Перед нами снова подмена жизненного опыта и свободных суждений, которых он требует, застывшим идолом. Вместо подлинных отношений с независимым существующим миф о Женщине предполагает неподвижное созерцание миража. «Мираж! Мираж! Их надо убить, раз они неуловимы; или же успокоить, просветить, отучить от страсти к украшениям, сделать их действительно равными нам спутницами, близкими подругами, союзницами в этой жизни, одеть их по-другому, остричь им волосы, все им сказать…» – восклицал Лафорг. Отказавшись превращать женщину в символ, мужчина ничего не потерял бы, наоборот. Коллективные, управляемые грезы, клише очень бедны и однообразны по сравнению с живой действительностью: для настоящего мечтателя, для поэта она куда более плодотворный источник, чем заезженное чудесное. Эпохи, когда женщин любили искреннее всего, – это не куртуазный феодализм и не галантный XIX век; это эпохи – например, восемнадцатое столетие, – когда мужчины видели в женщинах себе подобных; именно тогда они оказывались по-настоящему романтичными: достаточно прочесть «Опасные связи», «Красное и черное», «Прощай, оружие!», чтобы в этом убедиться. В героинях Лакло, Стендаля, Хемингуэя нет никакой тайны, но оттого они не менее привлекательны. Признать в женщине человека не значит обеднить мужской опыт: он не утратил бы ни разнообразия, ни богатства, ни насыщенности, если принять его как межсубъектный; отказаться от мифов не значит разрушить весь драматизм отношений между полами, не значит отрицать те значения, что доподлинно открываются мужчине через реальность женщины; это не значит уничтожить поэзию, любовь, приключения, счастье, мечту – это лишь значит требовать, чтобы поведение, чувства, страсти были основаны на правде[259].

«Женщина теряет себя. Где женщины? Нынешние женщины – уже не женщины»; мы видели, в чем смысл этих загадочных лозунгов. В глазах мужчин – и несметного количества женщин, что смотрят на мир их глазами, – мало иметь женское тело и исполнять женские функции в качестве любовницы, матери, чтобы быть «настоящей женщиной»; через половую жизнь и материнство субъект может требовать для себя независимости; «настоящая женщина» – та, которая принимает себя как Другого. В отношении нынешних мужчин к женщине заложена двойственность, вызывающая у нее мучительный внутренний разрыв; они в значительной мере соглашаются видеть в женщине себе подобную, равную и тем не менее продолжают требовать, чтобы она оставалась несущностным; для нее два этих удела несовместимы; она колеблется между ними, не в силах в точности приспособиться ни к одному из них: этим и объясняется ее неуравновешенность. У мужчины между общественной и частной жизнью нет никакого зазора; чем больше он утверждает в действии, в труде свою власть над миром, тем более мужественным предстает; человеческие и жизненные ценности в нем неразделимы; независимые же достижения женщины вступают в противоречие с ее женственностью, поскольку от «настоящей женщины» требуется стать объектом, быть Другим. Вполне возможно, что в этом плане чувствительность и даже сама сексуальность мужчин меняются. Уже зародилась новая эстетика. И хотя мода на плоскую грудь и худые бедра – на женщину-эфеба – продержалась недолго, возврата к пышнотелому идеалу прошлых веков не произошло. От женского тела требуется быть плотью, но скромной; оно должно быть тонким, без тяжелого жира, мускулистым, гибким, крепким; оно должно указывать на трансценденцию; ему лучше быть не белым, как тепличное растение, но тронутым лучами всеобщего солнца, загорелым, как торс труженика. Одежда стала практичной, но женщина от этого не стала выглядеть бесполой: наоборот, короткие юбки куда лучше, чем раньше, подчеркивают ноги и бедра. Неясно, почему труд должен лишить ее эротической привлекательности. Восприятие женщины как общественного лица и одновременно как плотской добычи может быть весьма возбуждающим: в недавней[260] серии рисунков Пейне изображен юный жених, который бросает свою суженую, соблазнившись хорошенькой женщиной-мэром, собиравшейся зарегистрировать их брак; тот факт, что женщина исполняет «мужскую должность» и в то же время остается желанной, долго служил темой более или менее непристойных шуток; понемногу возмущение и ирония притупились, и сейчас, судя по всему, возникает новая форма эротизма; возможно, она породит и новые мифы.

Несомненно одно: женщинам сегодня очень трудно совмещать свое положение независимого индивида с женским уделом; в этом источник той неловкости, того недомогания, из-за которых их порой считают «потерянным полом». Наверное, куда удобнее переносить беспросветное рабство, чем трудиться над своим освобождением: мертвые тоже лучше приспособлены к земле, чем живые. Так или иначе, возврат к прошлому больше невозможен и нежелателен. Надо надеяться, что мужчины со своей стороны безоговорочно примут то положение, какое складывается в настоящий момент; только тогда женщина сможет пережить его без внутреннего разлада. Тогда, быть может, исполнится пожелание Лафорга: «О девушки, когда же станете вы нам братьями, близкими братьями, без задней мысли об эксплуатации? Когда обменяемся мы настоящим рукопожатием?» Тогда, «отбросив фатально навязанную ей мужскую власть, почуяв свободу…», Мелюзина обретет свое «достойное место»[261]. Тогда она станет в полной мере человеком, «когда будет разбито бесконечное рабство женщины, когда она станет жить для себя и собой, а мужчина – до тех пор омерзительный – отпустит ее на свободу»[262].

Том II. Жизнь женщины

Какое несчастье быть женщиной! Но, по сути, еще худшее несчастье – быть женщиной и не понимать своего несчастья.

Кьёркегор

Как и все, наполовину жертвы, наполовину сообщницы.

Ж.-П. Сартр

Введение

В наше время женщины развенчивают миф о женственности; они начинают конкретно утверждать свою независимость; однако полноценное человеческое существование дается им нелегко. Их воспитывают женщины, их детство проходит в окружении женщин, их обычная судьба – замужество, в котором они до сих пор на деле подчинены мужчине; мужское превосходство отнюдь не утрачено: оно по-прежнему опирается на прочную экономическую и социальную основу. А значит, необходимо тщательно изучить традиционный удел женщины. Как женщина узнает о своем положении, как она его переживает, в каком мире она заперта и какие возможности из него вырваться для нее открыты – это я и попытаюсь описать. Только тогда мы сможем понять, какие проблемы стоят перед женщинами, стремящимися, несмотря на тяжелое прошлое, создать себе новое будущее. Употребляя слова «женщина», «женский», я, разумеется, не отсылаю к какому-либо архетипу, к какой-либо неизменной сущности; бо́льшая часть моих утверждений подразумевают «при нынешнем состоянии образования и нравов». Я не собираюсь изрекать вечные истины, я просто хочу описать тот общий фон, на котором высится существование каждой отдельной женщины.

Часть первая. Формирование

Глава I. Детство

Женщиной не рождаются, женщиной становятся. Ни биология, ни психика, ни экономика не способны предопределить тот облик, который принимает в обществе удел человеческой самки; существо, именуемое женщиной, нечто среднее между самцом и кастратом, возникает только как результат цивилизации в целом. Индивид складывается как Другой лишь при опосредовании другим человеком. Поскольку ребенок существует для себя, он не может себя осознать как отличного от других по половому признаку. И для девочек, и для мальчиков тело есть прежде всего излучение субъектности, орудие познания мира: они воспринимают мироздание с помощью глаз и рук, а не половых органов. Грудные дети обоих полов одинаково переживают драму рождения и отнятия от груди; у них одинаковые интересы и удовольствия; первым источником самых приятных ощущений для них является сосание; затем они переходят к анальной стадии и получают наибольшее удовлетворение от общей для них экскреторной функции; их половое развитие происходит аналогичным образом; они изучают свое тело с одинаковым любопытством и одинаковым безразличием; из клитора и пениса они извлекают схожее смутное удовольствие; по мере того как их чувственность объективируется, она обращается на мать: нежная, гладкая, упругая женская плоть пробуждает в них сексуальные желания, и желания эти носят хватательный характер; и девочка и мальчик агрессивно обнимают мать, ощупывают ее, гладят; при рождении нового ребенка они испытывают одинаковую ревность и проявляют ее одинаково – в гневе, капризах, нарушениях мочеиспускания; они одинаково кокетничают, чтобы завоевать любовь взрослых. До двенадцатилетнего возраста девочка так же крепка физически, как и ее братья, их интеллектуальные способности ничем не отличаются; она может соперничать с ними в любой области. И если нам кажется, что в девочке еще задолго до половой зрелости, а иногда и с самого раннего детства, проявляются специфические признаки ее пола, то не потому, что какие-то загадочные инстинкты непосредственно обрекают ее на пассивность, на кокетство, на материнство, а потому, что вторжение Другого в жизнь ребенка происходит почти с самого начала, и девочке с первых лет ее жизни настойчиво внушают мысль о ее предназначении.

Вначале мир предстает новорожденному лишь в виде имманентных ощущений; он все еще погружен в Целое, как и в те времена, когда жил во мраке чрева; вскармливают ли его грудью или из бутылочки, он постоянно окружен теплом материнской плоти. Понемногу он учится воспринимать предметы как нечто отличное от себя; он отделяет себя от них; одновременно его довольно резко отрывают от кормящего тела; иногда реакцией на этот разрыв становится бурный кризис[263]; во всяком случае, именно в этот момент, то есть примерно в полугодовалом возрасте, ребенок начинает проявлять в мимике, впоследствии превращающейся в настоящее кривляние, свое желание нравиться другим. Конечно, такое поведение не обусловлено сознательным выбором, но, для того чтобы существовать, не обязательно осмыслять ситуацию. Ребенок непосредственно переживает первородную драму любого существующего – драму отношений с Другим. Человек переживает свою оставленность в тревоге. Он избегает своей свободы, своей субъектности и хотел бы затеряться в Целом: вот источник его космических и пантеистических грез, жажда забвения, сна, экстаза, смерти. Ему никогда не удается уничтожить свое отдельное «я», но он по крайней мере хочет достичь прочности бытия-в-себе, окаменеть, как предмет; особенно ясно он предстает перед собой как бытие под фиксирующим взглядом Другого. Именно в этом плане следует рассматривать поведение ребенка: он открывает для себя в телесной форме конечность, одиночество, оставленность в чуждом ему мире; он пытается компенсировать эту катастрофу, отчуждая свое существование в образе, реальность и ценность которого будут обоснованы Другим. По-видимому, он начинает утверждать свою идентичность с того момента, когда узнает свое отражение в зеркале, – в момент, совпадающий с отнятием от груди[264]: его «я» настолько сливается с отражением, что формируется лишь через отчуждение. Каково бы ни было значение собственно зеркала, несомненно, что к шестимесячному возрасту ребенок начинает понимать мимику родителей и под их взглядом осознавать себя в качестве объекта. Он уже является независимым субъектом, который трансцендирует к миру, но самого себя он встретит лишь в отчужденном образе.

По мере взросления он борется против изначальной оставленности двояким образом. Он пытается отрицать разрыв: прижимается к матери, ищет ее живое тепло, требует ласки. И он пытается оправдаться через одобрение других. Взрослые кажутся ему богами: в их власти даровать ему бытие. Он испытывает магию взгляда, превращающего его то в прелестного ангелочка, то в чудовище. Эти два способа защиты не исключают друг друга, напротив, они взаимодополняющи и взаимопроникающи. Когда ребенку удается понравиться, чувство самооправдания подтверждается телесно: его целуют и ласкают. Как во чреве матери, так и под ее ласковым взглядом ребенок испытывает одно и то же чувство пассивного счастья. В течение первых трех-четырех лет жизни и мальчики и девочки ведут себя одинаково: все они стремятся продлить счастливое состояние, предшествующее отнятию от груди; у тех и у других наблюдается желание нравиться и кривлянье; мальчики, как и их сестренки, хотят быть привлекательными, вызывать улыбки и восхищение.

Приятнее отрицать разрыв, чем его преодолевать; безопаснее затеряться в Целом, чем окаменевать при посредстве чужого сознания: плотское слияние рождает более глубокое отчуждение, чем любой отказ от себя под взглядом другого. Желание нравиться, кривляние представляют собой более сложный, менее легкий этап, чем просто самозабвение в объятиях матери. Магия взгляда взрослого человека прихотлива: ребенок утверждает, что его не видно, родители вступают в игру, ищут его ощупью, смеются, а потом вдруг заявляют: «Ты нам надоел, тебя прекрасно видно». Ребенок сказал что-то, что всех позабавило, он повторяет свои слова, но на сей раз в ответ ему лишь пожимают плечами. В этом мире, неверном и непредсказуемом, как мир Кафки, ребенок спотыкается на каждом шагу[265]. Именно поэтому многие дети боятся становиться большими; они впадают в отчаяние, когда родители перестают сажать их на колени или пускать к себе в постель: через физическую фрустрацию они все более остро переживают оставленность, которая всегда переживается человеком с тревогой.

Вот тут впервые девочки поначалу оказываются в лучшем положении. На протяжении второго отнятия от груди, менее резкого, более долгого, чем первое, тело матери ускользает от детских объятий; но в поцелуях и ласках понемногу отказывают прежде всего мальчикам, девочку же продолжают ласкать, ей позволяют жить под материнским крылышком, отец сажает ее на колени и гладит по головке; ее одевают в нежные воздушные платьица, прощают ей слезы и капризы, ее тщательно причесывают, забавляются ее гримасками и кокетством; телесный контакт и ласковые взгляды оберегают ее от тревоги одиночества. Мальчику, напротив, запрещают даже кокетничать, его попытки понравиться, кривлянье вызывают раздражение. «Мужчины не просят, чтобы их целовали… Мужчины не вертятся перед зеркалом… Мужчины не плачут…» – говорят им. Взрослые хотят, чтобы мальчик был «маленьким мужчиной», он может заслужить их одобрение, только проявляя независимость. Он будет нравиться, только если не будет стремиться понравиться.

Многие мальчики пугаются суровой независимости, на которую их обрекают, и хотят стать девочками; в те времена, когда в раннем детстве всех детей одевали в платьица, мальчики нередко плакали, когда на них надевали штанишки и стригли им локоны. Некоторые упрямо хотят быть женщинами, и это одна из причин, которая приводит к гомосексуализму. «Мне страстно хотелось быть девочкой, и я до такой степени не осознавал преимуществ мужского состояния, что хотел мочиться сидя», – рассказывает Морис Сакс[266]. Однако если поначалу к мальчику относятся более строго, чем к его сестрам, то это потому, что с ним связывают более значительные планы. Требования, которые к нему предъявляют, сразу же ставят его выше девочки. Моррас в своих воспоминаниях рассказывает, что он ревновал к младшему брату, с которым мать и бабушка были очень нежны; отец взял его однажды за руку и вывел из комнаты со словами: «Мы – мужчины, оставим женщин». Ребенка убеждают, что от мальчиков требуют большего из-за их превосходства; дабы ободрить его на трудном пути, ему постоянно внушают мысль, что он должен гордиться своей мужественностью; это абстрактное понятие принимает для него вполне конкретную форму – оно воплощается в пенисе; чувство гордости за свой маленький свисающий половой член возникает у него не стихийно, он проникается им благодаря поведению окружающих людей. Матери и кормилицы по традиции уподобляют фаллос самому представлению о мужчине; признают ли они его величие из благодарной любви или из смирения, или его беспомощное младенческое состояние внушает им злорадство, но они обращаются с детским пенисом с особой снисходительностью. Рабле описывает игры и словечки кормилиц Гаргантюа[267]; история сохранила игры и шутки кормилиц Людовика XIII. Женщины более стыдливые тем не менее дают половому члену мальчика дружеские прозвища, говорят о нем с ребенком как о маленьком человечке, который одновременно и он сам, и кто-то другой; они делают его, согласно уже приводившемуся высказыванию, «alter ego, как правило, более хитрым, умным и ловким, чем сам индивид»[268]. С точки зрения анатомии пенис прекрасно подходит для этой роли: отдельный от тела, он похож на маленькую, данную от природы игрушку, на что-то вроде куклы. То есть ребенку придают значимость, придавая значимость его двойнику. Один отец рассказывал мне, что его сын в трехлетнем возрасте еще мочился сидя; он жил в окружении сестер и кузин и был робким и грустным мальчиком; однажды отец отвел его в уборную и сказал: «Сейчас я тебе покажу, как это делают мужчины». С тех пор мальчик, страшно гордый, что умеет мочиться стоя, начал презирать девочек, которые «писают через дырочку»; истинная причина его презрения заключалась не в том, что у девочек не было некоего органа, а в том, что их, в отличие от него, не отличил и не научил мочиться отец. Таким образом, пенис отнюдь не воспринимается как непосредственная привилегия, якобы внушающая мальчику чувство превосходства; напротив, его ценность выглядит некоей компенсацией – придуманной взрослыми и с восторгом принимаемой ребенком – за тяготы последнего отрыва от матери: так его защищают от сожаления о том, что он уже вышел из младенчества и что он не девочка. Позднее он воплотит в половом члене свою трансценденцию и гордую независимость[269].

У девочки все обстоит иначе. Матери и кормилицы не питают к ее гениталиям ни почтения, ни нежности; они не привлекают ее внимания к этому потайному органу, от которого видна лишь оболочка и который невозможно взять в руки; в каком-то смысле у девочки нет половых органов. Она не переживает это отсутствие как недостачу; ее тело для нее, разумеется, цельно; однако ее место в мире иное, нежели у мальчика; и в силу целого ряда факторов это отличие может превратиться в ее глазах в неполноценность.

Мало какой вопрос так бурно обсуждается психоаналитиками, как знаменитый женский комплекс кастрации. Большинство специалистов сегодня допускают, что желание иметь пенис проявляется в разных случаях очень по-разному[270]. Прежде всего, многие девочки довольно долго ничего не знают о строении мужского тела. Ребенка не удивляет, что существуют мужчины и женщины, так же как существуют солнце и луна: он считает, что сущности заключены в словах, и в его любопытстве еще не присутствует анализ. Другие девочки не обращают никакого внимания на маленький кусочек плоти, свисающий между ног у мальчиков, а то и смеются над ним; это такая же особенность мужчин, как одежда или прическа; часто они замечают его у новорожденных братьев, и «если девочка еще мала, – пишет X. Дейч, – пенис братика не производит на нее никакого впечатления»; она приводит пример с одной полуторагодовалой девочкой, которая, увидев пенис, придала ему значение лишь значительно позже, в связи со своими собственными проблемами. Бывает даже, что пенис воспринимается как аномалия, как какой-то нарост, нечто непонятное, свисающее как шишка, соска или бородавка; он может вызывать отвращение. Наконец, бесспорно и то, что во многих случаях девочка интересуется пенисом своего брата или товарища, но это не означает, что она испытывает к нему чисто сексуальную ревность и тем более что ощущает глубокую обиду из-за отсутствия этого органа; ее желание завладеть им не отличается от желания завладеть любым другим объектом, и оно может оставаться поверхностным.

Известно, что экскреторные функции и особенно функция мочеиспускания вызывают у детей страстный интерес: ребенок часто мочится в постель в знак протеста против того, что родители подчеркнуто предпочитают ему другого ребенка. Есть страны, где мужчины мочатся сидя, и бывает, что женщины мочатся стоя: так, в частности, поступают многие крестьянки; но нравы современного западного общества обычно требуют от женщины, чтобы она садилась на корточки, тогда как мужчины делают это стоя. В этом различии и заключается для девочки самая наглядная дифференциация полов. Чтобы помочиться, ей нужно снять штанишки, присесть, а значит – спрятаться: это неудобно, это постыдная обязанность. Стыд еще возрастает в тех нередких случаях, когда девочка подвержена непроизвольным мочеиспусканиям, например при безудержном смехе; девочки контролируют себя хуже, чем мальчики. У мальчиков функция мочеиспускания выглядит свободной игрой, она обладает притягательностью всех игр, в которых проявляется свобода; пенис можно держать в руках, с его помощью можно действовать, а для ребенка это очень интересно. Одна девочка, увидев, как мочится мальчик, восхищенно воскликнула: «Как это удобно!»[271] Струю мочи можно направить куда угодно, она может далеко бить, и мальчик чувствует себя всесильным. Фрейд говорил о «непомерном честолюбии старых мочегонных средств», Штекель благоразумно оспаривал такую формулировку, но верно и то, что, как говорит Карен Хорни[272], «фантазмы всесилия, особенно садистского характера, часто соотносятся с мужской струей мочи»; эти фантазмы, сохраняющиеся у некоторых взрослых мужчин[273], очень важны у ребенка. Абрахам говорит о том, что «женщины испытывают большое удовольствие, поливая сад из шланга»; я, вслед за теориями Сартра и Башляра[274], полагаю, что источником этого удовольствия необязательно[275] является уподобление шланга пенису; любая струя воды – это чудо, вызов земному притяжению; направлять ее, подчинять ее себе – значит одержать маленькую победу над законами природы; так или иначе, для мальчика мочеиспускание – ежедневное развлечение, которого лишены его сестры. Кроме того, с помощью струи мочи мальчик может, особенно на природе, устанавливать разнообразные отношения с предметами – с водой, землей, мхом, снегом и т. д. Чтобы проделать подобные опыты, некоторые девочки ложатся на спину и пытаются направить струю мочи «кверху» или хотят научиться мочиться стоя. Карен Хорни полагает, что они также завидуют мальчику, потому что он может мочиться не прячась. «Одна больная, увидев на улице мочившегося мужчину, неожиданно воскликнула: „Если бы я могла попросить подарок у Провидения, то я бы хотела, чтобы мне было позволено лишь один раз в жизни помочиться, как мужчина“», – пишет она. Девочкам кажется, что мальчик, которому разрешено трогать пенис, может использовать его как игрушку, тогда как для них половые органы табуированы. Тот факт, что перечисленные факторы могут внушить многим девочкам желание иметь мужской половой член, подтверждается многочисленными опросами психиатров и полученными ими признаниями. Хэвлок Эллис[276] приводит слова одной из своих пациенток, которую он называет Зения: «Журчание струи воды, особенно вырывающейся из длинного поливного шланга, всегда сильно возбуждало меня и напоминало журчание струи мочи, которую я наблюдала в детстве у брата и даже у других мужчин». Другая пациентка, г-жа P. C., рассказывает, что, будучи ребенком, безмерно любила брать в руки пенис своего маленького приятеля; однажды ей дали подержать шланг: «Мне было очень приятно держать его, он напоминал мне пенис». Она подчеркивает, что пенис не имел для нее никакого отношения к сексу, она знала его лишь как орган мочеиспускания. Самый интересный случай, описанный Хэвлоком Эллисом[277], – это случай Флорри, который позже был также проанализирован Штекелем. Я изложу его подробно.

Речь идет об очень умной, художественно одаренной, активной, биологически нормальной женщине без извращений. Она рассказывает, что в детстве мочеиспускательная функция играла для нее большую роль; она играла с братьями в игры, связанные с мочеиспусканием, и они без всякого отвращения подставляли руки под струю мочи. «Мои первые представления о мужском превосходстве были связаны с органами мочеиспускания. Я досадовала на природу за то, что она лишила меня такого удобного и красивого органа. Ни один чайник с отбитым носиком не чувствовал себя таким жалким. Не было никакой надобности внушать мне теорию верховенства и превосходства мужчин. Ее доказательство постоянно было у меня перед глазами». Ей самой доставляло большое удовольствие мочиться на природе. «Ей казалось, что ничто не может сравниться с пленительным шуршанием струи мочи, падающей на сухие листья где-нибудь в лесном уголке, она наблюдала, как моча впитывается в землю. Но особенно ее завораживало мочеиспускание в воду». Подобное удовольствие испытывают многие мальчики, есть множество пошлых детских картинок, на которых мальчики мочатся в пруд или ручей. Флорри жалуется, что из-за покроя штанишек не могла проделывать все те опыты, какие бы ей хотелось; часто во время прогулок за городом она терпела как можно дольше, а затем вдруг мочилась стоя. «Я прекрасно помню странное ощущение от этого запретного удовольствия; помню и то, как меня удивляло, что струя может литься, когда я стою». По ее мнению, форма детской одежды очень важна для женской психологии вообще. «Дело не только в том, что мне было неудобно снимать штанишки и присаживаться, для того чтобы не испачкать их спереди; именно из-за необходимости приподнять заднюю полу и обнажить ягодицы у многих женщин чувство стыда связано не с передней частью тела, а с задней. Первое сексуальное различие, которое мне наглядно предстало, громадное различие, заключалось в том, что мальчики мочатся стоя, а девочки – сидя. Наверное, поэтому мое первоначальное чувство стыда было связано не с лобком, а с ягодицами». Все эти впечатления приобрели для Флорри огромное значение из-за того, что отец часто сек ее до крови, а одна из гувернанток как-то раз отшлепала ее, чтобы заставить помочиться; ее одолевали мазохистские мечты и фантазмы: ей представлялось, что ее на глазах у всей школы сечет учительница, а она при этом непроизвольно мочится, и «эта мысль доставляла мне какое-то необычно приятное ощущение». В пятнадцать лет она однажды, не в силах больше терпеть, помочилась стоя на безлюдной улице. «Когда я анализирую свои ощущения, мне кажется, что главным из них был стыд за то, что я стою и что струя между мной и землей очень длинная. Именно расстояние превращало это дело в нечто важное и смешное, пусть даже его скрывала одежда. В обычной позе был элемент интимности. Пока я была ребенком, хоть и крупным, струя не могла быть такой длинной, но в пятнадцать лет я была высокой, и мне было стыдно, когда я думала об этой длинной струе. Уверена, что дамы, о которых я упоминала[278], те, что в испуге выбегали из современного писсуара в Портсмуте, сочли совершенно неприличным для женщины стоять, раздвинув ноги и подобрав юбки, и выпускать под себя такую длинную струю». В двадцатилетнем возрасте, да и позже, она нередко повторяла этот опыт и при мысли о том, что ее могут застать, а она не сможет остановиться, испытывала наслаждение, смешанное со стыдом. «Казалось, что струя вытекает из меня помимо моей воли, и, однако, это доставляло мне больше удовольствия, чем если бы я делала это вполне сознательно[279]. Необычное ощущение, что она вырывается из вас под действием какой-то невидимой силы, решившей, что вы поступите именно так, – это удовольствие, полное неуловимой прелести, которое может испытать только женщина. Ощущая, как поток извергается из вас по некоей воле, более могущественной, чем вы сами, вы испытываете жгучее удовольствие». Позже у Флорри развилась склонность к эротической флагелляции, которой по-прежнему сопутствовали навязчивые идеи, связанные с мочеиспусканием.

Этот случай очень интересен, поскольку он проливает свет на многие моменты детского опыта. Однако столь огромное значение они приобрели, разумеется, лишь в особых обстоятельствах. Если девочка воспитывается в нормальных условиях, преимущество мальчика в мочеиспускании для нее слишком второстепенно, чтобы напрямую вызвать чувство неполноценности. Психоаналитики, которые вслед за Фрейдом предполагают, что девочка, просто увидев пенис, может быть травмирована, ничего не понимают в детском мышлении; оно куда менее рационально, чем им кажется, ему не свойственны четкие категории и его не смущают противоречия. Когда совсем маленькая девочка при виде пениса заявляет: «У меня тоже такой был», или: «У меня такой будет», или даже: «У меня такой есть», это не лицемерная самозащита; наличие и отсутствие чего-либо не являются для нее взаимоисключающими; ребенок, как показывают его рисунки, куда больше верит раз и навсегда данным для него значимым типам, чем тому, что он видит своими глазами: рисуя, он часто не смотрит на изображаемый предмет и, во всяком случае, находит в своих восприятиях только то, что сам хочет. Соссюр[280], справедливо подчеркивая этот факт, приводит чрезвычайно важное замечание Люке: «Если ребенок решил, что рисунок неправильный, он для него перестает существовать, он в буквальном смысле слова не видит его и находится как бы под гипнозом нового рисунка, заменяющего старый; точно так же он не замечает линий, которые могут случайно оказаться на его листе бумаги». Строение мужского тела – сильный образ, который часто глубоко запечатлевается в сознании девочки; и она в буквальном смысле слова не видит больше собственного тела. Соссюр ссылается в качестве примера на одну четырехлетнюю девочку, которая пыталась, как мальчик, помочиться в щель между прутьями решетки и говорила, что хочет иметь «длинную штучку, из которой течет». Она утверждала, что у нее есть пенис, и тут же заявляла, что у нее его нет, что вполне согласуется с детским мышлением по принципу «партиципации», описанным Пиаже. Девочке нравится думать, что все дети рождаются с пенисом, но потом у некоторых родители его отрезают, чтобы сделать из них девочек; эта мысль удовлетворяет артифициализм ребенка, который, обожествляя родителей, «видит в них причину всего, чем он обладает», по словам Пиаже; поначалу он не рассматривает кастрацию как наказание. Для того чтобы она приобрела характер фрустрации, нужно, чтобы у девочки уже была та или иная причина быть недовольной своим положением. Как справедливо замечает X. Дейч, такое внешнее событие, как зрелище пениса, не может получить внутреннего развития: «Вид мужского полового члена может иметь травматический эффект лишь при условии, что ему ранее предшествовал ряд опытов, способных этот эффект вызвать». Если девочка чувствует, что не может удовлетворить свою тягу к мастурбации или эксгибиционизму, если родители пресекают ее онанизм, если ей кажется, что ее меньше любят и уважают, чем братьев, тогда она будет проецировать свою неудовлетворенность на пенис. «Для девочки обнаружение своего анатомического отличия от мальчика есть подтверждение потребности, которую она ощутила ранее, ее, так сказать, рационализация»[281]. Адлер также справедливо подчеркивает, что именно высокая оценка мальчика со стороны родителей и окружающих дает ему преимущество, объяснением и символом которого в глазах девочки становится пенис. Ее брата считают высшим; сам он гордится своей мужественностью; тогда она начинает ему завидовать и ощущать фрустрацию. Иногда из-за этого у нее возникает обида на мать, реже – на отца; либо же она винит в своем увечье себя или утешается мыслями о том, что пенис спрятан в ее теле и когда-нибудь появится.

Нет сомнения в том, что отсутствие пениса сыграет большую роль в судьбе девочки даже в том случае, если у нее нет серьезного желания им обладать. Великое преимущество, извлекаемое из него мальчиком, заключается в том, что, обладая зримым и осязаемым органом, он может, хотя бы частично, отчуждаться в нем. Он проецирует вне себя тайну своего тела, его угрозы и тем самым держит их на расстоянии; конечно, пенису может грозить опасность, мальчик страшится кастрации, но такой страх легче преодолеть, чем те неясные опасения, какие испытывает девочка в связи со своими «внутренностями», опасения, которые нередко преследуют женщину в течение всей жизни. Она чутко прислушивается ко всему, что в ней происходит, она изначально гораздо более непрозрачна для себя самой, в ней глубже, чем у мужчины, ощущение смутной тайны жизни. Тот факт, что у мальчика есть alter ego, в котором он себя узнает, позволяет ему смело признать себя субъектом; сам объект, в котором он отчуждается, становится символом автономии, трансценденции, мощи: мальчик измеряет длину своего пениса, соревнуется с товарищами, у кого дальше летит струя мочи; позже источниками удовлетворения и бравады станут для него эрекция и эякуляция. Девочка же не может воплотить себя в какой-либо части своего тела. Взамен ей дают посторонний предмет – куклу, дабы она выполняла роль ее alter ego. Отметим, что ту же роль может играть повязка на порезанном пальце: ребенок смотрит на забинтованный, как бы отдельный от него палец с любопытством и даже некоторой гордостью, в связи с этим пальцем в нем происходит зачаточный процесс отчуждения. Однако обычно пенис, игрушку, данную мальчику от природы, его двойника, девочке успешно заменяет фигурка с человеческим лицом, а за неимением ее – кукурузный початок или просто дощечка.

Огромная разница между этими игрушками состоит в том, что, во-первых, кукла воспроизводит тело в целом, а во-вторых, она является пассивной вещью. Тем самым девочку побуждают отчуждать свою личность целиком и рассматривать ее как инертную данность. Если мальчик ищет себя в пенисе как самостоятельного субъекта, девочка, лаская и наряжая куклу, мечтает о том, чтобы ее ласкали и наряжали точно так же; она осмысляет себя как чудесную куклу[282]. В похвалах и выговорах, в картинках и словах она открывает для себя значение слов «красивая» и «безобразная»; вскоре она уже знает, что, если хочешь нравиться, нужно быть «красивой, как картинка»; она стремится стать похожей на картинку, переодевается, вертится перед зеркалом, сравнивает себя со сказочными принцессами и феями. Поразительный пример подобного детского кокетства дает дневник Марии Башкирцевой. В четыре-пять лет у нее возникла сильнейшая потребность нравиться, существовать для других, и это, безусловно, не случайно: ее поздно, в три с половиной года, отняли от груди; для такого большого ребенка удар был, по-видимому, очень силен, и она с еще большим пылом старалась преодолеть вынужденный разрыв. «В пять лет я одевалась в кружева моей матери, украшала цветами голову и отправлялась танцевать в залу. Я изображала знаменитую танцовщицу Петипа, и весь дом собирался смотреть на меня»[283], – пишет она.

Подобный нарциссизм проявляется у девочек так рано и будет играть в жизни женщины такую важную роль, что его источником часто считают некий таинственный женский инстинкт. Но, как мы только что видели, на самом деле поведение женщины обусловлено не ее анатомическими особенностями. Факт своего отличия от мальчиков она могла бы принять самыми разными способами. Конечно, обладание пенисом представляет собой преимущество, но его ценность естественным образом снижается по мере того, как ребенок утрачивает интерес к его экскреторным функциям и социализируется; его ценность в глазах девяти-десятилетнего ребенка сохраняется только потому, что он стал символом мужественности, высоко ценимой обществом. В действительности здесь громадную роль играет влияние воспитания и окружения. Все дети, пытаясь компенсировать отнятие от груди, стараются понравиться окружающим и кривляются; мальчиков заставляют преодолеть эту стадию, избавляют от нарциссизма, фиксируя их на пенисе; тогда как у девочки закрепляют общую для всех детей склонность превращать себя в объект. Кукла способствует этому, но не играет решающей роли; мальчик тоже может любить игрушечного медведя или паяца и проецировать себя на него; вес каждого из факторов – пениса, куклы – определяется общей формой детской жизни.

Тем самым пассивность, которая будет сущностной характеристикой «женственной» женщины, развивается в ней с первых лет жизни. Но было бы неверно утверждать, что мы имеем дело с биологической данностью; на самом деле это удел, который навязывают ей воспитатели и общество. Мальчику очень повезло: его способ существовать для других подталкивает его к самополаганию для себя. Он познает свое существование как свободное движение к миру, он соперничает с другими мальчиками в суровости и независимости, он презирает девчонок. Лазая по деревьям, вступая в драки с приятелями, состязаясь с ними в буйных играх, он осознает свое тело как средство господства над природой и как орудие борьбы; он гордится своими мускулами так же, как половым членом; в играх, спорте, борьбе, преодолении препятствий и испытаниях он находит сбалансированное применение своим силам; в то же время он получает суровые уроки насилия; он учится переносить удары, превозмогать боль, сдерживать детские слезы. Он предприимчив, изобретателен, дерзок. Конечно, он испытывает себя и как «для другого», ставит под вопрос свою мужественность, и в связи с этим у него возникает немало проблем в отношениях со взрослыми и сверстниками. Но крайне важно, что между этим его стремлением обладать объективным образом и волей к самоутверждению в конкретных проектах нет принципиального противоречия. Делая, он одновременно делает себя, свое бытие. Напротив, у женщины изначально существует конфликт между ее независимым существованием и ее «инобытием»; ее учат, что, для того чтобы нравиться, нужно приложить усилия, превратиться в объект, значит она должна отказаться от независимости. С ней обращаются как с живой куклой, ей отказывают в свободе; так возникает порочный круг: чем меньше она будет пользоваться своей свободой, чтобы понять, осознать и открыть для себя окружающий мир, тем меньше возможностей она в нем найдет, тем слабее будет пытаться утвердить себя как субъект; если бы ее к этому подталкивали, в ней обнаружилась бы та же бьющая через край энергия, то же любопытство, тот же дух инициативы, та же смелость, что в мальчике. Иногда так случается, когда девочку воспитывают как мальчика; тогда она избавлена от многих проблем[284]. Интересно отметить, что именно так любят воспитывать дочерей отцы; женщины, воспитанные мужчинами, избавлены от большинства женских изъянов. Но нравы не позволяют обращаться с девочками точно так же, как с мальчиками. Я знавала в одной деревне двух девочек трех и четырех лет, которых отец одевал в штанишки; все дети приставали к ним, спрашивали: «Это девочки или мальчики?» – пытались проверить, так что в конце концов они взмолились, чтобы их одевали в платья. Даже если родители разрешают девочке вести себя как мальчик, ее манеры будут шокировать окружающих – подруг, учителей, – если только она не живет в полном одиночестве. Всегда найдутся тетушки, бабушки, кузины, которые уравновесят влияние отца. Обычно его роль в воспитании девочки второстепенна. Одно из проклятий, тяготеющих над женщиной, заключается, по справедливому замечанию Мишле, в том, что в детстве ею занимаются только женщины. Мальчика сначала тоже воспитывает мать, но она уважает его мужественность, и мальчик очень быстро ускользает от ее влияния[285]; девочку же мать стремится включить в женский мир.

Ниже мы покажем, насколько сложны отношения матери и дочери; для матери дочь – это и ее двойник, и другая, мать одновременно и властно любит дочь, и враждебна ей; она навязывает ребенку собственный удел: это и способ горделиво отстоять свою женственность, и способ отомстить за нее. Тот же процесс можно наблюдать у гомосексуалистов, игроков, наркоманов, у всех тех, для кого лестно и в то же время унизительно принадлежать к какому-либо братству; все они ревностно пытаются увеличить число своих сторонников. То есть женщины, воспитывая девочку, весьма усердно, со смесью высокомерия и досады, стараются превратить ее в женщину, подобную им самим. Даже хорошая мать, искренне желающая добра дочери, обычно полагает, что самое разумное – сделать из нее «настоящую женщину», поскольку именно в таком качестве ей легче всего будет жить в обществе. Поэтому девочку окружают подружками, доверяют ее образование учительницам, она живет среди матрон, как во времена гинекеев, ей предлагают книги и игры, приобщающие ее к женскому уделу, вбивают в голову перлы женской мудрости, втолковывают женские добродетели, учат стряпать, шить, вести хозяйство, а также наряжаться, кокетничать и скромничать; ее одевают в неудобную и дорогую одежду, которую нужно аккуратно носить, делают ей замысловатые прически, внушают правила хорошего тона: держись прямо, следи за походкой; чтобы быть изящной, ей придется сдерживать естественные порывы, ей запрещают вести себя как мальчишка, играть в слишком бурные игры, драться – словом, от нее ждут, чтобы она, как и взрослые женщины, стала прислугой и кумиром. Сейчас, благодаря завоеваниям феминизма, становится все более и более обычным побуждать девочку учиться, заниматься спортом, но, если у нее это получается плохо, ее не осуждают так строго, как мальчика; ей сложнее добиться успеха, потому что от нее требуют реализовать себя иначе – во всяком случае, хотят, чтобы она была еще и женщиной, чтобы она не утратила женственности.

В раннем детстве девочка без особого труда мирится со своей судьбой. Ребенок существует в мире игры и мечты, он играет в бытие, играет в деятельность; когда речь идет лишь о воображаемом осуществлении себя, делание и бытие четко не разграничиваются. Девочка может компенсировать нынешнее превосходство мальчиков надеждами на свой будущий женский удел и реализует их в играх. Поскольку ей пока знаком лишь ее детский мирок, ей кажется, что мать пользуется большим авторитетом, чем отец; мир представляется ей чем-то вроде матриархата; она подражает матери, отождествляет себя с ней, иногда даже пытается поменяться с ней ролями. «Когда я буду большая, а ты маленькая», – часто говорит она ей. Кукла – это не только двойник девочки, но и ее ребенок; эти две функции нисколько не противоречат друг другу, тем более что настоящий ребенок для матери тоже представляет собой alter ego; ругая, наказывая, а затем утешая куклу, она одновременно и защищается от матери, и приобретает материнскую власть; она олицетворяет обоих членов пары «мать – дочь», поверяет кукле свои секреты, воспитывает ее, утверждает над ней свою непререкаемую власть, иногда даже отрывает ей руки, бьет и мучит ее. Иными словами, благодаря кукле она осуществляет двоякий опыт – утверждения себя как субъекта и отчуждения. Часто девочка включает в свою воображаемую жизнь мать и вместе с ней играет в отца, мать и ребенка: в такой семье вообще нет места мужчине. Но и тут дело вовсе не во врожденном, таинственном «материнском инстинкте». Девочка видит, что о детях заботится мать, ей это внушают, это подтверждается всем ее детским опытом – рассказами, прочитанными книжками; ее учат восхищаться своим будущим женским богатством, детьми, и куклы нужны именно для того, чтобы это богатство приняло осязаемые формы. Ей настойчиво внушают мысль о ее «призвании». Девочка знает, что у нее когда-нибудь будет ребенок, кроме того, она больше, чем мальчик, интересуется тем, что у нее «внутри», а потому ее особенно занимает тайна деторождения; она быстро перестает верить, что детей находят в капусте или приносят аисты; а главное, если у нее появляются братья или сестры, она вскоре понимает, что младенцы зарождаются в животе у матери. Впрочем, сегодня родители меньше, чем раньше, скрывают от детей эту тайну; девочку она обычно скорее не пугает, а восхищает, потому что она видит в этом явлении волшебство; физиологические его предпосылки ей еще не вполне понятны. Поначалу она ничего не знает о роли отца и предполагает, что женщина беременеет, съев определенную пищу; это один из сказочных мотивов (в сказках королева съедает какой-нибудь фрукт или рыбу, а потом рожает маленькую девочку или прелестного мальчика). Из-за этого некоторые взрослые женщины связывают зачатие с пищеварительной системой. Все эти проблемы и открытия глубоко интересуют девочку, питают ее воображение. Я приведу в качестве типичного примера случай, описанный Юнгом[286], в котором обнаруживаются явные аналогии с проанализированным приблизительно в то же время Фрейдом случаем маленького Ганса:

К трем годам Анна начала спрашивать у родителей, откуда берутся дети; ей сказали, что это «ангелочки», и сначала она, по-видимому, воображала, что люди, умирая, отправляются на небеса, а затем перевоплощаются в новорожденных. Когда ей было четыре года, у нее родился брат; она, казалось, не замечала беременности матери, но когда на следующий день после родов она увидела ее в постели, то посмотрела на нее с замешательством, недоверчиво и наконец спросила: «Ты ведь сейчас не умрешь?» Ее отправили на время к бабушке; когда она вернулась, у постели сидела нянька-воспитательница; поначалу она ее ненавидела, но потом ей понравилось играть в сиделку; она ревновала к ней братика, насмехалась над ней, выдумывала всякие истории, не слушалась и грозила опять уехать к бабушке. Нередко она обвиняла мать во лжи, подозревая, что ей говорят неправду о рождении ребенка; смутно догадываясь, что «иметь ребенка» означает для няньки и матери разные вещи, она спрашивала у матери: «А я буду такой же женщиной, как ты?» У нее возникла привычка громкими криками звать родителей по ночам; поскольку окружающие часто говорили о землетрясении в Мессине, она без конца спрашивала о нем, объясняя этим свою тревогу. Однажды она ни с того ни с сего приступила к матери с вопросами: «Почему София моложе, чем я? Где был Фрицик прежде? Если он был на небе, то что он там тогда делал? Почему он спустился вниз только сейчас, а не раньше?» В конце концов мать объяснила, что братик вырос у нее в животе, как растения растут в земле. Эта идея привела Анну в восторг. Затем она спросила: «Значит, потом он вышел совершенно самостоятельно?» – «Да». – «Но ведь он еще совсем не умеет ходить». – «Выполз на четвереньках». – «Значит, там, – сказала она, показав на грудь, – есть дыра? Или он вышел изо рта?» И, не дожидаясь ответа, заявила, что прекрасно знает – его принес аист. Однако вечером она вдруг сказала: «Мой брат[287] в Италии, у него дом из сукна и стекла, и он не рушится»; после этого землетрясение перестало ее интересовать, она больше не просила показать ей фотографии извержения вулкана. В разговорах с куклами она еще упоминала об аисте, но не очень уверенно. Но вскоре ее начали интересовать другие вещи. Увидев, что отец лежит в постели, она спросила: «Почему ты в постели? Может, у тебя тоже растение в животе?» Она видела во сне свой игрушечный Ноев ковчег и рассказывала: «Внизу там была крышечка, которая отворяется, и зверушки вываливаются»; на самом деле ее Ноев ковчег открывался сверху. У нее опять начались кошмары, – очевидно, теперь она спрашивала себя о роли отца. К ее матери пришла в гости беременная дама, и на следующий день мать увидела, как Анна, засунув под юбку куклу, медленно вытаскивает ее головой вниз, приговаривая: «Вот, сейчас появится ребеночек, он уже почти совсем вышел». Через некоторое время она сказала, когда ей дали апельсин: «Я хочу проглотить его целиком, совсем вовнутрь живота, и тогда я получу ребеночка». Однажды утром, когда отец был в ванной, она бросилась на его кровать, улеглась на живот и стала сучить ногами, говоря: «Правда, так делает папа?» В следующие пять месяцев она, казалось, забыла и думать об этом, а потом вдруг стала опасаться отца: ей казалось, что он хочет ее утопить и т. д. Однажды она, играя, помогала садовнику сажать в землю семена и спросила отца: «А как глаза вросли в голову? А волосы?» Отец объяснил, что их зачатки уже были в теле ребенка и вместе с ним росли. Тогда она спросила: «Но как же тогда Фрицик вошел в маму? Кто его посадил в ее тело? А тебя кто посадил в твою маму? И где Фрицик вышел наружу?» Отец с улыбкой ответил: «А ты как думаешь?» Она указала на свои половые органы: «Он вышел оттуда?» – «Конечно». – «Но как он вошел в маму? Его посадили? Значит, посадили семечко?» Отец объяснил, что семечко дает папа, мужчина. Этот ответ ее совершенно удовлетворил, а на следующий день дразнила мать: «Папа мне сказал, что Фриц был ангелочком и что его принес аист». Она стала значительно спокойнее; но однажды ей приснилось, что много садовников стоят и мочатся, и среди них отец. Посмотрев, как садовник обстругивает ящик, она увидела во сне, что он обстругивает ей гениталии; ее явно занимал вопрос, какую именно роль играет отец. Она узнала почти все в пятилетнем возрасте и позже, как кажется, не испытывала по этому поводу никаких волнений.

Этот случай весьма характерен, хотя девочка чаще всего не задается настолько четкими вопросами о роли отца, а родители обычно отвечают на них весьма уклончиво. Многие девочки подкладывают под фартучки подушку и играют в беременных или же носят куклу под юбкой, а потом роняют ее в колыбель, кормят куклу грудью. Мальчики тоже восхищаются тайной материнства; все дети обладают «глубинным» воображением, которое позволяет им угадывать тайные богатства, кроющиеся в вещах; все они с восторгом, как к чуду, относятся к предметам, содержащим внутри себя другие предметы, – к куклам, коробкам, внутри которых находятся куклы и коробки поменьше, к виньеткам, в центре которых изображены такие же виньетки в уменьшенном виде; все они любят наблюдать, как раскрываются почки, восхищаются цыпленком, вылупляющимся из скорлупы, или неожиданно раскрывающимися в миске с водой «японскими цветами». Один маленький мальчик, открыв пасхальное яйцо и увидев в нем сахарные яички, с радостным изумлением воскликнул: «О! это же мама!» Рождение ребенка из живота прекрасно, как фокус. Мать кажется волшебницей, как фея. Многие мальчики огорчаются, что лишены такого преимущества; и если, став постарше, они разоряют гнезда, затаптывают молодые ростки и вообще с какой-то яростью истребляют все живое, то тем самым они мстят за свою неспособность давать жизнь; девочка же с радостью ждет того дня, когда сможет это сделать.

Кроме этой надежды, конкретизирующейся в игре в куклы, девочка находит возможности для самоутверждения в домашнем труде. Даже совсем маленькая девочка может многое сделать дома; мальчика обычно такой работой не занимают, но его сестре не только позволяют подметать пол, вытирать пыль, чистить овощи, купать младенца, помогать готовить, но и требуют от нее этого. Особенно часто приобщают к материнским заботам старшую дочь; мать, либо из соображений удобства, либо из враждебности или садизма, перекладывает на нее многие свои функции; в этом случае девочка раньше времени включается в мир серьезного; чувство собственной значимости поможет ей принять свою женственность, но она лишается счастливого бескорыстия, детской беззаботности; преждевременно став женщиной, она слишком рано познает пределы, которые женский удел ставит человеку; к отрочеству она уже становится взрослой, что придает ее развитию необычный характер. Ребенок, перегруженный заботами, может до времени превратиться в рабыню, обреченную на безрадостное существование. Но если ей дают работу по силам, она гордится, что приносит пользу, как большая, и с удовольствием чувствует свою солидарность со взрослыми. Эта солидарность возможна потому, что дистанция между домашней хозяйкой и ребенком невелика. Мужчина имеет профессию, от детского возраста его отделяют годы учебы; для маленького мальчика работа отца окружена глубокой тайной; он пока лишь зачаток того мужчины, которым станет позже. Напротив, материнские дела доступны и для девочки; «Она уже маленькая женщина», – говорят о ней родители, ведь девочка развивается быстрее, чем мальчик; на самом же деле она ближе к взрослой стадии только потому, что по традиции эта стадия для большинства женщин остается более инфантильной. Женщина действительно рано начинает чувствовать себя взрослой, ей нравится играть роль «маленькой мамы» по отношению к младшим, она охотно напускает на себя важный вид, здраво рассуждает, отдает распоряжения, демонстрирует свое превосходство над малышами-братьями, разговаривает с матерью как с равной.

Несмотря на все эти компенсации, она принимает уготованную ей судьбу не без сожаления; становясь старше, она завидует мальчикам и их мужественности. Иногда родители, бабушки и дедушки почти не скрывают, что им бы хотелось иметь мальчика, а не девочку, или выказывают больше любви брату, чем сестре: как показывают опросы, большинство родителей предпочитают иметь сыновей, а не дочерей. С мальчиками разговаривают серьезнее, уважительнее, за ними признают больше прав; сами мальчики презирают девочек, не принимают их в свои игры и компании, оскорбляют, например дразнят их «зассыхами», вновь пробуждая в девочках их тайное детское унижение. Во Франции в смешанных школах мальчишечья каста намеренно угнетает и преследует касту девочек. Однако если девочки хотят соперничать с мальчиками, драться с ними, то их ругают. Девочки вдвойне завидуют чисто мальчишеским занятиям: с одной стороны, в них живет стихийное желание утвердить свою власть над миром, а с другой – они протестуют против подчиненного положения, на которое их обрекают. Кроме всего прочего, они страдают оттого, что им запрещают лазить на деревья, на стремянки и крыши. Адлер отмечает, что понятия верха и низа очень важны, потому что идея возвышения в пространстве предполагает духовное превосходство, как об этом свидетельствуют многие мифы о героях; дойти до верха, добраться до вершины означает вознестись над этим миром в качестве независимого субъекта; мальчики часто соперничают в лазанье. Девочке подобные подвиги запрещены, и она, сидя под деревом или у подножия горы и видя наверху торжествующих мальчиков, чувствует себя ниже их и душой и телом. То же самое она чувствует, когда мальчик обгоняет ее в беге, побеждает в состязаниях в прыжках, сбивает с ног в драке или просто не желает с ней общаться.

По мере того как девочка растет и ее мир расширяется, мужское превосходство утверждается все прочнее. Зачастую в этот момент отождествление себя с матерью перестает ей казаться удовлетворительным решением; поначалу девочка принимает свое женское предназначение вовсе не потому, что намерена сдаться без борьбы, напротив, она стремится властвовать; ей хочется стать матроной, ибо общество матрон кажется ей привилегированным, но, когда круг ее общения перестает ограничиваться матерью, когда его расширяют друзья, учеба, игры, чтение, она понимает, что в мире господствуют не женщины, а мужчины. Именно это открытие, а не знакомство с пенисом резко изменяет ее представление о самой себе.

Вначале она сталкивается с иерархией полов на опыте жизни в семье; она постепенно начинает понимать, что власть отца неколебима, хоть и не ощущается каждую минуту; оттого что к ней не прибегают без нужды, она являет себя в еще большем блеске; даже если на самом деле в семье всем заправляет мать, ей обычно хватает хитрости ссылаться на волю отца; в важные моменты она требует, награждает или наказывает от его имени или через его посредство. Жизнь отца окружена ореолом почтения и тайны: часы, которые он проводит дома, кабинет, где он работает, его вещи и занятия, его мании носят сакральный характер. Именно он содержит семью, отвечает за нее, он – ее глава. Обычно он работает вне дома, и через него семья сообщается с остальным миром; он – воплощение этого беспокойного, огромного, полного трудностей и чудес мира; он – сама трансцендентность, бог[288]. Ребенок ощущает это телесно: в силе рук, поднимающих его, в крепости тела, к которому он прижимается. Он свергает мать с пьедестала, как некогда Ра свергнул Исиду, а Солнце – Землю. Но в результате положение девочки резко меняется: она была призвана стать однажды такой же женщиной, как ее всемогущая мать, но она никогда не станет властелином-отцом; с матерью ее связывало активное соперничество, от отца она может лишь пассивно ожидать признания своих достоинств. Мальчик осознает превосходство отца через чувство соперничества, тогда как девочка с бессильным восхищением испытывает его на себе. Как я уже говорила, то, что Фрейд называет «комплексом Электры», – это не половое влечение, как он утверждает, а полное самоотречение субъекта и его покорное и почтительное согласие превратиться в объект. Нежное отношение отца к дочери придает ее существованию великолепную оправданность; она обладает всеми достоинствами, которые другим не так-то просто приобрести; она удовлетворена, ее боготворят. Случается, что женщина всю жизнь ностальгически ищет эту полноту и покой. Если ей отказано в этой любви, она может чувствовать себя навеки виноватой и обреченной; либо она может искать признания у других и становится равнодушной, если не враждебной к отцу. К тому же не один отец повелевает миром: мужское превосходство распространяется на весь сильный пол, и не следует считать, что для девочки все мужчины являются «заместителями» отца. Дедушки, старшие братья, дядья, отцы подружек, друзья дома, учителя, священники, врачи привлекают девочку непосредственно, просто как мужчины. Видя трепетное уважение взрослых женщин к мужчине, девочка также возводит его на пьедестал[289].

Девочка во всем видит подтверждение описанной иерархии полов. В истории и литературе, которые она изучает, в песнях и сказках, которые ей поют и рассказывают на ночь, – повсюду воспевается мужчина. Мужчины создали Грецию, Римскую империю, Францию и все другие государства, они открыли значение земли и придумали орудия для ее обработки, они правили ею, они заполнили ее статуями, картинами, книгами. В детской литературе, в мифологии, в сказках и рассказах отражаются мифы, созданные гордыней и желаниями мужчин; девочка осваивает мир и распознает свою судьбу в нем через мужское восприятие. Мужское превосходство подавляюще: с одной стороны мужчины – Персей, Геркулес, Давид, Ахилл, Ланселот, Дюгеклен, Баярд, Наполеон, а с другой – одна Жанна д’Арк, да и то у нее за спиной видятся величественные очертания еще одного мужчины – архангела Михаила! Нет ничего скучнее, чем книги о жизни знаменитых женщин: по сравнению с великими мужчинами они выглядят бледно; к тому же большинство из них купаются в лучах славы какого-нибудь героя-мужчины. Ева была создана не ради себя самой, а только как подруга Адама и из его ребра; в Библии мало женщин, совершивших славные дела: Руфь всего лишь нашла себе мужа, Есфирь спасла иудеев, преклонив колена перед Артаксерксом, причем была лишь покорным орудием в руках Мордехая, Юдифь была более отважна, но и она послушно выполняла волю священников, а в ее подвиге есть что-то нечистое, его не сравнить с яркой и чистой победой юного Давида. Богини в античной мифологии ветрены и капризны, все они трепещут перед Юпитером; великолепный Прометей похищает небесный огонь, а Пандора открывает ларец с несчастьями. Конечно, в сказках иногда встречаются ведьмы, старухи, наделенные устрашающей силой. Например, в андерсеновском «Райском саду» Мать ветров напоминает первобытную Великую богиню: четверо ее огромных сыновей со страхом повинуются ей, а если они плохо себя ведут, она их бьет и сажает в мешок. Но это непривлекательные персонажи. Феи, сирены, ундины, ускользающие от власти мужчин, более приятны; но их существование неопределенно и почти не индивидуализировано; они попадают в жизнь людей, не имея собственной судьбы; Русалочка у Андерсена, став женщиной, познает иго любви, и ее уделом становится страдание. Главным героем и современных повестей, и древних легенд является мужчина. Любопытное исключение представляют собой книги г-жи де Сегюр: в них описано матриархальное общество, в котором муж либо отсутствует, либо смешон; но, как правило, образ отца овеян ореолом славы, как и в реальном мире. Все женские драмы в «Маленьких женщинах» связаны с отцом, чье отсутствие превращает его в божество. В приключенческих романах мальчики совершают кругосветные путешествия, становятся матросами и уходят в плавание, питаются в джунглях плодами хлебного дерева. Все важные события происходят по воле мужчин. Реальность подтверждает эти легенды и романы. Если девочка читает газеты, слушает разговоры взрослых, она убеждается, что и сегодня, как встарь, миром правят мужчины. Главы государств, генералы, путешественники, музыканты и художники, которыми она восхищается, – мужчины; именно мужчины заставляют ее сердце биться от восторга.

Верховенство мужчины отражается и в мире сверхъестественного. Поскольку религия играет значительную роль в жизни женщины, а девочка сильнее зависит от матери, чем мальчик, она обычно испытывает и более сильное религиозное влияние. Но в западных религиях Бог Отец – это мужчина, старик, наделенный специфически мужским атрибутом, окладистой белой бородой[290]. Христос для верующих наделен еще более конкретным обликом: это мужчина из плоти и крови, с длинной светлой бородой. По мнению теологов, ангелы не имеют пола, но имена у них всегда мужские, и являются они в облике прекрасных юношей. Посланники Бога на земле – папа, епископы, у которых целуют перстень, священник, который служит мессу и читает проповедь, перед которым становятся на колени в тиши исповедальни, – мужчины. У набожной девочки отношения с Отцом Небесным аналогичны отношениям с отцом земным, но поскольку они строятся в сфере воображаемого, то приводят к еще более полному отказу от себя. В частности, католическая религия оказывает на нее самое тлетворное влияние[291]. Дева Мария на коленях выслушивает слова ангела и говорит в ответ: «Я служанка Господня». Мария Магдалина простирается у ног Христа и вытирает их своими длинными женскими волосами. Женщины-святые возглашают свою любовь к светозарному Христу, преклонив колена. Ребенок, стоя на коленях, окутанный запахом ладана, являет себя взору Бога и ангелов – мужскому взору. Многие подчеркивали сходство между языком эротики и мистическим языком у женщин; например, святая Тереза пишет о Младенце Христе:

О Возлюбленный мой, благодаря любви Твоей согласна я не созерцать на этой грешной земле Твой нежный взгляд, не осязать невыразимый поцелуй уст Твоих, но заклинаю Тебя: воспламени меня своей любовью…

Возлюбленный мой, дай мне вскоре

Увидеть нежность первой улыбки Твоей.

Ах, позволь мне в жгучем моем безумии,

Позволь укрыться в Твоем сердце!

Я жажду не отводить глаз от Твоего Божественного взора, хочу стать добычей Твоей любви. Однажды, надеюсь, Ты прольешься на меня огнем и унесешь к очагу любви, Ты наконец погрузишь меня в пылающую бездну и сделаешь навеки ее блаженной жертвой.

Но из этого отнюдь не следует, что подобные излияния всегда сексуальны; скорее женская сексуальность по мере своего развития оказывается проникнута тем религиозным чувством, какое женщина с детства питает к мужчине. Верно, что девочку, когда она предстает перед исповедником и даже перед пустым алтарем, охватывает дрожь, очень близкая к той, которую она позднее испытает в объятиях любовника; но дело в том, что женская любовь есть одна из форм опыта, в котором сознание человека становится объектом ради превосходящего его бытия; именно такие пассивные услады испытывает набожная девушка в полутьме церкви.

Бессильно закрыв лицо руками, она познает чудо самоотречения: на коленях она возносится к небу; она знает, что, отдавшись в руки Бога, обретет успение в окружении облаков и ангелов. Этот свой опыт чудесного она переносит на свое земное будущее. Оно может открываться девочке и многими другими путями, но все подталкивает ее к тому, чтобы в мечтах забыться в объятиях мужчины и тем самым во славе вознестись на небо. Она узнает, что, для того чтобы быть счастливой, надо быть любимой, а чтобы быть любимой, надо ждать любви. Женщина – это Спящая красавица, Ослиная шкура, Золушка, Белоснежка: та, что получает, претерпевает. В песнях, в сказках юноша отважно отправляется на поиски возлюбленной, он разит драконов, сражается с великанами, а она сидит взаперти в башне, в замке, в саду или пещере, она в плену, она спит или прикована к скале. Словом, она ждет. «Настанет день, и мой принц придет…» («Some day he’ll come along, the man I love…») – поется в народных песенках, которые также внушают мысль о терпении и надежде. Самая насущная необходимость для женщины – это покорить мужское сердце; все героини, даже бесстрашные и не боящиеся риска, жаждут этой награды; и чаще всего от них требуется только одно достоинство – красота. Понятно поэтому, что забота о своей внешности может превратиться для девочки в настоящее наваждение; и принцессам и пастушкам нужно быть красивыми, чтобы завоевать любовь и счастье; безобразное лицо ужасным образом ассоциируется с дурным нравом, и, видя несчастья, обрушивающиеся на дурнушек, непонятно, за что их карает судьба – за проступки или за невезение. Часто молодые красавицы, которым уготовано счастливое будущее, предстают сперва в роли жертвы; истории о Женевьеве Брабантской, о Гризельде не так невинны, как кажется на первый взгляд; любовь в них волнующим образом переплетена со страданием; женщина достигает самых упоительных побед, лишь дойдя до последней ступени унижения; девочка узнает, что ее путь к могуществу лежит через полнейший отказ от самой себя, во имя Бога или мужчины; она наслаждается мазохизмом, сулящим ей высшее торжество. Святая Бландина, чье белое тело покрыто кровью и истерзано львами, Белоснежка, что покоится, как мертвая, в хрустальном гробу, Спящая красавица, лишившаяся чувств Атала, целая когорта нежных, поруганных, пассивных, раненых, коленопреклоненных, униженных героинь учит свою юную сестру завораживающей власти поруганной, брошенной, смиренной красоты. Неудивительно поэтому, что девочка, в отличие от мальчика, играющего в героев, любит играть в мученицу: язычники бросают ее львам, Синяя Борода таскает ее за волосы, король, ее супруг, прогоняет ее в темный лес; она смиренно страдает, умирает и покрывает себя славой. «Когда я была еще совсем маленькой, мне хотелось завоевывать мужскую нежность, хотелось, чтобы мужчины волновались за меня, спасали меня, а я бы умирала в их объятиях», – пишет г-жа де Ноай. Замечательный пример подобных мазохистских грез мы находим в «Черном парусе» Марии Ле Ардуэн.

В семилетнем возрасте я, сама не знаю как, придумала своего первого мужчину. Он был высокий, стройный, совсем юный, всегда был одет в черный атласный костюм с длинными рукавами, ниспадающими до земли. Его прекрасные белокурые волосы крупными кольцами ложились на плечи… Я назвала его Эдмоном… Затем однажды я придумала ему двух братьев… Эти три брата – Эдмон, Шарль и Седрик, – три стройных блондина, одетые в черные атласные костюмы, доставляли мне минуты странного блаженства. Их красивые ноги в шелковых туфлях и тонкие руки наполняли мою душу самыми разными чувствами… Я сама была их сестрой Маргаритой… Мне нравилось воображать, что я подчинена их воле, что они имеют надо мной безраздельную власть. Я говорила себе, что старший брат Эдмон волен в моей жизни и смерти. Мне было запрещено смотреть ему в глаза. Он наказывал меня розгами за малейшую провинность. Когда он обращался ко мне, меня охватывал такой почтительный страх, что я была не способна отвечать, а только без конца бормотала: «Да, мой господин», «Нет, мой господин» – и при этом с каким-то странным удовольствием чувствовала себя дурочкой… Когда он причинял мне слишком сильную боль, я шептала: «Благодарю, мой господин». Наступал момент, когда, изнемогая от боли, я, чтобы не закричать, прижималась губами к его руке, в душе у меня что-то обрывалось и я впадала в такое состояние, когда от избытка счастья хочется умереть.

В довольно раннем возрасте девочка воображает, что она уже вступила в возраст любви; в девять-десять лет ей нравится краситься, она подкладывает себе что-нибудь в лифчик, наряжается, как взрослая женщина. Однако она вовсе не стремится к эротическим опытам с мальчиками своего возраста: если ей случается спрятаться где-нибудь с мальчиками и играть в «я кое-что тебе покажу», то только из сексуального любопытства. Партнером же ее в любовных грезах бывает взрослый мужчина, либо полностью выдуманный, либо напоминающий кого-то из реальных людей; в последнем случае девочка довольствуется любовью на расстоянии. В воспоминаниях Колетт Одри[292] есть прекрасный пример подобных детских грез; по ее словам, в пятилетнем возрасте она познала любовь.

Конечно, это не имело ничего общего с детскими сексуальными удовольствиями, например с приятными ощущениями, которые я испытывала, скача на одном из стульев в столовой или поглаживая себя, перед тем как заснуть… Между чувством и удовольствием была только одна общая черта – и то и другое я тщательно скрывала от окружающих… Моя любовь к этому юноше заключалась в том, что я думала о нем, перед тем как уснуть, и воображала всякие чудесные истории… В Прива я влюблялась во всех начальников канцелярии моего отца… Когда они уезжали, я не очень огорчалась, ведь они были лишь поводом для моих любовных грез… По вечерам в постели я брала реванш за свой юный возраст и излишнюю робость. Все начиналось с тщательной подготовки: для меня не составляло никакого труда вызвать в сознании предмет своих грез, труднее было преобразить самое себя так, чтобы видеть себя изнутри: я переставала быть «я» и становилась «она». Сначала я была красавицей восемнадцати лет. В этом мне очень помогла коробка конфет, длинная, плоская прямоугольная коробка из-под драже, на которой были нарисованы две девушки, окруженные голубками. Я была брюнеткой с короткими кудрями, в длинном муслиновом платье. Мы с любимым не виделись десять лет. Он возвращался почти не изменившийся, и это прелестное существо повергало его в смятение. Она, казалось, почти не помнила его, была очень естественна, холодна и остроумна. Для их первой встречи я сочиняла поистине блестящие диалоги. Затем следовали недоразумения, долгая и трудная борьба, он переживал минуты жестокого отчаяния и ревности. Наконец, дойдя до крайности, он признавался ей в любви. Она молча выслушивала его и в тот момент, когда он думал, что все пропало, говорила, что никогда не переставала его любить, и они целомудренно обнимались. Сцена обычно происходила вечером в парке. Я видела два силуэта, близко сидящие на скамейке, слышала звук голосов, ощущала тепло тел. Но дальше этого я не шла… до свадьбы дело никогда не доходило…[293] На следующее утро я ненадолго возвращалась к своим грезам. Не знаю почему, но отражение в зеркале моего намыленного лица приводило меня в восхищение (вообще я не казалась себе красивой) и наполняло мое сердце надеждой. Я могла бы часами любоваться этим слегка запрокинутым, покрытым мыльной пеной лицом, которое, казалось, ожидает меня на пути в будущее. Но надо было торопиться; стоило мне вытереться, как все исчезало, я опять видела свое привычное детское лицо, не представлявшее для меня никакого интереса.

Игры и мечты учат девочку пассивности; но еще до того, как стать женщиной, она уже является человеком; она уже знает, что принять себя как женщину – значит отказаться от себя, себя искалечить; отказаться соблазнительно, стать калекой невыносимо. Мужчина, любовь еще далеко, в туманном будущем; в настоящем же девочка, как и ее братья, стремится к активности, к независимости. Свобода не является для детей тяжким бременем, потому что не предполагает ответственности; они чувствуют себя в безопасности под опекой родителей, у них нет искушения бежать от самих себя. Из-за стихийной тяги девочки к жизни, ее любви к игре, смеху, приключениям материнский круг кажется ей слишком тесным, она в нем задыхается. Она хотела бы вырваться из-под материнской власти. Эта власть является куда более мелочной и личной, чем та, которую приходится терпеть над собой мальчикам. Редко мать проявляет такое понимание и скромность, как Сидо, с любовью описанная Колетт. Даже если оставить в стороне почти патологические случаи – кстати, не такие уж редкие[294], – когда мать предстает истязательницей, вымещающей на ребенке свою жажду господства и садизм, дочь для нее есть главный объект, по отношению к которому она стремится утвердиться в качестве независимого субъекта; эти притязания вызывают у девочки бурное возмущение. Бунт нормальной девочки против нормальной матери описан у К. Одри:

Я не могла бы сказать правду, какой бы невинной она ни была, потому что перед мамой всегда чувствовала себя виноватой. Она была главной среди взрослых, и я так злилась на нее, что не избавилась от этой злости и по сей день. Во мне словно была кипящая, болезненная рана, и я не сомневалась, что она не заживет никогда… Я не думала: «Она слишком строга» или «Она не имеет права». Я думала: «Нет, нет, нет» – изо всех сил. Мой протест вызывала не ее власть сама по себе, не необоснованные приказы и запреты, а ее желание меня обуздать. Иногда она так и говорила, но, даже когда не говорила, об этом говорил ее взгляд, ее тон. Или она однажды сказала знакомым дамам, что дети бывают значительно послушнее после трепки. Я не могла забыть эти слова, они застряли у меня в горле, ни вытолкнуть их, ни проглотить было невозможно. В этом гневе смешивались и моя вина перед ней, и стыд перед собой (ведь, в конце концов, я ее боялась и у меня для мести не было в запасе ничего, кроме грубых слов или дерзостей), но и моя доблесть, несмотря ни на что; до тех пор, пока эта рана не затянулась, пока во мне живет молчаливая ярость от одних только слов: «обуздать», «послушный», «трепка», «унижение», – меня не обуздать.

Бунт против матери тем сильнее, что зачастую мать теряет в глазах дочери авторитет. Девочка видит, что мать ждет, терпит, жалуется, плачет, устраивает сцены, и в повседневной реальности эта неблагодарная роль не влечет за собой торжества; если она жертва, ее презирают, если мегера, ненавидят; ее удел предстает прообразом пошлой повторяемости: жизнь в ней лишь глупо повторяется и никуда не движется; замкнувшись в своей роли хозяйки, она ставит предел расширению существования, она есть препятствие и отрицание. Дочь хочет не быть похожей на нее. Она преклоняется перед женщинами, избежавшими женского рабства, – актрисами, писательницами, преподавательницами; она увлекается спортом, учится, лазит по деревьям, рвет одежду, пытается соперничать с мальчиками. Чаще всего она находит себе верную подругу и поверяет ей свои секреты; эта дружба единственная и неповторимая, как любовная страсть, и обычно предполагает обмен сексуальными секретами: девочки обмениваются сведениями, которые им удается раздобыть, и обсуждают их. Нередко случается, что образуется треугольник, поскольку одна из девочек влюблена в брата подружки: так, в «Войне и мире» верная подруга Наташи, Соня, любит ее брата Николая. В любом случае такая дружба хранится в тайне; девочка в этот период вообще любит секреты и делает их из самых незначительных вещей: такова ее реакция на то, что от ее любопытства что-то скрывают; кроме того, это способ придать себе больше веса, к чему она всячески стремится; она пытается вмешиваться в жизнь взрослых, придумывает о них целые романтические истории, в которые сама верит лишь наполовину, но отводит себе в них значительную роль. Собираясь в группы, девочки стараются показать, что на презрение мальчиков они отвечают презрением: держатся отдельно от них, дразнят их, насмехаются. Но на самом деле девочке льстит, когда мальчики обращаются с ней как с равной, она стремится получить их одобрение. Ей хочется принадлежать к высшей касте. Отголоски того процесса, который в первобытных племенах подчинил женщину мужскому авторитету, слышатся в душе каждой девочки: она отвергает свою участь, трансценденция в ней осуждает абсурд имманентности. Ее раздражает, что ее заставляют следовать правилам приличия, носить неудобную одежду, закабаляют работой по хозяйству, останавливают все ее порывы; по этому поводу было проведено немало опросов, и почти все они[295] дали одинаковый результат: все мальчики – как когда-то Платон – говорят, что они ни за что на свете не хотели бы быть девочками; почти все девочки жалеют, что они не мальчики. По статистике, приведенной Хэвлоком Эллисом, только один мальчик из ста хотел бы быть девочкой, тогда как 75 % девочек предпочли бы сменить пол. Как явствует из опроса Карла Пипала (на который ссылается Бодуэн в своем труде «Детская душа»), из двадцати мальчиков в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет восемнадцать сказали, что согласны на что угодно, только бы не быть девочками, а из двадцати двух девочек десять хотели бы стать мальчиками; при этом они приводили следующие доводы: «Мальчикам лучше, они не страдают, как женщины… Мама бы больше меня любила… У мальчиков работа интереснее… Мальчики способнее к учебе… Я бы в шутку пугала девочек… Я бы больше не боялась мальчиков… Они свободнее… У мальчиков более интересные игры… У них удобнее одежда…» Последнее замечание приходится слышать часто: почти все девочки жалуются, что в платьях им неудобно, что они не могут в них свободно двигаться, должны постоянно следить, чтобы юбка не задиралась, а светлая одежда не пачкалась. В десять-двенадцать лет большинство девочек – поистине «неудавшиеся мальчики», дети-сорванцы, которым не дозволено быть мальчиками. Они не только страдают от этого как от несправедливого ущемления своих прав, их еще и принуждают к нездоровому образу жизни. Не получающий выхода избыток жизненных сил, невостребованная сила приводят к нервности; слишком степенные занятия не позволяют расходовать кипучую энергию; девочки скучают и от скуки, а также чтобы компенсировать мучительную неполноценность, предаются печальным и романтическим грезам; пристрастившись к этому легкому способу уйти от реальности, они теряют с ней связь; их чувства становятся экзальтированными и необузданными; не имея возможности действовать, они говорят, охотно перемежая серьезные разговоры с пустой болтовней; одинокие, «непонятые», они ищут утешения в нарциссизме: воображают себя героинями романа, восхищаются собой, жалеют себя; вполне естественно, что они становятся кокетками и притворщицами, причем оба эти недостатка усугубляются в момент полового созревания. Их дискомфорт выражается в капризах, приступах гнева, слезах; им нравится плакать – склонность к слезам сохраняется и у многих взрослых женщин – главным образом потому, что они любят разыгрывать из себя жертву: это одновременно и протест против своего сурового удела, и способ растрогать окружающих. «Девочки так любят плакать, что иногда даже плачут перед зеркалом, это доставляет им двойное наслаждение», – рассказывает монсеньор Дюпанлу. Большинство драм девочек связано с отношениями в семье; они стремятся разорвать свою связь с матерью: то питают к ней враждебность, то сохраняют острую нужду в ее покровительстве; им хочется безраздельно завладеть любовью отца; они ревнивы, ранимы, требовательны. Нередко они сочиняют целые романы, считают себя приемными детьми, а родителей – неродными, придумывают родителям тайную жизнь, грезят об их отношениях, любят воображать, будто мать не понимает отца, что он с ней несчастен и не нашел в ней той идеальной подруги, которой могла бы быть для него дочь, либо, наоборот, что мать права, считая отца грубым и неотесанным, что он внушает ей физическое отвращение. Фантазмы, притворство, детские трагедии, наигранный восторг, причуды – причины всего этого следует искать не в загадочной женской душе, а в положении девочки.

Странный опыт для индивида, воспринимающего себя как автономного субъекта, как трансценденцию, как абсолют, – обнаружить в себе в качестве раз навсегда данной сущности подчиненность; странный опыт для того, кто для себя полагает себя единым, – открыть себя для себя как инаковость. Именно это происходит с девочкой, когда она, познавая мир, осознает себя в нем как женщина. Предназначенная ей сфера со всех сторон замкнута, ограничена, подавлена миром мужчин: куда бы она ни кинула взор, за что бы ни взялась, она повсюду уткнется в потолок, а ее путь преградят стены. Божества мужчины так высоко на небесах, что на деле для него нет богов; девочка живет среди богов в человеческом обличье.

В таком положении находятся не только девочки. Так же живут негры в Америке: они лишь отчасти интегрированы в цивилизацию, которая при этом смотрит на них как на низшую касту; именно от этого горько страдает на заре своей жизни Биггер Томас[296] – от раз навсегда данной неполноценности, от проклятой инаковости, заложенной в цвете его кожи: он смотрит на пролетающие самолеты и знает, что небо для него закрыто, потому что он чернокожий. Девочка знает, что она не будет бороздить моря, не отправится к полюсу, что многие приключения и радости ей недоступны, потому что она – женщина, ей не повезло с рождения. Но между ними существует большое различие: негры восстают против своей судьбы, суровость которой не компенсируется никакими преимуществами; женщину же подталкивают к сообщничеству. Я уже упоминала[297], что в существующем, помимо подлинного отстаивания своей субъектности и суверенной свободы, присутствует также и неподлинная тяга отказаться, бежать от себя. Родители и воспитатели, книги и мифы, женщины и мужчины всячески расхваливают девочке услады пассивности, учат вкушать их с самого раннего детства; искушение становится все более лукавым, и она поддается ему тем более неизбежно, что порыв ее трансценденции наталкивается на самое суровое сопротивление. Но, принимая пассивность, она тем самым принимает без борьбы навязанную ей извне судьбу, и эта неизбежность ее пугает. Перед юношей, будь он честолюбивым, легкомысленным или робким, открыто широкое будущее: он будет моряком или инженером, останется в деревне или уедет в город, повидает мир, разбогатеет; глядя в будущее, где его ждут неожиданные возможности, он чувствует себя свободным. Девочка выйдет замуж, станет матерью, бабушкой; она будет заниматься домашним хозяйством точно так же, как ее мать, будет заботиться о детях, как заботились о ней самой: в двенадцать лет она уже точно знает, что ей уготовано, она будет жить день за днем, но строить свою жизнь ей не дано; она с любопытством, но и со страхом думает о жизни, все этапы которой предусмотрены заранее и к которой ее неминуемо приближает каждый день.

Именно поэтому девочку еще больше, чем ее братьев, заботят тайны пола; конечно, и мальчики страстно ими интересуются, но для них в будущем роль мужа и отца не станет главной; для девочки же вся ее судьба связана с браком и материнством, и, как только она начинает угадывать их тайны, ей кажется, что ее телу грозит чудовищная опасность. Магия материнства развеялась: рано или поздно, хуже или лучше, но она узнает, что ребенок зарождается в чреве матери не случайно и появляется на свет не по мановению волшебной палочки; она думает об этом с тревогой. Часто мысль о том, что внутри ее появится и будет расти тело-паразит, кажется ей уже не чудесной, а отвратительной; чудовищно вздутый живот приводит ее в ужас. А каким образом ребенок выйдет из нее? Даже если ей никогда не говорили о криках и страданиях рожениц, она кое-что подслушала, читала в Библии слова: «В муках будешь рожать детей своих»; она предчувствует какие-то невообразимые пытки, придумывает странные операции в области пупка; не успокаивает ее и предположение, что младенец выйдет через анальное отверстие: у девочек, представляющих себе таким образом процесс рождения ребенка, иногда бывают запоры на нервной почве. Не слишком помогут и точные объяснения: девочку будут преследовать картины огромного живота, разрывов, кровотечений. Чем богаче воображение ребенка, тем сильнее он страдает от таких видений; и ни одна девочка не может перенести их без содрогания. Колетт рассказывает, что однажды мать обнаружила ее лежащей в обмороке после того, как она прочитала описание родов у Золя:

Сцена внезапных родов – положения, звуки, цвета – была описана неожиданно подробно, сочно, со смаком, с анатомической тщательностью, и в ней я не узнавала того, что было мне давно и хорошо известно, как ребенку, выросшему в деревне. Я ощутила испуг, недоверие, угрозу своей женской судьбе… Другие слова живописали мне картины с искромсанной плотью, экскрементами, запекшейся кровью… Газон принял меня обмякшую, безвольно распростертую, как одного из тех свежеубитых кроликов, которых нам приносили браконьеры[298].

Утешения взрослых не способны рассеять беспокойство девочки; с возрастом она учится не верить им на слово; нередко она их ловит на лжи, даже когда речь идет о ее собственном появлении на свет; кроме того, она знает, что они не находят ничего необычного в самых ужасных вещах; если ей пришлось испытать какое-либо сильное физическое потрясение: удаление гланд или зуба, вскрытие нарыва – то воспоминание о своей тревоге она перенесет на роды.

Поскольку беременность и деторождение проявляются в физических изменениях, девочка сразу начинает подозревать, что между супругами происходит «что-то физическое». Слово «кровь», встречающееся в таких выражениях, как «единокровные братья», «чистокровный», «полукровка», иногда дает пищу детскому воображению; можно предположить, что замужество сопровождается неким торжественным переливанием крови. Однако чаще всего дети связывают «физическое» с мочевой и экскреторной системой – в частности, они считают, что мужчина мочится в женщину. Сексуальные отношения осмысляются как «грязные». Именно это до глубины души потрясает ребенка, которого всегда тщательно ограждали от всего «грязного»: почему же взрослые допускают подобные вещи в своей жизни? Поначалу ребенок защищен от подобного скандала самой абсурдностью открывшейся ему правды: он просто не видит смысла в том, что ему рассказывают, что он читает или пишет; все это не кажется ему реальным. Юная героиня очаровательной книги Карсон Маккалерс «Участница свадьбы» однажды застает соседей голыми в постели; она не придает этому никакого значения из-за самой ненормальности ситуации:

Произошло это летом в воскресенье.

Дверь в комнату Марлоу была открыта. Фрэнки могла видеть только часть комнаты, угол комода и лишь часть кровати, на которой лежал корсет миссис Марлоу. Но тишину комнаты нарушил какой-то непонятный звук. Переступив через порог, Фрэнки была настолько поражена увиденным в течение одной секунды, что бросилась на кухню, крича:

– У мистера Марлоу припадок!

Беренис подбежала, но, заглянув внутрь, только сжала губы и резко захлопнула дверь… Фрэнки пыталась спросить у Беренис, что произошло, но та только ответила, что это простые люди и, коль скоро в доме есть определенное лицо, они, по крайней мере, могли бы это понимать и закрывать дверь. Хотя Фрэнки знала, что «определенное лицо» – это она, но так ничего и не поняла. Она спрашивала, что за припадок был у мистера Марлоу, но Беренис ответила только:

– Детка, обычный припадок.

По ее тону Фрэнки поняла, что ей чего-то недоговаривают. А позже она помнила только то, что Марлоу – «простые люди»…[299]

Когда детям объясняют, что надо остерегаться незнакомцев, когда в их присутствии обсуждают преступления на сексуальной почве, то им обычно говорят о больных, маньяках, сумасшедших; это удобное объяснение; если в кинотеатре девочку лапает сосед, если прохожий расстегивает перед ней ширинку, она думает, что имеет дело с ненормальными; конечно, столкнуться с безумием неприятно: приступ эпилепсии, истерика, бурная ссора подрывают порядок взрослого мира, и ребенок, видя это, чувствует себя в опасности; но в конце концов, если в гармоничном обществе существуют клошары, нищие, калеки со страшными увечьями, то в нем могут найтись и ненормальные, это не поколеблет его устоев. Но когда ребенок подозревает, что родители, друзья и учителя тайком занимаются всякими мерзостями, он пугается по-настоящему.

Когда мне впервые рассказали о сексуальных отношениях между мужчиной и женщиной, я заявила, что такого не может быть. Я не могла предположить, что нечто подобное могло бы быть между моими родителями, я слишком сильно уважала их, чтобы так думать. Я повторяла, что это чересчур отвратительно и я никогда не соглашусь на это. К сожалению, вскоре, услышав, чем занимаются родители, я поняла, что ошибалась… Это было тяжкое мгновение: я с головой накрылась одеялом и заткнула уши, мне хотелось провалиться сквозь землю[300].

Как представить себе достойных, одетых людей, проповедующих приличие, сдержанность и благоразумие, в виде двух голых животных, переплетенных, как в схватке? Взрослые тем самым опровергают сами себя, колеблют свой пьедестал, и небо затягивается тучами. Нередко дети упрямо отказываются верить в такое отвратительное открытие; «Мои родители этим не занимаются», – заявляют они. Либо ребенок пытается создать приличную картину коитуса: «Когда люди хотят иметь ребенка, – говорила одна девочка, – они идут к врачу, раздеваются, им завязывают глаза, потому что смотреть нельзя, врач привязывает мать и отца друг к другу и следит за тем, чтобы все шло хорошо»; она превратила любовный акт в хирургическую операцию, конечно малоприятную, но зато такую же пристойную, как лечение зубов. Однако, несмотря на отрицание и нежелание верить, в сердце ребенка проникает тревога и сомнение; в нем происходит такой же болезненный процесс, как при отнятии от груди: на этот раз его не просто отрывают от материнского тела, рушится вся окружавшая и защищавшая его вселенная; он остается без крыши над головой, всеми покинутый, один на один с непроглядным будущим. Тревога девочки возрастает еще и оттого, что она не может точно узнать, что за непонятное проклятие тяготеет над ней. Сведения, которые ей удается получить, отрывочны, в книгах – противоречия, даже специальные труды не рассеивают густого тумана; у нее возникает множество вопросов: причиняет ли половой акт боль? или доставляет наслаждение? сколько времени он длится? пять минут или всю ночь? Ей приходилось читать, что иногда женщина становилась матерью от одного-единственного объятия, а иногда оставалась бесплодной после долгих часов страсти. Занимаются ли люди «этим» каждый день? или изредка? Ребенок старается пополнить свои знания, читая Библию, наводя справки в энциклопедиях, расспрашивая товарищей, – и блуждает в потемках, полный отвращения. По этому вопросу имеется интересный документ, опрос, проведенный доктором Липманном; ниже приведены ответы некоторых девушек на вопрос о том, как происходила их сексуальная инициация.

Я по-прежнему терялась в своих туманных и несуразных догадках. Никто не говорил об этом, ни мать, ни учительница, в книгах я тоже не находила толковых объяснений. Постепенно акт, который сначала казался мне естественным, превратился в нечто таинственное, опасное и отталкивающее. Старшие, двенадцатилетние, девочки понимающе перебрасывались грубыми шутками с девочками из нашего класса. Все это было весьма туманно и внушало отвращение; обсуждался даже вопрос, где зарождается ребенок, и не в теле ли мужчины, причем всего один раз, не зря же вокруг свадьбы бывает столько шума. В пятнадцать лет у меня начались месячные, и это было новым потрясением. Теперь меня тоже словно затянуло в общий хоровод…

…Сексуальная инициация! В доме моих родителей нельзя было и намекнуть на нечто подобное!.. Я искала сведения в книгах, но меня мучило и нервировало, что я не знала, где именно следует их искать. Я ходила в мужскую школу, учитель ни словом не касался подобных вопросов… Наконец книга Хорлама «Мальчик и девочка» открыла мне правду. Мои судороги и невыносимое возбуждение прошли, но я была очень несчастна, и мне понадобилось много времени, чтобы понять и признать, что истинная любовь состоит из эротики и сексуальности.

Этапы моей инициации: I. Первые вопросы и смутные представления (абсолютно не удовлетворявшие меня). С трех с половиной лет до одиннадцати… Отсутствие ответов на вопросы, которые я задавала в последующие годы. Однажды, когда мне было семь лет, я кормила свою крольчиху и вдруг увидела, что под ней ползают голенькие крольчата… Мать сказала, что у животных и у человека малыши растут в животе матери, а затем выходят из ее бока. Появление детей из бока показалось мне маловероятным… О беременности, вынашивании, менструации мне многое рассказала няня… Наконец, в ответ на мой вопрос отцу о его истинной функции, он рассказал мне какую-то запутанную историю о пыльце и пестике. II. Попытки узнать все самостоятельно (с одиннадцати до тринадцати лет). Я отыскала какую-то энциклопедию и медицинский труд… Но это была чистая теория, написанная длинными странными словами. III. Проверка полученных знаний (с тринадцати до двадцати лет): а) в повседневной жизни; б) в научных работах.

Когда мне было восемь лет, я часто играла с одним мальчиком моего возраста. Однажды мы заговорили на эту тему. Я уже знала из объяснений матери, что в теле у женщины имеется много яиц… и что ребенок зарождается в одном из этих яиц всякий раз, когда матери этого хочется… В ответ на это объяснение я услышала от своего маленького товарища: «Ну и дура же ты! Когда наш мясник и его жена хотят иметь ребенка, они ложатся в постель и занимаются всякими гадостями». Меня это возмутило… В то время (мне было двенадцать с половиной лет) у нас была прислуга, которая рассказывала нам всякие грязные истории. Маме я об этом не говорила ни слова, потому что мне было стыдно; но я спросила у нее, может ли родиться ребенок, если посидеть на коленях у мужчины. Она мне все объяснила как могла лучше.

Откуда берутся дети, я узнала в школе, и мне показалось, что это ужасно. Но как они появляются на свет? Мы обе представляли себе эти вещи как что-то чудовищное, особенно после того, как однажды темным зимним утром по дороге в школу мы встретили мужчину, который показал нам половой член и сказал, подойдя к нам вплотную: «Смотрите, какой хорошенький!» Это вызвало у нас немыслимое отвращение, нас буквально тошнило. До двадцати одного года я думала, что ребенок появляется на свет из пупка.

Одна девочка отвела меня в сторону и спросила: «Знаешь, как рождаются дети?» В конце концов она мне заявила: «Ну ты даешь! Ты полная идиотка! Дети появляются из живота женщины, но сначала женщинам приходится заниматься с мужчинами гадкими вещами!» Затем она более подробно объяснила, что это за «гадкие вещи». Ее слова оглушили меня, я категорически отказывалась верить во что-либо подобное. Мы спали в одной комнате с родителями… Вскоре после этого разговора ночью я услышала, что происходит то, что я считала немыслимым, и мне стало стыдно, да, стыдно за родителей. Из-за всего этого я сильно изменилась. Меня мучили ужасные моральные переживания. Оттого что я уже знала обо всех этих вещах, я казалась себе самой глубоко испорченной.

Следует отметить, что даже систематическое сексуальное воспитание не способно разрешить проблему; при всем желании родители и учителя не смогут выразить в словах и понятиях эротический опыт; он понятен, только если его пережить; любой, даже самый серьезный, анализ будет немного смешным и исказит правду. Можно, начав с рассказов о поэтической любви цветов, о брачных играх рыб, о том, как вылупляется из яйца цыпленок, как рождаются котенок и козленок, дойти до рода человеческого и теоретически прояснить тайну зачатия – но тайна сладострастия и плотской любви останется нерушимой. Как объяснить девочке, в которой не кипят страсти, сладость ласки и поцелуя? Члены семьи, случается, целуются, и даже иногда в губы, но почему в некоторых случаях это соприкосновение слизистых оболочек кружит голову? С таким же успехом можно описывать краски слепцу. Пока не приходит интуитивное понимание смятения и желания, придающее эротической функции смысл и целостность, ее отдельные стороны кажутся шокирующими и чудовищными. В частности, девочку возмущает тот факт, что она девственна и закупорена, а женщиной станет, когда в нее проникнет мужской половой член. Поскольку эксгибиционизм – распространенное извращение, многие девочки уже видели эрегирующий пенис; и уж во всяком случае, они видели половой член животных, причем, к сожалению, чаще всего им бросается в глаза половой член лошади; неудивительно, что он внушает им страх. Страх перед родами, страх перед пенисом, перед «припадками», какие бывают у женатых людей, отвращение к бесстыдным занятиям, комичность действий, лишенных, на ее взгляд, всякого смысла, – все это нередко заставляет девочку заявлять: «Я никогда не выйду замуж»[301]. Так надежнее всего можно уберечься от боли, безумия и непристойности. Бесполезно объяснять девочке, что, когда придет время, ни дефлорация, ни роды не будут ей казаться такими ужасными, что миллионы женщин прошли через это и прекрасно себя чувствуют. Когда ребенок боится какого-то внешнего события, нельзя избавить его от страха, предсказав, что позже оно покажется ему совершенно естественным: тогда он будет страшиться встретить в далеком будущем самого себя, отчужденного и потерянного. Наблюдая за превращением гусеницы в куколку, а затем в бабочку, можно прийти в замешательство: осталось ли в этом существе после длительной спячки что-нибудь от бывшей гусеницы? Узнает ли она сама себя, обретя блестящие крылышки? Я знала девочек, которые при виде куколок погружались в озадаченные грезы.

И тем не менее метаморфоза происходит. Девочка сама не понимает ее значения, но замечает, что в ее отношениях с миром и собственным телом что-то едва уловимо меняется: она становится чувствительной к прикосновениям, вкусовым ощущениям, к запахам, на которые раньше не обращала внимания; в голове роятся причудливые образы; она не узнает себя в зеркале; и окружающий мир, и она сама кажутся ей «чудны́ми». Такова маленькая Эмили, описанная Ричардом Хьюзом в «Урагане над Ямайкой»:

Чтобы освежиться, Эмили села в воду, погрузившись до живота, и целая стайка рыбок принялась щекотать ее, тычась любопытными носами в ее тело; это было похоже на легкие бессмысленные поцелуи. В последнее время ей было неприятно, когда ее трогали, но эти прикосновения были просто невыносимы. Она выскочила из воды и оделась.

Даже уравновешенной Тессе, героине романа Маргарет Кеннеди, знакомо это странное смятение:

Вдруг она почувствовала себя глубоко несчастной. Она пристально глядела в темный холл, который, казалось, был разделен на две половины лунным светом, проникавшим через открытую дверь. Она больше не могла этого терпеть. Она вскочила, и у нее вырвалось негромкое восклицание: «О, как я все ненавижу!» Она убежала в горы, охваченная страхом, яростью и каким-то грустным предчувствием, от которого, как ей казалось, негде было укрыться в тишине дома. Очутившись на неровной тропинке, она снова зашептала: «Я хочу умереть, как я хочу умереть!»

Она понимала, что это неправда, ей вовсе не хотелось умирать. Но необузданная сила этих слов, казалось, успокаивала ее…

В уже цитированной книге Карсон Маккалерс этот момент беспокойства описан подробно:

В это лето Фрэнки была противна самой себе. Она ненавидела себя; она была ни к чему не годной, слонявшейся все лето по кухне бездельницей, грязной, жадной, злой и унылой. Она была не просто злюкой, которой лучше не жить на свете, а еще и преступницей… Но весна этого года оказалась необычной. Все начало меняться, и Фрэнки не могла понять этих перемен… Фрэнки было почему-то грустно от этих зеленых деревьев и апрельских цветов. Она не понимала, отчего грустит, но именно из-за этой непонятной грусти вдруг решила, что должна уехать… Она решила, что должна уехать из этого города, уехать куда-нибудь подальше. Поздняя весна в этом году была ленивой и слишком ароматной. Эти нескончаемые дни пахли цветами, и зеленое благоухание вызывало у нее отвращение… В это лето она могла неожиданно заплакать из-за пустяков. Иногда она выходила во двор рано-рано и долго стояла и смотрела на небо и восходящее солнце. У Фрэнки было такое чувство, будто ее мучит какой-то вопрос, а солнце не отвечает. Многое, на что раньше она почти не обращала внимания, теперь угнетало ее: свет в окнах домов на улице, незнакомый голос, донесшийся вдруг из переулка. Она смотрела на свет и слушала этот голос, и внутри ее что-то напрягалось в ожидании. Но свет гас, голос умолкал, и, хотя она продолжала ждать, все кончалось ничем. Фрэнки боялась всего, что заставляло ее задуматься, кто же она такая, кем будет и почему она стоит в эту минуту одна, смотрит на свет, слушает или смотрит в небо. Ей делалось страшно, и в груди ее что-то странно сжималось.

…Она бродила по городу, и все, что видела и слышала, казалось ей каким-то незаконченным, ею овладела скованность, которая никак не проходила. Она спешила заняться чем-нибудь, но за что бы она ни бралась, все получалось не так… После этих долгих весенних вечеров и прогулок по улицам города Фрэнки охватывала острая грусть, сердце ее сжималось и почти переставало биться.

В этот смутный период детское тело становится телом женщины, превращается в плоть. Если девочка не страдает эндокринными нарушениями, вызывающими задержку развития, то к двенадцати-тринадцати годам она вступает в пору полового созревания[302]. У девочки оно начинается гораздо раньше, чем у мальчика, и приводит к гораздо более важным изменениям. Девочка вступает в эту пору с беспокойством и неудовольствием. Развитие груди и волосяного покрова сначала вызывает у нее стыд, который, правда, иногда перерастает в гордость; она вдруг становится застенчивой, не хочет показываться голой даже сестрам и матери, с удивлением и ужасом изучает свое тело; она с тревогой следит за тем, как под соском, еще недавно таким же безобидным, как пупок, растет плотная и немного болезненная округлость. Ее беспокоит, что у нее появилось уязвимое место; конечно, эта боль незначительна, ее не сравнить с ожогом или зубной болью, но боль, как при несчастных случаях или при болезни, всегда была аномалией, а юная грудь в нормальном состоянии ощущает какое-то глухое раздражение. С девочкой что-то происходит; это не болезнь, а нечто заложенное в самом законе существования, но тем не менее это борьба, разрыв. Конечно, с момента рождения и до пубертата девочка росла, но не замечала, что растет: день за днем ее тело было ей дано как нечто точное и завершенное; а теперь она «формируется», и само это слово внушает ей ужас; проявления жизни внушают доверие лишь тогда, когда обретают равновесие и устойчивую форму расцветшего цветка или лоснящегося животного; и девочка, переживающая развитие груди, осознает двусмысленность слова «живой». Она – не золото, не алмаз, а какая-то странная, подвижная, неопределенная материя, в которой происходят нечистые алхимические процессы. Она привыкла к волосам, ниспадающим спокойными кольцами, словно моток шелка, а новая растительность под мышками и внизу живота превращает ее в животное или в водоросль. Независимо от того, предупреждали ее или нет, она предчувствует в этих изменениях некую цель, отрывающую ее от нее самой; она становится частью жизненного цикла, куда более широкого, чем ее собственное существование, угадывает зависимость, обрекающую ее на мужчину, на ребенка, на смерть. Сами по себе груди кажутся бесполезным, вызывающим наростом. До сих пор у всех частей туловища: у рук, ног, кожи, мускулов, даже у округлых ягодиц, на которых удобно сидеть, – было ясное назначение; немного подозрительными были только половые органы, но, во-первых, они воспринимались как мочеиспускательные, а во-вторых, они скрыты, их никто не видит. Теперь же грудь проступает под свитером или кофточкой и тело, которое девочка привыкла не отделять от собственного «я», становится для нее плотью; оно – объект, который замечают и видят другие. Одна женщина говорила: «Мне было так стыдно, что я два года носила пелерины, чтобы спрятать грудь». Вот слова другой: «Никогда не забуду, какое смятение охватило меня, когда одна из моих сверстниц, сформировавшаяся раньше меня, нагнулась однажды за мячом и я увидела в вырезе ее пышную грудь; ее тело было так похоже на мое, на то, каким оно станет, что я устыдилась себя самой». Еще одна женщина рассказывала мне: «В тринадцать лет я ходила в коротких платьях без чулок. Какой-то мужчина отпустил насмешливое замечание по поводу моих толстых ног. На следующий день мама заставила меня надеть чулки и удлинить юбку, но я никогда не забуду свое потрясение от сознания того, что на меня смотрят». Девочка чувствует, что тело ей больше неподвластно, что оно больше не является ясным выражением ее индивидуальности, становится чужим; и в то же время другие начинают воспринимать ее как вещь: на улице ее провожают глазами, обсуждают ее телосложение; ей хочется стать невидимой, ей страшно превращаться в плоть и страшно выставлять эту плоть на всеобщее обозрение.

От отвращения к себе у многих девушек появляется желание похудеть: они отказываются есть, а если их заставляют, их тошнит; они постоянно следят за своим весом. Другие становятся болезненно робкими, для них настоящая пытка войти в гостиную или даже выйти на улицу. Иногда это становится причиной психозов. Жане в своей работе «Навязчивые состояния и психастения» описывает на примере больной по имени Надя типичный случай психоза:

Надя была девушкой из богатой и глубоко интеллигентной семьи. Она была элегантна, артистична, с ярко выраженными музыкальными способностями. Но она с детства была упряма и раздражительна. «Ей очень хотелось, чтобы ее любили, от родителей, сестер, прислуги – словом, от всех она требовала необычайной любви. Видя даже небольшую привязанность, она становилась настолько требовательной и властной, что отталкивала от себя людей. Она была болезненно чувствительна, и из-за насмешек ее двоюродных братьев и сестер, желавших смягчить ее характер, в ней зародилось чувство стыда, сфокусировавшееся на ее теле». Кроме того, потребность быть любимой внушила ей желание оставаться ребенком, маленькой девочкой, которую все ласкают и которой ни в чем не отказывают. При мысли о том, что она когда-нибудь вырастет, ее охватывал ужас. Ее состояние значительно ухудшилось из-за раннего полового созревания: к опасениям, связанным с ростом, добавилась стыдливость. Поскольку мужчины предпочитают полных женщин, ей всегда хотелось быть очень худой. К детским страхам прибавилось чувство отвращения, которое мучило ее в связи с ростом волос на лобке и развитием груди. В одиннадцать лет она еще носила короткие юбки, и ей стало казаться, что на нее все смотрят. Ей стали шить длинные юбки, но, несмотря на это, она стыдилась своих ног, бедер и так далее. При появлении менструации она чуть не обезумела; когда начали расти волосы на лобке, она была убеждена, что подобная мерзость есть только у нее, и до двадцати лет тщательно их выщипывала, «чтобы отделаться от этого животного украшения». Развитие груди обострило навязчивое состояние, поскольку ей всегда внушала отвращение полнота. Она не осуждала за нее других женщин, но считала, что ее бы это испортило. «Я не стремлюсь быть красивой, но, если я располнею, мне будет очень стыдно, это будет просто ужасно. Если бы я растолстела, я не решилась бы никому показаться на глаза». Она была готова на все, лишь бы не вырасти: она прибегала к различным предосторожностям, давала клятвы, совершала заклинания. Она клялась прочесть молитву пять или шесть раз, подпрыгнуть пять раз на одной ноге. «Если я в музыкальной пьесе четыре раза возьму одну и ту же ноту, я согласна стать большой и потерять любовь окружающих». В конце концов она решила прекратить есть. «Я не хотела ни толстеть, ни расти, ни становиться похожей на женщину, мне хотелось навсегда остаться маленькой девочкой». Она дает торжественную клятву не принимать никакую пищу, затем, уступая мольбам матери, отказывается от нее, но проводит целые часы, стоя на коленях, дает письменные обеты, рвет их. Когда ей было восемнадцать лет, умерла ее мать, и она установила для себя следующую диету: две тарелки овощного супа на воде, один яичный желток, столовая ложка уксуса, чашка чая с соком одного лимона. Это все, что она ела в течение дня. Ее мучил голод. «Иногда я часами думала о пище, так мне хотелось есть, я глотала слюну, жевала носовой платок, каталась по полу от голода». Но на искушения она не поддавалась. Она была красива, но утверждала, что у нее опухшее, покрытое прыщами лицо. Если врач говорил, что он не видит никаких прыщей, она отвечала, что он ничего в этом не понимает и не умеет «разглядеть прыщи, которые находятся под кожей». Кончилось тем, что она стала замкнуто жить отдельно от семьи в небольшой квартире. Она не выходила их дому и виделась только с сиделкой и врачом. Ее приходилось долго уговаривать, чтобы она согласилась повидаться с отцом. Однажды у нее значительно ухудшилось состояние, после того как отец сказал, что она хорошо выглядит. Она ужасно боялась иметь круглое, румяное лицо и крепкие мускулы. В квартире почти всегда было темно, поскольку ей была невыносима мысль, что кто-то ее увидит или даже сможет увидеть.

Очень часто родители своим поведением внушают девочке стыд за ее внешность. В работе Штекеля «Фригидная женщина» описан подобный случай:

Я страдала от ощущения своей непривлекательной внешности, которое возникло у меня оттого, что меня постоянно критиковали дома… Моей чересчур честолюбивой матери хотелось, чтобы я всегда выглядела наилучшим образом, и она постоянно указывала портнихе на недостатки моего телосложения, для того чтобы та их скрыла: покатые плечи, слишком широкие бедра, плоский зад, тяжеловатая грудь и так далее. Поскольку долгое время у меня была опухшая шея, мне не разрешалось носить открытую на шее одежду… Больше всего горя мне причиняли ноги, в период полового созревания они стали очень некрасивыми, ко мне придирались из-за походки… Конечно, во всем этом была доля правды, но я из-за этого так страдала и так стеснялась, что совсем потеряла способность владеть собой. Когда я кого-нибудь встречала, я думала лишь об одном: как бы он не увидел мои ноги.

От подобного стыда девочка становится неуклюжей, поминутно краснеет и из-за этого еще больше робеет и постоянно боится покраснеть. В той же работе Штекель рассказывает об одной женщине, «которая в молодости так сильно и болезненно краснела, что в течение года ходила с повязкой на лице, объясняя это зубной болью».

Иногда в период, который можно назвать предпубертатным, перед началом месячных, девочка еще не испытывает отвращения к собственному телу; она гордится тем, что превращается в женщину, с удовлетворением следит за развитием груди, подкладывает в лифчик носовые платки и хвастается перед старшими девочками; она еще не понимает значения явлений, которые в ней происходят. Они становятся ей ясны после первой менструации, и в ней пробуждается чувство стыда. А если это чувство уже было ей знакомо, то оно в этот момент подтверждается и обостряется. Все свидетельства женщин сходятся в одном: независимо от того, знает ли девочка о том, что ее ждет, менструация всегда кажется ей отвратительной и унизительной. Зачастую матери не приходит в голову предупредить ее; специалисты отмечают[303], что матери охотнее говорят с дочерьми о тайнах беременности, родов и даже половых отношений, чем о менструации; дело в том, что им самим отвратительна эта женская повинность; в этом отвращении отражается древний мистический ужас, какой она вызывала у мужчин, и теперь женщины передают его своему потомству. Когда девочка находит на белье подозрительные пятна, она думает, что у нее понос, или смертельное кровотечение, или какая-нибудь постыдная болезнь. Как свидетельствует опрос, проведенный Хэвлоком Эллисом в 1896 году в одной американской школе, из 125 девочек 36 в момент своей первой менструации ничего не знали об этом явлении, а у 39 знания были весьма смутные, то есть более половины опрошенных девочек были не в курсе дела. По словам Хелен Дейч, в 1946 году ситуация не изменилась. Х. Эллис рассказывает об одной девочке из Сен-Уэна, которая бросилась в Сену, потому что думала, что у нее какая-то «неизвестная болезнь». Штекель в «письмах к матери» также рассказывает о девочке, которая пыталась покончить с собой, так как приняла менструальное кровотечение за знак свыше и наказание за порочность своей души. Неудивительно, что девочка пугается: ей кажется, что менструация угрожает ее жизни. По мнению Кляйн и английской школы психоанализа, девочки считают, что кровь идет из-за повреждения внутренних органов. Даже если девочку осторожно предупредили и ее не мучит слишком сильно тревога, ей стыдно, ей кажется, что она грязная; она бежит в ванную комнату, старается отстирать или спрятать запачканное белье. В книге Колетт Одри «В глазах воспоминания» мы находим типичный рассказ о таких переживаниях:

Среди всего этого возбуждения случилась жестокая драма. Однажды вечером, раздеваясь, я увидела, что со мной не все в порядке, но это меня не испугало, и я никому ничего не сказала в надежде, что завтра все пройдет… Через четыре недели все повторилось, но в более сильной форме. Стараясь не привлечь ничьего внимания, я отправилась в ванную комнату и положила свои штанишки в корзину с грязным бельем, стоявшую за дверью. Было жарко, и я ступала голыми ногами по разогретой ромбовидной плитке. Когда я вернулась и ложилась в постель, в комнату вошла мама, она хотела все мне объяснить. Я не помню, какое именно впечатление произвели на меня в то время ее слова, но, пока она их шептала, в комнату неожиданно заглянула Каки. При виде ее круглой и любопытной физиономии я вышла из себя. Я закричала на нее, и она в испуге закрыла дверь. Я умоляла маму, чтобы она немедленно наказала ее за то, что она не постучала в дверь… Глядя на спокойную, многоопытную маму, на лице которой была написана тихая радость, я совсем потеряла голову. Когда она ушла, меня охватило глухое отчаяние.

Вдруг перед моими глазами возникли две сцены: несколькими месяцами раньше мы с мамой и Каки, возвращаясь однажды с прогулки, встретили старого доктора из Прива, кряжистого, как дровосек, и с большой белой бородой. «Ваша дочка растет, мадам», – сказал он, взглянув на меня. От этих слов я вдруг возненавидела его, сама не понимая за что. Немного позже мама, вернувшись из Парижа, спрятала в комод стопку маленьких новых салфеток. «Что это?» – спросила Каки. Мама, стараясь выглядеть естественной, как это делают взрослые, когда открывают вам часть правды, для того чтобы скрыть главное, ответила: «Скоро это понадобится Колетт». Я промолчала, не в силах о чем-либо спрашивать, и вдруг почувствовала к ней неприязнь.

В ту ночь я долго ворочалась в кровати без сна. Этого не может быть. Я сейчас проснусь. Мама ошиблась, это пройдет и больше никогда не возобновится… На следующий день после тайно совершившейся во мне и запятнавшей меня перемены нужно было еще пережить встречу с окружающими людьми. Я с ненавистью смотрела на сестру, потому что она еще ничего не знала и неожиданно, сама того не понимая, получила надо мной огромное превосходство. Затем я возненавидела мужчин, которым никогда не придется пережить этого, но которым все известно. Наконец, у меня возникла неприязнь и к женщинам за то, что они так легко мирятся со своей участью. Я была уверена, что, если бы они узнали, что со мной происходит, их бы это обрадовало. «Вот и твоя очередь наступила», – подумали бы они. Эта тоже, думала я при виде женщины. И эта. Мир сыграл со мной злую шутку. Мне было страшно ходить, бегать я и вовсе не решалась. Мне казалось, что от земли, от теплых зеленоватых солнечных лучей, от пищи исходит какой-то подозрительный запах… Менструация прошла, и вопреки здравому смыслу я опять начала надеяться, что больше это не повторится. Через месяц я поняла, что надеяться не на что, и окончательно смирилась с этим несчастьем; но на этот раз меня охватило какое-то тяжелое оцепенение. С тех пор в моем сознании появилось понятие «до». Вся моя остальная жизнь будет лишь тем, что наступило «после».

Большинство девочек именно так переживают этот период. Многие из них с ужасом отвергают мысль о том, чтобы поделиться этим секретом с близкими. Одна из моих подруг рассказывала, что, поскольку она росла без матери, с отцом и воспитательницей, ей пришлось прожить три месяца в страхе и стыде, пряча свое запачканное белье, прежде чем выяснилось, что у нее начались месячные. Даже, казалось бы, закаленные крестьянки, знакомые с самыми грубыми сторонами жизни животных, испытывают отвращение к этому проклятию, потому что в деревнях до сих пор табуировано все, что связано с менструацией: я знала одну молодую фермершу, которая в течение целой зимы потихоньку стирала свое белье в ледяном ручье и тут же надевала на себя мокрую рубаху, чтобы скрыть свой постыдный секрет. Я могла бы привести сотни подобных примеров. Даже рассказав кому-нибудь о своем удивительном несчастье, девочка не может облегчить душу. Конечно, случай, когда мать дала дочери увесистую пощечину со словами: «Дура! Ты еще слишком мала», – это исключение. Но немало и таких, что сердятся; а большинство не дают девочке достаточно ясных объяснений, и она вступает в новый этап жизни, начало которого знаменует первая менструация, полная тревоги; она гадает, не ждут ли ее в будущем другие болезненные испытания, или воображает, что теперь может забеременеть от одного присутствия или прикосновения мужчины, и испытывает перед ними панический страх. Но даже если ей все разумно объяснили и избавили от этих тревог, вернуть ей душевное равновесие не так-то просто. Раньше девочка могла, хоть и слегка кривя душой, думать о себе как о бесполом существе или не думать о себе совсем; ей случалось даже мечтать, что однажды утром она проснется мальчиком; теперь же матери и тетушки с довольным видом шепчут: «Она уже совсем большая девочка»; полку матрон прибыло, отныне она – одна из них. Она бесповоротно влилась в ряды женщин. Иногда девочка гордится этим, думает, что стала взрослой и скоро в ее существовании все изменится. Так, Тид Монье в романе «Я» рассказывает:

Многие из нас стали «большими девочками» на каникулах, с другими это происходило уже в лицее, и мы по очереди ходили в стоявшую во дворе уборную, где те, кто достиг этого рубежа, восседали, как королевы, дающие аудиенцию своим подданным. Мы приходили «посмотреть на кровь».

Но вскоре девочку постигает разочарование: она видит, что не получила никаких преимуществ, жизнь идет своим чередом. Единственное новшество – это повторяющееся каждый месяц нечистое событие; некоторые девочки, узнав, что им суждено терпеть это всю жизнь, часами плачут; но больше всего их возмущает, что их постыдный изъян известен мужчинам: им хочется, чтобы унизительное положение женщин хотя бы для мужчин было скрыто покровом тайны. Не тут-то было! Отец, братья, кузены – словом, все мужчины знают и даже иногда шутят по этому поводу. Именно в такой момент у девочки возникает или обостряется отвращение к своему слишком плотскому телу. Первое удивление проходит, но неприятные ощущения остаются: девочке каждый раз противен пресный тухловатый запах, похожий на запах болота или увядших фиалок, неприятен вид крови, подозрительной, отличающейся по цвету от крови из детской царапины. Днем и ночью ей приходится помнить, что нужно переодеваться, следить за своим бельем, простынями, решать множество мелких, неприятных практических проблем; в экономных семьях гигиенические салфетки каждый месяц стирают и прячут в бельевой шкаф, значит придется отдавать эти следы собственных выделений в чужие руки – прачке, прислуге, матери, старшей сестре. Ватные прокладки, которые продаются в аптеках, в коробках с цветочными названиями – «Камелия», «Эдельвейс», – после употребления выбрасывают; но в путешествии, на курорте, на экскурсии от них не так-то просто отделаться, ведь бросать их в унитаз категорически запрещено. Юная героиня «Психоаналитического дневника», переведенного на французский Кларой Мальро, описывает, какой ужас ей внушали гигиенические салфетки; в дни менструации ее смущает даже присутствие сестры и она соглашается раздеваться только в темноте. Этот стесняющий, неудобный предмет может упасть, если сделать резкое движение, и это еще унизительнее, чем потерять штанишки посреди улицы: эта жуткая перспектива иногда порождает психастенические мании. Коварная природа распорядилась так, что недомогания и боли нередко начинаются уже после кровотечения, которое девочка может и не заметить; часто месячные у девочек нерегулярные, они могут начаться неожиданно, на прогулке, на улице, у друзей; они рискуют – как некогда г-жа де Шеврез[304] – запачкать одежду или сиденье; одной этой опасности довольно, чтобы жить в постоянном страхе. Чем сильнее отвращение девушки к этому женскому изъяну, тем тщательнее она должна следить за собой, чтобы случайно не попасть в страшно унизительную ситуацию или избежать обидного конфиденциального замечания.

Вот несколько ответов, полученных по этому поводу доктором Липманном[305] во время опроса, посвященного юношеской сексуальности:

В шестнадцать лет, когда однажды утром у меня началась менструация, я очень испугалась. Вообще-то, я знала, что это должно случиться, но мне было так стыдно, что я полдня пролежала в постели. В ответ на все вопросы я только твердила: «Я не могу встать».

Я онемела от удивления, когда в неполные двенадцать лет у меня начались месячные. Меня охватил ужас, а мать только сухо сообщила мне, что это будет повторяться каждый месяц. Я решила, что это страшная гадость, и никак не могла смириться с тем, что у мужчин ничего подобного не бывает.

После этого случая мать решила заняться моим половым воспитанием и заодно объяснила мне, что такое менструация. И тогда меня постигло второе разочарование: в день первой менструации я, сияя от радости, бросилась к матери, которая еще спала, и закричала: «Мама, у меня началось!» – «И из-за этого ты меня разбудила?» – услышала я в ответ. Все же мне казалось, что после этого вся моя жизнь переменится.

Поэтому я страшно испугалась во время своей первой менструации, увидев, что кровотечение не останавливается. Однако я никому ни слова не сказала, даже матери. Мне только-только исполнилось пятнадцать лет. К тому же неприятных ощущений у меня почти не было. Только один раз у меня были такие сильные боли, что я упала в обморок и три часа пролежала на полу в своей комнате. Но и об этом я тоже ничего никому не сказала.

Менструации у меня начались, когда мне было около тринадцати лет. Мы со школьными подругами уже говорили об этом, и я была очень горда, что теперь я тоже стала большой. Я очень важно заявила преподавателю физкультуры, что не могу заниматься, потому что плохо себя чувствую.

Моим половым воспитанием занималась не мать. У нее самой менструальный цикл начался только в девятнадцать лет, и она так боялась, что ее будут ругать за испачканное белье, что закопала его в поле.

Первая менструация у меня была, когда мне было восемнадцать лет[306]. Мне никто ничего об этом не говорил. Ночью у меня начались сильное кровотечение и боли, я ни на минуту не сомкнула глаз. Как только рассвело, я в испуге побежала к матери и со слезами спросила у нее, что делать. Но она только выбранила меня: «Ты могла бы спохватиться пораньше и не пачкать простыни и постель». Вот и все объяснения. Естественно, я ломала себе голову, не понимая, какое преступление я совершила, и была ужасно встревожена.

Я уже знала, что это такое. Я даже с нетерпением ждала этого, потому что надеялась, что мать расскажет мне, как появляются на свет дети. Наконец этот великий день настал, но мать ничего мне не сказала. И все же я была очень рада. «Теперь, – говорила я себе, – у тебя тоже могут быть дети, ты дама».

Этот перелом в жизни девочки наступает довольно рано; мальчик становится юношей лет в пятнадцать-шестнадцать, а девочка превращается в женщину в тринадцать-четырнадцать. Но главное различие их опыта заключается не в возрасте и не в физиологических проявлениях, предстающих у девочек во всем своем жутком блеске: для мальчиков и девочек половое созревание имеет совершенно различное значение, потому что возвещает им разное будущее.

Конечно, мальчики в период пубертата тоже тяготятся своим телом, но поскольку они с детства привыкли гордиться своей мужественностью, то именно к ней трансцендируют момент своего формирования; они гордо показывают друг другу растущие на ногах волосы, превращающие их в мужчин; более чем когда-либо хвастают своим половым членом, сравнивают его с другими. Им боязно становиться взрослыми: многих подростков тревожит эта метаморфоза, намечающаяся свобода и связанная с ней ответственность, но приобщение к достоинству мужчины их радует. Напротив, девочке, чтобы превратиться во взрослую, нужно ограничить себя теми пределами, которые ставит ей женственность. Мальчик с восхищением смотрит на пробивающиеся волосы, потому что они сулят ему безграничные возможности; девочка же в смятении перед «жестокой драмой», которая останавливает ее судьбу. Пенис приобретает особую ценность в социальном контексте, но тот же контекст превращает менструацию в проклятие. Первый символизирует мужественность, вторая – женственность, а поскольку женственность означает инаковость и подчинение, принадлежность к ней воспринимается с возмущением. Девочке всегда казалось, что ее жизнь обусловлена той неосязаемой сущностью, какая за отсутствием пениса не имеет позитивного предметного облика; именно эту сущность она обнаруживает в крови, текущей у нее между ляжек. Если она уже смирилась со своим положением, она принимает это событие с радостью… «Теперь ты дама». Если же она всегда отвергала его, этот кровавый приговор поражает ее как молния; но чаще всего она еще не сделала выбора, и менструальная грязь склоняет ее к отвращению и страху. «Так вот что значат слова: быть женщиной!» Рок, который дотоле тяготел над ней неявно и извне, притаился у нее в животе; его невозможно избежать; она чувствует себя затравленной. В обществе, построенном на принципе равенства полов, она рассматривала бы менструацию лишь как особый способ приобщиться к жизни взрослых; и мужское и женское тело несут немало других, более отталкивающих тягот, но с ними легко мирятся, потому что они есть у всех и, следовательно, не могут рассматриваться как личный изъян; месячные внушают девочке-подростку ужас, потому что относят ее к низшей, обездоленной категории. Она глубоко страдает от ощущения собственной ущербности. Она бы гордилась своим кровоточащим телом, если бы не утрачивала человеческого достоинства. Если ей удается его сохранить, она гораздо слабее будет ощущать унижение своей плоти: девушка, открывающая для себя пути трансценденции в занятиях спортом, в общественной деятельности, в умственном труде или религии, не воспримет свою особость как унижение и легко преодолеет ее. Тот факт, что в период полового созревания у девушки так часто развиваются психозы, объясняется тем, что она чувствует себя беззащитной перед неясным роком, обрекающим ее на невообразимые испытания; женственность в ее глазах означает болезнь, страдание, смерть; и эта участь неотвязно ее преследует.

На примере больной, описанной X. Дейч под именем Молли, мы можем ярко представить себе подобные страхи:

Молли было четырнадцать лет, когда у нее начались психические расстройства. Она была четвертым ребенком в семье, где было пятеро детей. Отец был очень строг и каждый раз, когда семья собиралась за столом, ругал девочек; мать была несчастлива в браке, родители часто не разговаривали друг с другом. Один из братьев убежал из дома. Молли была талантливой девочкой, прекрасно танцевала чечетку, но семейная атмосфера была для нее невыносима. Она боялась мальчиков. Ее старшая сестра вышла замуж против воли матери. Молли проявляла большой интерес к ее беременности. У сестры были трудные роды, пришлось накладывать щипцы. Молли подробно рассказали об этой операции; кроме того, она узнала, что женщины нередко умирают при родах. Это было для нее сильным ударом. В течение двух месяцев она ухаживала за младенцем. Когда сестра должна была переехать к мужу, произошла ужасная сцена: мать потеряла сознание, Молли тоже упала в обморок. Она уже видела, как лишались чувств ее подружки в школе, и ее постоянно преследовали мысли о смерти и обмороке. Когда у нее впервые началась менструация, она сказала матери: «У меня началось», – и они с сестрой пошли покупать гигиенические салфетки. По дороге они встретили мужчину, и она опустила голову. Вообще она была сама себе противна. Менструации протекали у нее безболезненно. Она всегда стремилась скрыть их от матери. Однажды, заметив пятно на ее простыне, мать спросила, нет ли у нее менструации, и Молли сказала ей неправду. Как-то раз она заявила сестре: «Теперь со мной может случиться все что угодно. У меня может родиться ребенок». «Для этого тебе надо жить с мужчиной», – ответила сестра. «Но я же живу с двумя мужчинами, с папой и с твоим мужем».

Отец боялся, что девочек изнасилуют, и не позволял им в одиночку выходить из дому по вечерам. Из-за этого Молли стала думать, что мужчины очень опасны. После того как у нее начались менструации, страх забеременеть или умереть от родов настолько овладел ею, что она перестала выходить из своей комнаты и даже не хотела вставать с постели. Если ее уговаривают выйти из дому, ее охватывает ужасная тревога, если ее выводят из дому, она лишается сознания. Она боится машин, такси, не спит, ей кажется, что ночью в дом входят воры, она кричит, плачет. У нее бывают мании, связанные с пищей, иногда она начинает много есть для того, чтобы не упасть в обморок. Она также боится оставаться в закрытом помещении. Она не может учиться в школе и жить нормальной жизнью.

История больной Нэнси свидетельствует о том, что подобные страхи могут быть связаны у девочки не только с началом менструального цикла, но и с функционированием внутренних органов[307].

В тринадцатилетнем возрасте девочка была дружна со своей старшей сестрой и очень гордилась тем, что та, тайно обручившись, а затем выйдя замуж, обо всем откровенно ей рассказывала. Поскольку взрослая сестра поверяла ей свои секреты, девочка чувствовала себя также взрослой. В течение какого-то времени она жила в семье сестры, но, когда сестра сообщила ей, что скоро «купит» ребенка, Нэнси начала ревновать ее к мужу и будущему ребенку. Ей было невыносимо думать, что с ней опять обращаются как с маленькой и что-то от нее скрывают. У нее начались боли в животе, она захотела, чтобы ей удалили аппендикс. Операция прошла успешно, но в течение всего пребывания в больнице Нэнси была в сильнейшем возбуждении. Она устраивала бурные сцены сиделке, которую невзлюбила, пыталась соблазнить врача, назначала ему свидания, вела себя вызывающе, истерично требовала, чтобы с ней обращались как со взрослой женщиной. Она утверждала, что виновата в смерти своего младшего брата, умершего несколькими годами раньше. Наконец, она была уверена в том, что аппендикс ей не вырезали и оставили в желудке скальпель. Она потребовала, чтобы ей сделали рентген, в качестве предлога придумав, что она проглотила пенни.

Многие девочки в этом возрасте хотят, чтобы им сделали операцию и особенно чтобы им удалили аппендикс; так у них выражается страх перед изнасилованием, беременностью, родами. Они чувствуют у себя в животе какую-то опасность и надеются, что хирург избавит их от непонятной подстерегающей угрозы.

Предвестием женского удела служит для девочки не только начало менструального цикла. В ней происходят и другие подозрительные явления. Прежде для нее был характерен клиторальный эротизм. Трудно сказать, в меньшей ли степени онанизм распространен у девочек, чем у мальчиков; девочки занимаются им в первые два года жизни, возможно даже в первые месяцы жизни; по-видимому, к двухлетнему возрасту это прекращается и возвращается много позже; в силу своего анатомического строения мужской половой член больше способствует прикосновениям, чем невидимая слизистая оболочка; однако девочка может случайно задеть ее, влезая на гимнастический снаряд или на дерево, садясь на велосипед; соприкосновение с одеждой, игра или же общение с подругами, старшими девочками, со взрослыми нередко открывают для девочки ощущения, которые она пытается испытать снова. Но в любом случае достигаемое ею удовольствие является независимым ощущением: оно легко и невинно, как все детские развлечения[308]. Девочка не видит связи между этими тайными усладами и своей женской судьбой; ее сексуальные отношения с мальчиками, когда они имеют место, вызваны главным образом любопытством. А теперь она чувствует, как ее пронизывают какие-то неясные токи, в которых она не узнает себя. Развивается чувствительность эрогенных зон, а они у женщин столь многочисленны, что все ее тело можно считать эрогенным: этот факт открывается ей в ласках родных, невинных поцелуях, равнодушных прикосновениях портнихи, врача, парикмахера, в дружеском поглаживании по голове или по затылку; она познает и зачастую намеренно ищет более глубокое смятение в играх, в возне с мальчиками или девочками – так Жильберта бегала с Прустом на Елисейских Полях; в объятиях партнера по танцам, на глазах у ничего не подозревающей матери, она испытывает странное томление. Кроме того, даже окруженная заботой, девочка иногда не уберегается от более конкретных опытов; в кругу «порядочных» людей не принято говорить о таких достойных сожаления историях, но нередко ласки друзей дома, дядюшек, кузенов, не говоря уж о дедушках и отцах, куда менее безобидны, чем представляется матери; дерзость, нескромность могут проявить учитель, священник, врач. Рассказы о подобном опыте можно найти в «Удушье» Виолетт Ледюк, в «Материнской ненависти» С. де Тервань, в «Синем апельсине» Яссю Гоклер. Штекель полагает, что, среди прочих, нередко опасность представляют дедушки:

«Мне было пятнадцать лет. Ночь перед похоронами дедушка провел у нас. Утром, когда мать уже встала, он попросил у меня разрешения лечь ко мне в кровать и поиграть со мной. Я ничего не ответила и немедленно встала… Я уже начинала бояться мужчин», – рассказывает одна женщина.

Одна девушка вспоминает о том, какой удар она пережила в восьми – или десятилетнем возрасте, когда ее семидесятилетний дед стал хватать ее за половые органы. Он посадил ее на колени и ввел ей палец во влагалище. Она страшно испугалась, но не решилась никому об этом рассказать. С тех пор сексуальная сторона жизни вызывала у нее ужас[309].

От стыда девочки обычно молчат о подобных историях. К тому же, если они делятся с родителями, их чаще всего ругают. «Не говори глупости… Ты все выдумываешь». Молчат они и о странном поведении некоторых незнакомых мужчин. Вот рассказ одной девочки, записанный доктором Липманном[310]:

Мы сняли комнату в подвале у сапожника. Когда хозяин оставался один, он часто приходил ко мне, брал меня на руки и подолгу целовал, дергаясь взад-вперед. При этом он не просто прикасался ко мне губами, а засовывал мне в рот язык. Я ненавидела его из-за этого. Но никогда никому и слова не сказала, потому что была очень робкой.

Помимо предприимчивых приятелей и порочных подружек, девочка сталкивается с тем, что кто-то прижимается к ней ногой в кино, кто-то лезет под юбку в ночном поезде; молодые люди насмешничают ей вслед, на улице ее преследуют мужчины; ее приобнимают, нарочно задевают. Она плохо понимает смысл этих событий. Часто в пятнадцатилетней голове царит странная неразбериха: теоретические познания не пересекаются с конкретным опытом. Одна уже испытала жаркое смятение и желание, но при этом воображает – как героиня романа Франсиса Жамма «Клара д’Эллебез», – что стать матерью можно, поцеловавшись с мужчиной; другая точно осведомлена о строении половых органов, но свое волнение в объятиях партнера по танцам принимает за мигрень. Безусловно, сегодня девушки знают гораздо больше, чем в прежние времена. Однако некоторые психиатры утверждают, что немало девочек-подростков и в наши дни знают лишь одну функцию половых органов – мочеиспускательную[311]. Во всяком случае, они почти никак не связывают свои сексуальные волнения с наличием половых органов, так как на эту корреляцию не указывает какой-либо четкий признак – такой, как эрекция у мужчин. Между их романтическими грезами о мужчине, о любви и непристойностью некоторых открывшихся им подробностей существует такое зияние, что они не видят в них ничего общего. Тид Монье в романе «Я» рассказывает, как однажды она и несколько ее подружек поклялись друг другу, что они узнают, как устроен мужчина, и расскажут об этом остальным:

И вот что я рассказывала, после того как однажды без стука вошла в комнату родителей: «Это похоже на держалку для бараньего окорока, то есть сначала что-то вроде скалки, а дальше что-то круглое». Это было трудно объяснить. Я сделала рисунок, вернее, целых три, и каждая из нас взяла себе по рисунку, спрятала его в корсаже и время от времени, взглянув на него, фыркала от смеха, а затем задумывалась… Каким образом такие невинные девочки, как мы, могли увидеть какую-либо связь между этими предметами и сентиментальными песенками, душещипательными историями, в которых любовь выражается в уважении, робости, вздохах и целовании рук и сублимируется настолько, что становится кастрированной?

Тем не менее благодаря чтению, разговорам, зрелищам, случайно услышанным словам девушка придает смысл волнениям своей плоти; она познает зов, желание. Лихорадка, трепет, испарина, какое-то томление придают ее телу новое, тревожное измерение. Юноша отстаивает свои эротические влечения, потому что с радостью признает себя мужчиной; его половое желание носит агрессивный, захватнический характер; он видит в нем утверждение своей субъектности и трансценденции; он хвастает им перед товарищами; его член остается для него источником смятения и предметом гордости; порыв, влекущий его к женщине, имеет ту же природу, что и его порыв к миру; он узнает в нем самого себя. Девочка, напротив, всегда скрывает свою сексуальную жизнь; когда ее эротизм принимает новую форму и подчиняет себе все тело, он превращается в мучительную тайну: девочка переживает свое томление как постыдную болезнь; оно пассивно, это состояние, а не действие, и она даже в мыслях не может избавиться от него с помощью самостоятельного решения; она не мечтает о том, чтобы хватать, мять, насиловать, она вся – ожидание и зов; она чувствует себя зависимой и не ощущает себя в безопасности в своей отчужденной плоти.

Ибо ее смутные надежды, мечты о пассивном счастье со всей очевидностью открывают ей, что ее тело – объект, предназначенный для другого; ей хочется познать сексуальный опыт только в его имманентности; она призывает прикосновение руки, губ, чужой плоти, а не саму эту руку, губы, плоть; образ партнера она оставляет в тени или окутывает его дымкой идеала; однако избавиться от него она не в силах. Ее юношеские страхи и отвращение к мужчинам приобрели более двусмысленный, чем в недавнем прошлом, и тем самым более тревожный характер. Раньше их причиной был глубокий разрыв между детским организмом и его взрослым будущим, теперь они возникают из самих противоречий, которые девушка ощущает в своей плоти. Она понимает, что ею неизбежно будут обладать, поскольку сама к этому стремится, – и восстает против собственных желаний. Она одновременно и тяготеет к постыдной пассивности покорной жертвы, и страшится ее. Мысль о том, чтобы раздеться донага перед мужчиной, приводит ее в сладостное смятение, но при этом она понимает, что окажется беззащитной перед его взглядом. Еще большей властью, чем взор, наделена рука: она хватает, касается и потому пугает еще больше. Но самый наглядный и самый отвратительный символ физического обладания – это проникновение мужского полового члена. Девушке ненавистна мысль, что ее тело, которое она отождествляет с самой собой, можно проткнуть, как протыкают кожу, или разорвать, как разрывают ткань. Причем отвергает она не столько рану или боль, причиняемую этим актом, сколько тот факт, что и рану и боль ей навязывают извне. «Ужасно думать, что тебя пронзит мужчина», – сказала мне как-то одна девушка. Отвращение к мужчине возникает не от страха перед мужским членом, но этот страх становится подтверждением и символом отвращения; идея пенетрации приобретает свой непристойный и унизительный смысл в рамках некоей более общей формы, зато становится ее главным элементом.

Беспокойство девочки выражается в мучительных кошмарах и преследующих ее фантазмах; во многих случаях навязчивая мысль о насилии возникает как раз тогда, когда девушка чувствует себя втайне готовой к нему. Более или менее явные признаки этой идеи присутствуют в ее грезах и поведении. Перед сном девушка осматривает свою комнату, боясь обнаружить в ней какого-нибудь грабителя с непристойными намерениями; ей кажется, что в дом проникли воры или что в окно лезет бандит и набрасывается на нее с ножом. Все мужчины в большей или меньшей степени внушают ей страх. Она вдруг начинает испытывать некоторое отвращение к отцу, не выносит запаха его табака, не желает заходить после него в ванную; это физическое отталкивание часто присутствует, даже если она продолжает любить отца; если же девочка и прежде испытывала к нему враждебность, как часто бывает у младших детей, то теперь она перерастает в ожесточение и отчаяние. По свидетельству психиатров, у юных пациенток часто встречается один и тот же сон: они воображают, что их насилует мужчина – на глазах у немолодой женщины и с ее согласия. Ясно, что таким образом они символически просят у матери разрешения отдаться своим желаниям. Ибо один из самых ненавистных видов принуждения, тяготеющих над ними, – это лицемерие. Именно в тот момент, когда девушка открывает в себе и вокруг себя смутные тайны жизни и пола, от нее строго требуют «чистоты» и невинности. Она должна быть белее снега и прозрачнее воды, ее одевают в воздушную кисею, ее комнату драпируют палевыми тканями, при ее появлении понижают голос, ей не разрешают читать непристойные книги; но нет такой чистой и наивной девушки, которая бы не упивалась «мерзкими» картинами и желаниями. Она тщательно скрывает их даже от лучшей подруги, даже от себя самой; она хочет жить и думать только так, как велят правила хорошего тона; она не верит в себя и потому выглядит скрытной, несчастной, болезненной; и позже самой трудной задачей будет для нее преодоление этих запретов. Но, несмотря на все вытеснения, она ощущает на себе бремя немыслимых грехов. Ее превращение в женщину сопровождается не только стыдом, но и угрызениями совести.

Неудивительно, что для девочки переходный возраст – это время мучительной растерянности. Ей уже не хочется быть ребенком. Но мир взрослых кажется ей пугающим и скучным.

Итак, мне хотелось стать большой, но совсем не хотелось жить той же жизнью, которой живут взрослые, – говорит Колетт Одри… – Так во мне укреплялось желание стать взрослой, но не переходить на положение взрослого человека, не становиться на сторону родителей, хозяек дома, домохозяек и глав семейств.

Девочке хочется избавиться от материнского ига, но она ощущает и острую потребность в материнской защите. Она ищет убежища, потому что ее совесть отягощают грехи и проступки: онанизм, сомнительные друзья, чтение недозволенных книг. Характерно письмо[312], написанное подруге пятнадцатилетней девочкой:

Мама хочет, чтобы на большой бал, который дают X, я надела в первый раз в жизни длинное платье. Ее удивляет, что мне этого не хочется. Я умоляла ее позволить мне в последний раз надеть розовое платьице. Мне так страшно. Мне кажется, что, если я надену длинное платье, мама надолго уедет в путешествие и неизвестно когда вернется. Глупо, правда? А иногда она смотрит на меня так, как будто я еще совсем маленькая. Ах! Если бы она знала! Она бы связывала мне руки на ночь и презирала бы меня!

В книге Штекеля «Фригидная женщина» имеется замечательный документ о детстве женщины. Некая «Süsse Mädel», милая девушка из Вены, в возрасте двадцати одного года откровенно и подробно рассказала о своем взрослении. Здесь мы находим конкретный синтез всех тех моментов, которые рассматривали по отдельности.

«Когда мне было пять лет, у меня появился первый товарищ по играм, мальчик по имени Ричард, ему было шесть или семь лет. Мне всегда хотелось знать, как отличают девочку от мальчика. Мне говорили, что это делают по волосам, по носу… Я не спорила, но все же мне казалось, что от меня что-то скрывают. Однажды Ричард захотел писать. Я предложила ему свой горшок. Когда я увидела его член, а для меня это было нечто совершенно изумительное, я с восторгом закричала: „Что это у тебя? Какой хорошенький! Боже, как мне хочется тоже иметь такой!“ И, недолго думая, я смело прикоснулась к нему…» Одна из тетушек застала их, и после этого за ними бдительно следили. В девять лет она играла в свадьбу и во врача с двумя другими мальчиками, восьми – и десятилетнего возраста. Мальчики трогали ее половые органы, а однажды один из них прикоснулся к ним своим пенисом и сказал, что так делали ее родители после свадьбы. «Я очень разозлилась. О нет, они не занимались такими гадостями!» Она еще долго играла в эти игры и испытывала к обоим мальчикам дружеские чувства, смешанные с влюбленностью и сексуальным влечением. Однажды об этом узнала ее тетушка, разразился ужасный скандал, и ей пригрозили, что отправят ее в исправительный дом. Она больше не виделась с Артуром, которого предпочитала другому мальчику, и очень от этого страдала. Она стала плохо учиться, у нее испортился почерк, она начала косить. Потом у нее завязалась новая дружба с Вальтером и Франсуа. «Вальтер занимал все мои чувства и мысли. Я позволяла ему гладить себя под юбкой. Для этого я становилась перед ним или садилась и делала письменные задания… Если мама открывала дверь, он отдергивал руку, а я писала. В конце концов у нас установились отношения, которые обычно бывают между мужчиной и женщиной, но я не позволяла ему далеко заходить. Когда ему казалось, что он проник во влагалище, я вырывалась и говорила, что кто-то идет… Я и представить себе не могла, что это грех».

Дружба с мальчиками прекращается, она дружит только с девочками. «Я привязалась к Эмми, хорошо воспитанной и образованной девочке. Однажды, когда нам было двенадцать лет, мы обменялись на Рождество золотыми сердечками, внутри которых были выгравированы наши имена. Нам казалось, что это что-то вроде помолвки, мы поклялись друг другу в „вечной верности“. Отчасти я обязана своим образованием Эмми. Она же посвятила меня в проблемы секса. В пятом классе я уже не очень верила, что детей приносит аист. Я полагала, что дети появляются из живота и для того, чтобы они могли оттуда выбраться, его нужно вскрыть. Особенно большой страх Эмми на меня нагоняла, говоря о мастурбации. Читая в школе Евангелие, мы начали кое-что понимать в половых отношениях. Например, когда святая Мария приходит к святой Елизавете. „В это время взыграл младенец во чреве Елизаветы“. Есть в Библии и другие любопытные в этом отношении места. Мы их подчеркивали, и, когда это было обнаружено, весь класс чуть не получил плохую отметку по поведению. Эмми обратила мое внимание и на „девятимесячное воспоминание“, о котором говорится в „Разбойниках“ Шиллера. Отца Эмми перевели на другое место службы, и я опять осталась одна. Мы переписывались, используя секретную систему письма, которую сами придумали, но мне было одиноко, и я привязалась к девочке-еврейке по имени Хедл. Однажды Эмми увидела, как я выходила из школы с Хедл. Она устроила мне сцену ревности. Я дружила с Хедл до нашего общего поступления в коммерческую школу, где мы также оставались лучшими подругами и мечтали породниться в будущем, так как мне очень нравился один из ее братьев, который был студентом. Когда он обращался ко мне, я так смущалась, что говорила ему в ответ нелепости. В сумерки мы с Хедл нередко сидели, прижавшись друг к другу, на маленьком диване, и я, сама не понимая почему, горько плакала, слушая его игру на рояле.

Еще до моей дружбы с Хедл я в течение нескольких недель дружила с некоей Эллой, которая была из бедной семьи. Однажды она, проснувшись ночью от скрипа кровати, увидела, что делают ее родители „наедине“. Она мне рассказала, что отец лег на мать, а та ужасно кричала. Затем отец сказал: „Пойди скорее подмойся, чтобы ничего не было“. Поведение отца меня напугало, и я старалась не встречаться с ним на улице, а мать мне было очень жаль (должно быть, ей было очень больно, раз она так кричала). Я спросила другую свою подружку о том, какой длины бывает пенис, кто-то говорил мне, что он бывает от двенадцати до пятнадцати сантиметров в длину. На уроке шитья мы брали сантиметр и под юбкой отмеряли это расстояние от того самого места. Оно, естественно, доходило по крайней мере до пупка, и мы со страхом думали, что после свадьбы нас в буквальном смысле посадят на кол».

Она смотрит, как совокупляются собаки. «Когда я видела на улице, как мочится лошадь, я не могла отвести глаз, кажется, мой взор приковывала длина пениса». Она наблюдает за мухами, за животными в деревне.

«Когда мне было двенадцать лет, я заболела тяжелой ангиной, и одного знакомого врача попросили осмотреть меня. Он сидел рядом с кроватью и вдруг сунул руку под одеяло и чуть не дотронулся до „того самого места“. Я вздрогнула и закричала: „Как вам не стыдно!“ Подбежала мать, доктор был ужасно смущен, он заявил, что я маленькая нахалка и что он хотел просто ущипнуть меня за ногу. Меня заставили просить у него прощения… Наконец, когда у меня начались менструации и отец однажды увидел мои запачканные кровью салфетки, произошла ужасная сцена. Почему он, чистый мужчина, „должен жить в окружении стольких грязных женщин“. Мне казалось, что менструация – это большая провинность». В пятнадцать лет она подружилась еще с одной девочкой, с которой они переписываются «с помощью стенографии»: «чтобы дома никто не смог прочитать наши письма. Нам столько нужно было рассказать друг другу о наших победах. От нее я узнала немало стихов, которые она читала на стенах уборной. Один из них я помню до сих пор, потому что в нем любовь, которая была так высоко вознесена в моем воображении, смешивалась с грязью: „В чем высший смысл любви? Две пары ягодиц, свешивающихся с одного стебля“. Я решила, что со мной такого никогда не будет. Мужчина, который любит девушку, не может требовать от нее подобных вещей. Когда мне исполнилось пятнадцать с половиной лет, у меня родился брат, и я очень ревновала, так как до этого я была единственным ребенком в семье. Подруга постоянно приставала ко мне, чтобы я посмотрела, как устроен мой брат, но я была абсолютно не способна рассказать ей то, что ей так хотелось знать. В это время еще одна подруга рассказала мне о первой брачной ночи, и я решила выйти замуж из любопытства, хотя слова „пыхтят как паровоз“ из ее рассказа оскорбляли мое эстетическое чувство… И не было среди нас ни одной, которая не испытывала бы желания выйти замуж, для того чтобы любимый муж раздел ее и отнес на кровать: это было так заманчиво…»

Быть может, кто-то возразит – хотя речь идет о случае нормальном, а вовсе не патологическом, – что это была исключительно «испорченная» девочка; но за ней просто меньше следили, чем за многими другими. Любопытство и желания «хорошо воспитанных» девушек хоть и не выражаются в поступках, но присутствуют в форме фантазмов и игр. Когда-то у меня была знакомая девушка, очень набожная и поразительно невинная – с тех пор она стала полноценной женщиной, целиком погруженной в материнство и благочестие, – которая однажды вечером сказала старшей сестре, дрожа от возбуждения: «Как это, наверно, здорово – раздеваться перед мужчиной! Давай поиграем, как будто ты – мой муж» – и с трепетом начала снимать с себя одежду. Никакое воспитание не помешает девочке осознать свое тело и мечтать о его судьбе; самое большее, ее можно заставить вытеснять свои желания, что впоследствии будет тяготеть над всей ее сексуальной жизнью. Желательно, чтобы ее, наоборот, учили принимать себя без самолюбования и без стыда.

Теперь нам понятно, какая драма разыгрывается в девочке-подростке в период полового созревания: она не может стать «большой», не приняв своей женственности; она и раньше знала, что принадлежность к женскому полу обрекает ее на ущербное, застывшее существование; теперь это знание открывается ей в образе нечистой болезни и смутной вины. Поначалу она осмысляла свою неполноценность как лишение – теперь же отсутствие пениса обернулось грязью и проступком. Она шагает в будущее обиженная, виноватая, полная стыда и тревоги.

Глава II. Девушка

В течение всего детства девочку притесняли и ущемляли; тем не менее она осознавала себя независимым индивидом; в отношениях с родителями и друзьями, в учебе и играх она раскрывала себя в настоящем: о будущей пассивности она только мечтала. После наступления половой зрелости это будущее не просто приближается, оно поселяется в ее теле, превращается в самую конкретную реальность. Как и прежде, оно сохраняет неизбежный характер: в то время как мальчик активно прокладывает себе путь к взрослой жизни, девочка ждет начала этого нового, непредсказуемого периода, основа которого соткана раз и навсегда и к которому несет ее ход времени. Детство осталось в прошлом, настоящее представляется ей лишь как переходный период, где нет никакой осмысленной цели, одни дела и хлопоты. Вся ее юность проходит в ожидании, скрытом или откровенном. Она ждет мужчину.

Конечно, мальчик-подросток тоже мечтает о женщине, желает ее; но она станет лишь одним из элементов его жизни, его судьба заключена не в ней; девочка же с детства, независимо от того, желает ли она реализоваться как женщина или преодолеть границы своей женственности, ждет своего свершения и перемен от мужчины; он видится ей в сияющем облике Персея или святого Георгия; он – освободитель, он богат и могуществен, он владеет секретом счастья, он – Прекрасный принц. Она предчувствует, что его ласки вовлекут ее в великий жизненный поток, как во времена, когда она покоилась в чреве матери; подчинившись нежной мужской власти, она вновь обретет ту же защищенность, какую ощущала в объятиях отца: магия объятий и взоров опять превратит ее в застывшего кумира. Она всегда была убеждена в превосходстве мужчины, и это превосходство – не плод детского воображения; оно имеет экономические и социальные основания; мужчины – просто-напросто хозяева мира; все склоняет девочку-подростка к мысли, что стать вассалом мужчины в ее интересах; этому ее учат родители: отец гордится ее успехом у мужчин, мать видит в нем залог ее благополучного будущего; среди подружек зависть и восхищение вызывает та, на которую чаще всего обращают внимание мужчины; в американских колледжах авторитет студентки определяется числом назначенных свиданий. Брак – это не только почтенная карьера, куда менее изнурительная, чем многие другие; он один позволяет женщине добиться полного общественного признания и реализовать себя сексуально в качестве любовницы и матери. Именно такого будущего желают ей окружающие, к такому будущему стремится и она сама. Все единодушны в том, что главное дело ее жизни – это завоевать себе мужа или, в определенных случаях, покровителя. Мужчина для нее, как и она для мужчины, есть воплощение Другого; но этот Другой представляется ей сущностным, а себя рядом с ним она мыслит как несущностное. Она обретет свободу, уйдет из родительского дома, избавится от материнской власти и откроет для себя будущее, но не завоевав его сама, а пассивно и покорно вручив себя новому господину.

Часто приходится слышать, что девочка смиренно поступается своим «я» потому, что в этом возрасте физически и морально уступает мальчикам и не может соперничать с ними: отказавшись от тщетной борьбы, она передает заботу о своем счастье члену высшей касты. На деле ее приниженность объясняется вовсе не природной неполноценностью, напротив, все ее изъяны проистекают именно из приниженности, истоки которой кроются в прошлом девочки-подростка, в окружающем ее обществе и именно в том будущем, что ей предлагают.

Разумеется, половое созревание меняет тело девушки. Оно становится более хрупким, чем прежде; женские органы уязвимы, их функционирование сложно; грудь непривычна, тяжела, мешает; при резких движениях она напоминает о себе, вздрагивает, причиняет боль. Отныне женщина уступает мужчине в мускульной силе, выносливости, ловкости. Гормональное расстройство вызывает нервную и вазомоторную неустойчивость. Менструации болезненны: из-за головной боли, ломоты, болей в животе нормальная активность затруднена или даже невозможна; часто к этим недомоганиям добавляется психическая нестабильность; нередко женщина каждый месяц бывает настолько нервной и раздражительной, что впадает в состояние, близкое к помешательству; контроль за центральной и вегетативной нервной системой ослаблен; нарушения кровообращения, некоторые формы аутоинтоксикации превращают тело в ширму между женщиной и миром, в горячечный туман, давящий, душащий и отделяющий ее от всего мироздания, которое ощущается этой пассивной страждущей плотью как слишком тяжкое бремя. Угнетенная, подавленная, женщина становится чуждой себе, ибо она чужда остальному миру. Все связи распадаются, мгновения не связаны между собой, другие воспринимаются лишь как абстракция; и хотя рассудок и логика не затронуты, они, как при меланхолических формах бреда, служат лишь лежащим на поверхности страстям, вспыхивающим на фоне органического расстройства. Все эти факты чрезвычайно важны, но их роль для женщины определяется тем, как она их осознает.

Мальчики к тринадцати годам по-настоящему учатся насилию, у них развивается агрессия, воля к власти, желание бросить вызов всему и всем; девочка же именно в этом возрасте отказывается от бурных игр. Конечно, она может заниматься спортом, но спорт с его специализацией, подчинением искусственным правилам не может заменить спонтанного и привычного применения силы; он не занимает главного места в жизни и не дает таких глубоко личных знаний о мире и о себе, как драка без правил или какой-нибудь неожиданный конфликт. Спортсменка никогда не испытает гордости мальчика-победителя, положившего на лопатки своего приятеля. Кроме того, во многих странах девушки обычно вообще не занимаются спортом; и поскольку драки и иные подвиги им запрещены, они лишь пассивно претерпевают свое тело; их куда решительнее, чем в раннем детстве, вынуждают отказаться от того, чтобы выделяться из заданного наперед мира, утверждать себя, поднявшись над остальными людьми; им запрещено открывать, дерзать, раздвигать границы возможного. В частности, девушкам почти неведомо вызывающее поведение, столь важное для юношей; конечно, женщины сравнивают себя друг с другом, но вызов – это не пассивное сопоставление, это столкновение двух свобод, имеющих власть над миром и стремящихся ее расширить; залезть выше, чем товарищ, заломить ему руку – это утвердить свое господство над всей землей. Девушке запрещено вести себя как завоеватель, запрещено применять силу. Разумеется, в мире взрослых грубая сила обычно не играет большой роли, и все же она неотступно присутствует в нем; мужчины своим поведением часто напоминают о возможности насилия: ссоры вспыхивают на каждом углу; по большей части они кончаются ничем, но стоит мужчине доказать кулаками свою волю к самоутверждению, как он укрепляется в чувстве своего господства. В ответ на любую обиду, на любую попытку превратить его в объект мужчина может ударить или подвергнуться ударам, он не позволяет чужой трансценденции превзойти себя, не поступается своей субъектностью. Насилие – это подлинное испытание власти каждого над самим собой, над своими страстями и волей; полностью отказаться от него – значит отказать себе во всякой объективной истине, замкнуться в абстрактной субъектности; гнев и возмущение, не находя выражения в мускульных усилиях, остаются воображаемыми. Невозможность запечатлеть движения души на поверхности земли – страшная фрустрация. На юге Соединенных Штатов неграм строго запрещено применять насилие по отношению к белым; именно в этом запрете – ключ к загадочной «черной душе»; то, как негр испытывает себя в мире белых, типы поведения, с помощью которых он к нему приноравливается, и компенсаций, к которым он стремится, – все его чувства и действия объясняются пассивностью, на которую он обречен. Во время оккупации французы, принявшие решение не прибегать к насильственным действиям против оккупантов даже в случае провокации – из эгоистической осторожности или из-за требований долга, – чувствовали, что их положение в мире стало совершенно иным: по чужой прихоти они превратились в объекты, их субъектность больше не находила конкретного выражения, стала чем-то второстепенным. Ясно поэтому, что юноше, которому позволено властно заявлять о себе, мир видится совсем иным, чем девушке, чувства которой не могут непосредственно выражаться в действиях; первый без конца подвергает его сомнению, в любой момент готов восстать против данности, а значит, когда он принимает ее, у него создается впечатление, что он ее активно подтверждает; вторая же лишь испытывает ее на себе; мир определяется без ее участия и потому выглядит неизменным. Ее физическое бессилие выражается в робости более общего характера: она не верит в свои силы, поскольку никогда не опробовала их телесно, она не решается что-либо предпринять, изобрести, взбунтоваться; обреченная на послушание и смирение, она может лишь принять место, уготованное ей в обществе. Она воспринимает порядок вещей как данность. Одна женщина рассказывала мне, что в молодости она яростно, хоть и неискренне, отрицала свою физическую слабость; ей казалось, что принять ее – значит утратить желание и решимость чем-либо заниматься, даже в таких областях, как умственный труд и политика. У меня была одна знакомая девушка, которую воспитывали как мальчика; она была очень сильной и полагала, что не уступает мужчинам; хотя она была очень хороша собой и каждый месяц мучилась от болезненных менструаций, она совершенно не сознавала себя женщиной и была резвой, полной жизни, предприимчивой и храброй, как мальчик: могла без колебаний ввязаться в уличную драку, если видела, что обижают ребенка или женщину. Но после пары неудачных опытов она поняла, что грубая сила – достояние мужчин. Осознав свою физическую слабость, она в значительной мере утратила самоуверенность и постепенно превратилась в женщину, реализовала себя в пассивности, приняла свою зависимость. Потерять доверие к своему телу – значит потерять веру в себя. Достаточно взглянуть, какое значение придают юноши своим мускулам, чтобы понять, что любой субъект мыслит свое тело как собственное объективное выражение.

Эротические импульсы у юноши только подтверждают его гордость своим телом: в них он видит признак своей трансценденции и власти. Девушке иногда удается принять свои желания, но чаще всего она воспринимает их как постыдные. Она стесняется всего своего тела. Из-за недоверия, которое она с раннего детства питала к тому, что у нее внутри, менструальный цикл воспринимается ею как нечто подозрительное и потому отвратительное. Менструальная повинность превращается в серьезный изъян в силу психического отношения к ней. Угроза, тяготеющая над девушкой в определенные периоды, может казаться ей настолько невыносимой, что она откажется от походов, от удовольствий из страха, что кто-нибудь узнает о ее несчастье. В свою очередь, отвращение к месячным отражается на организме, усугубляя недомогание и боли. Мы видели, что для женской физиологии характерна тесная связь между функционированием эндокринной и нервной системы; они взаимодействуют; тело женщины и особенно девушки – это «истерическое» тело в том смысле, что в нем, так сказать, психическая жизнь неотделима от своих физиологических проявлений. Потрясение, которое переживает девушка в связи с перестройкой организма в пубертатный период, усиливает болезненность этой перестройки. Поскольку она не доверяет собственному телу и с тревогой следит за ним, ей кажется, что она больна, – и она действительно заболевает. Как мы уже говорили, женское тело и в самом деле уязвимо, в нем присутствуют чисто органические расстройства; но гинекологи в один голос утверждают, что девять десятых их пациенток – мнимые больные, то есть либо их недуги не имеют никакой физиологической реальности, либо само органическое нарушение возникает под влиянием психики. Женское тело подтачивает прежде всего тревога перед женской участью.

Итак, биологическое положение женщины является изъяном только по причине того, в каком разрезе оно воспринимается. Нервозность и нестабильность вазомоторной системы, если она не доходит до патологии, не препятствуют никаким занятиям: у мужчин тоже встречаются самые разные темпераменты. Ежемесячное недомогание, даже болезненное, но длящееся один-два дня, также ничему не препятствует: многие женщины прекрасно к нему приспосабливаются, особенно те, кого это «проклятие» могло бы стеснять больше других, – спортсменки, путешественницы, женщины, занятые тяжелым трудом. Большинство профессий не требуют усилий, превосходящих женские возможности. Спортсмены не ставят своей целью достижение результатов, не зависящих от физических возможностей, они стремятся к полному осуществлению возможностей каждого конкретного организма; чемпион в «весе пера» ничем не хуже чемпиона-тяжеловеса; чемпионка-лыжница не считается ниже чемпиона-мужчины, хотя он бегает быстрее ее: они соревнуются в разных категориях. Именно спортсменки, положительно заинтересованные в самореализации, меньше всего ощущают свою неполноценность по сравнению с мужчиной. Тем не менее физическая слабость не позволяет женщине познать уроки насилия, но, если бы для нее существовала возможность иначе утвердиться в своем теле и выделиться в мире, этот недостаток было бы легко компенсировать. Если бы она плавала, взбиралась на горные вершины, управляла самолетом, боролась со стихиями, рисковала и пускалась на поиски приключений, она бы не испытывала той робости перед миром, о которой я говорила. Ее особенности приобретают свое значение в рамках ее положения в целом – положения, почти не оставляющего ей выхода; причем они важны не сами по себе, но как подтверждение комплекса неполноценности, развившегося у нее с детства.

Тот же комплекс мешает и ее интеллектуальным свершениям. Нередко замечают, что с началом пубертата девушка начинает отставать в интеллектуальной и художественной деятельности. Тому есть множество причин. Наиболее распространенная из них состоит в том, что девочку-подростка поощряют значительно меньше, чем ее братьев; наоборот, от нее требуют, чтобы она была еще и женщиной, и ей приходится совмещать профессиональные занятия с женскими обязанностями. Вот что рассказывает по этому поводу директриса одного профессионального училища:

Девушка начинает работать и зарабатывать себе на жизнь. У нее появляются новые желания, которые отделяют ее от семьи. Часто ей приходится нелегко… Она возвращается вечером домой, падая от усталости, полная впечатлений от прошедшего дня… И как же ее встречают? Мать тут же посылает ее куда-нибудь с поручением. Ей нужно еще доделать незаконченные дела по хозяйству, кроме того, она должна привести в порядок свою одежду. Невозможно описать все скрытые мысли, которые ее одолевают. Она чувствует себя несчастной, сравнивает свое положение с положением брата, у которого нет никаких домашних обязанностей, и в ней вспыхивает возмущение[313].

Работа по дому и светские обязанности, к которым матери не задумываясь принуждают студентку или ученицу в мастерской, приводят к крайнему переутомлению. Во время войны я готовила девочек в севрскую школу и встречала среди них таких, которые, помимо учебы в школе, были закабалены домашними делами: одна из них заболела туберкулезным спондилитом, другая – менингитом. Мать – об этом речь пойдет ниже – с глухим раздражением относится к освобождению дочери и более или менее сознательно притесняет ее. Усилия, которые прикладывает юноша, чтобы стать мужчиной, вызывают уважение, и ему предоставляется бо́льшая свобода; девушку же не выпускают из дому, контролируют ее отлучки, ее никак не побуждают самой отвечать за свой досуг, за свои развлечения. Нечасто увидишь, чтобы женщины без мужчин отправились в длительную прогулку, в пеший или велосипедный поход, чтобы они играли на бильярде, в шары и т. д. Им трудно проявлять независимость не только из-за того, что воспитание лишает их инициативы, но также из-за царящих в обществе нравов. Если они гуляют по улицам, на них смотрят, к ним пристают. Я знаю девушек, которых никак нельзя назвать робкими, но, несмотря на это, им совсем не нравится в одиночестве гулять по Парижу: их постоянно задевают, им все время нужно быть начеку; все удовольствие испорчено. Если на улицу шумной группкой выскакивают студентки, то, в отличие от студентов-юношей, они привлекают всеобщее внимание; если девушки быстро ходят, поют, громко разговаривают или смеются, грызут яблоко, значит они ведут себя вызывающе, их будут оскорблять, преследовать, к ним будут приставать. Беспечность воспринимается как развязность; самоконтроль, на который обречена женщина, становится для «воспитанных девушек» второй натурой и лишает их непосредственности; избыток жизненных сил не находит выхода. Отсюда нервное напряжение и скука. А скука заразительна, и девушки быстро надоедают друг другу; общая неволя их не объединяет, и потому, в частности, им так необходима компания юношей. Неспособность к самодостаточности порождает робость, преследующая их всю жизнь и отражающаяся даже на их работе. Им кажется, что блестящие успехи – удел одних мужчин; они не осмеливаются ставить себе слишком высокие цели. Мы уже видели, что пятнадцатилетние девочки, сравнивая себя с мальчиками, говорили: «Мальчики лучше». Это убеждение деморализует девочек, поощряет в них лень и посредственность. Одна девушка, не испытывавшая к сильному полу особого почтения, упрекнула какого-то мужчину в трусости, ей возразили, что она и сама большая трусиха. «Ну, женщина – это совсем другое дело», – снисходительно заявила она.

Глубинная причина этого пораженчества в том, что девочка-подросток не чувствует ответственности за свое будущее и не находит нужным предъявлять к себе большие требования, поскольку в конечном счете ее судьба зависит не от нее. Совсем не потому она предается мужчине душой и телом, что считает себя ниже его: мысль о его превосходстве возникает и утверждается в ней потому, что она обречена на служение ему.

В самом деле, ценность ее человеческой личности не возвысит ее в глазах мужчин: чтобы этого добиться, ей нужно привести себя в соответствие с их грезами. По неопытности она не всегда это сознает. Подчас она ведет себя так же агрессивно, как мальчики, пытается завоевать их расположение грубой властностью, горделивой откровенностью; такое поведение почти наверняка ведет к поражению. Постепенно все девушки, и самые податливые, и самые надменные, понимают, что понравиться можно, только отказавшись от себя. Мать внушает, что они больше не должны обращаться с мальчиками как с товарищами и делать им авансы, что им пристала пассивная роль. Если хочется завязать дружбу или пофлиртовать, то они должны проявлять инициативу так, чтобы никто ее не заметил; мужчины не любят ни девушек с мужскими замашками, ни «синих чулков», ни слишком умных женщин; излишняя дерзость, образованность, ум, слишком сильный характер в женщине пугают их. Как замечает Джордж Элиот, почти во всех романах победу одерживает не брюнетка с мужским характером, а глупая блондинка; в «Мельнице на Флоссе» Мэгги безуспешно пытается изменить эту ситуацию; в итоге она умирает, а замуж за Стивена выходит белокурая Люси. В «Последнем из могикан» сердце героя завоевывает бесцветная Алиса, а не мужественная Кора; в «Маленьких женщинах» Лори смотрит на симпатичную Джо лишь как на друга детства, влюбляется же он в нудную Эми с кудряшками. Быть женственной – значит выглядеть бессильной, пустой, пассивной, послушной. Девушке приходится не только наряжаться и украшать себя, но и подавлять свою непосредственность, заменяя ее заученным изяществом и обаянием, усвоенным у старших. Любая попытка самоутверждения вредит ее женственности и уменьшает шансы соблазнить мужчину. Юноша в начале своего существования испытывает относительно немного трудностей прежде всего потому, что его человеческое и мужское предназначение не противоречат друг другу; об этой счастливой участи он знает с детства. Он завоевывает место в обществе и, соответственно, мужской престиж, осуществляя себя как независимость и свободу; честолюбец вроде Растиньяка стремится к деньгам, славе и женщинам одновременно; к этому его подталкивает ходячее мнение, в соответствии с которым наибольшим вниманием женщин пользуются знаменитые и богатые мужчины. Для девушки, напротив, между ее чисто человеческим уделом и женским назначением существует разрыв. Именно поэтому отрочество для нее – столь трудный и поворотный момент. Прежде она была независимым индивидом, теперь же ей нужно распрощаться с самостоятельностью. Мало того что она, как и ее братья, и даже еще мучительнее, разрывается между прошлым и будущим, к этому добавляется конфликт между ее изначальным требованием быть субъектом, деятельностью, свободой, с одной стороны, и эротическими наклонностями и правилами общества, побуждающими ее принять себя как пассивный объект, – с другой. Стихийно она осознает себя как сущностное: как же ей решиться стать несущностным? «Даже если я могу реализоваться лишь в качестве Другого, как же я откажусь от своего „я“»? Вот тревожная дилемма, над которой бьется вступающая в жизнь женщина. Уже распростившись с детской независимостью, но еще не дойдя до подчиненного положения женщины, она переходит от желания к отвращению, от надежды к страху, отвергая то, что только что призывала; именно эти колебания делают ее на исходе переходного возраста кислой, как незрелый фрукт.

В зависимости от своих прежних предпочтений девушка очень по-разному реагирует на свое положение. «Маленькая женщина», юная матрона может легко примириться с происходящими в ней изменениями; однако иногда детская роль «маленькой мамы» прививает ей властность, и она восстает против мужского ига: она готова основать матриархат, но не сделаться эротической игрушкой или служанкой. Часто это старшие дочери, которым с раннего детства поручали ответственные обязанности. «Неудавшийся мальчик», девочка-сорванец, вдруг оказавшись женщиной, иногда испытывает горькое разочарование, которое может быть чревато гомосексуальностью; между тем в независимости и насилии она искала лишь обладания миром и, возможно, вовсе не хочет отказываться от власти, даруемой женственностью, от опыта материнства, от целой части своего удела. Как правило, после некоторого сопротивления девушка смиряется со своей женственностью – ей уже давно знакомо очарование пассивности, она узнала его в детстве, кокетничая с отцом, и позже, предаваясь эротическим грезам; теперь она открывает для себя властную силу пассивности, и к стыду за собственную плоть вскоре примешивается тщеславие. Взволновавшее ее прикосновение, смутивший взгляд – это призыв, просьба; она видит, что ее тело наделено магическими способностями, оно – ее сокровище, ее оружие; она гордится им. Возрождается кокетство, нередко исчезавшее в годы детской независимости. Она начинает краситься, меняет прически, уже не прячет грудь, а массирует ее, чтобы она стала больше, изучает в зеркале свою улыбку. Смятение и соблазн так тесно связаны, что, если у субъекта не пробудилась чувственность, у него не наблюдается никакого желания нравиться. Как показывает практика, состояние женщин, больных недостаточностью щитовидной железы и, как следствие, апатичных и мрачных, можно изменить инъекциями гормонов: они начинают улыбаться, становятся веселыми и игривыми. Психологи, приверженные метафизическому материализму, без долгих размышлений объявили, что кокетство – это «инстинкт», вырабатываемый щитовидной железой; но это расплывчатое объяснение применимо к этому возрасту не больше, чем к младенческому. Дело в том, что при любой органической недостаточности – лимфатическом диатезе, анемии и т. п. – тело воспринимается как бремя; чуждое, враждебное, оно ни к чему не стремится и ничего не обещает; когда же оно вновь обретает равновесие и жизненную силу, субъект сразу признает его своим и через него трансцендирует к другому.

Для девушки эротическая трансценденция состоит в том, чтобы взять мужчину, сделавшись жертвой. Она становится объектом; она осознает себя как объект; этот новый аспект ее бытия вызывает у нее удивление: ей кажется, что она двоится; не полностью совпадая с самой собой, она начинает существовать вовне. Так, в романе Розамунды Леманн «Приглашение к вальсу» Оливия, подойдя к зеркалу, видит незнакомое лицо: перед ней самой вдруг оказывается она-объект; она переживает короткое, но очень сильное потрясение:

С недавнего времени, видя свое отражение в зеркале, она испытывала какое-то особое волнение: иногда по непонятным причинам она видела перед собой незнакомую девушку, какое-то совершенно новое существо.

Это уже случалось с ней раза два-три. Она смотрелась в зеркало, видела свое отражение. Но что же происходило?.. Сегодня она видела нечто совершенно новое: загадочное выражение лица, серьезное и в то же время сияющее, ниспадающие волнами пышные и блестящие волосы. Тело ее – может быть, все дело в платье – казалось упругим и стройным, оно приобрело четкие очертания, расцвело, стало одновременно гибким и крепким; в нем кипела жизнь. Перед ней, как на портрете, стояла девушка в розовом платье, и все предметы, отражавшиеся в зеркале, обрамляли ее, указывали на нее и шептали: «это вы»…

В этом образе Оливию больше всего восхищают те надежды, которые он подает; это и она сама, и в то же время ее детские мечты; но девушка в своем плотском присутствии еще и любуется телом, восхищающим ее как чужое. Она ласкает его, гладит округлость плеча, локтевой сгиб, разглядывает свою грудь, ноги; удовольствие от себя погружает ее в мечты, она ищет в нем нежного приобщения к себе самой. Для юноши любовь к себе и эротическое влечение к объекту обладания противопоставлены: как правило, с наступлением половой зрелости его нарциссизм проходит. У женщины наоборот – поскольку и для любовника, и для самой себя она является пассивным объектом, ее эротизм изначально лишен четкой направленности. Ею движет сложный порыв: она стремится восславить свое тело через знаки внимания, оказываемые мужчинами, которым это тело предназначено; и было бы упрощением думать, что она хочет быть красивой, чтобы пленять, или хочет пленять, чтобы убедиться в своей красоте; и в своей комнате, в одиночестве, и в гостиных, где она стремится привлечь к себе все взоры, она не отделяет мужского желания от любви к себе самой. Такое смешение наглядно проявляется у Марии Башкирцевой. Как мы уже знаем, из-за позднего отнятия от груди у нее резко обострилось присущее всем детям желание привлекать к себе взгляды людей и слышать их похвалу; с пятилетнего возраста и до конца отрочества вся ее любовь сосредоточена на собственной внешности, она до безумия любит свои руки, лицо, грацию; она пишет: «Я сама своя героиня…» Она хочет стать певицей, чтобы на нее взирала восхищенная публика, а она бы в ответ смотрела на нее гордым взглядом; но этот «аутизм» проявляется и в романтических мечтаниях; уже в двенадцать лет она влюблена – ибо жаждет быть любимой и ищет в обожании, которое хочет внушить, лишь подтверждения собственного самообожания. Она влюбляется в герцога Г., хотя не перемолвилась с ним ни словом, и воображает его у своих ног: «Ты будешь ослеплен моим голосом и полюбишь меня… ты действительно достоин только такой женщины, какой я надеюсь быть». Ту же двойственность мы наблюдаем у Наташи из «Войны и мира»:

«Мама и та не понимает. Это удивительно, как я умна и как… она мила», – продолжала она, говоря про себя в третьем лице и воображая, что это говорит про нее какой-то очень умный, самый умный и самый хороший мужчина… «Все, все в ней есть, – продолжал этот мужчина, – умна необыкновенно, мила и, потом, хороша, необыкновенно хороша, ловка – плавает, верхом ездит отлично, а голос! Можно сказать, удивительный голос!»…

Она возвратилась в это утро опять к своему любимому состоянию любви к себе и восхищения перед собою. «Что за прелесть эта Наташа! – сказала она опять про себя словами какого-то третьего, собирательного мужского лица. – Хороша, голос, молода, и никому она не мешает, оставьте только ее в покое».

Кэтрин Мэнсфилд в персонаже Берил также описывает случай, когда нарциссизм и романтическое желание женской участи тесно переплетены:

У мерцающего огня камина в столовой на мягком пуфе сидела Берил и играла на гитаре. Она играла и пела для себя одной и, пока играла и пела, не переставала любоваться собой. Отблески пламени падали на башмаки, на красноватую деку гитары, на белые пальцы Берил…

«Если бы, стоя за окном, я увидела себя, я, несомненно, влюбилась бы», – подумала она. И она заиграла аккомпанемент еще мягче и уже не пела, а только слушала.

«Первый раз, когда я тебя увидел, моя крошка, – а ты и не подозревала, что кто-то смотрит на тебя, – ты сидела на мягком пуфе, подогнув маленькие ножки, и играла на гитаре. Боже, я никогда не забуду…» – Берил откинула голову и запела снова:

Даже луна устала…

Но тут раздался громкий стук в дверь, и в комнату просунулось багрово-красное лицо служанки… Нет, эта дурацкая девчонка совершенно невыносима. Берил влетела в темную гостиную и зашагала из угла в угол. Она никак не могла успокоиться, никак… Над камином висело зеркало. Она обеими руками оперлась о каминную доску и взглянула на отразившуюся в нем бледную тень. Какая она красивая, и нет никого, кто бы посмотрел на нее, никого… Берил улыбнулась, и ее улыбка действительно была так прелестна, что она снова улыбнулась, но на этот раз уже просто потому, что не могла не улыбнуться («Прелюдия»)[314].

Этот культ собственного «я» выражается у девушки не только в обожании своей физической личности; она хочет владеть своим «я» и воспевать его целиком. Именно с этой целью она ведет дневник, в котором так любит изливать душу; знаменитый дневник Марии Башкирцевой – образец этого жанра. Девушка разговаривает со своей тетрадкой, как совсем недавно разговаривала с куклами, для нее это друг, поверенный, к нему обращаются как к человеку. На его страницах запечатлена правда, которую девушка скрывает от родителей, подруг, учителей, которой упивается в одиночестве. Одна двенадцатилетняя девочка, которая вела дневник до двадцати лет, написала на его первой странице:

Я маленький блокнотик,

Красивый, милый, скромный,

Поверь мне все свои секреты,

Я маленький блокнотик[315].

Другие девушки пишут в начале: «Прочесть только в случае моей смерти» или «После моей смерти сжечь». Склонность к секретам, развившаяся у девочки в препубертатном возрасте, только обостряется. Она замыкается в себе, становится нелюдимой, отказывается открывать окружающим то тайное «я», которое считает истинным и которое на самом деле является воображаемым персонажем: она видит себя танцовщицей, как Наташа у Толстого, или святой, как Мари Ленерю, или просто единственным в своем роде чудом. Между этой героиней и тем объективным обликом, какой знают родители и друзья, нет ничего общего. Поэтому девочка убеждает себя, что ее не понимают, и с еще большей страстью углубляется в себя, упиваясь своим одиночеством; ей кажется, что она не похожа на других, она выше их, она – исключение, и она говорит себе, что будущее вознаградит ее за нынешнее серое существование. От своей ограниченной и жалкой жизни она скрывается в мечтах. Она всегда любила мечтать и теперь будет предаваться этой склонности с еще большим пылом; она заслоняет поэтическими штампами пугающий ее мир, окружает мужской пол сиянием лунного света, розовыми облаками, бархатной ночной темнотой; она превращает собственное тело в храм из мрамора, яшмы и перламутра; она сочиняет для себя глупые сказки. Девочка так часто погружается в нелепые выдумки, потому что лишена власти над миром; если бы ей приходилось действовать, она бы разбиралась в нем лучше; но она может лишь ожидать в тумане. Юноша тоже мечтает, но мечтает в основном о приключениях, в которых играет активную роль. Девушка предпочитает приключению чудо; все вещи и люди окутаны для нее смутным магическим ореолом. Но идея магии – это идея пассивной силы; девушка, обреченная на пассивность и в то же время жаждущая власти, неизбежно верит в магию – в магию своего тела, которое полностью подчинит себе мужчин, в магию судьбы, которая вознаградит ее без всяких усилий с ее стороны. О реальном же мире она старается забыть.

«Иногда в школе я, сама не знаю как, отвлекаюсь от объяснений и улетаю в страну грез… – пишет одна девушка[316]. – Меня так сильно захватывают восхитительные видения, что я совершенно теряю представление о реальности. Я неподвижно сижу за партой, а когда прихожу в себя, с изумлением вижу, что нахожусь в школе».

«Мне больше нравится мечтать, чем сочинять стихи, – пишет другая девушка, – рассказывать себе какую-нибудь красивую сказку без начала и конца, придумывать легенду, любуясь при свете звезд горами. Это гораздо приятнее, потому что не так конкретно и дает впечатление покоя, свежести».

Мечтательность может принять болезненную форму, поглотить существование девушки целиком, как в следующем случае[317]:

Мари Б., умная и мечтательная девочка, в период полового созревания, который начался у нее приблизительно в четырнадцатилетнем возрасте, начинает страдать психическим возбуждением и манией величия. «В один прекрасный день она заявляет родителям, что она – королева Испании, принимает величественные позы, заворачивается в гардину, смеется, поет, командует, приказывает». В течение двух лет такое состояние повторяется во время месячных, затем восемь лет она живет нормальной жизнью, но остается глубоко мечтательной, стремится к роскоши, нередко с горечью говорит: «Я – дочь служащего». К двадцати трем годам она становится вялой, с презрением относится к окружающим, вынашивает честолюбивые замыслы. В конце концов она доходит до такого состояния, что ее приходится поместить в госпиталь Святой Анны, где она проводит восемь месяцев, затем возвращается домой и в течение трех лет не встает с постели. Она становится «противной, злой, буйной, капризной, ничего не делает, превращает жизнь всех своих близких в настоящий ад». Ее опять отправляют в госпиталь Святой Анны, и больше она оттуда не выходит. Она не встает с постели, ничем не интересуется. Иногда, в периоды, которые, по-видимому, совпадают с месячными, она встает, заворачивается в одеяло, принимает театральные позы, посылает врачам улыбки или иронические взгляды… В ее речах нередко слышатся признаки эротических желаний, а высокомерное поведение свидетельствует о мании величия. Она все больше и больше погружается в мечты, время от времени на лице ее блуждает довольная улыбка, она совсем не следит за собой и даже пачкает постель. «Она надевает на себя странные украшения. Она обходится без рубашки, часто не пользуется простынями и укрывается лишь одеялом, лежит голая, а на голове у нее диадема из фольги, на руках, ногах, плечах – множество браслетов из тесемок и лент. На пальцах – кольца из того же материала». В то же время иногда она вполне разумно рассуждает о своем состоянии. «Я помню приступ болезни, который у меня когда-то был. В сущности, я понимала, что все это неправда. Я поступала так, как поступает маленькая девочка: играя в куклы, она хорошо знает, что они не живые, но хочет убедить себя в обратном… Я делала всякие прически, наряжалась. Сначала это меня забавляло, а потом мало-помалу это стало сильнее меня, как будто меня околдовали; как будто мечта превратилась в реальность… Я чувствовала себя актрисой, играющей роль. Я жила в воображаемом мире. Я как бы жила многими жизнями и во всех этих жизнях была главной героиней… Да, я пережила много жизней, в одной из них я вышла замуж за очень красивого американца, он носил золотые очки… У нас был большой дом, у каждого – своя комната. Какие вечера я устраивала!.. Я жила во времена пещерных людей… Еще я вела распутную жизнь, я потеряла счет мужчинам, с которыми спала. Здесь вы немного отстали от жизни. Удивляетесь, когда я обнажаюсь и надеваю золотое украшение на бедра. Раньше у меня были друзья, я их очень любила. Я устраивала у себя праздники. Было много цветов, духов, дорогих мехов. Друзья дарили мне предметы искусства, статуи, машины… Когда я лежу голая под простыней, это напоминает мне прошлую жизнь. Я любовалась своим отражением в зеркале, как актриса… Как по волшебству, я становилась кем хотела. Я даже делала глупости. Была морфинисткой, нюхала кокаин. У меня были любовники… Они приходили ко мне ночью. Всегда вдвоем. С ними приходили парикмахеры, и мы рассматривали почтовые открытки». Она влюблена в одного из врачей и заявляет, что она его любовница. Рассказывает, что у нее была трехлетняя дочь. Говорит, что у нее есть также шестилетняя дочь, очень богатая, сейчас она путешествует. Ее отец – очень шикарный мужчина. «Она рассказывает еще с десяток подобных историй. В каждой речь идет о неестественной жизни, которой она живет в своем воображении».

Очевидно, что эта болезненная мечтательность была направлена в основном на утоление нарциссизма девушки, которая не рассчитывает на достойную ее жизнь и боится столкнуться с истиной существования; у Мари Б. процесс компенсации, характерный для многих девочек-подростков, просто дошел до крайности.

Однако девушке недостаточно одинокого поклонения самой себе. Чтобы состояться, ей необходимо существовать в сознании другого человека. Часто она ищет помощи у подруг. Несколькими годами раньше задушевная подружка помогала ей вырваться из материнского круга и познавать мир, в частности мир секса; теперь подруга является одновременно и объектом, позволяющим девушке преодолеть границы своего «я», и свидетелем, возвращающим ей это «я». Некоторые девочки демонстрируют друг другу свое обнаженное тело, сравнивают грудь; достаточно вспомнить сцену из «Девушек в униформе», где показаны подобные рискованные игры пансионерок; они ласкают друг друга, иногда безотчетно, а иногда и со знанием дела. Почти у всех девушек наблюдаются лесбийские наклонности; Колетт в «Клодине в школе» пишет об этом прямо, Розамунда Леманн в «Пыли» ограничивается намеками; эти наклонности почти не отличаются от нарциссического упоения: девушка вожделеет в другой собственную нежную кожу, собственные изящные формы; и наоборот, преклонение перед собой предполагает культ женственности как таковой. В сексуальном отношении мужчина – субъект; поэтому в норме желание, влекущее мужчин к отличному от них объекту, разделяет их; но женщина есть абсолютный объект желания; вот почему во всех лицеях, школах, пансионах, мастерских так часто встречается «особенная дружба»; иногда это чисто духовные отношения, иногда – в полном смысле слова плотские. В первом случае подруги раскрывают друг другу душу, делятся секретами; знак высшего и страстного доверия – показать избраннице свой дневник; в отсутствие половых отношений подруги проявляют друг к другу предельную нежность и нередко обмениваются физическими доказательствами своих чувств: так Наташа прижигает себе руку раскаленной докрасна линейкой, чтобы доказать свою любовь к Соне; но чаще всего они называют друг друга множеством ласковых имен, обмениваются пылкими письмами. Вот, к примеру, что пишет любимой подруге Эмили Дикинсон, юная пуританка из Новой Англии:

Сегодня я целый день думаю о вас, а ночью видела вас во сне. Мы гуляли в чудесном саду, я помогала вам нарезать букет роз, но никак не могла набрать полную корзину цветов. Целый день я молюсь, чтобы увидеть вас во сне, а по мере того как приближается ночь, мне становится все радостнее, я с нетерпением считаю минуты, отделяющие меня от темноты и сновидений, в которых я вижу никогда не наполняющуюся корзину…

В работе «Душа подростка» Мендус приводит немало подобных писем:

Дорогая Сюзанна… Мне хотелось бы начать свое письмо со стихов из Песни песней: О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Как библейская невеста, вы похожи на саронский нарцисс, на лилию долин, и для меня вы всегда значили больше, чем обычная девушка; вы были символом множества прекрасных и возвышенных вещей… и поэтому, о моя чистейшая Сюзанна, я люблю вас чистой и бескорыстной и даже немного религиозной любовью.

Другая девушка пишет в дневнике о менее возвышенных чувствах:

Мы сидели рядом, она своей белой ручкой обнимала меня за талию, одна моя рука лежала на ее круглом плече, а другая прижималась к ее обнаженной руке. Я прикасалась телом к ее нежной груди и прямо перед собой видела ее приоткрытый ротик и хорошенькие зубки… Меня била дрожь, лицо мое горело[318].

В книге г-жи Эвар «Девочка-подросток» также собрано немало подобных интимных излияний:

Моей возлюбленной фее, моей любимой, дорогой. Моя прекрасная фея. Ах! Скажи, что ты меня еще любишь, скажи, что я по-прежнему твоя лучшая подруга. Мне грустно, я так люблю тебя, о моя Л., и не могу сказать тебе все, выразить тебе всю свою привязанность, нет слов, чтобы описать мою любовь. Слово «обожание» ничего не выражает по сравнению с тем, что я чувствую; иногда мне кажется, что у меня разорвется сердце. Завоевать твою любовь – это так прекрасно, что я не смею на это надеяться. Милочка моя, скажи, что ты меня не разлюбишь!.. и т. д.

От пылкой нежности недалеко до порочной девичьей любви; иногда одна из подруг подавляет другую и садистски пользуется своей властью; но чаще такая любовь бывает взаимной, без унижения и борьбы; удовольствие, которое девочки доставляют друг другу, остается таким же невинным, как в то время, когда каждая любила самое себя, без удвоения в паре. Но в самой этой невинности есть что-то пресное; вступая в жизнь, желая достичь Другого, девушка хочет воскресить магию обращенного на нее отцовского взгляда, ей требуются любовь и ласка божества. Она обратит свои желания на женщину, менее чуждую и пугающую, чем мужчина, но причастную к мужскому превосходству; женщина, которая имеет профессию, сама зарабатывает на жизнь, имеет определенный вес в обществе, легко станет для нее столь же притягательной, как и мужчина: известно, какое «пламя» пылает в сердцах школьниц по отношению к учительницам и воспитательницам. Клеменс Дейн в романе «Женский полк» целомудренно описывает жгучие страсти. Иногда девушка делится своей великой страстью с задушевной подругой; бывает и так, что они обе влюблены и каждая хвастает, что любит сильнее. Вот что пишет, например, одна школьница своей лучшей подруге:

Я лежу в постели с насморком и думаю только о мадемуазель X. Я никогда еще так не любила никакую учительницу. Уже в прошлом году она мне очень нравилась, а теперь я ее по-настоящему люблю. Мне кажется, даже больше, чем ты. Мне представляется, что я ее целую и чуть не падаю в обморок. Я жду не дождусь, когда опять пойду в школу: ведь я увижу ее[319].

Часто девушка набирается смелости и признается в своих чувствах самому кумиру:

Дорогая… невозможно описать моего отношения к вам… Когда я не могу вас увидеть, я готова на все, чтобы встретиться с вами; я думаю о вас постоянно. Когда я встречаюсь с вами, у меня навертываются слезы и мне хочется спрятаться; я такая маленькая и невежественная по сравнению с вами. Когда вы разговариваете со мной, я смущаюсь, волнуюсь, мне кажется, что я слышу нежный голос феи, какой-то любовный гул, это невозможно передать. Я слежу за всеми вашими движениями, не слышу, что вы говорите, бормочу какие-нибудь глупости. Вы сами видите, дорогая… как это все запутанно. Одно только мне ясно: я люблю вас всеми силами души[320].

Директриса одного профессионального училища рассказывает:

Помню, что в школьные годы мы вырывали друг у друга бумагу, в которую один наш молодой учитель заворачивал завтрак, мы платили по двадцать пфеннигов за кусочек этой бумаги. Еще наши пылкие чувства выражались в том, что мы коллекционировали его использованные билеты на метро[321].

Поскольку любимая женщина призвана играть мужскую роль, лучше, чтобы она была незамужней: замужество не всегда отталкивает юную обожательницу, но стесняет ее; ей очень не нравится, что объект ее поклонения подчинен власти супруга или любовника. Часто эти страсти бурлят в тайне или, по крайней мере, в чисто платоническом плане; но переход к конкретной эротике в данном случае значительно более вероятен, чем с возлюбленным-мужчиной; даже если у девочки никогда не было детских сексуальных отношений со сверстницами, ее не пугает женское тело; нередко ее близость с сестрами или с матерью была проникнута неуловимой чувственностью, и с возлюбленной переход от нежности к удовольствию также произойдет незаметно. Когда в «Девушках в униформе» Доротея Вик целует в губы Герту Тиле, ее поцелуй одновременно и материнский, и сексуальный. Женщины – сообщницы, и это заглушает голос стыдливости; в смятении, которое одна из них вызывает в другой, обычно отсутствует насилие; однополые ласки не предполагают ни дефлорации, ни пенетрации: они удовлетворяют детский клиторальный эротизм и не требуют новых и тревожных метаморфоз. Девушка может осуществить свое предназначение как пассивного объекта, не чувствуя в себе глубокого отчуждения. Именно об этом говорит Рене Вивьен в стихах, описывающих отношения «проклятых женщин» и их любовниц:

Nos corps sont pour leur corps un fraternel miroir,

Nos lunaires baisers ont de pâles douceurs,

Nos doigts ne froissent point le duvet d’une joue

Et nous pouvons quand la ceinture se dénoue

Etre tout à la fois des amants et des soeurs[322].

Наши тела – братское зеркало друг друга,

В наших лунных поцелуях – бледная сладость,

Наши пальцы не потревожат пушок на щеке,

И, когда развяжется пояс, мы можем

Быть сразу и любовниками, и сестрами.

И в другом стихотворении:

Car nous aimons la grâce et la délicatesse

Et ma possession ne meurtrit pas tes seins…

Ma bouche ne saurait mordre âprement ta bouche[323].

Ибо мы любим изящество и деликатность,

И, обладая тобой, я не терзаю твою грудь…

Мой рот не способен жадно кусать твои губы.

Поэтическое употребление слов «грудь» и «губы» ясно обещает подруге, что к ней не применят силу. А девушка отдает свою первую любовь не мужчине, а старшей женщине отчасти именно из страха перед насилием, перед изнасилованием. Женщина, обладающая чертами мужчины, воплощает для нее и отца, и мать: от отца у нее авторитет, трансценденция, она – источник и мера ценностей, она возвышается над окружающим миром, она божественна; но она остается женщиной, а девушка, и когда ее мать была скупа на ласки, и когда, наоборот, слишком долго нежила ее, мечтает, как и ее братья, о тепле материнской груди; в женской плоти, так похожей на ее собственную, она самозабвенно ощущает то непосредственное слияние с жизнью, которое было уничтожено отнятием от груди; а обволакивающий ее сторонний взгляд преодолевает индивидуализирующий ее разрыв. Конечно, любые человеческие отношения предполагают конфликты, а любая любовь – ревность. Но многие трудности, возникающие между девственницей и ее первым возлюбленным, здесь сглажены. Гомосексуальный опыт может перерасти в настоящую любовь; он может принести девушке такое счастье и внутреннее равновесие, что она захочет продлить его, повторить, сохранит о нем ностальгические воспоминания; он может проявить или пробудить в девушке лесбийские наклонности[324]. Но чаще всего он послужит лишь одним из этапов: сама его доступность делает его недолговечным. В любви девушки к старшей женщине отражается ее жажда собственного будущего: ей хочется отождествить себя с кумиром, и, если кумир не обладает каким-то исключительным превосходством, его аура быстро меркнет; младшая, утверждая себя, начинает судить, сравнивать, и другая, выбранная именно за то, что она была близка и не внушала страха, оказывается недостаточно другой, чтобы долго держать девушку в своей власти; позиции богов-мужчин куда более прочны, ибо их небеса расположены дальше. Любопытство и чувственность подталкивают девушку к более бурным объятиям. Зачастую она изначально воспринимает гомосексуальную связь как некий переход, инициацию, ожидание; она играла в любовь, ревность, гнев, гордость, радость, страдание с более или менее отчетливой мыслью, что без особого риска подражает историям, о которых мечтает, но которые не решилась или не имела случая пережить. Она предназначена для мужчины и знает об этом, она хочет нормальной, полноценной женской судьбы.

Мужчина ослепляет ее и в то же время внушает ей страх. Чтобы примирить эти противоречивые чувства, она различает в нем самца, который пугает ее, и лучезарное божество, которому она набожно поклоняется. С приятелями-мальчиками она резка и дика, но обожествляет недосягаемых прекрасных принцев: киноактеров, фотографии которых вешает над кроватью, героев, умерших или живых, но в любом случае недоступных, случайных незнакомцев, которых никогда больше не увидит. Такая любовь не создает никаких проблем. Иногда ее объектом становится мужчина, обладающий высоким социальным статусом или выдающимся умом, но чья внешность не способна внушить любовное волнение, – например, старый чудаковатый профессор. Пожилые люди так далеки от мира, в котором замкнута девушка, что можно тайно отдать им свою любовь, посвятить себя им, как посвящают себя Богу: в таком даре нет ничего унизительного, он принесен добровольно, поскольку в нем нет ничего плотского. Романтическая влюбленная охотно соглашается, чтобы ее избранник выглядел скромно, чтобы он был некрасив, немного смешон: так она чувствует себя в еще большей безопасности. Она притворно оплакивает препятствия, мешающие их союзу, но на самом деле выбрала его как раз потому, что никакие реальные отношения между ними невозможны. Тем самым она может превратить любовь в абстрактный, чисто субъективный опыт, не затрагивающий ее цельности; ее сердце учащенно бьется, она испытывает боль разлуки и муки встречи, досаду, надежду, обиду и восторг, но вхолостую; ее «я» во все это не вовлечено. Забавно отметить, что чем удаленнее кумир, тем он великолепнее: учителю музыки, которого девушка видит каждый день, лучше быть смешным и некрасивым; но если она влюбляется в постороннего человека, вращающегося в недоступных ей сферах, то он должен быть красивым и мужественным. Главное, чтобы ни в коем случае не вставал вопрос о сексе. Все эти головные влюбленности продолжают и закрепляют нарциссизм, где эротика явлена лишь в своей имманентности, без реального присутствия Другого. Часто девушка живет необычайно насыщенной воображаемой жизнью потому, что находит в ней оправдание, позволяющее избегать реального опыта. Она предпочитает примешивать к реальности свои фантазмы. Среди примеров, которые приводит Х. Дейч в «Психологии женщин», есть весьма показательный: одна красивая и соблазнительная девушка, за которой вполне могли бы ухаживать, категорически отказывалась общаться с окружавшими ее молодыми людьми; однако в тринадцать лет она втайне выбрала для поклонения довольно некрасивого семнадцатилетнего юношу, с которым ни разу не перемолвилась и словом. Она раздобыла его фотографию, сделала на ней дарственную надпись от его имени и в течение трех лет вела дневник, в котором каждый день описывала свои воображаемые отношения с ним: они целовались, страстно обнимались, иногда они ссорились до слез, и она в самом деле ходила с красными, заплаканными глазами; потом они мирились, она от его имени посылала себе цветы и т. д. После переезда, разлучившего ее с ним, она писала ему письма, но не отсылала их и сама на них отвечала. Вполне очевидно, что эта история была попыткой защититься от реального опыта, который ее пугал.

Этот случай близок к патологии. Но он в преувеличенном виде отражает процесс, который можно наблюдать у нормальных девушек. У Марии Башкирцевой мы видим поразительный пример воображаемой любовной жизни. Она утверждает, что влюблена в герцога Г., но ни разу с ним не говорила. На самом деле она стремится возвеличить собственное «я»; но она женщина, а главное, в то время, когда она жила, и в той социальной среде, к которой принадлежала, для нее не могло быть и речи о том, чтобы добиться успеха в самостоятельном существовании. В восемнадцатилетнем возрасте она проницательно замечает: «Я пишу К., что хотела бы быть мужчиной. Я знаю, что я могла бы сделаться чем-нибудь, но куда прикажете деваться со своими юбками? Замужество – единственная дорога для женщины; для мужчины есть тридцать шесть выходов, у женщины только один». То есть она нуждается в любви мужчины; но для того чтобы он был способен наделить ее самодостаточной ценностью, он сам должен быть самодостаточным сознанием. «Никогда не понравится мне человек ниже меня по положению, – пишет она. – Человек богатый, независимый полон гордого покоя. Уверенность всегда имеет в себе нечто победоносное, и я люблю в Г. этот вид – уверенный, капризный, фатоватый и жестокий; в нем есть что-то нероновское». Или далее: «Преклонение женщины перед превосходством любимого человека должно быть лучшим удовлетворением для самолюбия возвышенной женщины». Так нарциссизм приводит к мазохизму: эта связь просматривалась уже у девочки, грезящей о Синей Бороде, о подвигах Гризельды и святых мучениц. «Я» складывается словно для Другого и благодаря другому, и чем могущественнее Другой, тем богаче и сильнее «я»; покоряя своего господина, оно вбирает в себя все добродетели, которыми тот обладает: если бы Нерон полюбил Марию Башкирцеву, она была бы Нероном; обратить себя в ничто перед Другим – значит осуществить Другого одновременно и в себе, и для себя; на деле эта мечта о ничто есть горделивая воля к бытию. На деле Мария Башкирцева так и не встретила настолько великолепного мужчину, чтобы согласиться на отчуждение в нем. Одно дело преклонять колена перед божеством, созданным самой собой и пребывающим на расстоянии, и совсем другое – отдаться самцу из плоти и крови. Многие девушки упорно не расстаются с мечтами, даже вступив в реальный мир; они ищут мужчину, который бы превосходил всех прочих положением в обществе, заслугами, умом; им хочется, чтобы он был старше их, уже многого добился в жизни, имел власть и авторитет; их привлекают богатство и слава: избранник представляется им абсолютным Субъектом, который своей любовью передаст им свое великолепие и незаменимость. Его превосходство идеализирует любовь, которую питает девушка: она хочет отдаться ему не потому, что он мужчина, а потому, что он – вот этот человек, лучший из лучших. «Я хотела видеть гигантов, а вижу только мужчин», – говорила мне недавно одна подруга. Во имя этих высоких требований девушка пренебрегает слишком заурядными претендентами и уходит от сексуальных проблем. К тому же в мечтах, ничем не рискуя, она лелеет собственный образ, который пленяет ее как образ, притом что соответствовать ему она не собирается. Мария Ле Ардуэн в «Черном парусе» рассказывает, что ей нравилось воображать себя преданной жертвой мужчины, тогда как на самом деле она была очень властной.

Из-за какой-то стыдливости я никогда не выражала в реальной жизни скрытые наклонности моей натуры, но в течение долгого времени они давали пищу моему воображению. Насколько я себя знаю, в действительности у меня властный, несдержанный характер; в сущности, я не способна уступать.

Однако во мне жила потребность самоуничижения, и иногда я воображала себя самоотверженной женщиной, живущей лишь ради исполнения своего долга, к тому же до идиотизма влюбленной в мужчину и стремящейся выполнять все его желания. Жили мы в ужасной нужде. Муж работал до изнеможения и возвращался домой совершенно обессиленный. Я портила себе глаза, занимаясь починкой его одежды у окна, в которое почти не проникал свет. В маленькой закопченной кухне я готовила ему какую-то жалкую еду. Наш единственный ребенок все время болел и едва не умер. Однако на лице у меня постоянно блуждала мягкая мученическая улыбка, а в глазах светилось молчаливое мужество, которое в реальной жизни вызывало у меня отвращение.

Помимо этих нарциссических удовольствий, некоторые девушки испытывают вполне конкретную потребность в руководителе, в господине. Избавившись от родительской власти, они не знают, как справиться с непривычной самостоятельностью; использовать ее они могут только негативно; они становятся капризными, экстравагантными и стремятся снова снять с себя бремя свободы. История капризной, надменной, строптивой, несносной девушки, в которую влюбляется и которую укрощает разумный мужчина, – весьма распространенный сюжет бульварной литературы и кино: этот штамп льстит одновременно и мужчинам и женщинам. Подобную историю рассказывает, в частности, г-жа де Сегюр в книге «Прелесть, а не ребенок!». В детстве Жизель разочаровалась в слишком снисходительном отце и привязалась к пожилой и очень строгой тетушке. Позже, уже девушкой, она попадает под влияние взыскательного молодого человека по имени Жюльен, который беспощадно говорит ей в глаза правду, унижает ее, стремится ее переделать; она выходит замуж за богатого, но бесхарактерного герцога и очень страдает; наконец, овдовев и приняв требовательную любовь своего наставника, она находит счастье и умиротворение. В «Хороших женах» Луизы Олкотт независимая Джо влюбляется в своего будущего мужа, когда он строго выговаривает ей за легкомысленный проступок; он тоже ругает ее, и она сразу спешит попросить прощения, подчиниться. Несмотря на кичливую надменность американских женщин, в голливудских фильмах мы сотни раз видели строптивых девушек, укрощенных целительной грубостью возлюбленного или мужа: пара пощечин и даже порка предстают в них верными способами добиться взаимности. Но в действительности переход от идеальной любви к плотской весьма непрост. Многие женщины старательно избегают сближения с предметом своей страсти из-за более или менее осознанной боязни разочароваться. Если герой, гигант, полубог отвечает девушке взаимностью и превращает ее любовь в реальный опыт, девушка пугается; ее кумир становится самцом, и она брезгливо отворачивается от него. Есть кокетливые девушки, которые всеми силами стараются соблазнить «интересного» или «привлекательного» для них мужчину, но, как ни парадоксально, злятся, если в ответ он проявляет слишком бурные чувства; он нравился им потому, что казался недоступным; влюбившись, он становится банальным. «Он ничем не отличается от других мужчин». Девушка досадует на него за то, что он уронил себя в ее глазах, и под этим предлогом отказывается от физических отношений с ним, пугающих ее девственную чувственность. Если девушка уступает своему «идеалу», она бывает холодна в его объятиях; «после таких случаев, – пишет Штекель во „Фригидной женщине“, – некоторые экзальтированные девушки кончают с собой, ибо вся их воображаемая любовная конструкция рушится, а Идеал предстает перед ними в виде „грубого животного“». Из-за тяги к невозможному девушка нередко влюбляется в мужчину, когда он начинает ухаживать за ее подругой; не менее часто она выбирает женатого мужчину. Она легко поддается чарам донжуанов; она мечтает подчинить и привязать к себе соблазнителя, которого не может удержать ни одна женщина, тешит себя надеждой его переделать; но в глубине души она знает, что не добьется успеха, и именно это, среди прочего, определяет ее выбор. Есть девушки, которые на всю жизнь остаются неспособными испытать реальную, полноценную любовь. Они всю жизнь ищут недостижимый идеал.

Дело в том, что нарциссизм девушки вступает в противоречие с опытом, который уготован ей ее сексуальностью. Женщина принимает себя как несущностное лишь при условии, что в своем самоотречении вновь окажется сущностной. Превращаясь в объект, она тут же становится кумиром, в котором с гордостью узнает себя; но она отвергает неумолимую диалектику, которая вновь возвращает ее к несущностному. Она хочет быть притягательным сокровищем, а не вещью, которую можно взять. Ей нравится, когда в ней видят чудесный фетиш, обладающий магическими чарами, а не рассматривают ее как плоть, которую осматривают, ощупывают, терзают: поэтому мужчина лелеет женщину-жертву и бежит от людоедки Деметры.

Она гордится тем, что пленяет мужчину, вызывает его восхищение, но восстает против мысли, что сама может стать его пленницей. В пубертатный период она узнала, что такое стыд; и теперь стыд примешивается к ее кокетству и к ее тщеславию, мужские взгляды одновременно и льстят ей, и оскорбляют ее; ей хочется, чтобы в ней видели лишь то, что она показывает, а взгляды слишком проницательны. Отсюда ее непоследовательность, сбивающая с толку мужчин: она носит глубокие декольте и короткие платья, но, как только на нее смотрят, краснеет и сердится. Забавы ради она провоцирует мужчину, но, если замечает, что вызвала в нем желание, с отвращением отдаляется от него; желание мужчины – не только лестный знак внимания, но и оскорбление; в той мере, в какой она чувствует ответственность за свое обаяние и ей кажется, что пользуется им по своей воле, победы кружат ей голову; но поскольку ее внешность, ее формы и плоть суть переживаемая данность, она хочет спрятать их от этой чужой и нескромной свободы, жаждущей ими обладать. Именно в этом глубинный смысл той изначальной стыдливости, которая непонятным образом сочетается с самым смелым кокетством. Девочка может отважиться на самые дерзкие выходки, потому что не понимает, что они обнаруживают ее пассивность: как только она замечает это, ее охватывает страх и гнев. Нет ничего более двусмысленного, чем взгляд; он существует на расстоянии и потому кажется почтительным, но он коварно завладевает тем образом, на который направлен. Вступающая в жизнь женщина окружена подобными ловушками. Она уже начинает отдавать себя, но тут же съеживается и убивает в себе желание. Ее не до конца сформировавшееся тело ощущает ласку то как нежное удовольствие, то как неприятную щекотку; поцелуй сначала волнует ее, а потом вдруг смешит; за каждой ее уступкой следует бунт; она позволяет себя поцеловать, но нарочито вытирает губы; ее улыбка и нежность могут неожиданно смениться иронией и враждебностью; она дает обещания и сознательно про них забывает. Такова Матильда де ла Моль, очарованная красотой и редкими качествами Жюльена, желающая обрести в любви исключительную судьбу, но сердито отвергающая господство собственных чувств и чужого сознания; она переходит от раболепства к высокомерию, от мольбы к презрению; отдавая что-то, она тут же заставляет за это платить. Такова Моника, чей портрет рисует Марсель Арлан: она путает любовное смятение и грех, любовь для нее – постыдное самоотречение, ее кровь бурлит, но этот пыл ей ненавистен, она покоряется, но тут же артачится.

«Незрелый плод» защищается от мужчины, выставляя напоказ свою детскую и порочную природу. Девушку часто изображали наполовину дикаркой, наполовину смиренницей. Так, например, описывает ее Колетт в «Клодине в школе», а также в «Ранних всходах», в образе соблазнительной Винки. Винка пылко интересуется окружающим миром и чувствует себя в нем госпожой; но в ней живет и любопытство, чувственное и романтическое желание мужчины. Она пропадает в зарослях ежевики, ловит креветок, лазит по деревьям и в то же время вздрагивает, когда ее приятель Фил касается ее руки; она познает смятение, превращающее тело в плоть, впервые приоткрывающее в женщине женщину; она взволнована, хочет выглядеть красивой, иногда она причесывается, красится, надевает кисейные платья, ее забавляет кокетство, возможность соблазнять; но поскольку она хочет и существовать для себя, а не только для другого, ей случается временами бегать в старых некрасивых платьях, в мешковатых штанах; какая-то часть ее самой осуждает кокетство и считает его отказом от своего «я», поэтому она нарочно пачкает пальцы чернилами, выходит из дому непричесанная, грязная. Из-за этого бунтарства она делается неловкой, и это вызывает у нее досаду; она сердится, краснеет, становится еще более неуклюжей и в конце концов начинает ненавидеть свои неудачные попытки понравиться. На этом этапе девушка уже не хочет быть ребенком, но еще не соглашается стать взрослой, она недовольна и своим ребячеством, и женским смирением. Она отвергает все.

Это и есть главная характеристика девушки, позволяющая понять большинство ее поступков; она не согласна с уделом, уготованным ей природой и обществом, но не отвергает его позитивно; в ней царит слишком сильный разлад, она не может вступить в борьбу с миром, ограничиваясь бегством от реальности или символическим протестом. В каждом ее желании кроется тревога: она жаждет вступить во владение своим будущим, но боится порвать с прошлым; ей хочется «иметь» мужчину, но быть его добычей ей отвратительно. В свою очередь, любой ее страх скрывает желание: изнасилование внушает ей ужас, но она стремится к пассивности. Поэтому она обречена лицемерить и хитрить; она предрасположена к негативным навязчивым идеям самого разного свойства, в которых выражается двойственность желания и страха.

Одна из самых распространенных среди девушек форм протеста – насмешка. Лицеистки, мидинетки «прыскают», рассказывая друг другу любовные или непристойные истории, разговаривая о флирте, видя мужчин или целующихся влюбленных; я знала школьниц, которые специально ходили в Люксембургском саду по аллее влюбленных, чтобы посмеяться; другие посещали турецкие бани, чтобы поиздеваться над толстыми дамами с отвислыми животами и грудями; насмешки над женским телом, над мужчинами, над любовью – это способ не признавать сексуальность; эти смешки – не только вызов взрослым, но и попытка преодолеть собственное смущение; девушки играют с образами, со словами, чтобы уничтожить их опасную магию; так, при мне ученицы четвертого класса «прыснули», обнаружив в латинском тексте слово «femur» (бедро, задняя нога). И тем более, если девушка позволяет себя целовать и тискать, она возьмет реванш, расхохотавшись в лицо партнеру или высмеивая его с подругами. Помню, как однажды ночью в купе железнодорожного вагона две девушки по очереди обнимались с коммивояжером, очень довольным такой удачей; в перерывах девушки истерически смеялись: компромисс между сексуальностью и стыдом вернул их к поведению переходного возраста. Девушки ищут помощи не только во взрывах хохота, но и в языке: в устах некоторых из них можно услышать такие выражения, от которых покраснели бы их братья; их это не пугает, тем более что из-за почти полного неведения выражения эти не вызывают у них сколько-нибудь четких образов; цель этого сквернословия – если не помешать этим образам формироваться, то по крайней мере обезопасить их; неприличные истории, которые рассказывают друг другу лицеистки, призваны не столько удовлетворить сексуальные инстинкты, сколько отвергнуть сексуальность: они хотят видеть в ней только смешные стороны, считать секс механической, почти хирургической операцией. Но, так же как и насмешки, обсценная лексика есть не только протест: это вызов взрослым, нечто вроде кощунства, намеренно порочное поведение. Отвергая природу и общество, девушка провоцирует их, бросает им вызов с помощью самых разных странностей. У нее часто наблюдаются пищевые мании: она ест карандашные грифели, облатки, щепки, живых креветок, десятками глотает таблетки аспирина, а иногда даже мух и пауков; одна моя знакомая девушка, надо сказать весьма разумная, делала и заставляла себя пить какие-то ужасные смеси из кофе и белого вина; кроме того, иногда она грызла сахар, смоченный в уксусе; другая, обнаружив в салате червяка, решительно съела его. Все дети с увлечением изучают мир глазами, руками – и, более лично и тесно, ртом; но девочка в переходном возрасте с особым удовольствием изучает все несъедобное и отвратительное. Их часто привлекает именно «отвратительное». У одной красивой, в меру кокетливой и аккуратной девушки была какая-то неодолимая тяга ко всему, что казалось ей «грязным»: она брала в руки насекомых, разглядывала грязное гигиеническое белье, слизывала кровь из царапины. Играть с нечистыми вещами – это, разумеется, один из способов преодолеть отвращение; чувство это стало для нее особенно значимым в пубертатный период: девочке отвратительно собственное слишком плотское тело, менструальная кровь, сексуальные отношения взрослых, мужчина, которому она предназначена; она отрицает это, находя удовольствие в возне с вещами, вызывающими у нее брезгливость. «Раз уж каждый месяц из меня будет течь кровь, я докажу, что она меня нисколько не пугает, слизывая кровь из царапины. Поскольку мне придется пройти через возмутительное испытание, почему бы не съесть червяка?» Это настроение еще более отчетливо проявляется в членовредительстве, часто встречающемся в этом возрасте. Девушка кромсает себе ляжку бритвой, прижигают себя сигаретой, делает себе порезы, царапины; одна из моих подруг молодости, чтобы не идти на скучный прием, однажды так рассекла себе ногу топориком, что полтора месяца пролежала в постели. Эти садомазохистские практики суть предвосхищение сексуального опыта и одновременно протест против него; подвергая себя испытаниям, девушка преследует цель закалиться против любой напасти, обезопасить их все, включая первую брачную ночь. Когда она сажает себе на грудь слизняка, глотает целую упаковку аспирина, наносит себе раны, она тем самым бросает вызов своему будущему любовнику: «ты не сможешь причинить мне ничего более ужасного, чем то, что я причиняю себе сама». Все это – мрачное и горделивое приобщение к сексуальному опыту. Ей уготована роль пассивной добычи, и она отстаивает свою свободу, даже испытывая боль и отвращение. Нанося себе рану ножом или прижигая себя, она протестует против пенетрации и дефлорации; своим протестом она обращает их в ничто. Она мазохистка, ибо своим поведением причиняет себе боль, но главное – садистка: в качестве независимого субъекта она оскорбляет, попирает, мучит свою зависимую плоть, плоть, обреченную на подчинение, ненавистную, но неотделимую от ее «я». Ибо она ни при каких обстоятельствах не стремится по-настоящему отвергнуть свою судьбу. Ее садомазохистские мании предполагают глубокое лицемерие: если девочка предается им, значит в своем отказе она принимает будущее женщины; она бы не истязала с ненавистью свою плоть, если бы для начала не осознала себя плотью. Даже ее взрывные приступы насилия случаются на общем фоне смирения. Когда юноша восстает против отца, против мира, он предается действенному насилию; он задирает товарища, дерется, он кулаками утверждает себя как субъект, навязывает миру свою волю, одолевает его. Но девушке запрещено утверждать себя и навязывать свою волю, и именно это ее так сильно возмущает: она не надеется ни изменить мир, ни возвыситься над ним; она знает или по крайней мере считает, что связана по рукам и ногам, и, возможно, даже сама этого хочет; она может лишь разрушать; в ее ярости кроется отчаяние: на какой-нибудь скучной вечеринке она бьет посуду, стекла, вазы – но не для того, чтобы победить судьбу; это всего-навсего символический протест. В своем нынешнем бессилии она восстает против будущего порабощения, и ее бесполезные взрывы не только не освобождают ее от пут, но зачастую лишь сильнее их затягивают. Женское насилие, направленное против себя или против окружающего мира, всегда носит негативный характер: оно скорее зрелищно, чем действенно. Мальчик, карабкаясь на скалы или дерясь с товарищами, смотрит на физическую боль, на раны и шишки как на незначительные последствия своей позитивной деятельности; он не стремится к ним и не избегает их (кроме тех случаев, когда страдает комплексом неполноценности и находится в том же положении, что и женщины). Девушка наблюдает за своими страданиями со стороны: она скорее ищет в своей душе склонность к насилию и бунту, чем интересуется их результатами. Ее порочность объясняется тем, что она прочно связана с миром детства и не может, да и не хочет, вырваться из него; она скорее бьется в клетке, чем стремится освободиться; ее поведение негативно, рассудочно, символично. В некоторых случаях эта порочность приобретает опасные формы. Многие девушки страдают клептоманией; клептомания – это весьма неоднозначная форма «сексуальной сублимации»; конечно, воровкой движет прежде всего желание нарушить законы и табу, ей кружит голову запретный и опасный поступок; но ее воля двойственна. Брать предметы, не имея на то права, – значит надменно утверждать свою самостоятельность, полагать себя как субъект по отношению к украденным вещам и к обществу, осуждающему воровство, отвергать установленный порядок и бросать вызов охранникам; но в этом вызове также присутствует мазохизм: воровку притягивает риск, которому она подвергается, пропасть, в которой она окажется, если попадется; именно опасность быть пойманной сообщает поступку такую сладострастную притягательность; тогда, под осуждающими взглядами, чувствуя чужую руку у себя на плече, в стыде и позоре она сможет полностью и бесповоротно реализовать себя как объект. Брать, но не попадаться, в страхе стать чьей-то добычей – вот в чем заключается опасная сексуальная игра девочки-подростка. Именно этот смысл имеют все дурные поступки и правонарушения девушек. Одни любят рассылать анонимные письма, другие забавы ради мистифицируют окружающих: например, одна четырнадцатилетняя девочка убедила всю деревню, что в таком-то доме водятся привидения. Девушки наслаждаются и своей тайной властью, и непослушанием, и вызовом обществу, и опасностью разоблачения; это настолько важный момент в их удовольствии, что зачастую они сами себя разоблачают, а иногда даже обвиняют себя в проступках и преступлениях, которых не совершали. Нет ничего удивительного в том, что отказ становиться объектом ведет к превращению себя в объект: это процесс, общий для всех негативных навязчивых состояний. Больной истерическим параличом одновременно и боится паралича, и желает его, и осуществляет: он выздоравливает, только перестав о нем думать; то же самое относится и к психастеническим тикам. Именно глубина лицемерия сближает состояние девушки с неврозами этого типа: у нее можно обнаружить многие невротические симптомы – мании, тики, заклинания, извращения – в силу указанной нами двойственности желания и тревоги. Например, девочка нередко совершает «побеги» из дома; она уходит куда глаза глядят, бродит вдалеке от родительского дома, а через два-три дня возвращается сама. Это отнюдь не настоящий уход из дома, не реальный разрыв с семьей; это всего лишь комедия, и, если девушке в подобных случаях предлагают окончательно избавить ее от близкого окружения, она чувствует себя растерянной: она и хочет, и не хочет расстаться с ним. Иногда бегство связано с тем, что девушка воображает себя проституткой и более или менее робко пытается играть эту роль: ярко красится, высовывается из окна и строит глазки прохожим; в отдельных случаях она уходит из дома, и комедия заходит так далеко, что превращается в реальность. В таком поведении нередко отражается отвращение к сексуальному желанию, чувство вины. «Если у меня возникают такие мысли и желания, то я не лучше проститутки, я и есть проститутка», – думает девушка. Иногда она пытается освободиться от них и говорит себе: покончим с ними, дойдем до конца; отдаваясь первому встречному, она хочет убедить себя, что сексуальность совсем не важна. В то же время в подобном поведении часто проявляется враждебное отношение к матери либо потому, что девушке надоела ее суровая добродетель, либо потому, что подозревает ее саму в легком поведении, либо же она таким образом выражает свою обиду на слишком равнодушного отца. В любом случае в этом навязчивом состоянии – как и в фантазмах о беременности, которые часто ему сопутствуют и о которых мы говорили выше, – имеет место та безнадежно запутанная смесь бунта и сообщничества, какая характерна для психастенического синдрома. Примечательно, что, ведя себя подобным образом, девушка не стремится выйти за рамки природного и общественного порядка, не хочет раздвинуть границы возможного или произвести переоценку ценностей; она довольствуется тем, что выражает протест в пределах устойчивого мира, пределы и законы которого остаются неизменными; такое поведение, часто именуемое словом «беситься», таит в себе глубочайший обман: добро признают, чтобы над ним глумиться, правила полагают, чтобы их нарушать, сакральное почитают, чтобы постоянно святотатствовать. Поведение девушки определяется главным образом тем фактом, что, пребывая во тьме лицемерия, она отвергает мир и свой удел, одновременно принимая их.

Однако она не только негативно протестует против навязанного ей положения, но и пытается компенсировать его недостатки. Будущее пугает ее, настоящее не удовлетворяет; она не решается стать женщиной; она злится, что все еще остается ребенком; она уже рассталась с прошлым, но еще не вступила в новую жизнь. У нее есть занятия, но она ничего не делает, а поскольку ничего не делает, то ничего не имеет, она – ничто. Эту пустоту она старается заполнить притворством и мистификациями. Ее часто упрекают в том, что она скрытна, лжива и любит придумывать «истории». Но дело в том, что она обречена на секреты и ложь. В шестнадцать лет женщина уже подверглась тяжелым испытаниям: пубертат, месячные, пробуждение сексуальности, первые любовные волнения, первый любовный жар, страхи, отвращение, предосудительные опыты – все это она скрыла в своем сердце; она научилась тщательно хранить свои секреты. Уже одна необходимость прятать свои гигиенические салфетки, скрывать месячные подталкивает ее ко лжи. В повести «Тщета земная» К. Э. Портер рассказывает, как на рубеже XIX – ХХ веков в Америке молодые южанки доводили себя до болезни, глотая смесь соли с лимоном, если в день бала у них были месячные; они хотели их остановить из боязни, что молодые люди догадаются об их состоянии по кругам под глазами, возможно, по запаху или прикоснувшись к их рукам, и эта мысль приводила их в смятение. Трудно изображать из себя кумира, фею, далекую принцессу, когда чувствуешь между ног окровавленную салфетку – и, шире, когда знаешь, что над тобой изначально тяготеет проклятие телесности. Стыдливость, то есть стихийный отказ представать в чужих глазах плотью, граничит с лицемерием. А главная ложь, на которую обрекают девушку-подростка, заключается в том, что ей нужно изображать из себя объект, причем объект драгоценный, тогда как сама она ощущает себя как неустойчивое, несложившееся существование и знает свои изъяны. Макияж, накладные букли, корсет, увеличивающий грудь бюстгальтер – все это обман; само лицо превращается в маску: ему искусно придают непосредственное выражение, придают ему черты изумленной пассивности; нет ничего более удивительного, чем неожиданно увидеть свое, так хорошо знакомое лицо при исполнении женских функций; ее трансценденция отвергает себя и подражает имманентности; ее взгляд не видит, а отражает; тело уже не живет, а ждет; все ее жесты и улыбки превращаются в зов; обезоруженная, на все готовая девушка становится цветком, который можно подарить, фруктом, который можно сорвать. На всю эту ложь ее толкает мужчина, желающий быть обманутым; позже эта ложь начинает вызывать у него раздражение, и он обвиняет женщину. Однако бесхитростная девочка не вызывает в нем ничего, кроме равнодушия и даже враждебности. Его соблазняет лишь та, что расставляет ему ловушки. Будучи жертвой, она в то же время подстерегает добычу, для успеха своего предприятия она использует собственную пассивность, превращает свою слабость в силу. Поскольку ей не дозволено открыто идти в атаку, остается лишь прибегать к уловкам и расчету. Для того чтобы достичь своей цели, она должна делать вид, что ею легко овладеть. Поэтому позже ее будут упрекать в коварстве и предательстве. Эти упреки не лишены основания. Но верно и то, что она вынуждена разыгрывать перед мужчиной мнимую покорность, потому что он стремится к господству. И можно ли требовать от нее, чтобы она подавила в себе жизненно важные стремления? Изначально в ее уступчивости не могло быть ничего, кроме извращенности. Впрочем, женщина прибегает к хитрости не только в силу своей природной предрасположенности к ней. Оттого что для нее закрыты все дороги, оттого что она не может делать, а вынуждена лишь быть, над ней тяготеет проклятие. В детстве она разыгрывала танцовщицу или святую; став старше, она играет самое себя; так что же такое истина? В замкнутом пространстве, где она живет, это слово лишено смысла. Истина – это реальность без покровов, а покровы с нее можно сорвать, лишь действуя; но она не действует. Романы, которые она сочиняет о себе и для себя – но часто и для других, – по ее мнению, лучше передают ее возможности, чем скучные отчеты о ее повседневной жизни. Она не может оценить себя и свои способности и утешается комедиями; она переносится в некоего персонажа и стремится придать ему значительности, пытается выделиться экстравагантными поступками, потому что ей не дозволено выразить свою индивидуальность в конкретной деятельности. Она знает, что в этом мире, где правят мужчины, она не несет никакой ответственности и не играет никакой роли; именно потому, что у нее нет никакой серьезной деятельности, она выдумывает всякие «истории». Электра у Жироду создает всем одни затруднения, потому что не ей, а Оресту суждено взять в руки настоящий меч и совершить настоящее убийство. Девушка, как и девочка, растрачивает себя на слезы и гнев, доводит себя до болезни, впадает в истерику, чтобы привлечь внимание и быть кем-то значительным. Чтобы стать значительной, она вмешивается в жизнь других, не пренебрегая никаким оружием: выдает секреты или придумывает их, предает, клевещет; чтобы чувствовать себя живой, ей нужна атмосфера трагедии, ибо в своей реальной жизни она не видит опоры. По той же причине она бывает капризной; наши фантазмы, образы, которые мы лелеем, противоречивы; только действие связует воедино изменчивое время. У девушки нет истинной воли, она обладает только желаниями, которые часто меняются и никак не связаны между собой. Такая непоследовательность может иногда становиться опасной, оттого что девушка в каждый отдельный момент предается желанию хоть и мысленно, но вся целиком. Она переносит его в план непримиримого требования, она стремится к окончательному и абсолютному: она не может располагать своим будущим, а потому хочет достигнуть вечного. «Я никогда не отступлю. Я всегда буду желать всего. Мне необходимо возвести свою жизнь на недосягаемую высоту, для того чтобы согласиться ее прожить», – пишет Мари Ленерю. Эти слова перекликаются со словами Антигоны у Ануя: «Я хочу всего и сразу». Такой детский максимализм присущ лишь индивиду, который проживает судьбу в мечтах: греза не знает ни времени, ни препятствий, ей нужно дойти до предела, чтобы компенсировать отрыв от реальности; всякому, кто имеет реальные проекты, ведома конечность, которая является залогом его конкретной власти. Девушка хочет получить все, потому что от нее не зависит ничего. Отсюда – ее облик «несносного ребенка» в глазах взрослых, и особенно мужчины. Она не признает ограничений, которые накладывает на индивида его вступление в реальный мир; она держит пари, что одолеет их. Так Хильда[325] ждет, что Сольнес подарит ей королевство: поскольку не ей его завоевывать, она хочет, чтобы оно было бескрайним; она требует, чтобы он построил самую высокую башню на земле и чтобы он «поднялся на ту высоту, какую сам же воздвиг»[326]: он не решается подняться, боится, что у него закружится голова; она же, глядя на него с земли, не желает считаться со случайностью и человеческой слабостью, не допускает, что реальность ставит предел ее мечтам о величии. Взрослые всегда кажутся мелочными и слишком осторожными той, что не отступает ни перед каким риском, потому что ей нечем рисковать; позволяя себе в мечтах самые невероятные по смелости поступки, она подстрекает их сравняться с нею на деле. Не имея случая испытать себя, она украшает себя самыми удивительными добродетелями и не боится разоблачения.

Однако именно из этого отсутствия контроля рождается ее неуверенность; в своих мечтах она бесконечна; тем не менее она отчуждена в персонаже, которым предлагает другому восхищаться; персонаж этот зависит от чужого сознания: она подвергается опасности в двойнике, с которым отождествляет себя, но присутствие которого претерпевает пассивно. Вот почему она уязвима и тщеславна. Малейшая критика, насмешка ставит под сомнение ее целиком. Она извлекает свою ценность не из собственных усилий, но из переменчивого одобрения окружающих. Ценность эта определяется не ее личной, особой деятельностью, она создается приговором общественного мнения; поэтому кажется, что она может быть измерена количественно; но если товара слишком много, он теряет в цене: поэтому девушка может быть неповторимой, исключительной, замечательной и невероятной, только если таковым не является никто другой. Ее подруги – это соперницы, враги; она пытается испортить их репутацию, устранить их; она ревнива и недоброжелательна.

Мы видим, что все недостатки, в которых упрекают девушку, суть лишь выражение ее положения. Тяжкий удел – чувствовать себя пассивной и зависимой в возрасте надежд и честолюбия, в возрасте, когда кипит воля к жизни, к завоеванию своего места на земле; именно в этом завоевательном возрасте женщина осознает, что никакие завоевания ей не дозволены, что она должна отречься от себя, что ее будущее зависит от прихоти мужчин. Какие бы общественные или сексуальные устремления ни рождались в ней, все они обречены остаться неудовлетворенными; все ее жизненные и духовные порывы пресекаются. Понятно, что ей нелегко восстановить равновесие. Ее изменчивое настроение, слезы, нервные припадки – не столько следствие физиологической слабости, сколько признак ее глубокой неприспособленности.

Однако девушке, избегающей этого положения с помощью тысячи неподлинных обходных путей, иногда вдруг удается принять ее самым подлинным образом. Ее недостатки раздражают, но порой она удивляет своими выдающимися достоинствами. И те и другие одного происхождения. Отказ от мира, тревожное ожидание, небытие она может превратить в трамплин и выделиться из мира в своем одиночестве и свободе.

Девушка скрытна, она страдает, ее мучат сложные конфликты. Эта сложность обогащает ее, ее внутренняя жизнь оказывается глубже, чем у братьев; она внимательнее к движениям своего сердца, и они тем самым становятся тоньше и разнообразнее; она лучше разбирается в психологии, чем мальчики, преследующие внешние цели. Она способна обосновать свой бунт, противопоставляющий ее миру. Она избегает ловушек серьезности и конформизма. Ее не может обмануть согласная ложь окружающих, она иронична и проницательна. Постоянно ощущая двойственность своего положения, она способна не только на бесплодные протесты: ей может хватить мужества усомниться в общепринятом оптимизме и готовых ценностях, в лицемерной успокоительной морали. Такова, например, трогательная Мэгги из «Мельницы на Флоссе», Мэгги, в которой Джордж Элиот воплотила свои юношеские сомнения и отважный бунт против нравов викторианской Англии; герои романа – в частности, брат Мэгги Том – упрямо следуют общепринятым принципам, превращают мораль в застывшие формальные правила; Мэгги пытается привнести в нее живую струю, опрокидывает их, идет до конца в своем одиночестве и выходит за рамки склеротичного мужского мира как воплощение чистой свободы.

Девушка-подросток может использовать свою свободу лишь негативно. Однако благодаря тому, что ее душевные силы остаются незанятыми, в ней может развиться драгоценная восприимчивость; тогда она будет преданной, внимательной, понимающей, любящей. Именно такое кроткое великодушие отличает героинь Розамунды Леманн. В «Приглашении к вальсу» мы видим, как Оливия, еще робкая, неловкая и не склонная к кокетству, с волнением и любопытством вглядывается в мир, в который она вступит завтра. Она всем сердцем внимает сменяющим друг друга партнерам по танцу, старается давать им ответы, которых они ждут, она на все отзывается, трепещет, принимает то, что ей предлагают. Героиня «Пыли» Джуди обладает такими же привлекательными качествами. Она не отказывается от радостей, свойственных детству, любит ночью купаться голышом в протекающей в парке реке, любит природу, книги, красоту, жизнь; в ней нет нарциссизма, она правдива, лишена эгоизма, не пытается возвеличить свое «я» за счет мужчин; ее любовь – это дар. Она отдает ее любому, кто ее пленяет, и мужчине, и женщине, и Дженнифер, и Роди. Отдавая себя, она не теряет своего «я»: живет независимой жизнью студентки, у нее есть собственный мир, свои проекты. Но от юноши ее отличает нежная кротость и выжидательная позиция. Несмотря ни на что, она тонко предназначает себя Другому: Другой обладает в ее глазах такими чудесными свойствами, что она одновременно влюблена и во всех молодых людей из семьи соседей, и в их дом, и в их сестру, и во всю их жизнь; и Дженнифер пленяет ее не столько как подруга, сколько как Другой. Роди и его кузенов она очаровывает своей способностью подчиняться их воле, считаться с их желаниями; она – само терпение, мягкость, согласие и молчаливое страдание.

Тесса из «Верной нимфы» Маргарет Кеннеди не похожа на Оливию, но и она пленяет нас своим сердечным отношением к дорогим ей людям; она непосредственна, диковата и бескорыстна. Она отказывается поступаться собой даже в мелочах: женские украшения, румяна, притворство, лицемерие, показное изящество, осторожность и покорность ей не по нраву; ей хочется быть любимой, но она не согласна носить маску; она приспосабливается к настроению Льюиса, но без всякого раболепства; она понимает его, чувствует все движения его души, но, если им случается поссориться, Льюис знает, что ему не удастся подчинить ее лаской: если властную и тщеславную Флоренс можно победить поцелуями, Тессе удается чудо: любя, она остается свободной, и поэтому в ее любви нет ни враждебности, ни гордыни. Ее естественность привлекает не меньше, чем ухищрения; она не уродует себя, для того чтобы понравиться, не принижает себя, не превращается в объект. Она живет в окружении музыкантов, отдающих себя без остатка творчеству, но не чувствует в себе этого всепожирающего демона; зато она всем своим существом любит их, понимает, помогает им и делает это легко, движимая нежным и непосредственным великодушием; именно поэтому она остается независимой даже в такие моменты, когда забывает о себе ради других. Благодаря своей чистой подлинности ей удается избежать всех конфликтов отрочества; она может страдать от жестокости мира, но не от собственной раздвоенности; в ней все гармонично, как в беззаботном ребенке или в мудрой женщине. Чувствительная и великодушная, восприимчивая и пылкая девушка вполне готова к глубокой любви.

Если же она не находит любви, она способна погрузиться в поэзию. Поскольку она не действует, она наблюдает, чувствует, замечает; какая-нибудь краска или улыбка находят в ней глубокий отклик; ибо ее судьба зависит не от нее, и она собирает ее по кусочкам, любуясь древними городами и изучая лица зрелых мужчин. Она изучает мир на ощупь и на вкус хотя и страстно, но более бескорыстно, чем юноша. Плохо вписанная в человеческий мир, она с трудом приспосабливается к нему и, как маленький ребенок, многое видит в нем по-своему; вместо того чтобы заботиться о своей власти над вещами, она озабочена их значением, замечает их необычные очертания, неожиданные превращения. Лишь изредка она чувствует в себе творческую отвагу, да и технические приемы, которые помогли бы ей выразить свои чувства, незнакомы ей; но в ее беседах, письмах, литературных заметках и набросках иногда проявляется необычное видение мира. Девушка пылко устремляется вовне, потому что ее трансценденция еще не загублена; и в силу того, что она ничего не свершила и не стала ничем, ее порыв преисполняется страстью: ощущая в себе пустоту, не ведая ограничений, из глубины своего небытия она стремится достичь всего. Вот почему она будет питать особую любовь к Природе: она обожествляет ее даже в большей степени, чем юноша. Необузданная, не зависящая от человека Природа яснее всего выражает целостность всего сущего. Девушка еще не завладела ни одной частицей вселенной, именно поэтому она может принадлежать ей вся, и, овладевая ею, она гордо вступает во владение собой. Колетт в «Сидо» много рассказывает об этих юношеских оргиях:

А я уже тогда так любила зарю, что моя мать не могла не вознаградить меня. Я просила ее будить меня в половине четвертого и с корзинкой в каждой руке брела огородным царством к узкой сухой излучине реки, где росли земляника, смородина белая и смородина черная с бородатыми ягодами.

В этот час все еще спало в первозданной синеве, сырой и смутной, и, когда я спускалась по песчаному склону, туман тяжело обволакивал сначала щиколотки, потом всю мою ладную фигурку, добирался до губ, ушей и, наконец, попадал в самую чувствительную часть моего лица – ноздри… И уже на этом пути, в этот ранний час, ко мне смутно приходило чувство моей человеческой ценности, и я преисполнялась благодарностью, восхищением и невыразимым чувством единения с первым пробежавшим дыханием ветерка, первым щебетом птицы, с молодым еще солнцем, чей белок уже вытекал из пробитой скорлупы… Я возвращалась с колокольным звоном, звавшим к утренней мессе. Но прежде наедалась досыта ягод и, описав в рощице круг, подобно охотничьей собаке, напивалась допьяна из двух затерянных источников, которые я боготворила оба[327].

В «Доме в лесу Дормер» Мэри Уэбб также описывает ту пылкую радость, какую испытывает девушка, любуясь хорошо знакомым пейзажем:

Когда атмосфера в доме накалялась, нервы у Амбры напрягались до предела. Тогда она уходила в горы, поросшие лесом. Ей казалось, что в отличие от обитателей Дормера, которые жили под гнетом закона, лес живет только движением. Оттого что великолепие природы придавало ей силы, у нее выработалось своеобразное восприятие красоты. Ей казалось, что она видит связи между предметами; природа перестала для нее быть случайным сочетанием мелких деталей и превратилась в гармоничную, строгую и величественную поэму. Это было царство прекрасного, здесь сверкал какой-то свет, не исходивший ни от цветов, ни от звезд… Казалось, что по всему лесу пробегала легкая, таинственная и волнующая дрожь, похожая на блики света… Прогулки Амбры в этом мире зелени были своеобразным религиозным ритуалом. Однажды тихим утром она пришла в Птичий сад. Она часто приходила сюда на восходе дня с его мелочными, раздражающими заботами… Беспорядочное порхание и гомон птиц приносили ей какое-то утешение… Наконец она дошла до Верхнего леса, и красота обступила ее со всех сторон. Для нее в этих свиданиях с природой было что-то напоминавшее противоборство, она слышала собственный гневный голос, который говорил: «Я не отпущу тебя, пока не получу твоего благословения…» Она стояла, опершись на дикую яблоню, и неожиданно внутренним слухом услышала, как быстро и мощно поднимается по дереву сок. На мгновение ей показалось, что он шумит, как прибой. Цветущая верхушка дерева закачалась от ветра, и Амбра, очнувшись от грез, вновь услышала шум вокруг себя, таинственные речи ветвей… У каждого лепестка, у каждого листочка была своя мелодия, свидетельствующая о том, из какой глубины он появился на свет. Ей казалось, что в нежных и хрупких шариках цветов таились грозные отзвуки мира… С вершины холма прилетел и зашелестел в ветвях душистый ветерок. Предметы, обладающие формой и сведущие о ее смертности, затрепетали, ощутив дыхание этого непередаваемого, не имеющего формы явления. Этот ветерок превращал лес из простой группы деревьев в нечто целое и изумительное, напоминающее созвездие… Он в своем непрерывном и неподвижном существовании не принадлежал никому, кроме самого себя. Именно это и привлекало Амбру в этих местах, населенных духами природы, и от любопытства у нее прерывалось дыхание. Именно из-за этого она и застыла сейчас в каком-то странном экстазе…

Такие не похожие друг на друга женщины, как Эмили Бронте и Анна де Ноай, переживали в юности, да и не только в юности, подобные порывы.

Приведенные отрывки хорошо показывают, какую опору находит девушка в полях и лесах. В родительском доме царят мать, законы, обычаи, привычки, и она хочет вырваться из прошлого; ей хочется самой стать независимым субъектом; но в обществе она получает права взрослой, лишь став женщиной, за свободу она должна заплатить самоотречением; а среди растений и животных она остается человеком; она избавлена и от семьи, и от мужчин, она – субъект, свобода. В таинственности лесов она видит отражение своей одинокой души, а в широких просторах равнин – явленный образ своей трансценденции: она сама – бескрайняя песчаная равнина, взметнувшаяся к небу вершина. Видя уходящие в неизвестность дороги, она верит, что ничто не помешает ей пойти по ним и когда-нибудь она по ним пойдет. С вершины холма она обозревает все дарованные ей, лежащие у ее ног богатства мира; любуясь струящейся водой или переливающимся светом, она предчувствует еще неведомые ей радости, огорчения, восторги; в ряби на озере, в солнечных бликах она смутно видит залог собственных будущих переживаний. Запахи и краски говорят на таинственном языке, но одно слово звучит в нем с победной ясностью, это слово – «жизнь». Существование уже не какой-то абстрактный удел, вехи которой отмечены записями в мэрии, существование – это будущее и великолепие плоти. Девушка перестает ощущать свое тело как постыдный изъян, а в своих желаниях, которые материнский взгляд заставляет загонять далеко вглубь, она все больше узнает те соки, что поднимаются по стволам деревьев. Она больше не чувствует себя проклятой и открыто заявляет о своем родстве с листвой и цветами; сминая головку цветка, она осознает, что однажды в ее руке будет трепетать живая добыча. Плоть больше не воспринимается как грязь; это красота и радость. Растворившись в небе, слившись с равниной, девушка превращается в чуть заметное дуновение, оживляющее и воспламеняющее мир, в веточку вереска; она – и индивид, укорененный в земле, и бесконечное сознание, она – и дух, и жизнь; она так же торжествующе вездесуща, как сама земля.

Иногда девушка ищет по ту сторону Природы более отдаленную и более ослепительную реальность; она готова раствориться в мистическом экстазе. Во времена, когда религия играла важную роль в жизни общества, многие девушки спасались от душевной пустоты обращением к Богу; на Екатерину Сиенскую и Терезу Авильскую[328] очень рано снизошло Божественное откровение. Жанна д’Арк была юной девушкой. В другие времена высшей целью возвышенных порывов становится благо человечества; тогда мистическое воодушевление воплощается в конкретные проекты, но огонь, который пылает всю жизнь в душах таких женщин, как г-жа Ролан или Роза Люксембург, загорается также и из-за тяги юного существа к абсолюту. В покорности, самоотречении, в самом глубоком отказе от своей индивидуальности девушка может черпать величайшую отвагу. Иногда это приводит ее к поэзии, но может привести и к героизму. Один из способов, с помощью которого женщина может преодолеть свое униженное положение в обществе, заключается в том, чтобы раздвинуть его горизонты.

Богатство и сила натуры, благоприятные обстоятельства иногда позволяют женщинам сохранить, став взрослыми, страстные замыслы, родившиеся в юности. Но это бывает очень редко. Не случайно героини Джордж Элиот и Маргарет Кеннеди – Мэгги Тулливер и Тесса – умирают молодыми. Сестры Бронте также прожили горькую жизнь. Девушка патетична, потому что восстает против мира, несмотря на свою слабость и одиночество; но мир слишком могуществен, и если она упорствует в его отрицании, то неизбежно ломает свою судьбу. Белль ван Зёйлен, поражавшая всю Европу язвительной силой и оригинальностью ума, внушала страх всем своим возлюбленным: из-за ее категорического нежелания считаться с обстоятельствами она долгие годы не могла выйти замуж и тяготилась этим; ведь, по ее мнению, выражение «мученица и девственница» – это плеоназм. Но такое упорство встречается редко. Большинство девушек понимают, что вступили в неравный бой, и в конце концов уступают. «Все вы умираете в пятнадцать лет», – пишет Дидро Софи Воллан. Когда же, как это бывает чаще всего, бой – это лишь символический мятеж, поражение неминуемо. Требовательная в воображении, полная надежд, но пассивная девушка вызывает у взрослых снисходительную улыбку, они знают, что она смирится со своим уделом. Действительно, непослушная и странная девочка по прошествии двух лет становится рассудительной, забывает о своем протесте против уготованной ей женской участи. Именно такую судьбу предсказывает Колетт своей Винке, то же происходит с героинями ранних романов Мориака. Кризис отрочества – это нечто вроде «работы», напоминающей ту, которую доктор Лагаш называет «работой скорби». Девушка постепенно хоронит свое детство, хоронит независимого и властного индивида, каким когда-то была, и покорно вступает во взрослую жизнь.

Конечно, невозможно установить четкие категории, основываясь на одном возрасте. Некоторые женщины остаются инфантильными на всю жизнь; иногда описанное нами поведение сохраняется довольно долго. Тем не менее в целом заметна большая разница в поведении молоденькой пятнадцатилетней девушки и девушки взрослой. Последняя неплохо разбирается в реальной жизни, она уже не живет воображением, ее меньше, чем раньше, мучат противоречия. Вот что писала Мария Башкирцева, когда ей было около восемнадцати лет:

Чем более я приближаюсь к старости моей молодости, тем более я ловлю себя на равнодушии. Меня волнует немногое, а прежде волновало все.

Ирен Ревельотти отмечает:

Для того чтобы мужчины обращали на вас внимание, нужно думать и поступать так, как это делают они, иначе они считают вас паршивой овцой и вы остаетесь в одиночестве. А я уже достаточно тосковала в одиночестве. И теперь хочу, чтобы было много народу даже не вокруг меня, а вместе со мной… Я хочу жить настоящим, а не существовать, дожидаясь будущего и мечтая о нем, мне больше не нравится придумывать приключения, не имеющие никакого отношения к реальности.

И далее:

Оттого что мне говорят комплименты и ухаживают за мной, я стала ужасно тщеславной. Куда девалось счастье, полное страха и изумления, которое я испытывала в пятнадцать лет… На смену ему пришло какое-то холодное и жестокое опьянение от того, что я беру реванш в жизни, расту в глазах общества. Я флиртую, играю в любовь. Я никого не люблю… Я стала умнее, хладнокровнее, трезвее. Но и холоднее. Что-то сломалось во мне… За два месяца я рассталась с детством.

Приблизительно те же мысли мы находим в признаниях одной девятнадцатилетней девушки[329]:

Раньше, о! какая пропасть лежала между складом моего ума, казавшимся несовместимым с нашим временем, и требованиями самого этого времени! Теперь я, как мне кажется, стала спокойнее. Новые великие идеи, которые я узнаю, не вызывают во мне мучительных потрясений, бесконечных разрушений и построений; они прекрасно вписываются в то, что уже накоплено мной… Теперь я незаметно для себя, не теряя нити рассуждений, перехожу от теоретических идей к обыденной жизни.

Девушка, за исключением самых некрасивых, в конце концов принимает свою женскую участь; часто, еще не вполне осознавая свой удел, она с беззаботной радостью наслаждается его удовольствиями и преимуществами; не связанная еще никакими обязательствами, никакой ответственностью, она свободна, и в то же время настоящее не кажется ей пустым, не разочаровывает ее, она знает, что это лишь этап в ее жизни; наряды и флирт заменяют ей детские игры, а мечты о будущем скрывают его пустоту. Вот как В. Вульф в «Волнах» описывает впечатления юной кокетки на званом вечере:

Я сама чувствую, как сияю во тьме. Колени в шелку. Шелковые ноги мягко трутся одна о другую. Ожерелье студит шею. Я во всеоружии, я готова… Волосы взмыли сплошной волной. На губах в самый раз помады. Сейчас я вольюсь в поток мужчин и женщин на этих ступенях, среди них я как дома. Я прохожу, предоставленная их взглядам, а они – моему… Понемножку я расправляюсь в этих запахах, этом сверканье, как расправляет папоротник свернутые листы… Вдруг бог знает что взыгрывает во мне. Я веселая, я лукавая, грустная, нежная – по очереди. У меня есть корень, но я теку. Вся золотая, я теку в одну сторону, я кому-то кидаю «да». Кто-то срывается со своего места под гобеленом. Идет ко мне. В жизни я так не волновалась. Я дрожу. Струюсь… Разве не любо-дорого смотреть, как мы сидим парочкой, я в атласе, он черно-белый? Смотрите на меня на здоровье, вы, равные мне. Я смело отвечаю вам взглядом, мужчины и женщины. Мы одного поля ягоды. Я тут как дома… Дверь открывается. Открывается. И я думаю: вот откроется дверь – и переменится вся моя жизнь… Открывается дверь. О, иди ко мне, говорю я этому человеку и вся струюсь золотом с головы до пят. «Иди ко мне», – и он идет ко мне[330].

Чем взрослее становится девушка, тем тяжелее на нее давит материнская власть. Если она занимается домашним хозяйством в родительском доме, ей тягостно думать, что она лишь служанка, она хотела бы иметь свой собственный дом и своих детей. Нередко соперничество между нею и матерью обостряется; в частности, старшую дочь раздражает рождение новых детей в семье; она считает, что мать «свое отжила», что теперь ее очередь рожать детей и властвовать. Если она работает не дома, она страдает оттого, что в семье с ней обращаются просто как с одним из ее членов, а не как с независимым индивидом.

Она становится менее романтичной, чем была в отрочестве, и больше думает о замужестве, чем о любви. Ее будущий муж уже не рисуется ей в божественном ореоле, она стремится лишь к прочному положению в мире, хочет начать вести свою жизнь женщины. Вирджиния Вульф в «Волнах» так описывает мечты девушки из богатой сельской семьи:

Скоро, в жаркий полдень, когда жужжат над левкоями пчелы, он придет, тот, кого я буду любить. Он встанет под кедром. И скажет мне всего одно слово, и я одним только словом отвечу. Я отдам ему то, что скопилось во мне. У меня будут дети; будут горничные в фартуках; работники с вилами; кухня, куда приносят в корзинах больных ягнят, чтоб согреть; где висят окорока и блестит лук. И буду я, как моя мама, молча, в синем фартуке, запирать шкафы.

Такие же мечты лелеет бедняжка Прю Сарн в одноименном романе Мэри Уэбб:

Мне казалось, что остаться не замужем – ужасно. Все девушки выходят замуж. У девушки, которая вышла замуж, есть свой дом и, может быть, лампа – она зажигает ее по вечерам, когда муж должен вернуться с работы; но даже если ей приходится обходиться свечами, это все равно, ведь она может поставить их у окна, и муж, возвращаясь домой, думает: «Моя жена дома, она зажгла свечи». И вот наступает день, когда г-жа Бегильди делает ей колыбель из соломы, а потом наступает еще один день, и в колыбели появляется красивый, толстый младенец, и всем посылают приглашения на крестины; соседи сбегаются к матери, как пчелы слетаются к матке. Часто в трудные моменты я думала: «Ничего, Прю Сарн! Когда-нибудь ты станешь маткой в собственном улье».

Для большинства взрослых девушек, независимо от того, работают они или нет, живут взаперти в родительском доме или пользуются частичной свободой, самая важная жизненная задача заключается в том, чтобы найти мужа или хотя бы постоянного любовника. Эта забота часто бывает губительной для женской дружбы. «Задушевная подруга» утрачивает свою особую роль. Девушка видит в подругах скорее соперниц, чем сообщниц. Я знала одну умную и способную девушку, которая воображала себя «далекой принцессой» и описывала себя так в стихах и литературных набросках. Она откровенно признавалась, что не испытывает никакой привязанности к подругам детства: некрасивые и глупые ей не нравились, а соблазнительных она страшилась. Нетерпеливое ожидание мужчины, часто сопровождаемое уловками, хитростями и унижениями, ограничивает горизонт девушки; она становится эгоистичной и жесткой. И если Прекрасный принц долго не появляется, в ней рождается отвращение к жизни и горечь.

Характер и поведение девушки отражают ее положение; если оно меняется, меняется и облик девушки. Сегодня она получила возможность сама определять свою судьбу, а не вручать ее мужчине. Если она поглощена учебой, спортом, освоением профессии, общественной или политической деятельностью, навязчивая мысль о мужчине ослабевает, ее куда меньше занимают любовные и сексуальные конфликты. Однако ей значительно труднее, чем юноше, осуществить себя как самостоятельного индивида. Я уже говорила о том, что ни семья, ни нравы не поощряют ее усилий. Кроме того, даже если она хочет стать независимой, мужчина и любовь занимают большое место в ее жизни. Часто она боится, что если целиком отдастся какому-либо делу, то не состоится как женщина. Она скрывает это чувство, но оно живет в ней, извращает ее волю, ставит ей границы. Во всяком случае, работающая женщина стремится совместить свою карьеру с чисто женскими успехами; и дело здесь не в трате уймы времени на туалеты и внешность, важнее другое: это предполагает, что ее жизненные интересы разделены. Юноша-студент, помимо учебных занятий, развлекается бескорыстной игрой мысли, и именно отсюда рождаются его лучшие находки; мечты женщины уводят ее от профессиональных занятий: она думает о своей внешности, о мужчинах, о любви; на учебу и карьеру она тратит лишь необходимые время и силы, тогда как в этой области важны максимальные усилия. Речь не о недостатке умственных способностей или неумении сосредоточиться, но о конфликте плохо совместимых интересов. Возникает порочный круг: нередко нас удивляет, что женщина, найдя мужа, легко расстается с занятиями музыкой, учебой или работой; это происходит оттого, что вся эта деятельность не задевала ее глубоко и не могла принести глубокого удовлетворения. С одной стороны, все мешает реализации ее честолюбивых замыслов, а с другой – сильнейшее социальное давление толкает ее к замужеству, которое обеспечивает ей определенное положение и защиту в обществе. Естественно, что она не пытается самостоятельно отвоевать себе место в этом мире, а если и пытается, то делает это с большой робостью. До тех пор пока в обществе не будет существовать абсолютного экономического равенства и пока из-за существующих нравов привилегии, принадлежащие мужчине, будут распространяться лишь на женщину-супругу или любовницу, мечта о пассивном успехе не исчезнет и будет тормозить ее собственные свершения.

Однако, какими бы путями ни шла подготовка девушки к жизни взрослой женщины, она не исчерпывается теми фактами и процессами, которые мы описали. Медленно, шаг за шагом, или резко, но ей предстоит пройти сексуальную инициацию. Некоторые девушки противятся этому. Если в детстве девушке пришлось пережить связанные с сексом неприятные случаи, если неразумное воспитание внушило ей ужас к сексуальным отношениям, в ней сохраняется отвращение к мужчине, которое обычно испытывает девочка в период полового созревания. Случается также, что в силу обстоятельств некоторые женщины против своей воли долго сохраняют девственность. Но в большинстве случаев девушка рано или поздно начинает жить половой жизнью. И разумеется, ее прошлое определяет, как именно сложится эта жизнь. В то же время это новый опыт, который предлагается ей в незнакомых обстоятельствах и на который она свободно реагирует. Рассмотрим теперь этот новый этап ее жизни.

Глава III. Сексуальная инициация

В каком-то смысле сексуальная инициация женщины, как и мужчины, начинается с самого раннего детства. Теоретическое и практическое обучение продолжается без перерыва все детство и юность, вплоть до взросления, проходя поочередно оральную, анальную и генитальную стадии. Однако эротический опыт девушки – это не просто продолжение ее прежних сексуальных ощущений; зачастую он представляет собой нечто непредвиденное и жестокое; он всегда – новое событие, означающее разрыв с прошлым. Когда девушка приобщается к этому опыту, все проблемы, стоящие перед ней, сходятся воедино и приобретают острую и неотложную форму. Одни девушки легко переживают этот кризис, для других он заканчивается трагедией: самоубийством или безумием. Как бы то ни было, реакция женщины на него в значительной степени предопределяет ее судьбу. Мнение психиатров по этому поводу едино: начало половой жизни женщины имеет огромное значение и отражается на всей ее последующей жизни.

По биологическим, социальным и психологическим причинам положение женщины в этой области действительно глубоко отличается от положения мужчины. У мужчины переход от детской сексуальности к зрелости относительно прост: происходит объективация эротического удовольствия, которое реализуется уже не как имманентное присутствие, но направлено на трансцендентное существо. Выражением этой потребности является эрекция; половой член, руки, губы – все тело мужчины устремлено к партнерше, но он остается центром этой активности, как вообще субъект по отношению к воспринимаемым объектам и к орудиям, которыми он действует; он проецирует себя на другого, не теряя своей автономии; женская плоть для него – это добыча, и он находит в ней то, что его чувственность требует от любого объекта; конечно, ему не удается присвоить их себе, но может хотя бы держать их в объятиях; ласки, поцелуй суть частичное поражение, но само это поражение есть стимул и радость. Половой акт обретает цельность в своем естественном завершении – оргазме. Коитус имеет четкую физиологическую цель: в результате эякуляции мужчина освобождается от отягощающих его продуктов секреции; после нее наступает полное облегчение, которое, безусловно, сопровождается удовольствием. Конечно, удовольствие – не единственная цель; часто за ним следует разочарование: потребность скорее исчезла, чем удовлетворена. Но в любом случае определенный акт совершен, и мужчина вновь обретает свое целостное тело: услуга, которую он оказал виду, смешалась с его собственным наслаждением. Женский эротизм значительно сложнее. Как мы видели[331], самка не использует в своей индивидуальной жизни присущие ей силы, но становится добычей вида, интересы которого не совпадают с ее собственными целями; это противоречие у женщины достигает пароксизма и выражается, среди прочего, в существовании двух противостоящих органов – клитора и влагалища. На детском этапе центром женского эротизма является первый; некоторые психиатры полагают, что у некоторых девочек наличествует вагинальная чувствительность, но это очень спорное мнение; в любом случае такая чувствительность явно имеет второстепенное значение. Во взрослом возрасте клиторальная система остается неизменной[332], и женщина всю жизнь сохраняет эту эротическую автономию. Клиторальный спазм, как мужской оргазм, представляет собой нечто вроде детумесценции и достигается почти механически; однако он лишь косвенно связан с нормальным коитусом и не играет никакой роли в зачатии. Пенетрация и оплодотворение женщины происходит только через влагалище; оно становится эротической зоной лишь благодаря вмешательству мужчины, а оно всегда близко к насилию. Когда-то женщина переходила из мира детства в супружескую жизнь через реальное или разыгранное похищение; девушку превращает в женщину именно насилие: мы говорим, что у девушки «похитили» девственность, что ее цветок «сорвали». Но дефлорация – не гармоничное завершение постепенной эволюции, это резкий разрыв с прошлым, начало нового цикла. Женщина испытывает удовольствие при сокращении внутренней поверхности влагалища; всегда ли оно приводит к четкому и окончательному оргазму? По этому вопросу до сих пор ведутся споры. Анатомия не дает на него ясного ответа. «Анатомические и клинические данные убедительно доказывают, что бо́льшая часть поверхности влагалища лишена нервных окончаний, – говорится, в частности, в отчете Кинси. – Многие хирургические операции внутри влагалища не требуют применения анестезии. Доказано, что внутри влагалища нервные окончания сосредоточены в зоне, расположенной на внутренней стенке, вблизи от основания клитора». Однако, помимо стимуляции этой зоны, богатой нервными окончаниями, «женщина может осознавать вторжение некоего предмета во влагалище, в частности если мышцы влагалища сокращены; но получаемое таким образом удовлетворение связано, по-видимому, скорее с мышечным тонусом, чем с эротической стимуляцией нервов». Тем не менее вагинальное удовольствие, безусловно, существует, а вагинальная мастурбация – у взрослых женщин, – по-видимому, распространена даже больше, чем полагает Кинси[333]. Несомненно лишь то, что вагинальная реакция очень сложна и что ее можно назвать психофизиологической, поскольку она не только затрагивает всю нервную систему, но и зависит от всей переживаемой субъектом ситуации: она требует глубинного согласия всего индивида; новый эротический цикл, открывающийся первым коитусом, требует своего рода «монтажа» нервной системы, выработки новой, еще не существующей формы, в которую должна войти и клиторальная система; она складывается долго, а иногда не складывается вовсе. Поразительно, что у женщины есть выбор между двумя эротическими циклами: первый сохраняет ее девичью независимость, второй отдает ее во власть мужчины и ребенка. Действительно, нормальный половой акт ставит женщину в зависимость от мужчины и вида. Именно мужчине – как и у самцов почти всех животных – отведена агрессивная роль, тогда как женщина лишь претерпевает его объятия. Как правило, она всегда может принадлежать мужчине, тогда как он может овладеть ею лишь в состоянии эрекции; мужчина может овладеть женщиной даже помимо ее воли – за исключением такого глубокого протеста, как вагинизм, закупоривающий ее куда надежнее девственной плевы; но даже вагинизм позволяет мужчине утолить свое желание, подчинив себе женское тело мускульной силой. Поскольку женщина является объектом, ее инертность почти ничего не меняет в роли, отведенной ей природой; многих мужчин даже не интересует, хочет ли коитуса женщина, с которой они делят ложе, или просто подчиняется. Половой акт можно совершить даже с мертвой. Коитус невозможен без желания мужчины, и его естественным завершением является удовлетворение мужчины. Оплодотворение может произойти и тогда, когда женщина не испытывает никакого удовлетворения. С другой стороны, оплодотворение для нее – отнюдь не завершение сексуального процесса, напротив, это лишь начало того служения, какого требует от нее вид; процесс этот медленно и мучительно осуществляется в беременности, родах, кормлении грудью.

Итак, «анатомический удел» мужчины и женщины глубоко различен. Не менее различно их социальное и моральное положение. Патриархат обрекал женщину на целомудрие; право мужчины утолять свои сексуальные желания признавалось более или менее открыто, тогда как женщина замкнута в границах замужества: для нее плотский акт, не освященный законом или венцом, есть проступок, падение, поражение, слабость; она обязана защищать свою честь и добродетель; ее «уступка», ее «падение» внушает презрение к ней, притом что ее победитель вызывает восхищение, хотя его и осуждают. С первобытных времен и до наших дней всегда считалось, что постель для женщины – это «услуга», за которую мужчина благодарит ее подарками или содержанием; но служить – значит отдавать себя господину; в таких отношениях нет обоюдности. Свидетельство тому – структура брака, равно как существование проституции: женщина отдается, мужчина берет ее и вознаграждает. Ничто не мешает мужчине подчинить себе женщину более низкого социального положения и овладеть ею: общество всегда терпимо относилось к любовной связи со служанкой, тогда как состоятельная женщина, отдавшаяся шоферу или садовнику, утрачивает свое социальное положение. Нравы позволяли американцам-южанам, ярым расистам, спать с чернокожими женщинами, и до Войны Севера и Юга, и в наши дни; они пользуются этим правом с надменностью властелинов; но белую женщину за связь с негром во времена рабства казнили бы, а сегодня линчевали. Рассказывая о том, что он переспал с женщиной, мужчина говорит, что он ее «взял» или что он ее «трахнул»; наоборот, женщина, говоря о своей связи с мужчиной, иногда употребляет грубое слово «поимела»; греки называли женщину, не знавшую мужчины, «parthenos adamatos», непокоренная девственница; римляне называли Мессалину «invicta», непобежденной, потому что ни один любовник не смог доставить ей наслаждение. Таким образом, для любовника половой акт – это завоевание и победа. Когда эрекция случается у другого, она зачастую кажется мужчине похожей на смешную пародию на намеренный половой акт, но, когда то же самое происходит с ним самим, каждый относится к ней даже с некоторым тщеславием. Мужская эротическая лексика сближается с военной: любовник атакует, как солдат, его член натянут, как тетива, эякуляция – выстрел, как из пулемета или пушки; мужчина ведет речь о наступлении, осаде, победе. В его совокуплении присутствует дух геройства. «Половой акт, который заключается в оккупации одного существа другим, – пишет Бенда в „Докладе Уриэля“, – наводит на мысль о захватчике и захваченной вещи. Поэтому, когда люди обсуждают даже самые цивилизованные любовные отношения, они употребляют такие слова, как „победа“, „атака“, „приступ“, „осада“, „защита“, „поражение“, „капитуляция“, то есть совершенно явно проводят параллель между любовью и войной. Этот акт приводит к осквернению одного существа другим и внушает осквернителю определенную гордость, оскверненный же, даже если все произошло с его согласия, испытывает унижение». В последней фразе вводится новый миф: мужчина пачкает женщину. На самом деле сперма – не один из экскрементов; о «ночной поллюции» говорят лишь потому, что в этом случае извержение семени не достигает своей естественной цели; но никто не считает кофе грязью и не говорит, что он пачкает желудок, на том основании, что от него на светлом платье может остаться пятно. Некоторые мужчины, наоборот, считают, что нечистой является женщина, она «замарана выделениями» и марает мужчину. Так или иначе, превосходство того, кто пачкает, довольно сомнительно. На деле сильная позиция мужчины основана на том, что его биологически агрессивная роль сочетается с социальной функцией главы, господина; последняя функция и придает такое значение физиологии. Будучи повелителем мира, мужчина, как на знак своей власти, претендует на право сильных желаний; о мужчине, наделенном большими эротическими способностями, говорят, что он сильный, мощный, – это определения, описывающие его как активность и трансценденцию. И напротив, поскольку женщина является лишь объектом, о ней говорят, что она горячая или холодная, иными словами, что она способна обнаружить только пассивные качества.

Итак, женская сексуальность пробуждается в совершенно иной атмосфере, нежели мужская. Кроме того, в тот момент, когда женщина впервые сталкивается с мужчиной, ее эротическое поведение очень сложно. Утверждение, что девственнице неведомо желание, что ее чувственность пробуждается мужчиной, неверно; эта легенда еще раз свидетельствует о безудержном стремлении мужчины к господству, о его желании ни в чем не признавать самостоятельности своей подруги, даже в ее тяге к нему самому. На самом же деле как у мужчины желание нередко пробуждается при контакте с женщиной, так и немало девушек страстно ждут ласки еще до того, как к ним прикоснулась рука мужчины. Айседора Дункан в «Моей жизни» пишет:

Мои бедра, напоминавшие еще недавно бедра мальчика, начали округляться, и по всему моему существу разлилось одно огромное, волнующее, настойчивое желание, в смысле которого нельзя было ошибиться. По ночам меня мучила бессонница и я металась в постели в горячечном, мучительном томлении[334].

Вот что говорит одна молодая женщина, подробно и откровенно рассказавшая Штекелю о своей жизни:

Я начала страстно флиртовать. Мне хотелось «пощекотать себе нервы». Я очень любила танцевать, и во время танцев я закрывала глаза, чтобы полностью отдаться этому удовольствию… Когда я танцевала, во мне появлялось нечто вроде эксгибиционизма: чувственность брала верх над стыдливостью. В течение первого года я танцевала с увлечением. Я любила поспать, спала много и каждый день занималась мастурбацией, иногда это длилось целый час… Часто после мастурбации, вся в поту и не в состоянии продолжать из-за усталости, я засыпала… Я вся горела и была бы рада любому мужчине, который захотел бы меня успокоить. Я искала не какого-то определенного человека, а мужчину[335].

Что действительно верно, так это то, что смятение девственницы не выливается в какую-либо определенную потребность: девственница сама не знает, чего она хочет. В ней еще жива детская агрессивная эротика, ее первые порывы были хватательными, и в ней все еще сохраняется желание обнимать, владеть; ее особенно привлекает добыча, обладающая качествами, которые она привыкла ценить при знакомстве с миром посредством вкусовых, обонятельных и осязательных ощущений. Дело в том, что сексуальность не является изолированной областью, она тесно связана с мечтами и чувственными удовольствиями; дети и подростки обоих полов любят все гладкое, упругое, мягкое, бархатистое, нежное, то, что не ломается и не теряет формы при нажатии, то, что симметрично на взгляд и ровно на ощупь; женщине, как и мужчине, приятно мягкое тепло песчаных дюн, которые так часто сравнивают с женской грудью, шуршание шелка, нежное прикосновение мягкого пуха, бархатистого цветка или фрукта; девушки питают особое пристрастие к неярким, пастельным тонам, к нежно-дымчатому тюлю или кисее. Им не нравятся грубые материи, скалы неправильной формы, поверхности из необработанного камня, терпкий вкус или кисловатый запах; в раннем детстве они, так же как и их братья, с любовью и нежностью прикасались к материнскому телу; в период самовлюбленности, во время бессознательных или вполне сознательных лесбийских опытов девушки выступают в роли субъекта и стремятся к обладанию женским телом. При первых взаимоотношениях с мужчиной их руки и губы еще хранят воспоминания об активных ласках и добыче. Однако мужчина с его крепкими мускулами, шершавой, а то и поросшей волосами кожей, терпким запахом и грубыми чертами не вызывает у них желания, а иногда и просто внушает отвращение. Именно об этом пишет Рене Вивьен:

Je suis femme, je n’ai pas droit à la beauté

…On m’avait condamnée aux laideurs masculines

On m’avait interdit tes cheveux, tes prunelles

Parce que les cheveux sont longs et pleins d’odeurs.

Я женщина, я не имею права на красоту.

…Меня обрекли на мужское уродство.

Для меня запретны твои волосы, твои глаза,

Потому что эти волосы длинны и душисты.

Если в женщине преобладает склонность хватать, обладать, она, как это было с Рене Вивьен, обратится к гомосексуальности. Или же будет привязываться лишь к тем мужчинам, с которыми может обходиться как с женщинами; так, героиня романа Рашильд «Господин Венера» покупает себе молодого любовника, очень любит его ласкать, но не позволяет ему лишить себя девственности. Некоторым женщинам нравится ласкать мальчиков тринадцати-четырнадцати лет или даже моложе, но они не подпускают к себе сложившихся мужчин. Однако мы видели, что у большинства женщин с детства развивается пассивная сексуальность; им нравится, чтобы их обнимали, ласкали, и особенно по достижении половой зрелости они стремятся ощутить себя плотью в объятиях мужчины, которому, как им известно, обычно принадлежит активная роль. «Мужчине не обязательно быть красивым», – слышат они постоянно, в нем следует искать не пассивные качества объекта, а мощь и мужскую силу. Так в них зарождается противоречие: с одной стороны, они стремятся к крепким объятиям, способным превратить их в трепещущий объект, а с другой – воспринимают резкость и силу как неприятное, ранящее их сопротивление. Женская чувственность сосредоточена одновременно и в коже, и в руке, и требования одной и другой совпадают не полностью. Женщины стремятся к компромиссу, насколько это возможно; они отдаются мужественному, но достаточно молодому и соблазнительному партнеру, который является для них желаемым объектом; в юноше они могут найти те чары, которые их привлекают; в Песни песней наслаждение супруги и супруга гармонично, они находят друг в друге то, что ищут; земную фауну и флору, драгоценные камни, ручьи, звезды. Но у супруги нет возможности взять все эти богатства; из-за строения своего тела она неловка и беспомощна, как евнух, ее порыв к обладанию не может осуществиться из-за того, что у нее нет органа, в котором он мог бы воплотиться. Мужчина же отвергает пассивную роль. Впрочем, часто в силу обстоятельств девушка становится добычей мужчины, ласки которого волнуют ее, но на которого ей не хочется смотреть и которого не хочется ласкать. Нужно также подчеркнуть, что отвращение, которое примешивается к желанию женщины, объясняется не только ее страхом перед мужской агрессивностью, но и глубокой фрустрацией: ей приходится достигать наслаждения в борьбе с непроизвольными порывами своей чувственности, тогда как у мужчины зрительное и осязательное удовольствие сливается с собственно сексуальным.

В самой пассивной эротике немало двусмысленного. Нет, например, ничего более неоднозначного, чем прикосновение. Многие мужчины могут без всякого отвращения вертеть в руках любой предмет, но не терпят прикосновения травы или животного; от прикосновения к шелку, бархату одни женщины замирают от удовольствия, другие вздрагивают; помню, как одна моя подруга молодости покрывалась гусиной кожей только при виде персиков; переход от смятения к щекотке, от раздражения к удовольствию происходит очень легко; руки, обхватывающие тело, могут оберегать и защищать его, но могут и сжимать, душить. Такое двойственное восприятие характерно для девственницы из-за ее парадоксального положения; тот орган, где должно завершиться ее превращение в женщину, закрыт девственной плевой. Смутный и жгучий призыв растекается по всему ее телу, но не проникает именно в то место, где должен произойти половой акт. У девственницы нет никакого органа, благодаря которому она могла бы удовлетворить активное эротическое желание; у нее также нет жизненного опыта мужчины, который обрекает ее на пассивность.

В то же время ее пассивность – это не абсолютное бездействие. Для того чтобы женщина почувствовала любовное томление, в ее организме должны произойти фактические изменения: иннервация эрогенных зон, расширение некоторых эректильных тканей, секреция, повышение температуры, учащение пульса и дыхания. Желание и наслаждение требуют от нее, точно так же как от мужчины, траты жизненных сил. Будучи рецептивным, эротическое желание женщины в каком-то смысле активно, оно проявляется в повышении нервного и мышечного тонуса. Апатичные и томные женщины всегда холодны; неизвестно, существует ли врожденная фригидность, но совершенно ясно, что психические факторы имеют решающее значение в проявлении эротических возможностей женщины. В то же время бесспорно и то, что физиологическая слабость, недостаток жизненных сил выражаются, кроме всего прочего, в сексуальной бесчувственности. Наконец, если жизненная энергия растрачивается в какой-либо сознательной деятельности, например в спорте, сексуальные потребности вытесняются; так, скандинавские женщины обладают крепким здоровьем, физической силой, но они холодны. У «темпераментных» женщин, таких как испанки и итальянки, томность и «огонь» не вступают в противоречие, другими словами, весь жизненный пыл сосредоточен в их плоти. Сделаться объектом, сделаться пассивной – совсем не то же самое, что быть пассивным объектом; влюбленная женщина не спит, она не мертва, в ней пульсирует, то усиливаясь, то ослабляясь, эротическое чувство; в момент его ослабления каким-то колдовским образом возникает желание. Но равновесие между приливом страсти и ее отливом легко может быть нарушено. Желание мужчины – это напряжение; натянутые нервы и напряженные мускулы не могут быть ему помехой; позы и жесты, сознательные действия не уменьшают его желания, часто, напротив, усиливают его. Что касается женщины, то каждое ее сознательное усилие мешает ей «погрузиться» в желание; именно поэтому женщина непроизвольно[336] отвергает те формы полового акта, которые требуют от нее физических усилий и напряжения; слишком резкие и многочисленные изменения поз, требование сознательных действий – жестов или слов – разрушают колдовство. Сильное, раскрепощенное сексуальное желание может вызвать подергивание, сокращение и напряжение мускулов; в этот момент некоторые женщины царапаются, кусаются, их тело выгибается с необычайной силой; но все эти явления происходят лишь тогда, когда желание достигает пароксизма, а для этого в качестве предварительного условия необходимо отсутствие какого-либо принуждения, как физического, так и морального. Только в этом случае вся жизненная энергия женщины может сконцентрироваться на сексуальном желании. Все это означает, что девушке недостаточно позволять делать с собой все, что угодно; ее послушание, томность и бездействие не могут принести удовлетворения ни ее партнеру, ни ей самой. От нее требуется активное участие в деле, к которому абсолютно не готовы ни ее девственное тело, ни перегруженное различными табу, запретами и предрассудками сознание.

Учитывая описанную ситуацию, нетрудно понять, что начало эротической жизни женщины не может быть легким. Как мы уже говорили, нередко из-за каких-то случаев, происшедших в детстве или юности, у женщины возникает глубокое неприятие этой стороны жизни, иногда непреодолимое; обычно девушка стремится побороть его, но тогда в ее сознании возникают жестокие конфликты. Ей сильно мешают строгое воспитание, боязнь греха, чувство вины перед матерью. Во многих слоях общества девственность ценится так высоко, что, по мнению девушки, было бы настоящим бедствием лишиться ее, не вступив в законный брак. Девушка, в порыве увлечения или от неожиданности уступившая мужчине, считает себя опозоренной. «Первая брачная ночь» – тоже нелегкое испытание: ведь девушка оказывается во власти мужчины, обычно избранного не ею, который считает возможным за несколько часов, а иногда и за несколько минут приобщить ее к сексуальной стороне жизни. Вообще говоря, любой «переход» вызывает тревогу оттого, что является окончательным, необратимым; становясь женщиной, девушка безвозвратно порывает со своим прошлым; но тот переход, о котором мы говорим, более драматичен, чем какой-либо иной; он не только образует пропасть между вчерашним и завтрашним днем, но и вырывает девушку из воображаемого мира, в котором проходила значительная часть ее существования, и бросает ее в реальную жизнь. По аналогии с боем быков Мишель Лейрис называет брачную постель «ареной истины»; самый глубокий и опасный смысл это выражение имеет для девушки. Во время сватовства, флирта, ухаживания, даже самого незначительного, девушка все еще живет в своем привычном мире, полном мечтаний и церемоний; жених говорит с ней романтическим языком, и, уж во всяком случае, он с ней любезен; у нее еще есть возможность обманывать самое себя. И вдруг на нее смотрят настоящие глаза, ее обнимают настоящие руки: именно неотвратимая реальность этого взгляда и этих объятий так страшит ее.

Роль мужчины как сексуального инициатора определяется как его физиологическими особенностями, так и нравами. Конечно, для юноши-девственника наставницей является его первая любовница; но он обладает эротической автономией, которая недвусмысленно проявляется в эрекции; в любовнице он находит лишь тот реальный объект, обладать которым он страстно желает: женское тело. Девушке же, для того чтобы познать собственное тело, необходим мужчина, она полностью зависит от него. Уже в своем первом опыте мужчина обычно проявляет активность и решительность, независимо от того, платит ли он своей партнерше или в течение того или иного срока ухаживает за ней и добивается ее благосклонности. И наоборот, в большинстве случаев за девушкой ухаживают, ее благосклонности добиваются; даже если она сама сознательно привлекает внимание мужчины, он тут же берет в свои руки инициативу в развитии их отношений. Часто он бывает старше и опытнее. Считается, что за эту новую для нее страницу жизни ответственность несет мужчина, поскольку его желание более агрессивно и властно. Именно мужчина, будь то любовник или муж, ведет ее на ложе, ей же остается лишь отдаться на его волю и повиноваться. Даже если мысленно она признает его власть, в тот момент, когда ей приходится подчиниться, ее охватывает паника. И прежде всего она боится мужского взгляда, который ее парализует. Стыдливость девушки отчасти внушена ей, но у нее есть также глубокие корни; и мужчинам и женщинам знакома стыдливость плоти; в своем чисто статичном виде, в своей ничем не оправданной имманентности плоть существует под взглядом другого человека как абсурдная случайность фактичности и в то же время является самой собой; и ей хотят помешать существовать для другого, хотят ее отрицания. Некоторые мужчины говорят, что могут показаться женщине в обнаженном виде только в состоянии эрекции; действительно, эрегирующая плоть становится деятельностью, силой; половой член перестает быть инертным предметом, но, как рука или лицо, становится властным выражением субъектности. Это одна из причин, по которой стыдливость не оказывает на молодых людей такого же парализующего действия, как на женщин; агрессивная роль как бы оберегает их от взгляда партнерши; и даже если на них глядят, они могут не опасаться, что о них вынесут недоброжелательное суждение, поскольку любовницы требуют от них прежде всего не пассивных качеств. Поэтому у мужчин комплекс неполноценности касается скорее сексуальной силы и умения доставить женщине удовольствие; во всяком случае, у них есть возможность защищаться, пытаться добиться успеха. Женщине же не дано превращать свою плоть в волю; как только она перестает прятать свою плоть, она становится совершенно беззащитной; даже если она стремится к ласкам, ее возмущает мысль о том, что на нее смотрят, к ней прикасаются, тем более что самыми эрогенными частями тела являются грудь и ягодицы. Многим взрослым женщинам неприятно, когда на них, даже одетых, смотрят со спины; можно себе представить, какое внутреннее сопротивление должна преодолеть наивная влюбленная девушка, для того чтобы согласиться показаться обнаженной. Конечно, Фрина не боится взглядов, она величественна в своей наготе, красота служит ей покрывалом. Но девушка, даже если она так же прекрасна, как Фрина, еще не уверена в этом; она не может высокомерно гордиться своим телом до тех пор, пока восхищение мужчины не подтвердит ее девичьего тщеславия. Но и оно пугает девушку; ведь любовник еще опаснее, чем просто любующийся ею мужчина, любовник – это судья, он заставит ее увидеть себя в истинном свете. Любая девушка, даже страстно влюбленная в свой образ, трепещет в ожидании мужского приговора. Вот почему она требует полумрака, прячется в простыни. Когда она любовалась собой в зеркале, она лишь грезила, причем грезила о себе как бы глазами мужчины. Теперь эти глаза перед ней, и она должна выдержать их взгляд наяву, их невозможно обмануть, с ними невозможно бороться: в этих глазах неведомая ей свобода Другого, который принимает решение, решение безапелляционное. В реальном эротическом испытании ее детские и девичьи наваждения либо рассеются, либо навсегда закрепятся; многие девушки страдают оттого, что у них слишком толстые ноги, слишком плоская или, наоборот, слишком тяжелая грудь, слишком узкие бедра, стыдятся бородавки или опасаются какого-нибудь скрытого физического изъяна.

В любой девушке живут разнообразные смехотворные страхи, в которых она и себе-то едва смеет сознаться, – пишет Штекель во «Фригидной женщине». – Трудно поверить, что множество девушек страдают от навязчивых идей, полагая, что в их физическом строении что-то ненормально, или мучатся втайне, поскольку не уверены в том, что они физически нормальны. Так, одна девушка полагала, что ее «нижнее отверстие» находится не на месте. Она думала, что совокупление происходит через пупок, и терзалась оттого, что у нее в пупке отверстия не было и палец туда не входил. Другая девушка считала себя гермафродитом. Еще одной казалось, что она изуродована и никогда не сможет жить половой жизнью.

Даже если девушки не страдают от навязчивых идей, их пугает тот факт, что некоторые части их тела, которые раньше не существовали ни для них самих, ни для кого-либо иного, скоро будут в центре внимания. Какие чувства будет вызывать ее облик, еще незнакомый ей самой, но который ей придется осознать как свой собственный? Отвращение? Равнодушие? Иронию? Ей не остается ничего, кроме ожидания мужского приговора: ставки сделаны. Именно поэтому поведение мужчины имеет такое большое значение. Его пыл и нежность могут внушить женщине такую уверенность в себе, которую ничто не сможет поколебать; до глубокой старости она будет считать себя райской птицей, роскошным цветком, распустившимся однажды ночью навстречу желанию мужчины. И напротив, из-за неловкости любовника или мужа у женщины может возникнуть комплекс неполноценности, который в некоторых случаях даст толчок к развитию длительных неврозов; в ней может зародиться досада, которая проявится в стойкой фригидности. У Штекеля приводятся поразительные примеры подобной реакции женщин:

Одна тридцатилетняя женщина в течение четырнадцати лет страдала такими невыносимыми поясничными болями, что ей приходилось целыми неделями лежать в постели… Впервые она их почувствовала во время первой брачной ночи. Лишая ее девственности, что происходило для нее очень болезненно, ее муж воскликнул: «Ты меня обманула, ты – не девушка…» Эта тягостная сцена продолжает жить в ней в виде боли. Для мужа эта болезнь является наказанием, поскольку ему пришлось потратить немало денег на многочисленные курсы лечения… Ни в первую брачную ночь, ни в последующей супружеской жизни эта женщина не испытывала сексуального наслаждения. Первая брачная ночь стала для нее ужасной травмой и повлияла на всю ее жизнь.

Ко мне обратилась молодая женщина с жалобами на нервную систему и особенно на полную фригидность… По ее словам, в первую брачную ночь ее муж, раздев ее, воскликнул: «Какие у тебя короткие и толстые ноги!» Затем он совершил половой акт, который не доставил ей никакого удовольствия, напротив, причинил боль… Она прекрасно понимала, что фригидна потому, что в первую брачную ночь подверглась оскорблению.

Другая фригидная женщина рассказывает, что в первую брачную ночь муж глубоко оскорбил ее; когда она раздевалась, он, как она утверждает, сказал: «Господи, какая же ты худая!» И хотя после этого он приласкал ее, она никогда не могла забыть этого ужасного момента. Какая грубость!

Г-жа З. В. также совершенно фригидна. Она пережила глубокую травму в свою первую брачную ночь, потому что после совокупления муж, как она рассказывает, заявил ей: «У тебя большое отверстие, ты меня обманула».

Его взгляд таит опасность, руки – угрозу. Как правило, она незнакома с отношениями, основанными на применении силы, ей не пришлось пройти через испытания, которые мужчина преодолевал, вступая в драки в детстве или юношестве, она не знает, что значит быть бессильной плотью и находиться во власти другого человека. И вот теперь она в руках мужчины, который гораздо сильнее ее. Мечты разрушены, у нее нет возможности ни отступить, ни прибегнуть к хитрости, она находится во власти самца, и он может делать с ней все, что хочет. Она цепенеет от его объятий, которые так похожи на неведомую ей борьбу. Она позволяла себя ласкать жениху, товарищу, коллеге – словом, воспитанному и вежливому мужчине, и вдруг он превратился в чужого, эгоистичного и упрямого самца, перед которым она чувствует себя совершенно беспомощной. Нередко бывает, что из-за отвратительной грубости мужчины первый коитус девушки превращается в настоящее насилие. В деревне, например, где царят грубые нравы, крестьянская девушка, принимающая ухаживания партнера, но не желающая идти до конца, легко может лишиться девственности где-нибудь в канаве, пережив стыд и ужас. Но и в других слоях общества и классах девственница чаще всего подвергается грубому обращению либо со стороны эгоистичного любовника, который думает лишь о своем удовольствии, либо со стороны мужа, уверенного в своих супружеских правах и воспринимающего сопротивление жены как оскорбление и даже приходящего в ярость, если дефлорация оказывается делом нелегким.

Впрочем, даже если мужчина ведет себя в этой ситуации иначе и преисполнен учтивости, первая пенетрация – это всегда насилие. Девушка ожидает, что ее будут целовать в губы или ласкать ее грудь, стремится к уже знакомому ей или предугадываемому половому наслаждению. Вместо этого мужчина разрывает ее девственную плеву и проникает туда, куда она его не призывала. Существует немало рассказов о том, как девушка, изнемогающая от восторга в объятиях мужа или любовника, уверовавшая в то, что она достигла осуществления своей сладострастной мечты, вдруг с ужасом ощущает острую боль, происхождение которой не может понять; все ее мечты развеиваются, любовное томление исчезает, и любовь становится подобием хирургической операции.

Приведем одну из исповедей, собранных доктором Липманном (во французском издании его книга называется «Юность и сексуальность»); этот рассказ типичен. Речь идет о девушке из простой семьи, совершенно несведущей в вопросах секса.

«Я думала, что ребенок может родиться от одних поцелуев. Когда мне было восемнадцать лет, я познакомилась с мужчиной и, как говорится, сильно влюбилась». Она часто встречалась с ним, и в беседах он объяснял ей, что, если девушка любит мужчину, она должна ему отдаться, потому что мужчины не могут жить без половых отношений и до тех пор, пока они не в состоянии жениться, они вынуждены вступать в связь с девушками. Она не согласилась. Однажды он организовал экскурсию, во время которой они должны были провести ночь вместе. Она написала ему письмо, в котором говорила, что для нее это было бы просто ужасно. Утром назначенного дня она передала ему письмо, но он даже не раскрыл его и отправился с ней в гостиницу. Она уважала и любила его и поэтому пошла с ним. «Я была словно под гипнозом. По дороге я умоляла его не делать этого… Я не помню, как мы пришли в гостиницу. Единственное, что я помню, – это что меня била дрожь. Мой возлюбленный старался успокоить меня; но я долго не поддавалась на его уговоры. Наконец моя воля была сломлена и я позволила ему делать все, что он хотел. Когда позже я вышла из гостиницы, мне казалось, что все произошло во сне, от которого я только что проснулась». Больше она не захотела встречаться со своим возлюбленным, и в течение девяти последующих лет у нее не было мужчин. Через девять лет она познакомилась с мужчиной, который сделал ей предложение, и она его приняла.

В этом случае лишение девственности было разновидностью насилия. Но оно может быть мучительным даже в том случае, когда происходит с согласия девушки. Мы знаем, какие страсти бушевали в молодой Айседоре Дункан. Она познакомилась с очень красивым актером и влюбилась в него с первого взгляда; он в свою очередь пылко ухаживал за ней[337].

Я также чувствовала себя больной, у меня кружилась голова, и во мне поднималось желание, которому трудно было противиться, желание все ближе и ближе прижиматься к нему. Наконец, потеряв всякое самообладание и словно охваченный безумием, он поднял меня и понес в спальню Когда мне стало ясно, что со мной происходит, меня охватил испуг, смешанный с восторгом. Сознаюсь, что первым впечатлением моим был отчаянный страх, но затем страшная жалость к его страданиям помешала мне бежать от того, что сперва было сплошным мучением… (Следующий день) мы провели в деревне, причем Ромео не раз пришлось успокаивать мои крики и осушать мои слезы.

Вскоре, сначала с этим любовником, а затем с другим, она испытала райское блаженство, которое описывает с большим чувством.

Однако в реальных половых отношениях, так же как раньше в девичьем воображении, на первый план выступает не боль; куда более важен сам факт пенетрации. Мужчина совершает коитус внешним органом; женщина же должна позволить проникнуть внутрь себя. Конечно, многие юноши с тревогой вступают в тайный мрак женского тела; они боятся этого так же, как в детстве страшились темных пещер, склепов, щипцов, ножей, капканов: им кажется, что их набухший пенис застрянет в слизистых ножнах; у женщины после дефлорации уже нет этого ощущения опасности; зато она чувствует себя отчужденной в своей плоти. Собственник земли или хозяйка дома утверждает свои права предупреждением «не входить»; женщины, из-за того что их лишают трансценденции, особенно тщательно охраняют все, что окружает их в личной жизни: их комната, шкаф, шкатулка – неприкосновенны. Колетт приводит рассказ старой проститутки: «В мою комнату, мадам, ни один мужчина и ногой не ступал; Париж достаточно велик, чтобы мне было где заняться моим ремеслом». Ее тело не принадлежало ей, но у нее был кусочек пространства, в который не мог вторгнуться посторонний человек. Что касается девушки, то у нее, напротив, нет ничего, кроме собственного тела, это ее самое драгоценное сокровище; проникая в ее плоть, мужчина берет ее; это простонародное слово выражает суть житейского опыта. Свое унижение она испытывает конкретно: она придавлена, покорена, побеждена. Как почти все самки, женщина во время коитуса находится под мужчиной[338]. Адлер неоднократно подчеркивал, что такое положение вызывает чувство приниженности. С детства понятия «выше» и «ниже» являются самыми важными; взбираясь на дерево, ребенок утверждает свой авторитет; небеса находятся над землей, а ад – под землей; падение, спуск ассоциируется с потерей авторитета, подъем – с его повышением; в борьбе побеждает тот, кто кладет противника на лопатки; и вот женщина лежит в позиции, означающей поражение; еще хуже она себя чувствует, если мужчина сидит на ней верхом, как на взнузданном животном. В любом случае она ощущает свою пассивность; ее ласкают, в нее проникают, она лишь переживает соитие, в то время как мужчина активно действует. Конечно, мужской половой член – это не произвольная мышца, которая действует по воле человека; это не лемех и не шпала, а часть плоти; в то же время мужчина может действовать им сознательно, двигать в ту или иную сторону, останавливать, вновь начинать движение, женщина же лишь послушно принимает действия мужчины. Именно мужчина, особенно когда женщина неопытна, выбирает позу, регулирует длительность коитуса и его частоту. Женщина чувствует себя инструментом, вся свобода сосредоточена в другом. Именно об этом говорят поэты, сравнивая женщину со скрипкой, а мужчину – с заставляющим ее звучать смычком. «В любви тело женщины, не говоря уже о ее душе, – пишет Бальзак, – подобно лире, открывающей свои тайны лишь тому, кто умеет на ней играть»[339]. Он получает с ней наслаждение; он дает его ей: сами эти слова не подразумевают обоюдности. Женщина набита расхожими представлениями, придающими мужской роли героический характер, женской – позорное самоотречение, и ее интимный опыт подтверждает эту асимметрию. Не следует забывать, что юноша и девушка совершенно по-разному относятся к своему телу: юноша воспринимает его со спокойной уверенностью и горделиво связывает с ним исполнение своих желаний; для девушки, несмотря на ее нарциссизм, это нечто чужое, обременяющее ее и доставляющее ей беспокойство. Мужской половой член чист и прост, как палец, он простодушно открыт взгляду; мальчику случалось хвастаться им перед товарищами; женские половые органы – это нечто загадочное даже для самой женщины, их не видно, они имеют причудливую форму, покрыты слизистой оболочкой, влажны; каждый месяц они кровоточат, иногда их пачкают какие-то выделения, – словом, в них есть что-то таинственное и опасное. В значительной мере потому, что женщина не узнает себя в них, она не признает своими и сексуальные желания. Выражение этих желаний для нее есть нечто постыдное. В то время как мужской половой член «встает», женские половые органы «текут». Само это слово пробуждает неприятные воспоминания о тех временах, когда дети мочатся в постель, то есть совершают невольный и осуждаемый поступок. Подобное неприятное чувство охватывает мужчину в случае ночной поллюции. В самом испускании мочи или извержении спермы нет ничего унизительного, если это активные действия, но они становятся унизительными, если происходят самопроизвольно, поскольку в этом случае тело перестает быть организмом, обладающим мускулами, сфинктерами, нервами, управляемым мозгом и воплощающим сознательного субъекта, и становится безжизненным сосудом, вместилищем, игрушкой механических сил. Если из тела сочится влага – как она может сочиться из старой стены или трупа, – то создается впечатление, что тело не просто исторгает влагу, а разжижается, то есть происходит отвратительный процесс разложения. Женское сексуальное желание напоминает мягкое трепетание раковины; мужчина пылает, женщина же лишь испытывает нетерпение. Ее ожидание может стать страстным, но в любом случае остается пассивным; мужчина набрасывается на свою добычу, как орел или коршун, женщина же подстерегает ее, подобно плотоядному растению, опутывающему насекомое, или трясине, засасывающей ребенка, она пристает, как смола, присасывается, как банка, ее призыв неподвижен, вкрадчив и липок: по крайней мере, именно таковы ее собственные смутные ощущения. Поэтому в ней возникает не только сопротивление самцу, стремящемуся подчинить ее, но и глубокий внутренний конфликт. На торможение и запреты, порожденные воспитанием и обществом, накладываются отвращение и протест, вызванные самим ее эротическим опытом; при взаимодействии все эти явления и ощущения усиливаются, и в результате после первого коитуса собственная сексуальная участь вызывает у женщины еще больший протест, чем раньше.

Наконец, есть еще один фактор, из-за которого мужчина и половой акт кажутся опасными, – это угроза беременности. Почти во всех обществах внебрачный ребенок создает столько социальных и экономических проблем для женщины, что иногда девушки, забеременев, кончают с собой, а матери-одиночки убивают новорожденных. Страх перед беременностью становится такой мощной преградой для возникновения сексуального желания, что многие девушки поневоле сохраняют девственность до вступления в брак, как этого требуют от них нравы. Но даже в том случае, когда у девушки возникает сексуальное желание и она уступает любовнику, она трепещет от той жуткой угрозы, что таится в его плоти. Штекель рассказывает, например, о девушке, которая во время первого коитуса все время кричала: «Только бы все обошлось, только бы обошлось!» Даже замужняя женщина нередко не хочет заводить ребенка либо из-за слабого здоровья, либо потому, что молодая семья еще не может его содержать. Имеет ли она дело с любовником или мужем, отсутствие абсолютного доверия к своему партнеру вызывает в ней осторожность, парализует ее эротизм. Она или с тревогой следит за действиями мужчины, или сразу же после совокупления бежит в ванную, чтобы удалить из себя семя, попавшее в нее против ее воли. Эта гигиеническая операция резко разрушает чувственную магию ласки, подчеркивает разделение тел, только что слившихся в общем наслаждении. В этом случае мужская сперма предстает как вредоносное семя, как грязь, и женщина очищает себя от нее, как очищают от грязи сосуд, в то время как мужчина, которого все это нисколько не касается, отдыхает в постели. Одна молодая разведенная женщина рассказывала мне, какое отвращение она испытала во время первой брачной ночи, не принесшей ей полного удовлетворения, когда ей пришлось уйти в ванную комнату, в то время как ее муж беспечно закурил сигарету; по-видимому, именно с этого момента их семья начала разрушаться. Фригидность женщины нередко объясняется ее отвращением к спринцовке, кружке, биде. Более надежные и удобные противозачаточные средства в значительной мере способствуют сексуальному раскрепощению женщины. В Америке, например, где эти средства широко применяются, значительно меньше девушек выходят замуж девственными, чем во Франции. Благодаря этим средствам женщины полнее отдаются сексуальным порывам. Но для того чтобы примириться с необходимостью использовать противозачаточные средства, а следовательно, смотреть на свое тело как на вещь, женщине также приходится преодолеть внутреннее сопротивление. Когда-то мысль о том, что мужчина «пронзит» ее, вызывала у нее озноб; теперь ее удручает мысль о том, что для удовлетворения желаний мужчины она должна «закупорить» себя. Закроет ли она проход в матку или вставит в нее тампон, убивающий сперматозоиды, женщину, осознающую особенности функционирования своего тела и трудности достижения равновесия в сексуальных отношениях, будет смущать такая холодная преднамеренность. Многие мужчины также не любят прибегать к презервативу; только вся совокупность сексуального поведения способна оправдать его отдельные моменты. Сексуальные жесты, которые при холодном анализе могли бы внушить отвращение, кажутся вполне естественными, когда тела партнеров преображаются под влиянием эротического желания. И наоборот, при расчленении сексуального поведения на отдельные, лишенные смысла элементы эти элементы могут показаться грязными и непристойными. Коитус, который влюбленная женщина воспринимает как единение, слияние с любимым, при отсутствии любовного смятения, желания, наслаждения превращается в ту неприятную хирургическую операцию, каковой он является по мнению детей. Таков эффект предусмотрительного употребления презерватива, даже когда на него согласны обе стороны. Кроме того, не все женщины имеют возможность прибегать к каким-либо предосторожностям; многие девушки совершенно не знают, как защититься от угрозы беременности, и их одолевают тревожные мысли о том, что их судьба зависит от доброй воли мужчины, которому они доверились.

Ясно, что испытание, требующее преодоления такого сильного сопротивления, способное привести к столь серьезным последствиям, нередко заканчивается глубокими травмами. Часто случается, что первое любовное приключение приводит к проявлению ранее скрытого психического заболевания. Несколько примеров подобного развития событий мы находим в работе Штекеля:

У М. Г., девятнадцатилетней девушки, внезапно начался буйный бред. Когда я ее увидел, она находилась в своей комнате и кричала: «Я не хочу! Нет! Я не хочу!» Она срывала с себя платье и порывалась обнаженной выбежать в коридор… Пришлось отправить ее в психиатрическую больницу, где бред ослабел и перешел в кататоническое состояние. Эта девушка, машинистка-стенографистка по профессии, была влюблена в уполномоченного представителя фирмы, в которой она работала. Незадолго до своей болезни она ездила за город с подругой и двумя сотрудниками фирмы. Один из них попросил ее провести ночь в его комнате, пообещав, что «ничего серьезного не будет». По ее словам, в течение трех ночей он ласкал ее, но не покушался на ее девственность… Она же была «холодна, как собачий нос», и заявила ему, что все это – гадости. Но в какой-то момент ее охватило смятение и она закричала: «Альфред, Альфред!» (так звали уполномоченного). Позже ее стали мучить угрызения совести. (Что скажет мать, если узнает?) Вернувшись домой, она легла в постель, объяснив, что у нее мигрень.

Мадемуазель Л. Х. была в глубокой депрессии, отказывалась есть, не спала; еще раньше у нее начались галлюцинации, она перестала узнавать близких. Она залезла на подоконник и хотела выброситься из окна. «Я застал эту двадцатитрехлетнюю девушку сидящей в постели, она не заметила, что я вошел… Ее лицо выражало тревогу и ужас, она вытягивала вперед руки, как будто защищалась от кого-то, а скрещенные ноги конвульсивно подергивались. Она кричала: „Нет! Нет! Нет! Скотина! Таких людей нужно сажать в тюрьму! Мне больно! А!“» После этого она произнесла что-то нечленораздельное. Вдруг выражение ее лица резко изменилось, глаза заблестели, она подалась вперед, как будто хотела поцеловать кого-то, ноги перестали дергаться и потихоньку раздвинулись, слова, которые она произносила, выражали что-то похожее на сладострастие… После припадка она долго плакала… Больная одергивала на себе рубаху, как будто это было платье, и все время повторяла: «Нет!» Позже стало известно, что один из ее сотрудников, женатый человек, часто навещал ее, когда она болела. Сначала она была от этого очень счастлива, но затем у нее начались галлюцинации, она пыталась покончить с собой. Она выздоровела, но больше не подпускала к себе мужчин и отказалась выйти замуж, когда ей было сделано серьезное предложение.

В других случаях спровоцированная таким образом болезнь имеет менее серьезные последствия. Так, у одной из девушек психическое расстройство, последовавшее за первым коитусом, было вызвано сожалением о потере девственности:

Двадцатитрехлетняя девушка страдает от навязчивых страхов. Болезнь началась во Франценсбаде: у нее возник страх, что она забеременеет от поцелуя или прикосновения в общественной купальне или в уборной… Ей казалось, что какой-нибудь мужчина, занимавшийся онанизмом, мог оставить свою сперму в воде купальни, и она требовала, чтобы ванну в ее присутствии мыли три раза; в уборной она не осмеливалась испражняться сидя. Некоторое время спустя она стала бояться, что у нее разорвется девственная плева, она не решалась танцевать, прыгать, перелезать через препятствие, ходила мелкими шажками; если она замечала какой-нибудь кол, она боялась потерять девственность, напоровшись на него, и, дрожа от страха, далеко его обходила. Кроме того, она боялась, что в поезде или в толпе какой-либо мужчина овладеет ею сзади, она лишится девственности и забеременеет… В последний период болезни она боялась, что у нее в постели или на рубашке окажется булавка, которая проникнет во влагалище. Каждый вечер больная, раздевшись донага, стояла посреди комнаты, а ее несчастная мать была вынуждена тщательно осматривать ее белье… При этом она утверждала, что любит своего жениха. Медицинский осмотр показал, что она лишилась девственности. Очевидно, она откладывала свадьбу, боясь, что это станет известно жениху. В конце концов она призналась ему, что ее соблазнил один певец, вышла замуж и выздоровела[340].

Психические нарушения могут быть вызваны и угрызениями совести, не компенсированными удовлетворением сексуального желания:

Х. Б., двадцатилетняя девушка, после путешествия в Италию, которое она совершила со своей подругой, впала в глубокую депрессию. Она не выходила из комнаты, ни с кем не разговаривала. Ее положили в психиатрическую больницу, и там ее состояние ухудшилось. Она слышала голоса, которые оскорбляют ее, ей казалось, что все над ней издеваются, и так далее. Ее вернули к родителям, дома она неподвижно сидела где-нибудь в углу. Она спрашивала у врача: «Почему я пришла после того, как преступление было совершено?» Она считала, что все для нее потеряно. Все погасло, все разрушено. Ей казалось, что она грязная. Она никогда не сможет спеть ни одной ноты, все связи с миром разорваны… Ее жених сознался, что он ездил к ней в Рим, где она ему отдалась после долгого сопротивления, там она тоже много плакала… Она сказала, что с женихом никогда не испытывала удовольствия. Выздоровела она после того, как встретилась с любовником, который ее удовлетворял и за которого она вышла замуж.

У «милашки из Вены», детские исповеди которой я приводила, есть также подробный рассказ о начале ее взрослой жизни. Читая его, мы замечаем, что, несмотря на то что ее детские приключения заходили довольно далеко, в ее «инициации» все было для нее абсолютно ново.

«В шестнадцать с половиной лет я начала работать. В семнадцать с половиной у меня был первый отпуск; это было прекрасное время для меня. За мной постоянно ухаживали… Я была влюблена в одного молодого сотрудника… Мы пошли в парк. Это было 15 апреля 1909 года. Мы сели рядом на скамейку. Он целовал меня и умолял: „Откройте рот“, но я судорожно сжимала губы. Потом он начал расстегивать мою блузку. Мне очень хотелось позволить ему это, но тут я вспомнила, что у меня плоская грудь, и воспротивилась, хотя страстно желала ощутить эту ласку… 7 апреля один сотрудник, женатый человек, пригласил меня на выставку. За обедом мы выпили вина. Я разошлась и начала рассказывать двусмысленные анекдоты. Не слушая моих просьб, он подозвал экипаж, усадил меня и, как только экипаж двинулся, начал меня целовать. Он становился все более и более дерзким, его руки ласкали все мое тело, я сопротивлялась изо всех сил; я не помню, добился ли он своей цели. На следующий день я чувствовала себя не в своей тарелке. Он показал мне, как сильно я ему расцарапала руки… Он попросил меня почаще встречаться с ним… Я уступила, мне было и тревожно и любопытно… Как только его руки приближались к моим половым органам, я вырывалась, но, поскольку он был хитрее меня, один раз он силой удержал меня и ввел мне палец во влагалище. Я заплакала от боли. Это было в июне 1909 года; я уехала в отпуск. Однажды я отправилась на экскурсию с подругой. Мы встретились с двумя туристами. Они пригласили нас пойти с ними. Мой кавалер захотел поцеловать мою подругу, но она ударила его кулаком. Тогда он бросился на меня сзади, притянул к себе и поцеловал. Я не сопротивлялась… Он предложил мне пойти с ним. Я протянула ему руку, и мы спустились в лес. Он поцеловал меня. Он начал целовать мои половые органы, что меня сильно возмутило. Я говорила ему: „Как вы можете делать такие гадости?“ Он положил мою руку на свой половой член… Я его ласкала… вдруг он отбросил мою руку и накинул носовой платок на свой половой член, чтобы я ничего не видела… Через два дня мы вместе поехали в Лизинг. На безлюдной поляне он вдруг снял пальто и положил его на землю… Он бросил меня на него, поставив свою ногу между моих. Я не думала, что мне действительно грозит опасность. Я умоляла его убить меня, но не лишать „моего лучшего украшения“. Он стал очень груб, начал ругаться и пригрозил мне полицией. Он закрыл мне рот рукой и овладел мной. Мне показалось, что настал мой последний час. У меня было ощущение, что у меня в желудке все переворачивается. Когда наконец он оставил меня в покое, мне показалось, что он не так уж плох. Ему пришлось поднять меня на ноги, поскольку сама я не могла этого сделать. Он осыпал поцелуями мое лицо и глаза. Я ничего не видела и не слышала. Если бы он не поддерживал меня, я бы попала под машину… Мы были одни в купе второго класса, он опять расстегнул брюки и хотел овладеть мною. Я закричала и бросилась в конец вагона, к последней подножке… Наконец он рассмеялся пронзительным и грубым смехом, которого я никогда не забуду, и оставил меня в покое, сказав, что я, глупая гусыня, не имею никакого представления о том, что приятно. В Вену я возвращалась одна. Приехав на вокзал, я пошла в уборную, потому что в дороге чувствовала, что по ногам у меня течет что-то теплое. Я с испугом увидела следы крови. Как скрыть это дома? Я рано легла спать и долго плакала. У меня не проходило ощущение, что проникнувший во влагалище пенис давит на желудок. Я вела себя необычно, у меня не было аппетита, и моя мать стала догадываться, что что-то произошло. Я все ей рассказала. По ее мнению, в этом не было ничего ужасного. Мой сотрудник делал все, чтобы утешить меня. Темными вечерами он гулял со мной в парке и ласкал меня. Я ему позволяла это, но, как только чувствовала, что мои половые органы начинают увлажняться, я вырывалась, потому что мне было очень стыдно».

Несколько раз она ходила с ним в гостиницу, но не отдавалась ему. Она знакомится с очень богатым молодым человеком, за которого хотела бы выйти замуж. Она спит с ним, но не ощущает ничего, кроме отвращения. Возобновляются ее отношения с сотрудником, но она скучает по второму любовнику, начинает косить, худеть. Ее отправляют в санаторий, где у нее чуть было не завязался роман с молодым русским, но в последнюю минуту она прогоняет его из своей постели. Она флиртует с врачом, с офицером, но не соглашается им отдаться. В это время у нее начинается нервное расстройство, и она решает лечиться. После лечения она отдается человеку, который ее любит и который позже женится на ней. Когда она начинает жить супружеской жизнью, фригидность проходит.

В приведенных примерах, число которых легко можно было бы умножить, травмы и отвращение возникают из-за грубости партнера или из-за неожиданности происходящего. В наиболее благоприятных условиях приобщаются к сексуальной жизни те девушки, которые без насилия и неприятных сюрпризов, без определенных правил и сроков не спеша преодолевают свою стыдливость, привыкают к партнеру, учатся любить его ласки. В этом смысле можно лишь приветствовать свободу нравов, которой пользуются американские девушки и которую стремятся завоевать французские; американки переходят от юношеских ласк к полноценным сексуальным отношениям незаметно для себя. Если половые отношения не рассматриваются как нечто запретное, если девушка чувствует себя свободной в отношениях с партнером, если в этом последнем черты самца-повелителя уходят на задний план, все это значительно облегчает первые шаги девушки в сексуальной жизни. Когда любовник молод, неопытен, робок, не чувствует своего превосходства, девушка окажет значительно меньшее сопротивление, но и ее превращение в женщину может оказаться неглубоким. Так, у Колетт в «Ранних всходах» Винка, которую довольно грубо лишили девственности, так спокойно ведет себя на следующий день, что удивляет своего товарища Фила. Ее спокойствие объясняется тем, что она не ощутила себя в чьей-то власти, напротив, она избавилась от девственности и гордится этим, но не испытывает ни растерянности, ни потрясения. По правде говоря, Фил напрасно удивляется, ведь его подруга не познала мужчину. Клодина, танцуя с Рено, ощутила значительно больше. Мне рассказывали о том, как одна французская лицеистка, еще не вышедшая из стадии «незрелого плода», проведя ночь с товарищем, прибежала наутро к подружке и заявила: «Я спала с К., это было очень забавно». Один преподаватель американского колледжа говорил мне, что его ученицы теряют девственность задолго до того, как становятся женщинами; их партнеры, с одной стороны, слишком их уважают, чтобы смущать их стыдливость, а с другой – сами слишком целомудренны, чтобы будить в них страсть. Некоторые девушки бросаются в многочисленные эротические похождения, чтобы избежать страха перед сексуальными отношениями; кроме того, они надеются избавиться таким образом от любопытства и навязчивых идей; однако часто их поступки сохраняют сугубо теоретический характер и имеют не больше отношения к реальности, чем их фантазмы о будущем. Отдаваясь для того, чтобы бросить вызов, а также из страха или пуританского рационализма, девушка не испытывает истинных эротических ощущений, она может пережить лишь какой-то их эрзац, лишенный опасности и большой привлекательности; в этом случае половой акт не сопровождается ни страхом, ни стыдом, потому что она не чувствует глубокого любовного смятения, а удовольствие не охватывает всей ее плоти. Лишенная таким образом девственности, девушка, в сущности, остается девственницей, и очень вероятно, что в день, когда жизнь толкнет ее в объятия чувственного и властного мужчины, она будет сопротивляться ему, как это обычно делают девушки. Пока же этого не случилось, она похожа на девочку переходного возраста; когда ее ласкают, ей щекотно, когда целуют, смешно; для нее физическая любовь – это что-то вроде игры, и, если она не в настроении развлекаться подобным образом, требования любовника кажутся ей грубыми и быстро надоедают; у нее сохраняются отвращение, навязчивые страхи и стыдливость, свойственные девочке-подростку. Если она никогда не преодолеет подобного отношения к эротике – а это, по словам американских мужчин, нередко случается с американскими женщинами, – она проживет всю свою жизнь в состоянии полуфригидности. Настоящей сексуальной зрелости достигает лишь та женщина, которая по доброй воле, в смятении и с удовольствием обращается в плоть.

Однако не следует полагать, что женщины, обладающие пылким темпераментом, легко преодолевают все трудности. Напротив, иногда эти трудности усиливаются. Эротическое желание женщины может достигать такой силы, которая незнакома мужчине. У мужчины сексуальное желание неистово, но локализовано, мужчина, не считая, может быть, момента оргазма, сохраняет самоконтроль; женщина же переживает состояние полного самозабвения; для многих из них оно является самым сладостным моментом в любви, но оно также таит в себе нечто потустороннее и пугающее. Случается, что мужчина испытывает страх, глядя на женщину, лежащую в его объятиях, настолько она погружена в себя, так сильна над ней власть любовного безумия; потрясение, которое она переживает, преображает ее значительно глубже, чем мужчину преображает его агрессивное исступление. В пылу страсти она не чувствует стыда, но, придя в себя, стыдится и страшится только что пережитого порыва; для того чтобы она приняла его с радостью или даже с гордостью, ей необходимо полностью раскрыться навстречу пламенному наслаждению; она сможет полностью осознать свои желания только после глубокого их удовлетворения, если же этого не произойдет, она гневно отвергнет их.

Здесь мы касаемся основной проблемы женского эротизма; в начале эротической жизни самоотречение женщины не компенсируется интенсивным и легко достигаемым наслаждением. Ей было бы значительно легче пожертвовать стыдливостью и гордостью, если бы она знала, что эта жертва ведет ее к райскому блаженству. Но как мы уже видели, лишение девственности не является счастливым завершением девичьего этапа эротики, напротив, для девушки это совершенно неожиданное явление; вагинальное наслаждение появляется не сразу; по статистике, приведенной Штекелем и подтверждаемой многими сексологами и психиатрами, во время первого коитуса удовольствие получают лишь 4 процента женщин; 50 процентов испытывают вагинальное наслаждение лишь через несколько недель, месяцев, а иногда и лет. Главную роль здесь играют психические факторы. Женское тело отличается своеобразной «истеричностью» в том смысле, что нередко у женщины между осознаваемыми фактами и их органическим выражением не существует никакой дистанции; моральное сопротивление женщины не позволяет ей испытывать удовольствие; если это сопротивление ничем не компенсируется, оно долго не ослабляется и образует мощное препятствие для удовлетворения сексуального желания. Часто возникает порочный круг: первая неловкость, совершенная любовником, неделикатное слово или жест, высокомерная улыбка отражаются на всем медовом месяце или даже на всей супружеской жизни. Молодая женщина не испытывает удовольствия, разочаровывается, и ее досада сохраняется, мешая ей достичь гармонии в сексуальной жизни. Правда, мужчина, которому не удается удовлетворить женщину нормальным путем, может доставить ей удовольствие через клитор и таким образом расслабить и умиротворить ее, что бы там ни говорилось в нравоучительных легендах. Однако многие женщины не хотят этого, потому что клиторальное удовольствие в большей степени, чем вагинальное, воспринимается как навязанное извне; женщина, разумеется, страдает от эгоизма мужчины, который думает лишь о собственном удовлетворении, но ей также неприятно слишком открыто проявляемое желание доставить ей удовольствие. «Доставить наслаждение другому, – говорит Штекель, – значит получить над ним власть; отдаться кому-либо – значит отречься от своей воли». Женщине значительно легче принять удовольствие, если оно кажется ей естественно вытекающим из удовольствия самого мужчины, как это бывает при нормальном удачном коитусе. «Женщины с радостью покоряются, если видят, что партнер не стремится покорить их», – пишет далее Штекель; если же они чувствуют такое стремление, они бунтуют. Многим женщинам не нравится, когда их ласкают рукой, потому что рука не имеет отношения к удовольствию, которое она доставляет: это орган активной деятельности, а не плоть; даже мужской половой член может вызвать отвращение, если он предстает не как плоть, трепещущая от желания, а как умело используемое орудие. Кроме всего прочего, любая компенсация лишь подтверждает в ее глазах недоступность для нее ощущений, свойственных нормальной женщине. Штекель на основании многочисленных наблюдений замечает, что все так называемые фригидные женщины хотят стать нормальными: «Они хотят ощутить оргазм, как нормальные женщины, любой другой способ не приносит им морального удовлетворения».

Итак, поведение мужчины имеет огромное значение. Если его желание необузданно и грубо, партнерша чувствует себя в его объятиях как неодушевленный предмет, но, если он слишком хорошо владеет собой, слишком сдержан, он не превращается в плоть; он требует от женщины, чтобы она стала объектом, она же не получает над ним никакой власти. И в том и в другом случае он ранит ее гордость; для того чтобы она смогла примирить свое превращение в плотский объект с отстаиванием своей субъектности, необходимо одно условие: становясь добычей самца, она и сама должна воспринимать его как добычу. Вот почему женщина так часто не может преодолеть фригидность. Не очень привлекательному, холодному, небрежному или неловкому любовнику не удается пробудить сексуальность женщины, удовлетворить ее; но и мужественный и опытный партнер может натолкнуться на сопротивление женщины, поскольку она страшится его господства. Некоторые женщины способны испытать удовольствие только с робкими, неумелыми и даже с почти бессильными мужчинами, так как они не внушают им страха. Нет ничего легче для мужчины, чем пробудить в любовнице горечь и обиду. А обида – это одна из самых распространенных причин фригидности; женщина своим оскорбительно-холодным поведением в постели платит мужчине за все оскорбления, которые она, по ее мнению, вынесла; нередко ее поведение диктуется агрессивным комплексом неполноценности: «Раз ты меня не любишь, раз из-за моих недостатков я никому не нравлюсь, раз я достойна лишь презрения, я не отдамся во власть любви, желания и наслаждения». Именно так она мстит ему и себе и когда он унизил ее своим пренебрежительным отношением, и когда вызвал ее ревность, и когда слишком медлил с признанием в любви, и когда не женился на ней, а лишь вступил в любовную связь. Обида, порождающая подобную реакцию, может возникнуть внезапно и ворваться в течение поначалу счастливых любовных отношений. Мужчине, возбудившему в женщине такую враждебность, редко удается самостоятельно преодолеть ее, однако в некоторых случаях их отношения изменяются к лучшему после убедительного доказательства любви и уважения. Случается, что недоверие и напряженность женщины рассеиваются, если любовник предлагает ей выйти за него замуж; польщенная, счастливая и успокоенная, она перестает сопротивляться ему. Но чаще всего обиженная женщина превращается в счастливую любовницу или супругу в том случае, когда встречает нового возлюбленного, относящегося к ней деликатно и уважительно. Если он сумеет освободить ее от комплекса неполноценности, она с восторгом отдастся ему.

В работе Штекеля «Фригидная женщина» подробно описана роль психических факторов в женской фригидности. Приводимые ниже примеры наглядно показывают, что ее причиной зачастую бывает затаенная обида женщины на мужа или любовника:

Мадемуазель Г. С. отдалась мужчине в надежде, что он женится на ней. Однако сама она неоднократно заявляла, «что не стремится к браку, поскольку не хочет себя связывать». Она хотела выглядеть независимой женщиной. Но на деле, как и вся ее семья, рабски почитала традиционную мораль. Любовник же верил ее словам и не заговаривал о свадьбе. Это вызвало в ней упрямое сопротивление, которое, постепенно усиливаясь, довело ее до полной бесчувственности. Когда наконец он сделал ей предложение, она, чтобы отомстить ему, призналась, что он ее не удовлетворяет, и категорически ему отказала. Она больше не хотела быть счастливой. Слишком долго ей пришлось ждать… Она измучилась от ревности и мучительно ждала, когда же он сделает ей предложение, чтобы гордо его отвергнуть. Позднее она хотела покончить с собой с единственной целью: изощренно наказать своего любовника.

Женщина, испытывающая удовольствие от отношений с мужем, но очень ревнивая, однажды заболев, начинает думать, что муж ей изменяет. Вернувшись домой из больницы, она решила вести себя по отношению к мужу холодно. Она считала, что он больше никогда не будет вызывать в ней никаких чувств, потому что он ее не уважает и просто пользуется ею, если не имеет ничего лучшего. С этого момента она стала фригидной. Поначалу она прибегала к маленьким хитростям, чтобы не возбуждаться. Например, воображала, что ее муж ухаживает за ее подругой. Но вскоре вместо оргазма она начала испытывать болезненные ощущения.

Семнадцатилетняя девушка имела связь с мужчиной и испытывала огромное удовольствие от этих отношений. В девятнадцать лет она забеременела и предложила своему любовнику пожениться. Он не очень этого хотел и посоветовал ей сделать аборт. Она отказалась. Через три недели он согласился жениться на ней, и она стала его женой. Но простить ему эти три недели мучений она не смогла и стала фригидной. Позднее, после объяснения с мужем, ей удалось преодолеть фригидность.

Г-жа Н. М. узнала, что ее муж через два дня после свадьбы навестил свою старую любовницу. Оргазм, который она уже испытала, навсегда исчез. У нее возникла навязчивая идея: она не нравится мужу, она его разочаровала. Именно это стало причиной ее фригидности.

Но и в тех случаях, когда женщина преодолевает сопротивление и по истечении более или менее длительного времени испытывает вагинальное удовольствие, остается еще немало других проблем. Дело в том, что длительность полового акта у мужчины и женщины неодинакова. Для того чтобы достичь оргазма, женщине требуется значительно больше времени, чем мужчине.

В отчетах Кинси говорится, что около трех четвертей всех мужчин испытывают оргазм приблизительно через две минуты после начала полового акта. Если учесть, что многие женщины из высших слоев общества настолько мало расположены к половым отношениям, что могут испытать оргазм только после десяти-пятнадцати минут самой активной стимуляции, и добавить к этому, что немало женщин вообще никогда в жизни не испытывают оргазма, то становится ясно, что, для того чтобы создать гармонические отношения со своей партнершей, мужчина должен обладать исключительным умением продлевать свою сексуальную деятельность и задерживать извержение семени.

Рассказывают, что в Индии, выполняя свои супружеские обязанности, мужчина нередко курит трубку, для того чтобы отвлечься от собственного удовольствия и продлить удовольствие жены; западные Казановы любят хвалиться количеством «раз», а их особую гордость вызывает исторгнутый у партнерши крик благодарности. Эротические предания гласят, что такой подвиг совершить нелегко; мужчины часто жалуются на ужасные требования своих подруг: у нее бешенство матки, это ненасытная людоедка, ее невозможно удовлетворить, говорят они. В книге III своих «Опытов» (глава V) Монтень высказывает такую точку зрения:

Ведь мы хорошо знаем по личному опыту, до чего они ненасытней и пламенней нас в любовных утехах, – тут и сравнивать нечего! Ведь мы располагаем свидетельством того жреца древности, который бывал поочередно то мужчиной, то женщиной… Ведь мы слышали, кроме того, из их собственных уст одобрительные отзывы об императоре, а также императрице римских, живших в разное время, но равно прославленных своими великими достижениями в этом деле (он в течение одной ночи лишил девственности десяток сарматских пленниц, а она за одну ночь двадцать пять раз насладилась любовью, меняя мужчин соответственно своим нуждам и своему вкусу),

adhuc ordens rigidae tentigine vulvae

Et lassata viris, necdum satiata recessit[341].

Ведь в связи с процессом, начатым в Каталонии одной женщиной – она жаловалась на чрезмерное супружеское усердие своего мужа, к чему ее побудило, по моему разумению, не столько то, что оно было и вправду ей в тягость (я верую лишь в те чудеса, которые признает наша религия)… – в связи с этим процессом последовал знаменательный приговор, вынесенный королевой Арагонской и гласивший, что после обстоятельного обсуждения этого вопроса Советом славная королева… повелела, имея в виду установить законный и необходимый предел, чтобы число ежедневных сближений между супругами ограничивалось шестью, ибо, значительно преуменьшая и урезывая истинные потребности и желания своего пола, она, по ее словам, тем не менее решилась навести в этом деле порядок и ясность, а стало быть, и достигнуть в нем устойчивости и неизменности.

Дело в том, что чувственность мужчины и женщины глубоко различна. Как я уже говорила, мы не можем с уверенностью утверждать, что вагинальное удовольствие обязательно приводит к четко ощущаемому оргазму; женщины вообще редко откровенно высказываются на эту тему, но, даже когда они стремятся точно описать свои ощущения, в их словах много неясного; по-видимому, разные женщины испытывают разные чувства. Ясно одно: у мужчины половой акт имеет четкое биологическое завершение – эякуляцию; несомненно также, что переплетение всех его сложных желаний ведет его именно к этому концу, который по его достижении представляется в качестве некоего результата его действий и если и не удовлетворяет его желание, то по крайней мере уничтожает его. Женщина, напротив, с самого начала стремится к какой-то неясной цели, имеющей скорее психический, чем физиологический, характер; она жаждет смятения и сладострастия вообще, и ее тело не способно четко указать на конец полового акта. Именно поэтому она никогда не испытывает ощущения его полной завершенности. У мужчин приятные ощущения быстро усиливаются, затем, достигая определенного предела, завершаются оргазмом и быстро сходят на нет; половой акт у них прерывист и конечен. Наслаждение, испытываемое женщиной, разливается по всему ее телу, отнюдь не всегда оно сосредоточивается в ее половых органах; но даже в тех случаях, когда оно сосредоточено во влагалище, его сокращения создают не оргазм в точном смысле этого слова, а некое волнообразное ощущение, ритмично возникающее, исчезающее, вновь возникающее, доходящее временами до пароксизма, затем отступающее и постепенно тающее, но никогда не исчезающее окончательно. Оно не ограничено во времени и может продолжаться сколь угодно долго; эротическая потенция женщины чаще всего ограничивается нервной или сердечной усталостью, а также психическим удовлетворением, а не четко ощущаемым утолением сексуального желания; даже вполне удовлетворенная и утомленная женщина не чувствует себя абсолютно освобожденной от этого желания.

Lassata necdum satiata, как выражается Ювенал.

Мужчина совершает серьезную ошибку, стремясь навязать партнерше свой собственный ритм и упорно стараясь довести ее до оргазма. Нередко это приводит лишь к разрушению свойственной только ей одной формы чувственности[342]. Это пластичная форма, способная сама определять продолжительность ощущений; некоторые спазмы, локализующиеся во влагалище или охватывающие всю систему половых органов и даже все тело, могут привести к резкому ослаблению напряжения. У некоторых женщин подобные процессы происходят достаточно регулярно и обладают достаточной силой, следовательно их можно уподобить оргазму. Однако влюбленная женщина может также находить умиротворение и удовлетворение в оргазме мужчины. Кроме того, бывает, что сексуальное желание женщины удовлетворяется спокойно, постепенно, без резких потрясений. Для удачных половых отношений нужно не полное совпадение оргазма мужчины и женщины, как полагают некоторые педантичные, но упрощенно мыслящие мужчины, а возникновение сложной эротической формы. Многие мужчины считают, что, для того чтобы «ублажить» женщину, нужно время и владение техникой, то есть думают, что ей можно навязать удовольствие извне; они и не подозревают, до какой степени сексуальное желание женщины зависит от всей переживаемой ею ситуации. Для нее чувственность, как мы уже говорили, похожа на колдовство, она требует полного погружения в нее, и, если какие-либо слова или жесты вступают в противоречие с магией ласки, колдовство рассеивается. По этой причине женщины так часто закрывают глаза во время полового акта; с физиологической точки зрения это реакция на расширение зрачка, но женщина закрывает глаза и в темноте. Ей хочется устраниться от всего, что ее окружает, забыть о времени, о самой себе, о своем любовнике и затеряться во тьме плоти, такой же смутной, как материнское лоно. Но особенно ей хочется преодолеть расстояние между собой и находящимся лицом к лицу с ней мужчиной, ей хочется слиться с ним. Как мы уже говорили, превращаясь в объект, она хочет в то же время оставаться и субъектом. Ее забвение глубже, чем забвение мужчины, поскольку любовное желание и смятение разлиты во всем ее теле и она может сохранить свойства субъекта только благодаря слиянию со своим партнером. Необходимо, чтобы мужчина и женщина в равной степени давали друг другу наслаждение и получали его; если мужчина лишь берет и ничего не дает или если он доставляет женщине удовольствие, не испытывая его сам, женщина чувствует себя обманутой; с того момента, как она реализуется в качестве Другого, она осознает свою второстепенность, вот почему ей нужно отрицать сам принцип Другого. Вот почему ей всегда неприятен момент, когда объятия любовников размыкаются. Мужчина, как бы он себя ни чувствовал после полового акта, а ему может быть грустно или весело, он может быть разочарован или ощущать себя победителем женщины, всегда забывает о своей плоти; он вновь становится полным хозяином своего тела, ему хочется спать или принять ванну, выкурить сигарету или выйти на воздух. Женщине же хотелось бы оставаться в объятиях мужчины до тех пор, пока окончательно не рассеются чары, превратившие ее в плоть, для нее прекращение телесного контакта – это болезненный разрыв, напоминающий отнятие ребенка от груди; любовник, слишком резко отстраняющийся от нее, глубоко ее обижает. Но еще болезненнее ее ранят слова, показывающие, что слияния, в которое она уже поверила, на самом деле не существует. Жена Жиля из одноименного романа Мадлен Бурдукс, вздрагивает, когда муж спрашивает ее: «Тебе было хорошо?» Она закрывает ему рот рукой; многим женщинам неприятно, когда с ними разговаривают во время полового акта, поскольку слова превращают удовольствие в какое-то внешнее, отдельно от женщины существующее ощущение. «Достаточно? Или хочешь еще? Тебе было хорошо?» Сама возможность возникновения этих вопросов свидетельствует об отсутствии слияния, превращает акт любви в механическую операцию, которая проводится под руководством мужчины. Именно по этой причине мужчина и задает вопросы. Он стремится не столько к слиянию и взаимности, сколько к господству; когда чета распадается на двух индивидов, единственным субъектом остается мужчина; для того чтобы отказаться от этого преимущества, нужно глубоко любить и быть очень великодушным; мужчине же хочется, чтобы женщина чувствовала себя униженной, чтобы у нее было ощущение, что ею обладают вопреки ее воле, он хочет взять у нее больше, чем она хочет дать. Женщина была бы избавлена от многих трудностей, если бы за мужчиной не тянулся целый шлейф комплексов, из-за которых любовные отношения представляются ему чем-то вроде борьбы; если бы этого не было, женщина также не смотрела бы на любовное ложе как на арену.

В то же время в девушке наряду с нарциссизмом и гордостью наблюдается желание подчиняться. По мнению некоторых психоаналитиков, женщинам присущ мазохизм, и именно это свойство их натуры помогает им приспособиться к своей эротической судьбе. Заметим, однако, что понятие «мазохизм» весьма запутанно, и нам следует подробно рассмотреть его.

Вслед за Фрейдом психоаналитики различают три формы мазохизма: одна из них заключается в связи боли и сладострастия, вторая состоит в том, что в любви женщина соглашается на подчиненное положение, а третья – в существовании у нее некоего механизма самонаказания. Психоаналитики утверждают, что женщине свойствен мазохизм потому, что при дефлорации и родах удовольствие связано с болью, а также потому, что она мирится со своей пассивной ролью.

Прежде всего следует заметить, что наделение боли эротической ценностью еще не означает поведения, основанного на пассивном подчинении. Нередко боль поднимает тонус испытывающего ее индивида, пробуждает чувствительность, притупленную сильным любовным смятением и удовольствием; она напоминает яркий луч, вспыхивающий во тьме плотских ощущений, отрезвляет влюбленных, млеющих в ожидании наслаждения, с тем чтобы позволить им вновь погрузиться в состояние этого ожидания. В порыве нежной страсти любовники нередко причиняют друг другу боль. Полностью погруженные во взаимное плотское наслаждение, они стремятся использовать все формы контактов, единения и противоборства. В пылу любовной игры человек забывает самого себя, приходит в исступление, в экстаз. Страдание также разрушает границы личности, доводит чувства человека до пароксизма, заставляет его превзойти самого себя. Боль всегда играла значительную роль в оргиях; известно, что высшее наслаждение может граничить с болью: ласка иногда превращается в пытку, а мучение может доставлять удовольствие. Обнимаясь, любовники нередко кусают, царапают, щиплют друг друга; такое поведение не свидетельствует об их садистских наклонностях, в нем выражается стремление к слиянию, а не к разрушению; субъект, на которого оно направлено, вовсе не стремится к самоотрицанию или самоунижению, он жаждет единения. К тому же такое поведение свойственно отнюдь не только мужчинам. Дело в том, что боль может быть признаком мазохизма лишь тогда, когда она добровольно принимается как знак рабского подчинения. Что же касается боли, испытываемой при потере девственности, то она как раз не сопровождается никаким удовольствием, а муки при родах внушают страх всем женщинам, и они очень радуются тому, что современные методы могут им принести облегчение. Боль занимает абсолютно одинаковое место в чувственности женщины и мужчины.

Следует также отметить, что женская покорность – это весьма неоднозначное понятие. Как мы видели, в большинстве случаев девушка в воображении принимает господство над собой полубога, героя, мужчины, но это всего лишь следствие их нарциссизма. На деле они нисколько не расположены терпеть подобное господство, если оно выражено в плотских отношениях. Напротив, они нередко отвергают мужчину, вызывающего в них восхищение и уважение, и доверяются человеку, не обладающему над ними никакой властью. Фантазмы не могут служить объяснением конкретного поведения, ибо фантазмы создаются и лелеются именно как фантазмы. Девочка, со смешанным чувством страха и согласия мечтающая об изнасиловании, вовсе не хочет ему подвергнуться; реальное изнасилование стало бы для нее страшной катастрофой. Типичный пример такого расхождения воображаемой и реальной жизни мы видим в книге Марии Ле Ардуэн «Черный парус»:

Но с воображаемыми картинами самоуничижения была связана одна вещь, мысли о которой вызывали у меня трепет и сердцебиение. Это было все то, что шло дальше любовной чувствительности и вело к обыкновенной чувственности. Каких только тайных гнусностей я не воображала. Меня изводила потребность утверждать себя всеми возможными способами.

Напомним также случай Марии Башкирцевой:

Всю свою жизнь я пыталась в воображении добровольно отдаться под чье-либо господство, но люди, с которыми я сталкивалась, были настолько заурядны по сравнению со мной, что не могли внушить мне ничего, кроме отвращения.

Не следует забывать, что в сексуальных отношениях женщине действительно обычно принадлежит пассивная роль; однако в конкретном воплощении в жизнь этой пассивности нет ничего мазохистского, впрочем так же как в нормальной агрессивности мужчины нет ничего садистского; из ласки, любовного смятения и совокупления женщина либо сама извлекает удовольствие и тем самым утверждает свое «я», либо она стремится к единению с любовником, жаждет отдаться ему, что означает, что она превосходит себя, но отнюдь не отрекается от себя. Мазохизм заключается в том, что индивид сознательно отдает себя во власть сознания другого человека, который превращает его в вещь в чистом виде; при этом индивид сам себя осознает как вещь, играет роль вещи. «Мазохизм является попыткой не очаровывать другого своей объективностью, но очаровывать самого себя своей объективностью-для-другого»[343]. Жюльетту де Сада и юную девственницу из «Философии в будуаре», которые позволяют мужчинам делать с ними все, что им заблагорассудится, но и сами испытывают при этом удовольствие, ни в коей мере нельзя назвать мазохистками. Точно так же не являются мазохистками леди Чаттерли или Кейт, несмотря на то что они полностью отдаются во власть своих партнеров. О мазохизме можно говорить тогда, когда «я» полагает себя, и это двойное отчуждение мыслится как основанное на свободе другого.

В этом смысле некоторые женщины действительно являются мазохистками. К этому предрасположены девушки, которым свойствен нарциссизм, состоящий в отчуждении в собственном эго. Если им с самого начала эротической инициации случается пережить глубокое смятение и желание, они познают подлинные чувства и ощущения любви, и тот идеал, который они называли своим «я», исчезает; но если в начале эротической жизни девушку подстерегает фригидность, это «я» утверждается, и в том, что она превращается в вещь, принадлежащую мужчине, девушка видит свою вину. А ведь «мазохизм, как и садизм, является принятием на себя виновности. Я виновен, потому что являюсь объектом». Эта мысль Сартра сближается с фрейдовским понятием самонаказания. Девушка видит свою вину в том, что она отдает свое «я» другому человеку, и наказывает себя за это, сознательно все глубже погружаясь в униженное и подчиненное состояние; как мы уже видели, девственницы мысленно противостоят своим будущим любовникам; предчувствуя свое скорое поражение, они в качестве наказания подвергают себя различным пыткам; имея дело с реальным любовником, они упрямо продолжают следовать той же линии поведения. Нам известно также, что сама фригидность – это возмездие, налагаемое женщиной на самое себя и на партнера; из-за уязвленного тщеславия у девушки возникает обида на любовника и на самое себя, поэтому она запрещает себе испытывать удовольствие. Девушка-мазохистка исступленно отдается в рабство мужчине, говорит ему о своем обожании, стремится к унижению, побоям; тот факт, что она согласилась на отчуждение собственного «я», вызывает в ней ярость, углубляющую отчуждение. Именно так ведет себя Матильда де ла Моль: она в бешенстве оттого, что отдалась Жюльену, именно поэтому она падает к его ногам, хочет покориться всем его капризам, приносит ему в жертву свои роскошные волосы, но в то же время она восстает и против него, и против самой себя; мы догадываемся, что в его объятиях она холодна как лед. Притворное самозабвение женщины-мазохистки создает новые помехи, преграждающие ей путь к наслаждению; и в то же время она мстит себе именно за неспособность его познать. Порочный круг, в котором женщина движется от фригидности к мазохизму, может навсегда замкнуться и толкнуть ее в качестве компенсации к садистскому поведению. Возможно также, что эротическое созревание избавит женщину от фригидности и нарциссизма, она осознает истинный смысл своей сексуальной пассивности и, перестав играть в нее, действительно ее переживет. Ибо парадокс мазохизма заключается в том, что самоотречение субъекта требует от него постоянных усилий; забыться же он может, лишь отдаваясь другому в стихийном порыве, без всякой задней мысли. Итак, женщина действительно более склонна, чем мужчина, к мазохистскому искушению, ее положение пассивного эротического объекта толкает ее на игру в пассивность, которая, в свою очередь, представляет собой самонаказание, вытекающее из ее бунтарского самолюбования и его следствия – фригидности; факт остается фактом: среди женщин и особенно среди девушек мазохизм очень распространен. Колетт так рассказывает о своих первых любовных приключениях в книге «Мое ученичество»:

Я была еще совсем юной, когда меня охватило головокружение, нечистое, ужасное, постыдное головокружение, свойственное девочкам-подросткам. Многие девушки, едва достигшие половой зрелости, мечтают о том, чтобы какой-нибудь взрослый мужчина любовался ими, забавлялся с ними и обучал их утонченному разврату. Эта скверная склонность несет в себе свое искупление: девушки вынуждены ее сдерживать. Именно она вызывает возникающие в период полового созревания неврозы, из-за нее у девушек появляется привычка грызть мел или уголь, пить зубной эликсир, читать непристойные книги или колоть себе руки булавкой.

Из этого отрывка ясно видно, что мазохизм является одним из источников девичьих извращений, что он отнюдь не способствует разрешению конфликтов, возникающих в сексуальной жизни женщины. Напротив, погрязнув в нем, женщина уклоняется от своего истинного пути. Мазохизм никогда не ведет к нормальному и счастливому расцвету женского эротизма.

Подобный расцвет возможен лишь в случае, когда женщине, благодаря любви, нежности и чувственности, удается преодолеть свою пассивность и установить с партнером равноправные отношения. Асимметрия мужской и женской эротики создает неразрешимые проблемы до тех пор, пока партнеры находятся в состоянии борьбы; если же женщина чувствует, что мужчина не только желает ее, но и уважает, проблемы становятся легкоразрешимыми; когда мужчина, желая женщину, уважает ее свободу, она, становясь объектом, на теряет своего достоинства и, добровольно подчиняясь ему, не утрачивает своей свободы. В этом случае любовники достигают общего наслаждения, хотя каждый из них испытывает его по-своему; удовольствие, испытываемое ими, неодинаково, но источником этого удовольствия является партнер. Значение слов «получать» и «давать» изменяется, радость пропитывается благодарностью, а удовольствие – нежностью. В конкретной, плотской форме происходит признание собственного «я» и Другого, причем оба они воспринимаются с необычайной остротой. Некоторые женщины говорят, что в момент совокупления они воспринимают мужской половой член как часть собственного тела; некоторым мужчинам кажется, что они являются женщиной, которой обладают; конечно, все эти описания неточны; Другой сохраняет всю свою значимость, однако инаковость больше не носит враждебного характера; именно сознание слияния отдельно существующих тел и придает половому акту столь волнующий характер; и еще более удивительным представляется то, что эти два существа, страстно отрицающие, но в то же время и утверждающие свои границы, при всем своем сходстве так различны. Это различие, которое часто отдаляет их друг от друга, при слиянии приводит их в восторг; в порывистой пылкости мужчины женщина видит отражение собственного ровно горящего огня; в мужской силе ей видится власть, которой она располагает над ним; полный жизненных сил мужской половой член принадлежит женщине точно так же, как ее улыбка принадлежит дарящему ей наслаждение мужчине. В результате отражения и взаимопроникновения всего богатства мужественности и женственности любовники сливаются в едином трепещущем экстазе. Для достижения такой гармонии необходимы не столько технические ухищрения, сколько взаимная щедрость души и тела, возможная при естественном эротическом влечении любовников.

Помехой подобной щедрости для мужчин нередко становится тщеславие, а для женщин – робость; женщина, не преодолевшая в себе различные торможения, не способна быть щедрой. Именно поэтому окончательный сексуальный расцвет наступает у женщины довольно поздно; своего эротического апогея она достигает годам к тридцати пяти. К сожалению, если она замужем, муж к этому времени привык считать ее фригидной; можно, конечно, попытаться понравиться другому мужчине, но она уже начинает увядать, ее время ограниченно. Многие женщины начинают отдавать себе отчет в собственных желаниях только тогда, когда сами они перестают быть соблазнительными.

Сексуальная жизнь женщины зависит не только от всего описанного выше, но и от ее социального и экономического положения. Более глубокое изучение этой темы без учета социально-экономического контекста может привести к выводам, далеким от реальности. Однако из уже проделанного нами анализа можно сделать некоторые заключения общего характера. Эротика – это одна из тех областей действительности, в которой люди наиболее остро чувствуют двойственность своей натуры; в эротическом опыте они ощущают себя и плотью и духом, и Другим и субъектом. Этот конфликт приобретает действительно драматический характер для женщины, поскольку в начале эротической жизни она осознает, что является лишь объектом, а также потому, что ей нужно время для того, чтобы научиться достигать сексуального удовольствия; познавая особенности своей плотской натуры, она в то же время вынуждена вести борьбу, чтобы вернуть себе утраченное достоинство трансцендирующего, свободного субъекта; это непростое и рискованное предприятие; многим женщинам не удается довести его до успешного конца. Но именно благодаря сложности проблем, с которыми они сталкиваются, им удается избежать заблуждений, свойственных мужчинам, которые охотно верят в такие свои обманчивые преимущества, как агрессивная роль и исключительная способность испытывать оргазм; мужчины не без колебаний осознают в себе плоть. Представление женщины о себе более достоверно.

Однако, даже если женщина более или менее хорошо приспосабливается к пассивной роли, она всегда чувствует себя лишенной многих возможностей, свойственных активному индивиду. И если она и завидует мужчине, то не оттого, что у него имеется орган обладания, а оттого, что ему дана способность овладевать добычей. Странный парадокс заключается в том, что чувственный мир, окружающий мужчину, состоит из мягкости, нежности, приветливости, – словом, он живет в женском мире, тогда как женщина бьется в суровом и жестком мире мужчины; из-за этого в ней сильно желание прикасаться к гладкой коже, к мягким округлым формам, ей нравится поглаживать цветы или мех, ласкать ребенка, подростка или женщину; немалая часть ее личности остается невостребованной, она стремится к обладанию сокровищем, подобным тому, которое женщина дарит мужчине. Именно этим объясняется свойственная многим женщинам, хотя и не всегда явно выраженная, склонность к лесбийской любви. У некоторых женщин эта склонность под воздействием целого комплекса сложных причин проявляется с особой силой. Не все женщины прибегают к классическому решению своих сексуальных проблем, то есть к тому единственному решению, которое признано обществом. В связи с этим мы должны рассказать также и о тех, которые выбирают отвергаемый обществом путь.

Глава IV. Лесбиянка

Лесбиянку часто изображают короткостриженой, в фетровой шляпе и при галстуке; говорят, что причиной их сходства с мужчинами является отклонение от нормы, вызываемое гормональными нарушениями. Однако нет ничего более ошибочного, чем смешение лесбиянки и мужеподобной женщины. Немало лесбиянок встречается среди одалисок, придворных дам, то есть среди самых что ни на есть «женственных» женщин; и напротив, многие мужеподобные женщины не являются лесбиянками. Сексологи и психиатры подтверждают то, что явствует из обычных наблюдений: подавляющее большинство «проклятых женщин» с точки зрения анатомии ничем не отличаются от других женщин. Никакая «анатомическая судьба» не предопределяет особенностей их сексуальности.

Разумеется, иногда в силу физиологических причин возникают особые случаи. Между двумя полами нет строгих биологических различий; идентичное тело изменяется под гормональным воздействием, направленность которого в принципе определяется генотипом, но может и отклониться в ходе развития зародыша; такие отклонения приводят к возникновению индивидов, не являющихся ни мужчинами, ни женщинами. Некоторые мужчины бывают похожи на женщин из-за позднего полового созревания; случается, что девушки – особенно спортсменки – вдруг превращаются в юношей. Х. Дейч рассказывает историю одной девушки, которая пылко ухаживала за замужней женщиной, хотела похитить ее и жить с ней вместе; и вдруг однажды она обнаружила, что превратилась в мужчину; она смогла жениться на своей возлюбленной, у них родились дети. Однако из сказанного не следует, будто в каждой лесбиянке за обманчивыми формами кроется мужчина. Нередко у гермафродитов, имеющих обе половые системы в неразвитом состоянии, наблюдается сексуальное поведение, свойственное женщинам; я знала одну такую женщину, которую нацисты выслали из Вены; она была в отчаянии оттого, что не могла привлечь внимание ни гетеросексуалов, ни педерастов, в то время как ей самой нравились только мужчины. Под воздействием мужских гормонов у мужеподобных женщин развиваются вторичные половые признаки, свойственные мужчинам; что касается инфантильных женщин, то у них женские гормоны вырабатываются в недостаточном количестве и их половое развитие остается незавершенным. Эти физиологические особенности могут прямо или опосредованно толкнуть женщину к лесбийской любви. Женщина, в которой кипят жизненные силы, которой свойственны страстность и агрессивность, стремится быть активной и, как правило, отвергает пассивность; если женщина некрасива или имеет врожденные физические недостатки, она может попытаться компенсировать свою неполноценность, приобретя мужские качества; если у нее не развиты эрогенные зоны, она не чувствует потребности в мужских ласках. Однако анатомия и гормоны создают лишь определенную предрасположенность, но отнюдь не определяют сексуальную ориентацию женщины. Х. Дейч приводит историю одного раненого польского легионера, за которым она ухаживала во время войны 1914–1918 годов; на самом деле это была девушка с явно выраженными мужскими вторичными половыми признаками; она пошла в армию сначала в качестве сестры милосердия, а затем сумела стать солдатом; это не помешало ей влюбиться в своего сослуживца (впоследствии она вышла за него замуж), и из-за этого ее считали гомосексуалистом. Таким образом, несмотря на мужеподобные внешние проявления, ей была свойственна эротика женского типа. Бывают случаи, когда и мужчины испытывают сексуальное влечение не только к женщинам; мужчина может быть гомосексуалистом, обладая полноценным мужским организмом, а мужеподобная женщина вовсе не обязательно обречена на гомосексуальность.

Существует мнение, что среди физиологически нормальных женщин одни отдают предпочтение клиторальному оргазму, а другие – вагинальному и первые якобы обречены на лесбийскую любовь; но известно, что женщинам в детском возрасте свойствен клиторальный эротизм; прекращение эротического развития на этой стадии или его продолжение зависит отнюдь не от анатомических причин; ошибочно также распространенное утверждение о том, что склонность к эротизму клиторального типа объясняется детской мастурбацией; сегодня сексология признает детский онанизм вполне нормальным и широко распространенным явлением. Развитие женского эротизма – и мы об этом уже говорили – это психологический процесс; физиологические факторы играют в нем определенную роль, но в целом он определяется отношением субъекта к своему существованию. По мнению Мараньона, и у мужчин и у женщин сексуальность развивается «в одном направлении», но у мужчин она достигает законченных форм, а у женщин остается «недоразвитой»; он считает, что лишь лесбиянки обладают столь же интенсивным либидо, что и мужчины, и поэтому являются женщинами «высшего» типа. В действительности женская сексуальность отличается своеобразной структурой, и идея иерархии мужского и женского либидо представляется абсурдной; выбор сексуального объекта ни в коей мере не зависит от количества энергии, которой обладает женщина.

Большой заслугой психоаналитиков явилось то, что они рассматривали извращение не как органическое, а как психическое явление; однако и им представляется, что извращение порождается внешними обстоятельствами. Впрочем, они мало занимались этим вопросом. По мнению Фрейда, в процессе развития женского эротизма обязательно происходит переход от клиторальной стадии к вагинальной; переход этот симметричен переносу маленькой девочкой любви, питаемой к матери, на отца; различные причины могут помешать развитию этого процесса; например, женщина не может смириться со своим состоянием кастрата или не хочет признаться самой себе, что у нее отсутствует пенис; она остается фиксированной на матери и ищет ей замену. По мнению Адлера, остановка в развитии эротизма – не пассивно переживаемое событие: оно зависит от воли субъекта, который, стремясь к власти, сознательно отрицает свое увечье и старается отождествить себя с мужчиной, господство которого отвергает. Но чем бы ни была гомосексуальность – детской фиксацией или мужским протестом, – она в любом случае есть незавершенность. На деле лесбиянка не является ни «несостоявшейся» женщиной, ни женщиной «высшего» типа. Индивид в своем развитии не обязательно движется по пути прогресса: на каждом этапе развития прошлое переосмысляется в связи с новым выбором, и, если индивид склоняется к тому, что считается «нормальным», это не придает его выбору никакой особой значимости; о выборе следует судить по его соответствию природным свойствам индивида. Лесбийская любовь может быть для женщины как бегством от своего естественного состояния, так и его осознанием. Основная вина психоаналитиков в том, что из морализаторского конформизма они всегда рассматривают гомосексуальность как неподлинное поведение.

Женщина – существующий, от которого требуется превратиться в объект; будучи субъектом, она обладает агрессивной чувственностью, которая не находит утоления в теле мужчины; это источник конфликтов, которые женскому эротизму необходимо разрешить. Нормальной считается система, в рамках которой женщина сначала становится добычей самца, а затем вновь обретает самостоятельность с рождением ребенка; но такая «естественность» продиктована более или менее понятным общественным интересом. Даже гетеросексуальность предоставляет другие возможности. Лесбийская любовь – это одна из попыток примирить независимость женщины с пассивностью ее плоти. И если уж говорить о природных наклонностях, можно отметить, что любая женщина по природе своей гомосексуальна. Для лесбиянки характерен отказ от отношений с мужчиной и влечение к женской плоти; но любая девочка-подросток боится пенетрации, мужского господства, с некоторым отвращением относится к мужскому телу; зато для нее, как и для мужчины, желанно женское тело. Я уже говорила: мужчины, полагая себя как субъекты, тем самым полагают себя отдельными; рассматривать другого как вещь, которую можно взять, – значит покушаться в нем и одновременно в себе самом на мужской идеал; напротив, женщина, признающая себя объектом, видит в себе подобных и в себе самой добычу. Педераст вызывает враждебное отношение со стороны гетеросексуальных мужчин и женщин, потому что они требуют, чтобы мужчина был доминирующим субъектом[344]; что касается лесбиянок, то к ним представители обоих полов относятся с безотчетной снисходительностью. «Признаюсь, – говорит граф де Тийи, – что это соперничество не вызывает во мне никакого недовольства; напротив, оно меня забавляет, и я настолько аморален, что готов просто смеяться над ним». Колетт наделяет тем же равнодушным любопытством Рено, наблюдающего за отношениями Клодины и Рези[345]. Активная и независимая гетеросексуальная женщина сильнее раздражает мужчину, чем неагрессивная лесбиянка, поскольку лишь первая посягает на прерогативы мужчины; лесбийская любовь вовсе не противоречит традиционному разделению полов: в большинстве случаев она ведет к осознанию женственности, а не к ее отрицанию. Как мы уже видели, лесбийская любовь часто возникает у девочки-подростка в качестве эрзаца гетеросексуальных отношений, испытать которые ей еще не представился случай или не хватило дерзости; это один из этапов, ученичество, и девушка, которая с жаром отдается такой любви, может в недалеком будущем стать пылкой супругой или любовницей, любящей матерью. Таким образом, говоря о лесбиянке, необходимо объяснить не позитивную сторону ее выбора, а негативную: главной ее особенностью является не просто тяга к женщинам, а исключительность этой тяги.

Часто – вслед за Джонсом и Эснаром – различают два типа лесбиянок: «мужской», то есть те, что «хотят подражать мужчинам», и «женский», те, что «боятся мужчин». Действительно, в этом извращении наблюдаются две основные тенденции: некоторые женщины отвергают пассивность, другие же пассивно отдаются, но лишь в женские объятия; однако эти два типа поведения взаимодействуют; отношение к избранному или к отвергаемому объекту можно объяснить во взаимосвязи. По многим причинам, о которых речь пойдет ниже, указанное различие представляется нам довольно произвольным.

Определять «мужеподобную» лесбиянку через ее желание «подражать мужчине» – значит утверждать, что она идет против своей природы. Я уже говорила о массе неточностей, возникающих из-за того, что психоаналитики понимают категории «мужское – женское» в том смысле, в каком они существуют в современном обществе. То есть мужчина считается представителем позитивного и нейтрального, в нем видят одновременно самца и человеческое существо, женщина же представляет собой только негативное, она не более чем самка. Поэтому всякий раз, когда она ведет себя как человек, про нее говорят, что она хочет уподобиться самцу. Ее занятия спортом, политикой, наукой, ее влечение к другим женщинам воспринимаются как «мужской протест»; никто не считается с ценностями, к которым она трансцендирует, а потому все, естественно, полагают, что она делает неподлинный выбор, предпочтя поведение субъекта. В основе такого восприятия лежит глубокое недоразумение: считается, что для человека женского пола естественно превратить себя в женственную женщину; чтобы достичь этого идеала, недостаточно быть ни гетеросексуальной, ни даже матерью; «настоящая женщина» – это искусственный продукт, сфабрикованный цивилизацией, как когда-то фабриковались кастраты; так называемые «женские инстинкты» кокетства и покорности внушаются ей обществом точно так же, как мужчине внушается фаллическая гордость; но мужчина не всегда принимает свое мужское предназначение; у женщины есть веские основания еще сильнее восставать против уготованного ей удела. Такие понятия, как «комплекс неполноценности» или «комплекс мужественности», напоминают мне историю, рассказанную Дени де Ружмоном в «Доле дьявола»: одной даме казалось, что во время загородных прогулок на нее нападают птицы; после длительного психоаналитического лечения, которое не избавило ее от этой навязчивой идеи, врач, гуляя с ней в саду клиники, заметил, что на нее действительно нападают птицы. Женщина чувствует себя приниженной, потому что правила женственности действительно ее принижают. Стихийно она стремится быть полноценным индивидом, субъектом, свободой, перед которой открывается мир и будущее; и если этот выбор совпадает с выбором мужественности, то лишь постольку, поскольку женственность на сегодняшний день означает ущербность. Из исповедей лесбиянок – в первом случае платонической, во втором открытой, – приведенных у Хэвлока Эллиса и Штекеля, ясно, что и ту и другую возмущают специфические требования, предъявляемые к женщине.

Сколько себя помню, – говорит одна из них, – я никогда не считала себя девочкой и постоянно была в смятении. Около пяти или шести лет мне пришло в голову, что, несмотря на то что говорят окружающие, я если и не мальчик, то уж во всяком случае не девочка… Сложение моего тела казалось мне загадочной случайностью… Когда я еще едва начинала ходить, меня уже интересовали молотки и гвозди, мне хотелось сидеть верхом на лошади. К семи годам мне стало ясно, что все то, что мне нравится, не годится для девочки. Я была очень несчастна, часто плакала и сердилась, меня донимали разговоры о мальчиках и девочках… Каждое воскресенье я отправлялась на прогулку с мальчиками из школы, где учились мои братья… В одиннадцатилетнем возрасте в наказание за мои наклонности меня отправили в пансион… К пятнадцати годам, о чем бы я ни размышляла, я всегда думала как мальчик… Я была полна сочувствия к женщинам… Я стала защищать их и помогать им.

А вот что говорит о трансвеститке Штекель:

До шестилетнего возраста, несмотря на то что ей говорили окружающие, она считала себя мальчиком, по непонятным причинам одетым девочкой… В шесть лет она говорила себе: «Я стану лейтенантом, а если Бог сохранит мне жизнь, то и маршалом». Она часто видела себя в мечтах верхом на лошади, во главе армии, отправляющейся в поход. Она была очень способной, но расстроилась, когда из педагогического училища ее перевели в лицей, ей было страшно, что она станет слишком похожей на женщину.

Подобный бунт вовсе не означает, что девочке уготована судьба лесбиянки; многие девочки переживают такое же возмущение и даже отчаяние, когда узнают, что, оттого что их тело сложено так, а не иначе, им навсегда придется отказаться от своих вкусов и стремлений; вспомним, какой гнев охватил Колетт Одри[346], когда в двенадцатилетнем возрасте она узнала, что никогда не сможет стать моряком; совершенно естественно, что будущую женщину возмущают ограничения, налагаемые на нее ее полом. Вопрос о том, почему она их отвергает, некорректен, скорее следовало бы понять, почему она их принимает. Женский конформизм объясняется ее покорностью и робостью; но ее смирение легко может превратиться в бунт, если ей покажется, что общество не предоставляет ей достаточных компенсаций. Именно это происходит в тех случаях, когда девочка-подросток считает себя обделенной как женщина, именно в таких обстоятельствах ее анатомические данные приобретают значение. Если девочка некрасива, плохо сложена или считает себя таковой, она может отказаться от женского жизненного пути, к которому чувствует себя малоспособной; но было бы неправильно говорить, что она делает выбор в пользу мужеподобного поведения для того, чтобы компенсировать недостаток женственности; скорее возможности, предоставляемые ей взамен преимуществ, которыми располагают мужчины, но которыми она должна пожертвовать, представляются ей слишком скудными. Все девочки с завистью смотрят на удобную одежду мальчиков; их собственные, слишком нарядные платья приобретают для них значение только тогда, когда они, глядя в зеркало, начинают понимать, что они им к лицу, начинают видеть в своем внешнем облике залог будущего благополучия; если же они видят в зеркале ничем не примечательное, ничего не обещающее лицо, то кружева и банты становятся для них обузой или даже насмешкой; «неудавшийся мальчик» упорно хочет оставаться мальчиком.

Но даже хорошо сложенные и красивые женщины, вступающие на путь самостоятельной деятельности или просто свободолюбивые, отказываются жертвовать собой ради мужчины; они хотят реализовать себя через поступки, а не через имманентное присутствие. Мужское желание, превращающее их лишь в предмет любви, так же неприятно им, как оно неприятно юношам; покорные женщины вызывают у них такое же отвращение, какое мужественные мужчины испытывают к пассивным педерастам. Они избирают мужскую манеру поведения отчасти для того, чтобы подчеркнуть отсутствие какой бы то ни было близости между собой и покорными женщинами; они носят мужскую одежду, ходят мужской походкой, говорят языком, свойственным мужчинам, образуют с подругой пару, в которой играют роль мужчины. Подобная комедия – это действительно «мужской протест», но она представляет собой лишь вторичный феномен; глубинным же является возмущение полного сил и независимого субъекта при мысли о том, что он должен превратиться в предмет для удовлетворения плотских желаний. Лесбиянками становятся многие спортсменки; они не могут смириться с тем, что их тело, знакомое с мускульным усилием, разрядкой, движением, порывом, превратится в пассивную плоть; их тело не жаждет чарующих ласк, оно активно взаимодействует с миром, отнюдь не являясь пассивным предметом; для них пропасть между телом для себя и телом для другого становится непреодолимой. Подобное сопротивление наблюдается также у деятельных женщин или женщин, занимающихся интеллектуальным трудом, для которых отречение от своей личности немыслимо даже в плотских отношениях. Если бы равенство полов стало фактом действительности, это препятствие во многих случаях было бы устранено, но мужчины по-прежнему убеждены в своем превосходстве, а такое убеждение мешает женщине, которая его не разделяет, строить свои отношения с мужчиной. Следует отметить в то же время, что наиболее волевые и властные женщины без колебаний вступают в схватку с мужчиной; так называемая «мужеподобная» женщина зачастую испытывает влечение только к мужчинам. Она не желает ни поступаться своим человеческим достоинством, ни жертвовать своей женской судьбой, поэтому предпочитает войти в мир мужчины или даже овладеть им. Обладая неутомимой чувственностью, она не боится грубой страстности мужчины; ей легче, чем робкой девственнице, преодолеть сопротивление собственного тела и познать наслаждение в отношениях с мужчиной. Очень грубая и примитивная натура не видит унижения в половом акте; интеллигентная женщина, обладающая смелым умом, умеет его преодолевать; уверенная в себе, воинственная женщина весело вступит в поединок, из которого, как она убеждена, выйдет победительницей. Жорж Санд отдавала предпочтение молодым людям, «женственным» мужчинам; но г-жа де Сталь лишь с годами стала склоняться к молодым и красивым любовникам, – по-видимому, она совсем не чувствовала себя добычей мужчин, поскольку подавляла их мощью своего ума и с гордостью принимала их поклонение. Русская императрица Екатерина могла даже позволить себе мазохистское упоение, поскольку и в любовных играх она оставалась непререкаемой повелительницей. Когда Изабелла Эберхард в мужском костюме пересекала на лошади Сахару, она нисколько не чувствовала себя униженной, отдаваясь какому-нибудь громадному пехотинцу. Женщина, не желающая подчиняться мужчине, отнюдь не всегда избегает его, чаще она пытается превратить его в орудие своего удовольствия. При благоприятных обстоятельствах – тут главная роль принадлежит партнеру – женщина просто забудет о противоборстве и будет полностью удовлетворена своей долей, точно так же как мужчина удовлетворен своей.

Как бы то ни было, женщине приходится значительно труднее, чем мужчине: ей нелегко примирить свою активную личность с пассивной ролью в сексуальных отношениях, поэтому многие женщины, вместо того чтобы тратить силы для достижения этой цели, просто отказываются от нее. Так, к лесбийской любви часто склоняются представительницы художественных и литературных кругов. И совсем не потому, что она является источником творческой энергии, а их сексуальное своеобразие свидетельствует о наличии какой-то высшей силы; дело скорее в том, что они заняты серьезной работой и не хотят терять время, разыгрывая роль женщины или вступая в борьбу с мужчиной. Они не признают верховенства мужчин и не хотят ни притворяться, ни бороться с ними; в любовных объятиях они ищут отдых, успокоение, развлечение и предпочитают не иметь дело с партнером, очень похожим на противника; таким образом они избегают женской зависимости от мужчины. Разумеется, часто «мужественная» женщина сознательно принимает свой женский удел или отвергает его в результате своего гетеросексуального опыта. Из-за пренебрежительного отношения мужчин у некрасивой женщины развивается чувство обездоленности; высокомерный любовник может оскорбить гордую женщину. Все рассмотренные нами выше причины фригидности, такие как обида, досада, боязнь беременности, травма, полученная в результате аборта, и так далее, могут сыграть свою роль и при данном выборе. И чем сильнее недоверие, которое женщина испытывает к мужчине, тем весомее становятся все эти причины.

Однако для женщины, склонной к господству, гомосексуальность не всегда представляет собой вполне удовлетворительное решение проблемы; она стремится к самоутверждению, и тот факт, что она как женщина не может полностью реализовать свои возможности, ей неприятен; в гетеросексуальных отношениях она видит и унижение, и обогащение; отвергая ограничения, накладываемые ее полом, она в то же время лишается чего-то. Точно так же как фригидной женщине, несмотря на протест против удовольствия, хочется его испытать, лесбиянке нередко вопреки собственной воле хочется стать нормальной женщиной, женщиной в полном смысле этого слова. У трансвеститки, о которой рассказывает Штекель, мы явно видим такие колебания.

Все видели, что ей нравится общаться только с мальчиками, что она не хочет становиться женственной. В возрасте шестнадцати лет у нее завязались первые отношения с девушками: она их глубоко презирала, и поэтому ее эротические отношения с ними сразу приняли садистский характер; за одной подругой, которая вызывала у нее уважение, она ухаживала пылко, но платонически; к тем же, кем она овладевала, она испытывала отвращение. Она с неистовым интересом погрузилась в трудную учебу. Разочарованная в своей первой, возвышенной лесбийской любви, она исступленно бросилась в чисто чувственные отношения, начала пить. В семнадцать лет она познакомилась с молодым человеком и вышла за него замуж; но относилась она к нему как к своей жене, носила мужской костюм, продолжала пить, училась. Сначала она страдала от вагинизма; оргазма она никогда не испытывала. По ее мнению, во время полового акта ей приходилось принимать «унизительную» позу, ей же всегда хотелось играть агрессивную и активную роль. Она рассталась с мужем, хотя и «безумно любила его», и вернулась к лесбийской любви. Вскоре она познакомилась с одним художником и отдалась ему, но оргазма так и не испытала. Ее жизнь разделялась на четкие периоды: в течение какого-то времени она писала, занималась творческой работой и ощущала себя настоящим мужчиной; в такие периоды она эпизодически вступала в половую связь с женщинами, причем в ее поведении с ними было что-то садистское. Затем наступал период, когда она вела себя как женщина. Она обратилась к психоаналитику, потому что хотела испытать оргазм.

Лесбиянке легче было бы жертвовать своей женственностью, если бы взамен ее она могла приобрести победоносную мужественность. Но так не бывает: ведь мужской половой орган у нее появиться не может. Конечно, она может лишить свою подругу девственности при помощи руки или использовать искусственный пенис, для того чтобы имитировать обладание; но в любом случае она остается кастратом. Иногда она от этого глубоко страдает. Сознание того, что, с одной стороны, она несовершенна как женщина, а с другой – не обладает мужской силой, тяготит ее, нередко приводит к психозам. Одна больная говорила Дальбьезу[347]: «Если бы у меня было что-нибудь для пенетрации, дело бы шло лучше». Другой хотелось, чтобы у нее была твердая грудь. Часто лесбиянки пытаются компенсировать недостаток мужественности наглым, вызывающим поведением, которое на самом деле свидетельствует о внутренней неуравновешенности. Иногда им удается построить со своими подругами отношения, абсолютно аналогичные тем, которые существуют между женщиной и «женственным» мужчиной или подростком, еще не уверенным в своей мужской силе. Один из самых удивительных примеров подобных отношений мы видим в истории «Шандора», описанной Крафт-Эбингом. Его героиня достигла таким образом совершенного равновесия, которое было разрушено вмешательством общества.

Шаролта происходила из семьи венгерских дворян, известной своим экстравагантным поведением. Отец девочки воспитывал ее как мальчика; она ездила верхом, охотилась и т. д. Так ее воспитывали до тринадцати лет, а затем отдали в пансион, где она влюбилась в маленькую англичанку, заявила ей, что она – мальчик, и похитила ее. Затем она вернулась к матери, но вскоре под именем Шандор и в мужском костюме отправилась в путешествие с отцом; она с увлечением занималась мужскими видами спорта, пила, ходила в публичные дома. Ее особенно привлекали актрисы и одинокие женщины не первой молодости, отличавшиеся истинной женственностью. «Мне нравились, – рассказывает она, – поэтические проявления женской страсти. Женское бесстыдство внушало мне отвращение… Женская одежда, как, впрочем, и все женское на мне и во мне, вызывала у меня невыразимую брезгливость; в то же время я восхищалась прекрасным полом». У нее были многочисленные любовные связи с женщинами, она тратила на них много денег. С одной женщиной, которая была старше ее на десять лет, они прожили три года как муж и жена, и Шаролте было очень нелегко убедить свою подругу, что им необходимо расстаться. Женщины страстно влюблялись в нее. Она полюбила молоденькую учительницу и сумела обманным путем жениться на ней; невеста и ее родные считали «Шандора» мужчиной; отцу невесты однажды показалось, что он увидел у своего будущего зятя половой член в состоянии возбуждения (по-видимому, это был искусственный пенис); чтобы обмануть окружающих, Шаролта брилась, но горничная однажды обнаружила на ее белье следы менструальной крови и, подсматривая за ней в замочную скважину, убедилась, что это – женщина. После разоблачения Шаролту посадили в тюрьму, но суд ее оправдал. Она очень страдала от разлуки со своей любимой Мари и писала ей из тюрьмы страстные письма. У нее было не совсем типичное для женщины телосложение: бедра были очень узкими, талия отсутствовала. Грудь была развита, половые органы были женскими, но слабо развитыми. Менструации у Шандор начались в семнадцатилетнем возрасте и внушали ей глубокое отвращение. Мысль о сексуальных отношениях с мужчиной была ей омерзительна; она испытывала стыд только перед женщинами и могла бы спать в одной кровати с мужчиной, но ни в коем случае не с женщиной. Ей было неприятно, когда с ней обращались как с женщиной, и в день, когда ей пришлось надеть женскую одежду, ее охватил настоящий ужас. Ее «как магнитом тянуло к женщинам от двадцати четырех до тридцати лет». Удовлетворить свое сексуальное желание она могла, только лаская свою подругу, а не принимая ее ласки. При возможности она пользовалась чулком, набитым паклей, напоминающим искусственный пенис. Мужчин она ненавидела. Она очень дорожила моральным уважением окружающих, обладала большим литературным талантом, глубокой культурой и феноменальной памятью.

Шандор не подвергалась психоанализу, но из простого описания фактов можно сделать некоторые выводы. Представляется, что она, благодаря полученному воспитанию и особенностям своего организма, подсознательно считала себя мужчиной, и «мужской протест» здесь ни при чем; этому в значительной мере способствовало влияние ее отца, с которым она путешествовала и жила; она настолько чувствовала себя мужчиной, что в ее отношении к женщинам не было никакой двойственности: она их любила по-мужски, не чувствуя опасности быть скомпрометированной ими; ее любовь властна и активна, она не нуждается во взаимности. Однако она удивительным образом «ненавидит мужчин» и питает особое расположение к немолодым женщинам. Это наводит на мысль, что у Шандор был мужской эдипов комплекс по отношению к матери; в ней сохраняются инфантильные чувства маленькой девочки, составляющей с матерью единое целое и мечтающей когда-нибудь иметь возможность защищать мать и властвовать над ней. Потребность в материнской нежности нередко всю жизнь преследует человека, который был лишен ее в детстве; Шандор, которую воспитал отец, по-видимому, мечтала в детстве о любящей и любимой матери и позднее искала ее в других женщинах; этим можно объяснить ее жгучую ревность к мужчинам, связанную с уважением и «поэтической» любовью, которые она испытывала к одиноким немолодым женщинам, видя в них что-то священное. Она испытывала точно такие же чувства, которые Руссо испытывал к г-же де Варанс или юный Бенжамен Констан к г-же де Шаррьер: ведь чувствительные, «женоподобные» юноши склонны влюбляться в женщин, годящихся им в матери. Такой тип лесбиянки встречается нередко. Это женщины, которые из-за чрезмерной любви или ненависти к матери никогда не чувствовали своего единства с ней; они не хотят быть женщинами сами, но стремятся попасть под мягкое покровительство женщины; избалованные теплом и чувством безопасности, они могут проявить в жизни мужскую отвагу; их поведение похоже на мужское, но в то же время в них таится хрупкость, толкающая их в объятия немолодых любовниц; такая пара воспроизводит классическую гетеросексуальную пару, состоящую из немолодой женщины и юноши.

Психоаналитики неоднократно отмечали, что отношения девочки с матерью могут в будущем стать причиной ее склонности к лесбийской любви. Есть два условия, при которых девочке-подростку трудно освободиться от власти матери: первое – это излишняя опека не в меру заботливой матери, а второе – дурное обращение «плохой матери», в результате которого у девочки возникло глубокое чувство вины. В первом случае отношения между матерью и дочерью сходны с лесбийской любовью; они спят в одной постели, ласкают друг друга, целуют друг другу грудь; это приводит к тому, что девочка ищет повторения уже испытанного счастья с другими женщинами. Во втором случае девочка страстно желает найти «хорошую мать», которая защитила бы ее от «плохой», освободила от тяготеющего над ней проклятия. Одна из больных Хэвлока Эллиса, ненавидевшая мать в течение всего детства, так описывает свою любовь к взрослой женщине, которая вспыхнула в ней в шестнадцатилетнем возрасте:

Я чувствовала себя как сирота, у которой неожиданно появилась мать, моя враждебность к взрослым стала постепенно проходить, я начала их уважать… Моя любовь к ней была абсолютно чистой, я думала о ней как о матери… Мне было приятно, когда она ко мне прикасалась, иногда она обнимала меня или сажала на колени… Вечером, когда я уже лежала в постели, она приходила пожелать мне доброй ночи и целовала меня в губы.

Если старшая женщина проявит инициативу, младшая с радостью примет и более страстные объятия. Обычно она играет пассивную роль, ей хочется, чтобы над ней господствовали, опекали ее, баюкали и ласкали, как ребенка. Какими бы ни были эти отношения, платоническими или плотскими, они нередко носят характер настоящей любовной страсти. Но поскольку они представляют классический этап в развитии девочки-подростка, объяснять только ими открытый выбор гомосексуальности недостаточно. В подобных отношениях девушка ищет и освобождения и защиты, которые она могла бы найти также в объятиях мужчины. Когда период восторженной любви проходит, девочка испытывает к своей старшей подруге двойственные чувства, подобные тем, которые она испытывала к матери: она терпит ее власть, но в то же время стремится освободиться от нее; если старшая упрямо хочет удержать девочку, то она в течение некоторого времени будет оставаться ее «пленницей»[348], но в конце концов, мирно или после бурных сцен, вырвется на свободу; ее отрочество кончилось, она чувствует себя достаточно зрелой, чтобы вступить в нормальную жизнь женщины. Окончательный выбор в пользу лесбийской любви возможен либо если девушка – как Шандор – отвергает свою женскую натуру, либо если ее женская натура достигает наивысшего расцвета в объятиях другой женщины. Все это означает, что сосредоточенность девушки на ее отношениях с матерью не может быть объяснением извращения. Выбор в пользу лесбийской любви может быть сделан и по другим причинам. Благодаря реальному сексуальному опыту или первым подступам к нему женщина может обнаружить или почувствовать, что гетеросексуальные отношения не принесут ей удовлетворения, поскольку лишь женщина может доставить ей удовольствие. Так, женщине, боготворящей свою женственность, наибольшее наслаждение могут принести лишь сапфические объятия.

Важно подчеркнуть еще один факт: женщины склоняются к лесбийской любви не потому, что отказываются стать объектом; большинство лесбиянок, напротив, стремится овладеть всеми сокровищами своей женственности. Согласиться на превращение в пассивную вещь не значит отказаться от всякого отстаивания своей субъектности: женщина тем самым надеется достичь ее в виде «субъектности-в-себе»; но тогда она будет искать себя в своей инаковости. В одиночестве она не может достичь реального раздвоения; лаская свою грудь, она не может знать ни что почувствовала бы рука постороннего при прикосновении к ее груди, ни как она сама реагировала бы на подобную ласку чужой руки; мужчина способен открыть ей существование ее плоти для-себя, но не того, что она есть для Другого. Эффект полного зеркального отражения ощущений наступает только тогда, когда она ласкает тело женщины, которая, в свою очередь, ласкает ее тело. Любовные отношения мужчины и женщины – это активное действие; каждый из них перестает быть собой и превращается в другого; влюбленная женщина особое очарование видит в том, что от ее пассивного томления мужчина впадает в любовное неистовство; однако женщине, склонной к самолюбованию, трудно увидеть связь между своими прелестями и возбужденным половым членом мужчины. Любовные отношения между двумя женщинами – это созерцание; ласки предназначены не для того, чтобы завладеть партнершей, а скорее для того, чтобы с ее помощью неторопливо воссоздать самое себя; разъединения больше не существует, нет также ни борьбы, ни победы, ни поражения; в полной обоюдности каждая из них – одновременно и субъект и объект, и госпожа и рабыня; двойственность есть сообщничество. «При близком сходстве, – говорит Колетт[349], – даже сладострастие принимает спокойные формы. Женщине доставляет удовольствие уверенность в том, что она ласкает тело, все секреты которого ей известны, ей приятно, что она, благодаря собственному опыту, знает, как доставить своей подруге максимум наслаждения». А Рене Вивьен пишет:

Notre coeur est semblable en notre sein de femme

Très chère! Notre corps est pareillement fait

Un même destin lourd a pesé sur notre âme

Je traduis ton sourire et l’ombre sur ta face

Ma douceur est égale à ta grande douceur

Parfois même il nous semble être de même race

J’aime en toi mon enfant, mon amie et ma soeur[350].

В нашей груди бьются одинаковые сердца женщины,

Такой дорогой! Наше тело устроено одинаково,

Груз той же тяжкой судьбы лежал на наших душах,

Я отражаю твою улыбку и тень на твоем лице,

Моя нежность равна твоей великой нежности,

Иногда нам кажется, что мы родные,

Я люблю в тебе мое дитя, подругу и сестру.

Это удвоение может принимать форму материнской привязанности; мать, которая узнает и отчуждает себя в дочери, нередко испытывает к ней сексуальное влечение; ей, так же как лесбиянке, нравится опекать и баюкать нежную плоть. В «Усиках виноградной лозы» Колетт так описывает это сходство:

Когда ты будешь склоняться надо мной и я увижу твои глаза, полные материнской тревоги, меня будет охватывать страстное томление, ведь ты в своей любящей подруге видишь ребенка, которого тебе не посчастливилось иметь.

То же чувство выражает Рене Вивьен:

Viens, je t’emporterai comme une enfant malade

Comme une enfant plaintive et craintive et malade

Entre mes bras nerveux, j’étreins ton corps léger

Tu verras que je sais guérir et protéger

Et que mes bras sont faits pour mieux te protéger[351].

Иди сюда, я унесу тебя как больную девочку,

Как хнычущую, боязливую, больную девочку,

В своих нервных руках я сжимаю твое легкое тело,

Ты увидишь, я умею исцелить и защитить,

И руки мои созданы для того, чтобы лучше тебя защитить.

И еще:

Je t’aime d’être faible et calme entre mes bras

Ainsi qu’au berceau tiède où tu reposeras.

Я люблю тебя за то, что в моих объятиях ты слаба и спокойна,

Как в теплой колыбели, где ты отдохнешь.

В любой любви – и сексуальной, и материнской – есть и скупость и щедрость, желание обладать другим и в то же время все ему отдать; но в той мере, в какой обе женщины нарциссичны и ласкают в ребенке и возлюбленной собственное продолжение или отражение, мать и лесбиянка особенно сходны.

Но и нарциссизм не всегда ведет к гомосексуальности: об этом свидетельствует пример Марии Башкирцевой; в ее дневнике нет и намека на нежные чувства по отношению к женщинам; скорее рассудочная, чем чувственная, крайне честолюбивая, она с детства мечтает, чтобы ее оценил мужчина; ее интересует лишь то, что может принести ей славу. Женщина, которая боготворит исключительно себя и стремится к абстрактному успеху, не способна испытывать теплые чувства к другим женщинам; она видит в них лишь соперниц и врагов.

В реальности ни один фактор никогда не является определяющим; всегда речь идет о выборе, который совершается при сложном переплетении обстоятельств и покоится на свободном решении; никакое сексуальное предназначение не предопределяет жизнь индивида, наоборот, в его эротике выражается его целостное отношение к существованию.

Однако обстоятельства могут оказать на выбор значительное влияние. До настоящего времени девочки и мальчики воспитываются порознь; в пансионах и школах для девочек дружеские отношения нередко переходят в сексуальные; в тех же кругах, где постоянное общение мальчиков и девочек способствует развитию гетеросексуальных отношений, лесбиянок значительно меньше. Любовные отношения возникают у многих женщин, работающих в мастерских и канцеляриях в окружении женщин и не имеющих возможности встречаться с мужчинами; совместная жизнь удобна для них и в материальном, и в моральном отношении. К извращению их может привести как отсутствие гетеросексуальных отношений, так и неудача в них. Здесь трудно разграничить покорность судьбе и предпочтение: женщина может стремиться к сексуальным отношениям с другими женщинами потому, что она разочаровалась в мужчинах, но иногда ее разочарование объясняется тем, что в мужчине она искала женщину. По всем этим причинам было бы неправильно говорить о существовании чисто гетеросексуальных женщин и лесбиянок. Если нормальный мужчина, миновав период юношеских исканий, не позволяет себе гомосексуалистских выходок, то нормальная женщина нередко возвращается к любовным отношениям, которые в юности – в платонической или иной форме – принесли ей столько радости. Разочаровавшись в мужчинах, она ищет в женских объятиях замену предавшего ее любовника; Колетт в «Страннице» подчеркивает, что запретные страсти женщин часто играют роль утешения; некоторые женщины предаются подобным утешениям всю жизнь. Даже женщина, получающая удовлетворение от отношений с мужчинами, может не пренебрегать более спокойными ласками. Если она пассивна и чувственна, ласки подруги не внушают ей отвращения, потому что от нее требуется только одно: отдаться ласкам, позволить доставить себе наслаждение. Если же она активна и пылка, в ней проявляются черты «гермафродита», причем не в силу таинственного гормонального влияния, а просто потому, что агрессивность и тяга к обладанию считаются мужскими качествами; так, влюбленная в Рено Клодина не пренебрегает прелестями Рези и остается полноценной женщиной, несмотря на то что в ней живет желание обладать и ласкать. Разумеется, у «порядочных женщин» эти «порочные» желания усиленно вытесняются, однако они проявляются в форме чистой, но страстной дружбы или материнской нежности; иногда они ярко проявляются при психозах или в период менопаузы.

И уж тем более совершенно бесполезно пытаться разделить лесбиянок на две четкие категории. Впрочем, сами лесбиянки наводят на мысль о возможности их разделения на «мужественных» и «женственных», поскольку в угоду привычкам общества и вопреки своим истинным отношениям они нередко подражают бисексуальным парам. Но тот факт, что одна из них носит строгий костюм, а другая – изящное платье, не должен никого вводить в заблуждение. При более внимательном рассмотрении становится ясно, что они, за исключением крайних случаев, обладают двоякой сексуальностью. Женщина, которая становится лесбиянкой из-за того, что не может терпеть господства мужчины, часто с радостью видит в своей подруге такую же гордую амазонку, как она сама; в недавнем прошлом преступная любовь была распространенным явлением среди студенток севрской школы, которые жили в общежитии и не общались с мужчинами; они с гордостью осознавали свою принадлежность к женской элите и хотели оставаться независимыми субъектами; поскольку их объединяла борьба против привилегированной касты мужчин, каждая из них видела в своей подруге отражение собственной высокоценной личности; в плотских отношениях каждая из них считала себя и мужчиной и женщиной, причем обладание достоинствами обоих полов приводило их в восхищение. Но и в другом случае, а именно когда женщина в объятиях другой женщины хочет насладиться своей женственностью, она также гордится тем, что не подчиняется никакому хозяину. Рене Вивьен страстно любила женскую красоту и хотела сама быть красивой; она хорошо одевалась, гордилась своими длинными волосами, но ей также нравилось быть свободной, ни от кого не зависеть; в своих стихах она с презрением отзывается о женщинах, которые выходят замуж и тем самым соглашаются стать рабынями мужчин. Она пила крепкие напитки, иногда вставляла в речь ругательства, и это, конечно, свидетельствовало о ее желании походить на мужчину. На самом же деле в большинстве случаев лесбиянки достигают в ласках полной взаимности. В связи с этим между ними нет четкого распределения ролей: так, инфантильная женщина может чувствовать себя как юноша рядом с немолодой женщиной, опекающей ее, или как любовница, опирающаяся на руку любовника. Они также могут быть равными в любви. Ввиду того что партнерши принадлежат к одному полу, между ними возможны любые сочетания, перемещения, изменения ролей, им доступна любая игра воображения. Равновесие их отношений зависит от психологических наклонностей каждой из подруг и от ситуации в целом. Если одна из них помогает другой или содержит ее, на ее долю выпадают функции мужчины; она может играть роль тирана, покровителя, эксплуатируемого глупца, почитаемого господина и даже иногда сутенера; моральное, социальное или интеллектуальное превосходство может поставить одну из подруг на первое место; наиболее любимая из них может оказаться в привилегированном положении из-за страстного обожания любящей; формы объединения женщин, так же как формы объединения мужчины и женщины, весьма разнообразны; такие союзы могут быть основаны на чувстве, расчете или привычке; отношения в них могут приближаться к супружеским или носить романтический характер; в них можно встретить садизм, мазохизм, великодушие, преданность, верность, каприз, эгоизм, предательство; среди лесбиянок имеются как проститутки, так и возвышенные влюбленные.

Однако некоторые обстоятельства придают подобным связям особый характер. Они не освящены официальными учреждениями или обычаем, не регулируются договорами и потому совершенно искренни. Отношения между мужчиной и женщиной, даже если они женаты, никогда не бывают до конца открытыми; особенно это касается женщины, которую мужчина всегда заставляет следовать правилам: он требует от нее образцовой добродетели, очарования, кокетства, ребячества или серьезности; в присутствии мужа или любовника женщина никогда не чувствует себя совершенно свободной; с подругой же ей не нужно ничего выставлять напоказ, притворяться, они настолько похожи друг на друга, что могут вести себя совершенно естественно. Благодаря сходству между ними возникает глубочайшая близость. В таких союзах эротика нередко занимает незначительное место; в них страсть не приобретает столь потрясающего и головокружительного характера, как в отношениях между мужчиной и женщиной, и не приводит к столь глубоким изменениям; по окончании плотских утех любовники не становятся чужими друг другу; у женщины мужское тело вызывает неприязнь, мужчина иногда испытывает к женскому телу равнодушие, смешанное с отвращением; в отношениях между женщинами плотская нежность ровнее, но продолжительнее; они не впадают в неистовый экстаз, но и не испытывают враждебного равнодушия; во взглядах и прикосновениях они находят спокойное удовольствие, тихое продолжение того, которое они испытывают в постели. Сара Посонби прожила почти пять безоблачных лет со своей подругой; похоже, что они сумели создать себе тихий рай за пределами реального мира. Но и за искренность приходится расплачиваться. Из-за открытости отношений, из-за того, что женщины ничего не скрывают друг от друга и не контролируют себя, между ними вспыхивают бурные ссоры. В мужчине и женщине много различий, и это смущает их: мужчина испытывает по отношению к женщине жалость и тревогу, он старается обращаться с ней вежливо, снисходительно и сдержанно; женщина уважает и побаивается мужчину, старается сдерживаться в его присутствии; каждый из них бережно обращается со своим таинственным партнером, чувства и реакции которого ему не до конца понятны. Но друг с другом женщины беспощадны; они неутомимо и ожесточенно обманывают, провоцируют, преследуют друг друга и в конце концов доходят до самых отвратительных низостей. Мужское спокойствие – будь то равнодушие или самообладание – это плотина, о которую разбиваются женские сцены; но между двумя влюбленными женщинами слезам и бурным ссорам не бывает конца; они, не зная меры, могут обмениваться упреками, вести длительные объяснения. Излишняя требовательность, взаимные обвинения, ревность, деспотизм – все эти бедствия супружеской жизни с особой остротой проявляются в лесбийской любви. Такая любовь обычно бывает столь бурной еще и потому, что ее подстерегает значительно больше опасностей, чем гетеросексуальную любовь. Лесбийская любовь осуждается обществом, и ей нелегко найти в нем свое место. Женщина, которая в силу своего характера, положения или силы страсти выполняет роль мужчины, сожалеет о том, что не может обеспечить своей подруге нормальную жизнь и уважение общества, о том, что не может жениться на ней, о том, что ведет свою подругу по необычному пути; именно так Рэдклифф Холл описывает чувства своей героини в «Колодце одиночества»; такие угрызения совести могут привести к болезненной тоске и, что особенно важно, к мучительной ревности. Пассивная или менее влюбленная подруга со своей стороны действительно страдает от осуждения общества; она чувствует себя опозоренной, извращенной, обездоленной, в ней накапливается обида на подругу, обрекающую ее на подобную судьбу. Случается, что одной из женщин хочется родить ребенка; иногда она смиряется со своей бездетностью, но это оставляет рану в ее душе, иногда женщины берут ребенка на воспитание, и, наконец, бывает, что та из них, которая хочет стать матерью, обращается за помощью к мужчине; ребенок может как укрепить их союз, так и стать источником новых разногласий.

Мужественный характер женщин, живущих в границах лесбийской любви, объясняется не особенностями их эротической жизни, которая не выводит их за пределы женского мира; его можно объяснить той ответственностью, которую им приходится брать на себя из-за того, что они обходятся без мужчин. Их можно противопоставить куртизанкам, проникающимся мужским духом в силу чисто мужского окружения и полной зависимости от мужчин. Такова, например, Нинон де Ланкло. Особая атмосфера, окружающая лесбиянок, порождается контрастом между их частной жизнью, протекающей в среде женщин, и общественным существованием, в котором им свойственна мужская независимость. Они ведут себя как мужчины в мире, лишенном мужчины. Женщина без мужчины всегда выглядит несколько необычно; дело в том, что мужчины не уважают женщин как таковых; в почтении, которое они оказывают окружающим их женщинам: супругам, любовницам или содержанкам, проявляется лишь их взаимоуважение; женщина, не пользующаяся покровительством мужчины, оказывается безоружной перед лицом агрессивной, насмешливой или враждебной высшей касты. Как «эротическое извращение» лесбийская любовь чаще всего вызывает иронию, но, когда она превращается в образ жизни, она внушает презрение и возмущение. И если в поведении лесбиянок заметны вызов и позерство, так это потому, что в их положении невозможно жить естественной жизнью; человек, живущий естественной жизнью, не нуждается в постоянном самоконтроле, не стремится постоянно видеть свои действия со стороны; лесбиянки же из-за отношения к ним окружающих постоянно сосредоточены на себе. Только немолодые или занимающие почетное место в обществе лесбиянки могут спокойно и равнодушно идти своим путем.

Невозможно, например, ответить на вопрос о том, почему лесбиянки так часто носят мужскую одежду. Что это: склонность или защитная реакция? Несомненно, что это в значительной мере объясняется их внутренним выбором. Ведь нет ничего менее естественного, чем женская одежда; конечно, и в мужской одежде немало искусственного, но она все же удобна и проста, она располагает к действию, а не мешает ему; мужскую одежду носили Жорж Санд и Изабелла Эберхард; в своей последней книге «Я» Тид Монье также говорит о том, что предпочитает носить брюки; все женщины, занимающиеся активной деятельностью, любят обувь без каблуков и одежду из плотной ткани. Женская одежда имеет совершенно определенное назначение: она должна «украшать» женщину и таким образом привлекать к ней внимание; в недавнем прошлом гетеросексуальные феминистки были в этом вопросе так же непримиримы, как лесбиянки: они отказывались становиться выставляемым напоказ товаром и носили строгие костюмы и головные уборы; нарядные, декольтированные платья казались им символом общественного порядка, против которого они боролись. Сегодня они лучше понимают реальность, и этот символ отчасти утратил для них свое значение. Для лесбиянок же он по-прежнему важен, поскольку они еще не завоевали право на существование. Если же женщина делает выбор в пользу лесбийской любви из-за своих физических особенностей, случается, что мужская одежда просто больше ей подходит. Следует также заметить, что разного рода украшения служат для удовлетворения осязательной чувственности женщины; у лесбиянок же прикосновение к бархату и шелку вызывает скорее презрение, чем приятные ощущения; они могут нравиться им, как это было с Шандор, на их подругах, но чаще они предпочитают удовлетворять подобного рода чувственность, лаская тело своей подруги. По этой же причине лесбиянки нередко неумеренно пьют, курят крепкий табак, вставляют в свою речь ругательства, считают необходимым пользоваться своей физической силой; в эротических отношениях они не знают ничего, кроме женской нежности, и уравновешивают ее грубоватыми ухватками в других сферах жизни. Вследствие всего этого лесбиянки любят мужское общество. Но и здесь их подстерегает опасность; их отношения с мужчинами нередко носят двусмысленный характер. Женщина, не сомневающаяся в своей мужественности, хочет дружить и сотрудничать только с мужчинами. Такая уверенность возникает у тех женщин, интересы которых близки к интересам мужчин, которые, так же как мужчины, с успехом занимаются бизнесом, искусством или общественной деятельностью. Принимая у себя друзей, Гертруда Стайн разговаривала только с мужчинами, предоставляя Алисе Токлас занимать их спутниц[352]. Что касается женщин, то лесбиянка с ярко выраженными мужскими чертами относится к ним двойственно: с одной стороны, презирает их, а с другой – испытывает, сравнивая себя с ними, комплекс неполноценности и как женщина, и как мужчина. Она боится, как бы не восприняли ее или как неудавшуюся женщину, или как неполноценного мужчину, и, чтобы скрыть этот страх, либо выказывает им высокомерное превосходство, либо, как лесбиянка, описанная Штекелем, бывает с ними до садизма агрессивна. Однако лесбиянки не так уж часто вступают во взаимоотношения с мужчинами. Как мы видели, большинство из них молчаливо избегают мужчин. Их поведение, как и поведение фригидных женщин, объясняется отвращением, обидой, робостью и гордостью; они понимают, что на самом деле в них мало сходства с мужчинами; в то же время к их женской обиде добавляется мужской комплекс неполноценности; в мужчинах они видят соперников, лучше, чем они, приспособленных для того, чтобы соблазнять, обладать и сохранять свою добычу; им ненавистна власть мужчин над женщинами, ненавистны «грязные» отношения, которые мужчины навязывают женщинам. Их раздражают социальные преимущества мужчин, они завидуют их физической силе. Что может быть унизительнее, чем сознание невозможности вступить в схватку с соперником, понимание того, что он может сбить вас с ног одним ударом? Из-за такого сложного чувства враждебности некоторые лесбиянки ведут себя вызывающе: они общаются только между собой, образуют нечто вроде замкнутых сообществ, показывая тем самым мужчинам, что они не нуждаются в них ни в сексуальном плане, ни в повседневной жизни. Отсюда недалеко до бесполезной показухи, до вызывающего подражания мужскому поведению. Сначала лесбиянка разыгрывает из себя мужчину, затем в игру превращается само ее лесбийское состояние; мужская одежда из маскарадного костюма превращается для нее в необходимый опознавательный знак; она не согласилась замкнуться в жизненном пространстве женщины, но в то же время замуровала себя в жизненном пространстве лесбиянки. Сообщества независимых женщин отличаются крайней ограниченностью и противоестественностью. Добавим также, что многие женщины объявляют себя лесбиянками лишь из корыстного самолюбования и вполне сознательно прибегают к двусмысленному поведению, надеясь таким образом привлечь внимание мужчин, любителей «порочных» женщин. Из-за таких суетливых энтузиасток, а их-то мы чаще всего и замечаем, презрение к тому, что общественное мнение расценивает либо как порок, либо как позу, лишь усугубляется.

На деле лесбийская любовь не является ни сознательным извращением, ни роковым проклятием[353]. Это поведение, выбранное изнутри положения, то есть и обусловленное извне, и принятое по свободной воле. Ни один из факторов, которые субъект принимает в результате этого выбора, – ни физиологические данные, ни психология, ни социальные обстоятельства – не является определяющим, хотя все помогают его объяснить. Для женщины это один из способов решить проблемы, связанные с ее положением вообще и с ее эротическим положением в частности. Как любое другое человеческое поведение, этот способ повлечет за собой комедии, неуравновешенность, неудачи и ложь, если переживается лицемерно, в лени и неподлинности; и наоборот, он станет источником плодотворного опыта, если будет пережит в прозорливости, великодушии и свободе.

Часть вторая. Положение

Глава V. Замужняя женщина

Традиционно общество предлагает женщине в удел замужество. Еще и в наши дни большинство женщин состоят в браке, были замужем, готовятся к замужеству или страдают от невозможности выйти замуж. Незамужнюю женщину мы определяем по отношению к браку, независимо от того, чувствует ли она себя фрустрированной, бунтует ли против этого института, или он ей вообще безразличен. Следовательно, в этом исследовании мы не можем обойти стороной анализ брака.

Изменения, происшедшие в экономическом положении женщин, сильно изменили и этот институт: он становится добровольным союзом двух независимых индивидуальностей; супруги берут на себя личные и обоюдные обязательства; адюльтер означает расторжение брачного договора для обеих сторон; развод может быть получен любым из супругов на равных условиях. Женщину больше не ограничивают в ее репродуктивной функции: функция эта в значительной мере утратила характер естественного рабства, она предстает добровольно принятой на себя обязанностью[354]; более того, она приравнивается к производительному труду, поскольку в большинстве случаев отпуск по беременности оплачивается будущей матери государством или работодателем. В СССР в течение нескольких лет брак рассматривался как договор между индивидами, основанный лишь на их свободном волеизъявлении; теперь он, похоже, превратился в государственную службу, обязательную для обоих супругов. Победа той или другой тенденции в завтрашнем мире зависит от общей структуры общества, но в любом случае мужская опека постепенно исчезает. Однако с феминистской точки зрения наша эпоха является переходной. В производственной деятельности участвуют далеко не все женщины, но даже и они живут в обществе, где устаревшие структуры и ценности еще дают о себе знать. Современный брак можно понять лишь с учетом прошлого, приметы которого он сохраняет до сих пор.

Брак всегда представлял собой для мужчины и для женщины две абсолютно разные вещи. Оба пола необходимы друг другу, но эта необходимость никогда не порождала между ними обоюдности; женщины никогда не были кастой, вступающей в равноправные отношения с мужской кастой и заключающей с ней равноправные договоры. Мужчина с точки зрения общества – это независимый и целостный индивид; на него смотрят прежде всего как на производителя, и его существование оправдано трудом на общее благо; мы уже видели[355], почему роль женщины, ограниченная деторождением и домашней работой, не служила для нее гарантией равного с мужчиной достоинства. Конечно, мужчина нуждается в женщине; у некоторых первобытных народов холостяк, неспособный сам обеспечить свое существование, считается парией; в сельских сообществах крестьянин не может обходиться без соратницы; да и большинству мужчин выгодно переложить на спутницу некоторые докучные обязанности; индивид стремится иметь стабильную половую жизнь, хочет потомства, а общество требует от него продолжения рода. Но мужчина обращает свой призыв не к самой женщине: именно мужское общество позволяет каждому из своих членов осуществить себя в качестве супруга и отца; женщину, включенную на правах рабыни или подданной в семейные группы, управляемые отцами и братьями, всегда выдавали замуж за определенных мужчин другие мужчины. Изначально клан, отцовский род распоряжается ею почти как вещью: она – часть услуг, которые добровольно оказывали друг другу две группы; ее положение не сильно изменилось и после того, как брак в результате своей эволюции[356] принял договорную форму; если женщина имеет приданое или получила долю в наследстве, она получает гражданские права; но приданое и наследство еще больше подчиняют ее семье; долгое время брачные контракты заключались между тестем и зятем, а не между мужем и женой; в этом случае экономической самостоятельностью могла располагать только вдова[357]. Свобода выбора у девушки всегда была очень ограниченна; и безбрачие – за исключением тех случаев, когда оно носит сакральный характер, – низводит ее до уровня паразита и парии; брак – ее единственный способ обеспечить себя и единственное общественное оправдание ее существования. Брак навязан ей для выполнения двух функций. Во-первых, она должна рожать детей для сообщества; однако только в редких случаях – как в Спарте и отчасти при нацизме – государство берет ее под свою непосредственную опеку и требует от нее быть только матерью. Даже цивилизации, где роль отца в продолжении рода неизвестна, требуют, чтобы она находилась под покровительством мужа; ее второй функцией является удовлетворение сексуальных потребностей мужчины и забота о его домашнем очаге. Обязанность, налагаемая на нее обществом, считается услугой, оказываемой мужу; поэтому он должен дарить ей подарки, делать ее наследницей или обеспечивать ее содержание; именно через мужа общество расплачивается с женщиной, которую ему отдает. Права, приобретаемые супругой за исполнение своего долга, выражаются в обязанностях, налагаемых на мужчину. Он не может по своему усмотрению разорвать брачные узы; развод можно получить лишь по решению органа государственной власти, и иногда мужчина должен выплатить бывшей жене денежную компенсацию: обычаем этим порой злоупотребляли еще в Египте времен Бокхориса, а в настоящее время – в США, в форме «алиментов» (alimony). Общество всегда более или менее открыто признавало полигамию: мужчина может уложить к себе в постель рабынь, наложниц, сожительниц, любовниц, проституток, но он обязан уважать некоторые привилегии законной жены. Если последняя подвергается дурному обращению или терпит ущерб, у нее есть более или менее гарантированный выход: она может вернуться в свою семью, потребовать и получить право на раздельное проживание или развод. То есть брак для обоих супругов есть одновременно и бремя, и преимущество; но их положение не симметрично; девушки могут стать членом общества, только выйдя замуж; если они «остаются в девках», то с социальной точки зрения представляют собой отбросы. Именно поэтому матери всегда так упорно стремились пристроить своих дочерей. В прошлом веке в буржуазных семьях мнения девушек почти никогда не спрашивали. Их предлагали потенциальным претендентам на заранее организованных «смотринах». Этот обычай описан Золя в «Накипи»:

– Опять сорвалось! – крикнула г-жа Жоссеран, в бессилии опустившись на стул.

– Вот как, – только и мог сказать Жоссеран.

– Вы что, не понимаете? – пронзительным голосом продолжала г-жа Жоссеран. – Я, кажется, ясно сказала вам, что еще одна партия вылетела в трубу! И это уже четвертая по счету!

– Ты слышишь? – снова наступая на дочь, воскликнула г-жа Жоссеран. – …Скажи, как это случилось, что у тебя опять сорвалась партия?

Берта поняла, что теперь мать возьмет ее в оборот.

– Сама не знаю, мама, – пробормотала она.

– Помощник начальника отдела, – продолжала мать, – молодой, ему нет еще и тридцати лет, великолепная будущность. Каждый месяц регулярно приносит свое жалованье, уже чего вернее? А ведь это самое главное. Ты, надо полагать, опять выкинула какую-нибудь глупость, как с другими женихами?

– Нет, мама, уверяю тебя…

– Ты с ним танцевала, а потом вы перешли в маленькую гостиную…

Берта смутилась:

– Да, мама… Когда мы очутились одни, он позволил себе разные гадости. Он меня поцеловал и крепко прижал к себе… Тогда я испугалась и толкнула его так, что он налетел на стул…

– Толкнула его так, что он налетел на стул! – вскипев от ярости, прервала ее мать. – Вот оно что! Ах ты несчастная!.. Толкнула его так, что он налетел на стул…

– Но, мама, ведь он меня схватил…

– Ну и что? Важность какая, схватил!.. Вот и отдавайте этих дурех в пансион! Чему только вас там обучают?.. Из-за какого-то поцелуя в уголке!.. Да тебе даже и не следовало докладывать об этом нам, твоим родителям… А ты еще толкаешь людей так, что они налетают на стулья, и упускаешь женихов…

Она приняла нравоучительный тон и продолжала:

– Ну конечно! Я опускаю руки! Ты просто дура набитая, дочь моя!.. Поймите раз навсегда, что, поскольку у нас нет денег, вы должны привлекать мужчин чем-то другим… Делаешь любезную мину, строишь глазки, не отнимаешь своей руки и, словно невзначай, позволяешь кое-какие шалости. Вот так только и поймаешь мужа…

Досадней всего, что она ведь умеет быть премиленькой, когда хочет, – продолжала г-жа Жоссеран. – Ну полно, вытри глаза и посмотри на меня, как будто я мужчина и ухаживаю за тобой. Ты улыбаешься, роняешь веер, но так, чтобы твой поклонник, передавая его тебе, коснулся твоих пальцев… И не держись так прямо, старайся иметь гибкую талию. Мужчины не любят, чтобы женщина была как доска. Если мужчина позволяет себе что-то лишнее, то не корчи из себя дурочку! Это значит, милая моя, что он загорелся…

Часы в гостиной пробили два. Возбужденная затянувшейся ночной беседой, одолеваемая яростным желанием немедленно же найти жениха для Берты, г-жа Жоссеран до того забылась, что стала рассуждать вслух, во все стороны поворачивая свою дочь, словно та была куклой из папье-маше. Берта, обессиленная и безвольная, совершенно покорилась матери. Но на сердце у нее было тяжело. Страх и стыд сжимали ей горло…[358]

Таким образом, девушка предстает совершенно пассивной; ее выдают замуж родители. Молодые люди женятся, берут себе жену. В браке они ищут расширения, утверждения своего существования, но отнюдь не самого права существовать; они берут на себя эти обязанности добровольно. Поэтому они могут размышлять о выгодах и неудобствах брака, как это делали греческие и средневековые сатирики; для них это не судьба, а образ жизни. Ничто не мешает им оставаться холостяками, некоторые женятся поздно или не женятся вовсе.

Вступая в брак, женщина получает во владение частичку мира; законы защищают ее от капризов мужчины; но она попадает к нему в зависимость. Именно он материально обеспечивает семью, и потому он воплощает ее в глазах общества. Женщина берет фамилию мужа, переходит в его веру, входит в его сословие, в его среду; она становится членом его семьи, его «половиной». Она следует за ним туда, куда он отправляется в силу своей деятельности; семья, как правило, живет там, где работает муж; женщина более или менее резко отрывается от своего прошлого и переходит в мир, к которому принадлежит ее супруг; она отдает ему самое себя, она обязана вступить в брак девственницей и строго хранить верность мужу. Она теряет часть прав, которые по закону предоставляются незамужней женщине. Римское право вручало женщину мужу loco filiae, на положении дочери; в начале XIX века Бональд говорил, что жена для мужа есть то же, что ребенок для матери; до 1942 года французское законодательство вменяло женщине в обязанность подчинение мужу; еще и сейчас закон и нравы предоставляют мужу большую власть, которая вытекает из его положения в семье. Поскольку он занят производительным трудом, именно через него интересы семьи расширяются до интересов общества; будущее семьи также зависит от него, поскольку он участвует в создании коллективного будущего; он воплощает трансценденцию. Женщина предназначена для продолжения рода и домашних забот, то есть для имманентности[359]. На самом же деле всякое человеческое существование есть одновременно и трансценденция, и имманентность; чтобы выйти за свои пределы, оно должно поддерживаться, чтобы устремиться к будущему, оно должно включать в себя прошлое, а сообщаясь с другим, должно утверждаться в самом себе. Оба эти момента заложены в любом движении жизни, и мужчина, вступая в брак, достигает их гармонического сочетания; в профессиональной или политической жизни он сталкивается с изменениями и прогрессом, он чувствует, как растворяется во времени и во вселенной; устав от этого бродяжничества, он заводит семью, закрепляется на месте, укореняется в мире; по вечерам он возвращается домой, где жена заботится о мебели и детях, хранит и оберегает прошлое. Но у жены лишь одна миссия: продолжать и поддерживать жизнь в ее чистой и тождественной себе всеобщности; она продолжает неизменный род, обеспечивает размеренный ритм повседневности и постоянство домашнего очага, за двери которого не выходит; ей не дано никакой непосредственной власти ни над будущим, ни над миром; ее «я» вливается в сообщество лишь при посредстве мужа.

В настоящее время брак во многих отношениях сохраняет этот традиционный облик. Прежде всего, девушке значительно важнее вступить в брак, чем молодому человеку. Существуют многочисленные социальные слои, в которых замужество является единственно возможной судьбой для женщины; в крестьянской среде к незамужней женщине относятся с презрением, она превращается в служанку отца, братьев, зятя, уехать же из деревни ей нелегко; вступая в брак, она попадает в зависимость к мужу, но в то же время становится хозяйкой в доме. В некоторых буржуазных кругах девушку не готовят к самостоятельной трудовой деятельности, поэтому ей остается либо вести паразитический образ жизни в доме отца, либо заниматься неквалифицированным трудом, нанимаясь в чужую семью. Но даже и эмансипированные девушки предпочитают брак профессиональным занятиям из-за экономических привилегий, которыми обладают мужчины. Они стремятся выйти замуж за человека, занимающего более высокое положение в обществе, чем их собственное, или надеются, что муж «пойдет» быстрее и дальше, чем они сами. В настоящее время, так же как и раньше, считается, что половой акт – это услуга, которую женщина оказывает мужчине; он получает удовольствие и обязан ее отблагодарить. Тело женщины – это объект, который можно купить; для женщины оно представляет собой капитал, который ей позволено использовать с выгодой для себя. Иногда она приносит мужу приданое, нередко берет на себя обязанность выполнять определенную домашнюю работу, содержать в порядке дом, воспитывать детей. Во всяком случае, она имеет право жить на содержании мужчины, более того, традиционная мораль подталкивает ее к этому. Нет ничего удивительного, что такой легкий жизненный путь кажется ей привлекательным, тем более что женские профессии малоинтересны и плохо оплачиваются; замужество для женщины более выгодно, чем какой-либо другой образ жизни. Общественная мораль по-прежнему осуждает сексуальную свободу незамужней женщины. Хотя во Франции до недавнего времени измена жены считалась правонарушением, а свободная любовь не была запрещена законом, незамужней женщине было практически невозможно завести любовника. Многие девушки из буржуазной среды, за которыми строго следят в родительском доме, и сейчас еще выходят замуж для того, чтобы «получить свободу». В Америке немало женщин пользуются сексуальной свободой, но их опыт можно сравнить с опытом молодежи из первобытных племен, которая, как мы знаем по описанию Малиновского, предается безобидным наслаждениям в «доме холостяков»; полноценными взрослыми женщинами, по мнению общества, они становятся только после того, как вступают в брак. В Америке еще в большей степени, чем во Франции, одинокая женщина в глазах общества является ущербным существом, даже если она зарабатывает себе на жизнь; без обручального кольца она никогда не добьется полного уважения своей личности и не сможет пользоваться всеми своими правами. Так, материнство приносит уважение лишь замужней женщине, для матери-одиночки рождение ребенка – тяжелое испытание. По всем этим причинам многие девушки Старого и Нового Света на вопрос об их планах на будущее отвечают так же, как отвечали когда-то их сверстницы: «Я хочу выйти замуж». Что касается молодых людей, то ни один из них не смотрит на брак как на основную цель своей жизни. Для них необходимым условием достижения независимости взрослого человека является материальное благосостояние; иногда они добиваются его, вступая в брак – так нередко бывает в крестьянской среде, – но иногда эта цель препятствует их женитьбе. Из-за неустойчивости, неопределенности современной жизни обязанности молодого человека, связанные с его вступлением в брак, стали чрезвычайно тяжелыми, а выгоды значительно уменьшились; ведь он легко может заработать себе на жизнь и без труда удовлетворить свои сексуальные потребности. Конечно, вступая в брак, он получает определенные жизненные удобства («дома питаться лучше, чем в ресторане», «нет необходимости ходить в публичный дом») – не страдает больше от одиночества; с появлением семьи и детей он занимает определенное место во времени и пространстве, его жизнь становится наполненной. Несмотря на все это в целом, мужчин, не желающих вступать в брак, больше, чем женщин. Отец не столько отдает дочь замуж, сколько стремится сбыть ее с рук; девушка, занятая поисками мужа, не просто отвечает на призыв мужчины, она его соблазняет.

Брак по договоренности не ушел в прошлое; он сохраняется в среде благомыслящей буржуазии. У могилы Наполеона, в опере, на балу, на пляже или в гостях девушка на выданье, с гладко зачесанными волосами, в новом платье, робко демонстрирует свои физические достоинства и умение скромно вести беседу; родители торопят ее: «Я уже потратил немало денег на твои выезды; решайся же, наконец. Теперь очередь твоей сестры». Несчастной девушке известно, что ее шансы уменьшаются по мере того, как она взрослеет; претендентов мало, и у нее не многим больше свободы выбора, чем у бедуинки, которую обменивают на стадо овец. Как говорит Колетт в «Доме Клодины»: «Что остается юному существу без состояния и профессии, живущему на содержании братьев, кроме как безропотно принимать выпавшую на ее долю удачу и благодарить Бога»[360].

Светская жизнь в менее грубой форме позволяет молодым людям встречаться под наблюдением бдительных матерей. Девушки стали немного более свободными, они чаще выходят из дому, учатся, получают профессии, благодаря которым у них появляется возможность знакомиться с мужчинами. В 1945–1947 годах г-жа Клер Лепла провела опрос по поводу вступления в брак[361]. Она взяла множество интервью, я приведу некоторые вопросы и ответы:

Вопрос: Часто ли встречаются браки по договоренности?

Ответ: Браков по договоренности больше нет (51 %).

Браки по договоренности очень редки, их не более 1 % (16 %).

Браки по договоренности составляют от 1 до 3 % (28 %).

Браки по договоренности составляют от 5 до 10 % (5 %).

Опрошенные отмечают, что браки по договоренности, весьма частые до 1945 года, почти исчезли. Однако «иногда браки устраивают другие из соображений выгоды, из-за отсутствия знакомств, из-за робости или возраста, из желания заключить хороший союз». Часто это делается священниками; иногда девушки находят себе мужей в результате переписки. «Они описывают свою внешность и посылают описание в специальную газету, которая публикует его под номером. Эту газету посылают всем лицам, описание которых в ней опубликовано. В ней бывает до двухсот описаний внешности женщин, желающих выйти замуж, и приблизительно столько же описаний, присланных мужчинами. Каждый из них может выбрать любого из описанных и начать переписку с ним через посредство газеты».

Вопрос: Каким образом знакомятся будущие супруги в течение последних десяти лет?

Ответ: На светских увеселениях (48 %).

Во время учебы или занимаясь общим делом (22 %).

На вечеринках, на отдыхе (30 %).

Все единогласно отмечают, что «браки между друзьями детства крайне редки. Любовь вспыхивает неожиданно».

Вопрос: Имеют ли деньги главное значение при выборе супруга?

Ответ: 30 % браков заключаются ради денег (48 %).

50 % браков заключаются ради денег (35 %).

70 % браков заключаются ради денег (17 %).

Вопрос: Стараются ли родители выдать замуж дочерей?

Ответ: Родители стараются выдать замуж дочерей (58 %).

Родители хотят выдать замуж дочерей (24 %).

Родители хотят, чтобы дочери продолжали жить с ними (18 %).

Вопрос: Стремятся ли девушки выйти замуж?

Ответ: Девушки стремятся выйти замуж (36 %).

Девушки хотят выйти замуж (38 %).

Девушки предпочитают совсем не выходить замуж, чем выйти замуж неудачно (26 %).

«Девушки преследуют молодых людей. Девушки выходят за первого встречного, чтобы пристроиться. Они все надеются выйти замуж и делают все, чтобы добиться этой цели. Девушка чувствует себя униженной, если за ней не ухаживают, и, чтобы избежать подобной ситуации, выходит замуж за первого встречного. Девушки выходят замуж, чтобы выйти замуж. Девушки выходят замуж, чтобы стать замужними женщинами. Девушкам не терпится выйти замуж, потому что замужние женщины более свободны». По этому последнему вопросу мнение опрошенных было единым.

Вопрос: Кто активнее изъявляет свое желание вступить в брак: девушки или молодые люди?

Ответ: Девушки говорят молодым людям о своих чувствах и просят жениться на них (43 %).

Девушки активнее, чем молодые люди, проявляют желание выйти замуж (43 %).

Девушки ведут себя скромно (14 %).

В этом вопросе опрошенные также почти единодушны: обычно при заключении браков инициатива принадлежит девушкам. «Девушки понимают, что у них нет ничего, что могло бы их поддержать в жизни; они не представляют себе, каким образом они могли бы заработать себе на жизнь, и поэтому ищут спасения в замужестве. Девушки объясняются в любви молодым людям, вешаются им на шею. Они невыносимы! Девушка готова пойти на любые уловки, лишь бы выйти замуж… женщины сами бегают за мужчинами и т. п.».

Во Франции подобный опрос не проводился, но, поскольку французская и бельгийская буржуазия ведет сходный образ жизни, выводы приведенного опроса, по-видимому, справедливы и для Франции; во Франции браки «по договоренности» всегда встречались чаще, чем где-либо, и знаменитый «Клуб зеленой каймы», организующий для своих членов вечера, чтобы облегчить контакты мужчин и женщин, процветает до сих пор, а брачные объявления занимают немало места в газетах.

Во Франции, как и в Америке, матери, старшие женщины, женские журналы цинично учат девушек искусству «ловить» мужа, как липкая бумага ловит мух; это «поиск», «охота», требующие большого умения: цель не должна быть ни слишком трудной, ни слишком легкодостижимой; нужно быть реалисткой, а не витать в облаках, кокетство должно перемежаться со скромным поведением; не следует требовать ни слишком много, ни слишком мало… Молодые люди побаиваются женщин, которые хотят их «женить на себе». Вот что говорит один молодой бельгиец в книге Клер Лепла: «Нет ничего более неприятного для мужчины, чем чувствовать, что его преследуют, понимать, что его прибрала к рукам женщина». Мужчины стараются не попасться в женские сети. Как правило, девушке предоставляется весьма ограниченный выбор; его можно было бы назвать действительно свободным, если бы девушка имела возможность отказаться от брака. Обычно решение девушки определяется расчетом, отвращением, смирением, а не восторженными чувствами: «Если молодой человек, который просит ее руки, хоть немного подходит ей (с точки зрения среды, здоровья, карьеры), она принимает его предложение, даже если не любит его. Она соглашается выйти за него замуж, даже если не все в нем удовлетворяет ее, и не питает никаких иллюзий».

Однако, несмотря на свое желание выйти замуж, девушка нередко боится этого. Брак приносит ей больше выгод, чем мужчине, и поэтому она страстно к нему стремится, но в то же время он требует от нее больших жертв, в частности для нее это резкий разрыв с прошлым. Как уже говорилось, многих девушек пугает мысль о том, что им придется покинуть родительский дом. Когда минута расставания приближается, их тревога усиливается. Именно в этот период у многих девушек развиваются неврозы; они возникают иногда и у молодых людей, которые боятся своей новой ответственности, но у девушек они встречаются значительно чаще. О причинах этих заболеваний, которые в этот трудный для девушки момент проявляются с особой силой, мы уже упоминали. Теперь я приведу еще один пример, взятый из работы Штекеля. Он лечил девушку из состоятельной семьи, у которой наблюдались симптомы невроза.

Когда Штекель познакомился с ней, ее мучила рвота; она принимала каждый вечер морфий, у нее были приступы гнева, она не хотела умываться, ела в постели, не выходила из комнаты. У нее был жених, которого, как она утверждала, она горячо любила. Она призналась Штекелю, что отдалась ему. Позже она сказала ему, что при этом не испытала никакого удовольствия, напротив, она вспоминала о его поцелуях как о чем-то отвратительном, и именно из-за них ее тошнило. Выяснилось, что она отдалась ему для того, чтобы наказать свою мать, которая, по ее мнению, недостаточно любила ее; в детстве она по ночам подглядывала за родителями, потому что боялась, что у нее появится брат или сестра; мать она обожала. «И теперь она должна выйти замуж, уехать из родительского дома, расстаться с родительской спальней? Это невозможно». Она растолстела, царапала и портила себе руки, стала ко всему равнодушной, заболела, старалась всячески оскорбить своего жениха. Врач вылечил ее, но она умоляла мать позволить ей не выходить замуж. «Ей хотелось навсегда остаться дома, быть ребенком». Но мать требовала, чтобы она вышла замуж. За неделю до свадьбы ее обнаружили в постели мертвой: она застрелилась.

Бывает также, что девушка долго болеет, потому что внутренне не хочет выздоравливать; она в отчаянии оттого, что ее болезнь не позволяет ей выйти замуж за человека, которого «она обожает»; на деле же она сама доводит себя до такого состояния, для того чтобы не выходить за него замуж, и выздоравливает только в случае, если помолвка расторгается. Иногда девушка боится вступать в брак из-за того, что у нее уже были эротические отношения и ей не удастся скрыть это. Например, если она лишилась девственности, ей страшно, что это станет известно. Однако чаще мысль о том, что ей придется отдаться во власть чужого мужчины, невыносима ей потому, что она горячо любит отца, мать, сестру или глубоко привязана к родительскому дому. Причины, по которым девушки решаются выйти замуж, разнообразны: одни понимают необходимость этого шага, других принуждают к нему, третьи знают, что брак для них – единственное разумное решение жизненных проблем, четвертые стремятся к нормальной жизни супруги и матери, но при этом у многих из них в глубине души живет тайное и упорное сопротивление браку, которое осложняет им начало супружеской жизни, а иногда мешает достичь в ней счастливого равновесия.

Итак, обычно брак бывает основан не на любви. «Супруг является всегда только, так сказать, заместителем, но никогда не „настоящим“»[362], – сказал Фрейд. И в этом несовпадении нет ничего случайного. Оно вытекает из самой природы института брака, который существует не для того, чтобы обеспечить индивидуальное счастье мужчины и женщины, а для того, чтобы подчинить их экономический и сексуальный союз коллективным интересам. В некоторых странах с патриархальным общественным устройством бывало – сейчас это случается у некоторых мусульманских народов, – что жених и невеста, выбранные родителями, до дня свадьбы не видят лиц друг друга. И речи быть не может о том, чтобы общественная сторона жизни строилась на влюбленности или эротической прихоти.

В этой благоразумной сделке, – говорит Монтень, – желания не бывают столь неистовы; они пасмурны и намного слабее. Любовь не терпит, чтобы руководствовались чем-либо, кроме нее, и она с большой неохотой примешивается к союзам, которые установлены и поддерживаются в других видах и под другим наименованием; именно таков брак: при его заключении родственные связи и богатство оказывают влияние – и вполне правильно – нисколько не меньшее, если не большее, чем привлекательность и красота. Что бы ни говорили, женятся не для себя; женятся нисколько не меньше, если не больше, ради потомства, ради семьи (Книга III, глава V).

У мужчины, поскольку именно он «берет» женщину в жены, и особенно если вокруг него много женщин, желающих выйти замуж, возможности выбора более широки. Что же касается женщины, то считается, что для нее половой акт – это лишь услуга, которую она обязана оказывать мужчине и за которую она получает определенные выгоды. В связи с этим совершенно логично, что ее личные вкусы можно не принимать во внимание. Брак существует для того, чтобы защитить ее от своеволия мужчины, но ни любовь, ни индивидуальность не могут существовать в условиях несвободы. Попадая под покровительство мужчины, женщина, таким образом, вынуждена пожертвовать чувством любви, на которое способен лишь независимый индивид. Я слышала однажды, как набожная мать семейства говорила дочерям, что «любовь – это грубое чувство, подобающее только мужчинам и незнакомое порядочным женщинам». Это простодушное изложение того самого учения, какое излагает Гегель во второй части «Феноменологии духа».

Но отношения матери и жены обладают единичностью отчасти как нечто природное, свойственное чувственному влечению, отчасти как нечто негативное, усматривающее в единичности только свое исчезновение, отчасти именно поэтому эта единичность есть нечто случайное, что может быть заменено другой единичностью. В обители нравственности не «этот» муж, не «это» дитя, а некий муж, дети вообще – не чувство, а всеобщее, суть именно то, на чем основываются эти отношения женщины. Отличие ее нравственности от нравственности мужчины в том именно и состоит, что в своем определении для единичности и в своем чувственном влечении она остается непосредственно общей, а в единичности вожделения остается чуждой; напротив того, в мужчине обе эти стороны расходятся, и, так как он как гражданин обладает сознающей себя силой всеобщности, он этим приобретает себе право вожделения и в то же время сохраняет за собой свободу от него. Когда, стало быть, к этому отношению жены примешана единичность, нравственность этого отношения не чиста; поскольку же она чиста, единичность безразлична, и жена не нуждается в моменте признания ее «этой» самостью в «ином»[363].

Все это означает, что для женщины брак ни в коем случае не приводит к созданию неповторимых отношений с избранным ею супругом, он лишь в самом общем виде оправдывает выполнение ею женских функций. Все женщины должны довольствоваться одинаковыми радостями, не внося в них ничего индивидуального; это приводит к двум важным обстоятельствам, касающимся их эротической судьбы: во-первых, они не имеют никакого права на небрачные сексуальные отношения. Поскольку для супругов плотские отношения становятся обязанностью, наложенной на них обществом, желание и удовольствие уходят на второй план по сравнению с общественными интересами. Но мужчина, тесно связанный с миром как работник и гражданин, может иметь случайные связи как до женитьбы, так и после нее. Во всяком случае, он может обрести счастье и вне брака. Женщина же, на которую общество смотрит главным образом как на продолжательницу рода, должна как таковая быть абсолютно незапятнанной. Кроме того, как мы уже говорили, биологическая связь между общим и частным неодинакова у мужчин и женщин: мужчина, выполняя свои обязанности супруга и производителя, всегда испытывает удовольствие[364], у женщины же детородная функция и сладострастие не связаны между собой. Так что действительной целью брака, который, как считается, освящает эротическую жизнь женщины, является на самом деле ее уничтожение.

Эта сексуальная фрустрация женщины была сознательно принята мужчинами; как мы видели, они, находя опору в некоем оптимистическом натурализме, легко мирились с женскими страданиями: такова уж ее участь; эта удобная точка зрения подтверждалась и библейским проклятием. Страдания, связанные с беременностью, – тяжкая цена, которую женщина платит за краткий миг призрачного наслаждения, – служили им темой для шуток: «Пять минут удовольствия, девять месяцев мук», «Входит легче, чем выходит». Этот контраст нередко казался им смешным. Подобная философия не лишена садизма; ведь страдания женщин радуют многих мужчин, и им не нравится, что их хотят облегчить[365]. Поэтому не стоит удивляться тому, что мужчины без всяких угрызений совести отказывали женщинам в праве на сексуальное удовлетворение; более того, они полагали, что целесообразно отказывать им не только в сексуальном удовольствии, но и в сексуальном желании[366].

Именно об этом с очаровательным цинизмом пишет Монтень:

Вот и выходит, что допускать, состоя в этом почтенном и священном родстве, безумства и крайности ненасытных любовных восторгов – своего рода кровосмешение, о чем я, кажется, уже где-то говорил. Нужно, учит Аристотель, сближаться с женой осторожно и сдержанно и постоянно помнить о том, что, если мы станем чрезмерно распалять в ней желание, наслаждение может заставить ее потерять голову и забыть о границах дозволенного… Мне неведомы браки, которые распадались бы с большей легкостью или были бы сопряжены с большими трудностями, нежели заключенные из-за увлечения красотой или по причине влюбленности… Удачный брак, если он вообще существует, отвергает любовь и все ей сопутствующее… (Книга III, глава V).

И еще:

Даже те наслаждения, которые они вкушают от близости с женами, заслуживают осуждения, если при этом они забывают о должной мере и что в законном супружестве можно так же впасть в распущенность и разврат, как и в прелюбодейной связи. Эти бесстыдные ласки, на которые толкает нас первый пыл страсти, не только исполнены непристойности, но и несут в себе пагубу нашим женам. Пусть лучше их учит бесстыдству кто-нибудь другой. Они и без того всегда готовы пойти нам навстречу… Брак – связанный и благочестивый союз; вот почему наслаждения, которые он нам приносит, должны быть сдержанными, серьезными, даже в некоторой мере строгими. Это должна быть страсть совестливая и благородная (Книга I, глава XXX).

В самом деле, муж, пробуждающий чувственность в своей жене, пробуждает ее как таковую, поскольку женщина выходит замуж не в силу влечения к нему лично. Таким образом, он подталкивает свою супругу к поиску удовольствия в других объятиях. Слишком пылко ласкать женщину, говорит все тот же Монтень, – это «гадить в корзину, которую вы собираетесь нести на голове». Впрочем, он честно признает, что из-за осторожности мужчины женщина оказывается в весьма невыгодном положении:

У женщины есть серьезные причины отвергать существующие в обществе жизненные правила, тем более что придуманы они мужчинами, без участия женщин. Конечно, между ними и нами бывают стычки, плетутся интриги. Кое в чем мы поступаем с ними легкомысленно: нам прекрасно известно, что по склонности и страсти к любовным утехам мы им в подметки не годимся… Мы щедро вознаграждаем ее за воздержание, в противном же случае сурово караем… Нам хотелось бы, чтобы женщины были здоровы, сильны, пышны, упитанны и в то же время непорочны, то есть и страстны и холодны одновременно; ведь брак, который, как мы утверждаем, должен остудить их пыл, не приносит им облегчения из-за царящих у нас нравов.

Прудон менее щепетилен; по его мнению, «справедливость» требует, чтобы любовь была отделена от брака:

Любовь должна быть растворена в справедливости… всякие любовные беседы, даже между женихом и невестой, даже между супругами, неуместны, разрушают уважение в доме, трудолюбие и исполнение общественного долга… (выполнив свои любовные обязанности)… мы должны отбросить ее, как пастух, сквасив молоко, сливает сыворотку…

Однако в XIX веке буржуазные представления о любви несколько изменились. С одной стороны, буржуазия страстно желала защитить и укрепить брак, а с другой – из-за развития индивидуализма простое подавление женских требований стало невозможным. Право на любовь яростно защищали Сен-Симон, Фурье, Жорж Санд и все романтики. Возникла новая проблема: соединить брак с индивидуальными чувствами, которые прежде из него попросту исключались. Именно в это время появилось двусмысленное понятие «супружеская любовь», дивное порождение традиционного брака по расчету. Идеи консервативной буржуазии во всей их непоследовательности выразил Бальзак. Он признает, что в принципе брак и любовь не имеют ничего общего, но ему неприятно уподоблять такой достойный уважения институт, как брак, обыкновенной сделке, в которой с женщиной обращаются как с вещью; в результате, читая его произведение «Физиология брака», мы постоянно сталкиваемся с удивительной непоследовательностью:

Рассматривая брак с точек зрения политической, гражданской и нравственной, мы увидим в нем закон, договор и установление… Следственно, брак должен быть предметом всеобщего уважения. Общество поневоле ограничилось этими очевидными соображениями, ибо для него они представляют наибольшую важность.

Большинство мужчин, вступая в брак, помышляют лишь о том, как бы продолжить свой род, вступить во владение имуществом и стать отцами, однако ни продолжение рода, ни собственность, ни дети сами по себе счастья не приносят. Crescite et multiplicamini![367] – для исполнения этого завета любовь не нужна. Именем закона, короля и правосудия требовать у барышни, которую вы впервые увидели две недели назад, любви – бессмыслица, достойная большинства обреченных![368]

Казалось бы, все ясно, как в гегелевской теории. Однако Бальзак без всякого перехода продолжает:

Любовь есть согласие потребности и чувства, семейное счастье проистекает из связующей супругов совершенной гармонии душ. Отсюда следует, что, дабы достичь счастья, мужчина обязан блюсти некоторые правила чести и такта. Воспользовавшись плодами социального закона, освящающего потребность, он должен затем подчиниться тайным законам природы, способствующим расцвету чувств. Если он видит счастье в том, чтобы быть любимым, ему следует искренне полюбить самому: истинная страсть всемогуща.

Однако быть страстным – значит никогда не утрачивать желания. Можно ли всегда желать свою жену?

Да.

После чего Бальзак излагает свою науку брака. Однако мы скоро замечаем, что главной целью для мужа должна быть не любовь жены, а ее верность, и для того чтобы оградить свою честь, муж должен постоянно указывать жене на ее слабости, препятствовать ее культурному развитию, держать в состоянии морального отупения. И это называется любовью? Основной смысл этих туманных и бессвязных рассуждений сводится, по-видимому, к тому, что мужчина, используя свое право выбирать жену и удовлетворяя с ней свои потребности, должен вносить в отношения с ней как можно меньше индивидуального. Именно в этом Бальзак видит залог верности жены. В то же время муж, используя определенные приемы, должен пробудить любовь жены. Но если мужчина женится ради собственности и потомства, можно ли его назвать действительно влюбленным? А если он не влюблен, то откуда возьмется всепобеждающая страсть, в ответ на которую вспыхнет страсть жены? Неужели Бальзаку действительно неизвестно, что неразделенная любовь не только не вызывает ответных чувств, но докучает и вызывает отвращение? Все его лицемерие ясно видно в его программных «Воспоминаниях двух юных жен», «идейном» эпистолярном романе. Луиза де Шалье хочет строить супружеские отношения на любви; в результате она в порыве страсти убивает своего первого мужа и умирает от чрезмерной ревности ко второму. Рене де л’Эсторад пожертвовала своими чувствами ради благоразумия. В награду она обретает материнские радости и создает прочное семейное счастье. Непонятно, во-первых, в силу какого проклятия – если, конечно, это не воля самого автора – влюбленная и страстно желающая насладиться радостями материнства Луиза их лишена: любовь никогда не мешала зачатию. Во-вторых, невозможно отделаться от мысли о том, что радость, с которой Рене принимает объятия супруга, свидетельствует о ее «лицемерии», за которое Стендаль так ненавидел «порядочных женщин». Вот как Бальзак описывает ее первую брачную ночь; Рене пишет своей подруге:

Зверь по имени муж, как ты его называешь, исчез. В один прекрасный вечер передо мной предстал влюбленный, речи его трогали мое сердце, я с неизъяснимым блаженством опиралась на его руку… во мне проснулось любопытство… Скажу только, что мы ни в чем не уступили самым нежным любовникам и отдали дань неожиданности, венчающей этот миг: неизведанное блаженство, которого алчет воображение, порыв, который многое извиняет, согласие, вырванное силой, сладострастные грезы, искони живущие в душе и покоряющие ее задолго до того, как им приходит черед воплотиться в жизнь, – мы познали все соблазны в их самом восхитительном обличье[369].

Это прекрасное чудо, по-видимому, повторялось не слишком часто, поскольку в следующих письмах Рене жалуется: «Раньше я была человеком, а теперь я вещь!»; после ночей «супружеской любви» она утешается, читая Бональда. Хотелось бы по крайней мере знать, с помощью какой уловки в самый трудный момент, момент приобщения женщины к сексуальной жизни, муж превратился в чудодея. Рецепты, которые Бальзак дает в «Физиологии брака», либо слишком общи: «Ни в коем случае не начинайте супружескую жизнь с насилия над женой», либо туманны: «Уметь улавливать малейшие оттенки наслаждения, углублять, обновлять и разнообразить их – вот в чем состоит гений мужа». Впрочем, он тут же замечает, что «если муж и жена не любят друг друга, гений этот – не что иное, как распутство». Но ведь Рене как раз не любит Луи; да и откуда у Луи, если он действительно таков, каким его описал автор, возьмется этот «гений»? На деле Бальзак цинично уклонился от решения проблемы. Он недооценил тот факт, что нейтральных чувств не существует, что отсутствие любви, принуждение и скука чаще вызывают отнюдь не нежную дружбу, а озлобление, нетерпение и враждебность. В «Лилии долины» он более искренен, и потому судьба несчастной мадам де Морсоф куда менее поучительна.

Примирить брак и любовь – это целый подвиг, требующий не более и не менее как божественного вмешательства, – к такому выводу после сложных обходных маневров приходит Кьёркегор. Он с удовольствием разоблачает парадокс брака:

Какое странное изобретение брак! Но самое в нем странное то, что он считается стихийным поступком. И при этом нет поступка более решительного… Значит, такой решительный поступок следовало бы совершать стихийно[370].

Трудность заключается в следующем: любовь и любовная склонность всецело стихийны, брак же – это решение; однако любовная склонность должна быть пробуждена браком или решением – желанием жениться; это значит, что самая стихийная вещь должна быть одновременно самым свободным решением; и то, что по причине стихийности необъяснимо настолько, что должно быть приписано Божеству, должно одновременно свершиться в силу размышления, и размышления столь изнурительного, что из него следует решение. Кроме того, две эти вещи не должны следовать одна за другой, решение не должно подкрасться сзади, все должно произойти одновременно, обе вещи должны соединиться в момент развязки[371].

Иными словами, любовь не означает брака и весьма трудно понять, как любовь может стать долгом. Однако Кьёркегора этот парадокс не пугает: весь его очерк о браке написан ради прояснения этой тайны. В самом деле, соглашается он,

«Размышление есть ангел-истребитель стихийности… Если бы размышление действительно должно было наброситься на любовную склонность, брака бы не существовало». Но «решение есть иная стихийность, обретенная в размышлении, испытанная чисто идеальным образом, стихийность, в точности соответствующая стихийной любовной склонности. Решение есть религиозное понятие о жизни, построенное на этических данных, оно должно, так сказать, открыть путь любовной склонности и защитить ее против всякой внешней или внутренней опасности». И потому «супруг, настоящий супруг сам есть чудо!.. Уметь удержать удовольствие любви, в то время как существование давит на него и на его возлюбленную всей мощью серьезного!»

Что касается женщины, рассудок не ее удел, она не ведает «размышления»; поэтому «она переходит от непосредственности любви к непосредственности религии». Если изложить эту теорию ясным языком, она означает, что любящий мужчина решается на брак актом веры в Бога, который призван гарантировать ему согласие чувства и обязанности, и что, если женщина любит, она стремится выйти замуж. Я знала одну пожилую католичку, которая попросту наивно верила в «священную любовь с первого взгляда»; она утверждала, что, когда будущие супруги произносят «да» у алтаря, в их сердцах загорается любовь. Кьёркегор, правда, признает, что сначала должна быть «склонность», но что было бы неменьшим чудом, если бы ей суждено было длиться на протяжении всего существования.

Однако французские писатели и драматурги прошлого века, не слишком верившие в силу таинства, стремятся найти более понятные человеку способы достичь супружеского счастья; в вопросе объединения эротизма с супружеской любовью они идут дальше Бальзака. В пьесе «Влюбленная» Порто-Риш говорит о несовместимости сексуальной любви и семейной жизни: муж, утомленный пылом жены, ищет покоя в объятиях более сдержанной любовницы. Но с легкой руки Поля Эрвье супружеская «любовь» в законодательном порядке превратилась в долг. Марсель Прево внушает молодому супругу, что он должен обращаться с женой как с любовницей, и описывает в скрыто похотливых выражениях супружеские утехи. Бернстайн в своих пьесах воспевает супружескую любовь: рядом с безнравственной, лживой, чувственной и злой воровкой-женой муж предстает как мудрый и великодушный человек; в нем угадывается также опытный и неутомимый любовник. В ответ на романы об адюльтере появляются книги, воспевающие романтику брака. Даже Колетт отдает дань этой морализаторской волне; в «Наивной распутнице» она, описав циничные похождения новобрачной, неудачно лишенной девственности, приводит ее в конце концов в объятия мужа, в которых она и познает наслаждение. Г-н Мартен Морис в книге, имевшей некоторый успех, возвращает молодую жену после короткой связи с умелым любовником в постель мужа, с которым она делится приобретенным опытом. По иным причинам и иначе, но нынешние американцы, склонные к индивидуализму и одновременно почитающие супружеские отношения, делают все возможное, чтобы ввести в брак сексуальность. Ежегодно появляется множество книг о семейной жизни, имеющих целью облегчить процесс приспособления друг к другу супругов и, что особенно важно, научить мужчину строить счастливые и гармоничные отношения с женой. Психоаналитики и врачи выступают в качестве «советников супругов»; общепризнано, что женщина, так же как мужчина, имеет право на удовольствие и мужчина обязан знать приемы, которые помогут ему доставить ей это удовольствие. Но, как мы знаем, удачные сексуальные отношения – это не просто дело техники. Даже если молодой человек выучил наизусть десятки учебников, таких как «Что должен знать каждый муж», «Тайны супружеского счастья», «Любовь без страха», вовсе не очевидно, что он сможет вызвать любовь своей молодой жены. Она реагирует на психологическую ситуацию в целом, а традиционный брак отнюдь не создает благоприятных условий для пробуждения и расцвета женского эротизма.

Когда-то в сообществах, живших по законам матриархата, от новобрачной не требовали, чтобы она была девственницей, напротив, по религиозным причинам она обычно лишалась девственности до свадьбы. В некоторых сельских районах Франции еще сохранились остатки этой древней вольности нравов; там от девушек не требуют безупречного поведения до вступления в брак, напротив, «согрешившим» девушкам и даже матерям-одиночкам легче найти мужа, чем девственницам. В кругах, которые принимают идею эмансипации женщин, девушкам, так же как и юношам, предоставляется сексуальная свобода. Однако патерналистская мораль настойчиво требует девственности от невесты; муж хочет быть уверенным в том, что она не носит под сердцем ребенка от другого мужчины; получая в собственность ее плоть[372], он хочет полностью и безраздельно обладать ею; девственность превратилась в моральную, религиозную и мистическую ценность, пользующуюся до сегодняшнего дня повсеместным признанием. Во Франции есть места, где друзья новобрачного с шутками и песнями ждут за дверью спальни молодоженов того момента, когда супруг вынесет им для обозрения простыню, запачканную кровью; иногда утром родители демонстрируют ее соседям[373]. До сих пор распространены также менее грубые обычаи, связанные с «первой брачной ночью». Не случайно существует немало игривых литературных произведений, посвященных этой теме; дело в том, что животная сторона супружеских отношений, взятая отдельно от социально значимой стороны, всегда воспринимается как нечто непристойное. По законам гуманистической морали любой жизненный опыт должен быть человечным и основанным на свободном движении души. Подлинно нравственная эротическая жизнь – это либо свободный всплеск желания и удовольствия, либо трепетная борьба за обретение свободы в области секса. Но все это возможно лишь в случае, когда любовь или желание приводит индивида к мысли о неповторимости партнера. Когда же сексуальные отношения перестают быть делом индивидов и передаются в ведение общества или Господа Бога, половые отношения между людьми превращаются в нечто низменное. Именно поэтому благонравные матроны с отвращением отзываются о плотских удовольствиях: они числят их среди тех функций тела, о которых неприлично говорить вслух. По той же причине свадебные застолья сопровождаются двусмысленными шутками. Есть что-то парадоксально непристойное в том, что выполнение грубой животной функции предваряется пышной церемонией. Универсальное и отвлеченное значение брака состоит в том, что объединение мужчины и женщины, происшедшее на глазах у всех согласно символическим ритуалам, превращается в ночной тиши в ни для кого невидимое столкновение двух конкретных и неповторимых индивидов. Колетт, присутствовавшая в тринадцатилетнем возрасте на крестьянской свадьбе, испытала страшное смятение, зайдя с подружкой в спальню новобрачных:

Спальня новобрачных… Под кумачовыми занавесками стоит узкая, высокая кровать, с периной, распухшая от подушек из гусиного пера, ею, этой кроватью, и заканчивается сегодняшний день, дымящийся от фимиама, человеческих испарений, дыхания скота, кухонных паров… Скоро сюда придут молодые. Об этом я и не подумала. Погрузятся в бездну пера, за ними захлопнут массивные створки окон, двери, все выходы из этой удушливой могилы. Меж ними завяжется та непонятная борьба, о которой я благодаря отчаянному прямодушию мамы и наблюдениям над животными знаю слишком много и слишком мало… А что потом? Я боюсь этой комнаты, этой постели, о которой я и не думала[374].

Охваченная страхом девочка почувствовала контраст между семейным торжеством и животной тайной, скрывающейся за пологом кровати. В цивилизациях, где женщина не рассматривается как личность, например на Востоке, в Греции, в Риме, никто не видит в свадьбе ничего смешного или непристойного; животная функция человека является, по общему мнению, такой же обыденной, как древние традиции; но в современном западном обществе мужчины и женщины воспринимаются как индивиды, и вольные шутки свадебных гостей относятся к конкретным мужчине и женщине, которым в ближайшие часы предстоит пережить неповторимый опыт: совершить акт, тщательно маскируемый ритуалами, речами и цветами. Разумеется, можно также говорить о контрасте между торжественностью пышных похорон и разложением трупа в могиле. Но покойник не может очнуться в гробу; что же касается новобрачной, то она, столкнувшись с непонятным и неожиданным для нее жизненным испытанием, на которое ее обрекли напутствие мэра в трехцветной ленте и торжественное церковное благословение, переживает шок и ужас. Не только в водевилях девушки после первой брачной ночи в слезах возвращаются к матерям, об этом можно прочесть и в психиатрических исследованиях, мне самой не раз рассказывали о подобных случаях. Обычно это бывает с девушками, воспитанными в слишком строгих правилах, не имеющими никакого понятия о сексуальных отношениях и потрясенными неожиданным открытием этой стороны жизни. В прошлом веке г-жа Адам полагала, что обязана выйти замуж за мужчину, который поцеловал ее в губы, поскольку, по ее мнению, в этом и заключалась законченная форма полового союза. Но подобные истории происходят и сравнительно недавно. Например, Штекель рассказывает об одной новобрачной: «Когда во время свадебного путешествия муж лишил ее девственности, она решила, что он сошел с ума, и подчинилась ему, боясь противоречить сумасшедшему»[375]. Девушки бывают настолько невинными, что выходят замуж за лесбиянку и долго живут с этим псевдомужем, не догадываясь, что рядом с ними находится отнюдь не мужчина.

Ваше поведение в ночь после свадьбы оглушает жену, как будто ее окатили ушатом ледяной воды. Даже если до свадьбы у нее было смутное беспокойство…

«Ага, так вот что такое брак, – думает она. – Поэтому так тщательно скрывают, что происходит на самом деле. Меня провели».

Но от обиды она ничего не говорит вслух. И вы сможете снова и снова окатывать ее водой, она не потревожит соседей никакими скандальными выходками.

Этот отрывок из поэмы Мишо[376], озаглавленный «Первая брачная ночь», довольно точно описывает ситуацию. Многие современные девушки лучше осведомлены о том, что их ждет, но и их согласие носит абстрактный характер, и их дефлорация по-прежнему носит характер насилия. «Нет сомнения в том, что насилие чаще совершается в браке, чем вне брака», – говорит Хэвлок Эллис. Нейгебауэр в «Ежемесячнике по акушерству» (Monatsschrift für Geburtshilfe, 1889, т. IX) описывает более ста пятидесяти случаев, когда мужья во время коитуса ранили жен пенисом; причинами этого были грубость, состояние опьянения, неправильная поза, несоразмерность половых органов. Хэвлок Эллис рассказывает, что одна англичанка расспросила шесть неглупых женщин среднего класса об их впечатлениях от первой брачной ночи: коитус для всех был шоком; две из них совсем ничего не знали, трое других полагали, что знают, но и они получили психическую травму. Адлер также подчеркивал психологическую значимость акта дефлорации.

Первый момент, когда мужчина вступает в свои супружеские права, нередко определяет всю последующую жизнь. Неопытность и излишнее возбуждение мужа могут стать первой причиной бесчувственности женщины. Если же муж в течение длительного времени ведет себя с женой грубо и неумело, он может обречь ее на полную фригидность.

В предыдущей главе мы привели целый ряд примеров такой неудачной сексуальной инициации. Вот еще один случай, рассказанный Штекелем:

Г-жа Г. Н., воспитанная в очень строгих правилах, со страхом ждала первой брачной ночи. Муж сорвал с нее одежду, не позволив ей лечь в постель. Сам он тоже разделся и предложил ей полюбоваться своим обнаженным телом, поглядеть, какой у него пенис. Она закрыла лицо руками. Тогда он воскликнул: «Зачем же ты вышла замуж, дура ты эдакая!» Затем он повалил ее на кровать и грубо овладел ею. Она, конечно, на всю жизнь осталась фригидной.

В самом деле, мы уже писали о том, какое огромное внутреннее сопротивление должна преодолеть девственница, вступающая в сексуальную жизнь. В этот период в ней происходит огромная физиологическая и психическая перестройка. Глупо и бесчеловечно требовать от нее, чтобы этот процесс прошел за одну ночь. Абсурдно считать выполнением долга такую сложную операцию, как первое совокупление. Страх женщины увеличивается еще и оттого, что непонятная операция, которую ей предстоит перенести, освящена традицией; общество, религия, семья, друзья торжественно поручили ее заботам супруга-повелителя. Кроме того, ей кажется, что от первой брачной ночи зависит все ее будущее, поскольку до сих пор в брак вступают на всю жизнь. В этот момент она чувствует себя один на один со своей судьбой: мужчина, которому она будет всегда принадлежать, воплощает в ее глазах мужчину вообще, он предстает перед ней в совершенно новом облике, приобретающем огромное значение потому, что отныне она всегда будет жить бок о бок с ним. Однако и мужчина испытывает тревогу при мысли о том, что ему предстоит совершить; у него имеются собственные проблемы и комплексы, из-за которых он и становится робким, неловким или, наоборот, грубым; у многих мужчин торжественность бракосочетания парализует сексуальную потенцию. Жане пишет в работе «Навязчивые состояния и психастения»:

Кто не встречал стыдливых новобрачных, которым не удается овладеть молодой женой и которые из-за этого впадают в отчаяние, чувствуют себя опозоренными? В прошлом году нам довелось присутствовать при довольно любопытной трагикомической сцене: разгневанный тесть притащил в клинику Сальпетриер своего тихого и покорного зятя. Тесть требовал медицинского свидетельства, которое позволило бы подать на развод. Несчастный молодой человек объяснял, что раньше у него все хорошо получалось, но после свадьбы из-за стеснения и стыда он ни на что не способен.

Слишком пылкая страсть пугает девственницу, слишком уважительное отношение унижает; некоторые женщины до конца своих дней ненавидят мужчину, который эгоистически думал лишь о своем удовольствии и не обращал внимания на их страдания, но они также всю жизнь таят обиду на того, кто, как им кажется, пренебрег ими[377], или на того, кто не счел нужным лишить их девственности в первую же ночь или не смог этого сделать. Хелен Дейч в «Психологии женщин» отмечает, что некоторые робкие и неумелые мужья просят врача лишить их жену девственности хирургическим путем, ссылаясь на какой-либо ее физический недостаток. Однако обычно никаких недостатков у жены нет. Женщины, пишет Дейч, всю жизнь испытывают обиду и презрение к мужу, не сумевшему нормально овладеть ими. Один из случаев, описанных Фрейдом[378], показывает, что импотенция мужа может нанести травму жене:

Одна больная обычно бегала из одной комнаты в другую, посреди которой стоял стол. Там она особым образом складывала скатерть, звала служанку, а когда та подходила к столу, отсылала ее… Пытаясь объяснить это наваждение, она вспомнила, что на скатерти было скверное пятно и она каждый раз старалась положить ее так, чтобы служанка сразу его увидела… Вся эта сцена воспроизводила ее первую брачную ночь, когда муж показал свою слабость как мужчина. Он много раз прибегал в ее спальню из своей, для того чтобы сделать новую попытку. Он стыдился служанки, которая стелила постель, и поэтому запачкал простыню красными чернилами, чтобы служанка подумала, что это кровь.

Первая брачная ночь превращается для молодоженов в испытание, преодолевая которое они боятся опозориться. Каждый из них настолько поглощен своими собственными проблемами, что у него не возникает мысли о необходимости великодушного отношения к другому. В эту ночь половой акт приобретает торжественное и поэтому особенно опасное значение; неудивительно, что нередко ее последствием становится пожизненная фригидность женщин. В эту ночь муж сталкивается с трудной проблемой: если он будет «слишком сладострастен с женой», это может шокировать и оскорбить ее; этот страх, по-видимому, парализует американских мужчин, особенно, как отмечается в отчетах Кинси, в семьях, где муж и жена имеют высшее образование. Дело в том, что чем глубже самосознание женщины, тем значительнее ее заторможенность. Если же муж слишком «уважительно» обходится с женой, ему не удается пробудить ее чувственность. Эта дилемма возникает из-за двойственной позиции молодой женщины, которая и стремится к наслаждению, и отвергает его, требует сдержанности, но и страдает от нее. Если не принимать во внимание случаи исключительного счастья, муж представляется жене или распутником, или беспомощным юнцом. В связи с этим неудивительно, что для женщин «выполнение супружеского долга» нередко становится тяжелой и неприятной обязанностью.

Подчинение господину, который ей не нравится, для нее пытка, – пишет Дидро в «О женщинах». – Я видел, как одна порядочная женщина содрогалась от отвращения при приближении мужа; я видел, как после выполнения супружеских обязанностей она подолгу лежала в ванне, потому что ей казалось, что она никак не может смыть эту грязь. Нам почти неведомо подобное чувство отвращения. Мы менее ранимы. Многие женщины умирают, не познав восторгов сладострастия. Они редко испытывают эти ощущения, которые я бы сравнил с приступом эпилепсии и которые мы можем испытать всякий раз, когда этого желаем. Даже в объятиях обожаемого мужчины им не дано достичь высшего блаженства. Мы же можем испытать его в объятиях услужливой женщины, которая вовсе нам не нравится. Они хуже, чем мы, владеют своими чувствами, и поэтому наивысшее удовольствие приходит к ним медленнее и реже. В очень многих случаях их ожидания оказываются обманутыми.

Действительно, немало женщин становятся матерями и бабушками, никогда не испытав ни удовольствия, ни даже желания; они стараются уклониться от выполнения этого «грязного долга» и для этого добывают медицинские справки или придумывают какие-либо иные предлоги. В отчетах Кинси говорится, что многие американские женщины «считают, что им слишком часто приходится совокупляться с мужем, они бы хотели, чтобы у мужа реже возникало желание заниматься любовью. Лишь немногие женщины хотели бы совокупляться чаще». В то же время, как нам известно, эротическая потенция женщин почти неисчерпаема. Это противоречие наглядно показывает, что брак, который, как утверждают, упорядочивает женский эротизм, на самом деле убивает его.

Мориак в «Терезе Дескейру» описывает отношение молодой женщины, вышедшей замуж без любви, к браку вообще и к своим супружеским обязанностям в частности:

…Быть может, она искала в браке не столько материального могущества, богатства, сколько убежища. Что толкнуло ее на этот брак, как не чувство страха? Юная, но практичная девушка, с детства приученная к хозяйству, она поспешила войти в подобающий для нее круг, занять в нем раз и навсегда определенное место. Она хотела укрыться от какой-то невидимой опасности. Никогда она не казалась такой рассудительной, как в пору ее помолвки с Бернаром, она стремилась вступить в семейный клан, «устроиться», войти в добропорядочный мирок, спасти себя… Свадьба состоялась в Сен-Клере, в тесной церкви, где болтовня дам заглушала одышливую фисгармонию, а их крепкие духи перекрывали запах ладана, и в этот знойный день Тереза почувствовала, что погибла. Она, как лунатик, вошла в клетку и вдруг очнулась, когда громыхнула и захлопнулась тяжелая дверь. Ничего как будто не изменилось, но она поняла, что отныне уже не может погибнуть одна. В густой чаще семейных устоев и правил она будет подобна тлеющему огню, который ползет под зарослями вереска… Вечером в день этой полудеревенской-полугосподской свадьбы группы гостей, расцвеченные яркими платьями девушек, преградили дорогу автомобилю новобрачных и проводили их шумными приветствиями… Вспомнив о той ночи, что последовала за свадьбой, Тереза шепчет: «Это было ужасно…» – потом спохватывается: «Да нет… не так-то ужасно…» А разве она очень страдала во время их путешествия на итальянские озера? Она играла в сложную игру «не выдавай себя»… Тереза сумела приучить свое тело к такому притворству и черпала в этом горькую усладу. В мире неведомых ей ощущений, в которые мужчина принуждал ее проникнуть, она с помощью воображения допускала, что там и для нее, возможно, есть счастье, но какое оно? Перед ней словно был пейзаж, затянутый густой сеткой дождя, и она старалась представить себе, каким он был бы при ярком солнце, – вот так Тереза открывала, что такое страсть.

И как легко было обмануть Бернара, ее спутника с пустым взглядом… Он весь уходил в наслаждение, как те очаровательные поросята, на которых забавно смотреть, когда они, хрюкая от удовольствия, бросаются к корыту. («Я стала этим корытом», – думает Тереза.) Где он научился классифицировать все, что касалось плотских утех, отличать ласки, дозволенные порядочному человеку, от повадок садиста? Тут он никогда не проявлял ни малейшего колебания… «Бедняга Бернар, а ведь он не хуже других. Но вожделение превращает человека, приближающегося к женщине, в чудовище, совсем на этого человека не похожее. Я видела, как Бернар утопает в пучине похоти, и вся замирала, как будто этот сумасшедший, этот эпилептик при малейшем моем движении мог удушить меня»[379].

Вот еще одно свидетельство, более откровенное. Эта история была рассказана Штекелю двадцативосьмилетней женщиной, воспитанной в культурной и образованной среде. Я привожу фрагмент, касающийся супружеской жизни:

Невестой я была счастлива. У меня наконец появилось ощущение защищенности, все обращали на меня внимание. Жених восхищался мной, баловал меня, для меня это было внове… От поцелуев (жених никогда не ласкал меня иначе) я так загоралась, что не могла дождаться свадьбы… Наутро в день свадьбы я была в сильном возбуждении, моя рубашка промокла от пота. И все это от мысли, что скоро то неведомое, которого я так желаю, перестанет быть для меня тайной. Я по-детски представляла себе, что мужчина мочится во влагалище женщины… Когда мы очутились в спальне, все началось с небольшого разочарования: муж спросил меня, не выйти ли ему. Я попросила его выйти, потому что действительно стыдилась его. Но в моем воображении сцена раздевания играла важную роль. Когда я легла в постель, он со смущенным видом вошел в комнату. Позже он сознался мне, что испытывал страх, глядя на меня, потому что я была воплощением молодости, полной радостного ожидания. Быстро раздевшись, он потушил свет. Почти не приласкав меня, он сразу попытался овладеть мною. Мне было очень страшно, и я попросила его не трогать меня. Мне хотелось оказаться где-нибудь далеко от него. Я была в ужасе от его попытки сразу, без ласк, овладеть мною. Мне казалось, что он груб, и позже я нередко упрекала его в этом. Но это была не грубость, а полная бестактность, отсутствие чуткости. В эту ночь все его попытки были безрезультатными. Меня начало охватывать отчаяние, и я стыдилась собственной беспомощности, думая, что виновата я, что я неправильно сложена… В конце концов в эту ночь мне пришлось удовольствоваться его поцелуями. Десять дней спустя ему удалось лишить меня девственности, но половой акт длился несколько секунд, и я не почувствовала ничего, кроме небольшой боли. Какое это было разочарование! Позже у меня бывали приятные ощущения во время совокупления, но достичь этого было нелегко, и мужу приходилось прикладывать немало усилий, чтобы испытать удовольствие… В Праге мы останавливались в холостяцкой квартире моего деверя, и воображение рисовало мне ощущения, которые он испытывает, узнав, что я спала в его постели. Там я впервые пережила оргазм и была очень счастлива. В первые недели муж каждую ночь совокуплялся со мной. Я неоднократно достигала оргазма, но это меня не удовлетворяло, потому что ощущение было очень кратковременным, а я возбуждалась до того, что была готова плакать… После двух родов… коитус удовлетворял меня все меньше и меньше. Оргазм я испытывала редко, муж всегда кончал раньше меня. Каждый раз я напряженно ждала (сколько времени он еще сможет?). Когда он был удовлетворен, а я – нет, я его ненавидела. Иногда во время полового акта я воображала, что лежу с деверем или врачом, принимавшим у меня роды. Муж попытался возбудить меня с помощью пальца… Я действительно пришла в сильное возбуждение, но в то же время мне казалось, что это позорный и ненормальный способ, и он не приносил мне никакого удовольствия… В течение всего времени, пока мы были женаты, муж никогда не ласкал мое тело. Однажды он сказал мне, что со мной он не мог решиться ни на что… Он никогда не видел меня обнаженной, поскольку мы не снимали ночных рубашек, и он совершал половой акт только ночью.

В действительности эта женщина была очень чувственна и позже обрела счастье в объятиях любовника.

Период обручения существует для того, чтобы приобщение девушки к сексуальной жизни не было слишком резким; однако нередко нравы требуют от жениха и невесты строго целомудрия. Если же девственница отдается своему будущему мужу, то она переживает приблизительно то же, что и новобрачная. Невеста решается на такой шаг лишь в том случае, когда обязательство, взятое на себя женихом, кажется ей столь же непоколебимым, как и уже совершившийся брак. В этой ситуации первое совокупление также воспринимается как испытание. Отдавшись же жениху, даже если ей удалось избежать окончательного закабаления – беременности, невеста почти никогда уже не решается отказать ему.

Трудности начального этапа сексуальной жизни легко преодолеваются, если между двумя любящими и желающими друг друга партнерами существует полное согласие. Сила и величие физической любви заключается в том, что любовники, не посягающие на свободу друг друга, дарят друг другу блаженство. В этом случае ни одно их действие не может быть постыдным, поскольку они ничего не навязывают друг другу, напротив, они оба великодушно отдаются друг другу. Брак же в принципе представляет собой нечто непристойное, поскольку он вводит понятия прав и обязанностей в отношения, в основе которых должен лежать свободный порыв. Обрекая людей на сексуальные взаимоотношения без учета их индивидуальных склонностей, брак придает телу постыдное сходство с орудием. Нередко муж леденеет при мысли о том, что он исполняет свой долг, а жене непереносимо стыдно оттого, что человек, который находится рядом с ней, всего-навсего пользуется своим правом. Конечно, случается, что в начале супружеской жизни сексуальные отношения приобретают индивидуальный характер. Иногда приобщение к сексуальной жизни происходит медленно, но бывает и так, что в первую же брачную ночь у супругов возникает гармоничное физическое влечение. Сознание того, что она состоит в браке, расслабляет женщину, устраняет мысли о грехе, которые еще так часто появляются в связи со всем, что касается плоти; регулярные и часто повторяющиеся половые сношения ведут к возникновению плотской близости, способствующей половому созреванию. Немало женщин бывают счастливы в первые годы супружеской жизни. Следует особо подчеркнуть, что они навсегда сохраняют благодарность мужу за это счастье и позже прощают ему любые провинности. «Женщины, которые были удовлетворены сексуальными отношениями с мужем, не находят в себе сил для того, чтобы расторгнуть неудачный семейный союз», – говорит Штекель. И все-таки девушка подвергается огромной опасности, беря на себя обязательство всю жизнь спать с одним, и только с одним мужчиной, сексуальные возможности которого ей неизвестны. Ведь ее эротическая судьба в большой мере зависит от личности партнера; этот парадокс справедливо обличал Леон Блюм в своей работе «О браке».

Лишь лицемер может полагать, что союз, основанный на обычаях, может перерасти в любовь; совершенно нелепо требовать, чтобы супруги, связанные практическими, социальными и моральными интересами, всю жизнь желали друг друга. В то же время сторонникам брака по расчету действительно не составляет никакого труда доказать, что у тех, кто женится по любви, не так уж много шансов на счастье. Во-первых, идеальная любовь, которую испытывает девушка, не всегда располагает ее к сексуальной любви; ее платоническое обожание, ее мечтания и страсти, в которых отражаются ее детские и девические мысли и представления, недолговечны, они не выдерживают испытания повседневной жизнью. Даже если между нею и ее женихом возникает искреннее и глубокое эротическое влечение, оно не может стать прочной основой для долгой совместной жизни.

В беспредельном пространстве любви костер чувственности, сияние которого заслоняет сначала все остальное, занимает на самом деле очень мало места, – пишет Колетт[380]. – Это колеблющееся пламя окружено неизвестностью, полной опасностей. Очнувшись после кратких объятий или даже после длительного периода наслаждения, нам придется начать жить рядом друг с другом, друг для друга.

Во-вторых, плотская любовь, даже если она существует до свадьбы или возникает сразу после нее, почти никогда не длится годами. Конечно, сексуальная любовь нуждается в верности, потому что взаимное желание двух влюбленных делает их отношения сугубо индивидуальными и неповторимыми. Они не хотят, чтобы сексуальные отношения с третьими лицами разрушили эту неповторимость, они хотят быть незаменимыми друг для друга; но верность имеет смысл лишь до тех пор, пока она стихийна. Однако стихийные эротические чары довольно быстро рассеиваются. Чудо эротических чар состоит в том, что перед каждым из любовников предстает в своем телесном воплощении существо, суть которого заключается в бесконечной иррациональности; конечно, подчинить себе такое существо невозможно, но с ним можно слиться в особом, трепетном порыве. Когда же два индивида не стремятся более к слиянию, потому что между ними возникла вражда, отвращение или равнодушие, эротическое влечение исчезает; почти так же неизбежно оно исчезает и в том случае, когда любовников связывает взаимное уважение и дружба. Ведь два человека, испытывающие одинаковую иррациональную тягу друг к другу в жизненных обстоятельствах и общих делах, не обязательно ощущают потребность в телесном слиянии; более того, подобное слияние, потерявшее свою былую значимость, вызывает у них отвращение. Слово «кровосмешение», которое употребляет Монтень, очень точно определяет суть происходящего. Эротизм – это движение к Другому, в этом его основной смысл; однако семейная жизнь приводит к тому, что супруги становятся друг для друга одним и тем же; им нечем обмениваться, они ничем не могут одарить друг друга, в их отношениях нет места борьбе и победам. Поэтому, если между ними сохраняются плотские отношения, они нередко воспринимаются как нечто постыдное; супруги чувствуют, что для них половой акт перестал быть формой возвышенных межличностных отношений и превратился в нечто вроде взаимной мастурбации. Из вежливости супруги скрывают тот факт, что они смотрят друг на друга как на орудия, необходимые для удовлетворения их потребностей, но, когда подобные правила вежливости не соблюдаются, он становится совершенно очевидным. Именно это мы видим в работе Лагаша «Природа и формы ревности». Для женщины, пишет Лагаш, мужской половой член является ее собственным источником наслаждений, и она относится к нему с такой же скупостью, как к домашним запасам продовольствия. Если мужчина одарит наслаждением соседку, то ей самой ничего не останется. Поэтому она придирчиво осматривает его трусы, чтобы узнать, не растратил ли он свое драгоценное семя. Жуандо в «Супружеских хрониках» говорит о «повседневном контроле законной жены, которая проверяет вашу одежду и следит за вами во сне, для того чтобы найти доказательства вашей измены». Муж, в свою очередь, удовлетворяет свои потребности с женой, не спрашивая ее о ее желаниях.

Впрочем, такое грубое удовлетворение потребностей не способно утолить сексуальное желание человека. Поэтому нередко к самым законным, казалось бы, сексуальным отношениям примешивается что-то порочное. Многие женщины, совокупляясь с мужем, дают волю эротической фантазии. Штекель рассказывает об одной двадцатипятилетней женщине, которая «может испытать с мужем легкий оргазм, только представляя себе, что какой-то сильный и уже немолодой мужчина грубо овладевает ею против ее воли». Она воображает, что ее насилуют, бьют, что она находится не с мужем, а с другим. Мужчина также предается подобным мечтаниям; лаская жену, он воображает, что ласкает бедра танцовщицы, которую видел в мюзик-холле, или грудь полуголой красотки, фотографией которой он любовался. Пищей для воображения может служить воспоминание или какой-либо образ. Случается, что он представляет себе, как кто-то соблазняет его жену, обладает ею или насилует ее, благодаря таким картинам он снова видит в ней другого человека, то есть возвращает ей свойство, которое она утратила. «Супружеские отношения, – говорит Штекель, – способны приводить к причудливым переменам ролей и извращениям, супруги становятся тонкими актерами, разыгрывающими такие комедии, которые могут разрушить всякие границы между видимостью и реальностью». В предельных случаях проявляются определенные пороки; муж становится вуайеристом, ему необходимо видеть свою жену обнаженной или знать, что у нее есть любовник, только при этом условии она приобретает для него определенное очарование; иногда он с садистской настойчивостью отбивает у нее влечение к нему, желая видеть ее вновь независимой и свободной, для того чтобы иметь возможность обладать полноценным человеческим существом. У женщин, которые стремятся пробудить в муже повелителя и тирана, каковым он не является, напротив, возникают мазохистские наклонности. Я знала одну даму, воспитанную в монастыре, очень набожную, днем властную и не терпящую возражений, которая по ночам страстно умоляла мужа отстегать ее, что ему и приходилось делать, преодолевая ужас. Но и самый порок приобретает в браке организованную, холодную форму, ту серьезность, какая превращает его в самое печальное крайнее средство.

Истина заключается в том, что физическая любовь не может быть ни самоцелью, ни простым средством; она не может стать смыслом жизни, но в то же время ее смысл тесно связан с человеческой жизнью. Это значит, что в жизни любого человека ей должна отводиться эпизодическая и автономная роль. Иными словами, она должна быть свободной.

Именно поэтому оптимистическая буржуазная мораль призывает молодую супругу не к любви. Ее приучили к мысли о том, что светлый идеал – это счастье, то есть спокойное равновесие, основанное на имманентности и повторении. В эпохи процветания и спокойствия счастье было идеалом всей буржуазии, и крупной земельной буржуазии в особенности. Эта последняя стремилась не к будущему завоеванию мира, а к мирному сохранению прошлого, к поддержанию статус-кво. Золотая середина, лишенная честолюбия и страстей, череда бесконечно повторяющихся и ни к чему не приводящих дней, тихое скольжение жизни, оканчивающееся смертью, без поисков высоких целей, – вот что воспевает автор «Сонета о счастье»; но сегодня эта псевдомудрость, вялое переложение Эпикура и Зенона, утратила свое значение: сохранение и воспроизведение мира без каких бы то ни было изменений не кажется ни желательным, ни возможным. Мужчина призван действовать: производить, сражаться, создавать, двигаться вперед, сливаться со всей вселенной, заглядывать в бесконечное будущее. Однако традиционный брак не позволяет женщине достигать таких же высот, которые доступны мужчине; он обрекает ее на имманентное существование. Ее удел – создавать размеренную жизнь, в которой настоящее уходит корнями в прошлое и поэтому не страшится опасностей будущего. Другими словами, ее миссия состоит именно в том, чтобы создавать счастье. Если она и не любит мужа, то, во всяком случае, уважает его, испытывает к нему теплые чувства, которые обычно называют супружеской любовью. Домашний очаг, отданный в ее распоряжение, составляет для нее целый мир; именно она обеспечивает продолжение человеческого рода во времени. И все-таки ни один человек не способен пренебречь иррациональной частью своей личности, даже тот, кто упрямо отвергает ее существование. Буржуазия недавнего прошлого полагала, что, сохраняя установившийся порядок, прославляя его своим богатством, она служит Богу, своей стране, определенному политическому строю, цивилизации; по ее мнению, быть счастливым означало соответствовать призванию человека. Женщине необходимо сознавать, что счастливая семейная жизнь также служит более высоким целям и связующим звеном между женщиной, живущей вдали от общества, и миром является мужчина; только благодаря ему ее существование, заполненное мелочными заботами, приобретает общественное значение. Супруг, черпающий из своих отношений с женой силы для той или иной деятельности или борьбы, оправдывает ее существование; ей остается лишь препоручить ему свою жизнь, и он придаст ей смысл. От женщины же ждут скромного самоотречения; в награду за это она получает руководство и защиту, которые избавляют ее от изначального человеческого одиночества; она становится необходимой. Матка в своем улье, мирно живущая незаметной жизнью, но в то же время увлекаемая мужем в бесконечное время и безграничное пространство, супруга, мать, хозяйка дома, – словом, женщина находит в браке и жизненные силы, и смысл жизни. Посмотрим теперь, во что этот идеал выливается в реальности.

Материальным воплощением вышеописанного идеального счастья всегда был дом, будь то хижина или дворец, именно он символизирует постоянство и изоляцию от мира. В его стенах семья превращается в отдельную ячейку, приобретает свой облик в результате смены поколений. Прошлое, хранимое в его обстановке и портретах предков, является залогом безмятежного будущего. Размеренное чередование времен года распознается по созреванию плодов в саду. Каждый год с наступлением весны одни и те же цветы предшествуют неизбежному приходу лета и осени, поры сбора всегда одних и тех же фруктов. Ни время, ни пространство не стремятся к бесконечности, они послушно движутся по кругу. В любой цивилизации, основанной на земельной собственности, существует обширная литература, воспевающая очарование и добродетели дома. В романе Анри Бордо, который так и называется – «Дом», дом является средоточием всех буржуазных ценностей: верности прошлому, терпения, экономности, предвидения, любви к семье, к родной земле и т. д. Нередко достоинства дома воспеваются женщинами, поскольку забота о счастье семейной группы входит в круг их обязанностей. Ведь с тех давних времен, когда domina, госпожа, размещалась в атриуме, именно они являются «хозяйками дома». Сегодня дом потерял свое патриархальное величие. Для большинства мужчин это просто жилище, никак не связанное с памятью об ушедших поколениях и не накладывающее свою печать на будущее. Однако женщины до сих пор стараются придать своему «гнездышку» тот смысл и ту ценность, которыми когда-то обладал настоящий дом. В романе «Консервный ряд» Стейнбек рассказывает о бездомной женщине, которой во что бы то ни стало хочется украсить ковриками и занавесками свое жилище – старый брошенный котел. Муж не может понять, для чего нужны занавески, если нет окон, но она не желает его слушать.

Забота о домашнем уюте – чисто женская черта. Нормальный мужчина смотрит на окружающие его предметы как на орудие и раскладывает их в соответствии с их предназначением; его «порядок», который женщине обычно кажется беспорядком, заключается в том, чтобы его сигареты, бумаги и инструменты всегда были у него под рукой. Художники, которые воссоздают мир в каком-либо материале, например скульпторы и живописцы, совершенно не обращают внимания на окружающую их обстановку. Вот что пишет Рильке о Родене:

Когда я впервые побывал у Родена, я понял, что его дом не представляет собой для него ничего, кроме насущной необходимости. Это кров, защищающий от холода, крыша, под которой можно спать. Он не вызывал у скульптора никаких чувств, нисколько не мешал его уединению и сосредоточенности. Его жилищем была его душа, в ней он находил и тень, и убежище, и спокойствие. Он стал для себя и небом, и лесом, и широкой рекой, течение которой невозможно остановить.

Но для того чтобы найти пристанище в собственной душе, нужно быть творцом или человеком действия. Мужчина не придает большого значения своему жилищу, потому что ему доступен весь мир и он может самоутверждаться в делах. Что же касается женщины, то ее жизнь ограничивается рамками семьи, и ей необходимо превратить эту тюрьму в свое владение. Ее отношение к дому логически вытекает из ее положения в обществе: будучи добычей самца, она сама овладевает им; жертвуя собой, она завоевывает свободу; отрекаясь от мира, становится хозяйкой в своем собственном мире.

Однако нельзя сказать, что необходимость ограничить свой мир рамками жилища не вызывает в ней сожаления. Ведь в юности, наслаждаясь красотой природы, она чувствовала свою близость ко всему миру. Теперь же, когда она живет в ограниченном пространстве, вместо горизонта она видит стены, а символом Природы становится цветок герани. Героиня «Волн» В. Вульф шепчет:

Зима ли, лето ли – я теперь вижу не по осоке, не по цветущему вереску; только по затуманенному окну. Я ходила по лесу, среди буков, замечала, как в синий отлив впадает сорочье оброненное перо, мимо пастуха проходила и бродяги… а теперь вот брожу с пыльной тряпкой из комнаты в комнату[381].

И женщина всеми силами старается компенсировать ограниченность своего жизненного пространства. Сообразуясь со своими средствами, она заводит в доме растения и животных, приобретает предметы, рассказывающие об экзотических странах или о прошедших эпохах. Она привязывает к дому мужа, через которого для нее осуществляется связь с обществом, и ребенка, в котором для нее воплощается все будущее. Дом становится для нее центром мира, единственной реальностью. По справедливому замечанию Башляра, дом – «нечто вроде противомира или мир противоположного». Это приют, пристанище, пещера, чрево, защита от исходящей извне опасности, он становится единственной реальностью, в то время как внешний мир отодвигается, становится нереальным. Женщина с особой силой ощущает свою власть по вечерам, при закрытых ставнях; освещающее мир полдневное солнце смущает ее. В темноте же она не чувствует себя обездоленной потому, что просто-напросто отказывает в реальности всему, чем она не владеет. От абажура исходит свет, который не принадлежит никому, кроме нее одной, он освещает только ее жилище. Следовательно, ничего другого и не существует. В. Вульф описывает, как дом становится единственным реальным предметом, а окружающее его пространство теряет свою реальность.

Теперь окна стали для темноты неодолимым барьером. Сквозь них вместо четких очертаний предметов реального мира виделись какие-то причудливые формы. Дом казался единственным островком порядка, незыблемости, устойчивости, за окнами были видны лишь отсветы, в которых расплывались и исчезали предметы, потерявшие четкость очертаний.

Украшая свой дом бархатом, шелком, фарфором, женщина удовлетворяет осязательную чувственность, которая обычно не находит удовлетворения в эротических отношениях. В этом украшении проявляется также ее индивидуальность, именно она выбирает, мастерит или «откапывает» мебель и безделушки, именно она расставляет их в доме, руководствуясь определенными эстетическими требованиями, главным из которых обычно бывает симметрия. Внутренний вид жилища не только свидетельствует о жизненном уровне хозяйки, но и отражает ее индивидуальность. Итак, жилище женщины – это то, чем ей суждено владеть в этой жизни, в нем отражается как ее социальный статус, так и ее наиболее индивидуальные черты. Поскольку она ничего не делает, она жадно ищет себя в том, что имеет.

Домашней работой женщина присваивает себе свое «гнездышко»; именно поэтому она всегда принимает в ней то или иное участие даже в случае, если располагает прислугой. Наблюдая, контролируя, высказывая замечания, она присваивает результаты работы прислуги. Забота о доме повышает ее самоуважение. В ее обязанности входит также забота о пропитании и одежде членов семьи и вообще уход за семейной группой. В этом заключается ее активная деятельность. Но это такая деятельность, которая не может вырвать ее из имманентности и не дает ей возможности самоутвердиться в качестве неповторимой личности.

Многие авторы воспевали прелести домашнего труда. В самом деле, благодаря ему женщина вступает в контакт с материей, близко знакомится с предметами, что способствует раскрытию качеств ее личности и, следовательно, ее обогащению. В книге Мадлен Бурдукс «В поисках Мари» описывается удовольствие, которое испытывает героиня, смазывая плиту чистящей пастой: ей кажется, что ее рука наделена магической силой и от ее прикосновения чугун начинает сверкать.

Она испытывает удовольствие, когда несет из подвала полные ведра, которые с каждой ступенькой все сильнее оттягивают руки. Ей всегда нравились простые предметы, с определенным запахом, неровной поверхностью, незатейливыми формами. И она прекрасно умеет с ними управляться. Она решительно и безбоязненно засовывает руки в потухшую печь или погружает их в мыльную воду, чистит и смазывает железо, натирает мебель воском, широким круговым движением смахивает со стола очистки. Между нею и вещами, к которым она прикасается, существует полное взаимопонимание, добрые, товарищеские отношения.

Многие писательницы с любовью говорят о свежевыглаженном белье, о радужных переливах мыльной воды, о белых простынях и о сверкающей меди. Когда хозяйка чистит и полирует мебель, «грезы о пропитанности поддерживают тихое терпение рук, наделяющих дерево красотой с помощью воска», – пишет Башляр[382]. Закончив работу, хозяйка любуется ее результатами. Но для того чтобы обнажились прекрасные качества предметов: гладкая поверхность стола, блеск подсвечников, прохладная белизна накрахмаленного белья, – они должны сначала испытать на себе отрицательное воздействие. Результаты этого отрицательного воздействия и следует удалить. Именно об этом, по мнению Башляра, мечтает хозяйка: ей видится активная чистота, одерживающая верх над нечистотой. Вот как он описывает эти мечты:

Представляется, что воображению борьбы за чистоту необходимы провокации. Это воображение должно возбуждаться в злобном гневе. С какой злорадной улыбкой мы покрываем полировочной пастой медь водопроводного крана! Мы покрываем его кухонными отбросами с выпачканного трепела, пользуясь старой, грязной и жирной тряпкой. В сердце работающего накапливаются горечь и враждебность. Зачем нужна такая плебейская работа? Но стоит тряпке обсохнуть, как злоба становится веселой, здоровой и словоохотливой: «Кран, ты будешь зеркалом; котел, ты будешь солнцем!» Наконец, когда медь блестит и смеется с грубоватостью «хорошего парня», заключается мир. Домработница разглядывает свои сияющие победы.

Понж описывает борьбу чистоты и грязи в баке для кипячения белья[383]:

Тот, кто хотя бы одну зиму не прожил в тесном соприкосновении с бельевым баком, не может знать его качеств и тех трогательных чувств, которые он вызывает.

Сначала, хорошенько оперевшись, надо рывком поднять полный грязного белья бак и поставить его на плиту, затем подвинуть его так, чтобы он оказался точно на конфорке.

Размешать головни и медленно нагревать, время от времени щупать, проверяя, хорошо ли он нагревается, затем прислушиваться к исходящему от него глухому шуму и при этом много раз приподымать крышку, чтобы убедиться в том, что вода кипит равномерно.

Наконец, еще кипящий бак нужно снова обхватить и поставить на пол…

Бельевой бак устроен таким образом, что, когда его наполняют грязным бельем, он до того раскаляется от кипучего негодования, что выплескивает свои эмоции в свою верхнюю часть так, что они настоящим потоком низвергаются на эту кучу грязного белья, приведшую его в такое возмущение, и в конце концов очищают его…

Конечно, с белья, когда его положили в бак, часть грязи уже была удалена…

И тем не менее он ощущает, чувствует грязь на вложенном в него белье, и с помощью интенсивного движения, сильного кипения он одерживает над ней верх и очищает ткань, так что после обильного полоскания чистой водой белье становится белым как снег.

И вот происходит настоящее чудо. Неожиданно разворачивается множество белых флагов – и это отнюдь не капитуляция, а победа, – свидетельствующих не только о физической чистоте жителей данной местности…

При таком подходе домашняя работа приобретает привлекательность игры, и девочки нередко увлекаются чисткой столового серебра или дверных ручек. Однако эта работа может приносить положительные эмоции женщине только в том случае, если она трудится ради жилища, которое вызывает у нее чувство гордости. В противном случае ей недоступна единственная награда за все ее усилия: удовольствие от созерцания результатов своего труда. Один американский журналист[384], проживший несколько месяцев среди «белых бедняков» на юге США, описал драматическую судьбу одной женщины, работавшей не покладая рук и, кроме того, тратившей массу сил, чтобы придать своей лачуге приличный вид. Она жила с мужем и семерыми детьми в деревянном сарае, кишевшем клопами, со стенами, покрытыми копотью; она не жалела сил, чтобы «украсить свой дом»; в самой большой комнате были камин, покрытый голубоватой штукатуркой, стол, несколько картин на стенах, и она была похожа на нечто вроде алтаря. Но лачуга оставалась лачугой, и миссис Г. говорила со слезами на глазах: «О! Я ненавижу этот дом. Что с ним ни делай, он все равно никогда не будет уютным!» Многие женщины точно так же без конца выбиваются из сил в борьбе, которая никогда не увенчается победой. Даже для женщин более счастливой судьбы победа в такой борьбе не может быть окончательной. Не многие работы так схожи с сизифовым трудом, как работа домашней хозяйки: день за днем она моет посуду, вытирает пыль, чинит белье, но на следующий день посуда будет опять грязная, комнаты – пыльные, белье – рваное. Домашняя хозяйка тратит свои силы на топтание на месте; она ничего не создает, она лишь сохраняет в неизменном виде то, что существует. Из-за этого у нее возникает впечатление, что вся ее деятельность не приносит конкретного добра, она ограничивается лишь бесконечной борьбой со злом. И эта борьба каждый день начинается сначала. Все знают историю о лакее, который ни за что не хотел чистить сапоги хозяина. «Зачем? – спрашивал он. – Ведь завтра опять придется чистить». Многие девушки, еще не смирившиеся со своей женской долей, испытывают такое же отчаяние. Я помню сочинение шестнадцатилетней девушки, которое начиналось так: «Сегодня у нас генеральная уборка. Я слышу шум, это мама пылесосит в гостиной. Мне хотелось бы убежать. Я даю себе слово, что, когда вырасту, в моем доме никогда не будет никаких генеральных уборок». Ребенку будущее представляется как некое восхождение к неизвестным вершинам. И вдруг, наблюдая за тем, как мать моет посуду, девочка осознает, что уже в течение многих лет ежедневно в одно и то же время ее руки погружаются в грязную воду, а затем вытирают фарфор жесткой тряпкой. И так будет до самой смерти. Еда, сон, уборка… годы не устремляются вверх, к небу, а горизонтально стелются, как однообразные, серые полосы скатерти; дни ничем не отличаются один от другого; в жизни нет ничего, кроме пустого и безнадежного сегодняшнего дня. Колетт Одри в новелле «Пыль»[385] тонко описала унылую тщету работы, яростно сопротивляющейся бегу времени:

На следующий день, когда она орудовала метлой под диваном, оттуда вылетел предмет, который она сначала приняла за кусок старой ваты или пуха. Но это был комок пыли. Такие комки образуются на высоких шкафах, когда их не протирают сверху, за мебелью у стен. Она задумчиво смотрела на это удивительное вещество. Вот как: они живут здесь около двух с половиной месяцев, и, несмотря на бдительность Жюльетты, пыль в укромных уголках уже успела собраться в крупные хлопья, напоминающие серых зверьков, которых она так боялась в детстве. Тонкий слой пыли свидетельствует о небрежности, это первый признак запущенности. Пыль незаметно осаждается из воздуха, которым мы дышим, из одежды, ее приносит ветерок, врывающийся в открытое окно. Но этот комок говорил о том, что пыль уже перешла в другое состояние, она торжествовала, сгущалась, принимала определенную форму и из тонкого осадка превращалась в заметные отбросы. Она была почти красива, прозрачна и легка, как кисточка на ежевичных кустах, но не так ярка.

…С пылью не может справиться никакая всасывающая сила. Она овладела миром, и пылесос превратился в предмет, наглядно показывающий, сколько труда, материи и выдумки изводит человечество в борьбе с ее непобедимым нашествием. Пылесос – это сор, превратившийся в орудие.

…Причиной всего этого была их совместная жизнь; после еды оставались объедки; пыль, которую приносил каждый из них, смешивалась и распространялась повсюду… Жизнь каждой семьи сопровождается появлением мелкого мусора, который необходимо убирать, для того чтобы было место для новой порции мусора. Сколько же труда нужно затратить, и только для того, чтобы выйти на люди в чистой блузке, привлекающей всеобщее внимание, или для того, чтобы этот инженер, который вам приходится мужем, имел приличный вид. На ум Маргарите пришли много раз слышанные ею слова: уход за паркетом… для ухода за медными предметами пользуйтесь… до конца своих дней ей придется ухаживать за двумя ничем не примечательными существами.

Существо, которое стирает, гладит, подметает, вычищает пыль из темных углов, конечно, не подпускает к себе смерть, но и не живет настоящей жизнью. Время способно одновременно и создавать и разрушать, и хозяйка видит лишь его разрушительную сторону. У нее вырабатывается манихейское отношение к жизни.

Ведь сущность манихейства заключается не только в признании равноправия добра и зла, но и в том, что, согласно этой доктрине, добро достигается не положительными действиями, а уничтожением зла. В этом отношении у христианства, хотя оно и признает существование дьявола, мало сходства с манихейством, ибо по его законам победу над дьяволом одерживают не постоянной борьбой с ним, а посвящая себя служению Богу. В любом учении о возвышении души и обретении свободы поражение зла подчинено торжеству добра. Но женщине не суждено совершенствовать мир; ведь она постоянно имеет дело с домом, комнатами, грязным бельем и паркетом, то есть с вещами, не подверженными изменениям. Ее задача – постоянно изгонять из них злое начало. Она борется с пылью, пятнами, грязью, противостоит греху, сражается с Сатаной. У нее невеселая судьба: ей не дано познать стремления к положительной цели, ее удел – без устали отражать происки врага. Нередко женщина-домохозяйка смиряется с этим, подавляя бессильное бешенство. Говоря об этом явлении, Башляр употребляет слово «злоба»; то же слово встречается в трудах психоаналитиков. По их мнению, свойственное домохозяйкам неистовство представляет собой форму садомазохизма. Сущность мании или порока заключается в том, что они заставляют свободного индивида стремиться к тому, чего он в действительности не хочет. Чем ненавистнее одержимой хозяйке ее постоянная борьба с грязью и злом, отсутствие в ее жизни положительных устремлений, тем яростнее она выполняет свои обязанности, тем выше оценивает значение своей судьбы, которая, в сущности, вызывает в ней протест. Ее война с мусором, возникающим в результате любой жизнедеятельности, перерастает в войну с самой жизнью. При виде живого существа, входящего в ее владения, в глазах у нее загорается недобрый огонек. «Вытирай ноги, не переворачивай все вверх дном, не трогай это». Если бы она могла, она запретила бы членам своей семьи дышать, такая угроза таится для нее даже в дыхании. Все, что происходит вокруг, может обернуться для нее новым, неблагодарным трудом, например, если падает ребенок, значит придется чинить его разорванную одежду. Поскольку она постоянно сталкивается с процессами разложения и вынуждена заниматься работой, не имеющей конца, она теряет любовь к жизни, взгляд ее становится тяжелым, выражение лица – серьезным и озабоченным, она живет в постоянной тревоге и ищет спасения в осмотрительности и скупости. Окна она не открывает: вместе с солнцем в дом могут попасть насекомые, микробы и пыль. К тому же солнце портит обои; старые кресла закутаны в чехлы и посыпаны нафталином; если их открыть, они выцветут. Даже демонстрируя свои сокровища гостям, она не испытывает настоящего удовольствия; вещи, выставленные на всеобщее обозрение, могут потерять свой блеск. Постепенно ее настороженность перерастает в подозрительность и даже враждебность ко всему живому. Рассказывают же о провинциальных хозяйках, которые, для того чтобы убедиться, что на мебели нет пыли, проводят по ней рукой в белой перчатке. Именно таких женщин убили несколько лет назад сестры Папен – женщин, которые с одинаковой силой ненавидят и грязь, и своих слуг, и весь мир, и самих себя.

Однако лишь немногие женщины еще в молодости вступают на такой унылый и порочный путь. Обычно их спасает от этого бескорыстная любовь к жизни. Колетт пишет о Сидо:

Да, такой она была – подвижной и ловкой, но при этом не очень-то рачительной хозяйкой, настоящей капризной «чистюлей», однако далекой от маниакальной и порождаемой одиночеством манеры пересчитывать полотенца, куски сахара или наполненные бутыли. Когда она стояла с фланелевой тряпкой в руке, в то время как прислуга, протиравшая окна, пересмеивалась с соседями напротив, из нее так и рвались взволнованные восклицания – нетерпеливые голоса свободы.

– Когда я так долго и тщательно протираю свои китайские чашки, – признавалась она, – я чувствую, как старею…

Но медленно и верно она доводила работу до конца. И тогда, в два шага выбегая за порог, оказывалась в саду. Куда исчезало ее сердитое беспокойство и нетерпение!..

Фригидные или обездоленные женщины, старые девы, разочаровавшиеся в своих мужьях жены или женщины, которых слишком властные мужья обрекают на уединенное и бессмысленное существование, с удовольствием погружаются в нервное возбуждение и обиды. Я знала одну пожилую женщину, которая каждый день вставала в пять часов и принималась наводить порядок в шкафах. Вместе с мужем, который обращал на нее мало внимания, и единственным ребенком она безвыездно жила в имении, не имея никаких связей с внешним миром. Она оглушала себя наведением порядка, как другие оглушают себя вином. Элизе из «Супружеских хроник» Жуандо хозяйственные хлопоты нравятся потому, что ей хочется властвовать в каком-либо мире. В ней бушуют, не находя выхода, жизненные силы, она полна стремления к господству, но господствовать ей не над чем. И она бросает вызов времени, пространству, жизни, мужчинам, всему, что существует на свете.

С девяти часов, когда мы кончили ужинать, она моет. Сейчас уже полночь. Я было задремал, но отдых на фоне такого усердия начинает походить на лень. Это меня раздражает.

Элиза: Для того чтобы навести чистоту, нужно не бояться запачкать руки.

Скоро в доме станет так чисто, что жить в нем будет невозможно. Есть кровати, но спать надо не на них, а рядом, на полу. На них такие белоснежные подушки, что ложиться страшно: ведь можно смять их или запачкать. Стоит мне пройти по ковру, как жена тряпкой или каким-нибудь инструментом разглаживает мои следы.

Вечером:

– Ну вот, готово.

Чем она занимается целый день, с утра до вечера? Передвигает вещи и мебель и трет каждый сантиметр пола, стен, потолка.

Она теперь не желает знать ничего, кроме своих обязанностей домохозяйки. Она вечно наводит порядок: то разбирает стенной шкаф, то протирает цветы на подоконнике.

Ее мать: У Элизы столько дел, что она не замечает, как проходит жизнь.

Действительно, благодаря хозяйственным хлопотам женщина, сама того не замечая, бежит от самой себя. Шардон справедливо замечает:

Это кропотливая и неупорядоченная работа без начала и конца. Из-за нее женщина, уверенная в том, что она нравится своему мужу, быстро перестает за собой следить, опускается, погружается в умственную пустоту и погибает как женщина…

Причина бегства от самой себя, садомазохизма, заставляющего женщину направлять всю свою энергию на домашнюю работу и забывать о самой себе, нередко кроется в сексуальных отношениях. «Хозяйство, требующее физической гимнастики, – это тот бордель, который доступен для женщины», – замечает Виолетт Ледюк в романе «Голодающая». Поразительно, что страсть к чистоте доходит до крайних форм в Голландии, стране, женщины которой известны своей холодностью, и в пуританских обществах, в которых плотским радостям противопоставляется идеал порядка и непорочности. И отнюдь не отсутствием воды можно объяснить тот факт, что на средиземноморском побережье грязь не мешает людям наслаждаться жизнью: они любят плоть, животные стороны жизни и поэтому запах человеческого тела, нечистоплотность и даже кишащие насекомые не противны им.

Приготовление пищи – это более полезная и более приятная работа, чем уборка. Сначала необходимо сходить за покупками, а это одно из самых приятных занятий для многих хозяек. Женщине тяжело переносить свою оторванность от мира, тем более что однообразная повседневная работа не дает пищи для ее ума. В южных городах женщины с удовольствием шьют, стирают, чистят овощи, сидя на пороге дома и переговариваясь с соседками. Для живущих взаперти мусульманских женщин поход к реке за водой становится настоящим событием. В одной деревушке в Кабилии я однажды видела, как женщины сломали колонку, поставленную там по распоряжению администрации. Ведь их лишали единственного развлечения: каждое утро спускаться всем вместе к вади, пересыхающему ручью у подножия холма. Встречаясь в магазинах, в очередях или на улицах, женщины ведут разговоры, благодаря которым утверждаются «хозяйственные ценности», в которых каждая черпает ощущение своей значимости; они чувствуют себя членами сообщества, которое хотя бы на короткое время противопоставляет себя обществу мужчин как сущностное – несущностному. Но главное, глубочайшее удовольствие – это ходить за покупками; каждая покупка есть открытие, почти изобретение. В своем дневнике А. Жид замечает, что мусульмане, незнакомые с таким развлечением, как игра, заменяют ее поисками спрятанных сокровищ. Так общества, в которых процветает торговля, удовлетворяют свою тягу к поэзии и приключениям. Хозяйкам несвойственно предаваться бесцельным играм; но ведь крепкий кочан капусты или хороший камамбер – это тоже сокровище, и, поскольку торговец всегда старается смошенничать, эти сокровища у него надо выманить. Торговец и покупательница борются между собой, прибегая к различным уловкам, при этом покупательница стремится приобрести лучший товар как можно дешевле. Значение, которое она придает каждому выторгованному грошу, невозможно объяснить лишь желанием свести концы с концами; это игра, в которой ей хочется одержать победу. Хозяйка, придирчиво осматривающая лотки, – это повелительница: мир со всеми его богатствами и подвохами лежит у ее ног, и она берет себе добычу по вкусу. Дома, выкладывая покупки на стол, она переживает краткий миг триумфа. Консервы и непортящиеся продукты она убирает в шкаф, это запас на будущее. И с удовольствием поглядывает на беззащитные овощи и мясо, с которыми она поступит по своей прихоти.

С появлением газа и электричества магия огня исчезла. Но многим деревенским женщинам еще знакомо радостное чувство, возникающее при превращении мертвой древесины в живое пламя. Женщина, разжигающая огонь, превращается в колдунью. Простым движением руки, взбивая яйца, меся тесто и разжигая огонь, она совершает превращения предметов; материя становится пищей. Та же Колетт описывает эти алхимические чары:

Все, что происходит с того момента, когда полная кастрюля, сковорода или чайник ставится на огонь, и до того момента, когда вы, замирая от волнения, но все-таки не без сладостной надежды, подаете на стол дымящееся блюдо, окутано тайной, магией и колдовством…

Та же писательница с удовольствием описывает превращения, которые происходят под пологом горячей золы:

Как вкусно запекается в золе все, что в нее кладут. Если вы сделаете в горячих углях углубления и положите в них яблоки или груши, то вынете их сморщенными и запачканными в золе, но с мякотью нежной, как пух. Каким бы вкусным ни было яблоко, запеченное в кухонной плите, его нельзя сравнить с этой сладкой мякотью, покрытой запеченной румяной корочкой, на которой, если вы умело возьметесь за дело, проступают лишь капли застывшего золотистого сока… В котле, стоящем на высоком треножнике, лежала просеянная зола, которой никогда не касалось пламя. В нее клали картофель так, чтобы клубни не соприкасались друг с другом, затем ставили котел непосредственно над раскаленными углями и через некоторое время вынимали из котла белый как снег, обжигающий, шелушащийся картофель.

Писатели, рассказывающие о женщинах, особенно поэтично описывают варку варенья. Какое великое дело – сплавить воедино в медном тазу твердый и чистый сахар с нежной мякотью фруктов; хозяйка создает пенящуюся, клейкую, обжигающую и даже опасную субстанцию; это – кипящая лава, которую она обуздывает и с торжеством разливает по банкам. Затем она накрывает банки пергаментной бумагой и пишет на них дату своей победы. Так она подчиняет себе время: она ловит его в сахарную ловушку, она закупоривает в банки саму жизнь. Занимаясь приготовлением пищи, хозяйка не только обнаруживает глубину веществ и проникает в нее. Она переделывает вещества, воссоздает их. Меся тесто, женщина чувствует свою силу. «У рук, как и у взгляда, есть свои грезы и собственная поэзия», – пишет Башляр. Он говорит о «гибкости полноты, гибкости, заполняющей ладонь и непрерывно передающейся то от материи к руке, то от руки к материи». Рука хозяйки, месящей тесто, есть «счастливая рука», а выпечка облекает тесто новой ценностью. «Выпекание превращается в существенное материальное становление, в становление, продвигающееся от бледности к позолоте, от теста к корочке»[386]. Удачный пирог или слоеное тесто приносит особое удовлетворение женщине, тем более что не всем дано испытать такую удачу. Для этого нужно обладать специальным даром. «Нет ничего более сложного, чем умение печь, – пишет Мишле. – Тут нет определенных правил, этому нельзя научиться. Нужно родиться с этим умением. Этот дар достается в наследство от матери».

Неудивительно, что девочки, подражая взрослым женщинам, любят играть в приготовление пищи. Они «понарошку» готовят обед из извести и травы, с удовольствием забавляются с игрушечной плитой, радуются, когда матери разрешают им размять тесто для пирога или разрезать горячую карамель. Но и о приготовлении пищи можно сказать то же, что мы говорили о наведении чистоты: то, что часто повторяется, быстро надоедает. У индейцев, которые питаются главным образом кукурузными лепешками, из века в век в каждом доме женщины целыми днями месят, пекут, подогревают и снова месят и пекут совершенно одинаковые лепешки – и не находят никакого очарования в этом занятии. В ежедневном хождении по магазинам нелегко увидеть поиски спрятанного сокровища, начищенный до блеска кран тоже не способен долго радовать женщину. Этими прелестями склонны скорее поэтически восторгаться писатели и писательницы, поскольку им либо вовсе не приходится заниматься хозяйством, либо приходится заниматься крайне редко. Но если делать эту работу ежедневно, она становится однообразной и выполняется механически. Она постоянно прерывается ожиданием чего-то; нужно подождать, пока не закипит вода, пока не будет готово жаркое, пока не высохнет белье. Даже если хозяйка делает несколько дел одновременно, у нее остаются длительные интервалы вынужденного безделья. Чаще всего работа по хозяйству вызывает скуку, это несущественный промежуток времени, отделяющий сегодняшний день от завтрашнего. Если же она выполняется творческой личностью, человеком, способным к сознательному труду, она становится такой же составной частью его жизни, как физиологические функции организма. Именно поэтому хозяйственные обязанности, выполняемые мужчинами, не производят такого унылого впечатления. Для них это неприятная, но несущественная работа, от которой им хочется поскорее отделаться. Трагизм судьбы женщины-домохозяйки заключается в том, что из-за разделения труда она обречена на необходимую, но второстепенную работу: жилище и пища нужны для жизни, но не они придают ей смысл; хозяйка обеспечивает лишь материальную сторону жизни, не касаясь ее духовной стороны; эта работа не может быть средством достижения индивидуальных целей. Неудивительно, что для того, чтобы мужественно нести свой крест, домохозяйкам необходимо вкладывать в эту работу свою неповторимую душу и придавать огромное значение ее результатам. У каждой из них есть свои ритуалы и суеверия, свои способы сервировки стола, уборки комнат, починки белья, приготовления пищи, от которых они ни за что не откажутся. Каждая из них убеждена, что она лучше всех готовит жаркое и натирает паркет. Если муж или дочь хочет помочь ей или сделать что-либо вместо нее, она вырывает у них из рук иглу или веник со словами: «Ты не умеешь пришивать пуговицы». Дороти Паркер в «Слишком плохо» (Too bad!) с сочувственной иронией описывает растерянность молодой женщины, которая считает своим долгом внести что-то свое в обстановку квартиры, но не знает, как это сделать:

Миссис Эрнест Уэлдон бродила по квартире, где царил образцовый порядок, то тут, то там что-то поправляя. Она не очень хорошо понимала, что и где нужно поправить. Еще до замужества у нее бывало красивое и волнующее видение: она представляла себе, как она, не спеша прогуливаясь по своему новому жилищу, в одном месте переставляет розу, в другом – расправляет цветок и превращает обычную квартиру в то, что называют «home». Даже теперь, после семи лет супружеской жизни, она нередко в воображении предавалась этому изящному занятию. Пыталась она это делать и наяву, по вечерам, когда зажигались лампы с розовыми абажурами. И каждый раз с тоской гадала, в чем же секрет их маленьких чудес, которые в один миг меняют вид квартиры. Сделать так, чтобы в доме чувствовалась женская рука, – такова роль супруги. А ведь миссис Уэлдон было несвойственно пренебрегать своими обязанностями. Она неуверенно, почти жалобно провела рукой по камину, приподняла японскую вазочку, постояла, держа ее в руке, с отчаянием во взоре оглядела комнату… Затем сделала шаг назад и огляделась, оценивая сделанные изменения. Просто поразительно, но вид комнаты почти не изменился.

Женщина тратит много времени и сил, стремясь к оригинальности и неповторимому совершенству. Именно поэтому работа у нее «кропотливая и неупорядоченная… без начала и конца», как говорит Шардон, и почти невозможно определить, сколько времени реально уходит на домашние заботы. Проведенный недавно опрос (опубликованный в 1947 году в газете «Комба» за подписью К. Эбера) свидетельствует о том, что замужние женщины посвящают домашней работе (уборке, закупке продуктов) около трех часов сорока пяти минут в будние дни и около восьми часов в выходные дни, то есть тридцать часов в неделю. Это составляет три четверти рабочего времени работницы или служащей. Если домашняя работа добавляется к профессиональным занятиям, она превращается в непосильное бремя; если же женщина занимается только ею, она не слишком обременительна. (Следует учесть, кроме всего прочего, что работница и служащая, в противоположность домашней хозяйке, тратят время на транспорт.) Уход за детьми, особенно если их много, значительно увеличивает количество работы, выполняемой женщиной, в бедных семьях матери целыми днями хлопочут до изнеможения. И напротив, женщинам из обеспеченных слоев населения, которые имеют возможность нанимать прислугу, почти нечего делать. Однако за безделье они расплачиваются скукой, из-за которой многие из них придумывают себе немыслимо сложные обязанности, более изнурительные, чем работа по какой-либо специальности. Одна из моих подруг, у которой бывали приступы нервной депрессии, говорила мне, что, когда она хорошо себя чувствует, она справляется с домашними обязанностями играючи и у нее остается время для занятий, требующих значительно больше сил и внимания. Когда же из-за приступа неврастении эти занятия становились для нее недоступными, она целыми днями возилась с хозяйственными делами и все равно не могла их переделать.

Самое грустное заключается в том, что у этой работы нет длительно существующего результата. Женщина склонна видеть в ней самоцель, и чем больше сил и времени она отдает этой работе, тем сильнее эта склонность. Любуясь пирогом, который она вынула из духовки, она вздыхает, так ей жаль, что его сейчас съедят! Ей досадно, что муж и дети ходят по натертому паркету и пачкают его. Вещи, которыми пользуются, ломаются или пачкаются. Поэтому ей бы хотелось, чтобы до них никто не дотрагивался. По этой причине одна хозяйка прячет варенье до тех пор, пока оно не заплесневеет, другая держит под замком мыло. Но ход времени остановить невозможно. В продуктах, если их долго хранить, заводятся черви, их поедают крысы. Одеяла, занавески и одежду портит моль. Мир сделан не из камня, а из сомнительной субстанции, подверженной разложению. Съедобные вещества так же двусмысленны, как освежеванные чудовища на картинах Дали: они кажутся неизменными, лишенными жизни, но на самом деле невидимые силы превращают их в разлагающийся труп. Хозяйка, которая вкладывает душу в вещи, так же как и сами вещи, зависит от изменений, происходящих во внешнем мире: белье желтеет, жаркое подгорает, фарфор бьется, и все это непоправимые бедствия, ведь испорченная вещь утрачивается безвозвратно. А если так, то, значит, в них невозможно найти устойчивую опору. Войны с их бомбардировками и грабежами грозят дому и всему, что в нем находится.

Итак, результат работы хозяйки является предметом потребления; женщина обречена на постоянное самоотречение, поскольку любой ее труд увенчивается разрушением. Для того чтобы она шла на это без сожаления, надо по крайней мере, чтобы ее жертвы доставляли кому-либо радость, удовольствие. Но поскольку цель хозяйственной работы заключается в том, чтобы поддерживать статус-кво, муж, привыкший жить в чистоте и порядке, не замечает ни того ни другого, беспорядок и небрежность скорее привлекают его внимание. К вкусному блюду он проявляет больше интереса. Самым радостным для хозяйки моментом является момент, когда она ставит на стол хорошо приготовленное блюдо. Удовольствие мужа и детей выражается не только в похвалах, но и в том, что они с аппетитом едят его. Кроме того, результаты труда хозяйки в этом случае уничтожаются не полностью. Ведь поглощенная пища превращается в жизненные силы. Здоровье близких представляет для женщины более животрепещущий интерес, чем чистота паркета. Работа кухарки, без всякого сомнения, имеет непосредственную связь с будущим. Однако, хотя искать опору в независимом существе более разумно, чем в неодушевленных предметах, это тоже очень опасно. Работа кухарки может быть оценена только едоками. Ей же необходимо их одобрение, она ждет, чтобы они похвалили ее блюдо и попросили добавки, раздражается, если им не хочется есть. Иногда даже бывает непонятно, готовит ли хозяйка для мужа, или же муж существует для того, чтобы поедать приготовленные ею блюда. Эта неясность вообще окрашивает все поведение домашней хозяйки: она поддерживает порядок в доме для мужа, но в то же время требует, чтобы он тратил все заработанные деньги на покупку мебели или холодильника. Она хочет сделать его счастливым, но все его занятия должны соответствовать тем понятиям счастья, которые создает она.

Когда-то эти требования женщин, как правило, удовлетворялись. Речь идет о тех временах, когда семейное счастье было идеалом не только женщины, но и мужчины, который больше всего дорожил своим домом и семьей, когда даже для детей примером для подражания была жизнь родителей, традиции и прошлое семьи. Тогда восседавшая во главе стола хранительница семейного очага была непререкаемой повелительницей. В некоторых помещичьих или богатых крестьянских семьях, хранящих патриархальные обычаи, она и поныне играет столь же значительную роль. Однако в целом в сегодняшнем обществе брак – это пережиток старозаветных нравов. Поэтому положение супруги резко ухудшилось: на нее возлагаются все традиционные обязанности, но при этом она не располагает традиционными правами. Она обязана выполнять домашнюю работу, не получая взамен ни вознаграждения, ни почета. Современный мужчина женится для того, чтобы укрепиться в имманентности, но не для того, чтобы замкнуться в ней. Он хочет иметь домашний очаг, но не желает быть его пленником, он заводит семью, но втайне сохраняет замашки холостяка, он не презирает семейное счастье, но и не стремится к нему как к единственно стоящей цели. Однообразие вызывает у него скуку, он ищет чего-то нового, хочет рисковать, преодолевать препятствия. Ему необходимы товарищи и друзья, которые не дают ему полностью погрузиться в семейные отношения. Еще в большей степени, чем муж, за рамки семьи стремятся выйти дети. Для них настоящая жизнь течет не в семье, она в будущем. Ребенок всегда стремится к чему-то новому. Женщина пытается создать мир, основанный на постоянстве и преемственности; муж и дети стремятся выйти за пределы этого мира, который они воспринимают как нечто само собой разумеющееся. Поэтому женщины, которым неприятно сознавать, что их услуги в любой момент могут оказаться ненужными, начинают навязывать их силой. В этом случае за обличьем матери и хозяйки начинает проглядывать мачеха и мегера.

Итак, домашняя работа не обеспечивает женщине независимости; она не приносит непосредственной пользы обществу, не оказывает влияния на будущее; у нее нет никаких осязаемых результатов. Она наполняется смыслом и становится достойной уважения только в случае, когда выполняется для людей, возвышающихся до производственной или другой деятельности в обществе. Иными словами, домашнее хозяйство не только не способствует освобождению женщины, но, напротив, ставит ее в зависимость от мужа и детей. Ее существование приобретает смысл только благодаря им, она же играет в их жизни лишь второстепенную роль. Тот факт, что закон не вменяет ей более в обязанность «послушание», ничего не меняет в ее положении, в основе которого лежит не воля супруга, а сама структура супружеского союза. Женщине не дано делать, создавать нечто позитивное и, как следствие, познать себя как завершенную личность. Как бы ее ни уважали, она всегда занимает подчиненное, не заслуживающее внимания положение, как человек, живущий за счет других. Самое тяжелое проклятие, тяготеющее над ней, заключается в том, что даже смысл ее жизни не зависит от нее самой. Именно поэтому для нее значительно важнее, чем для мужчины, как, удачно или неудачно, сложится ее семейная жизнь. Ведь в жизни мужчины обязанности гражданина и работника занимают гораздо больше места, чем обязанности супруга. У женщины же главными, а нередко и единственными обязанностями являются обязанности супруги. И не домашняя работа облегчает женщине ее положение в семье. Напротив, от ее положения в семье зависит ее отношение к своим домашним обязанностям. Женщина, любящая мужа, преданная ему всей душой, выполняет свои обязанности с удовольствием, а женщине, затаившей обиду на своего мужа, они кажутся невыносимым ярмом. Как бы то ни было, домашняя работа никогда не выходит на первый план в жизни женщины, она не может стать для нее опорой в превратностях супружеской жизни. Теперь нам предстоит рассмотреть, что же представляет собой в действительности положение женщины, основным содержанием которого являются «услуги», будь то услуги в постели или по хозяйству, положение, позволяющее женщине обрести самоуважение, лишь смирившись со своим зависимым состоянием.

В переходном возрасте, превращаясь из ребенка в девушку, женщина переживает кризис. Еще более глубокий кризис она переживает, вступая в жизнь взрослой женщины. К переживаниям, которые всегда вызывает не очень деликатное приобщение девушки к сексуальной жизни, добавляются страхи, сопровождающие любой «переход» из одного состояния в другое.

Словно ужасным громовым ударом выбрасываются они в действительность и знание, вступая в брак… уличить в противоречии любовь и срам, ощутить воедино восхищение, уступку, долг, сострадание и ужас от неожиданного соседства между Богом и зверем, и что еще! – пишет Ницше[387].

Традиционное «свадебное путешествие» с его волнениями отчасти предпринималось для того, чтобы скрыть это смятение. Молодая женщина, выбитая на несколько недель из привычной повседневной жизни, временно терявшая связи с обществом, чувствовала себя оторванной от пространства, времени и реальности[388]. Но рано или поздно ей приходилось вновь возвращаться к реальной жизни. Молодая женщина вступает во владение своим новым жилищем не без тревоги. Она значительно более тесно, чем юноша, связана с отцовским домом. Отрываясь от своей семьи, она остается один на один с миром. Именно в этот момент она переживает страх одиночества и головокружительное ощущение свободы. В разных случаях разлука может быть более или менее болезненной; если связи женщины с отцом, братьями, сестрами и особенно с матерью уже разорваны, она расстается с ними легко; если, все еще оставаясь под влиянием своей семьи, она имеет возможность сохранить ее покровительство, она не очень сильно ощутит изменение своего положения. Однако, как правило, даже если девушка стремилась вырваться из отцовского дома, оказавшись вдали от маленького сообщества, членом которого она была, оторванная от своего прошлого, от своего детского мира, управляемого четкими принципами и ценностями, она чувствует себя неуверенно. Только пылкие и полноценные эротические отношения могли бы вернуть ей имманентный покой, но обычно эти отношения скорее потрясают ее, чем удовлетворяют. Приобщение к сексуальным отношениям, даже если оно проходит удачно, лишь усугубляет ее смятение. У новобрачной мы видим те же самые проявления, которые наблюдались у девочки в период ее первой менструации; нередко окончательное знакомство с половыми отношениями вызывает в ней отвращение, она с ужасом думает, что эти отношения будут повторяться. Кроме того, ее будущая жизнь вселяет в нее горькое разочарование. Девочка, пережив волнения, связанные с первой менструацией, с грустью замечает, что она еще не стала взрослой. Потеряв девственность, девушка превращается во взрослую женщину, она минует последний этап, но что же дальше? Тревожное чувство разочарования связано, впрочем, не только с потерей девственности, но и с замужеством. Женщина, которая до свадьбы «жила» со своим женихом или с какими-либо другими мужчинами, но для которой замужество означает полноценное вступление в жизнь взрослой женщины, часто испытывает то же чувство. Пережить начало предприятия – восхитительно; но нет ничего более угнетающего, чем сознание невозможности влиять на свою судьбу. На фоне окончательно определенного, неотвратимого будущего свобода превращается в нестерпимую бесцельность. Раньше, когда девушка была под родительской опекой, ее свобода выражалась в бунте и надежде; она пользовалась ею для того, чтобы отвергнуть свое защищенное положение, выйти за его пределы. Из тепла и защищенности в своей семье она стремилась к замужеству. Теперь она уже замужем, и другого будущего у нее нет. За ней закрылись двери ее нового жилища: вот и вся ее доля на земле. Она прекрасно знает, какие обязанности ей уготованы – те же самые, которые выполняла ее мать. Каждый день будет походить на все предыдущие. Будучи девушкой, она не владела ничем, но в надеждах и мечтах могла обладать всем. Теперь она получила во владение частицу мира и с тревогой думает: «Вот и все, что я имею, и это навсегда». Она навсегда связана с этим мужем, с этим жилищем. У нее больше не может быть ни надежд, ни больших желаний. В то же время новая ответственность пугает ее. Даже если муж старше жены и пользуется уважением, он теряет в ее глазах свой престиж из-за того, что их связывают половые отношения. Муж не может заменить отца, тем более мать, он не может избавить свою жену от ненужной ей свободы. Отгороженная от всего мира стенами своего нового жилища, связанная с почти незнакомым ей мужчиной, не ребенок, а супруга, готовящаяся сама стать матерью, она трепещет от ужаса. Она окончательно оторвалась от матери, затерялась в мире, где обречена жить, не имея никакой цели. Оставшись одна лицом к лицу со своим неприветливым настоящим, она познает скуку и пошлость мелочей жизни. О том, какая тоска ее при этом охватывает, можно судить по отчаянным признаниям, доверенным молодой графиней Толстой своему дневнику. Она с восторгом согласилась выйти замуж за великого писателя, талантом которого восхищалась. После пылких объятий на деревянной террасе в Ясной Поляне физическая любовь начинает внушать ей отвращение. Ее разлучили с близкими, оторвали от прошлого, рядом с ней человек, чьей невестой она была ровно неделю, который старше ее на семнадцать лет, прошлое и интересы которого ей абсолютно чужды. Все вокруг кажется ей пустым и холодным, она живет как во сне. Приведем ее рассказ о первых днях после свадьбы, а также некоторые выдержки из дневника первых лет супружеской жизни.

23 сентября 1862 года Софья выходит замуж и вечером расстается с родителями:

Что-то тяжелое, мучительное подступило мне к самому горлу и душило меня. Я вдруг в первый раз ясно почувствовала, что я навсегда отрываюсь от своей семьи, от тех, кого так сильно любила, с кем прожила всю свою жизнь. Начались прощания. Это было ужасно!.. Но вот и последние минуты. Я нарочно оставила свое прощание с матерью под конец. Уже совсем перед тем, как мне сесть в карету, я бросилась ей на шею. Мы обе рыдали… Когда я наконец решилась оторваться от моей матери и, не оборачиваясь, стала садиться в карету, она вскрикнула таким раздирающим голосом, что долго потом, да и во всю свою жизнь, я не забыла этого крика… Осенний дождь лил не переставая. Забившись в уголок, вся разбитая от усталости и горя, я не переставая плакала. Лев Николаевич казался очень удивленным и даже недоумевающе удивленным… Когда выехали из Москвы за город, стало темно и жутко… Отсутствие света и фонарей удручало меня. До первой станции, кажется Бирюлево, мы почти не разговаривали. Помню, что Лев Николаевич был как-то особенно бережно нежен со мной. В Бирюлеве нам, молодым, да еще титулованным… открыли царские комнаты… с красной триповой мебелью и такие неуютные. Принесли самовар, приготовили чай. Я забилась в угол дивана и молча сидела, как приговоренная.

– Что же, хозяйничай, разливай чай, – говорил Лев Николаевич. Я повиновалась, и мы начали пить чай, и я конфузилась и все чего-то боялась. Ни разу я не решилась перейти на «ты», избегала как-либо назвать Льва Николаевича и долго после говорила ему «вы».

Через два дня они приезжают в Ясную Поляну. 8 октября Софья делает запись в дневнике. Она в тревоге. Она страдает оттого, что у ее мужа есть прошлое.

Всегда, с давних пор, я мечтала о человеке, которого я буду любить, как о совершенно целом, новом, чистом человеке… это были детские мечты, с которыми до сих пор трудно расстаться… Он целует меня, а я думаю: «Не в первый раз ему увлекаться».

На следующий день она записывает:

Вчера объяснились, легче стало, совсем даже весело. Хорошо мы нынче верхом ездили, а все-таки тесно. Такие я сегодня видела тяжелые сны, не помню их всякую минуту, а тяжело на душе. Опять маму сегодня вспоминала, ужасно стало грустно… Я все как-то сплю и не могу проснуться… Надо мной что-то тяготит. Мне все кажется, что я скоро умру. Теперь это странно, потому что у меня муж. Я слышу, как он спит, а мне одной страшно. К себе он меня не подпускает, и мне это грустно. Так противны все физические проявления.

11 октября: Ужасно, ужасно грустно. Все более и более в себя ухожу. Муж болен, не в духе, меня не любит. Ждала я этого, да не думала, что так ужасно. Кто это думает о моем огромном счастии. Никто не знает, что я его не умею создавать ни для себя, ни для него. Бывало, когда очень грустно, думаешь: так зачем жить, когда самой дурно и другим нехорошо. И теперь страшно: все приходит мне эта мысль. С каждым днем он делается холоднее, холоднее, а я, напротив, все больше и больше люблю его… И про своих все вспоминаю, как легко жилось, а теперь, боже мой, вся душа разрывается. Никто не любит… Мамаша милая, Таня, какие они славные были, зачем я их оставила… так меня и точит, так грустно, ужас. А Левочка отличный какой… И все, что сначала было у меня: энергия на занятия, жизнь, хозяйство, – все пропало. Сидела бы себе целый день сложа руки, молчала бы да думала горькие думы. Работать хотела, да не могла… Ужасно хочется поиграть, да тут так неудобно… Сегодня предложил остаться, а он в Никольское поедет. Надо бы было согласиться, избавить его от своей особы, а у меня не хватило сил… Бедный, везде ищет развлечения, чтоб как-нибудь от меня избавиться. Зачем я только на свете живу?

13 ноября 1862 года: Правда, я не умею дела себе создать. Он счастливый, потому что умен и талантлив. А я – ни то ни другое. Дело найти не трудно, его много, но надо прежде увлечься этими мелочными делами, а потом заводить кур, бренчать на фортепьяно, читать много глупостей и очень мало хороших вещей и солить огурцы… Я опять заснула теперь так, что даже поездка в Москву, будущий ребенок – все это не производит во мне никакого волнения, ни радости, ничего. Хотела бы знать средство, которое могло бы меня освежить, разбудить. Одна, это ужасно. Я не привыкла. Столько жизни было дома, а как мертво здесь, когда его нет. Он всегда почти одинокий, не понимает этого. Привык быть один и утешаться не людьми близкими, как я, а делом. У него семьи не было.

23 ноября: Конечно, я бездельная, да я не по природе такая, а еще не знаю, главное, не убедилась, в чем и где дело… Иногда мне ужасно хочется высвободиться из-под его влияния, немного тяжелого, не заботиться о нем, да не могу. Оттого оно тяжело, что я думаю его мыслями, смотрю его взглядами, напрягаюсь, им не сделаюсь, себя потеряю. Я и то уж не та, и мне стало труднее.

1 апреля: Во мне большой недостаток – неуменье находить в себе самой ressources… Лева озабочен делами, хозяйством, а я не озабочена ничем… На что я способна?.. Хотела бы я побольше дела. Настоящего только. Бывало, всегда весною в такое чудное время чего-то хочется, куда-то все нужно, бог знает о чем мечтаешь. А теперь ничего не нужно, нет этого глупого стремления куда-то, потому что чувствуешь невольно, что все нашел и искать больше нечего, а все-таки немного скучно иногда.

25 апреля: …Лева все больше и больше от меня отвлекается. У него играет большую роль физическая сторона любви. Это ужасно – у меня никакой, напротив.

Из этих записей видно, что в течение первого полугода супружеской жизни Софья страдает от разлуки с родными, от одиночества, оттого что в ее судьбе уже ничего не может измениться. Физические отношения с мужем внушают ей отвращение, она скучает. Мать Колетт, вступив по настоянию братьев в свой первый брак, также скучала до слез:

И покинула она уютный бельгийский домик с кухней в подвальном этаже, где стоял запах газа, теплого хлеба и кофе, покинула пианино, скрипку и большое полотно Сальватора Розы, завещанное ей отцом, горшочек с табаком и тонкие глиняные трубки с длинным мундштуком… раскрытые книги и смятые журналы, чтобы посреди суровой зимы, характерной для лесных стран, войти молодой хозяйкой в дом с крыльцом. Там неожиданно для себя она обнаружила на первом этаже отделанную белым золотом гостиную, а на втором, заброшенном, словно чердак, – едва оштукатуренные стены… в ледяных спальнях не было места ни любви, ни спокойному сну. Сидо, окруженная в новом доме лишь слугами, фермерами себе на уме… испытывала потребность в друзьях, в веселом дружеском общении… Она украсила большой фамильный дом, приказала побелить темную кухню, сама приглядывала за приготовлением фламандских блюд, начиняла пироги виноградом и ждала своего первенца. В перерыве между двумя охотами Дикарь улыбался ей и исчезал. Но всему приходит конец – нововведениям в меню, борьбе за чистоту и терпению; исхудавшая от одиночества Сидо стала плакать…[389]

В «Письмах к Франсуазе» Марсель Прево описывает растерянность молодой женщины, вернувшейся из свадебного путешествия:

Она вспоминает квартиру своей матери, обставленную в стиле Наполеона III и Мак-Магона, завешенные плюшем зеркала, шкафы из черносливового дерева – все, что ей казалось таким немодным и смешным. Все это проносится в ее памяти и кажется теперь настоящим убежищем, действительно гнездышком, в котором она росла, окруженная бескорыстной нежностью, в тепле и безопасности. А эта квартира, с запахом новых ковров, окнами без занавесок, множеством стульев и кресел, несет на себе печать чего-то незавершенного, как будто отсюда только что выехали предыдущие жильцы. Нет, она нисколько не похожа на гнездышко. Это только место, в котором еще предстоит свить гнездо. И вдруг ей стало страшно грустно, словно ее бросили одну в пустыне.

Такое смятение может стать причиной длительной меланхолии или различных психозов. В частности, из-за того что у молодой женщины много ничем не заполненного свободного времени, ее начинают мучить психастенические навязчивые идеи. Например, ее преследуют видения, в которых она выступает как проститутка. Такие видения, мы знаем, бывают и у девушек. Пьер Жане в «Навязчивых состояниях и психастении» рассказывает об одной новобрачной, которая не могла оставаться дома одна, потому что ее так и тянуло подойти к окну и строить глазки прохожим. Другие апатично живут в этом новом мире, который «кажется им ненастоящим», в котором вместо реальной жизни – раскрашенные картонные декорации, а вместо людей – призраки. Есть и такие, которые не хотят признавать, что они стали взрослыми, и упорствуют в этом нежелании всю свою жизнь. Вот, например, что пишет Жане о больной, которую он условно называет Ки:

Ки, тридцатишестилетней женщине, кажется, что она девочка десяти-двенадцати лет. Она прыгает, смеется, танцует, распускает волосы, подстригает их. Все это она проделывает чаще всего, когда остается одна. Ей хотелось бы полностью погрузиться в эту мечту. Как жаль, что она не может играть в прятки или проказничать на виду у всех… «Мне хочется, чтобы меня считали хорошенькой, я боюсь стать уродливой, как жаба, мне хочется, чтобы со мной разговаривали, ласкали меня, постоянно говорили мне, что меня любят, как ребенка… Ребенка любят за его проказы, за его доброту, за его милые выходки. А что от него требуется в ответ? Только чтобы он вас любил, больше ничего. Как бы это было хорошо! Но не могу же я сказать это мужу, он меня не поймет. Послушайте, мне бы так хотелось быть маленькой, жить с отцом и матерью, которые бы сажали меня на колени и гладили по голове. Но это невозможно, я взрослая женщина, мать семейства, я должна содержать в порядке дом, быть серьезной, рассудительной. Что за жизнь!»

Мужчины также нередко переживают кризис, связанный с женитьбой. Доказательством этого может послужить тот факт, что у мужчин порой возникают психозы перед женитьбой или в начале семейной жизни. Молодой человек не так сильно привязан к семье, как его сестры, но он до свадьбы принадлежал к какому-либо братству, которое спасало его от одиночества. Это может быть специальная высшая школа, университет, учебная мастерская, бригада или компания. Вступая в настоящую взрослую жизнь, он должен расстаться с ней. Его пугает его будущее одиночество, и нередко он женится, чтобы избежать его. В этом случае он становится жертвой распространенной в обществе иллюзии, в соответствии с которой семейная чета представляет собой «семейное сообщество». Если не считать того краткого мига, когда полыхает любовная страсть, два индивида не могут создать свой собственный мир, который защищал бы их от внешнего мира. Вскоре после свадьбы они в этом убеждаются. В женщине для мужа вскоре не остается ничего загадочного, она ему полностью подчинена, и перед ним вновь возникает угроза одиночества. При этом жена – это скорее отягчающее, а не смягчающее жизнь обстоятельство, она не избавляет мужа от груза ответственности, а, напротив, усугубляет его. Нередко у мужа и жены бывает большая разница в возрасте, образовании, общественном положении, и все это мешает им достичь настоящего взаимопонимания. При всей своей близости супруги бывают чуждыми друг другу. Было время, сравнительно недавно, когда супругов разделяла настоящая пропасть: с одной стороны, невинная, ничего не знающая о жизни девушка, не имеющая никакого «прошлого», и с другой – уже «поживший» жених, которому предстояло приобщить ее к реальной действительности. Некоторым мужчинам нравилось выполнять эту деликатную роль. Те же из них, которые обладали более трезвым рассудком, с беспокойством констатировали, что между ними и их будущими супругами существует огромная дистанция. В романе «Эпоха невинности», действие в котором происходит в 1870 году, Эдит Уортон описала чувства, которые испытывает молодой американец к своей невесте:

Со страхом и уважением любуется он чистым лбом, задумчивым взглядом, веселой и невинной улыбкой молодого создания, которое скоро вручит ему свою душу. Этот опасный продукт общественной системы, к которой он сам принадлежал и в которую верил, – ничего не знающая и всего ожидающая девушка – казался ему теперь чем-то совершенно загадочным… Да и что они могли знать друг о друге? Ведь он, как порядочный человек, был обязан скрывать свое прошлое от невесты, а она просто не могла иметь никакого прошлого… Как центр этой искусно построенной системы мистификаций, девушка была еще более непостижимой загадкой из-за своей откровенности и смелости. Бедняжка, она откровенна, потому что ей нечего скрывать; доверчива, потому что не может вообразить, чего ей нужно остерегаться. И без всякой подготовки в одну прекрасную ночь ей придется испытать то, что называют «жизненной реальностью». В сотый раз мысленно обозрев зачатки этой души, он с грустью подумал опять, что эта искусственная непорочность, так ловко изготовленная заговорщицкими действиями матерей, тетушек, бабушек и даже отдаленных пуританок-прабабушек, существовала лишь для того, чтобы удовлетворить его личные вкусы, для того, чтобы он мог воспользоваться своим правом властелина и сломать ее, как хрупкую фигурку из снега.

Современные девушки более естественны, более осведомлены и лучше подготовлены к жизни. Пропасть между ними и молодыми людьми не так глубока. Однако нередко они бывают гораздо моложе своих мужей. Этот факт часто недооценивается, и различие степени зрелости супругов принимают за различие полов. Во многих случаях женщине свойственны детские черты не потому, что она женщина, а потому, что она действительно очень юна. Серьезность мужа и его друзей удручают ее. Софья Толстая писала год спустя после свадьбы:

…Он стар и слишком сосредоточен. А я нынче так чувствую свою молодость, и так мне нужно чего-нибудь сумасшедшего. Вместо того чтобы ложиться спать, мне хотелось бы кувыркаться. А с кем?..

Что-то старое надо мной, вся окружающая обстановка стара. И стараешься подавить всякое молодое чувство: так оно здесь, при этой рассудительной обстановке, неуместно и странно.

Муж же смотрит на жену как на «младенца», дает ей понять, что она не соответствует тому образу подруги жизни, который он себе создал. Это унижает жену; она, конечно, стремится найти в нем опору, поскольку лишилась поддержки родительской семьи, но в то же время хочет, чтобы ее воспринимали как «взрослого человека». Желая оставаться ребенком, она одновременно хочет стать женщиной. Если муж старше ее, он никогда не научится обращаться с ней так, как ей бы этого хотелось.

Не следует также забывать, что девушка и юноша, даже если возрастная разница между ними незначительна, получили совершенно различное воспитание. Девушка росла в женском мире, ей привили женскую мудрость, уважение к женским ценностям, в то время как юноша пропитан принципами мужской этики. Им нелегко понять друг друга, и это неизбежно приводит к конфликтам.

Поскольку в браке жена обычно подчинена мужу, именно для нее проблема супружеских отношений приобретает наибольшую остроту. Парадокс брака заключается в том, что у него имеется не только эротическая, но и социальная функция. В связи с этим для молодой женщины ее муж предстает в двух ипостасях: с одной стороны, это полубог, наделенный мужественной силой, его предназначение – заменить отца, он – защитник, опекун, кормилец, опора; за его спиной жена может чувствовать себя спокойно. Он также носитель ценностей, гарант истины, этическое оправдание семейной пары. Но в то же время это самец, с ним женщина познает вещи, которые в зависимости от обстоятельств могут показаться ей позорными, странными, отвратительными или потрясти ее до глубины души. Один и тот же человек предается с женщиной животным отношениям и внушает ей представления о моральных идеалах:

…Однажды вечером в Париже, где они остановились на обратном пути, Бернар демонстративно покинул мюзик-холл, возмущаясь спектаклем, который там давали: «И подумать только, что иностранцы видят эту мерзость! Какой позор! А ведь по таким зрелищам они судят о нас!..» Терезу поразило, что этот стыдливый человек через какой-нибудь час заставит ее терпеть в темноте его мучительные изобретения[390].

Между крайностями, то есть мужчиной-ментором и мужчиной-фавном, встречаются самые разные типы мужчин. Иногда муж выступает одновременно в роли отца и любовника; половой акт превращается в этом случае в священную оргию, а женщина – в возлюбленную, испытывающую абсолютное блаженство благодаря полному отречению от собственной воли. Но такая страстная любовь нечасто наблюдается в супружеской жизни. Иногда жена любит мужа платонически, она не может отдаться страсти из-за слишком глубокого к нему уважения. Именно о такой женщине рассказывает Штекель: «Г-же Д. С., вдове очень известного артиста, сорок лет. Хотя она и обожала своего мужа, но в отношениях с ним была фригидна». Бывают случаи, когда в удовольствии, доставляемом ей мужем, женщина видит их общее падение и вследствие этого теряет уважение к мужу. Неудача в эротических отношениях может привести к тому, что женщина станет смотреть на мужа как на грубое животное, за физическим отвращением к нему может последовать презрение к его личности. И напротив, как мы уже видели, презрение, антипатия, обида на мужа приводят женщину к фригидности. Часто случается, что после приобщения к сексуальной жизни женщина по-прежнему относится к мужу как к уважаемому повелителю, прощая ему его животные наклонности; таким, по-видимому, было отношение к мужу Адели Гюго. Муж может также быть для жены приятным партнером, не заслуживающим большого уважения. К. Мэнсфилд описала в новелле «Прелюдия» формы такого неоднозначного отношения жены к мужу:

…Она действительно любила его; он ей нравился, и она восхищалась им и уважала его бесконечно. Больше всех на свете. Она знала его насквозь. Он был такой правдивый, такой порядочный и, несмотря на всю свою житейскую опытность, ужасно простодушный: ему было так легко угодить и его так легко было ранить. Если бы только он не кидался на нее так, не лаял бы так громко, не смотрел бы на нее таким страстным, жадным взглядом. Он был для нее слишком силен. Она всегда, с самого детства, не выносила тех, кто на нее бросался. Иногда он бывал ужасен – да, ужасен. И тогда ей было нелегко сдержать себя и не закричать, срывая голос: «Ты убиваешь меня!» – и хотелось говорить самые грубые, полные ненависти слова. При всей своей любви, и уважении, и восхищении она его ненавидела. Тут были все ее чувства к нему, точные и определенные, и каждое из них было настоящим. И это другое чувство – ее ненависть к нему – тоже было настоящим, как и все остальное. Она могла бы разложить их по маленьким пакетикам, а потом отдать Стенли. Ей очень хотелось вручить ему самый последний, в виде сюрприза. Она так ясно представила себе его глаза, когда он открывает этот пакетик…[391]

Далеко не всегда и не все молодые женщины так хорошо отдают себе отчет в собственных чувствах. Любовь к мужу, супружеское счастье – это их долг по отношению к самим себе и к обществу, этого от них ждет семья. Если же родители были против брака, женщина хочет показать им, что они были не правы. Обычно молодая женщина начинает супружескую жизнь со лжи самой себе. Ей хочется убедить себя, что она очень любит мужа. Чем сильнее сексуальная неудовлетворенность женщины, тем больше безумия, чувства собственности и ревности в ее отношении к мужу. Лишь одно может утешить ее в разочаровании, в котором поначалу она не сознается даже себе самой, – муж должен постоянно находиться рядом с ней. Штекель приводит многочисленные примеры подобной болезненной привязанности.

В первые годы замужества женщина была фригидной из-за детских сексуальных установок. Вследствие этого у нее развилась гипертрофированная любовь к мужу, подобная той, которая часто наблюдается у женщин, не желающих замечать равнодушия мужа. Она жила только мужем, думала только о нем. У нее не было собственной воли. По утрам он должен был говорить ей, что ей предстоит сделать днем, что она должна купить и т. д. Она все тщательно исполняла. Если же он этого не делал, она сидела в своей комнате без дела и тосковала по нему. Она никуда его одного не отпускала, не могла оставаться одна, любила держать его за руку… Она была несчастна, часами плакала, жила в постоянном страхе за мужа. Если причин для страха не было, она их выдумывала.

Другая женщина сидела взаперти в своей комнате, как в тюрьме, потому что боялась выходить одна на улицу. Когда я приходил, она сидела рядом с мужем, держала его за руку и умоляла никогда от нее не уходить… Они были женаты уже семь лет, но мужу ни разу не удалось вступить с ней в половые отношения.

Такую же привязанность испытывала к мужу Софья Толстая. Из приведенных мною отрывков ее дневника, да и из всего дневника в целом, ясно видно, что сразу после свадьбы она поняла, что не любит своего мужа. Физические отношения с ним были ей противны, она ревновала его к его прошлому, считала его старым и скучным, враждебно относилась к его идеям. Впрочем, сам он был ненасытен и груб в сексуальных отношениях, не считался с женой, обходился с ней сурово. Однако в дневнике Софьи мы видим не только слова отчаяния, жалобы на скуку, грусть и равнодушие, но и свидетельства страстной любви. Она хочет, чтобы любимый супруг никогда не расставался с ней; когда его нет с ней рядом, ее мучит ревность. Она пишет:

11 января 1863 года:…Ревность моя – это врожденная болезнь, а может быть, она оттого происходит, что, любя его, не люблю больше ничего, что я вся ему отдалась, что только и могу быть счастлива от него и с ним.

17 января 1863 года:…все один у меня источник моих капризов, горя и проч. – этот эгоизм, чтобы он и жил, и думал, и любил – все для меня… Как я только подумаю: вот я люблю того-то или то-то, сейчас оговорюсь, что нет, люблю одного Левочку. А надо любить непременно еще что-нибудь, как он любит дело… а мне везде такая тоска без него…

Расставаться с ним ужасно горько.

17 октября 1863 года: Я чувствую себя неспособной достаточно понимать его и потому так ревниво за ним слежу.

31 июля 1868 года: Смешно читать свой журнал. Какие противоречия, какая я будто несчастная женщина. А есть ли счастливее меня? Найдутся ли еще более счастливые, согласные супружества… И только больше и больше любишь… А я все так же беспокойно, и страстно, и ревниво, и поэтично люблю его, и его спокойствие иногда сердит меня.

17 сентября 1876 года:…Я жадно отыскиваю все страницы дневника, где какая-нибудь любовь, и мучаю себя ревностью… Боюсь за свое дурное, недоброжелательное чувство к Левочке, за то, что он уехал. Теперь я от тревоги не сплю ни одной ночи, не ем почти ничего, глотаю слезы или украдкой плачу… У меня всякий день лихорадочное состояние, а теперь по вечерам дрожь, нервное состояние… все думаю: «За что, за что я наказана, за то, что так любила».

Как мы видим, Софья делает безуспешные попытки компенсировать моральной или «поэтической» экзальтацией отсутствие истинной любви. Именно из-за отсутствия любви возникают излишняя требовательность, тревога, ревность. У многих женщин, не испытывающих любви, развивается болезненная ревность; в ней в косвенной форме выражается неудовлетворенность женщины, объективируемая ею в придуманной сопернице. Ее отношения с мужем никогда не давали ей ощущения полноты чувств, и, воображая, что муж ей изменяет, она в каком-то смысле рационализирует свое разочарование.

Нередко из моральных соображений, лицемерия, гордости или робости женщина упорствует в своем самообмане. «Часто отвращение к любимому супругу не осознается в течение всей жизни. Его называют меланхолией или как-нибудь иначе», – пишет Шардон в «Еве». Однако, даже если женщина не осознает своего враждебного отношения к мужу, она его глубоко чувствует. Оно с большей или меньшей силой выражается в стремлении женщины к избавлению от господства мужа. После медового месяца и периода растерянности, который нередко следует за ним, она пытается отвоевать свою независимость. Это нелегкое предприятие. Часто муж бывает старше жены, – во всяком случае, он наделен мужским престижем, считается по закону «главой семьи» и поэтому обладает моральным и социальным превосходством. Нередко также он обладает, по крайней мере внешне, интеллектуальным превосходством. От женщины он выгодно отличается своей культурой или, уж во всяком случае, профессиональным образованием. С юных лет он интересуется тем, что происходит в мире, это касается его непосредственно. Он немного знаком с правом, он в курсе политической жизни, принадлежит к какой-нибудь партии, профсоюзу или другой организации. Он – труженик и гражданин, и его мысль направлена на деятельность, он имеет дело с действительностью, которую невозможно обмануть. Все это значит, что средний мужчина умеет рассуждать, по достоинству оценивает факты и опыт, до некоторой степени обладает критическим рассудком. Именно этого все еще не хватает многим девушкам. Даже если они что-то читали, слушали лекции, немного знакомы с искусством, все их знания бессистемны, они не превращаются в культуру. Правильно рассуждать им мешает отнюдь не какой-нибудь порок мозга, просто им не приходится этим заниматься в жизни. Для них мыслительная деятельность – это не средство, а скорее игра. Даже умные, тонкие и искренние женщины незнакомы с методами мыслительной деятельности и поэтому не умеют доказать свою точку зрения или сделать выводы из рассуждения. Именно из-за этого муж, даже если он значительно более посредственный человек, чем жена, легко берет над ней верх. Он умеет доказать, что прав, даже в тех случаях, когда явно не прав. Логика, которой владеет мужчина, часто превращается в насилие. Шардон в «Эпиталаме» хорошо описал эту скрытую форму угнетения. Будучи старше, культурнее и образованнее Берты, Альбер пользуется своим превосходством для того, чтобы свести на нет ценность ее убеждений всякий раз, когда они не совпадают с его убеждениями. Он неустанно доказывает ей, что прав он. Она со своей стороны не сдается, заявляя, что в его рассуждениях нет никакого смысла, что он упрямо не хочет отказываться от своих представлений, вот и все. Так между ними углубляется непонимание. Альбер не хочет понимать чувства Берты, которые, хотя она и не способна их объяснить, рождаются в глубине ее души. Она же не видит ничего живого в сухой логике, которой муж доводит ее до изнеможения. Дело доходит до того, что его начинает раздражать ее невежество, которого, впрочем, она никогда от него не скрывала. Он с насмешкой задает ей вопросы по астрономии. В то же время ему приятно руководить ее чтением, ему нравится, что он с легкостью может овладеть ее вниманием. Молодая женщина обречена на поражение в любом споре из-за своей интеллектуальной неразвитости, и ей остается лишь молчать, плакать или злиться.

Оглушенная, как будто от удара, Берта теряла способность размышлять, слыша пронзительный, лающий голос Альбера. Он властно раздавался в ее ушах, заглушая все остальные звуки, и усугублял ее смятение и унижение… Она чувствовала себя побежденной, терялась от неожиданных поворотов непонятной ей аргументации, и, для того чтобы освободиться от этого нестерпимого давления, она воскликнула: «Оставь меня в покое!» Этого ей показалось мало; взглянув на хрустальный флакон, стоявший на туалетном столике, она вдруг швырнула в Альбера шкатулку…

Иногда женщина пытается бороться. Но чаще всего она волей-неволей позволяет мужчине думать за себя. Так происходит с Норой из «Кукольного дома»[392]; создателем семейного мировоззрения становится мужчина. В силу робости, неумения или лени женщина в общих и абстрактных вопросах придерживается тех мнений, которые высказывает ее муж. Одна умная, культурная и независимая женщина, но в течение пятнадцати лет с восхищением относившаяся к своему мужу, которого считала выше себя, рассказывала мне, какое смятение она испытала после его смерти, столкнувшись с необходимостью иметь собственное мнение и самостоятельно выбирать форму поведения. Ей все время хотелось угадать, что бы он подумал, какое решение принял в том или ином случае. Мужьям, как правило, нравится роль ментора и руководителя[393]. Вечером, после дня, наполненного борьбой с трудностями, взаимоотношениями с равными ему людьми, подчинением вышестоящим, мужчине нравится чувствовать себя непререкаемым авторитетом и изрекать неоспоримые истины[394]. В рассказах о прошедшем дне он всегда прав в спорах с противниками, ему приятно видеть в жене двойника, способствующего его самоутверждению. Он комментирует газетные сообщения и политические новости, с удовольствием читает жене вслух. Таким образом, даже ее восприятие культуры становится опосредованным. Для того чтобы укрепить свой авторитет, он охотно преувеличивает слабости жены. Она же более или менее покорно мирится с подчиненным положением. Известно, что женщины, искренне оплакивающие отсутствие мужей, с радостным удивлением обнаруживают в себе способности, о которых даже не подозревали, – оказывается, они могут без посторонней помощи управлять делами, воспитывать детей, принимать решения. Они страдают, когда мужья, возвращаясь, вновь обрекают их на недееспособность.

Брак подталкивает мужчину к капризному владычеству: ведь желание господствовать – самое распространенное и непобедимое из всех желаний. Отдавая ребенка во власть матери, а жену во власть мужа, мы способствуем укоренению тирании в обществе. Нередко супругу мало того, что жена восхищается им, одобряет его поступки, слушается его советов, видит в нем наставника. Он приказывает, разыгрывает из себя повелителя. Обиды, накопившиеся в нем за всю жизнь, начиная с детства, недовольство, растущее в нем из-за задевающих или ранящих его отношений с людьми, – все это он выплескивает дома, требуя от жены безоговорочного подчинения. Он хочет выглядеть грозным, непобедимым и неумолимым. Поэтому он отдает суровые приказания, а иногда и кричит, стучит кулаком по столу. Такое нелепое поведение мужа является для женщины повседневной действительностью. При этом муж настолько убежден в своей правоте, что малейший намек на независимое поведение женщины кажется ему бунтом. Будь его воля, он и дышать самостоятельно не позволил бы ей. Однако женщины, случается, восстают. Даже те женщины, которые в начале супружеской жизни высоко ставят мужской авторитет, быстро теряют уважение к нему. Как ребенок в один прекрасный день вдруг осознает, что его отец не такая уж важная персона, так и супруга довольно скоро начинает понимать, что рядом с ней живет не достойный всяческого почитания Властелин, Вождь и Учитель, а простой мужчина, которому по непонятным ей причинам она должна подчиняться. В этом подчинении она видит ничем не оправданную обязанность. Иногда она покоряется мужу с мазохистским удовольствием, выступает в роли жертвы, но за ее смирением проглядывает безмолвный, но бесконечный упрек. Нередко, однако, женщина вступает в открытый поединок с мужем, стремится в свою очередь подчинить его себе.

Мужчина, полагающий, что нет ничего легче, чем подчинить женщину своей воле, что он может «воспитать» жену по своему усмотрению, наивен. «Женщина есть то, что из нее делает мужчина», – говорит Бальзак, но через несколько страниц он говорит обратное. В области абстрактного и логического мышления женщина действительно обычно мирится с мужским превосходством, но во всем, что касается дорогих ей привычек и образа мыслей, она противостоит ему с молчаливым упорством. Детство и юность оказывают на нее значительно более глубокое влияние, чем на мужчину, поскольку она живет по преимуществу в своей собственной истории. И как правило, с багажом, накопленным в детстве и юности, она не расстается всю свою жизнь. Муж может навязать жене свои политические взгляды, но он не способен ни на йоту изменить ни ее религиозные убеждения, ни ее суеверия. В этом наглядно убедился Жан Баруа, который вообразил было, что он и впрямь имеет влияние на юную простодушную святошу, с которой связал свою жизнь. Он с огорчением замечает: «Рассудок маленькой девочки нашпигован провинциальной мудростью, то есть всеми банальными истинами, свойственными невежеству и тупости. Что тут можно исправить?» Вопреки расхожим мнениям, которые она повторяет как попугай, женщина прочно сохраняет собственные представления о мире. Упорство мешает ей порой понять мужа, более образованного, чем она, но оно же, напротив, иногда возвышает ее над мужской серьезностью, как это происходит с героинями Стендаля и Ибсена. Временами из-за враждебного отношения к мужу, возникающего от сексуального разочарования или от слишком сильного давления на нее, женщина, для того чтобы противостоять ему, цепляется за какие-либо авторитеты: матери, отца, брата, сестры, какого-либо мужчины, имеющего в ее глазах больший вес, чем муж. Не противопоставляя ему ничего позитивного, она систематически противоречит ему, нападает на него, стремится его уколоть. Она пытается внушить ему комплекс неполноценности. И разумеется, если только она на это способна, она делает все для того, чтобы вызвать восхищение мужа, а также навязать ему свои взгляды, подчинить его себе. Короче говоря, она безраздельно завладевает моральным авторитетом. В тех случаях, когда она не может поставить под сомнение умственное превосходство мужа, она пытается взять реванш в сексуальном плане. Иногда даже отказывается вступать в половые отношения с мужем. Так поступала г-жа Мишле, о которой Галеви говорит:

Она хотела господствовать во всем: в постели, поскольку этого невозможно было избежать, но также и за письменным столом. Ее целью был именно письменный стол, но Мишле поначалу отчаянно защищал его. Она же отказывала ему в постели. Так это продолжалось несколько месяцев. Наконец Атенаис Миаларе уступила Мишле в постели и вскоре получила доступ к столу. Там было ее истинное место, она от рождения была наделена литературным даром…

Порой женщина остается глухой к страсти мужа, оскорбляя его своей холодностью, порой капризничает, заставляет его упрашивать себя или флиртует, вызывает ревность мужа, изменяет ему. Так или иначе, она стремится его унизить, задеть его мужское достоинство. Даже если из осторожности она не показывает мужу своей холодности, она гордо хранит этот возвышающий ее секрет в своем сердце, поверяя его иногда дневнику или, чаще, подругам. Многие замужние женщины с удовольствием рассказывают друг другу о том, на какие «трюки» они идут, чтобы симулировать наслаждение, которого они, по их словам, не испытывают. И они жестоко высмеивают тщеславную наивность своих придурков. Эти доверительные беседы – та же комедия; ведь между фригидностью и стремлением к ней границы весьма расплывчаты. Во всяком случае, многие женщины считают себя нечувственными и оправдывают этим свою озлобленность. Некоторые женщины – те, которых уподобляют самке богомола, – стремятся главенствовать и ночью и днем. В объятиях мужа они холодны, в общении презрительны, в повседневной жизни деспотичны. Именно так, по свидетельству Мейбл Додж, Фрида обходилась с Лоуренсом. Поскольку его интеллектуальное превосходство было очевидно, она стремилась навязать ему собственное видение мира, в котором значимыми были лишь сексуальные ценности.

Он должен был смотреть на жизнь ее глазами, ее же роль заключалась в том, чтобы оценивать жизнь сквозь призму секса. Именно с этой точки зрения она принимала или отвергала те или иные жизненные явления.

Однажды она сказала Мейбл Додж:

Нужно, чтобы он получал от меня все. Когда меня нет рядом, он ничего не чувствует. Ничего. И к книгам его я тоже имею непосредственное отношение, – с расстановкой сказала она. – Об этом никто не знает. А я создала для него многие и многие страницы.

В то же время ей необходимы были постоянные доказательства того, что он не может без нее обойтись. Она требовала, чтобы он непрестанно занимался ею, и, если он не делал этого сам, она его принуждала.

Фрида совершенно сознательно стремилась к тому, чтобы ее отношения с Лоуренсом были лишены спокойствия, свойственного отношениям в семейных парах. Как только она чувствовала, что в нем начинает брать верх привычка, она шла на него в атаку. Она делала все для того, чтобы он никогда не забывал о ее существовании. Потребность в постоянном внимании превратилась у нее в то время, когда я с ними встретилась, в оружие, которым пользуются для борьбы с врагом. Фрида умела уколоть мужа в чувствительное место… Если в течение дня он не обращал на нее внимания, то вечером она доходила до оскорблений.

Их супружеская жизнь превратилась в череду бесконечно повторяющихся сцен, в которых ни один из них не желал уступать. Малейшая размолвка превращалась в титанический поединок между Мужчиной и Женщиной.

То же яростное желание господства, хотя и совсем в другой форме, мы видим у героини книги Жуандо[395], Элизы. Чтобы его удовлетворить, она всячески унижает мужа:

Элиза: Я начинаю с того, что умаляю всех, кто меня окружает. После этого мне уже не о чем беспокоиться: я вижу только глупых мартышек и ярмарочных великанов.

Просыпаясь утром, она говорит мне: «Уродец ты мой».

Она делает это намеренно.

Она хочет меня унизить.

С какой нескрываемой радостью она развенчала одну за другой все иллюзии, которые я питал по отношению к себе самому. Она никогда не упускала случая сообщить мне, какой я жалкий тип, и делала это в присутствии моих ошеломленных друзей или смущенной прислуги. И я в конце концов в это поверил… Для того чтобы продемонстрировать свое презрение ко мне, она при всяком удобном случае намекает, что мои произведения интересуют ее меньше, чем материальная выгода, которую они нам приносят.

Терпеливо, неспешно, со знанием дела она лишала меня уверенности в себе, методически унижала, постепенно, шаг за шагом, но с явным хладнокровным и беспощадным умыслом стремилась сломить мою волю и растоптать мою гордость. Все это привело к тому, что я оскудел мыслями.

– Оказывается, ты зарабатываешь меньше рабочего, – заявила она мне однажды в присутствии полотера.

…Она унижает меня для того, чтобы казаться выше меня или по крайней мере равной мне. Благодаря испытываемому ко мне пренебрежению она чувствует себя недосягаемой… Она уважает меня только в тех случаях, когда может использовать мое творчество в качестве трамплина или товара.

Фрида и Элиза рядом с мужчиной-партнером утверждают себя в качестве сущностного субъекта, прибегая при этом к тактике, которой они выучились у мужчин: они стремятся отказать им в трансценденции. Мужчины нередко говорят о том, что женщина мечтает подвергнуть их кастрации. На самом же деле позиция женщины более двусмысленна: она желает не столько уничтожить мужской пол, сколько унизить его, а еще точнее то, что женщине хочется помешать ему, выхолостить его планы, лишить его будущего. Женщина одерживает верх, когда ее муж или ребенок болен или утомлен, когда в них говорит лишь немощная плоть. В этом случае в доме, где она царит, они превращаются в объект, в предмет, каких много в доме. Она обращается с ними как умелая хозяйка: лечебные процедуры для нее не многим отличаются от починки домашней утвари, а уход за больным – от чистки посуды, ее добрые руки, привыкшие иметь дело с отбросами и грязной водой, не гнушаются ничем. Лоуренс рассказывал Мейбл Додж о Фриде: «Вы не можете себе представить, каково чувствовать прикосновение этой женщины, когда болеешь. У нее по-немецки тяжелая, плотская рука». И женщины сознательно дают мужчинам почувствовать тяжесть своих рук, напоминая им таким образом, что и они тоже лишь существа из плоти. Крайнюю форму такого поведения мы видим у героини Жуандо Элизы:

Вспомнить хотя бы о вши Чанг Дзен. Это было вскоре после нашей свадьбы… Ведь я познал близость женщины только благодаря этому, то есть в тот день, когда Элиза уложила меня, обнаженного, к себе на колени и начала стричь, как барана. При этом она освещала свечой самые укромные уголки моего тела. О, как тщательно она осматривала подмышечные впадины, пупок, яички, растягивая кожу, как на пяльцах, как медленно двигалась свеча вдоль бедер, между ног, с каким холодком прикасалась к телу бритва у анального отверстия. Наконец комок светлых волос, в котором сидела вошь, упал в специальную корзиночку, и Элиза сожгла его. Освободив меня таким образом от насекомого и его гнезда, она в то же время обрекла меня на какую-то новую беззащитность, на неминуемую отчужденность.

Женщина предпочитает видеть в мужчине не тело, в котором выражена некая субъективность, а пассивную плоть. Экзистенции, деятельному существованию она противопоставляет жизнь, духовным ценностям – ценности плоти. К делам, которые затевают мужчины, она нередко относится с паскалевским юмором. Она полагает также, что «все несчастья мужчин проистекают из одного: они не умеют спокойно посидеть в своей комнате». Она бы с радостью не выпускала их из дому; любая деятельность, не приносящая непосредственной пользы для семейной жизни, вызывает у нее неудовольствие. Жену Бернара Палисси возмущало, что он жжет мебель для того, чтобы изобрести новый вид эмали, без которого человечество прекрасно обходилось до сих пор. Жена Расина хотела, чтобы ее муж интересовался смородиной в ее саду, и отказывалась читать его трагедии. Жуандо с раздражением пишет в «Супружеских хрониках» о том, что Элиза не видит в его литературном труде ничего, кроме материальной выгоды.

Я говорю ей: «Сегодня выходит моя последняя повесть». Она отвечает: «Значит, в этом месяце у нас будет по крайней мере на триста франков больше». Это не цинизм, просто ее действительно ничего больше не интересует.

Иногда подобные конфликты обостряются до того, что приводят к разрыву. Но чаще всего женщины, восстающие против господства мужей, стремятся «сохранить» их. Они вступают с ними в борьбу за свою автономию и в то же время готовы сразиться со всем остальным миром, чтобы сохранить «положение», которое обрекает их на зависимость. Эта двойная игра очень непроста, и именно этим объясняется отчасти состояние тревоги и нервного напряжения, в котором живут многие женщины. Яркий пример такого состояния приводит Штекель:

Г-жа З. Т., которая никогда не испытывала удовольствия от половых отношений, замужем за очень культурным человеком. Она до того не выносит его превосходства, что когда-то пыталась сравняться с ним, изучая его профессию. Но это оказалось слишком сложно, и она бросила это, как только он к ней посватался. Ее муж очень известен, окружен многочисленными почтительными учениками. Она же не желает разделять их смешную восторженность. С самого начала супружеской жизни и в течение длительного времени половые отношения с мужем не доставляли ей удовольствия. Оргазм она испытывала, лишь занимаясь онанизмом после того, как ее муж, удовлетворив свои желания, покидал ее. Она не скрывала этого от мужа. Его попытки пробудить в ней желание с помощью ласк она отвергала… Вскоре она начала с насмешками и пренебрежением отзываться о работе мужа. «Я хорошо знаю частную жизнь этого великого человека изнутри и не понимаю дурачков, которые за ним бегают», – говорила она. Ссорясь с мужем, она нередко заявляла: «На меня твое бумагомарание никакого впечатления не производит!» или «Ты считаешь, что можешь поступать со мной, как тебе вздумается, только потому, что ты – писака». Муж все больше и больше сближался с учениками, а она окружала себя молодыми людьми. Так они жили в течение нескольких лет до тех пор, пока ее муж не влюбился всерьез в другую женщину. Она никогда не обращала внимания на его интрижки, даже сближалась с «бедными покинутыми дурочками»… Но тут она решила поменять тактику и отдалась одному из окружавших ее молодых людей, не испытав при этом никакого удовольствия. Затем она созналась мужу в измене. Он отнесся к этому совершенно спокойно, и они могли бы разойтись без труда… Однако она не дала ему развода. Они всерьез объяснились и помирились. Она со слезами отдалась ему и впервые испытала острый оргазм…

Очевидно, несмотря на борьбу с мужем, она никогда не помышляла расстаться с ним.

«Заполучить мужа» – это искусство, а «удержать его» – профессия, требующая большого умения. Одной молодой женщине, которая часто ссорилась с мужем, сестра говорила: «Будь осторожна; если ты станешь постоянно устраивать сцены Марселю, то потеряешь свое положение». Ставка очень высока: материальное обеспечение и моральное удовлетворение, собственный дом, достоинство замужней женщины, более или менее удачный суррогат любви и счастья. Женщина быстро начинает понимать, что ее эротическая привлекательность – это не самое сильное оружие в ее арсенале. Со временем его действие ослабляется, а на свете – увы! – есть другие привлекательные женщины. Но все же она всячески старается оставаться соблазнительной, нравиться. Часто в ней борются гордость, склоняющая ее к холодности, и мысль о том, что пылкая чувственность может понравиться мужу и привязать его к ней. Кроме того, она полагается на силу привычки, на любовь мужа к удобному жилищу, к хорошей пище, к детям. Своей манерой одеваться и принимать гостей она стремится повысить престиж мужа, а с помощью советов и влияния – прибрать его к рукам. Она старается стать как можно более необходимой для светских успехов мужа или для его работы. Но самое главное, существует настоящий свод правил для жен, чтобы «удержать мужа»: следует изучить его слабости и поощрять их, умело дозировать лесть и пренебрежение, послушание и сопротивление, бдительность и снисходительность. Эта последняя смесь требует особого такта. Мужу не следует предоставлять ни слишком мало, ни слишком много свободы. Если жена не в меру снисходительна, муж пренебрегает ею. Растрачивая деньги и любовный пыл с другими женщинами, он тем самым лишает всего этого свою жену, и может случиться так, что какая-нибудь любовница настолько завладеет им, что сумеет склонить к разводу или по крайней мере занять в его жизни главное место. В то же время, если жена боится малейшей интрижки мужа, если она неотступно следит за ним, постоянно устраивает ему сцены или пристает с какими-то требованиями, она рискует всерьез восстановить его против себя. Необходимо уметь сознательно «делать уступки»: пусть муж время от времени изменяет, на это можно закрыть глаза, но бывают случаи, когда нужно проявить максимум бдительности. Замужние женщины особенно боятся девушек, которым, по их мнению, очень бы хотелось занять их место. Для того чтобы вырвать мужа из рук опасной соперницы, жены увозят мужей в путешествие, стремятся отвлечь их внимание. Иногда – по примеру г-жи де Помпадур – они подыскивают другую, менее опасную соперницу, а если ничего не помогает, прибегают к слезам, скандалам, попыткам самоубийства и т. д. Однако из-за часто повторяющихся сцен и упреков муж может уйти из дома. Женщины становятся невыносимыми в тот самый момент, когда им больше всего нужно быть соблазнительными. Для того чтобы выйти победительницей из подобной схватки, женщина должна умело сочетать трогательные слезы и героические улыбки, шантаж и кокетство. Скрытничать, хитрить, ненавидеть, прятать свой страх, рассчитывать на тщеславие и слабости мужчины, мешать осуществлению его намерений, обманывать, тайно направлять его поступки – все это не самое веселое занятие. У женщины есть оправдание: брак требует от нее полного самоотречения, поскольку у нее нет ни профессии, ни специальных знаний, ни собственных знакомых, даже имя она носит не свое, она лишь «половина» своего мужа. Если он оставит ее, она, скорее всего, не найдет поддержки ни в себе самой, ни в окружающих. Легко бросать камни в Софью Толстую, как это делают А. де Монзи и Монтерлан, но если бы она отказалась терпеть лицемерие супружеской жизни, что бы с ней стало? Какая судьба ждала бы ее в этом случае? Похоже, она действительно была жуткой мегерой, но можно ли требовать, чтобы она любила деспота-мужа и благословляла свое рабское состояние? Только между свободными и фактически равноправными супругами могут возникать отношения, основанные на верности и дружбе. До тех пор пока мужчина пользуется экономической независимостью, пока он по закону и по традиции находится в привилегированном положении просто потому, что он – мужчина, он естественным образом будет нередко выступать как тиран и тем самым толкать женщину к бунту или к обману.

Никто не отрицает ни трагедий, ни мелочности семейной жизни; однако защитники института брака утверждают, что причиной семейных конфликтов является не сама сущность этого института, а злая воля людей. Идеальные супружеские пары были описаны многими писателями, и, в частности, Толстым в эпилоге романа «Война и мир», – это Пьер и Наташа. Наташа, которая была кокетливой и романтической девушкой, выйдя замуж, к удивлению всех своих близких, не думает ни о туалетах, ни о свете, ни о развлечениях. Она отдает всю себя мужу и детям, становится образцовой замужней женщиной.

В ее лице не было, как прежде, этого непрестанно горевшего огня оживления, составлявшего ее прелесть. Теперь часто видно было одно ее лицо и тело, а души вовсе не было видно. Видна была одна сильная, красивая и плодовитая самка.

Она требует от Пьера такой же самоотверженной любви, какую испытывает к нему сама, ревнует его, он вынужден отказаться от развлечений, от дружбы и, так же как Наташа, полностью посвятить себя семье.

Он не смел ездить в клубы, на обеды… не смел уезжать на долгие сроки, исключая как по делам, в число которых жена включала и его занятия науками, в которых она ничего не понимала, но которым она приписывала большую важность.

Пьер был «под башмаком у жены», но зато:

Наташа у себя дома ставила себя на ногу рабы мужа… Весь дом руководился только мнимыми повелениями мужа, то есть желаниями Пьера, которые Наташа старалась угадывать.

Когда Пьер уезжает, Наташа не может дождаться его возвращения, без него она страдает. Между ними царит полное согласие, они понимают друг друга с полуслова. В заботах о детях, о доме, о любимом и уважаемом муже она испытывает почти безоблачное счастье.

К этой идиллической картине стоит присмотреться поближе. Наташа и Пьер едины, как душа и тело, говорит Толстой. Но если душа покидает тело, человек умирает. Что же случилось бы, если бы Пьер разлюбил Наташу? Вот и Лоуренс тоже отвергает возможность мужского непостоянства; дон Рамон будет всю жизнь любить маленькую индианку Терезу, которая подарила ему свою душу. Между тем один из самых страстных ревнителей единственной, абсолютной и вечной любви Андре Бретон вынужден признать, что в современной жизни при выборе предмета любви может произойти ошибка. Но будь то ошибка или непостоянство, для женщины это оборачивается одиночеством. Крепкий и чувственный Пьер может испытывать физическое влечение к другим женщинам. Наташа ревнива, рано или поздно их отношения испортятся. В результате он либо расстанется с ней, и это разобьет ее жизнь, либо начнет ей лгать и затаит на нее злобу, что отравит ему жизнь, либо они придут к компромиссу, который неизбежно будет сопровождаться ощущением неудовлетворенности, и тогда они будут несчастливы оба. На это можно возразить, что у Наташи по крайней мере есть дети. Однако дети могут приносить радость только в благополучной семье, одним из полюсов которой является муж; для покинутой, терзаемой ревностью женщины они становятся непосильным грузом. Толстой восхищается тем, что Наташа разделяет мысли Пьера, не задумываясь над ними. А другой мужчина, Лоуренс, который тоже требует от женщины слепой преданности, насмехается над Пьером и Наташей; значит, тот или иной мужчина, по мнению других мужчин, может быть вовсе не богом, а глиняным идолом. Поклоняться ему – значит не спастись, а погубить себя. Как тут разобраться? Каждый мужчина имеет свои притязания и оспаривает притязания других. Становится все трудней опереться на авторитет. Женщина сама должна уметь мыслить и критиковать, она не может больше быть лишь чьим-то эхом. Впрочем, навязывая женщине принципы и ценности, которые она не готова свободно воспринять сама, ее можно только унизить. Она может разделить идеи своего мужа лишь на основе собственного независимого суждения и не должна ни одобрять, ни отвергать все то, что ей непонятно. Не может же она заимствовать у кого-то смысл жизни.

Самое глубокое развенчание мифа о Пьере и Наташе – это чета Льва и Софьи Толстых. Софья испытывает к мужу отвращение, находит его «невыносимым»; он изменяет ей со всеми крестьянками окрестных деревень, она ревнует и скучает. Каждая из ее многочисленных беременностей сопровождается нервозностью, а дети не заполняют ни ее сердца, ни ее повседневной жизни. Для нее домашний очаг – бесплодная пустыня, для него – ад. И кончается все это тем, что она, старая истеричная женщина, полуголой бегает по мокрому лесу, а он, несчастный загнанный старик, уходит из дома, разрывая таким образом «союз», который длился всю жизнь.

Конечно, Толстые – это из ряда вон выходящий случай. Многие пары «прекрасно живут», и это значит, что супругам удается достигнуть компромисса и они живут бок о бок, не слишком стесняя и не слишком обманывая друг друга. Но существует одно проклятие, которого им почти никогда не удается избежать: скука. И когда мужу удается полностью подчинить себе жену, и когда каждый из них живет в собственном мире, по прошествии нескольких месяцев или нескольких лет им не о чем говорить. Семейная пара – это сообщество, члены которого теряют свою автономию, но при этом не избавляются от одиночества. Отношения мужа и жены не развиваются, в них нет динамики, они приобретают застывший характер. Поэтому ни в духовных, ни в эротических отношениях им нечего дать друг другу, нечем обмениваться. В одной из своих лучших новелл, «Слишком плохо!», Дороти Паркер рассказала грустную историю многих супружеских отношений. Вечер, и мистер Уэлдон возвращается домой.

Миссис Уэлдон открыла ему дверь.

– Вот и ты! – весело сказала она. Оба оживленно улыбались.

– Привет! – сказал он. – Ты не выходила?

Они обменялись легким поцелуем. Она с вежливым интересом смотрела, как он вешает пальто и шляпу, вынимает из кармана газеты. Одну из них он протянул ей.

– А, ты принес газеты! – сказала она.

– Ну как? Что ты делала днем? – спросил он.

Она ждала этого вопроса. Еще до его прихода она представляла себе, как будет в подробностях рассказывать ему, что происходило днем. Но теперь ей показалось, что это слишком длинно и неинтересно.

– Да ничего особенного, – сказала она с веселым смехом. – У тебя все в порядке?

– Ну… – начал он. Но и у него не возникло никакого желания рассказывать. К тому же она уже была занята: обрывала нитку, выбившуюся из бахромы подушки.

– Да все нормально, – сказал он.

…С другими людьми она умела разговаривать… И Эрнест в компании не отличался молчаливостью… Она попыталась вспомнить, о чем они говорили до свадьбы, когда были женихом и невестой. Но и тогда они не очень много разговаривали. Впрочем, это ее не беспокоило. Тогда они целовались, им было не до разговоров. Но когда люди прожили вместе семь лет, то не приходится рассчитывать на поцелуй и ласки как на ежевечернее времяпрепровождение.

Кто-нибудь, возможно, скажет, что за семь лет люди неизбежно привыкают друг к другу, понимают, что им нечего друг другу сказать, и смиряются с этим. Но это не так. Это действует на нервы. Это не уютная, дружеская тишина, которая не тяготит людей. От этого возникает впечатление чего-то несделанного, невыполненного долга. Так чувствует себя хозяйка дома, когда у нее на вечеринке что-то идет не так. Эрнест сейчас погрузится в чтение, но, прочтя половину газеты, начнет зевать. Миссис Уэлдон не могла видеть этого без отвращения. Она скажет, что ей нужно поговорить с Делией, убежит на кухню и пробудет там довольно долго, будет рассеянно заглядывать в кастрюли, проверять счета из прачечной. А когда она вернется, муж уже будет готовиться ко сну.

Так они проводили триста вечеров в году. За семь лет таких вечеров уже накопилось больше двух тысяч.

Иногда утверждают, что такое молчание более убедительно свидетельствует о близости, чем какие бы то ни было разговоры. Разумеется, я вовсе не хочу сказать, что супружеская жизнь не сближает людей. К сближению ведут любые семейные отношения, и это несмотря на то, что за ними могут скрываться также ненависть, ревность, обиды. В приводимом ниже отрывке Жуандо ярко показывает, чем отличается близость такого рода от истинного человеческого братства:

Элиза – моя жена, и она, конечно, самый близкий мне человек среди моих родных, друзей. Но как бы ни было важно место, которое она занимает в моей жизни, место, которое я ей отвел в самых потаенных уголках своей личности, как бы прочна ни была ее связь с моим телом и душой (а именно в этом заключается драма нашего нерушимого союза), незнакомец, которого я вижу издали, глядя из окна на бульвар, кем бы он ни был, по-человечески мне гораздо ближе, чем она.

И в другом месте:

В один прекрасный день обнаруживаешь, что тебя отравляют ядом, и в то же время понимаешь, что ты к нему уже привык. Как же отказаться от него, не подвергая себя опасности?

И еще:

Думая о ней, я осознаю, что супружеская любовь не имеет ничего общего ни с симпатией, ни с чувственностью, ни со страстью, ни с дружбой, ни с собственно любовью. Она равна лишь сама себе и не может быть сведена ни к одному из этих чувств, у нее своя природа, своя неповторимая сущность, своя уникальная форма, различная в каждой семейной паре.

Защитники супружеской любви[396] нередко говорят о том, что она не является любовью и именно поэтому приобретает возвышенный характер. Дело в том, что в последнее время в кругах буржуазии вошел в моду эпический стиль: обыденность в этом случае выдается за романтику, верность – за возвышенное безумие, скука – за мудрость, а супружеская ненависть – за проявление глубокой любви. На деле ненависть двух людей, неспособных в то же время обходиться друг без друга, это не самое истинное и волнующее, а самое жалкое из человеческих чувств. Идеальным могло бы быть противоположное чувство двух абсолютно самостоятельных индивидов, связанных друг с другом лишь свободным согласием, вытекающим из любви. Толстой восхищался тем, что связь Наташи и Пьера «держалась чем-то… неопределенным, но твердым, как связь ее собственной души и тела». По гипотезе дуалистов, тело лишь служит оболочкой для души. Следуя этой гипотезе, нужно, по-видимому, предположить, что случайность тяжелым бременем лежит на каждом из членов супружеского союза. Каждый из них должен сознательно принимать и любить необъяснимое и не им избранное присутствие супруга, которое в то же время является необходимым условием и даже формой существования его самого. Однако люди, высказывающие подобные мысли, намеренно смешивают слова «сознательно принимать и любить», и именно этим им удается многих ввести в заблуждение. А ведь на деле «сознательно принимать и любить» – это отнюдь не одно и то же. Мы сознательно принимаем свои физические данные, свое прошлое, свое положение в настощем. Но что касается любви, то это порыв к другому, к особому существованию, это – цель, это – будущее. Кроме того, сознательное отношение к бремени или к тирании выражается не в любви, а в бунте. Отношения людей, рассматриваемые как нечто само собой разумеющееся, не могут иметь ценности. Так, любовь детей к родителям приобретает свое истинное значение только тогда, когда она становится осознанной. Как же можно восхищаться само собой разумеющейся супружеской любовью, которая к тому же лишает супругов свободы? Люди твердят о своем уважении к этой пестрой смеси привязанности, обид, ненависти, правил приличия, смирения, лени и лицемерия, называемой супружеской любовью лишь потому, что она служит им оправданием. Однако о физической любви, как и о дружбе, можно сказать одно и то же: для того чтобы она была истинной, она должна быть свободной. Но свобода – это не каприз. Любовь требует принятия некоторых обязательств на более или менее длительный срок. При этом лишь индивиду принадлежит право, сообразуясь со своей волей, поступать тем или иным образом, то есть выполнять свои обязательства или отказаться от них. Чувство может быть свободным при условии, что оно не зависит ни от каких не имеющих к нему отношения правил, когда переживающий его человек может быть искренним и ничего не бояться. Супружеская же любовь, напротив, предполагает подавление всех порывов и постоянную ложь. И прежде всего она мешает супругам по-настоящему узнать друг друга. Повседневная близость не ведет ни к пониманию, ни к симпатии. Муж слишком уважает свою жену, чтобы интересоваться изломами ее психологии. Поступи он так, он признал бы за ней какую-то независимость, которая могла бы оказаться неудобной и даже опасной. Испытывает ли она наслаждение в постели? Действительно ли она любит мужа? Действительно ли она с радостью покоряется ему? Он предпочитает не задавать себе этих вопросов, они даже кажутся ему неприличными. Его жена – «порядочная женщина», и она по определению добродетельна, преданна, верна, чиста, счастлива и думает так, как полагается думать. Однажды один больной, поблагодарив своих друзей, близких и врачей, сказал своей молодой жене, которая в течение шести месяцев не отходила от его постели: «Тебя я не благодарю, ты исполняла свой долг». Ни одно из перечисленных выше качеств муж не считает заслугой жены, ибо они гарантированы обществом и являются необходимой частью института брака. Он не отдает себе отчета в том, что его жена вовсе не сошла со страниц одного из романов Бональда, что она – живой человек из плоти и крови. Он принимает как должное ее неукоснительную преданность долгу. Он не задумывается о том, что ей, возможно, приходится бороться с искушениями и иногда она не может устоять, что, как бы то ни было, ее терпение, чистота и благопристойность нелегко ей даются. И уже совсем он не хочет знать ее мечтаний, фантазий, тоски, то есть той эмоциональной атмосферы, в которой протекает ее жизнь. Шардон описывает в «Еве» мужа, который в течение многих лет ведет дневник семейной жизни. Этот муж весьма деликатно рассказывает о своей жене, но он говорит о ней только как о жене, такой, какой она ему представляется, и совершенно не видит в ней свободного индивида. Он сражен, когда неожиданно узнает, что она его не любит и собирается с ним расстаться. Как много сказано о разочаровании наивного и честного мужчины, убеждающегося в женском коварстве, с каким ужасом мужья из пьес Бернстайна обнаруживают, что их подруга жизни – воровка, злюка, изменница. Они мужественно переносят этот удар, но все-таки автору не удается заставить читателя поверить в их силу и великодушие. Они нам кажутся грубыми мужланами, лишенными чувствительности и доброй воли; мужчины упрекают женщин в скрытности, однако лишь самовлюбленные глупцы могут с таким постоянством позволять себя обманывать. Женщина обречена быть безнравственной, потому что мораль предписывает ей роли сверхъестественного существа – то есть и сильной женщины, и превосходной матери, и эталона честности, и т. д. Как только она начинает думать, мечтать, спать, чего-то желать, дышать, не следуя установленным правилам, она разрушает тот идеал, который создали мужчины. Именно поэтому многие женщины позволяют себе «быть самими собой» только в отсутствие мужа. В свою очередь, женщина также не знает своего мужа. Ей кажется, что она знакома с его истинным обликом, поскольку видит его в повседневной жизни; но мужчину определяет прежде всего то, что он делает в мире, среди других мужчин. Отказаться принимать в расчет эту его суть – его дело, его трансценденцию – значит исказить саму его природу. «Женщина выходит замуж за поэта, – говорит Элиза, – но, становясь его женой, она замечает в первую очередь, что он забывает спускать воду в туалете»[397]. Но муж тем не менее остается поэтом, и если жена не интересуется его творчеством, то она знает его хуже, чем какой-нибудь лично с ним незнакомый читатель. Зачастую, однако, в этом нет ее вины. Из-за отсутствия опыта и культуры она не понимает мужа, ничего не смыслит в его делах, ей не удается разделять его помыслы, несмотря на то что для него они имеют значительно большее значение, чем однообразно повторяющаяся повседневность. Редко, в исключительных случаях, женщина становится настоящей подругой мужа, обсуждает с ним его планы, дает ему советы, участвует в его работе. Но представление о том, что таким образом она может возвыситься до личного творчества, иллюзорно: единственным свободно действующим и ответственным субъектом остается муж. Только женщина, любящая своего мужа, может находить радость в служении ему. Если это не так, она будет испытывать лишь разочарование, даже озлобление от бесплодности своих усилий. Следуя совету Бальзака, который говорил, что, обращаясь с женщиной как с рабыней, нужно внушать ей, что она – королева, мужчины охотно распространяются о том, какое влияние на них оказывают жены. Однако в глубине души они сознают лживость подобных утверждений. Жоржетта Леблан, требовавшая, чтобы Метерлинк поставил ее имя рядом со своим на книге, которую, по ее мнению, они написали вместе, стала жертвой именно такого обмана. В предисловии к «Воспоминаниям» этой певицы Грассе без обиняков объясняет ей, что мужчины, щедро раздающие спутницам своей жизни звания соратниц и вдохновительниц, тем не менее считают, что результаты работы принадлежат лишь им одним; и у них есть на это основания. В любом действии или творчестве самым важным является момент выбора, момент принятия решения. Роль женщины в этом отношении можно сравнить с ролью стеклянного шара в руках у гадалки: она легко заменима. Доказательством может служить легкость, с которой мужчины заменяют одну советчицу или сотрудницу на другую. Софья Толстая переписывала рукописи мужа, готовила их к печати; позже он поручил это дело одной из своих дочерей, и тогда Софья поняла, что, несмотря на все свое усердие, она не стала незаменимой для мужа. Лишь независимый труд может обеспечить женщине подлинную независимость[398].

У разных людей супружеская жизнь складывается по-разному. Но в повседневной жизни большинства женщин можно обнаружить много общего. Утром муж торопится на работу, и жена с удовольствием ждет его ухода, предвкушая тот момент, когда она останется свободной, не обязанной никому подчиняться хозяйкой дома. Затем и дети уходят в школу, и она на целый день остается одна или с младенцем, который возится в кроватке или играет в манеже и общение с которым весьма ограниченно. Какое-то время у нее уходит на приведение себя в порядок и на уборку квартиры. Если у нее есть прислуга, то распоряжения и болтовня с ней на кухне также ненадолго занимают ее. Если прислуги нет, она сама идет за покупками, обменивается замечаниями о ценах с соседками или торговцами. В тех случаях, когда муж и дети приходят обедать домой, женщине не удается пообщаться с ними за столом. Она должна приготовить еду, подать ее на стол, убрать со стола, – словом, она слишком занята. Да чаще всего они и не приходят. Как бы то ни было, всю долгую вторую половину дня она проводит в одиночестве. Идет с младшими детьми в парк и, присматривая за ними, вяжет, или шьет, или сидит у окна и чинит одежду. Ее руки заняты, а ум – нет, и она перебирает заботы или обдумывает планы на будущее, грезит, скучает. При этом ни одно ее занятие не является самодостаточным. Ее мысли устремлены к мужу или к детям, для которых она чинит рубашки или готовит пищу. Она живет только ради них. А можно ли сказать, что они хотя бы признательны ей? Постепенно ее скука перерастает в нетерпение, тревожное ожидание возвращения детей и мужа. Дети возвращаются из школы, она целует их, расспрашивает, но им нужно делать уроки, хочется поиграть, они ускользают от нее, не могут развеять ее скуку. Мало того, они то и дело получают плохие отметки, теряют вещи, шумят, безобразничают, дерутся, их приходится часто ругать. Они скорее утомляют мать, чем успокаивают. С тем большим нетерпением она ждет мужа. Что он делает? Почему он еще не вернулся? Он работает, видит мир, разговаривает с людьми, о ней он и не думает. Она начинает нервничать, ей все больше и больше кажется, что она зря пожертвовала своей молодостью, он ей за это нисколько не благодарен. Муж, направляясь домой, где его жена сидит взаперти, смутно чувствует свою вину. В первое время после свадьбы он приносит ей цветы или маленькие подарки, но вскоре этот ритуал утрачивает для него всякий смысл. Он уже больше ничего не приносит и не очень торопится домой, тем более что опасается, что его не слишком ласково встретят. В самом деле, нередко женщина устраивает сцены, чтобы отомстить за скучный день, за длительное ожидание или чтобы заглушить разочарование, поскольку, несмотря на все ее надежды и ожидания, присутствие мужа не рассеивает ее скуки. В случае если жена ни на что не сетует, разочарование испытывает муж. На работе он не в бирюльки играл, он устал, нуждается в отдыхе, но в то же время возбужден. Конечно, не жена, которую он видит изо дня в день, может вывести его из этого состояния. К тому же он чувствует, что жене хотелось бы поделиться с ним своими тревогами, что она надеется на его помощь, для того чтобы победить скуку, разрядиться. Поэтому присутствие жены не радует его, а подавляет, мешает ему по-настоящему расслабиться. Дети также не приносят ни покоя, ни радости. Ужин и вечер проходят в атмосфере скрытого недовольства. Муж и жена читают, слушают радио, лениво переговариваются, и при этом, несмотря на кажущуюся близость, каждый из них чувствует себя одиноким. Жена, кроме того, с тревожной надеждой – может быть, наконец – или с не менее тревожным страхом – опять – думает о предстоящей ночи. Она засыпает разочарованной, раздраженной, иногда удовлетворенной. В любом случае следующим утром она с удовольствием слышит звук закрывающейся двери. Чем беднее женщина, чем больше у нее домашней работы, тем тяжелее ее судьба. И напротив, ее доля легче, если ей доступны досуг и развлечения. Однако при всех обстоятельствах любая замужняя женщина испытывает три чувства, о которых шла речь: скуку, ожидание, разочарование.

В принципе женщины могут рассчитывать на некоторое разнообразие в жизни[399], но в действительности оно доступно далеко не всем. Брачные узы особенно обременительны в провинции. Женщине необходимо так или иначе приспособиться к этой ситуации, поскольку избежать ее она не может. Некоторые приспосабливаются, как мы видели, преисполняясь чувством собственной значимости и превращаясь в домашних тиранов, становятся мегерами. Другим больше по нраву роль жертвы, они становятся добровольными рабынями мужа и детей и находят в этом мазохистскую радость. Третьи навсегда сохраняют самовлюбленность, свойственную девушкам. Эти последние также страдают оттого, что не могут реализовать себя в каком-либо деле: ничего не делая, ничем и не становишься. Личная нереализованность заставляет их думать, что их недооценивают. Они с грустью любуются собой, сосредоточиваются на грезах, кривляньях, болезнях, маниях, семейных сценах. Они выдумывают себе драмы или уходят в воображаемый мир. Именно к такого рода женщинам следует отнести «улыбающуюся мадам Беде», описанную Амьелем. Они обречены на однообразную провинциальную жизнь рядом с грубияном-мужем; в отсутствие любви и какой-то деятельности их мучит сознание пустоты и никчемности этой жизни. Чтобы скрасить ее, они погружаются в романтические мечты, в заботы о цветах, которыми они себя окружают, о туалетах, о собственной персоне. Муж же лишь мешает им даже в этих играх. И в конце концов их начинает мучить желание убить его. Неестественное поведение, с помощью которого защищаются женщины, может привести к извращениям, а навязчивые идеи – даже к преступлению. Случается, что мотивом семейных преступлений является не столько корысть, сколько чистая ненависть. Именно по этой причине Тереза Дескейру у Мориака пытается отравить своего мужа; то же самое не так давно сделала г-жа Лафарж. А недавно суд оправдал сорокалетнюю женщину, которая в течение двадцати лет терпела изверга-мужа, но в один прекрасный день вместе со своим взрослым сыном без всяких колебаний задушила его. Другой возможности избавиться от невыносимой жизни у нее не было.

Если же женщина принимает этот свой удел, но стремится сохранить ясность ума и свое «я», то ей не остается никакой другой опоры, кроме стоической гордости. Поскольку она зависит от всех и вся, ей доступна лишь внутренняя, следовательно абстрактная, свобода. Она отбрасывает расхожие принципы и ценности, размышляет, вопрошает, и именно так ей удается избежать супружеского рабства. Но высокомерная сдержанность и следование лозунгу «Терпение и воздержание» представляет собой только негативную позицию. Она непреклонна в своем самоотречении и цинизме, и ей не хватает позитивной реализации своих сил. Пока она молода и пылка, она ищет всяческие способы для их приложения: помогает людям, утешает, защищает, дарит, у нее множество занятий. Но она страдает оттого, что ни одно ее дело не требует от нее полной отдачи, оттого, что у ее деятельности нет никакой цели. Нередко, измученная одиночеством и бесполезностью своих усилий, она в конце концов изменяет себе самой и губит себя. Удивительный пример подобной судьбы мы видим в жизни г-жи де Шаррьер. В посвященной ей захватывающей книге «Портрет Зелиды» Джеффри Скотт так описывает ее: «Огненные черты на ледяном челе». Но отнюдь не разум погасил в ней жизненное пламя, о котором Эрманш говорил, что оно могло бы «согреть сердце лопаря». Блестящую Белль ван Зёйлен медленно убило замужество. Она превратила свою покорность в добродетель. Поистине, для того чтобы найти какое-либо другое решение проблемы, понадобились бы героизм и гениальность. И тот факт, что ее редкие и возвышенные качества не спасли ее, является самым убедительным приговором институту брака из тех, которые когда-либо существовали.

Блестящая, образованная, умная и пылкая Белль ван Зёйлен удивляла всю Европу; она отпугивала претендентов на свою руку; более чем двенадцати отказала; другие же, среди которых, возможно, были и вполне достойные, не решились сделать предложение; единственным мужчиной, который ее интересовал, был Эрманш, но не могло быть и речи о том, чтобы она вышла за него замуж. В течение двенадцати лет они переписывались. Однако ни эта дружба, ни ее учеба не могли принести ей полного удовлетворения. «Девственница и мученица» – это плеоназм, говорила она; подчиненная жестким правилам жизнь в Зёйлене была ей невыносима, ей хотелось стать женщиной, быть свободной. В возрасте тридцати лет она вышла замуж за г-на де Шаррьера. Она находила, что он «честен душой» и «проникнут духом справедливости», и высоко ценила эти качества. Сначала она хотела сделать из него «самого нежно любимого мужа на свете», позже, как рассказывал Бенжамен Констан, «она доставила ему немало мучительных минут, желая добиться от него чувства, равного тому, которое испытывала сама», но ей не удалось расшевелить его размеренную невозмутимость. Живя в Коломбье в окружении честного, но скучного мужа, впавшего в детство свекра и лишенных очарования золовок, г-жа де Шаррьер начала тосковать. Ей не нравилось косное провинциальное общество Невшателя. Чтобы убить время, днем она стирала белье, а по вечерам играла в «Комете». Ее жизнь на краткий миг озарилась романом с молодым человеком, после которого она еще сильнее стала ощущать одиночество. «Приняв скуку за вдохновение», она написала четыре романа о нравах Невшателя, после чего круг ее друзей сузился еще больше. В одном из своих произведений она описала долгую и несчастную супружескую жизнь живой, чувствительной женщины с добрым, но холодным и нечутким мужем. Замужество представлялось ей в виде череды недоразумений, разочарований и мелких обид. Ясно, что сама она была несчастлива. Она заболела, выздоровела, и долгое одиночество вдвоем, в которое превратилась ее жизнь, продолжалось. «Ясно, что уныло-однообразная жизнь в Коломбье и мягко осуждающая позиция ее послушного мужа создавали вокруг нее такую пустоту, которую невозможно было заполнить никакой деятельностью», – пишет ее биограф. Именно в этот момент она познакомилась с Бенжаменом Констаном, который в течение восьми лет был предметом ее страстных чувств. Но после того как она порвала с ним, не желая оспаривать его у г-жи де Сталь, ее сердце ожесточилось. Однажды она написала ему: «Жизнь в Коломбье была для меня невыносима, и я всегда впадала в отчаяние, когда мне приходилось возвращаться туда. Но наступил день, когда я больше не захотела уезжать оттуда и заставила себя смириться с этой жизнью». В течение пятнадцати лет она не выезжала из города и не выходила из своего сада. Так она следовала правилу стоиков: стараться победить не судьбу, а свое сердце. Она была пленницей, и единственной доступной ей формой свободы был выбор тюрьмы. «К присутствию господина де Шаррьера она относилась так же, как к окружавшим ее Альпам», – пишет Скотт. Но она была слишком проницательна, чтобы не понимать, что в этом смирении не было ничего, кроме самообмана. Она стала такой замкнутой и суровой, в ней ощущалось такое отчаяние, что на нее было страшно смотреть. Она привлекала в свой дом эмигрантов, которых было много в Невшателе, покровительствовала им, оберегала их и направляла. Она писала элегантные, но дышащие разочарованием романы, которые живший в нищете немецкий философ Губер переводил. Она стала советчицей в кружке молодых женщин, занималась философией Локка со своей любимицей Генриеттой. Ей нравилось играть роль благодетельницы по отношению к окрестным крестьянам; она все больше избегала невшательского общества, все больше замыкалась в гордом одиночестве. Она «стремилась лишь к одному – погрузиться в свою однообразную жизнь и терпеть ее. Даже в ее добрых поступках было что-то пугающее, потому что она совершала их с леденящим душу хладнокровием… Окружающим казалось, что это не человек, а тень, которая скользит по пустой комнате», – пишет Скотт. Лишь в редких случаях, например когда она принимала гостей, в ней пробуждались жизненные силы. Но «годы проходили бесплодно, госпожа и господин де Шаррьер старели рядом, отделенные друг от друга целой вселенной, и многие гости с облегчением вздыхали, выходя из их дома, поскольку им казалось, что они вырвались из могильной тьмы. Часы отмеривали время, господин де Шаррьер занимался внизу своей математикой, из сарая доносился размеренный стук цепов. Жизнь продолжалась, хотя бич непонимания лишил ее малейшего смысла… Она была заполнена ничтожными событиями, отчаянными попытками заполнить пустоты дня. Вот до чего дошла Зелида, ненавидевшая все мелочное».

Кто-нибудь, возможно, скажет, что жизнь г-на де Шаррьера была такой же унылой, как и жизнь его жены, но он ее выбрал сам, – по-видимому, она вполне отвечала его посредственной натуре. Представим себе мужчину, обладающего такими же исключительными качествами, как Белль ван Зёйлен. Совершенно очевидно, что он не стал бы прозябать в бесполезном одиночестве в Коломбье. Он отвоевывал бы себе место под солнцем, что-нибудь предпринял бы, вел борьбу, действовал, жил. Сколько женщин, увязнув в семейной жизни, были, по словам Стендаля, «потеряны для человечества»! Говорят, что брак принижает мужчину, и нередко это действительно так, но он почти всегда губит женщину. Это признает даже такой защитник брака, как Марсель Прево:

Сколько раз, встречая молодую женщину, которую я знал еще девушкой, через несколько месяцев или лет после ее вступления в брак, я удивлялся пошлости ее характера и мелочности ее жизни.

Почти те же слова мы читаем в дневнике Софьи Толстой через полгода после свадьбы:

13 октября 1863 года: У меня будничная жизнь, смерть. А у него целая жизнь, работа внутри, талант, бессмертие.

Через несколько месяцев у нее вырывается еще одна жалоба:

Нельзя довольствоваться только тем, чтоб сидеть с иголкой или за фортепьяно, и одной, совершенно одной, и придумывать или просто убеждаться, что муж не любит и что теперь закабалена и сиди.

И одиннадцать лет спустя она пишет слова, под которыми и сейчас немало женщин готовы подписаться:

12 октября 1875 года:…и нынче, завтра, месяцы, годы – все то же и то же. Проснешься утром и не встаешь. Что меня поднимает, что ждет меня? Я знаю, придет повар, потом няня… потом я… сяду молча вышивать дырочки, потом ученье грамматики и гамм… Потом вечером то же вышиванье дырочек и вечное, ненавистное для меня раскладыванье пасьянсов тетеньки с Левочкой.

На то же самое жалуется и г-жа Прудон. «У вас есть идеи, – говорила она мужу, – а у меня, когда вы на работе, а дети в школе, ничего нет».

Нередко в первые годы семейной жизни женщина питает иллюзии, стремится во что бы то ни стало восхищаться мужем, безгранично любить его, внушает себе, что муж и дети не могут без нее жить. Затем на поверхность выходят ее истинные чувства: она замечает, что муж прекрасно мог бы обойтись без нее, что дети со временем отдалятся от нее, видит, что и муж, и дети в той или иной мере неблагодарны. Домашний очаг не защищает ее больше от пустоты; оказывается, что она одинока и в качестве неповторимой личности никому не нужна. При этом она не способна уже найти никакого применения своим силам. Серьезной опорой ей могут служить привязанности и привычки, но спасти ее они не могут. Все правдиво пишущие писательницы говорят о грусти, в которую погружается душа «тридцатилетней женщины». Это чувство испытывают героини Кэтрин Мэнсфилд, Дороти Паркер, Вирджинии Вульф. Сесиль Соваж, которая в начале своей писательской карьеры жизнерадостно воспевала брак и материнство, позднее осторожно намекала на бедственное положение женщин. Показательно, что при сравнении количества самоубийств, совершаемых незамужними и замужними женщинами, обнаруживается, что в возрасте от двадцати до тридцати лет (особенно от двадцати пяти до тридцати) эти последние надежно защищены от отвращения к жизни. В дальнейшем же ситуация меняется. «Что касается замужества, – пишет Хальбвакс, – то как в провинции, так и в Париже оно защищает женщин главным образом до тридцатилетнего возраста, а позже его роль идет на убыль»[400].

Брак драматичен не потому, что он не приносит женщине обещанного счастья – ведь счастье не может быть гарантировано, – а потому, что он калечит женщину, обрекая ее на однообразие и косность. Первые двадцать лет жизни женщины изобилуют событиями; она переживает опыт менструации, полового созревания, вступления в брак, материнства; она открывает мир и находит свое место в нем. В двадцать лет она становится хозяйкой дома, связывает свою судьбу с судьбой мужчины, рожает ребенка и неожиданно обнаруживает, что этим исчерпываются все события ее жизни. Истинная деятельность и работа – это удел мужчины, у женщины же есть лишь занятия, которые иногда изнуряют ее, но никогда не приносят удовлетворения. Ей внушили, что ее величие заключается в самоотречении и преданности, но нередко она не видит никакого смысла в необходимости отдавать все силы «заботе о двух весьма посредственных личностях до конца своих дней». Нет ничего прекраснее самозабвения, но ведь надо понимать, для кого и для чего приносится жертва. Мало того, сама преданность женщины расценивается как навязчивость. Муж видит в ней тиранию, от которой он стремится освободиться. И это несмотря на то, что именно мужчина навязывает женщине преданность в качестве высшего и единственного оправдания ее существования. Вступая в брак, мужчина требует, чтобы женщина отдалась ему без остатка, при этом сам он не берет на себя взаимного обязательства, заключающегося в согласии принять этот дар. Конечно, слова Софьи Толстой: «Я живу им и ради него и требую того же для себя» – возмутительны; но Толстой действительно требовал, чтобы она жила лишь ради него и им, а подобная позиция может быть оправдана только обоюдностью. Эгоизм мужа обрекает женщину на несчастье и его самого в итоге превращает в жертву. Он хочет, чтобы в постели она была одновременно пылка и холодна; точно так же, требуя от нее полной самоотдачи, он желает, чтобы она была необременительной. Женщина должна укрепить его положение в мире, но не стеснять его свободы, обеспечивать размеренное течение дней, но не надоедать ему, быть постоянно рядом с ним, но не докучать. Он хочет иметь ее в полном своем распоряжении, но не принадлежать ей, жить в семье и оставаться холостяком. Таким образом, с того момента, когда мужчина вступает в брак, он начинает обманывать женщину. С годами она все больше и больше осознает этот обман. То, что Д. Г. Лоуренс говорит о половой любви, может быть применимо к любому виду любви: если, объединяясь, два человека стремятся дополнить друг друга, то их союз обречен на неудачу, поскольку он по своей сути калечит личность каждого из них. Брак должен быть соединением двух независимых людей, а не тихим пристанищем, насильственным захватом, бегством от действительности или чудодейственным бальзамом. Нора из «Кукольного дома» Ибсена, считающая, что, прежде чем стать женой и матерью, ей нужно стать личностью, хорошо понимает это. Семейная пара не должна воспринимать себя ни как сообщество, ни как закрытую ячейку, и каждый из ее членов, будучи индивидом, должен в качестве такового быть членом какого-либо общества, в котором он мог бы свободно развиваться, опираясь лишь на собственные силы. Только в этом случае он сможет связать себя совершенно бескорыстными узами с другим индивидом, являющимся также членом какого-либо коллектива, узами, основой которых станет признание двух свобод.

Существование подобных гармоничных пар не является утопией, иногда такие отношения встречаются в семейной жизни, но чаще за ее пределами. Некоторые люди, связанные пылкой половой любовью, остаются свободными в дружеских привязанностях и занятиях, других связывает дружба, не стесняющая их сексуальной свободы. Изредка встречаются пары, связанные и любовью, и дружбой, но все же не рассматривающие свои отношения как единственный смысл жизни. Отношения между мужчиной и женщиной чрезвычайно разнообразны. Благодаря дружбе, удовольствию, доверию, нежности, взаимопониманию, любви они могут стать друг для друга одним из самых обильных источников счастья, богатства и силы, доступных для человеческого существа. За неудачные браки ответственность несут не люди, вопреки тому, что говорят Бональд, Конт и Толстой, сам этот институт изначально порочен. Разговоры о том, что мужчина и женщина, которым даже не было позволено свободно сделать свой выбор, должны полностью удовлетворять друг друга в течение всей своей жизни, чудовищно гнусны и неизбежно приводят к лицемерию, лжи, вражде и несчастью.

Традиционная форма брака постепенно меняется, но и в настоящее время он остается формой угнетения, которое, хотя и по-разному, затрагивает обоих супругов. С точки зрения прав, которые в принципе им предоставлены, они почти равны, по сравнению с прошлым они более свободны в выборе, им значительно легче расстаться. Особенно это касается Америки, где развод – самое обычное дело. Супруги больше подходят друг другу по возрасту и по уровню культуры, мужья без большого сопротивления признают за женами требуемую ими независимость. Иногда муж и жена поровну распределяют между собой заботы по хозяйству, они вместе развлекаются, занимаясь туризмом, велосипедным спортом, греблей и т. д. Жена уже не проводит дни в ожидании мужа, она занимается спортом в различных обществах или клубах, у нее есть занятия вне дома. Изредка она даже занимается какой-нибудь незначительной работой и зарабатывает немного денег. Возникает впечатление, что в молодых семьях супруги абсолютно равны между собой. Однако, до тех пор, пока ответственность за материальное обеспечение семьи возлагается только на мужа, это впечатление обманчиво. Место жительства семьи выбирает муж, исходя из требований своих профессиональных занятий, жена же вынуждена ехать с мужем из провинции в Париж, из Парижа в провинцию, в колонии, за границу. Уровень жизни семьи определяется по уровню заработка мужа, в соответствии с его занятиями организуется распорядок дня, распределяются дела в течение недели и года. Друзья и знакомые семьи, как правило, выбираются среди людей, с которыми муж связан по профессии. Поскольку муж является более активным членом общества, чем жена, именно он определяет интеллектуальные, политические и моральные воззрения семьи… Для женщины, неспособной зарабатывать себе на жизнь, развод остается лишь абстрактной возможностью. Ведь если в Америке алименты, выплачиваемые мужем в случае развода, представляют собой значительную часть его заработков, то во Франции судьба разведенной женщины, будь она одна или с детьми, получающей смехотворную сумму, просто возмутительна. Однако основное неравенство мужчины и женщины заключается в том, что мужчина реализует себя как личность в деятельности и работе, тогда как для женщины-супруги свобода не имеет никакого зримого воплощения. Так, положение молодых американок можно сравнить с положением римлянок периода упадка. Известно, что у этих последних был выбор между двумя жизненными путями; одни оставались верными образу жизни и добродетелям своих бабок, а другие проживали жизнь в пустой суете. Многие американки также остаются «хранительницами домашнего очага», то есть не изменяют традициям; остальные же в большинстве случаев попусту тратят силы и время. Во Франции, даже если муж готов во всем помогать своей жене, после рождения ребенка на нее наваливается масса домашних забот, отнюдь не менее утомительных, чем заботы женщин прошлых лет.

Обычно утверждают, что в современных семьях, особенно в США, мужчины порабощены женщинами. Эти утверждения не новы. Начиная с древних греков, мужчины жалуются на тиранию Ксантипп. Однако верно и то, что женщины начинают вмешиваться в мужские занятия, в которые раньше доступ был для них закрыт. Я знаю, например, женщин, вышедших замуж за студентов, с неистовым упорством борющихся за успехи своих мужей. Они устанавливают для своих супругов распорядок дня и расписание работы, наблюдают за их занятиями, лишают их всех развлечений, разве что не запирают их на ключ. Правда также и то, что сегодня мужчина меньше, чем раньше, защищен от женского деспотизма, поскольку он в принципе признает права женщины и понимает, что реализовать их она может только при его посредстве. Ему приходится компенсировать вынужденные бессилие и бездеятельность женщин, принося в жертву самого себя. Для того чтобы в их союзе существовала хотя бы видимость равенства, он должен больше отдавать, поскольку он большим владеет. Она именно потому и требует, и берет, и получает, что из них двоих она беднее. Противоречивость отношений хозяина и раба находит здесь свое самое конкретное выражение; угнетая, мужчина сам становится жертвой угнетения. Мужчину сковывает само его превосходство; деньги зарабатывает он один, и женщина требует их от него; профессиональной деятельностью занимается он один, и женщина требует, чтобы он добился успеха; способность к развитию воплощается в нем одном, и женщина стремится украсть ее у него, присваивая его планы на будущее, его успехи. И напротив, женская тирания является лишь проявлением ее зависимости. Женщине известно, что процветание семейной пары, ее будущее, ее счастье и смысл ее существования зависят от другого человека. И если она так яростно стремится подчинить этого человека своей воле, так это потому, что на нее смотрят как на его собственность. Свою слабость она превращает в силу, но то, что она слаба, – бесспорный факт. В семейной жизни муж терпит мелочное и раздражающее притеснение, гнет же, испытываемый женщиной, сковывает ее по рукам и ногам. Можно сказать, что жена, которая от скуки часами держит при себе мужа, издевается над ним или тяготит его. Но в конце концов ему значительно легче обходиться без нее, чем ей без него. Если он оставит ее, то ее жизнь будет разбита. Радикальная разница между ними заключается в том, что женщина в душе ощущает себя зависимой, она остается рабыней даже тогда, когда внешне ведет себя совершенно свободно. Мужчина же внутренне чувствует себя свободным, его зависимость чисто внешняя. Возникающие у него впечатления, что жертвой является он, объясняются только тем, что его обязанности более явны, чем обязанности жены. Жена же живет за его счет, как иждивенка. Но ведь иждивенка и непререкаемый господин – это далеко не одно и то же. На деле, точно так же как с биологической точки зрения, самец и самка страдают не друг от друга, а оба являются жертвами вида, супруги страдают от гнета не ими созданного учреждения. Когда говорят, что мужчины угнетают женщин, мужья возмущаются: ведь они сами чувствуют себя притесненными, и их действительно притесняют. Но истина заключается в том, что именно правила, придуманные мужчинами, и общество, созданное ими и в их интересах, поставили женщину в такое положение, которое в настоящее время стало причиной мучений и женщин и мужчин.

В их общих интересах следовало бы изменить саму эту ситуацию так, чтобы брак перестал быть «карьерой» для женщины. В рассуждениях мужчин, заявляющих о том, что они против расширения прав женщин, под тем предлогом, что «женщины и так достаточно надоедливы», отсутствует логика. Именно потому, что, вступая в брак, женщины превращаются в «самок богомола», «пиявок» и «фурий», необходимо изменить институт брака, а следовательно, и сам женский удел. Женщина представляет собой столь тяжкое бремя для мужчины оттого, что ей не позволено рассчитывать на собственные силы. Освободив ее, то есть дав ей возможность что-то делать в этом мире, мужчина и сам обретет свободу.

Некоторые молодые женщины уже пытаются завоевать эту позитивную свободу, но не многие из них способны длительно и упорно учиться или заниматься какой-либо профессиональной деятельностью. Чаще всего они понимают, что им придется пожертвовать своей работой ради карьеры мужа. Их заработки слишком незначительны, чтобы влиять на бюджет семьи. Многие из них делают лишь робкие попытки заняться профессиональной деятельностью, тем более что она не освобождает их от супружеского рабства. Те же женщины, которые владеют какой-либо серьезной профессией, не пользуются равными с мужчинами социальными благами. Так, жены адвокатов имеют право на получение пенсии в случае смерти мужа, а мужьям женщин-адвокатов в подобном праве отказано. Иными словами, за работающей женщиной не признается способность содержать семью, как это признается за мужчиной. Есть женщины, которые благодаря своей профессии приобретают настоящую независимость, но для многих замужних женщин работа «вне дома» представляет собой лишь дополнительные тяготы. Кроме того, с рождением ребенка женщина чаще всего вынуждена ограничиваться ролью домохозяйки. Сегодня слишком трудно сочетать работу и материнство.

По традиции считается, что именно рождение ребенка приносит женщине реальную независимость и освобождает ее от поисков иной цели в жизни. Не замужество, а материнство превращает ее в полноценного индивида; ребенок – это ее счастье, ее оправдание. Становясь матерью, она полностью реализует свои как социальные, так и сексуальные возможности; именно в рождении детей заключается смысл и цель института брака. Рассмотрим теперь этот высший этап в развитии женщины.

Глава VI. Мать

Именно в материнстве женщина полностью осуществляет свой физиологический удел; это ее «природное» предназначение, поскольку весь ее организм настроен на продолжение рода. Но, как мы уже говорили, человеческое общество никогда не принадлежало природе. В частности, на протяжении последнего столетия репродуктивная функция подчиняется не только биологической случайности; она находится под контролем человеческой воли[401]. В некоторых странах официально приняты конкретные меры по «контролю за рождаемостью»; у тех народов, что находятся под сильным влиянием католицизма, к подобным мерам прибегают тайно: либо мужчина прибегает к прерванному половому акту, либо женщина после акта любви изгоняет из своего тела сперматозоиды. По этой причине между возлюбленными и между супругами возникают конфликты, ссоры; мужчину раздражает необходимость контролировать свое удовольствие; женщина ненавидит обязанность подмываться; он сердится на женщину за ее плодовитое чрево; она страшится тех ростков жизни, которые он может в ней оставить. И оба подавлены, когда, несмотря на все принятые меры, женщина «попадается» – что часто случается в странах, где методы контрацепции пребывают в зачаточном состоянии. Тогда «антифизис» принимает особенно серьезную форму – форму аборта. В странах, где допускается «контроль за рождаемостью», он тоже запрещен, но там необходимость в нем возникает гораздо реже. Но во Франции этой операции подвергаются многие женщины, и страх перед ним омрачает любовную жизнь большинства из них.

Не много найдется тем, при обсуждении которых буржуазное общество исходило бы таким лицемерием: аборт – это отвратительное преступление, и говорить об этом даже намеками неприлично. Когда писатель описывает радости и муки роженицы – это прекрасно; когда же он пишет о женщине, которая сделала аборт, его тут же обвиняют в том, что он копается в грязи, представляет человечество в неприглядном свете; между тем во Франции ежегодное число абортов равняется числу новорожденных. Явление это так распространено, что его следует рассматривать как один из рисков, которые заложены в нормальном женском уделе. Однако законодательство упорно представляет его преступлением: оно требует, чтобы эта деликатная операция производилась подпольно. Нет ничего абсурднее тех аргументов, которые выставляются против легализации аборта. Упор делается на то, что это опасное хирургическое вмешательство. Однако честные врачи вслед за доктором Магнусом Хиршфельдом признают, что «аборт, сделанный в больнице рукой врача-профессионала и при соблюдении всех необходимых превентивных мер, не несет тех серьезных опасностей, о которых говорится в Уголовном кодексе». Как раз наоборот, именно в отсутствии легализации аборта содержится огромный риск для женщины. Недостаточная компетентность женщин, незаконно делающих аборты, условия, в которых производится операция, – все это порождает массу несчастных случаев, иногда со смертельным исходом. Вынужденное материнство приводит к появлению на свет хилых детей, которых родители не в состоянии прокормить и которые либо попадают в приют, либо становятся настоящими мучениками. Следует еще отметить, что общество, так рьяно защищающее права эмбриона, не проявляет никакого интереса к детям, стоит им родиться; вместо того чтобы преследовать женщин за аборты, было бы лучше направить эти усилия на реформирование такой возмутительной институции, как детский приют; ответственные за то, что дети в приютах попадают в руки мучителей, разгуливают на свободе; общество закрывает глаза на страшную тиранию в детских «воспитательных домах» или в семьях, где родители или близкие ведут себя как палачи; и если женщине отказывают в праве на плод, который она вынашивает, то почему же ребенок считается принадлежностью только своих родителей; в течение одной недели мы узнаем, что какой-то хирург, уличенный в подпольных абортах, ушел из жизни, покончив с собой, а какой-то отец, чуть ли не до смерти избивший своего сына, получил всего лишь три месяца условно. Совсем недавно по недосмотру отца от крупа умер мальчик, а одна мать отказалась вызвать врача к тяжелобольной дочери, объяснив это своим полным подчинением воле Божьей, – на кладбище дети бросали в нее камни; некоторые журналисты выступили на страницах печати с возмущением по этому поводу, а ряд вполне приличных людей, напротив, публично заявили, что дети принадлежат родителям и что всякое вмешательство со стороны неприемлемо. Газета «Се суар» пишет: сегодня «миллиону детей грозит опасность», а во «Франс суар» читаем: «Зарегистрировано пятьсот тысяч детей, которым грозит физическая либо моральная опасность». В Северной Африке арабская женщина лишена возможности делать аборт: из десяти рожденных ею детей семь или восемь умирают, и никому до этого нет дела, потому что трудные и бессмысленные беременности убивают материнское чувство. Если это нравственно, то как относиться к такой нравственности? Следует добавить, что мужчины, выказывающие наибольшее уважение к жизни эмбриона, одновременно первыми готовы отправить взрослых на войну, то есть на смерть.

Практические доводы, выдвигаемые против легального аборта, беспочвенны; что же касается нравственных причин, то они сводятся к старому католическому аргументу: у зародыша есть душа; когда от него освобождаются до рождения, он остается некрещеным и его душе закрыты врата рая. Замечательно то, что Церковь разрешает уничтожение уже живущих людей: на войне или при приговоре к смертной казни; а вот к плоду во чреве Церковь выказывает беспредельное человеколюбие. Зародыш некрещеный. Как же быть тогда со священными войнами против неверных, ведь неверные тоже некрещеные, между тем их уничтожение всемерно поощрялось. Жертвы инквизиции далеко не всегда заслуживали милость Божию, так же как и преступники, приговоренные к гильотине, или солдаты, умирающие на полях сражений. Во всех этих случаях Церковь полагается на Бога, она соглашается с тем, что человек в ее руках лишь инструмент и судьба его души решается между Церковью и Богом. Зачем же тогда запрещать Богу принимать на небеса душу зародыша? Если бы церковный собор согласился на это, Бог протестовал бы не более, чем в известный период, когда индейцы уничтожались по религиозным соображениям. На самом деле мы здесь наталкиваемся на старую тупую традицию, не имеющую ничего общего с моралью. Нужно учитывать также мужской садизм, о котором у меня уже был случай рассказать. Книга доктора Руа, написанная в 1943 году и посвященная Петену, тому яркий пример: это памятник лицемерию. Доктор Руа отечески настаивает на опасности аборта, считая в то же время кесарево сечение самой гигиеничной операцией. Он хочет, чтобы аборт рассматривался как преступление, а не как проступок; он высказывается за запрет аборта даже в терапевтических целях, то есть когда беременность грозит здоровью или жизни матери; аморально делать выбор между одной и другой жизнью, заявляет он и, опираясь на этот аргумент, советует принести в жертву мать. Он заявляет, что зародыш не принадлежит матери, это самостоятельное существо. Однако те же так называемые «благомыслящие» врачи, превознося материнство, утверждают, что плод составляет единое целое с телом матери, что это не паразит, питающийся за ее счет. Мы убеждаемся, насколько жив антифеминизм, наблюдая, с каким ожесточением иные мужчины отказывают женщине во всем, что могло бы освободить ее.

К тому же закон, обрекающий на смерть, на бесплодие, на болезнь огромное количество молодых женщин, абсолютно не способен обеспечить повышение рождаемости. В одном сходятся сторонники и враги легального аборта: преследование женщин за него потерпело полный крах. Согласно данным, представленным профессорами Долерисом, Бальтазаром, Лакассанем, во Франции к 1933 году насчитывалось пятьсот тысяч абортов в год; по статистике 1938 года (данные доктора Руа), их – миллион. В 1941 году доктор Обертен из Бордо сообщает, что их число колеблется от восьмисот тысяч до миллиона. Последняя цифра представляется более близкой к истине. В одной из статей газеты «Комба» за март 1948 года доктор Депла пишет:

Аборт стал обычным явлением… Преследования за него практически провалились… В департаменте Сена в 1943 году из 1300 расследований 750 завершились вынесением обвинения – 360 женщин арестованы, 513 приговорены к тюремному сроку от одного до пяти и более лет – все это не так много по сравнению с предполагаемыми 15 000 абортов в пределах департамента. На его территории предъявлено 10 000 исков.

И далее:

Аборт, который считается криминальным, во всех слоях нашего пронизанного лицемерием общества рассматривается так же, как и распространенные противозачаточные средства. Две трети женщин, перенесших аборт, замужем… Можно сказать, что во Франции приблизительно столько абортов, сколько и появлений на свет новорожденных.

Операция эта производится нередко в кошмарных условиях, и потому немало случаев, когда женщины гибнут от аборта.

В Парижский институт судебно-медицинской экспертизы каждую неделю доставляют по два трупа женщин – жертв аборта; во многих случаях аборт вызывает необратимые заболевания.

Иногда приходится слышать, что аборт – «классовое преступление», и это отчасти верно. Контрацепция несравненно шире распространена в буржуазной среде; наличие ванной и туалета облегчает применение противозачаточных средств, тогда как рабочие или крестьяне не имеют водопровода; девушки из буржуазной среды более осторожны; когда же у них появляется семья, то ребенок не такая тяжелая нагрузка: ведь наиболее частые причины аборта – бедность, жилищные трудности, необходимость для женщины работать вне дома. Можно сказать, что чаще всего, родив двух детей, супруги решают на этом ограничиться; то есть ужасная женщина, позволившая себе сделать аборт, и великолепная мать, качающая двух белокурых ангелочков, – это одна и та же женщина. В одном из документов, опубликованном в «Тан модерн» в октябре 1945 года и называвшемся «Общая палата», г-жа Женевьева Сарро описывает больничную палату, где она провела некоторое время и где многие лежали после выскабливания: у пятнадцати из восемнадцати был выкидыш, причем у половины – спровоцированный. На 9-й койке лежала жена грузчика Центрального рынка; от двух браков она родила десять детей, из которых в живых остались только трое; у нее было семь выкидышей, из них пять искусственно вызванных; она охотно пользовалась техникой «железного прутика» и любезно делилась своим опытом; с той же целью она пила таблетки, названия которых сообщила соседкам по палате. На 16-й койке – девочка шестнадцати лет, замужняя, у нее были похождения, она сделала аборт и после этого страдала от сальпингита. На 7-й – тридцатипятилетняя женщина, она рассказывала: «Я уже двадцать лет замужем; я его никогда не любила; двадцать лет я вела себя прилично. А три месяца тому назад у меня появился возлюбленный. Всего один раз мы были вместе, в гостиничном номере. И я забеременела… Надо же было такому случиться! Я с ним рассталась. Никто не знает об этом, ни мой муж, ни… он. Теперь все, кончено; я уж никогда не позволю. Очень мучительно… я имею в виду не выскабливание… Нет-нет, другое; это… самолюбие, понимаете». А на 14-й койке лежала женщина, которая за пять лет родила пятерых; в сорок лет она выглядела старухой. И все они относились к происходящему с покорностью, продиктованной отчаянием. «Женщина сотворена для страданий» – вот их грустные размышления.

Тяжесть испытаний, выпадающих на долю женщины, зависит от ее жизненных условий. Замужняя женщина из буржуазной среды или женщина, хорошо устроенная, поддерживаемая мужчиной, женщина, у которой есть деньги и связи, имеет значительные преимущества; прежде всего она намного легче добивается разрешения на аборт «в лечебных целях»; при необходимости ей есть чем оплатить путешествие в Швейцарию, где к аборту относятся снисходительно; при современном развитии гинекологии это неопасная операция, если ее делает специалист с соблюдением всех необходимых санитарных норм и с использованием обезболивающих средств, если нужно; когда такой женщине не удается получить официальное разрешение на аборт, она прибегает к чьим-нибудь известным надежным услугам; она находит нужные адреса, у нее достаточно денег для оплаты добросовестного ухода, а главное, чтобы сделать аборт вовремя, при маленьком сроке беременности; за ней будет обеспечен соответствующий уход; некоторые из этих привилегированных считают к тому же, что подобная операция полезна для здоровья и улучшает цвет лица. Совсем иная судьба у одинокой девушки, без поддержки, без средств, она в полном отчаянии, когда вынуждена прибегнуть к «преступлению», чтобы скрыть совершенный «проступок», который ее окружение ей не простит; в такой ситуации ежегодно во Франции оказываются около трехсот тысяч служащих, секретарш, студенток, работниц, крестьянок; родить же в этом случае – порок еще более ужасный, поэтому многие положению матери-одиночки предпочитают самоубийство или детоубийство, то есть ничто, никакая мера взыскания не помешает им «расстаться с ребенком». Вот банальный случай – один из многих тысяч похожих, этот рассказ приводит в своей книге «Юность и сексуальность» доктор Липманн. Речь идет об одной берлинской девушке, внебрачном ребенке, ее отец – сапожник, мать – прислуга:

Я познакомилась с сыном соседа, он был на десять лет старше… Его ласки были так новы для меня, что, признаюсь, я не могла им противостоять. Однако это ни в коем случае не было любовью. Он же настойчиво продолжал меня всячески просвещать, давал мне книги о природе женщины; в конце концов я отдалась ему. А когда после двухмесячного ожидания я получила место учительницы в начальной школе в Шпойце, я уже была беременна. В последующие два месяца у меня не было месячных. Мой соблазнитель писал, что мне абсолютно необходимо предпринять все, чтобы вызвать эти дела, пить керосин и есть хозяйственное мыло. О, я не в состоянии вам описать все мучения, все мои страдания. Я одна должна была пройти весь этот страшный путь. Страх появления ребенка заставил меня совершить ужасное. Вот откуда у меня появилась ненависть к мужчинам.

Школьный священник, узнав об этой истории из случайно попавшего в его руки письма, сделал девушке серьезное внушение, и она рассталась с молодым человеком; а относиться к ней стали как к паршивой овце.

Полтора года я словно прожила в исправительном доме.

Позже эта девушка пошла работать няней в семью одного преподавателя и прожила у них четыре года.

В это время я познакомилась с одним судьей. Встретив настоящего мужчину и полюбив его, я почувствовала себя счастливой. Я дарила ему свою любовь и отдавала всю себя. В результате в двадцать четыре года я родила здорового мальчика. Сегодня этому ребенку десять лет. Его отца я не видела девять с половиной… поскольку я считала недостаточной сумму в две тысячи пятьсот марок на воспитание ребенка, которому его отец отказывал и в имени, и в отцовстве, мы расстались. Ни один мужчина не вызывает больше во мне желаний.

Чаще всего сам соблазнитель толкает женщину на то, чтобы избавиться от ребенка. Либо он бросает ее еще до того, как она обнаруживает, что беременна, либо она великодушно хочет скрыть от него свое положение, либо, наконец, она не находит в нем никакой поддержки. Нередко женщине трудно отказаться от ребенка; бывает это и потому, что она не решается сразу от него избавиться, а то и потому, что не знает надежного места, куда обратиться за помощью, или не имеет достаточно денег для этого; бывает, что время уже упущено, чтобы принимать таблетки, от которых к тому же и проку мало; так проходит время – три, четыре, пять месяцев беременности, когда наконец женщина решается предпринять меры для избавления от нее; искусственно вызванный выкидыш куда опаснее, болезненнее и морально тяжелее, чем аборт в первые недели. Женщина знает это и только из страха и отчаяния пытается избавиться от беременности. В деревне неизвестен способ введения металлического стержня с целью вызвать выкидыш; согрешившая деревенская женщина нарочно падает с чердачной лестницы, а то и бросается с высоты обычной лестницы, при этом нередко получает сильные ранения, не достигнув никакого результата; а случается, что где-нибудь под забором, в кустах, в выгребных ямах находят трупик задушенного младенца. В городе женщины друг другу помогают. Но не всегда легко найти «подпольную акушерку», еще труднее – соответствующую сумму денег; беременная женщина обращается за помощью к своей подруге или пытается справиться сама; эти доморощенные хирурги, как правило, малокомпетентны. Чтобы вызвать выкидыш, они пользуются металлическим стержнем или вязальной спицей; однажды врач мне рассказывал, как одна невежественная кухарка, намереваясь ввести себе в матку уксус, ввела его в мочевой пузырь, – страдания ее были нестерпимы. Искусственный выкидыш, вызванный грубыми средствами и с последующим плохим уходом, часто более болезнен, чем нормальные роды, следствием его могут быть нервные потрясения, доходящие до припадков, другие серьезные заболевания, он может вызвать кровотечение, грозящее смертельным исходом. Колетт рассказала в «Грибиш» о жестокой агонии молоденькой танцовщицы из мюзик-холла, которой помогла ее невежественная мать; самое распространенное снадобье, по ее мнению, – это концентрированный раствор мыла, его выпивают, а затем в течение четверти часа бегают: подобными средствами нередко можно избавить женщину от рождения ребенка, только убив ее самое. Мне рассказывали о машинистке, которая четыре дня провалялась у себя в комнате, обливаясь кровью, не пила, не ела, боясь кого-нибудь позвать. Трудно представить себе более страшную ситуацию, при которой страх смерти смешивается со страхом перед совершаемым преступлением и чувством стыда. Это испытание менее жестоко для женщин хотя и бедных, но замужних, они действуют с согласия своих мужей и не терзаются излишне: в одном благотворительном учреждении мне рассказывали, что в их «зоне» женщины помогают друг другу советами, одалживают инструменты и даже попросту ассистируют друг другу, как будто речь идет об удалении какой-нибудь мозоли на ноге. Но их физические страдания велики; в больнице обязаны принять женщину, если у нее уже начинается выкидыш; однако ее садистски наказывают, отказывая в анестезии и при болях, и при последующей чистке. Как свидетельствует Ж. Сарро, эти преследования даже не возмущают женщин, они привыкли к физическим страданиям, но их очень мучают оскорбления, которыми их осыпают. Сам факт, что женщина проделывает эту операцию тайно с сознанием, что это преступно, усиливает опасность и придает содеянному гнусный, тревожный характер. Боль, болезнь, смерть воспринимаются как наказание: им известно, что отделяет страдание от пытки, проступок от наказания за него; несмотря на риск, которому подвергает себя женщина, она считает себя виноватой, и именно такое восприятие боли и совершенного проступка делает ее переживания нестерпимо тягостными.

Этот моральный аспект драмы переживается ее участницами по-разному, с большей или меньшей силой. У женщин «свободных», обеспеченных, хорошо устроенных, принадлежащих к тем кругам, где нравы не так строги, для тех, кого прошлая бедность или несчастье научили пренебрегать буржуазной моралью, вопросов не возникает: необходимо пережить неприятный момент, и нужно это сделать, вот и все. Но многие женщины запуганы моралью и очень чтят ее, хотя и не могут вести себя в соответствии с ней; они внутренне уважают закон, который нарушают, и очень страдают от совершаемого проступка; еще более они страдают оттого, что им нужно найти сообщниц. Прежде всего их унижает необходимость просить о помощи: они вынуждены кланяться кому-то в поисках нужного адреса; умолять врача, акушерку помочь им; они в страхе, что к ним отнесутся свысока, грубо; либо они вступают в позорный сговор. Специально пригласить другого совершить правонарушение – ситуация, незнакомая большинству мужчин; женщина переживает такие моменты со смешанным чувством страха и стыда. Она просит об операции, но в душе ее отвергает. Она как бы раздваивается. Очень может быть, что у нее явится спонтанное желание сохранить ребенка, которому она хотела помешать родиться; но если она решительно не настроена на материнство, она болезненно остро переживает то, к чему ей приходится прибегать. Так как если аборт – это не убийство, то его также нельзя приравнивать и к противозачаточным средствам; некий факт имел место, это безусловное начало чему-то, развитие же прерывается. Некоторых женщин преследует память о ребенке, которого не было. Хелен Дейч в «Психологии женщин» приводит пример с одной замужней женщиной, психически нормальной, которая в силу своего физического состояния дважды теряла трехмесячных зародышей, так вот она сделала две могилки, за которыми очень любовно ухаживала и после рождения своих многочисленных детей. Женщины, намеренно провоцирующие выкидыш, еще чаще испытывают чувство совершенного греха. Как бы воскресает в сердце чувство упрека, испытанное в детстве, когда ревность к новорожденному брату вызывала желание его смерти, и женщина ощущает себя виноватой, как будто она и в самом деле убила ребенка. Это чувство вины может доходить до патологически меланхолического состояния. Рядом с женщинами, которые думают, что они посягнули на чужую жизнь, есть много других, считающих, что они калечат себя; так рождается неприязнь к мужчине, который согласился или склонил женщину на эту мучительную процедуру. Х. Дейч приводит еще один пример с девушкой, очень сильно влюбленной в своего молодого человека, так она сама воспротивилась рождению ребенка, полагая, что он помешал бы их счастью, а когда вышла из больницы, навсегда отказалась видеть своего возлюбленного. Если примеры таких решительных разлук встречаются нечасто, то нередки случаи, когда женщина становится фригидной, и это не только по отношению к тому, кто стал виновником ее беременности, но и к другим мужчинам.

Мужчины обычно легкомысленно относятся к аборту; они его рассматривают как одну из многочисленных жизненных сложностей, на которые сама немилостивая природа обрекла женщину: они не в состоянии осмыслить, какой ценой это дается женщине. Когда мужская этика подвергается самому решительному пересмотру, женщина отвергает ценности своей женственности, свои собственные ценности. Все ее моральное будущее поколеблено. Ведь женщине с детства твердят, что она сотворена для того, чтобы рожать детей, и всячески славят материнство; неудобства ее положения (месячные, связанные с ними болезненные состояния и т. д.), хозяйственные заботы – все оправдывает чудесная привилегия – способность рожать детей. И вот мужчина, ради сохранения своей свободы и чтобы не усложнять себе жизнь, свое положение на работе, требует от женщины отказаться от ее триумфа как самки. Ребенок уже не бесценное сокровище: рожать детей совсем не святое дело; эта пролификация, размножение, рассматривается как нечто случайное, неприятное, имеющее отношение к изъянам женской природы. Ежемесячная повинность, связанная с менструацией, кажется женщине чем-то благословенным, и вот она с тревогой ожидает этого появления крови, которое в свое время, в детстве, повергло ее в ужас, а ее утешили, предрекая радости деторождения. Даже соглашаясь на аборт, желая его, женщина все равно его воспринимает как травму, как ущерб, наносимый ее женской природе, и доходит до того, что начинает смотреть на свой пол как на проклятие, своего рода недуг, опасность наконец. Травмированные абортом, некоторые женщины, дойдя до крайней степени самоотрицания, становятся лесбиянками. Мужчины, для своего еще большего преуспеяния, принуждая женщину приносить в жертву возможности своей плоти, вместе с этим разоблачают все лицемерие морального кодекса, придуманного самцами. Мужчины повсеместно запрещают аборт, но, когда дело касается кого-то лично, аборт оказывается весьма удобным решением; их не смущает это вопиюще циничное противоречие; мужское двуличие женщина переживает своей израненной плотью; как правило, женщина застенчива и не находит в себе силы решительно восстать против мужского лицемерия; она считает себя жертвой несправедливости, делающей ее без вины виноватой, чувствует себя опороченной, оскорбленной; именно в ней конкретно и непосредственно содержится мужской грех; мужчина совершает грех, но тут же от него отделывается, перекладывая его на плечи женщины; он ограничивается словами утешения, иногда мольбами, порою действует угрозами, урезониванием или приходит в ярость; все это он тут же забывает, а ей остается переводить все услышанное в боль и кровь. Бывает, что мужчина вовсе не говорит ни слова, просто уходит, и все; но его молчание, его побег уличают его с еще большей беспощадностью, чем весь моральный кодекс, составленный мужчинами; нечего и удивляться «аморальности» женщин, излюбленной теме всех женоненавистников; как же женщинам не испытывать органического неприятия к высокомерным принципам, громко провозглашаемым мужчинами и тайно ими же нарушаемым? Женщины постигают науку не верить мужчинам ни когда те превозносят женщину, ни когда возвеличивают мужчину; единственно верным остается одно – это опустошенная и кровоточащая утроба, это красные кусочки жизни, это отсутствие ребенка. И «понимать» все женщина начинает с первого аборта. Для большинства из них мир уже никогда не будет прежним. И все-таки из-за плохого распространения противозачаточных средств аборт во Франции сегодня – единственный открытый путь для женщины, которая не хочет рожать детей, обреченных умереть в нищете. Штекель во «Фригидной женщине» очень верно говорит: «Закон о запрете абортов аморален, потому что он будет нарушаться непременно, ежедневно, ежечасно».

* * *

«Контроль за рождаемостью» и легальный аборт позволили бы женщине свободно принимать свое материнство. В действительности плодовитость женщины определяется отчасти ее собственной волей, отчасти случаем. Пока искусственное оплодотворение не вошло в повседневную практику, случается, что женщина хочет иметь ребенка и не рожает – то ли из-за отсутствия связи с мужчиной, то ли потому, что ее муж бесплоден или сама женщина нездорова. С другой стороны, женщина нередко оказывается вынужденной рожать против своего желания. Беременность и роды переживаются женщинами по-разному, иногда между этими двумя стадиями возникает как бы бунт, иногда смирение, удовлетворение, восторг. Следует учитывать, что решения, принимаемые молодой матерью, и чувства, в которых она признается, не всегда соответствуют ее сокровенным желаниям. Мать-одиночка может быть стеснена материально, ее может угнетать новая, внезапно появившаяся нагрузка, хотя она и не расстраивается так откровенно и даже видит в своем ребенке исполнение тайно взлелеянной мечты; напротив, молодая замужняя женщина, с радостью и гордостью относясь к своей беременности, втайне может бояться ее, порою она ей становится ненавистна, ее мучают наваждения, галлюцинации, детские воспоминания, в которых она же сама себя не узнает. Это одна из причин, делающих женщин в этом положении скрытными. Их неразговорчивость объясняется отчасти тем, что им нравится окружать себя таинственностью, своим поведением показывать, что все это могло произойти только с ними, но, с другой стороны, они как бы выбиты из колеи противоречивыми чувствами, которые их переполняют. «Тревоги, вызванные беременностью, – это как сновидение, которое исчезает так же быстро, как память о боли во время родов»[402], – сказала одна женщина. Беременность проявляет в женщине такие качества, которые самой природой своей обречены на забвение.

В детские и девические годы женщина проходит ряд фаз на пути к материнству. Для крошки – это чудо, это игра: кукла для нее дитя, в будущем ребенке она предчувствует кого-то, кто будет в ее власти, в ее полном владении. Девушка же видит в нем некую угрозу сохранения целостности своей бесценной личности. При этом она либо безоговорочно отказывается от материнства, как это делает героиня Колетт Одри, поверяющая нам:

Когда я видела ребенка, играющего в песке, я испытывала к нему неприязнь за то, что он появился из женщины… Не меньшую неприязнь я питала к взрослым, которые верховодили над детьми, заставляли пить слабительное, шлепали их, одевали, всячески унижали: мне неприятно мягкое женское тело, всегда готовое наплодить новых деток, и мужчины, с независимым видом и чувством удовлетворения взирающие на всю эту плоть из женщин и детей, им принадлежащих, мне не кажутся привлекательными. Мое тело принадлежало мне одной, я любила его только загорелым, блестящим от морской соли, поцарапанным утесником. Оно должно оставаться крепким и герметически закрытым[403].

Либо она хочет забеременеть и одновременно этого боится, что приводит к страхам и тревогам, связанным уже с самой беременностью. Встречаются девушки, которым нравится исполнять роль матери, но они еще не готовы взять на себя такую ответственность. Это как раз случай с Лидией, который приводит Х. Дейч. Лидия в шестнадцать лет поступила бонной в семью иностранцев, преданно и заботливо относилась к доверенным ей детям; для нее это было продолжением детской игры, где она вместе со своей мамой изображала семейную пару, воспитывала ребенка; внезапно она теряет интерес к своей работе, к детям, начинает гулять, занимается флиртом; пора игр закончилась, девушку уже заботит ее собственная настоящая жизнь, и материнство в ней пока занимает мало места. Некоторые женщины всю жизнь сохраняют желание как старшие воспитывать детей, но питают ужас к биологическому акту родов: они становятся акушерками, медсестрами, учительницами; это очень преданные тети, но они отказываются производить на свет ребенка. Другие, не отвергая категорически материнства, поглощены любовной жизнью либо деловой карьерой, занимающей большое место в их жизни. Бывает, женщины опасаются, что ребенок окажется нагрузкой для них или для их мужа.

Нередко женщина не беременеет оттого, что не вступает с мужчиной в сексуальные отношения или умело пользуется средствами, контролирующими рождаемость; но есть другие случаи, когда женщина неосознанно боится ребенка, это уже процесс психической защиты, и он мешает зачатию; иногда у женщины наблюдается функциональное расстройство нервного происхождения, здесь даже и медицинский осмотр не даст ответа на вопрос, почему женщина не беременеет. Доктор Артус в «Браке» наряду с другими приводит следующий поразительный пример:

Г-жа X. была не готова к семейной жизни; мать часто рассказывала ей о самых разных и страшных случаях, связанных с беременностью. Когда г-жа X. вышла замуж, на следующий же месяц ей показалось, что она беременна; это ее испугало; то же случилось через три месяца: опять страх. Год спустя она обратилась за консультацией к гинекологу, который ни у нее, ни у ее мужа не обнаружил причин бесплодия. Через три года эта женщина обратилась к другому врачу, а тот ей сказал: «Вы забеременеете, когда меньше будете думать и говорить об этом…» После пяти лет супружеской жизни г-жа X. и ее муж смирились с тем, что у них не будет детей. Ребенок у них родился через шесть лет.

Приятие зачатия или отказ от него определяется теми же факторами, что и отношение к беременности вообще. Во время беременности оживают детские мечты о ней и тревоги девического периода; беременность переживается по-разному в зависимости от отношений женщины с матерью, с мужем, к себе самой.

Готовясь стать матерью, женщина как бы попадает на место той, которая ее родила: тут происходит ее полное освобождение. Если женщина истинно хочет беременности, она обрадуется ей и переживет ее нормально, без чьей-либо помощи; если же она признает верховенство над собой, принимает его, тогда она охотно отдаст себя в материнские руки; новорожденный ей будет казаться братом, сестрой, но только не собственным ребенком; есть и такое, когда беременность желанна для женщины, но в то же время женщина не может одолеть какой-то страх, она боится, что ребенок, вместо того чтобы освободить, закабалит ее, – эта боязнь бывает столь сильной, что может послужить причиной выкидыша. Х. Дейч рассказывает об одной беременной молодой женщине, предполагавшей после родов отправиться с мужем в поездку, ребенок бы в этом случае остался у ее матери, – эта женщина родила мертвого ребенка, при этом она поразилась, что не так сильно оплакивает его, хотя прежде очень хотела ребенка; оказывается, мысль поручить ребенка матери, которая использует его, чтобы помыкать ею, приводила ее в ужас. Девушка порою испытывает чувство вины по отношению к матери; если оно сохраняется, то, став женщиной, она начинает воображать, что над ее потомством или над ней самой тяготеет проклятие и она или умрет в родах, или ребенок родится мертвым. Именно у молоденьких женщин это чувство собственной вины часто чревато страхом за исход беременности. На примере, приведенном Дейч, видно, как пагубно может сказаться отсутствие близости с матерью:

Миссис Смит, младшая в многодетной семье, где был всего один мальчик, появилась на свет, не доставив радости матери, ожидавшей сына; она, казалось бы, не очень страдала от отсутствия материнской любви благодаря привязанности отца и одной из старших сестер. Когда же она вышла замуж и сама ждала ребенка, то ненависть, некогда испытанная ею к матери, вызвала в ней чувство неприятия самой мысли о материнстве, а ведь она очень хотела ребенка; за месяц до срока она родила мертвого ребенка. При повторной беременности ее не покидал страх перед новой неудачей; к счастью, одна из ее близких подруг также забеременела; ее мать, очень сердечный человек, бережно опекала обеих беременных женщин; однако подруга должна была родить на месяц раньше, и миссис Смит очень пугалась при мысли, что ей придется дохаживать беременность одной; ко всеобщему удивлению, подруга переходила лишний месяц[404], и обе женщины разродились в один день. Подруги договорились зачать следующего ребенка в один и тот же день, и миссис Смит совершенно спокойно переносила свою новую беременность. Случилось так, что на третьем месяце беременности подруга уезжает из города; в день, когда это становится известно миссис Смит, у нее происходит выкидыш. У нее никогда больше не было других детей; неблагоприятная память о матери лежала на ней тяжелым бременем.

Не менее важно и отношение женщины к отцу ребенка. Взрослая женщина, независимая, может захотеть ребенка только для себя; я знала одну такую, у которой глаза загорались при виде мужчины, оцениваемого ею как красивый самец, не потому, что он вызывал у нее чувственные переживания, а потому, что его данные ей представлялись ценными для производителя, – это тип женщин-амазонок, с энтузиазмом относящихся к чуду искусственного оплодотворения. Если отец ребенка живет вместе с ними, ему все равно отказывают в каком бы то ни было праве на потомство, они стремятся – такова мать Пола в «Сыновьях и любовниках» – образовать со своим малюткой замкнутую пару. Однако в большинстве случаев женщине нужна поддержка мужчины, чтобы принять новую для себя ответственность; только если мужчина отдает всего себя ей, женщина с радостью отдает всю себя ребенку.

Если женщина еще дитя и к тому же застенчива, она особенно нуждается в помощи мужчины. Та же Х. Дейч рассказывает об одной пятнадцатилетней женщине, беременной от своего шестнадцатилетнего мужа. В детском возрасте она любила крошек и помогала матери ухаживать за своими маленькими братьями и сестрами. Став же матерью двух детей, она растерялась. Она требовала, чтобы муж был постоянно рядом; ему пришлось найти работу, позволявшую много времени проводить дома. Она жила в постоянной тревоге, преувеличивая серьезность детских ссор, придавая чрезмерное значение малейшим инцидентам в повседневной жизни детей. Немало молодых матерей требуют от своих мужей помощи в таком объеме, что те бегут от домашнего очага, угнетаемые непомерными заботами. Х. Дейч приводит много любопытных случаев, вот один из них:

Молодой женщине, замужней, показалось, что она беременна. Это доставило ей огромную радость; между тем ее муж был в отъезде, и она позволила себе небольшое любовное похождение, не опасаясь за последствия ввиду беременности; но вот муж возвращается, возобновляется их близость, немного позже эта женщина понимает, что ошиблась относительно даты зачатия: она приходилась на время отсутствия мужа. Рождается сын, и женщина себя спрашивает, чей он, кто его отец – ее муж или случайный любовник; дело доходит до того, что она уже не способна испытывать материнские чувства к когда-то такому желанному ребенку; в смятении, несчастная, она обращается к психиатру, интерес к новорожденному появляется, только когда ей удается заставить себя считать отцом ребенка своего мужа.

Чувства женщины, любящей своего мужа, нередко зависят от его чувств; если муж испытывает гордость, узнав о беременности жены, то и она воспринимает свое положение с радостью; если же ему это только докучает, то и женщиной овладевает уныние. Иногда ребенка хотят ради упрочения связи или замужества, и тогда отношение к нему может зависеть от успеха или провала плана женщины. Если же женщина враждебно относится к мужу, тут могут быть разные ситуации: ребенок поглотит ее полностью, а его отца она отстранит от него, другой вариант – когда женщина свою ненависть к мужчине переносит на ребенка. Г-жа Г. Н., о первой брачной ночи которой мы рассказывали со слов Штекеля, забеременела сразу же и всю свою жизнь ненавидела дочь, зачатую в момент, когда она испытала ужас от грубости мужа в первую ночь их близости. Софья Толстая в своем дневнике тоже пишет, что двойственное отношение к мужу отразилось на ее первой беременности:

Всему виновата беременность – но мне невыносимо и физически, и нравственно. Физически я постоянно чем-нибудь больна, нравственно страшная скука, пустота, просто тоска какая-то. Я для Левы не существую… Ничего веселого я не могу ему приносить, потому что я беременна.

В своем положении она испытывает только удовольствие мазохистского свойства, – вероятно, неудачно сложившиеся любовные отношения с мужем вызвали в ней чисто детскую потребность в самонаказании.

22 мая 1863 года: Я все больна теперь со вчерашнего дня. Выкинуть боюсь, а боль эта в животе мне даже доставляет наслаждение. Это, бывало так, ребенком сделаешь что-нибудь дурно, мама простит, а сам себе не простишь и начинаешь сильно щипать или колоть себе руку. Боль делается невыносимая, а терпишь ее с каким-то огромным наслаждением… воротится здоровье, будет ребенок, воротится и физическое наслаждение, – гадко!.. И все мне кажется таким скучным. И часы даже жалобно бьют, и собака скучная… и все умерло. А если Лева…

Но главным образом беременность – это драма, переживаемая женщиной внутри себя; женщина ощущает беременность и как обогащение, и как потерю; зародыш составляет часть ее, и одновременно он, как паразит, эксплуатирует ее; она им владеет и сама в полной его власти; в нем все ее будущее; вынашивая его, она чувствует себя огромной, как вселенная; но само это богатство ее уничтожает, у нее ощущение, будто она сама – ничто. Появится новая жизнь и оправдает ее собственное существование, это наполняет ее гордостью, но в то же время она чувствует себя игрушкой каких-то темных сил, ее раздирают сомнения, над ней как бы совершается насилие. Но что особенно необычно в беременной женщине – это тело, сохраняющее природные свойства: оно сгибается при тошноте, недомогании; оно уже существует не только для себя и от этого становится, как никогда, объемистым. Когда ремесленник, человек действия, превосходит себя, в этом превосходстве сохраняется субъективность, индивидуальность, у будущей же матери исчезает противопоставление субъекта объекту; женщина и ребенок, из-за которого ее тело раздулось, составляют непостижимую пару, объединенную жизнью; в плену у природы, женщина одновременно и растение и животное, коллоидный склад, наседка и яйцо; ее эгоистичное тело пугает детей, у молодых людей вызывает ухмылку; потому что она, будучи человеческим созданием, сознательным и свободным, стала пассивным инструментом жизни. Жизнь в обычном понимании – всего лишь условие существования; в беременности проявляется ее творческая сущность; но это своеобразное творчество, оно зависит от случайности и от определенного действия. Есть женщины, для которых радости вынашивания ребенка и кормления его грудью так велики, что они хотели бы их бесконечно повторять; как только ребенок отнят от груди, у них появляется чувство лишения. Женщины этого типа скорее «наседки», чем матери, они жадно стремятся отказаться от свободы в пользу своего тела: пассивная плодовитость, как им кажется, сама по себе оправдывает их существование. Если же их тело совершенно инертно, иного пути проявить превосходство, даже малое, им не дано; они становятся ленивыми и скучными, но, как только внутри проявился росток, женщина уже – родоначальница, источник, цветок, она затмевает самое себя, она – и движение к будущему, и физически ощутимое настоящее. Чувство, будто тебя лишили чего-то, которое появилось, когда ребенка отняли от груди, исчезает; она снова погружается в поток жизни, становится частью целого, звеном в непрерывной цепи поколений, плотью, которая живет для другой плоти и при ее помощи. Полное слияние – обрести которое женщина надеялась в объятиях, но только приблизилась к нему – она получает, когда чувствует ребенка в своем тяжелом животе или когда прижимает его к своей полной молока груди. Она уже не какой-то объект, подчиненный некоему субъекту; она и не субъект, обеспокоенный проблемами собственной свободы, она – это непостижимая реальность, которая зовется жизнью. Наконец-то ее тело принадлежит ей, поскольку оно принадлежит ее ребенку. Общество признает, что женщина имеет право на вынашиваемого ребенка, более того, придает этому праву священный характер. Грудь, считавшаяся выражением эротики, теперь выставлена напоказ, это источник жизни даже на картинах религиозного содержания. Пресвятая Дева Мария, которая умоляет Сына пощадить человечество, представлена с обнаженной грудью. Отчужденная в своем теле и в своем социальном достоинстве, женщина-мать строит утешительные иллюзии, чувствует себя бытием-в-себе, готовой ценностью.

Но это лишь иллюзия. Ибо на самом деле женщина не делает ребенка; он сам делается внутри ее; ее плоть производит только плоть; женщина не способна обосновать чье-либо существование, оно будет шагом самостановления; в свободных сотворениях объект рассматривается как ценность и облачается в одежды необходимости: пока ребенок не покинул чрева матери, необоснованно его рассматривать как ребенка, это всего лишь немотивированное размножение способом деления клеток, это голый факт, случайность которого симметрична случайности смерти. У матери могут быть свои причины хотеть просто ребенка, но она не сможет передать этому другому, который появится завтра на свет, свой собственный смысл жизни; она рождает его в его самой общей телесности, а не в единичности его существования. Именно это имеет в виду героиня Колетт Одри, когда говорит:

Мне и в голову не приходило, что ребенок может придать какой-то особый смысл моей жизни… Он зародился во мне, и я должна была довести его благополучно до момента рождения, что бы ни произошло, не в силах ускорить ход вещей даже ценою своей жизни. Потом он появился, родился от меня; и что же, он походит на то, что я стремилась произвести… да нет же, это не так[405].

В каком-то смысле таинство воплощения повторяет каждая женщина; каждый рождающийся ребенок – это бог, превращающийся в человека: не приди он в мир, в мире не было бы таких явлений, как совесть, свобода; женщина-мать лишь предоставляет свое чрево; высшее назначение того существа, которое формируется в ее чреве, ускользает от нее. Именно эта непостижимость передается двумя противоречивыми тезисами; у каждой матери одна определенная идея: ее ребенок будет героем; так она выражает свой восторг при мысли, что может произвести на свет совесть и свободу; с другой стороны, женщина-мать боится родить калеку, чудовище, потому что ей известны ужасающие возможности плоти, а эмбрион внутри ее – всего лишь плоть. Случается, женщина позволяет овладеть собою фантазии одного направления, однако чаще ее терзают сомнения. Женщину поражает также и другая непостижимость. Включенная в великий цикл воспроизводства рода, она утверждает жизнь вопреки времени и смерти; таким образом она приобщается к бессмертию, но своей плотью она ощущает также реальность слов Гегеля: «Рождение детей – это смерть родителей». Он же говорил, что ребенок для родителей «бытие-для-себя, плод их любви, который падает в стороне от них», и, наоборот, он обретает это бытие-для-себя, «отделяясь от дающего ему жизнь источника, при этом сам источник иссякает». Это преодоление себя является для женщины и предвестником смерти. Для нее это выражается в страхе, испытываемом при мысли о родах: она боится потерять собственную жизнь.

Значение беременности для женщины неоднозначно – естественно, что и ее поведение в связи с этим двойственно: оно меняется по мере развития зародыша. Следует подчеркнуть, что в начале процесса ребенок еще никак не дает о себе знать; он еще только в воображении; женщина-мать может представлять себе в мечтах, каким будет эта кроха, когда через несколько месяцев появится на свет, готовить колыбельку, приданое; она ощущает пока лишь новые для себя органические процессы, очагом которых оказалась. Некоторые проповедники жизни и плодовитости высказывают мистические соображения о том, что женщина определяет, забеременела ли она после близости с мужчиной, по качеству полученного удовольствия; это миф, и его следует отбросить. Никогда у женщины не бывает определенного чувства, что это произошло; она приходит к этому выводу только при появлении каких-то признаков. Менструация прекращается, увеличивается объем живота, груди становятся тяжелыми и болезненными, появляются головокружения, тошнота; иногда ей даже кажется, что она просто приболела, и только врач просвещает ее на этот счет. С этого момента она понимает, что ее телу дано такое предназначение, которое заставит его выйти за свои пределы; день за днем этот кусочек, зародившийся от ее плоти и чуждый этой плоти, станет расти в ней; она во власти рода, диктующего ей свои таинственные законы поведения, и, как правило, это отчуждение ее пугает; результат этих страхов – рвота. Отчасти рвоту вызывает перестройка внутренних органов, но подобной реакции нет у самок других млекопитающих, у женщин же она может быть сильно выражена, и причины тому – психические свойства; в этом очень остро проявляется конфликт, который имеет место у самки человека, между видом и индивидом[406]. Даже в случае, если женщина очень хочет ребенка, ее тело восстает, когда приходит время рожать. В книге «Нервные состояния тревоги» Штекель утверждает, что рвота беременной женщины всегда выражает своеобразное неприятие ребенка; а если будущий ребенок воспринимается враждебно – по каким-то тайным причинам, – тошнота и рвота усиливаются.

«Психоанализ учит нас, что симптоматическое воздействие психики на появление рвоты встречается только при выражении вслух враждебных эмоций либо по поводу беременности, либо в адрес зародыша», – говорит Х. Дейч. Далее она продолжает: «Часто психический мотив рвоты у беременной женщины тот же, что и при рвоте, вызванной истерическим состоянием у девушек при одной мысли о беременности»[407]. В обоих случаях оживает старый миф об оплодотворении через рот, который имеет хождение среди детей. Женщины с инфантильной психикой отождествляют беременность, как в давние времена, с болезнью пищеварительного тракта. Х. Дейч приводит пример одной больной, с тревогой выискивающей в содержании рвоты кусочки эмбриона; при этом она сознавала абсурдность этой навязчивой идеи. Булимия, отсутствие аппетита, отвращение к пище выражают все то же колебание между желанием сохранить ребенка и желанием удалить эмбрион. Я знала женщину, страдавшую одновременно от страшной рвоты и жестокого запора; она мне поведала однажды, что ею владеют два чувства – желание избавиться от зародыша и стремление приложить все силы для его сохранения; и то и другое соответствует ее подлинным желаниям. Доктор Артус в «Браке» приводит пример, который я привожу в сокращении:

У г-жи Т. очень тяжелая беременность с невыносимыми приступами рвоты… Состояние ее вызывает беспокойство, встает вопрос о прерывании беременности… Молодая женщина очень расстроена… В результате небольшого исследования обнаруживается: г-жа Т., будучи беременной, подсознательно отождествляла себя с одной из своих старых подруг по пансиону, игравшей в свое время значительную роль в ее личной жизни и умершей при первой беременности. Как только была выяснена причина, самочувствие женщины улучшилось; спустя две недели рвота еще иногда появлялась, но состояние беременной не вызывало больше опасений.

Запоры, поносы, рвота – все это признаки неуравновешенного состояния, желания сохранить ребенка и тревоги за себя; в результате этого бывают выкидыши: почти все внезапные выкидыши являются следствием определенного психического состояния. Все недомогания, связанные с беременностью, усиливаются, по мере того как женщина на них сосредоточивается, они тем невыносимее, чем больше женщина к себе «прислушивается». Кстати, знаменитые «желания» беременных женщин – это лишь детские навязчивые идеи, так предупредительно поощряемые: они, как правило, всегда касаются пищи – следствие когда-то бытовавшей идеи об оплодотворении через органы пищеварения; женщина, переживая в смятении перемены в своем организме, впадает в состояние психастении; это ощущение необычности ее положения проявляется в каком-либо желании, которое неотступно ее преследует. Впрочем, традиционно существует целая «культура» таких желаний, как раньше была культура истерик; женщина настроена на то, что у нее должны быть желания, она их ждет, она их выдумывает. Мне рассказали об одной незамужней беременной женщине, которая исступленно хотела шпината, она отправилась за ним на рынок, купила и дрожала от нетерпения, следя за его варкой, – так выражалось тоскливое ощущение одиночества; зная, что ей не на кого рассчитывать, кроме себя, она с лихорадочной поспешностью торопилась удовлетворить свои желания. Герцогиня д’Абрантес в своих мемуарах забавно описывает случай, когда желание настойчиво внушалось беременной женщине ее окружением. Она жалуется, что во время беременности была окружена чрезмерным вниманием.

Эти заботы, эта предупредительность только усугубляют плохое самочувствие, тошноту, нервозность и тысячу одно страдание, которые практически всегда сопровождают первую беременность. Я это испытала на себе… Все началось с моей матери, однажды я ужинала у нее, и она спросила меня…

– О боже! – сказала мне она, положив свою вилку на стол и посмотрев на меня с беспокойством. – Я забыла спросить тебя о твоем желании.

– Но у меня нет никакого желания, – ответила я.

– У тебя нет никакого желания? – удивилась моя мать. – У тебя нет никакого желания! Но это же неслыханно! Ты ошибаешься. Ты просто не обращаешь на это внимания. Я поговорю с твоей свекровью.

И вот уже обе матери совещаются между собой. И вот уже Жюно в ужасе, что я вдруг рожу ему ребенка с кабаньей головой… каждое утро он спрашивает меня: «Лора, скажи, чего ты хочешь?» Золовка, приехавшая из Версаля, присоединилась к ним… сколько же она видела людей, обезображенных из-за того, что желания их матерей не были удовлетворены, и не счесть… В конце концов страх добрался и до меня. Я стала выискивать, что бы мне доставило особое удовольствие, и ничего не находила. Наконец однажды, когда я сосала ананасовый леденец, мне показалось, что я с удовольствием бы съела ананас… Стоило мне подумать, что я хочу ананаса, как это желание стало настойчивым; а когда Корселе заявил, что теперь не сезон… О! Тут-то и началось, страдание мое было так велико, что доводило меня до бешенства, желание достигло такой степени, что либо смерть, либо вы должны его удовлетворить.

(Жюно после многих усилий достал один ананас, получив его из рук г-жи Бонапарт. Герцогиня д’Абрантес с удовольствием нюхала его всю ночь, держа в руках, доктор разрешил ей съесть его только утром. Когда же утром Жюно предложил ей ломтики очищенного ананаса…)

Я отставила тарелку подальше от себя. «Но… я не знаю, что со мной, я не могу есть ананас». Он поднес мне эту проклятую тарелку прямо к носу, что и вызвало мое резкое утверждение, что я не могу есть ананас. Пришлось не только унести его, но открыть все окна, побрызгать духами в моей спальне, чтобы без остатка уничтожить запах ананаса; появись он на мгновение, это привело бы меня в ужасное состояние. Что самое интересное во всем этом, так это то, что с тех пор я всегда делала над собой усилие, чтобы съесть ананас…

Это все женщины, которым уделяют слишком много внимания или которые очень заняты собой; большинство беременных, болезненно переносящих свое положение, как раз из их числа. Те же, кто легко переносит это испытание, относятся либо к числу «наседок», либо к стойким женщинам, не впадающим в панику из-за физических ощущений и настроенным нормально выдержать всю беременность: г-жа де Сталь переносила свою беременность так же непринужденно, как светскую беседу.

С течением беременности меняются взаимоотношения матери и зародыша. Зародыш прочно устраивается в материнском животе, оба организма адаптируются друг к другу, между ними происходит биологический обмен, позволяющий женщине обрести равновесие. Она уже не ощущает себя во власти рода: она сама владеет плодом своего чрева. В первые месяцы беременности она обычная женщина, ослабленная тем скрытым процессом, который происходит внутри ее; а позже она уже мать, и ее физическое недомогание – это оборотная сторона ее славы. Ее немощность имеет объяснение. Очень многие женщины обретают в беременности восхитительный покой: все их поведение имеет оправдание; им всегда хотелось обратить на себя больше внимания, последить за своим телом; раньше они не осмеливались из-за чувства, диктуемого их социальным положением, потакать своему собственному интересу к своему же телу; теперь они имеют на это право; все, что они делают для себя, они делают также для ребенка. От них не требуют ни работы, ни жертв; им не надо заботиться о том, что не имеет непосредственного отношения к ним; их настоящее озарено мечтами о будущем; их задача – расслабиться и жить: у них отпуск. Смысл их жизни здесь, в животе, это создает удивительное ощущение полноты существования. «Это можно сравнить с тем теплом, которое получаешь зимой от маленькой печки, она жарко горит и греет только вас, всецело зависит от вашей воли. Это, с другой стороны, бодрящий душ, неизменно освежающий вас летом. Вот так», – говорит одна женщина, слова которой приводит Х. Дейч. Осчастливленная, женщина еще и получает удовольствие от своего «интересного» положения, ведь с самой юности она так хотела этого; став супругой, она страдала от своей подчиненности мужчине; теперь она перестала быть сексуальным объектом, служанкой; она воплощает род, она обещает жизнь, вечность; окружающие ее уважают; и даже ее капризы священны: это особенно стимулирует, как мы уже видели, развитие воображаемых «желаний». «Беременность позволяет женщине увидеть целесообразность в тех действиях, которые в другом бы случае казались абсурдными», – говорит Х. Дейч. Чувствуя себя уверенно благодаря тому, что в ее чреве развивается другая жизнь, женщина испытывает наконец-то подлинное наслаждение от ощущения себя.

Колетт в «Вечерней звезде» описала эту фазу своей беременности:

Постепенно, исподволь мною овладевало блаженное ощущение беременной самки. Меня уже не мучили недомогания, я ничего не страшилась. Блаженство, удовлетворение – как назвать это чувство защищенности, научным термином или словом из разговорного языка? Должно быть, оно заполнило меня всю, поскольку я помню его… Не умолчу и о том, о чем никогда не говорят в данном случае, о чувстве гордости, об обыкновенном великодушии, которые я испытывала, вынашивая своего ребенка… Каждый вечер я как будто прощалась с еще одним прекрасным днем моей жизни. Я знала, что стану сожалеть о нем. Но чувства ликования, удовлетворения, блаженства заполняли собой все, и я была во власти животной радости, беспечности, причиной которых был мой увеличивающийся живот и тайные призывы ко мне того создания, которое я носила под сердцем.

Шестой, седьмой месяц… Первая клубника, первые розы. Могу ли я иначе назвать свою беременность, как длительный праздник? Муки при родах забудутся, но не забудется этот необыкновенный длительный праздник: я все помню. Особенно сон, который овладевал мною во внеурочное время, я отдавалась ему, как в детстве, хотелось уснуть на земле, на траве, на разогретой земле. Единственное «желание», здоровое желание.

К концу беременности я была похожа на крысу, пытающуюся унести стянутое ею яйцо. Я стала неловкой, мне порою было трудно улечься… При тяжелом животе, при усталости мой праздник длился. Окруженная заботами и привилегиями, я была на пьедестале…

Эту счастливую беременность, как нам говорит Колетт, один из ее друзей назвал «мужской беременностью». И в самом деле, Колетт относится к тому типу женщин, которые мужественно переносят свое состояние, не уходя в него с головой. Она продолжает писать. «Ребенок дал мне знать, что появится на свет первым, и я отложила ручку».

Есть женщины, которые в этом положении невыносимы, они носятся с собой как с исключительностью. Стоит их поддержать в этом, как они тут же принимают на свой счет все мифы, сложенные мужчинами; ясности ума они противопоставляют ночь, плодом которой может стать Жизнь, светлому разуму – тайны внутреннего мира, безграничной свободе – свой живот во всей его выразительной весомости; будущая мать подобного типа ощущает себя перегнойным слоем, нивой, источником, корнем; когда она погружается в сон, ее посещают сновидения, где среди хаоса происходит брожение миров. Есть среди беременных и такие, что сосредоточиваются не на себе, а на кладе жизни, что развивается внутри их. Именно эту радость передает Сесиль Соваж в поэме «Распускающаяся душа» (L’Ame en bourgeon):

Tu m’appartiens ainsi que l’aurore à la plaine

Autour de toi ma vie est une chaude laine

Où tes membres frileux poussent dans le secret.

Ты принадлежишь мне, как заря равнине,

Вокруг тебя моя жизнь, теплая шерсть,

В которой втайне растут твои зябкие члены.

И далее:

Ô toi que je cajole avec crainte dans l’ouate

Petite âme en bourgeon attachée à ma fleur

D’un morceau de mon coeur je façonne ton coeur

Ô mon fruit cotonneux, petite bouche moite.

О ты, которого я со страхом нежу в вате,

Маленький бутон души, связанный с моим цветком,

Из кусочка своего сердца я делаю твое сердце,

О мой мягкий плод, маленький влажный ротик.

А в письме мужу она пишет:

У меня странное ощущение, как будто я участвую в образовании маленькой планеты и леплю ее в виде хрупкого шарика. Я никогда не была так близка к жизни. Я никогда так отчетливо не ощущала себя сестрой земли, с ее растительным миром и движением соков. Мои ноги ступают по этой земле, словно по живому зверю. Я во власти дум о том дне, когда заиграют флейты, зажужжат разбуженные пчелы, распустятся розы, ведь он уже шевелится, бунтует во мне. Если бы ты знал, сколько весенней свежести, юности изливается в мое сердце этой душой, готовящейся распуститься. Подумать только, это детская душа Пьеро где-то там, в ночи моего чрева, трудится над двумя огромными глазами, как у него.

Женщины другого типа, очень кокетливые, воспринимающие себя главным образом эротически, любящие красоту своего тела, очень страдают оттого, что их фигура изменилась, что они подурнели и не способны возбудить желание. Беременность им вовсе не представляется праздником, они не чувствуют себя обогащенными ею, напротив, она ущемляет их.

В «Моей жизни» Айседоры Дункан читаем:

Дитя все больше и больше давало о себе знать. Странно было видеть, как мое чудное мраморное тело теряло упругость, расширялось и деформировалось… Во время прогулок у моря я иногда чувствовала прилив сил и смелости и думала, что существо это будет моим, и только моим, но в другие дни… мне казалось, что я несчастное животное, попавшее в глубокую западню… Переходя от надежды к отчаянию и от отчаяния к надежде, я часто вспоминала свое детство, юность, странствия по чужим краям, открытия, сделанные в области искусства, и все прошлое представлялось мне далеким туманным прологом, прологом к таинству рождения ребенка, т. е. к тому, что может быть у любой крестьянки!.. Меня стали мучить всевозможные страхи. Напрасно твердила я себе, что дети бывают у каждой женщины. Все это жизнь и т. д. И все же я продолжала бояться. Чего? Не смерти, конечно, и даже не страдания, а просто чего-то неопределенного. Я с удивлением наблюдала за своим распухавшим телом. Куда девались мои чудесные, юные формы наяды? Где были мои мечты? Слава? Часто, помимо воли, я чувствовала себя глубоко несчастной и побежденной в борьбе с гигантом – жизнью. Но стоило вспомнить будущего ребенка, и печальные мысли исчезали. О, жестокие часы ночного ожидания… Какой ценой платим мы за славу материнства!

На последней стадии беременности между матерью и ребенком намечается расставание. По-разному женщины ощущают первое движение ребенка, его удар ножкой в ворота жизни, в стенку живота, который укрывает его от внешнего мира. Некоторые женщины с восторгом принимают этот первый сигнал, возвещающий о совершенно автономной жизни внутри их; другие испытывают к себе отвращение при мысли, что представляют собой вместилище для какого-то постороннего существа. Вновь нарушается единство зародыша и материнского тела: матка опускается, женщина испытывает как бы давление, напряжение, появляется затрудненное дыхание. На сей раз ею владеет не нечто неопределенное, а ребенок, который вот-вот родится; до этой поры это был не более чем образ, надежда; и вот он становится ощутимой реальностью. Это создает новые проблемы. Каждый момент вызывает тревогу: особенно пугают роды. По мере их приближения у женщины оживают все детские страхи; если она испытывает чувство вины перед матерью, ей может явиться мысль, что она проклята ею и поэтому либо она сама, либо ее ребенок умрет. У Л. Толстого в «Войне и мире» Лиза как раз одна из таких инфантильных женщин, видящих в родах смертельный приговор, и она действительно умирает.

Роды по-разному воспринимаются женщинами: женщина-мать хочет и сохранить в себе это сокровище своей плоти, драгоценный кусочек себя самой, и одновременно избавиться от того, что ей навязано, что стесняет ее; она хочет наконец подержать свою мечту в руках и в то же время боится новых обязанностей, которые неизбежно появятся при материализации мечты; женщина может оказаться во власти одного или другого желания, однако чаще оба желания ей не чужды. Нередко также ей недостает мужества в момент мучительного испытания; она начинает доказывать себе самой и окружающим – матери, мужу, – что справится сама, без чьей-либо помощи; в то же время она обижена на весь мир, на жизнь, на своих близких за вынужденные страдания и из чувства протеста становится пассивной. Женщины независимые по природе – матроны или женщины с мужским характером – склонны вести себя активно в преддверии родов и во время самих родов; очень инфантильные женщины пассивно отдаются на милость акушеркам, матерям; одни призывают всю свою гордость, чтобы не кричать; другие не слушают никаких рекомендаций. Подводя итог, можно сказать, что в этой ситуации поведение женщин выражает глубину их отношения к миру вообще и к своему материнству в частности: их поведение может быть стоическим, смиренным, требовательным, настойчивым, они могут бунтовать, оставаться безучастными, быть напряженными… Психологическое состояние значительно воздействует на продолжительность и трудности протекания родов (роды зависят, естественно, также от чисто органических факторов). Важно отметить, что нормальной женщине – как и самкам некоторых домашних животных – необходима помощь при выполнении того, что ей определено природой; случается, что крестьянки из-за грубости нравов или стыдливые матери-одиночки рожают без посторонней помощи; надо сказать, что это нередко приводит к смерти ребенка или провоцирует у матери неизлечимые заболевания. Даже в момент завершения предначертанного женской долей женщина еще не свободна: это доказывает, что человеческий род по природе своей никогда не отличался хорошей приспособляемостью. Понятно, конфликт между интересами женской природы и интересами рода так остр, что часто влечет за собой смерть матери или ребенка; вмешательство со стороны человека, то есть медицины, хирургии, значительно уменьшило – можно сказать, свело на нет – когда-то столь частые несчастные случаи. Применяемая анестезия снимает категоричность библейского высказывания: «В муках будешь рожать детей своих»; методы анестезии широко используются в Америке, получают распространение во Франции; в марте 1949 года специальным декретом применение анестезии стало обязательным в Англии[408].

Трудно точно сказать, от каких именно страданий избавляют женщину средства анестезии. Тот факт, что роды могут длиться порою более суток, а в других случаях два-три часа, не позволяет сделать никакого обобщения. Есть женщины, для которых роды превращаются в настоящую пытку. Так было с Айседорой Дункан: весь период беременности она пребывала в тревоге, напряженное психическое состояние сильно обострило боль при родах; она пишет:

Испанской инквизиции далеко до этих мучений, и женщина, родившая ребенка, может ее не бояться. По сравнению с родовыми болями инквизиция была, вероятно, лишь невинной забавой. Страшная, невидимая, жестокая, бессердечная и не знающая ни минуты отдыха сила крепко захватила меня в свои руки, разрывая мне тело и разламывая кости в непрерывных спазмах. Говорят, что это страдание скоро забывается. Я могу на это только ответить, что стоит мне закрыть глаза – и я снова слышу мои тогдашние стоны и крики.

Есть женщины, которые, напротив, считают это испытание не очень тяжким. Некоторые даже находят в нем чувственное удовольствие.

Я настолько сексуальна, что и сами роды переживаю как сексуальный акт, – пишет одна из женщин[409]. – У меня была красивая акушерка («Мадам»). Она меня выкупала, сделала уколы. Этого было достаточно, чтобы привести меня в состояние сильного возбуждения и вызвать нервную дрожь, как при желании.

Одни женщины уверяют, что во время родов чувствовали прилив мощных творческих сил; они действительно проделали сознательную и производительную работу; другие, наоборот, чувствовали себя пассивным, страдающим, измученным орудием.

Первые взаимоотношения матери и новорожденного тоже, естественно, неодинаковы. Некоторые женщины очень страдают от пустоты, появившейся внутри их: у них словно украли сокровище. Сесиль Соваж пишет:

Je suis la ruche sans parole

Dont l’essaim est parti dans l’air

Je n’apporte plus la becquée

De mon sang à ton frêle corps

Mon être est la maison fermée

Dont on vient d’enlever un mort.

Я умолкший улей,

Из которого вылетел пчелиный рой.

Я уже не кормлю

Своей кровью твое хрупкое тельце.

Мое существо – запертый дом,

Из которого только что вынесли покойника.

И далее:

Tu n’es plus tout à moi. Ta tête

Réfléchit déjà d’autres cieux.

Ты уже не совсем мой. Твоя головка

Размышляет уже о других небесах.

И еще:

Il est né, j’ai perdu mon jeune bien-aimé

Maintenant il est né, je suis seule, je sens

S’épouvanter en moi le vide de mon sang…

Он родился, я потеряла своего любимого малютку.

Теперь он родился, я одна, я чувствую,

Как кровь во мне ужасается пустоте…

В то же время каждая женщина испытывает ни с чем не сравнимое любопытство. Истинное чудо – видеть, держать в руках живое существо, сотворенное в тебе, вышедшее из тебя. А все же какова истинная доля участия матери в этом необыкновенном событии, в результате которого на земле появляется новая жизнь? Она этого не ведает. Без нее ребенка бы не было, а между тем он ускользает от нее. Она испытывает тоску и удивление, видя его вне себя, отторгнутым от себя. И всегда присутствует разочарование. Женщине хотелось бы чувствовать ребенка своим так же уверенно, как собственную руку, однако все ощущения этого нового существа заключены в нем самом, он непроницаем, в него не проникнешь, он существует отдельно; можно сказать, она его не узнает по той простой причине, что его не знает; ведь свою беременность она пережила без него; у нее в прошлом нет ничего общего с этим незнакомым малюткой; она готовилась к тому, что ребенок тотчас станет ей близким; но нет, этот новичок до удивления не вызывает в ней никаких чувств. В мечтах и во время беременности это был образ, в нем не было определенности, и мать мысленно играла в будущее материнство; теперь же эта крошка законченный индивид, и он здесь, рядом, его могло бы и не быть, но он есть, хрупкий, требовательный. Радость, что он наконец появился, такой живой, испытывается наравне с чувством сожаления, что он вот такой, какой есть.

Часто кормление грудью позволяет молодым матерям обрести после пережитого ими чувства расставания, можно сказать, животное чувство близости к ребенку; это изматывает сильнее, чем беременность, но вместе с тем позволяет женщине продлить «отдых», состояние покоя, полноты жизни, переживаемое беременной женщиной.

Когда ребенок сосал грудь, – говорит по этому поводу одна из героинь Колетт Одри[410], – ничего другого не нужно было делать, и это могло тянуться часами; она не думала даже о том, что последует за этим. Ей нужно было только ждать, когда насытившийся ребенок оторвется от груди, как толстая пчела.

У тех женщин, которые не могут кормить грудью детей, безразличие, смешанное с удивлением первых часов появления ребенка, длится до тех пор, пока они не сумеют установить между собой и ребенком тесной связи. Это как раз то, что произошло с Колетт, как и некоторые другие женщины, не кормившей свою дочь грудью; со свойственной ей искренностью она описывает в «Вечерней звезде» появление у нее материнского чувства:

Что далее? А далее я рассматривала этого нового человека, пришедшего в дом совсем не с улицы… Вкладывала ли я достаточно любви в это созерцание? Я бы не стала утверждать. Правда, я от природы восторженна, сохранила это качество до сих пор. И я восторгалась новорожденной как чудом: ее ноготками, прозрачными, розовыми, похожими на выпуклые чешуйки креветки, подошвами ее ножек, пришедших к нам не по земле. Легким пушком ее ресниц, касающихся щечек и оберегающих сон синих глазок от земных видений. Маленькими половыми органами, напоминающими чуть вскрытый миндаль, двустворчатыми, плотно закрытыми, губка к губке. Однако свое внимание в смеси с восхищением к дочери я не называла любовью, я еще не чувствовала любви. Я была в ожидании… Представлявшиеся моим глазам картинки, которых все мое существо так долго ожидало, не призывали меня к неусыпному вниманию, не делали из меня ревностной служительницы своему ребенку, как это бывает у ослепленных любовью матерей. Когда же наконец я почувствую, что во мне произошел перелом, второй и куда более трудный? Должна признаться, мне пришлось воспользоваться целым рядом рекомендаций, испытать разные чувства, в том числе мимолетную ревность, ложные и истинные предчувствия, гордость оттого, что в моих руках находится жизнь, смиренным кредитором коей я состою, осознание, немного коварное, возможности преподать кому-то урок скромности, прежде чем я стала матерью, как все. Успокоилась же я, только когда внятный детский лепет расцвел на очаровательных губках, когда познание окружающего мира, лукавство и даже нежность сделали из обыкновенной малютки девочку, а из девочки – мою дочь!

Многих женщин пугают новые обязанности. Во время беременности они были заняты только своим телом; от них не требовалось никакой активности. А вот теперь перед ними новое существо, у которого есть на них права. Кое-кто из женщин радостно ласкает своего младенца, находясь в роддоме, там у нее еще веселое и беззаботное настроение, но, вернувшись домой, она начинает видеть в своем ребенке обузу. Даже кормление грудью не приносит радости, напротив, появляется боязнь испортить грудь; соски в трещинах, болезненно набухшие груди, ротик ребенка, припадая к ним, причиняет жестокую боль – все это вызывает чувство обиды; матери кажется, что дитя высасывает из нее силы, жизнь, счастье. Она попадает в жестокую кабалу к нему, он уже не часть ее: он – тиран; враждебно смотрит она на этого чужого человечка, угрожающего ее телу, ее свободе и в целом ее личности.

Появляется и много других факторов. Среди них взаимоотношения молодой матери со своей матерью сохраняют первостепенную важность. Х. Дейч приводит случай, когда у женщины пропадало молоко всякий раз, как ее навещала мать; нередко молодая мать просит помочь ей и вместе с тем ревниво относится к заботам, оказываемым малышу другой женщиной, и ее отношение к нему окрашивается в мрачные тона. Огромное значение имеют и чувство, питаемое к отцу ребенка, и его собственное отношение к малютке. Совокупность причин – экономических, сентиментальных – лежит в основе восприятия ребенка как обузы, как оков или, наоборот, как освобождения, как сокровища, придающего уверенность в себе. В иных случаях враждебность к ребенку перерастает в настоящую ненависть и выражается в крайне небрежном и просто плохом уходе за ним. Чаще всего женщина, осознавая свой материнский долг, побеждает это чувство; оно вызывает у нее упреки в свой адрес, из-за этого становится неспокойно на душе и возрождаются страхи, пережитые во время беременности. Все психоаналитики сходятся во мнении, что те матери, которых преследует боязнь причинить зло ребенку, в воображении которых с ним происходят страшные несчастные случаи, питают к нему неприязнь и стараются от нее избавиться. Своеобразны взаимоотношения матери и ребенка на заре его появления. Они отличаются от всех прочих человеческих взаимоотношений, ведь ребенок в первое время самостоятельно еще не реализуется: его улыбки, лепет имеют только тот смысл, который им придает мать, – ребенок зависит от матери, а не от себя, каким бы он ей ни казался – очаровательным, единственным на свете или утомительным, обыкновенным, невыносимым. Вот почему женщины холодные по природе, неудовлетворенные жизнью, меланхоличные, те, что ожидали найти в ребенке компаньона, обрести энергию, пыл, которые позволят им уйти от самих себя, оказываются глубоко разочарованными. Тем, кто надеется обновить свою жизнь, утвердиться в ней с помощью какого-то внешнего события, материнство приносит мрачное разочарование, равно как и «переходный возраст», пубертат, первый сексуальный опыт, замужество. Нечто подобное испытала Софья Толстая. Она пишет:

Эти девять месяцев были самыми ужасными в моей жизни. Что касается десятого, лучше об этом не говорить.

Тщетно силится она изобразить в своем дневнике какую-то радость: печаль и страх перед ответственностью – вот что нас поражает в этих записях.

Все закончилось. Я родила, пережила причитающуюся мне долю страданий, оправилась и понемногу возвращаюсь к жизни с постоянным страхом, беспокойством думая о ребенке и особенно о муже. Что-то сломалось во мне. Что-то говорит мне, что я буду страдать постоянно, думаю, это боязнь не справиться со своими обязанностями по отношению к семье. Я лишилась естественности в поведении, боясь этой грубой любви самца к своему потомству и чрезмерной любви к мужу. Утверждают, что любить мужа и детей – это добродетель. Такая мысль иногда утешает меня… Как мощно чувство материнства, и каким естественным мне кажется быть матерью. Это Левин ребенок, вот почему я люблю его.

Однако известно, что она так много говорит о любви к мужу именно потому, что не любит его; это отсутствие любви отражается на ребенке, зачатом в объятиях, вызывающих у нее отвращение.

К. Мэнсфилд описала разноречивые чувства одной молодой женщины, с любовью относившейся к мужу, но не выносившей его ласк. К своим детям она питала нежность, но параллельно с этим у нее было ощущение пустоты, которое она с горечью истолковывала как полное равнодушие. Линда, гуляя в саду со своим последним новорожденным, думает о муже Стенли:

В настоящий момент она была его женой и даже любила его. Нет, не того Стенли, которого знали окружающие, не обыденного, а Стенли застенчивого, чувствительного, невинного, каждый вечер преклонявшего колени на молитве. Но беда была в том… что она так редко видела своего Стенли таким. Были проблески, спокойные минуты, в остальное же время, по ее впечатлению, жизнь проходила так, словно в доме вот-вот начнется пожар, а то и вовсе дом походил на судно, ежедневно терпящее кораблекрушение. И в центре опасности всегда был Стенли. Ей приходилось постоянно спасать его, выхаживать, успокаивать, выслушивать его истории. В остающиеся часы она дрожала от страха забеременеть… Красиво звучит – основное предназначение всех женщин рожать детей. Это не так. Она, например, могла бы доказать, что это ложное представление. Беременности ее угнетали, ослабляли ее здоровье, приводили в уныние. А тяжелее всего было вынести отсутствие любви к детям. Что там притворяться… Ее словно бы выстуживал ледяной ветер каждый раз в этих тяжких путешествиях; у нее просто не оставалось для детей тепла. Заботиться о младшеньком, слава богу, есть кому, это делает ее мать Берил, да ей все равно, кто это будет делать. Она его и в руках-то толком не держала. Вот он лежит у ее ног, не вызывая никаких чувств. Она посмотрела вниз, на него… Было что-то столь необычное и неожиданное в его улыбке, что Линда тоже улыбнулась. Но тут же опомнилась и сказала ребенку холодно: «Я не люблю маленьких детей». – «Ты не любишь маленьких детей?» Он не мог в это поверить. «Ты меня не любишь?» Он бессмысленно тянул ручонки к матери. Линда легла на траву. «Почему ты все улыбаешься? – сказала она строго. – Если бы тебе были известны мои мысли, ты бы не смеялся…» Линду поражала доверчивость этого маленького создания. О нет, не надо притворяться. Не это она испытывала; что-то совсем не похожее на бывшее ранее, что-то новое, что-то… Слезинки запрыгали в глазах; она прошептала тихо ребенку: «Здравствуй, мой забавный малыш…»[411]

Этих примеров достаточно для подтверждения мысли об отсутствии материнского «инстинкта» как такового: само это слово ни в коей мере не применимо к роду человеческому. Отношение матери к ребенку определяется совокупностью ее жизненных ситуаций и тем, как они ею воспринимаются. Чувства матери к ребенку, как видно из приведенного выше отрывка, весьма переменчивы.

Тем не менее факт остается фактом: если условия, в которых оказывается мать, не всецело неблагоприятны, она увидит в своем ребенке обогащение себя.

Это было как эхо окружающей действительности, ее собственной жизни… через ребенка она получала влияние на все, и прежде всего на самое себя, —

пишет К. Одри об одной молодой матери.

А в уста другой вкладывает такие слова:

Я чувствовала его тяжесть на своих руках, на своей груди, как будто не было ничего тяжелее в мире, силы мои напряглись до предела. Он прижимал меня к земле, погружал в тишину ночи. Одним махом он возложил на мои плечи всю тяжесть вселенной. Вот почему я так хотела, чтобы он был. Без него я была слишком легковесной.

Если женщины из числа «наседок» теряют интерес к ребенку после его рождения даже в большей степени, чем матери после того, как ребенок отнят от груди, то женщины другого типа, наоборот, ощущают ребенка своим, именно когда он отделен от их плоти; из чего-то туманного, составляющего часть их природы, он становится частицей вселенной; да, он уже не лежит ощутимой тяжестью в теле, но его можно видеть, его можно трогать. Сесиль Соваж в стихах описывает переход от грусти, сопутствовавшей разрешению от бремени, к радости, заложенной в собственническом чувстве матери:

Te voilà mon petit amant

Sur le grand lit de ta maman

Je peux t’embrasser, te tenir,

Soupeser ton bel avenir;

Bonjour ma petite statue

De sang, de joie et de chair nue,

Mon petit double, moi émoi…

Вот и ты, мой маленький любимый,

На большой кровати своей мамы.

Я могу целовать тебя, держать в руках,

Взвешивать твое прекрасное будущее;

Здравствуй, моя маленькая статуя

Из крови, радости и голой плоти,

Моя маленькая копия, мое волнение…

Неоднократно высказывалась мысль, будто ребенок у женщины успешно ассоциируется с пенисом: это совсем не так. В сущности, для взрослого мужчины пенис уже не чудесная игрушка: ценность этого органа в обеспечении овладения желаемым; взрослая женщина как раз завидует добыче, захваченной мужчиной-самцом, а не орудию захвата; ребенок утоляет этот ее агрессивный эротизм, который не находит полного выражения в мужских объятиях: ребенок становится равнозначным той любовнице, которая отдается самцу и которой сам самец для женщины служить не может; конечно же, не всегда все происходит точно так: любые взаимоотношения несут в себе своеобразие; ребенок дает матери пережить – как возлюбленная любовнику – всю полноту плотских чувств, и это происходит не от идеи отдачи, а от идеи захвата, владения; женщина овладевает в ребенке тем, что мужчина ищет в женщине: Другим, наделенным человеческой природой и сознанием, становящимся ее добычей, ее копией. Ребенок воплощает в себе всю природу. Героиня К. Одри говорит о своем ребенке:

Под моими пальцами его кожа, сбывшееся обетование всех котят, всех цветов мира…

Нежную кожу ребенка, его теплую мягкую кожу молоденькая женщина, совсем девочка, воспринимает сначала своей материнской плотью, а потом через посредство всей вселенной. Ее ребенок и растение, и животное, в его глазках и дожди, и лазурь неба и моря, его ноготки сделаны из кораллов, а волосы из шелковистой растительности, это живая кукла, птичка, котенок; мой цветочек, моя жемчужина, мой цыпленочек, мой ягненочек. Мать нежно произносит почти все слова из лексикона любовника и так же, как и он, с какой-то жадностью и настойчивостью все время говорит «мой, моя», утверждая принадлежность; у нее те же, что у мужчины, средства, выражающие обладание: ласки, поцелуи; она прижимает ребенка к телу, она окутывает его теплом своих рук, своей постели. Порою эти отношения приобретают явно сексуальный характер. Так, в одном из исповедальных рассказов, собранных Штекелем (я его уже цитировала), читаем:

Я кормила грудью своего сына, но это мне не давало радости, так как он не рос и мы оба теряли в весе. Для меня в этом было что-то сексуальное, и я ощущала стыд, давая ему грудь. Восхитительно было чувствовать маленькое теплое тельце, прижимающееся к твоему телу; сладостная дрожь пробегала по мне, когда его ручонки касались меня. Вся моя любовь как бы отделялась от меня и направлялась к сыну… Ребенок слишком часто был со мной. Как только он видел меня лежащей в постели, ему было года два, он тотчас полз ко мне, стараясь взобраться на меня. Своими ручонками он ласкал мои груди и пальчиком хотел коснуться низа; мне это доставляло такое удовольствие, что я с усилием отстраняла его. Нередко я боролась с желанием поиграть его пенисом…

Ребенок растет, и отношение матери к нему меняется; в первое время это «обычный младенец», один из множества ему подобных: мало-помалу у него появляются свои, индивидуальные черты. В этот период женщины властные или очень чувственные охладевают к ребенку, напротив, другие – например, Колетт – начинают больше интересоваться им. Чувства матери к ребенку становятся все более неоднородными: он – второе «я», и иногда у нее появляется искушение полностью отрешиться от себя в его пользу, но он автономный субъект, следовательно бунтарь; он такой ощутимо реальный сегодня, но там, в будущем, это неизвестный молодой человек, и только в воображении можно рисовать, каким будет он, став взрослым; он – богатство, сокровище, но вместе с тем и бремя, и тиран. Радость, доставляемая ребенком матери, зависит от душевной щедрости матери; ей должно быть приятно служить кому-то, отдавать себя, творить счастье. О такой матери пишет К. Одри:

У него было счастливое детство, прямо как описывают в книгах, только на книжное оно было похоже как живые розы на розы, изображенные на открытке. И это счастье шло от меня, как то молоко, которым я его вскормила.

Подобно влюбленной женщине, мать в восторге от сознания своей необходимости; она отвечает определенным требованиям, и это дает основание для ее жизни; но трудность и величие материнской любви состоят прежде всего в том, что она не предполагает взаимности; перед женщиной не мужчина, не герой, не полубог, а маленькое лопочущее существо, наделенное сознанием и случайно обретшее именно это хрупкое тельце; ребенок не обладает еще никакой значимостью и не может придать значимость другому; рядом с ним женщина остается одинокой; она не ждет никакой награды в обмен на свои дары, она вольна сама находить им свои собственные обоснования. Такая душевная щедрость заслуживает высшей похвалы, которой мужчины неутомимо награждают женщину; мистификация начинается тогда, когда, принимаясь прославлять материнство, провозглашают, что любая мать являет собой пример. Да, материнская преданность может быть безупречно искренней; в жизни этот случай редок. Обычно материнское чувство – это своеобразный компромисс между самовлюбленностью, альтруизмом, мечтой, искренностью, неискренностью, преданностью, цинизмом. Из-за существующих у нас нравов судьба ото всех и вся зависимого ребенка может оказаться в руках женщины так или иначе неудовлетворенной: в сексуальном плане ее либо тяготит собственная холодность, либо не утолены ее потребности; в социальном плане она чувствует, что стоит ниже мужчины; она никаким образом не воздействует на окружающий мир и его устройство в будущем; и вот ребенок для нее становится средством компенсации всех ее лишений, ее неудовлетворенности; когда понимаешь, до какой степени современное положение женщины мешает ей раскрыться, сколько желаний, порывов, устремлений, притязаний остаются без выхода, приходишь в ужас от мысли, что этой женщине доверены беззащитные дети. Как в свое время с куклами, которых она то ласкала, то мучила, ее поведение носило символический смысл, так и теперь; только для ребенка эти символы поведения означают горькую реальность жизни. Когда мать порет ребенка, она бьет не только его и не столько его, она вымещает на нем свою обиду на мужчину ли, на весь мир, недовольство самой собой; а удары получает ребенок. Мулуджи в «Энрико» как раз дает почувствовать всю тяжесть такого недоразумения: Энрико хорошо понимает, что не его с таким остервенением бьет мать; а мать, опомнившись от исступления, рыдает, упрекая себя и одаривая его нежностью; он не таит на нее обиды, но эти удары не проходят бесследно. Точно так же ведет себя мать в «Удушье» Виолетт Ледюк; набрасываясь на свою дочь, она, собственно, вымещает на ней боль от обиды, нанесенной бросившим ее соблазнителем, от обиды на жизнь, в которой она оказалась униженной и сломленной. Никогда не было тайной, что в составляющие материнского чувства может входить и жестокость; однако с лицемерной стыдливостью была отвергнута идея «плохой матери», ее заменила мачеха; обычно это супруга во втором браке, мучащая ребенка умершей «доброй матери». Да, одна из таких матерей, г-жа Фишини, точь-в-точь примерная г-жа де Флервилль, описана у г-жи де Сегюр. Начиная с «Рыжика» Жюля Ренара появляется все больше произведений, осуждающих матерей за их жестокое отношение к детям: «Энрико», «Удушье», а также «Материнская ненависть» С. де Тервань, «Змея в кулаке» Эрве Базена. Безусловно, типы матерей в этих романах в какой-то степени из ряда вон выходящие, все-таки моральные устои и правила приличия заставляют большинство женщин сдерживать свои недостойные порывы; но те, что фигурируют в указанных романах, грубо и импульсивно выплескивают свое недовольство, свой гнев на ребенка в резком окрике, в порке, шлепках, пощечинах, непристойной ругани, оскорблениях и разного рода наказаниях. Есть матери с откровенно садистским характером, а есть другие, и их немало, – очень капризные; почувствовать свою власть для них особая радость; совсем крошечное дитя в их руках игрушка: если это мальчик, они, не стесняясь, подшучивают над его половым членом; если это девочка, они делают из нее куклу; а потом начинают требовать от этого маленького невольника слепого повиновения; тщеславные, они демонстрируют своего ребенка всему свету, как ученую собачку; ревнивые, с собственническими наклонностями, они изолируют своего ребенка ото всех. Сплошь и рядом женщина настроена на вознаграждение за свои заботы о ребенке; она лепит для себя воображаемый образ, который станет восхищаться ею, обожать ее и многократно благодарить, а она в этой модели будет узнавать самое себя. Когда Корнелия, указывая на своих сыновей, с гордостью произнесла: «Вот мои сокровища», она подала роковой пример будущим матерям; слишком многие из них живут в надежде повторить однажды этот самодовольный жест; и ради этой цели они не колеблясь приносят в жертву маленького индивида из плоти и крови, ибо их не удовлетворяет то, что он есть, и неведение того, чем он может стать. И вот они обязывают его быть похожим на их мужа или, наоборот, не быть похожим на мужа, а воплотить в себе дедушку, бабушку, кого-нибудь из высокочтимых предков; они подражают какой-нибудь знаменитости: одна немецкая социалистка была в полном восхищении от Лили Браун, рассказывает X. Дейч; у знаменитой возмутительницы спокойствия был гениальный сын, рано умерший; стремившаяся ей подражать социалистка вбила себе в голову, что и ее сын должен быть гением, и стала к нему относиться как к будущему гению, а в результате из него вышел бандит. Этот противоречащий естественному порядку вещей деспотизм вреден для ребенка, а для матери он кончается разочарованием. X. Дейч рассказывает нам еще одну потрясающую историю, речь пойдет об итальянке, за жизнью которой она наблюдала несколько лет.

У г-жи Мадзетти было много детей, и постоянно раздавались ее жалобы на трудности то с одним, то с другим ребенком; она обращалась к кому-нибудь за помощью, но ей сложно было помочь из-за ее высокомерного отношения ко всем, и в особенности к собственному мужу и детям; на людях поведение этой дамы было сдержанным и даже важным: совсем иначе было дома – постоянное раздражение и скандалы. Она была из семьи бедных, малокультурных людей и с детства хотела «выделиться»; с этой целью посещала вечерние курсы, и, кто знает, возможно, ее амбициозные устремления были бы удовлетворены, не выйди она в шестнадцать лет замуж за человека, сексуально ее привлекавшего и ставшего отцом ее ребенка. Г-жа Мадзетти продолжала посещать курсы и предпринимала другие усилия, не теряя надежды вырваться из своей среды; муж ее был хорошим, квалифицированным рабочим, однако агрессивность, заносчивость жены довели его до того, что он стал пить; и, может быть именно мстя за себя, он много раз делал ее беременной. Некоторое время г-жа Мадзетти мирится со своим положением, а затем расстается с мужем и начинает точно так же, как его, третировать детей; в своем нежном возрасте они ее вполне удовлетворяют: старательные, прилежно учатся, получают хорошие отметки и т. д. Но когда старшей дочери Луизе исполнилось шестнадцать, появился страх, не повторит ли дочь ее ошибок: строгость и даже жестокость матери принимают такие формы, что случается то, чего она более всего боится, – Луиза в отместку приносит домой незаконнорожденного ребенка. Все дети в основном принимали сторону отца, а не матери, донимавшей их своими высокими моральными требованиями; г-жа Мадзетти никогда не питала добрых, нежных чувств ко всем детям одновременно, она выделяла одного и возлагала на него все надежды, а затем меняла любимца без всякой на то видимой причины, вызывая тем самым у детей злобу и ревность. Дочери одна за другой пошли по рукам, неся домой сифилис и незаконнорожденных детей; сыновья стали ворами. А бедная мать не хотела понимать, что именно ее требования образцово-показательного поведения толкнули детей на этот путь.

Вот такая воспитательная твердолобость и капризный садизм, о котором я уже говорила, нередко сочетаются; свои приступы гнева против ребенка мать объясняет желанием его «воспитать», а провал в воспитании усиливает ее враждебное отношение к ребенку.

Не менее часто встречается и другое отношение к детям, и оно тоже им вредит, – это мазохистская преданность; иная мать, дабы заполнить внутреннюю пустоту и наказать себя за тщательно скрываемое недружелюбие, превращается в невольницу своего чада; она до бесконечности культивирует в себе патологическое чувство беспокойства, она не может себе представить ребенка не рядом с собой; она отказывается от всех удовольствий в жизни, просто от личной жизни, в результате чего ее лицо приобретает унылое выражение страдалицы; и во всех этих приносимых, с ее точки зрения, жертвах она черпает право отказывать ребенку в какой бы то ни было свободе; это посягательство на независимость ребенка легко сочетается с тираническим стремлением к властвованию; mater dolorosa превращает свои страдания в орудие садизма; устраиваемые ею сцены безропотной покорности судьбе порождают у ребенка чувство вины, довлеющее порою над ним всю жизнь; и такое поведение матери по вредности воздействия на ребенка страшнее просто скандальных сцен. Разрываясь между противоречивыми чувствами, недоумевая, ребенок не знает, как ему защищаться: то удары, то слезы уличают его как преступника. Великое оправдание своему поведению мать отыскивает в том, что ребенок очень далек от осуществления счастливой реализации ее самой, обещанной ей еще в детстве: она его наказывает за то, что оказалась жертвой мистификации, которую он наивно разоблачил. Со своими куклами она обращалась как хотела; помогая сестре, подруге в уходе за младенцем, она не ощущала никакой ответственности. А теперь общество, муж, мать и собственная гордость требуют от нее отчета за самостоятельную жизнь этого маленького существа, как будто бы она сама творит эту жизнь; особенно усердствует муж: он с таким же раздражением набрасывается на жену за недостатки у ребенка, как за невкусный обед или за безнравственность ее поведения; его безотносительная требовательность, требовательность вообще, нередко тяжело сказывается на отношении матери к ребенку; независимая по характеру женщина – либо потому, что она одинока, либо в силу беззаботности или особого авторитета в семье – ведет себя несравненно спокойнее тех, над кем висит чужая властная сила, которой они должны так или иначе повиноваться, при этом заставляя повиноваться ребенка. Немыслимо трудно обуздать, поставить в заданные рамки ребенка, поведение которого почти столь же загадочно, сколь и поведение животного; он подвижен, порывист, неожидан, как силы природы, правда природы человеческой; ребенка нельзя ни выдрессировать без особых ученых слов, как собачку, ни убедить с помощью фразеологии взрослых: ребенок пользуется этой сложностью ситуации, противопоставляя словам животную стихию плача, истерики, отвечая дерзкими словами на принуждения. Конечно же, в какой-то период воспитание ребенка увлекает женщину, и, если у нее находится время, ей нравится заниматься им специально: скажем, женщина-мать ведет ребенка в сквер, где он спокойно играет, в этой ситуации для нее он – такое же верное алиби, как в период беременности, когда он обитал в ее животе; нередко, сохранив в себе в той или иной мере детские черты, женщина дурачится вместе с ним, вспоминает ребячьи игры, словечки, разные забавы – одним словом, радости минувших лет. Когда же она стирает, занята на кухне, кормит грудью младшего ребенка, ходит за покупками, принимает гостей и особенно когда она занимается мужем, старший ребенок докучает ей, изнуряет ее; у нее нет свободного времени на его «воспитание»; для нее прежде всего – не допустить беды; он ломает, рвет, пачкает – это постоянная опасность для окружающего и для него самого; он все время двигается, кричит, разговаривает, шумит – он живет своей жизнью; и эта жизнь доставляет хлопоты его родителям, беспокоит их. Их интересы не совпадают: возникает драматическая ситуация. Ребенок постоянно занимает родителей, это нагрузка, и те все время требуют от него каких-то жертв, а он не понимает почему; они требуют, чтобы он поступался чем-либо ради их спокойствия и ради собственного будущего тоже. Естественно, он бунтует. Он не понимает тех объяснений, что пытается вдолбить ему мать: она не может пробиться к его сознанию; его мечты, страхи, тревожащие его мысли, желания образуют свой, закрытый, непрозрачный мир; мать может только со стороны, осторожно вносить известный ей порядок в жизнь существа, воспринимающего все навязываемые ему законы как абстракцию, как бессмысленное насилие. Ребенок взрослеет, непонимание остается: он попадает в мир иных интересов, иных ценностей, где нет места его матери; нередко он ее за это презирает. Особенно мальчик; гордый своей принадлежностью к мужскому племени, он посмеивается над матерью с ее женскими установками; она требует, чтобы уроки были сделаны, но сама не знает решения ни одной из задач, заданных ему, не может помочь в переводе латинского текста, не в силах «проследить» за ним. Эти тяжкие проблемы иногда доводят ее до слез, муж же очень редко оценивает сложность обстановки и самой задачи: как управлять существом, с которым ты не можешь найти общий язык, хотя это и человеческое создание; как войти в независимую жизнь, свобода которой определяется и отстаивает себя именно в борьбе с тобой.

Складываются разные ситуации в зависимости от того, кто является объектом воспитания – мальчик или девочка; и хотя мальчик «труднее», мать обычно легче приспосабливается к нему. Большинство женщин хотят сына прежде всего потому, что считают положение мужчины особым, более престижным, ну и из-за конкретных привилегий, связанных с этим. «Родить мужчину – это прекрасно!» – говорят они; мы уже знаем, что они хотят произвести на свет «героя», а герой, как известно, мужского пола. Сын может стать начальником, вождем, солдатом, изобретателем; он может стать властителем на всей земле, и его мать станет соучастницей его бессмертия; дома, которые ей не пришлось построить, страны, в которых не смогла побывать, книги, к чтению которых не было времени приступить, – все это даст ей он. И с его посредничеством она овладеет миром, но при условии обретения власти над сыном. Вот так рождается парадокс в отношении матери к сыну. Фрейд считает, что во взаимоотношениях матери и сына менее всего двойственности; на самом же деле в материнстве, как и в замужестве, и в любви, у женщины всегда присутствует неоднозначность по отношению к мужской трансцендентности, мужскому превосходству; если супружеская или любовная жизнь вызвала в ней враждебное отношение к мужчинам, она будет искать удовлетворения во власти над самцом в детском обличье; она с иронической фамильярностью станет подшучивать над высокомерными притязаниями маленького полового органа: порою она станет даже запугивать ребенка угрозами за неповиновение отнять его. Но даже если она более кротка и миролюбива, даже если она уважает в своем сыне будущего героя, она все равно стремится удержать его в своей власти, закрепив раз и навсегда неизменное, хорошо знакомое ей положение вещей; вот почему к мужу она относится как к ребенку, к сыну только как к младенцу. Было бы слишком рационально, слишком просто считать, что мать хотела бы оскопить своего сына; ее мечта более противоречива: она хочет, чтобы его возможности были безграничными и в то же время чтобы он весь помещался у нее на ладони, чтобы он правил всем миром и стоял на коленях перед ней. Она поощряет в нем изнеженность, пристрастие к вкусной еде, великодушие, скромность, любовь к сидячему образу жизни, она запрещает ему спорт, встречи с товарищами, она его делает неуверенным в себе, потому что ей хочется, чтобы он принадлежал только ей; и вместе с тем она разочарована, если он не стал авантюристом, чемпионом, гением, которым бы она могла гордиться. То, что влияние матери нередко бывает пагубным – как утверждал Монтерлан, как ярко показал Мориак в «Прародительнице», – вне сомнений. К счастью, мальчик может легко уклониться от такого воздействия: общественные нравы, само общество побуждают его к тому. Да и сама мать готова покориться судьбе: ей хорошо известно, что в борьбе с мужчиной у женщины неравные с ним возможности. Она находит утешение, разыгрывая роль mater dolorosa или предаваясь тщеславным мыслям о победителе, которого произвела на свет.

Девочка в большей степени принадлежит матери; притязания матери, следовательно, возрастают. Их взаимоотношения окрашены в более драматичные тона. Дочь для матери не представитель касты избранников судьбы, а ее двойник. На дочь проецируется вся двойственность отношения к себе самой; а когда обнаруживаются искажения alter ego, мать переживает это как предательство. Конфликты, о которых уже шла речь раньше, именно между матерью и дочерью носят особенно острый характер.

Есть другие женщины, из тех, что удовлетворены жизнью и не стремятся найти второе воплощение в дочери или, по крайней мере, воспринимают дочь без разочарования; такие матери хотят предоставить своему ребенку те же возможности, что были и у них, а также постараются дать то, чего сами были лишены; они сделают его юность счастливой. Колетт нарисовала портрет одной из таких матерей, уравновешенных, душевно щедрых; Сидо нежно любит свою дочь и растит ее без принуждений; она отдает ей себя, никогда ничего не требуя взамен, потому что радость она черпает в собственном сердце. Может быть и так, что, отдавая всю себя своему двойнику, в котором мать не только угадывает себя, но и видит, что он превосходит ее, она в конце концов полностью отчуждается от себя, отрекается от своего собственного «я», единственной ее заботой остается счастье ребенка; при этом возможно даже эгоистичное и жесткое отношение ко всем остальным; в такой ситуации мать подстерегает опасность надоесть той, которую она обожает, как это случилось с г-жой де Севинье, ставшей в тягость г-же де Гриньян; дочь в раздражении станет отделываться от тиранической преданности; часто это не удается, и она всю жизнь остается инфантильной, теряясь перед выпадающей на ее долю ответственностью, потому что ее слишком опекали, долго «высиживали». Но самый тяжелый случай – когда на девушку давит своеобразный материнский мазохизм. Некоторые женщины переживают свою принадлежность к женскому роду как истинное проклятие: рождение дочери, хотели они ее или нет, воспринимается с горьким удовольствием обрести себя в другой жертве; в то же время они считают себя виновными в ее появлении на свет; упреки в свой адрес, чувство жалости к себе, вновь обострившееся при появлении дочери, – все это переводится в бесконечное беспокойство; они ни на шаг не отпускают ребенка; они кладут девочку спать в свою постель, спят вместе с ней пятнадцать, двадцать лет; огонь этой беспокойной страсти уничтожает девочку.

Большинство женщин, с одной стороны, требуют уважения к женщине, с другой – ненавидят женскую долю; так и живут в злобе на нее. Отвращение, питаемое ими к своему полу, могло бы их подвигнуть дать дочерям мужское воспитание, но они редко оказываются так щедры. В раздражении оттого, что произвела на свет женщину, мать встречает ее двусмысленным выражением, похожим на проклятие: «Ты будешь женщиной». Она надеется при этом компенсировать свою неполноценность, делая из той, которую рассматривает как свою копию, существо высшего порядка; вместе с тем она награждает дочь тем же пороком, от которого пострадала сама. Порою она стремится навязать ребенку в точности свою судьбу: «Это было вполне хорошо для меня, подойдет и тебе; меня так воспитывали, и я от тебя требую того же». Порою, наоборот, она строго-настрого запрещает дочери брать в качестве примера свою жизнь: мать хочет, чтобы ее опыт чему-то служил, это тоже своеобразный способ взять реванш. Женщина легкого поведения отдает дочь в монастырь, невежда посылает ее учиться. В «Удушье» мать, видя в дочери ненавистное ей последствие ошибки молодости, в ярости говорит ей:

Попробуй понять. Если с тобой случится что-нибудь подобное, я отрекусь от тебя. Я ведь в свое время понятия ни о чем не имела. Грех! Что это такое, неясно, что-то неопределенное, грех! Если мужчина позовет тебя, не ходи с ним. Иди себе своей дорогой. Не оборачивайся. Я тебя предупредила, слышишь, а если это случится, не ищи у меня жалости, оставайся одна в этой грязи.

Мы уже знаем, что г-жа Мадзетти, изо всех сил желая уберечь дочь от повторения ее собственной ошибки, добилась обратного. Штекель так описывает комплекс «материнской ненависти» к дочери:

Я был знаком с женщиной, нетерпимо относившейся к своей четвертой дочери, милому, очаровательному созданию, с самого момента ее рождения… Она считала, что та унаследовала все недостатки своего отца, мужа этой женщины… А дело было в том, что малышка родилась, когда за этой дамой ухаживал другой мужчина, поэт, в которого она была страстно влюблена; и мать надеялась, что – как у Гёте в «Избирательном сродстве» – ребенок будет похож на любимого. А девочка с рождения заметно походила на отца. Но это не все, в своей дочери мать видела свое отражение: восторженность, нежность, набожность, чувствительность. А ей хотелось бы видеть себя сильной, непреклонной, твердой, воздержанной, энергичной. Наблюдая свои черты в девочке, она ее ненавидела за это гораздо больше, чем за ее сходство с отцом.

Конфликты становятся серьезнее по мере взросления девочки; известно, что дочь добивается своей независимости от матери: в глазах матери это проявление чудовищной неблагодарности; мать не щадит сил в стремлении «укротить» эту затаившуюся волю; она не приемлет, чтобы ее двойник стал «другой» личностью. Удовольствие, испытываемое мужчиной рядом с женщиной, – это чувство превосходства, женщине же ведомо подобное чувство только рядом с детьми, особенно с дочерьми; и если ей приходится отказаться от своих привилегий, от своей власти, она чувствует себя обездоленной. Любая мать, любящая ли, недобрая, независимость детей воспринимает как крушение своих надежд. Она переживает двойную ревность: к окружающему миру, который отбирает у нее дочь, и к дочери, которая, завоевывая часть этого мира, крадет таким образом его у своей матери. Эта ревность прежде всего касается взаимоотношений дочери и ее отца; нередко мать использует ребенка с целью привязать мужа к домашнему очагу; в случае неудачи ее одолевает досада; если же ей это удается, в ней быстро оживает детский комплекс: она сердится на дочь, как когда-то на свою мать, дуется, считает себя брошенной, непонятой. Одна француженка, бывшая замужем за иностранцем и очень любившая своих дочерей, тем не менее однажды в гневе воскликнула: «Хватит с меня, я не желаю больше жить с этими чужаками!» Нередко старшая из дочерей, будучи любимицей отца, особенно подвергается нападкам матери. Мать постоянно подавляет ее, давая трудные задания, требуя серьезности не по возрасту: дочь в глазах матери соперница, и она к ней относится уже не как к ребенку, а как к взрослому человеку; и дочь познает, что «жизнь – это не роман, что она не усыпана розами, что в ней надо делать не только то, что хочешь, и вообще мы явились на землю не для того, чтобы развлекаться…». Очень часто мать несправедливо дает шлепки и пощечины ребенку, просто так, впрок, «дабы неповадно было»; помимо всего прочего, она хочет показать, кто хозяин положения: ведь ее более всего удручает, что в действительности у нее нет никаких преимуществ перед одиннадцати – или двенадцатилетней дочерью; в этом возрасте девочка уже может справиться с домашними делами, это «маленькая женщина»; к тому же она очень живая, остро воспринимающая окружающий ее мир, у нее светлая головка, она рассудительна – все это, по мнению многих, дает ей превосходство над взрослыми женщинами. Мать жаждет безраздельно царствовать в женском универсуме; она видит себя единственной, неповторимой, незаменимой; и на́ тебе, юная помощница сводит эту роль до чистой обыденности. Она яростно обрушивается на дочь, если находит в доме беспорядок после двухдневного отсутствия, но в еще большую ярость она приходит, убеждаясь, что жизнь в семье в ее отсутствие протекала совершенно нормально. Она не может согласиться с тем, что ее дочь становится и в самом деле ее двойником, ее сменой. Между тем еще невыносимее видеть, что дочь открыто утверждает себя, становится личностью. Матери упорно не нравятся все те подруги дочери, у которых она ищет поддержки, противясь домашнему гнету, и которые подбадривают ее, поощряя «не покоряться»; мать высказывает в их адрес критические замечания, старается помешать дочери слишком часто с ними видеться, а то и вовсе запрещает им встречаться под предлогом «дурного влияния». Любое влияние, кроме ее собственного, признается дурным; с особой неприязнью мать относится к женщинам приблизительно своего возраста, к которым дочь питает добрые, сердечные чувства: такие взаимоотношения объявляются ею вздором и даже относятся к числу нездоровых. Порою, чтобы привести мать в раздражение, ребенку достаточно развеселиться, проявить беззаботность, затеять игру, рассмеяться; мальчикам это прощается охотнее; они пользуются своими «мужскими» привилегиями; что ж, это естественно, ведь женщина с давних пор отказалась от невыполнимой задачи соперничества с мужчиной. Но с какой стати другая женщина должна наслаждаться тем, в чем ей, матери, уже отказано? Находясь, как в ловушке, во власти всегда важных семейных проблем, мать завидует дочери, тому, что у нее есть какие-то занятия, развлечения, позволяющие ей избавиться от скуки домашнего очага; и это бегство дочери из дома переживается матерью как развенчание всех тех ценностей, ради которых она принесла себя в жертву. Ребенок взрослеет, и обида все с большей силой гложет материнское сердце; каждый новый год клонит ее жизнь к закату, а юное тело дочери год от года крепнет, расцветает; у матери возникает чувство, что будущее, открывающееся перед дочерью, украдено у нее; этим можно объяснить раздражение, возникающее у некоторых женщин при появлении у дочери первой менструации: они сердятся на дочь за то, что отныне она становится по-настоящему женщиной. Перед юным созданием открываются самые разные возможности, тогда как удел матери – повторение того, что уже было, рутина; перед взрослеющей женщиной открывается еще неизведанное – именно в этом ей завидует мать и по этой причине питает к ней неприязненные чувства; мать не может присвоить возможности дочери, и поэтому она старается их ограничить, а то и свести на нет: не выпускает дочь из дому, следит за ней, тиранит, намеренно плохо одевает, отказывает в каких-либо развлечениях, приходит в неописуемый гнев, если девушка пользуется макияжем, «выходит в свет»; вся горечь, накопившаяся за жизнь, оборачивается против новой, молодой жизни, устремленной в будущее; мать пытается унизить девушку, высмеивает все ее начинания, притесняет. Нередко между ними разгорается открытый бой, и вполне понятно, его выигрывает младшая, время работает на нее; но у этой победы вкус вины: поведение матери рождает у дочери и возмущение, и угрызения; мать одним своим существованием делает дочь виноватой: известно, что это чувство вины может очень серьезно отразиться на будущем дочери. Хочешь не хочешь, а матери приходится в конце концов признать свое поражение; когда же дочь становится взрослой, между ней и матерью устанавливаются дружеские отношения, более или менее спокойные. Однако старшая навсегда сохраняет чувство разочарования и обманутых надежд, а младшую нередко преследует ощущение висящего над ней проклятия.

Нам еще предстоит коснуться взаимоотношения детей и их матери, женщины зрелого возраста; однако в жизни матери эти взаимоотношения занимают особенно важное место именно в первые двадцать лет ребенка. Из всего сказанного выше становится очевидной крайне опасная ложность двух широко распространенных предрассудков. Согласно первому из них, материнство способно заполнить собой всю жизнь женщины; это вовсе не так. На свете масса несчастных, озлобленных, неудовлетворенных жизнью матерей. Пример тому Софья Толстая, рожавшая более двенадцати раз; на каждой странице дневника она возвращается к одной и той же мысли: все вокруг и внутри ее пусто и бессмысленно. Дети вносят в ее жизнь подобие мазохистского мира. «Появились дети, и я уже не чувствую себя молодой. Мне спокойно и радостно». Отказ от молодости, от красоты, от личной жизни компенсируется толикой покоя, она чувствует себя повзрослевшей, свою жизнь – оправданной. «Чувство, что я необходима им, приносит мне большое счастье». Для Софьи дети – орудие, позволяющее оспаривать превосходство мужа. «Мой единственный источник, мое единственное оружие, позволяющее восстановить наше равенство, – это дети, в них энергия, радость, здоровье…» Но они одни, только они совершенно не в силах наполнить смыслом снедаемое тоской существование. 25 февраля 1865 года, после короткой экзальтации, она пишет:

И я тоже, я тоже хочу и могу все[412]. Однако это чувство возникает и проходит, и тогда я констатирую для себя, что ничего не хочу, ничего не могу, только одно – ухаживать за малышами, есть, пить, спать, любить мужа и детей, что в конечном счете должно было бы быть счастьем, меня же это повергает в печаль, и, как и вчера, мне хочется плакать.

А одиннадцать лет спустя:

Я решительно отдала все свои силы воспитанию детей, страстно желая делать это хорошо. Но господи боже мой! как я нетерпелива, раздражительна, я кричу!.. Как же печальна эта вечная борьба с детьми!

Взаимоотношения матери и детей определяются содержанием жизни матери; они зависят от ее отношений с мужем, от того, каким было прошлое женщины, есть ли у нее другие занятия, помимо заботы о детях, и каковы они, как она ладит сама с собой; глубочайшая ошибка и, можно даже сказать, абсурд видеть в ребенке панацею от всех бед. К такому же выводу приходит и X. Дейч в работе, на которую я неоднократно ссылалась; изучая разные стороны материнства, она опиралась на свой опыт врача-психиатра. X. Дейч очень высоко оценивает функцию материнства; именно реализация этой функции, по ее мнению, позволяет женщине состояться полностью, но при условии, что женщина делает этот выбор сама, добровольно и искренне, всем своим существом желая этого; молодая женщина должна находиться в таком психологическом, моральном и материальном положении, которое позволило бы ей выдержать эту нагрузку; в противном случае последствия катастрофичны. В частности, преступно советовать рожать ребенка в качестве средства излечения женщинам, страдающим меланхолией или невропатией; это будет несчастьем и для женщины, и для ребенка. Только уравновешенная женщина, здоровая, ясно отдающая себе отчет в том, какую ответственность она на себя берет, способна стать «хорошей матерью».

Я уже говорила о том, что над браком в принципе как бы тяготеет проклятие. Это происходит оттого, что чаще всего обе стороны соединяются в нем в своей слабости, а не в силе, ибо каждый требует чего-то от другого, вместо того чтобы с радостью самому отдавать. Еще большая иллюзия, чреватая сильным разочарованием, – мечтать с помощью ребенка ощутить полноту жизни, обрести желанное тепло в жизни, значимость – одним словом, все то, чего женщина без него не сумела создать, почувствовать; ребенок приносит радость только женщине, способной бескорыстно желать, чтобы счастливым был другой человек, только той, которая, не думая о себе самой, стремится найти продолжение жизни в другом. Несомненно, рождение и воспитание ребенка можно рассматривать как особое предназначение, но это предназначение не более, чем какое-либо другое, может служить готовым оправданием всему на свете; вот почему нужно, чтобы это предназначение было желанным само по себе, а не потому, что оно сулит те или иные выгоды. Штекель очень справедливо заметил:

Дети – не заменитель любви; если жизнь разбита, они не закроют ее бреши; они не предназначены для того, чтобы заполнять пустоту нашей жизни; это ответственность, тяжелые обязанности; это самое щедрое украшение свободной любви. Они – не игрушка для родителей, не исполнение их долга перед жизнью, не компенсация неудовлетворенных амбиций. Дети – это обязанность вырастить счастливых людей.

В этой обязанности нет ничего естественного: природа не может диктовать какой бы то ни было моральный выбор; моральный выбор предполагает обязательства. Рожать детей означает брать на себя обязательства; если же мать впоследствии уклоняется от них, она совершает преступление против человеческого существования, против свободы; однако никто не может ее к этому принудить. Отношение родителей к детям, как и отношение супругов друг к другу, должно быть плодом свободного выражения воли и желания. Считать, что для женщины ребенок – это ее особое самовыражение, преимущественная реализация, даже и неверно; можно слышать, как с легкостью говорят о женщине, что она кокетка, часто меняет любовников, лесбиянка, стремится к власти потому, что у нее «нет детей»; сексуальная жизнь женщины, цели, которые она ставит перед собой в жизни, то, что она считает важным, ценным, значительным, к чему стремится, видимо, вполне заменяют ребенка. На самом деле мы имеем здесь самую элементарную неточность или недобросовестность, некорректность выражения: с тем же правом мы можем сказать, что по той причине, что женщине не повезло в любви, что у нее нет никаких занятий в жизни, ее сексуальные потребности не удовлетворены, она хочет заиметь ребенка. Распространенный псевдонатурализм скрывает вполне определенную, специально разработанную социальную мораль. Она оформлена словесно, как рекламный лозунг: ребенок – это высшая цель для женщины.

Второй, также ошибочный, предрассудок навязан первым, будто ребенок находит свое надежное счастье в руках матери. На свете нет матерей «бессердечных от природы», поскольку материнская любовь совсем не природное, врожденное от природы чувство, а есть на свете, и именно в этом все дело, плохие матери. Одно из важных утверждений психоанализа касается опасноси, которую представляют для ребенка «нормальные» родители. Взрослые-родители могут страдать от разного рода комплексов, неврозов, их могут преследовать навязчивые идеи, а корни этого кроются в семейном прошлом; родственники со своими конфликтами, ссорами, драмами наименее подходящая компания для ребенка. Неся на себе следы жизни в отчем доме, родители в свою очередь допекают собственных детей комплексами, неудовлетворенностью, несбывшимися надеждами; и эта злополучная цепочка, каждое звено которой – драма, будет нескончаемой. Так, садомазохистские проявления матери создают у дочери комплекс вины, оборачивающийся ее садомазохистским отношением к своим детям, и тому есть много примеров. Чудовищное лицемерие заложено в сочетании презрительного отношения к женщине, ее недооценки, с одной стороны, и уважения, оказываемого матерям, – с другой. Отказывать женщине в праве на общественную деятельность, признавать карьерные амбиции только за мужчинами, во всеуслышание заявлять, что, о какой бы профессии ни шла речь, женщина менее способна к ней, чем мужчина, и одновременно доверять ей самое тонкое, самое важное на свете дело, какое только может быть, – воспитание, выращивание человеческого существа – это ли не преступный парадокс? На свете есть масса женщин, которым нравы их народов, традиции страны не позволяют получать образование, овладевать культурой, занимать ответственные посты, приобщаться к общественно полезной деятельности, – все это прерогатива мужчин, которые между тем, не испытывая угрызений совести, отдают в руки женщин детей, как некогда в детстве им дарили кукол, чтобы утешить и отвлечь от мыслей об их более низком положении по сравнению с мальчиками; им всячески мешают жить, а в качестве компенсации позволяют играть в игрушки из плоти и крови. И женщине нужно, видимо, быть в высшей степени счастливой или святой, чтобы противиться искушению злоупотребить теми правами, которые у нее есть. Кто знает, может быть, справедливо высказывание Монтескье о том, что было бы лучше, если бы женщинам доверили управление государством, чем доверять им семью, ибо, как только представляется случай, женщина проявляет себя не менее здравомыслящей, деятельной, чем любой мужчина: именно в умении абстрактно мыслить и согласованно действовать у женщины наиболее ярко проявляются сильные стороны ее пола; сегодня ей куда труднее избавиться от груза своего прошлого, прошлого женщины, и обрести эмоциональную устойчивость, в ее нынешней ситуации ничто не благоприятствует этому. Мужчина тоже, как известно, куда выдержаннее и разумнее ведет себя на работе, чем дома; там он с математической точностью производит свои расчеты, четко и спокойно обдумывает свои замыслы, а дома он непоследователен, он лжет, капризничает, рядом с женой он «распускается», а та, в свою очередь, «распускается» с ребенком. И эта поблажка себе самой, эта потачка очень опасна, опаснее той, что позволяет себе мужчина, ведь у женщины есть та или иная возможность защитить себя перед мужем, а ребенок, в сущности, беззащитен перед матерью. Без сомнения, было бы предпочтительнее для блага ребенка, чтобы его мать была цельной натурой, морально не искалеченной, чтобы она находила способы для самовыражения, самореализации в своей работе; было бы также желательно, чтобы ребенок находился на попечении родителей несравненно меньше времени, чем теперь, чтобы его занятия, развлечения проходили в среде его сверстников, под наблюдением взрослых, не связанных с ним родственными узами, чье отношение к нему свободно от родственных чувств.

Даже если ребенок появляется на свет как сокровище, в семье счастливой или, по крайней мере, спокойной, «потолок» его матери определяет его бытие. Он не способен преодолеть ее имманентности; она заботится о плоти ребенка, ухаживает за ним, печется о нем, но она создает только одну жизненную ситуацию, одну модель в соответствии с заложенными в ней данными, и только свобода, данная ребенку, позволяет ему выйти за пределы этой заданной ситуации; когда же мать делает ставку на его будущее, пытаясь обрести трансценденцию, прорваться сквозь пространство и время, она в очередной раз ставит себя в зависимое положение. И не только неблагодарность, но и неудача сына рушит все ее надежды: как в замужестве или любви она ищет в Другом обоснование своей жизни, так и на ребенка она перекладывает ту же заботу, тогда как единственно правильным поведением было бы взять ответственность на себя, по своему усмотрению распорядиться своей жизнью. Мы уже говорили, что неполноценность женщины есть результат того, что она обречена на воспроизводство жизни, тогда как мужчина призван творить ее смысл, заниматься вещами более значимыми, чем простое повторение фактов существования; заключить женщину в рамки материнства означало бы сделать подобную ситуацию вечной. Сегодня женщина требует допустить ее к участию в движении, посредством которого человечество ищет смысл своего бытия, преодолевая его ограниченность; она согласна воспроизводить жизнь, только если у этой жизни есть смысл; она не желает быть матерью, не облеченной определенной ролью в экономической, политической и социальной жизни. Женщине не безразлично, производит ли она на свет пушечное мясо, раба, чью-то жертву или свободного человека. В хорошо организованном обществе, где ребенок будет в значительной степени на попечении коллектива профессионалов, а мать окружена заботой, пользоваться поддержкой, женщина вполне сможет сочетать материнство со своей работой. С другой стороны, у работающей женщины – будь то крестьянка, инженер-химик или писательница – беременность протекает гораздо легче только по той причине, что она не сосредоточена на своей собственной персоне; жизнь этой женщины наполнена смыслом, благодаря этому она даст ребенку максимум, требуя от него минимум; именно такая женщина, добиваясь успеха в своих начинаниях, побеждает в борьбе, познает истинные человеческие ценности, она же будет и лучшей воспитательницей для потомства. Если сегодня женщина чаще всего с трудом сочетает работу, на много часов отрывающую ее от дома и отнимающую у нее все силы, с воспитанием детей, так это потому, что, с одной стороны, женский труд еще до сих пор очень часто сродни рабству; с другой – не предпринято никаких шагов, чтобы детям были обеспечены здоровый уход, хорошее содержание и воспитание вне дома. Здесь нужно говорить о несостоятельности социальной системы, а не оправдывать ее с помощью софистических уловок, заявляя о неписаном законе, согласно которому мать и дитя принадлежат исключительно друг другу; на самом деле эта обоюдная принадлежность означает лишь двойной и пагубный для обеих сторон гнет.

Идея, что материнство уравнивает женщину с мужчиной, относится к числу мистификаций. Психоаналитики немало потрудились, доказывая, что ребенок для женщины – эквивалент пениса, но, как ни превосходен этот атрибут, все же никто не станет утверждать, что одно обладание им способно оправдать существование или стать его высшей целью. Охотно и много говорили также о священных правах женщины, однако право голосовать женщина получила не как мать; к матери-одиночке до сих пор относятся с пренебрежением; и только замужняя женщина-мать восхваляется, то есть восхваляется та, что находится в подчинении у мужа. И пока муж с экономической точки зрения глава семьи, дети гораздо больше зависят от отца, чем от матери, хотя занимается детьми куда больше мать. Вот почему, и мы это уже видели, отношение матери к детям непосредственно диктуется ее взаимоотношениями с супругом.

Таким образом, супружеские отношения, домашнее хозяйство, материнство образуют такую структуру, все компоненты которой взаимосвязаны; нежно привязанная к своему мужу, женщина с легкостью несет все нагрузки домашней жизни; счастливая в своих детях, она снисходительна и ласкова к мужу. Однако добиться такой гармонии нелегко, так как предписанные женщине различные функции плохо согласуются между собой. Женские газеты дают множество советов хозяйкам, как сохранить свою сексуальную привлекательность, занимаясь мытьем посуды, как оставаться элегантной во время беременности, как совмещать кокетство, изящество, материнство и ведение хозяйства; но та женщина, которая решится с рвением и пунктуальностью следовать их советам, вскоре почувствует себя в полной растерянности, смятении, панике от непосильности для нее такой нагрузки; как сохранить привлекательность и оставаться желанной, если потрескавшиеся руки и потерявшее от родов форму тело стесняют тебя, вызывают чувство неловкости; вот почему, когда женщина остается влюбленной в своего мужа, нередко в душе ее поселяется обида на детей, которые, как ей кажется, наносят урон ее соблазнительности и лишают ее супружеских ласк; если же, напротив, у женщины сильнее развиты материнские чувства, она ревнует детей к их отцу, притязающему на них. С другой стороны, идеальное ведение хозяйства находится, как известно, в противоречии с движением жизни, а ребенок – враг натертого паркета. Материнская любовь нередко теряется где-то среди замечаний, гневных выговоров, вызываемых чрезмерной заботой женщины о своей репутации хорошей хозяйки. И нет ничего удивительного в том, что женщина, вечно находясь в фокусе этих противоречий, проводит целые дни в нервном напряжении и раздражении; она постоянно в чем-то проигрывает, а выигрыши ее непрочны, они не вписываются ни в какое надежное преуспеяние. Ее труд никогда не идет ей во спасение: спасение обретается в чуждой для нее свободной деятельности. Женщина, запертая в четырех стенах, не способна творить свое существование; у нее нет возможности утвердиться в своей индивидуальности; более того, она и не распознает свою индивидуальность. У арабов или индийцев, у многих аграрных народов на женщину смотрят как на самку, на домашнее животное, оценивая ее качества по выполняемой работе, а если с ней что-то случается, она умирает, ее без сожаления заменяют другой. В современном цивилизованном мире женщина в глазах своего мужа обладает той или иной долей индивидуальности; но если только она не отрекается от самой себя, не тонет, как Наташа, в страстной и тиранической преданности своей семье, она страдает оттого, что ощущает себя всего лишь чистой функцией. Она – хозяйка дома как таковая, супруга вообще, мать вообще, единственная и одновременно как все; Наташа находит радость в таком самодостаточном самоотрицании и, отвергая любое противостояние, отрицает других. А современная западная женщина, напротив, желает быть замеченной, выделенной другими в качестве этой, конкретной хозяйки дома, этой супруги, этой матери, этой жены. Именно такого удовлетворения она будет искать в общественной жизни.

Глава VII. Жизнь в обществе

Семья – это не замкнутое на себя сообщество: она тесно взаимодействует с другими ячейками общества; семейный очаг – это не только «интерьер», где уединяется супружеская пара, это также свидетельство определенного жизненного уровня, благосостояния, вкуса: все это предъявляется постороннему глазу. В светской жизни главная роль принадлежит женщине. Мужчина связан с общественной средой, как производитель и как гражданин, органической солидарностью, основанной на разделении труда; семейная пара – это социальная единица, статус которой определяется самой семьей, ее классовой принадлежностью, средой, расой и которая механически связана солидарностью с другими группами людей аналогичного социального уровня. Именно жена наилучшим образом поддерживает этот статус: профессиональные отношения мужа часто не совпадают с этим статусом на шкале социальной значимости; неработающая женщина может позволить себе жить в пределах «своего» круга. Она использует свое время для «визитов», «приемов», практически не несущих никакой полезной нагрузки, однако очень необходимых для поддержания соответствующего положения в социальной иерархии. Это, естественно, такие светские взаимоотношения, которым оказывается предпочтение перед другими в силу указанных выше причин. Женщине хочется, наконец, продемонстрировать другим свой внутренний мир, свою внешность, чего не замечают ни муж, ни дети, поскольку это является как бы достоянием всей семьи. Светский долг, состоящий в том, чтобы «представить себя», соединяется с удовольствием, которое женщина испытывает, показываясь на людях.

Прежде всего ей необходимо представить себя саму; занимаясь домашними делами, она и одета соответственно; для выхода в свет и для приема у себя она «наряжается». Дамский туалет несет двойную нагрузку: с одной стороны, это знак социального достоинства его обладательницы (ее образа жизни, материального положения, ее социальной среды), с другой – это выражение дамского нарциссизма, самолюбования; это и просто одежда, это и наряд; и женщина, страдающая оттого, что ничего не делает, надеется выразить с его помощью свое бытие. Следить за своей внешностью, соответственно одеваться – это разновидность труда, позволяющая женщине держать себя в форме, подобно тому как домашняя работа позволяет ей содержать свой дом на нужном уровне; ей представляется, что таким образом она сама творит свое «я». Тем самым нравы побуждают ее отчуждать себя в собственном изображении. Одежда мужчины, как и его тело, должна подчеркивать его трансценденцию, а не привлекать к нему взгляды[413]; ни элегантность, ни красота не понуждают его конституироваться в качестве объекта; да и вообще мужчина, как правило, не склонен рассматривать свою внешность как отражение своей сущности. И наоборот, от женщины само общество требует, чтобы она подавала себя в качестве эротического объекта. Цель сменяющих друг друга мод, которым она беспрекословно подчиняется, – не обнаружить в ней автономного индивида, а, напротив, подавить ее способность к трансценденции, оформить ее в виде жертвы чувственных притязаний мужчины-самца. Никто не намерен поддерживать ее личные устремления, как раз наоборот, им хотят помешать. Юбка ведь куда менее удобна, чем брюки, а в туфлях на высоком каблуке ходить совсем не легко; самые элегантные платья и туфли, самые изящные шляпки и самые тонкие чулки оказываются самыми непрактичными, непрочными. Любая одежда на женщине, слегка обозначающая фигуру, искажающая ее или облегающая, выставляет ее напоказ. Это объясняет интерес девочки-малышки к одежде; облачиться в какой-либо наряд превращается для нее в увлекательную игру; позднее наступает возраст, когда детская независимость восстает против неудобств светлых легких тканей и лакированных туфелек; в переходном возрасте повышенное внимание к своему гардеробу, желание привлечь к себе внимание сменяются небрежным отношением к своей внешности; когда же маленькая женщина осознает свое призвание возбуждать эротические чувства у противоположного пола, она с наслаждением наряжается.

Как мы уже говорили[414], женщина, украшая себя, уподобляется природе и одновременно наделяет ее необходимостью искусственности; она становится для мужчины цветком и драгоценным камнем и превращается в цветок и драгоценный камень для себя самой. Прежде чем одарить мужчину волшебством водной глади, нежностью и теплом меха, она присваивает их себе. Самые значительные свои победы женщина одерживает не благодаря коврам, подушечкам, букетам цветов и прочим разным изящным безделушкам, а с помощью перьев, жемчугов, остроумия и сладкоречия, уместно примененного, шелков, обволакивающих ее стан; они переливаются, отливают разными цветами, нежно ласкают тело женщины, как бы вознаграждая за грубость окружающей ее чувственной вселенной – ее удела; всему тому, что в женщине подчеркивает женщину, уделяется тем больше внимания, чем меньше она сексуально удовлетворена. Многие лесбиянки одеваются по-мужски совсем не потому, что подражают мужчинам или бросают вызов обществу; зачем им ласка бархата и атласа, если ее они получают от женского тела[415]. Женщина, отдающая себя во власть жестких мужских объятий – доставляет ли это ей удовольствие или, что еще хуже, не доставляет, – на самом деле «обнимает» только собственное тело; она его опрыскивает духами, ароматной водой, умащивает душистыми маслами, чтобы уподобиться цветку, а игра бриллиантов на ее шейке оттеняет блеск ее собственной кожи; чтобы завладеть ими, женщина отождествляет себя со всеми сокровищами мира. Она придает им не только чувственное значение, иногда для нее они превращаются в ценности, даже идеалы. Это украшение – подарок, а та драгоценность – талисман. Иная женщина сотворит из себя настоящий букет или вольеру; другая напоминает музей, третья – иероглиф. Жоржетта Леблан в своих мемуарах рассказывает о своей молодости:

Я всегда одевалась, как на картине. Прогуливалась, одетая под Ван Эйка, как аллегория Рубенса или мадонна Мемлинга. Я и сейчас вижу себя идущей по Брюсселю зимним днем, в платье старинного покроя, из бархата аметистового цвета, расшитого серебряной тесьмой, снятой с какой-то ризы. Длинный шлейф платья тянулся за мной, я не считала нужным обращать на него внимание, сознательно подметая им тротуар. Головной убор из меха желтого цвета обрамлял мои белокурые волосы, но самым вызывающим во всем наряде был бриллиант, вставленный в железный обруч, проходивший по центру моего лба. Зачем все это? Да затем, что мне это просто нравилось, для меня это был способ выйти из плена условностей. И чем больше смеялись, когда я проходила мимо, тем немыслимее были мои изобретения. Казалось бы, мне должно быть неловко, поскольку мой внешний вид вызывал насмешки. Ничего подобного, я бы сочла такие чувства для себя позорной капитуляцией… Со мной вообще все было иначе. Ангелы Гоццоли, Фра Анджелико, картины Берн-Джонса и Уоттса служили мне образцами. Цвета неба и утренней зари были излюбленными в моей одежде; широкие, просторные платья свободно спадали, образуя вокруг меня множество мягких складок, волочащихся наподобие шлейфов.

В психиатрических лечебницах встречаются особенно яркие экземпляры такого вот волшебного присвоения окружающего мира. Когда женщина не контролирует своего увлечения украшениями, драгоценностями, разного рода символическими нарядами, забывая повнимательнее рассмотреть себя в зеркале, она рискует выглядеть слишком экстравагантно, а то и причудливо или странно. Для совсем маленькой девочки ее туалет – это карнавальный костюм, превращающий ее в фею, в королеву, в цветок; она считает, что тотчас становится красавицей, нацепив на себя нитки бус, навязав бантики; все эти пестрые, яркие украшения полны для нее волшебной красоты, и она идентифицирует себя с ними; привлеченная цветом какой-нибудь ткани, наивная девушка не замечает, что он не идет к бледному цвету ее лица; особенно щедро плохим вкусом наделены взрослые представители творческих и интеллектуальных профессий. Занятые умственным трудом, они как бы находятся в плену у окружающего их мира, не отдавая себе отчета о собственной внешности; их покоряют старинные ткани и украшения, они в восторге оттого, что в их туалете есть что-то, что напоминает о Китае или о Средневековье, и в зеркало они бросают либо мимолетный, либо самодовольный взгляд. Порою удивляешься нелепости, странности туалета на женщине очень пожилого возраста: диадемы, кружева, вызывающей расцветки и несуразного фасона платья, причудливые украшения – все это невыгодно подчеркивает увядшие черты. Чаще всего это случается с женщиной, когда она перестает интересоваться противоположным полом и туалет, костюм снова, как в детстве, становятся для нее чем-то вроде игры. Напротив, элегантная женщина, которая следит за собой в любом возрасте, свободно может получить от своего костюма чувственное или эстетическое удовольствие, нужно всего лишь, чтобы ее одежда гармонично сочеталась с ее внешними данными; цвет платья может выгодно оттенить цвет лица, фасон подчеркнет красивые линии фигуры либо скроет дефекты. Ей нравятся не предметы ее туалета, а она сама, изящно одетая.

Одежда женщины – не просто украшение; она, как я уже говорила, выражает социальное положение женщины. Лишь проститутка, функция которой сводится исключительно к тому, чтобы служить эротическим объектом, должна выражать себя только в этом единственном качестве; когда-то ее признаками были пышно взбитые волосы, выкрашенные в шафранный цвет, и платье из ткани с яркими цветами, сегодня – это высокий каблук, платье из блестящей ткани в обтяжку, чрезмерный, бросающийся в глаза макияж, резкий, привлекающий внимание запах духов – все это приметы профессии. Любая другая женщина подвергнется порицанию за то, что оделась «как шлюха». Находясь в полной зависимости от своей социальной среды, она должна скрывать свои эротические достоинства или очень сдержанно обнаруживать их. Однако благопристойность состоит не только в том, чтобы одежда возвещала о строгой целомудренности хозяйки. Когда женщина слишком откровенно возбуждает мужской интерес, говорят, что у нее дурные манеры; та же, которая как бы отталкивает от себя мужчин, слывет подозрительной: ей приписывают либо стремление к мужеподобию, лесбиянство, либо желание выделиться, и тогда ее считают эксцентричной. Когда же, отказываясь от роли объекта, она бросает вызов обществу, ее называют анархисткой. Если женщина стремится быть неприметной, она должна оберегать свою женственность. Только нравы, традиции, обычаи устанавливают компромисс между желанием выделиться и целомудрием; «порядочная женщина» должна прикрывать то шею, то щиколотку; девушкам разрешается подчеркивать свои прелести, дабы привлечь внимание претендентов на их руку, замужней же женщине запрещено всякое украшательство – таков обычай в большинстве крестьянских семей. В других случаях девушек обязывают носить воздушные, свободные одежды неброских тонов, скромного покроя, а женщинам постарше разрешаются облегающие платья из яркой, тяжелой ткани, дабы подчеркнуть все прелести фигуры. Скажем, на шестнадцатилетней девочке черное выглядит слишком вызывающе, поэтому в этом возрасте его, как правило, не носят[416]. Правила есть правила, и им, само собой разумеется, следует повиноваться, но в любом случае, даже в самой аскетической среде, женщина сумеет подчеркнуть, что она женщина; жена пастора и та немного завивает волосы, слегка подкрашивается, сдержанно, но все-таки следует моде – одним словом, заботится о своей внешности, чем показывает, что она так или иначе принимает роль самки. Интеграция эротизма в социальную жизнь особенно очевидна в феномене «вечернего платья». Чтобы подчеркнуть значительность празднества, нужно быть роскошной и расточительной, все это вкладывается в вечерний костюм, он должен быть дорогим и совершенно непрактичным, к тому же неудобным, насколько это только возможно; юбка длинная и такая широкая или такая узкая, что сдерживает шаг; драгоценности, платья с воланами, расшитые блестками, украшенные цветами, перьями, парики совершенно меняют женщину, превращая ее в живую куклу. И эта живая кукла выставляет себя напоказ: вот как бесплатно распускаются цветы, так и женщина обнажает свои плечи, спину, грудь. На этих празднествах мужчина никак не должен проявлять своего вожделения, ему оставляется только право на выразительные взгляды, на объятия во время танца; и вместе с тем он может радоваться, что он король в этом королевстве, населенном такими нежными сокровищами. Эти сокровища один мужчина как бы преподносит другому, и весь праздник приобретает сходство с потлачем; каждый мужчина дарит всем присутствующим возможность полюбоваться тем телом, которое составляет его собственность. В вечернем платье женщина предстает в облике той, которая готова подарить удовольствие всем мужчинам, оставаясь гордостью своего владельца.

Это социальное значение туалета позволяет женщине выразить в манере одеваться свое отношение к обществу; послушная установленному обществом порядку, она принимает облик скромного, благовоспитанного человека; возможны и другие варианты: она может представить себя хрупкой, беззащитной, по-детски слабой, таинственной, наивной, строгой, веселой, степенной, слегка дерзкой, незаметной – словом, как ей захочется, у нее есть выбор, или, напротив, женщина станет утверждать себя, бросая вызов условности. Показательно, что в большинстве романов «свободная от предрассудков» женщина непременно выделяется смелостью своего туалета, который подчеркивает в ней качества сексуального объекта и, следовательно, ее зависимость. Например, в романе Эдит Уортон «Эпоха невинности» молодая особа, разведенная, с авантюрным прошлым, решительного нрава, впервые предстает перед читателем в платье с чрезмерным вырезом; между тем спровоцированный ею страшный скандал свидетельствует о ее презрении ко всякого рода конформизму. Таким образом, совсем юная девушка будет развлекаться, одеваясь под даму, взрослая женщина – под девочку, куртизанка – под светскую даму, а светская дама – под роковую женщину. Даже если каждая из них одевается по своим возможностям, во всех случаях речь идет об игре. Лукавство, искусное умение, изобретательность, как и вообще искусство, порождаются воображением. Не только эластичный пояс для чулок, бюстгальтер, перекрашивание волос, макияж меняют фигуру и лицо женщины; даже самая скромная женщина, когда она элегантно одета, уже становится другой; она словно картина, статуя, актриса на сцене, это ее аналог, кто-то сходный с ней, некий субъект, созданный ею персонаж, но не она сама. Вот такое соединение с вымышленным объектом, чем-то, с ее точки зрения, очень достойным и совершенным, как герой романа, как живописный портрет или скульптурный бюст, доставляет ей удовольствие, поднимает в собственных глазах; она стремится раствориться в этом воображаемом образе, показаться в этом новом, ошеломляющем облике и почувствовать себя защищенной.

Именно такой предстает перед нами в своих личных записках Мария Башкирцева, которая неустанно множит свои образы от страницы к странице. Она не забывает описать нам ни один из своих нарядов, и в каждом новом туалете чувствует себя по-новому, иной, новой, и очень себе нравится в обновленном, еще незнакомом, новом, другом облике.

Я взяла большую мамину шаль, в центре сделала дырку для головы и сшила ее по бокам. Эта спадающая классическими складками шаль придает моему облику что-то восточное, библейское, странное.

Я иду к Лаферрьерам, и Каролина за три часа делает мне платье, в котором я словно окутана облаком. Это кусок английского крепа, который она прямо на мне укладывает складками так, что я выгляжу тонкой, изящной, длинной.

Я надеваю шерстяное платье теплого тона с мягкими складками, я похожа на фигуру с картины Лефевра, который так хорошо умел изобразить гибкие, юные станы, сокрытые целомудренной одеждой.

Этот припев повторяется изо дня в день: «Я была прелестна в черном… В сером я была очаровательна… Я была в белом, прелестная».

Г-жа де Ноай, тоже придававшая большое значение нарядам, с грустью вспоминает в своих мемуарах о том, какая драма – дурно сшитое платье.

Я любила яркие цвета, смелые, контрастные сочетания, для меня платье было целой картиной, началом новой жизни, обещанием новых похождений. Когда я надеваю платье, сшитое неуверенной рукою мастера, я непременно страдаю от всех обнаруженных мною недостатков.

Для большинства женщин туалет играет столь значительную роль только оттого, что он воплощает для них одновременно иллюзию и мира, и их собственного «я». В немецком романе «Девушка в искусственном шелке» (И. Койн) речь идет о страсти, питаемой бедной молоденькой девушкой к беличьей шубке; она чувственно ощущает ее ласковое тепло, нежность ее меха; под этой драгоценной шкуркой она видит себя совершенно другой и очень нравится себе; наконец-то она обладает той красотой, которая принадлежит миру и до которой она еще никогда не дотрагивалась, и лучезарная судьба в ее руках, судьба, которая раньше ей не принадлежала.

И вот я увидела шубку, висящую на вешалке, мех ее был такой мягкий, такой нежный, такой ласковый, такого дивно серого цвета, такой застенчивый: мне сразу захотелось обнять ее, так она мне понравилась, я полюбила ее. Она была похожа на утешение и на праздник всех святых, она обещала полную защищенность, как небо. Это была шубка из настоящей белки. Не произнеся ни звука, я сняла свой плащ и надела белку. Этот мех мне очень шел, он, как бриллиант, оттенял мою кожу, и моя кожа полюбила эту шубку, а с тем, что полюбишь, нельзя расставаться, раз уж оно у тебя в руках. А внутри подкладка из марокканского крепа, натуральный шелк, и по ней ручная вышивка. Шубка укутала меня, обняла, и я в этой шубке, мой вид в ней для сердца Губерта были красноречивее моих слов… В этой меховой шубке я была такой элегантной. Это походило на встречу с редким мужчиной, любовь которого превращала тебя в драгоценность. Это манто хочет меня, и я хочу его: мы обладаем друг другом.

Поскольку женщина есть объект, ее манера одеваться и украшать себя меняет ее собственную значимость. Нельзя считать несерьезным, пустым внимание женщины к шелковым чулкам, перчаткам, шляпке: держать марку настоятельно необходимо. В Америке, например, основная часть бюджета работницы расходуется на косметику, украшения, заботу о внешности и одежду; во Франции эта часть бюджета менее весома; но все равно уважение к женщине тем выше, чем «лучше она представлена»; чем настоятельнее ее потребность в устройстве на работу, тем полезнее для нее выглядеть со вкусом и богато одетой; элегантность – это оружие, это вывеска, это требование уважения к себе, это рекомендательное письмо.

Но элегантность – это и кабала; ее знаки требуют высокой оплаты; они так дорого стоят, что порой какому-нибудь инспектору случается застигнуть в большом универмаге иную светскую даму или актрису за кражей духов, шелковых чулок, белья. Именно ради того, чтобы хорошо, модно одеваться, многие женщины занимаются проституцией или пользуются «помощью со стороны»; туалет диктует их потребность в деньгах. Чтобы хорошо одеваться, об этом нужно заботиться, это требует внимания и времени; однако такого рода задача может служить источником приятных эмоций, радости, и здесь также таятся «открытие сокрытых сокровищ», умение выигрышно поторговаться, хитрости, уловки, удачные комбинации, выдумка; ловкая, умелая женщина может сотворить чудо, стать настоящим творцом себя. Дни распродаж и скидок полны безумных приключений. Новое платье уже само по себе праздник для женщины. А макияж, прическа – это своеобразное произведение искусства. В наше время в большей степени, чем когда-то[417], женщина с радостью отдается работе над своим телом, фигурой, этому служат спорт, гимнастика, бани, массажи, режимы питания и отдыха; женщина сама может решать, какой вес ей необходим, и добиваться этого, следить за своей фигурой и не давать ей расплываться, с вниманием относиться к своему цвету лица, заботиться о своей коже; современные нормы красоты, эстетика сегодняшнего дня позволяют ей разнообразить свою внешность, обогащая свою красоту приобретением активных достоинств; она имеет право на тренированные, крепкие мускулы, она категорически против лишнего веса и жировых отложений; а в физической культуре, в спорте она утверждает себя как субъект; в спорте она как бы освобождается, она свободна, во внимание принимаются только ее физические данные, то есть нечто неглавное, второстепенное, случайное; но эта свобода легко оборачивается зависимостью. Звезда Голливуда торжествует над природой, однако в руках продюсера она пассивный объект. Жизнь женщины – это постоянная борьба, а когда она добивается победы, ей есть отчего быть собой довольной, однако женское кокетство обязывает, и стремление не потерять форму требует – как, впрочем, и домашнее хозяйство, ему необходимо внимание – постоянной борьбы со временем, ухода за собой, ибо тело женщины – это тоже объект и его подтачивают годы. Колетт Одри описала этот вечный бой, в точности напоминающий ей ту борьбу, которую у нее в доме прислуга вела с пылью[418].

Она вдруг увидела, что ее тело утратило упругость, монолитность, свойственные ему в молодости; руки потолстели, мышцы ослабли, линия бедер изменилась от лишнего жира, кожа стала отвисать. Ее это очень обеспокоило. Она тут же пересмотрела весь свой распорядок: отныне день будет начинаться с получасовой гимнастики, а вечером перед сном четверть часа массажа. Она принялась изучать учебники по медицине, журналы мод, следить за размером талии. Началось приготовление фруктовых соков, прием слабительных средств по определенным дням, а посуда теперь мылась только в резиновых перчатках. Ее две заботы свелись к одной: во что бы то ни стало омолодить свое тело, довести до блеска свое жилище; и то и другое должно быть доведено до кондиции, так чтобы однажды можно было выставить напоказ и себя и дом и сказать: «Мгновение, остановись…» – и мир замрет, повиснув где-то вне пределов старости и беспорядка… Она стала посещать занятия по плаванию в бассейне, чтобы улучшить свои навыки, а дамские журналы, содержащие разные рецепты и в каждом номере новые рекомендации по обретению и сохранению красоты, держали ее в постоянном напряжении. Джинджер Роджерс, например, поверяет: «Каждое утро я сто раз расчесываю волосы щеткой, на это уходит ровно две с половиной минуты, и у меня шелковистые волосы…» А как, к примеру, сделать ваши щиколотки тоньше: ежедневно становитесь тридцать раз подряд на носочки, не касаясь пятками пола, на это требуется всего одна минута; что такое одна минута в течение дня? В другом номере советуют масляную ванночку для ногтей и маску из лимона для рук, а для лица клубничную маску.

Рутинная традиция надевает еще одно ярмо на женщину: невозможно заботиться о красоте, не заботясь о своем гардеробе. Иных женщин возраст так пугает, что любое изменение в них вызывает страх перед самой жизнью, особенно это касается женщин, не удовлетворенных судьбой или не очень живого темперамента, быстро поддающихся мрачному настроению: они прикладывают все усилия, чтобы сохраниться, законсервироваться, как если бы речь шла о мебели или варенье; такое упорство, достойное лучшего применения, отравляет их собственную жизнь, ставит во враждебную позицию к ближним: вкусная пища вредит фигуре, вино плохо отражается на цвете лица, от смеха появляются морщины, солнце портит кожу, от отдыха становишься грузной, работа изматывает, от любви появляются синяки под глазами, от поцелуев уж очень пламенеют щеки, от мужской ласки и объятий грудь теряет форму, а кожа увядает, материнство уродует лицо и фигуру; известно, как нередко молодая мать гневно отталкивает от себя ребенка, в восторге бросающегося к ней, когда она в бальном платье. «Не прикасайся ко мне, у тебя влажные руки, ты испачкаешь меня»; увлеченная своей внешностью, женщина так же грубо отвергает объятия мужа или возлюбленного. Подобно тому как мебель сохраняется в чехлах, так и она хотела бы уберечь себя от пагубного воздействия мужчин, окружающего мира, от влияния времени. К сожалению, никакие меры предосторожности не избавляют от поседения волос, появления морщин. И женщине с самых юных лет известно, что это неотвратимо. И никакая бережливость не может гарантировать от таких случайностей, как капля вина, пролитая на платье, искра от сигареты, явившаяся причиной дырки; мгновенно исчезает роскошное создание, куда девается ее праздничный вид, с которым она красовалась в салоне, одаривая всех улыбкой; а вместо этого появляется расчетливая домохозяйка с серьезным, лишенным какого-либо намека на улыбку лицом; и тут открывается, что весь ее туалет, ее костюм – это не какой-то букет, фейерверк, бесценное и преходящее великолепие, предназначение которого – щедро одарить мгновение, озарить, ослепить своим блеском; отнюдь, это демонстрация своего богатства, своего состояния, это вложение капитала; он стоил каких-то жертв; испортить его – значит претерпеть непоправимую катастрофу. Нечаянно посаженное пятно на одежде, вырванный клок, неудачно сшитое платье, плохо сделанная завивка – все это воспринимается как катастрофа, гораздо большей значимости, чем подгоревшее жаркое или разбитая ваза; а все потому, что кокетка не только отдает себя во власть вещей, она хочет, чтобы ее воспринимали как вещь, а без этих вещей, вещей-посредников, она не ощущает себя в безопасности в этом мире. Ее отношения с портнихой, шляпницей, высказываемое ею нетерпение, ее требовательность указывают на то, как серьезно она к этому относится, и в то же время говорят о ее неуверенности. Удачное платье творит из нее героиню ее грез, но в несвежем, дурно сидящем туалете она чувствует себя пропащей.

«От платья зависело мое настроение, от настроения – выражение лица и все остальное», – пишет Мария Башкирцева. И еще: «Или надо ходить голой, или надо одеваться в соответствии со своей внешностью, своим вкусом, характером. Когда эти условия нарушены, я чувствую себя неловкой, заурядной, а значит, униженной. Куда деваются настроение и ум? Просто они думают о тряпках, и вот я уже глупая, скучная и не знаю, куда деваться».

В большинстве случаев женщина предпочитает отказаться от праздничного приема, нежели явиться на него, по ее разумению, плохо одетой, даже если в ее планы не входит быть особо замеченной на таком вечере.

Однако вопреки утверждению некоторых женщин: «А я одеваюсь только для себя», мы видели, что и нарциссизм предполагает взгляд со стороны. Можно с уверенностью сказать, что если и встречаются женщины искренние, не думающие о посторонних взглядах, не принимающие их в расчет, так это, как правило, в психиатрических больницах; в обычной жизни женщине нужны зрители.

«Я хотела нравиться и чтобы говорили, что я красива, и чтобы Лева это видел и слышал… А иначе зачем быть красивой? Мой милый маленький Петя любит свою старую няню, для него она красавица, и Левочка приучил себя к самым уродливым лицам… Мне хочется уложить волосы. Никто этого и не заметит, но все равно это будет очаровательно. Что заставляет меня желать быть замеченной? Бантики, ленточки, все доставляет мне удовольствие, я хочу новый кожаный пояс, а теперь, когда я написала эти строки, мне хочется плакать…» – пишет Софья Толстая после десяти лет замужества.

Муж очень плохо справляется с предназначаемой ему ролью. Отсюда и неоднозначность его требований, и двойственность отношения к жене. Если жена очень привлекательна и обращает на себя внимание, муж исходит ревностью; между тем в каждом супруге в той или иной степени присутствует царь Кандавл, жена должна служить достоинству мужа, своим внешним видом делать ему честь, быть элегантной, хорошенькой или, по крайней мере, «недурной»; а то, чего доброго, он скажет ей с досадой словами папаши Убю: «Вы сегодня очень некрасивы! Это потому, что у нас гости?» В браке, как уже отмечалось, плохо уживаются эротическая и социальная сторона; свойственный им от природы антагонизм здесь обнаруживается с особой остротой. Если жена стремится подчеркнуть свою сексуальную привлекательность, она порочит себя в глазах мужа; он порицает жену за ту самую дерзость, которая в другой женщине его как раз и привлекает, и выговор, который он ей делает, убивает в нем всякое желание; если же женщина одета скромно, прилично, муж одобряет ее, но воспринимает холодно: внутренне он слегка упрекает ее за то, что она не так привлекательна, не так соблазнительна. По этой причине муж редко смотрит на жену своими собственными глазами; он как бы рассматривает ее со стороны. «Что о ней скажут?» Его предположения редко бывают близки к истине, ибо он в любом случае остается ее мужем. Ничто так не раздражает жену, как восхищение ее мужа нарядом, поведением, манерами другой женщины – одним словом, всем тем и точно таким, что он критикует у нее. Это, впрочем, естественно: он постоянно видит ее перед собой, она слишком близко, рядом; с его точки зрения, у нее всегда одинаковое лицо; он не замечает ни ее туалетов, ни новой прически. Нередко даже влюбленный муж или пылкий любовник бывает невнимателен к туалету женщины. Если они любят женщину искренне и пылко, то, как бы ни шли ей наряды, они ее только скрывают; и они будут ее лелеять и плохо одетой, и усталой не менее, чем расфранченную, блистательную. А если нет любви, то самые красивые платья ни к чему, они бесполезны. Для женщины туалет, конечно, может служить своеобразным средством привлечения внимания, но он не служит решающим орудием; искусство женщины состоит в том, чтобы породить иллюзии, она предлагает на обозрение нечто возбуждающее воображение: плотские объятия, повседневная жизнь рассеивают любые иллюзии; супружеские чувства, как и плотская любовь, зиждутся на реальной почве. Впрочем, женщина одевается не только для того, чтобы показаться любимому мужчине. Правда, Дороти Паркер в новелле «Прелестное прощание» (The Lovely Leave) приводит именно такой случай с молодой женщиной, с нетерпением ожидавшей своего мужа на побывку. Ей хотелось показаться ему особенно красивой при встрече:

Она купила себе новое платье: черное, ему нравились черные платья; простого, элегантного покроя, ему нравились такие; и такое дорогое, что ей даже думать не хотелось о цене…

– …Тебе нравится мое платье?

– О, очень! – сказал он. – Ты мне всегда в нем очень нравилась.

Это было как удар грома, она прямо окаменела.

– Это платье новое, – парировала она, с преувеличенной четкостью произнося каждый слог, что звучало очень обидно, – я его никогда не надевала. И если хочешь знать, я его специально купила для сегодняшнего дня.

– Прости меня, дорогая. О, конечно же, теперь-то я вижу, что оно вовсе не похоже на то, за которое я его принял; оно великолепно; ты мне всегда так нравишься в черном.

– Ты знаешь, вот в такие минуты, – сказала она, – я почти желаю, чтобы у меня появился другой повод надеть черное платье.

Часто считают, что женщина одевается, чтобы вызвать зависть или ревность у других женщин: такая ревность в самом деле выразительный знак успеха; но не только она под прицелом. Сквозь восхищенные и завистливые голоса одобрения женщина хочет распознать тот звук, который убедит ее в полной победе ее красоты, ее элегантности, ее вкуса – ее самой, наконец. Она одевается, чтобы показать себя, она показывает себя, чтобы утвердиться. Таким образом, она ставит себя в очень тяжелую зависимость; преданность домохозяйки своим обязанностям полезна в любом случае, даже если о ней никому не известно; а усилия кокетки остаются тщетными, если их результат никто не отметил. Женщина все время находится в поиске своей наибольшей значимости; эта погоня за абсолютом делает ее поиск изнурительным; если хоть кто-то не одобрил ее шляпки, она уже нехороша; комплимент ей льстит, а дурное слово повергает в уныние; путь к абсолюту бесконечно длинен, и женщине никогда не удается победить на всех направлениях; вот почему кокетки так обидчивы; вот почему некоторые хорошенькие и обожаемые женщины могут быть печальны от собственного убеждения в том, что они недостаточно красивы и вовсе не элегантны, и, чтобы они могли убедиться в обратном, им недостает как раз высшей похвалы какого-то такого судьи, который им и неизвестен: таким судьей должна быть каждая для себя, но именно это и неосуществимо. Редко встречаются такие женщины из числа кокеток, которые заключают сами в себе высшие законы элегантности, и так, что никто не смеет усомниться в них, потому что это они сами определяют, можно сказать, декретом успех и провал; такие женщины, пока длится их царствование, могут считать себя исключительно преуспевшими. К несчастью, этот успех ничему не служит и никому не нужен.

Туалет предполагает выходы в свет и приемы, это его природное предназначение. И вот женщина из салона в салон демонстрирует свой новый костюм и приглашает к себе, дабы показаться в своем царстве, то есть в своем «интерьере». В исключительно торжественных случаях во время ее «визитов» ее сопровождает муж, но чаще всего, как раз когда муж на работе, жена выполняет свои «светские обязанности». Множество раз уже описывалось, какая зеленая тоска бывает на этих светских собраниях. А происходит это оттого, что женщины, собравшись вместе в силу «светских обязанностей», не знают, о чем говорить друг с другом. Ничто не связывает, например, жену адвоката с женой врача, и еще меньше общего у жены доктора Дюпона с женой доктора Дюрана. Дурным тоном считается в общем разговоре вдруг заговорить о шалостях своих детей, о своих домашних заботах. Поэтому разговор ведется на общие темы: о погоде, о последнем романе, ныне модном, ну и высказываются некоторые глобальные мысли, заимствованные у мужа. Такая традиция, как «приемный день мадам», понемногу исчезает; однако в разных вариантах остается во Франции обязанность «визитов». Американки охотно заменили разговоры на игру в бридж, но это доставляет удовольствие только тем, кто любит эту игру.

А между тем в светской жизни немало привлекательного, в ее арсенале содержатся пленительные возможности, не чета этой пустой и праздной экзекуции в виде долга вежливости. Принимать гостей – это не только принимать своих знакомых у себя дома; это сделать ваше жилище приятным для гостей; светская сторона жизни – это и праздник для себя, это одновременно и преподнесение даров другим, например в виде приятного вечера. Хозяйка дома выставляет свои сокровища: серебро, скатерти, салфетки, хрусталь; она украшает дом цветами: хрупкие, недолговечные, бесполезные цветы как бы олицетворяют бесплатность праздников, которые на самом деле требуют расходов и являются роскошью; распускаясь в вазах, обреченные на скорую смерть, они излучают фейерверк радости, выдыхают фимиам и мирру, они сулят возлияние, жертвоприношение. Стол заполняют изысканные блюда, тонкие вина. Нужно не только удовлетворить аппетит гостей, нужно придумать милые дары, дабы предупредить их желания; процесс еды переходит в таинственную церемонию. В. Вульф подчеркивает эту особенность в следующем отрывке из «Миссис Дэллоуэй»:

И началось бесшумное, изысканное, туда-сюда из двойных дверей скольжение фартучков и наколок, скольжение горничных, не служанок ради насущного хлеба, но посвященных в таинство, или великий обман, творимый хозяйками в Мейфэре с часу тридцати до двух, когда по мановению руки прекращаются дела и сделки и взамен воцаряется полная иллюзия, во-первых, относительно еды – что она не куплена, за нее не плачено; а затем – что скатерть сама собой уставилась серебром, хрусталем и сами собой очутились на ней салфетки, блюда красных плодов, тонкие дольки палтуса под коричневым соусом, и в горшочках плавают разделанные цыплята; и не в камине, а в сказке пылает огонь; и вместе с кофе и вином (не купленным, не оплаченным) веселые видения встают пред задумчивым взором, томно тающим взором; которому жизнь уже кажется музыкой, тайной…

Женщина – устроительница подобных светских празднеств горда собой, она ощущает себя творцом некоего таинственного и совершенного мгновения, она распределяет счастье и веселье. Благодаря ей гости собрались вместе, благодаря ей состоялся этот вечер, она – бесплатный источник радости, гармонии.

Именно это ощущает миссис Дэллоуэй.

Но если б Питер, положим, сказал: «Да-да, а твои приемы, какой смысл в твоих приемах?» – она могла бы ответить (и ни от кого нельзя требовать, чтоб он понял такое): «Это жертвоприношение»… Такой-то и такой-то живут в Южном Кенсингтоне; кто-то в Бейзуотере; а еще кто-то, скажем, в Мейфэре. И она постоянно в себе чувствует, что они существуют; и чувствует – какая досада; чувствует – какая жалость; и если бы всех их свести; вот она и хлопочет. И это жертвоприношение; творить, сочетать. Жертвоприношение – но кому?

Просто, наверное, надо приносить жертвы. Во всяком случае, такой уж у нее дар. Больше ей ничего не дано хоть сколько-то стоящего…[419]

Если эта жертва другому отмечена чистой щедростью, праздник бывает настоящим праздником. Но социальная рутина быстро превратила потлач в обычный институт, дар – в обязанность, а праздник – в ритуал. Наслаждаясь «званым обедом», гостья думает о том, что ей придется отвечать тем же: порою она даже сожалеет, что прием был слишком шикарным. «Эти Н. хотели нас эпатировать», – язвительно говорит она мужу. Между прочим, мне рассказывали, что во время последней войны в одном маленьком португальском городке самым дорогим удовольствием был званый чай: каждый раз хозяйке приходилось подавать к чаю все больше пирожных и разнообразить их другими мучными изделиями; это становилось столь тяжелой нагрузкой, что однажды все дамы, собравшись, решили ничего к чаю не подавать. А праздник от этого теряет свою щедрость и великолепие; конечно, это нагрузка; как всякая нагрузка, она нелегка; все, что обставляет праздник, связано с массой забот: как бы не разбились хрустальные рюмки, не испортили бы скатерть, хватит ли шампанского, печенья; а разбитая чашка, прожженная шелковая обивка кресла – это же катастрофа; и на следующий день нужно все мыть, чистить, убирать, приводить в порядок; женщина боится дополнительной работы. Она испытывает зависимость со всех сторон, такова судьба хозяйки дома; она чувствует себя зависимой от того, как получится какое-то блюдо, удастся ли жаркое, от мясника, у которого куплено мясо, от кухарки, от нанятой на этот день прислуги; она зависит от мужа, который хмурит брови, как только ему покажется, что что-то не так; над ней довлеет зависимость от гостей, которые оценивающим взглядом окидывают мебель, определяют достоинства вин и решают про себя, успешным или нет был вечер. Только душевно щедрые или очень самоуверенные женщины с легким сердцем перенесут это испытание. Если это окажется успехом, он даст им огромное удовлетворение. Большинство женщин в этом отношении похожи на миссис Дэллоуэй, которая, по словам В. Вульф, любила эти торжества, их блеск и возбуждение, но ощущала и их пустоту, их притворство. В действительности женщина может находить в этом истинное удовольствие, только если она не придает этой части своей жизни никакого значения; в противном случае это вечные муки неудовлетворенного тщеславия. Впрочем, встречается не так уж много женщин, настолько обеспеченных и беспечных, чтобы изводить свою жизнь на «светскость». Есть такие, которые полностью посвящают себя светской жизни, но при этом не делают из нее культа, а стремятся придать своей светской жизни осмысленность, ставят какие-то цели: настоящие «салоны» непременно имеют уровень либо литературных, либо политических. Для женщин это возможность завоевать авторитет среди мужчин и играть самостоятельную роль. Они стремятся вырваться из рамок замужней дамы. Замужняя женщина не может, как правило, похвастаться избытком удовольствий, кратковременные удовольствия, изредка выпадающие на ее долю, чаще утомляют ее, нежели развлекают. Светская жизнь требует от нее «представлять себя», выставлять себя напоказ, но не создает между ней и Другим истинной коммуникации. Светская жизнь не вырывает женщину из ее одиночества.

«Печальна мысль о том, – пишет Мишле, – что женщина, существо относительное, способное жить только вдвоем, чаще, чем мужчина, остается одна. Мужчина повсюду находит себе общество, создает новые связи. А она без семьи – ничто. И семья угнетает ее, ложится на нее всей своей тяжестью». Да, это так, женщина, запертая в четырех стенах, обособленная, не знает радостей товарищества, которое требует наличия каких-то общих целей, интересов; работа не занимает ее мозг, воспитание не привило ей ни вкуса, ни привычки к независимости, самостоятельности, а ведь все дни ей приходится проводить в одиночестве; уже говорилось, что это было одним из страданий Софьи Толстой. Выйдя замуж, она стала редко бывать в родительском доме, редко видеться с друзьями юности. Колетт в «Моем ученичестве» рассказывает о переживаниях девушки, оторванной от родной среды в связи с замужеством и переездом из провинции в Париж; она находит для себя поддержку только в длинных письмах, которыми обменивается с матерью; но письма не заменят живой души, а признаться в своих переживаниях Сидо она не может. Нередко бывает и так, что между молодой женщиной и ее семьей прерываются тесные родственные взаимоотношения; ни с матерью, ни с сестрами ее не связывают дружеские узы, они не подруги ей. Сегодня из-за квартирного кризиса многие молодые женщины, выйдя замуж, либо остаются жить в своей семье, либо живут в семье мужа; эти вынужденные обстоятельства далеко не всегда служат условием возникновения действительно дружественной среды для женщины.

Женская дружба, если женщине удается ее приобрести и сохранить, очень дорога ей; дружеские отношения между женщинами совсем не похожи на аналогичные отношения между мужчинами; мужчины общаются между собой как индивиды на основе обмена мыслями, идеями, планами; женщин, объединенных общностью своей женской судьбы, сплачивает свойственное им взаимное понимание, своего рода сообщничество. И в общении друг с другом они прежде всего стремятся упрочить им принадлежащий мир. Они не спорят по поводу справедливости того или иного мнения, той или иной точки зрения: они посвящают друг друга в свои тайны, обмениваются рецептами; они вступают в союз, консолидируются, чтобы создать как бы свой контрмир, который по значимости превзойдет мир мужчин; объединившись, они находят в себе силы сбросить свои оковы; они не признают сексуального верховенства мужчины и обсуждают друг с другом свою фригидность, цинично посмеиваясь при этом над сексуальными аппетитами мужчин либо над их неумелостью; они с иронией высказываются по поводу морального и интеллектуального превосходства своих мужей и вообще мужчин. Они сравнивают свой опыт: беременность, роды, болезни детей, свои собственные болезни, домашние заботы превращаются в главные события человеческой истории. Они обходятся без техники: делясь рецептами приготовления блюд, хитростями ведения хозяйства, они сообщают им достоинство секретной науки, основанной на устной традиции. Бывает, что вместе они обсуждают моральные проблемы. «Письма в редакцию» на страницах женских журналов дают им прекрасную пищу для обмена мнениями; трудно себе представить в рубрике «Сердечная почта» письма мужчин; мужчины встречают друг друга в мире, в их мире; тогда как женщины должны определить, оценить и исследовать свою собственную область; главным образом они дают друг другу советы, как стать красивой, делятся рецептами по приготовлению блюд, показывают новые рисунки по вязанию, спрашивают друг у друга совета; и сквозь эту склонность к болтовне и страсть выставиться напоказ порою остро ощущается подлинная тревога, беспокойство. Женщина хорошо знает, что для мужчин существуют одни правила, один кодекс, а для женщины другой, она знает, что мужчины даже рассчитывают на то, что женщина не станет соблюдать их кодекс, поэтому-то они и толкают ее на аборт, на неверность, на совершение ошибок, предательство, ложь, на все то, что сами же официально осуждают; и женщина призывает своих подруг помочь ей создать что-то вроде «закона вне закона», моральный кодекс чисто женский. Не только недоброжелательность бывает причиной того, что женщины подолгу критически обсуждают поведение своих подруг: женщинам в значительно большей степени, нежели мужчинам, нужна нравственная изобретательность и чтобы осудить других женщин, и для оценки собственного поведения.

Что придает ценность подобным взаимоотношениям, так это содержащиеся в них правда поведения, безыскусность. Перед мужчиной женщина всегда в состоянии презентации; она что-то изображает; она лжет, делает вид, что, как и противоположный пол, она не принимает себя всерьез, она лжет, когда посредством мимики, наряда, определенных слов создает вымышленный образ; разыгрывается спектакль, он требует постоянного напряжения; и рядом с мужем, и рядом с любовником любая женщина думает приблизительно так: «Я не похожа на себя»; мир мужчин жесток, там острые углы, пронзительные звуки, резкий свет, жесткие контакты. Каждая женщина, когда она в кругу своих подруг, как бы сбрасывает с себя все показное; она чистит оружие, готовится к бою, но пока она не в бою; она продумывает свой наряд, макияж, готовит свои хитрости; она расслабилась, ходит в домашних туфлях, в халате, она за кулисами и только готовится выйти на сцену; ей нравится эта мягкая, приятная атмосфера расслабленности. Колетт в «Кепи» описывает времяпрепровождение со своей подругой Марко:

Короткие дамские откровения, разные забавы, которые мы придумывали в своем уединении развлечения ради, – все это походило то ли на жизнь в монастырских мастерских, то ли на период выздоровления больного человека…

Колетт нравилось быть советчицей женщин старше ее.

В жаркое послеполуденное время, занавесив балконное окно шторой, Марко занималась починкой белья. Шить она не умела, но старалась, и я кичилась тем, что помогаю ей советами… «Не нужно обшивать ночную сорочку голубой лентой, розовая больше подходит для белья и лучше оттеняет цвет кожи». Я не ограничивалась этим, я давала массу других советов по поводу ее рисовой пудры, цвета губной помады, карандаша, которым она подчеркивала красивую форму своих век. «Вы так считаете? Вы так считаете?» – повторяла она. Мой юный авторитет был непоколебим. Я брала расческу и слегка раздвигала ее густую челку, придавая ей игривость, я проявляла себя настоящим знатоком в умении оживить ее взгляд, заставить заблестеть глаза, зажечь пламенеющую зарю на верхней части скул, у висков.

Чуть дальше Колетт нам рассказывает, как, вся в волнении, Марко готовится к встрече с молодым человеком, которого собирается покорить:

…Она хотела вытереть слезы, я ей не дала этого сделать.

– Дайте я сделаю.

Я большими пальцами приподняла верхние веки, чтобы слезинки, готовые побежать по щекам, рассосались и краска на ресницах не расплылась.

– Так! Подождите, это еще не все.

Я подправила грим. Губы ее слегка дрожали. Она терпеливо позволяла делать с собой все, что я считала необходимым, вздыхая при этом, как будто я перевязывала ей раны. В качестве последнего штриха я попудрила ее пудрой более розового цвета. Ни я, ни она не произнесли ни слова, пока я не закончила.

– …Что бы там ни случилось, – сказала я, – не плачьте. Ни в коем случае не позволяйте себе расплакаться… Она провела рукой по лбу.

– Мне надо было бы в ту субботу купить вот то черное платье у перекупщика… А вы не могли бы одолжить свои чулки-паутинку? Я уже не успею купить.

– Ну конечно да, конечно.

– Спасибо. Как вы думаете, а может быть, мне приколоть цветок к платью? Хотя нет, не нужно никакого цветка. А что, действительно духи «Ирис» вышли из моды? Знаете, мне кажется, что я должна вас спросить об очень многом; узнать у вас кучу разных мелочей…

В другой своей книге, «Гнездышко» (Le Toutounier). Колетт вновь касается той стороны жизни женщины, которая связана со сложностями, трудностями. Три несчастные сестры, которым их любовные похождения причиняют много тревог, переживаний, каждую ночь собираются на старом диванчике, знакомом им еще с детства; и здесь они расслабляются, перебирая события ушедшего дня, готовясь к баталиям дня следующего, вкушая мимолетное удовольствие хорошего отдыха, крепкого сна, теплой ванны, приступа слез; они почти не разговаривают, но каждая старается создать для других что-то вроде уютного гнезда; и все происходящее между ними истинно.

Для некоторых женщин вот такая беззаботная близость, полная искреннего тепла, ценнее, чем серьезная высокопарность отношений с мужчиной. Самовлюбленная женщина, женщина-нарцисс, именно в другой женщине, как во времена своей юности, находит свою исключительную копию; именно в ее внимательном и оценивающем взгляде она увидит, прелестно ли ее платье, хорошо ли сшито, каково убранство ее квартиры, достаточно ли оно изящно. Замужество не мешает женщине иметь сердечную подружку, избранную ею свидетельницей ее жизни: эта подружка, может статься, будет представлять желанный, вожделенный объект. Уже говорилось о том, что лесбийские наклонности есть почти у каждой девушки: объятия мужа, к тому же нередко весьма неумелые, не служат им помехой; этим и объясняется чувственная нежность, которую женщина испытывает к себе подобным; у обычного, нормального мужчины подобных чувств не возникает. Чувственная привязанность между подругами может принять форму экзальтированной сентиментальности или выражаться в ласковых проявлениях, легких, туманных, а иногда точно, ясно выраженных. Объятия женщин могут носить характер игры, развлечения на досуге – так бывает среди женщин гарема, основная забота которых хоть чем-то занять себя, – или они приобретают первостепенную важность.

Однако женская дружба редко достигает истинно тесных, искренних, подлинно доверительных взаимоотношений; женщины как бы непроизвольно, помимо собственной воли ощущают себя солидарными в большей степени, чем мужчины, но в пределах этой солидарности их побуждения, их устремления не связаны с отношением друг к другу: все вместе и каждая в отдельности они повернуты к мужской половине человечества, завоевать которую хочется только для себя одной. Взаимоотношения женщин строятся не на их индивидуальных качествах, а непосредственно на их общности, и это служит причиной возникающих несогласия, враждебности. Наташа из «Войны и мира» обожала всех женщин, живущих в семье, потому что она могла перед ними демонстрировать пеленки и подгузники своих грудных младенцев, и одновременно она ревновала к ним мужа: ведь в каждой из них Пьер мог увидеть женщину вообще. Согласие между женщинами происходит оттого, что они отождествляют себя друг с другом; здесь же кроется причина оспаривания каждой из них своего приоритета. У любой хозяйки дома со своей горничной куда более доверительные отношения, чем у ее мужа со своим слугой или шофером – если только он не педераст; госпожа и горничная обмениваются женскими секретами, порою становятся сообщницами; а вместе с тем между ними постоянное враждебное соперничество, хозяйка дома не касается домашних дел, но хочет, чтобы заслуга по их выполнению приписывалась ей одной, она одна главная в доме; она незаменима, без нее как без рук. «Стоит мне отлучиться, как все идет вверх дном». Она упорно старается уличить свою прислугу в недостаточной старательности; если служанка слишком хорошо справляется со своей работой, ее госпожа начинает ощущать дискомфорт, это мешает ей чувствовать себя единственной, неповторимой и незаменимой. По той же причине раздражение вызывают учителя, гувернантки, кормилицы, бонны, занимающиеся юным поколением, родственники и подруги, помогающие в том или ином деле, а объяснением служит либо неуважение «ее воли», либо небрежное отношение к «ее идеям»; правда же заключается в отсутствии у нее и воли, и собственных особенных идей; и не нравится ей больше всего как раз то, что кто-то так же успешно справляется с ее функцией, как если бы это делала она сама. Это и есть основной источник всех домашних скандалов, отравляющих семейную жизнь: каждая женщина с тем большим усердием требует признания себя абсолютной владычицей в доме, чем меньше у нее возможности добиться признания своих особых заслуг. Когда же дело доходит до области чувств, любви, кокетства, вот тогда-то каждая видит в другой только врага; впервые я заметила такое соперничество у девушек, часто оно продолжается всю жизнь. Идеал светской дамы – это абсолютная значимость; она страдает, когда не окружена успехом, славой; даже легкий ореол вокруг чужой головки невыносим; все возгласы одобрения в адрес другой нестерпимы, они украдены у нее; что же такое абсолют, как не исключительность? Искренне влюбленную женщину удовлетворяет воцарение в одном-единственном сердце, она не станет завидовать поверхностным успехам своих подруг, но она опасается за свою любовь. Увы, женщина, обманутая своей лучшей подругой, живет не только на страницах романов как литературный штамп, – чем более тесной дружбой связаны две женщины, тем это опаснее. Близкая, посвященная во все подруга начинает все видеть глазами той, влюбленной, чувствовать ее сердцем, ее кожей: ей уже нравится чужой избранник, ее завораживает мужчина, соблазнивший ее подругу; ей кажется, что ее собственная порядочность не позволит развиться ее чувствам; при этом ее все-таки раздражает второстепенная роль, и вскоре она готова уступить чувствам, сдаться. Осторожные, осмотрительные женщины в большинстве своем, влюбившись, избегают «близких подруг». Эта двойственность в природе женщин никогда не позволяет им полностью отдаваться взаимным чувствам. Тень мужчины всегда тяжело давит на них. Даже если они о нем не говорят, к ним все равно применима строка Сен-Жона Перса:

Et le soleil n’est pas nommé, mais sa présence est parmi nous.

Солнце не названо, но присутствие его разлито среди нас.

Когда они вместе, они ему мстят, расставляют ловушки, проклинают его, оскорбляют, но и всегда его ждут. Пока женщина находится в домашнем затворничестве, она во власти случайностей, жизнь ее невыразительна, скучна; она как зародыш, живущий еще за счет материнского тепла, но это все еще зародыш. Женщина только в том случае продлит с некоторым удовольствием такое застойное состояние, если заранее рассчитывает вскоре отличиться. Вот так же в своей ванне она испытывает полное удовольствие от погружения в ее негу, только представляя, как вскоре она появится в дверях ярко освещенного салона. Женщины друг для друга могут быть только товарищами по плену, они помогают друг другу переносить тюремное заключение, даже готовить побег, но освободителя они ждут из мира мужчин.

Для большинства женщин этот мир сохраняет свой притягательный блеск и после замужества; только муж теряет свой престиж; жена обнаруживает, что в нем исчезла чисто мужская сущность, но мужчина как таковой по-прежнему остается для женщины истинной вселенной, высшим авторитетом, чудом, удивительным приключением, хозяином, учителем, глазами, которыми она смотрит на мир, добычей, удовольствием, спасением, благополучием; он олицетворяет, наконец, превосходство, он – ответ на все вопросы. И самая преданная супруга ни за что не откажется поговорить наедине с каким-нибудь мужчиной. С детства у нее сохранилась потребность в авторитетном наставнике; когда муж не в состоянии больше выполнять эту роль, жена обращает свой взор к другому мужчине. Это может быть иногда отец, брат, дядя или родственник, старый друг, кто-нибудь из тех, кто сохранил свой авторитет, и она в нем находит опору. Есть две категории мужчин, профессия которых как бы предназначает их в конфиденты или менторы: это священники и врачи. Первые пользуются большим вниманием, их советы бесплатны; в исповедальне они выслушивают признания своих прихожанок; они по возможности стараются не прослыть «ханжами» или «поповскими прихвостнями»; но это их долг – направлять свою паству на путь истинный, и долг этот тем ответственнее, чем большую социальную и политическую значимость приобретают женщины, исполнение его не терпит промедления, ибо Церковь стремится привлечь женщин на свою сторону. «Духовный наставник» во время исповеди внушает кающейся прихожанке свои политические взгляды, требовательно рекомендует, за кого голосовать; очень многих мужей возмущает и раздражает вмешательство так называемых духовников в супружескую жизнь; они почему-то берут себе право решать, что в альковных супружеских отношениях, которые должны касаться только супругов, законно, дозволено и что не дозволено; они вмешиваются в воспитание детей; они советуют женщине, как ей вести себя со своим мужем; и та женщина, которая поклонялась мужчине как богу, с удовольствием преклоняет колена и перед этим мужчиной, представителем Бога на земле. Врач более защищен от нашествия женщин, он требует плату за свои консультации; и если клиентка неделикатна, бестактна, нескромна, он может закрыть перед ней дверь, то есть не принимать; с другой стороны, он служит мишенью для преследований, порою очень настойчивых, определенной направленности; три четверти мужчин, донимаемых эротоманками, – врачи; раздеться донага перед мужчиной, выставить себя напоказ многим женщинам доставляет огромное наслаждение.

Среди знакомых мне женщин, – пишет Штекель, – есть такие, для которых осмотр у симпатичного врача доставляет единственное удовольствие. Они встречаются главным образом среди старых дев; из-за небольшого недуга, незначительного расстройства здоровья спешат такие больные к врачу с требованием, чтобы тот их «очень тщательно» осмотрел. Некоторые женщины панически боятся заболеть раком или подцепить инфекцию в общественном туалете, эти страхи служат им предлогом, чтобы явиться к врачу на осмотр.

Штекель приводит такие случаи:

Старая дева Б. В., сорока трех лет, богатая, один раз в месяц, после менструации, посещает врача, требуя, чтобы он ее осмотрел самым тщательным образом, так как, по ее мнению, с ней что-то не так. Каждый месяц она приходит к новому врачу и разыгрывает одну и ту же комедию. Врач просит ее раздеться и лечь на стол или на кушетку. Она отказывается, упирая на свою стыдливость, говоря, что для нее это невозможно, что это противоестественно! Врач либо заставляет, либо мягко убеждает ее наконец раздеться, она раздевается, объясняя при этом врачу, что она девственница, и прося, чтобы он был осторожен. Врач говорит, что осмотр будет произведен через прямую кишку. Часто оргазм наступает, как только начинается осмотр, и повторяется еще интенсивнее во время проникновения в прямую кишку. Эта Б. В. все время записывается к врачу под вымышленным именем и платит за визит сразу… Она призналась, что весь этот спектакль был задуман ею с надеждой, что кто-нибудь из врачей ее изнасилует…

Г-жа Л. М., тридцати восьми лет, замужняя, рассказала мне, что муж совершенно не волнует ее, она ничего не испытывает рядом с ним. Из-за этого она вынуждена обратиться к врачу и пройти обследование. После двух визитов к врачу она говорит, что у нее появился любовник. Но этому любовнику не удается вызвать у нее оргазм. Оргазм у нее наступает только при осмотре гинеколога. (Ее отец был гинекологом!) Довольно часто она была вынуждена обращаться к врачу ради осмотра. Время от времени она требовала курса лечения, и это было самое счастливое для нее время. Последний гинеколог подолгу массировал ей матку якобы ввиду ее опущения. При каждом массаже у нее наступало несколько оргазмов. Свою страсть к гинекологическим осмотрам она объясняет тем, что свой первый в жизни оргазм она испытала именно при первом осмотре гинеколога…

Женщина легко вбивает себе в голову, что мужчина, перед которым она выставляет себя напоказ, тут же пленяется либо ее физической красотой, либо красотой ее души, и она убеждает себя, в некоторых патологических случаях, что священник или врач в нее влюблен. Даже если она абсолютно нормальна, все равно у нее появляется чувство, что между нею и им существует пусть хрупкая, но все же связь; она находит удовольствие в почтительном повиновении; впрочем, порою она черпает в этом еще и уверенность, помогающую ей принимать жизнь такой, какая она есть.

Бывают и другого типа женщины, их не удовлетворяет жизнь только на уровне высоких моральных устоев; они жаждут романтических приключений. Если они не хотят обманывать или расставаться со своим мужем, они прибегают к маневру юных дев, боящихся мужчин во плоти: они предаются воображаемым страстям. Штекель в «Фригидной женщине» приводит множество подобных примеров:

Очень приличная, скромная, замужняя дама из высшего общества жалуется на повышенную нервозность, депрессию. Однажды, будучи в опере, она вдруг поняла, что безумно влюбилась в тенора. Его исполнение глубоко взволновало ее. И она становится страстной поклонницей певца. Она не пропускает ни одного спектакля с его участием, покупает его фотографию, предается мечтам о нем, посылает ему букет роз с запиской: «От благодарной незнакомки». Она даже написала ему письмо (подписанное так же – «незнакомка»). Но она по-прежнему вдали от него. И вот ей представляется случай познакомиться с певцом. Она тотчас понимает, что не воспользуется этим. Она не хочет узнать его поближе. Он совсем не нужен ей рядом. Она и так счастлива, горячо, пылко любя его и оставаясь верной супругой.

Одна дама была страстной поклонницей знаменитого венского актера Кайнца. В своей квартире она устроила комнату Кайнца, повесила множество портретов великого артиста. Здесь была и библиотека, посвященная Кайнцу. Все, что ей удалось собрать: книги, брошюры, газеты со статьями о нем – все это бережно хранилось наряду с театральными программами, афишами премьер или юбилеев Кайнца. Вершиной всего была фотография артиста с его подписью. Когда ее кумир умер, дама носила траур целый год, а позже много ездила специально, чтобы слушать лекции, посвященные Кайнцу. Культ Кайнца был для нее иммунитетом к эротизму и чувственности.

Вспомните, сколько было слез, когда умер Рудольф Валентино. Замужние женщины в не меньшей степени, чем девушки, порою боготворят киногероев. Возможно, любимые образы возникают перед их глазами, когда они предаются удовольствиям в одиночестве или, может быть, в объятиях супруга, когда они вызывают в памяти волнующие видения; нередко в кадры таких видений попадают дедушка, брат, преподаватель и т. д. или какое-то детское воспоминание.

Но есть в окружении женщины мужчины из плоти и крови; и будь она сексуально удовлетворена, или холодна по природе, или обманута – исключение составляет очень редкий случай взаимной, полной, абсолютной, исключительной любви, – она все равно придает огромное значение их вниманию. Будничный взгляд мужа, который она встречает ежедневно, не оживляет ее; ей нужны глаза, таящие тайну и в ней самой открывающие тайну; ей необходим рядом духовный наставник, которому она может доверить свои маленькие тайны, который способен вызвать к жизни поблекшие образы прошлого, дать повод для улыбки, отчего в уголке ее ротика всегда появляется ямочка, при этом она совершенно по-особенному взмахивает ресницами; она только тогда соблазнительна, привлекательна, мила, излучает любовь, когда ее любят, ее желают. Если женщина более или менее удовлетворена замужеством, то ее интерес к другим мужчинам диктуется только тщеславием: она как бы призывает их избрать ее кумиром; она соблазняет, она нравится, она очень довольна и получает удовольствие, мечтая о запретной любви, при этом думая: «Если бы я захотела…»; она предпочитает пленить сразу нескольких поклонников, нежели завести серьезный роман с одним; более пылкая, но менее непримиримая, чем молоденькая девушка, она своим кокетством требует от мужчин подтверждения ее ценности, значимости и власти над ними; чем крепче она привязана к домашнему очагу, тем смелее она себя ведет; завоевав одного мужчину, она продолжает эту игру, не придавая этому большого значения и ничем не рискуя.

Может случиться, что после более или менее длительного периода верности наступит время, когда женщина перестанет ограничиваться флиртом и кокетством с мужчинами. Изменить мужу ее чаще всего толкает обида. Адлер утверждает, что неверность женщины – это всегда месть; это, пожалуй, слишком; однако приходится считаться с тем фактом, что она и в самом деле гораздо реже уступает обольстительности любовника, нежели желанию бросить вызов своему мужу: «Он не единственный на свете – есть и другие, которым я нравлюсь, – я что, его рабыня? – нет, он считает себя очень хитрым и пусть останется в дураках». А далее возможно, что муж, которому она изменила, которого обманула, останется для нее по-прежнему на первом месте; и как юная девушка вступает в связь с мужчиной из протеста, восстав против матери, чтобы пожаловаться на родителей, выйти из их повиновения, самоутвердиться, так и женщина, которую к мужу привязывают даже нанесенные им обиды, ищет в любовнике конфидента, свидетеля, созерцающего в ней жертву, сообщника, помогающего ей унизить мужа; она ему беспрерывно рассказывает о муже, будто потому, что не может сдержать своего презрения к нему; а если любовник не соответствует предназначенной для него роли, она с досадой отворачивается от него и либо возвращает свои чувства мужу, сменив гнев на милость, либо ищет другого утешителя. Очень часто в объятия любовника женщину бросает не столько обида на мужа, сколько разочарование в нем; замужество не каждой женщине несет любовные радости; и она не хочет мириться с мыслью, что ей никогда не познать чувственных наслаждений, блаженного удовольствия, счастья – блаженства любви, ожиданием которого была окрашена вся юность. И вот женщина, обделенная в замужестве чувственным удовольствием, не знающая эротического удовлетворения, которой к тому же отказано в свободе проявления ее собственных, свойственных ей одной чувств, по иронии судьбы и следуя естественной диалектике совершает адюльтер.

Мы воспитываем наших девиц, можно сказать с младенчества, исключительно для любви, – говорит Монтень, – их привлекательность, наряды, знания, речь, все, чему их учат, преследует только эту цель, и ничего больше. Их наставницы не запечатлевают в их душах ничего, кроме лика любви, хотя бы уже потому, что без устали твердят поучения, рассчитанные на то, чтобы внушить им отвращение к ней.

Чуть ниже он добавляет:

Итак, величайшая глупость – пытаться обуздать в женщинах то желание, которое в них так могущественно и так естественно.

А вот что заявляет Энгельс:

Вместе с единобрачием появляются два неизменных, ранее неизвестных характерных общественных типа: постоянный любовник жены и муж-рогоносец… Рядом с единобрачием и гетеризмом неустранимым общественным явлением сделалось и прелюбодеяние, запрещенное, строго наказуемое, но неискоренимое.

Если супружеские объятия вызвали у женщины лишь любопытство, не удовлетворив ее половых чувств – подобный случай описан Колетт в книге «Наивная распутница», – она стремится дополнить свои познания в этой области на стороне. Если муж разбудил в ней женщину, вызвал острые чувственные ощущения, однако жена при этом не питает к нему особенной привязанности, она может захотеть вкусить открывшиеся ей удовольствия и с другими.

Моралисты высказывали возмущение тем фактом, что общественное мнение находится на стороне любовника, и тогда, я уже говорила об этом, литература, направленная на удовлетворение обывательских вкусов, предприняла усилие по поддержке мужей; но ведь это же смешно – защищать мужа, доказывая, что в глазах общества, то есть в глазах других мужчин, он более значителен, чем его соперник; важно-то другое – как его оценивает жена. А оттолкнуть он может жену по двум причинам. Прежде всего, ему принадлежит неблагодарная роль своего рода пионера; а требования девственницы весьма противоречивы: с одной стороны, она мечтает, чтобы ею овладели, с другой – требует особого уважения к себе, все это почти заведомо обрекает мужа на провал; жена может уже никогда не обрести в его объятиях чувственного пыла, навсегда остаться рядом с ним холодной женщиной; другое дело – любовник, он не причиняет физической и моральной травмы, связанной с лишением девственности, с ним не ассоциируется болезненное чувство унижения, испытываемое целомудренной девушкой при первой близости; неизбежная травма – познание неведомого – с ним не соотносится: женщина в основном знает, что ее ждет во взаимоотношениях с любовником; более естественная, более готовая к этим отношениям, которые ее уже не ранят, не такая наивная, как в первую брачную ночь, она больше не отождествляет любовь сердец и физическое влечение, чувства и чувственное волнение, душевные порывы и эротические переживания; когда женщина находит себе любовника, то в нем именно любовника она и хочет найти. Полная ясность в этом отношении и определяет свободу выбора. Второй изъян, тяготеющий над мужем, как раз и заключается в определенной несвободе: как правило, его терпят, он – не избранник. Либо девушка соглашается выйти замуж, покоряясь судьбе, потому что так положено и выбора у нее нет, либо жениха находит семья, и в этом случае она также безропотно дает согласие, либо мужчина ее любит, и она решает не отказывать ему; в любом случае, даже если она выходит замуж по любви, став женой, она попадает в подчинение к мужу, он ее повелитель; по отношению к нему она выполняет свой супружеский долг, и нередко муж ей представляется тираном. Выбор любовника, конечно же, зависит от многих обстоятельств, и все-таки главное – он обеспечен свободой; выйти замуж – это вроде обязанности, а вот иметь любовника – это роскошь, шик; женщина уступает мужчине-любовнику, потому что он ее добивается, очень настойчиво ее об этом просит и она уверена если не в его любви, то по крайней мере в его желании; ведь его отношение к ней – это не подчинение закону. У любовника есть и еще одно преимущество, его престиж не теряется в повседневной жизни, полной различных трений, благодаря этому он сохраняет свою привлекательность, обольстительность: его нет рядом, он совсем не такой, как тот, что рядом, он – другой. И у женщины при встрече с ним возникает впечатление, что она выходит за свои пределы, получает доступ к новым ценностям, овладевает новыми богатствами: она ощущает себя другой. Разрыв с любовником приводит женщину в отчаяние, словно пустота образуется внутри. Жане в работе «Навязчивые состояния и психастения» приводит множество случаев подобных меланхолических состояний, все примеры наглядно показывают, что́ женщина искала в любовнике и что она в нем находила.

Тридцатидевятилетняя женщина, в состоянии тяжелого нервного напряжения из-за того, что ее покинул некий литератор, с которым она была связана в течение пяти лет, и все эти годы он приобщал ее к своей работе, к своему творчеству, пишет Жане. «Жизнь его была такой интересной, такой богатой событиями и он был таким тираном, что я ничем другим, как только им, и заниматься не могла, и ни о чем больше думать не могла».

Другой случай: женщина тридцати одного года заболела вследствие разрыва с любовником, которого она обожала. «Я бы согласилась быть чернильницей на его письменном столе, лишь бы его видеть и слышать», – пишет она. И объясняет далее: «Я не выношу, когда я одна, мне тоскливо, мой муж не дает достаточной, необходимой мне работы для моего мозга, он ничего не знает, он ничему не может меня научить, ничем заинтересовать, увлечь, он не удивляет меня… ему свойствен один лишь будничный здравый смысл, меня от этого в сон клонит». А о любовнике она пишет совсем иначе: «О, это удивительный человек, я ни разу не видела, чтобы он был выведен из равновесия, позволил эмоциям взять над собой верх, чтобы беззаботно предался веселости, был небрежен, он всегда в форме, полный самообладания, насмешливый, его бесстрастность и холодность могли вас заставить смертельно страдать. При этом он был дерзок, хладнокровен, остроумен, ему была свойственна тонкость ума, у него был живой интеллект – от всего этого я потеряла голову…»

Некоторые женщины вкушают полное удовольствие и приходят в радостное возбуждение только в начальный период связи; если любовнику не удается доставить им наслаждение тотчас – что вначале случается очень часто, так как партнеры еще не привыкли друг к другу, не изучили друг друга, – они обижаются на него и у них может появиться к нему чувство отвращения; эти «Мессалины» множат свой опыт и бросают одного любовника за другим. Но бывает и так, что муж не доставляет жене удовольствия, их интимные отношения терпят крах и появляется другой мужчина, который очень подходит этой женщине, они вступают в долголетнюю связь. Нередко он ее привлекает потому, что представляет собой тип, радикально противоположный ее супругу. Видимо, именно этот контраст между Сент-Бевом и Виктором Гюго и позволил последнему соблазнить Адель. Штекель приводит такой пример:

Г-жа П. Г. восемь лет была замужем за одним из членов атлетического клуба. Однажды она обратилась в гинекологическую клинику по поводу сальпингита в легкой форме и при этом пожаловалась, что муж не оставляет ее в покое… она же испытывает только боль. Он грубый и жесткий человек. В конце концов муж заводит любовницу, ее это очень обрадовало. Она хочет развестись с ним и обращается в адвокатскую контору, где знакомится с секретарем, полной противоположностью ее мужа. Это был худощавый мужчина, хрупкого сложения, по виду некрепкого здоровья, но очень любезный и нежный. Они становятся друзьями; мужчина ищет ее любви, пишет ей нежные письма и оказывает ей тысячи знаков внимания. У них обнаруживаются общие интересы, духовная близость… После первого поцелуя вся ее бесчувственность исчезает… И хотя как мужчина он был и не очень сильным, однако умел доставить этой женщине такое удовольствие, что она переживала самые острые оргазмы… После ее развода с мужем они поженились и жили очень счастливо… Ласками и поцелуями он вызывал у этой женщины оргазмы. И это была та же самая женщина, которую первый муж, очень сильный мужчина, обвинял во фригидности!

Отнюдь не все романы, не каждая любовная связь завершается как в волшебной сказке. Как молоденькая девушка мечтает, чтобы пришел герой-освободитель и вырвал ее, увел из отчего дома, так, бывает, и замужняя женщина ждет встречи с другим мужчиной, который избавит ее от кабалы супруга; чаще приходится слышать, как пылкий влюбленный остывает и сбегает, как только возлюбленная заводит речь о женитьбе; нередко женщину ранит уклончивость возлюбленного: обида и даже враждебность, возникшие как следствие этого, портят их взаимоотношения. Если связь между мужчиной и женщиной стабилизируется, она может стать привычной, принять характер супружеских отношений; здесь будут и огорчения, и неприятности, и трудности, и скука, и печаль, и ревность, и осмотрительность, и хитрость – словом, все пороки супружеской жизни. И женщина начинает мечтать о другом мужчине, дабы вырваться из этой рутины.

Впрочем, адюльтер принимает самые разные формы, в зависимости от нравов и обстоятельств. На уровне нашей цивилизации, где еще порой живы патриархальные традиции, нарушение супружеской верности со стороны женщины считается более серьезным, чем со стороны мужчины.

До чего же несправедлива оценка пороков! – говорит Монтень. – Мы рассматриваем и оцениваем пороки не соответственно их природе, а руководствуясь собственной выгодой, отчего и проистекает такая предвзятость в нашем отношении к ним. Суровость наших понятий приводит к тому, что приверженность женщин к названному пороку становится в наших глазах отвратительнее и гаже, чем того заслуживает его сущность, и ведет к последствиям еще худшим, чем причина, его породившая.

О первопричине такой строгости уже шла речь: адюльтер женщины может иметь последствия, в семье может появиться сын, рожденный от постороннего человека, что причинит ущерб законным наследникам, лишив их определенных прав; муж – хозяин, супруга – его собственность. Социальные перемены и практика «контроля за рождаемостью» в значительной степени лишили этот мотив его силы. Однако стремление удерживать женщину в зависимом положении способствует запретам, которыми ее до сих пор окружают. Нередко женщина переживает это внутри себя; она закрывает глаза на вольности своего мужа; религия, моральные устои, ее собственная «добродетель» не позволяют ей отвечать тем же. За женщиной следят – в особенности в «маленьких городках» как Старого, так и Нового Света – куда строже, чем за мужчиной; у него больше возможности уходить из дому, он путешествует или просто разъезжает, и к вольностям в его поведении относятся снисходительнее, тогда как женщина рискует своей репутацией, и ей может грозить развод. Многократно описывались хитрости и уловки, к которым прибегает женщина, дабы сплутовать и сорвать наблюдение, присмотр за ней. Я знаю один маленький португальский городок, где придерживаются строгих старинных нравов, там женщины выходят из дому лишь в сопровождении свекрови или золовки; однако местный парикмахер сдает комнаты, расположенные над его подсобным помещением; и вот между укладкой волос и их расчесыванием любовники торопливо предаются объятиям. В больших городах у женщины меньше надсмотрщиков, хотя «приемы от пяти до семи часов вечера», практиковавшиеся когда-то, тоже не очень-то свободно и счастливо позволяли развиваться незаконной любви. Адюльтер, как правило связанный с ограниченным временем, с сохранением тайны, не способствует созданию между возлюбленными человечных, теплых, свободных и доверительных отношений; ложь, которая его сопровождает, отражается и на супружеских отношениях, лишая их всяческого достоинства.

Современные женщины разного социального уровня частично добились так называемой сексуальной свободы. Но по-прежнему перед ними стоит сложная проблема, как примирить их супружескую жизнь с удовлетворением эротических потребностей. Брак вообще может не обнаружить между супругами физического влечения; казалось бы, самое разумное в таком случае просто расстаться, разойтись. Между тем признается, что мужчина может быть великолепным мужем, будучи при этом очень ветреным: удовлетворяемые им на стороне сексуальные капризы совсем не мешают ему сохранять дружеские отношения с женой и не мешают их семейной жизни; чем больше свободы дают супруги друг другу, тем более искренни, чистосердечны их отношения, тем менее в них лицемерия, фальши и двоедушия. Вероятно, можно согласиться, что женщину также устроит такое положение; нередко она полна желания и благих намерений разделить жизнь, интересы своего супруга, создать с ним вместе прочную семью, домашний очаг для своих детей и вместе с тем не отказалась бы познать и другие объятия. Постоянная сделка между осторожностью и лицемерием, этот сопутствующий адюльтеру компромисс, делает его унизительным; только когда брак будет результатом свободно заключенного союза на основе искреннего взаимопонимания, тогда он будет лишен одного из своих изъянов. А пока приходится признать, что на сегодняшний день дерзкое высказывание, вдохновившее Дюма-сына на комедию «Франсийон»: «Для женщины это совсем другое дело» – в определенном смысле сохраняет силу. В этом различии нет ничего естественного. Утверждают, например, что женщине в меньшей степени, чем мужчине, необходимы половые отношения, – нет мнения более ошибочного. Если женщина отвергнута мужем, если как женщина она не удовлетворена, она становится сварливой женой, злой матерью, фанатичной хозяйкой, помешанной на домашних заботах, – одним словом, такие женщины несчастны и опасны; во всяком случае, даже если желание у женщины возникает реже, чем у мужчины, это не причина, чтобы не позволить ей его удовлетворить. Истинное различие заложено в той связи между эротическим положением мужчины и эротическим положением женщины и в том, как традиция современного общества это определяет. Ведь до сих пор считается, что акт любви со стороны женщины – это услуга мужчине, вследствие чего мужчина рассматривается как господин; так уж принято, что мужчина может взять женщину ниже себя по положению, но если женщина отдастся не ровне, это считается падением; в любом случае ее согласие рассматривается как капитуляция. Жена порой вовсе не возражает, чтобы у мужа были и другие женщины, ей это даже льстит; пожалуй, Адель Гюго представляла подобный тип, она знала, что ее пылкий супруг расточает жар своей любви и в других постелях, но не терзалась по этому поводу; некоторые женщины, подражая г-же де Помпадур, даже становятся своднями[420]. Все меняется, когда муж держит свою жену в объятиях, она становится объектом, добычей; ему кажется, что у него в руках сверхъестественная, таинственная сила, это уже не его жена, она не принадлежит ему, у него ее украли. А главное, что в постели женщина часто ощущает себя именно женщиной, такой и хочет быть, и, следовательно, владычество на стороне мужчины; не менее важно и то, что ввиду престижа женщина готова одобрить в мужчине все, готова подражать ему, брать с него пример, следовать ему во всем; мужчина, обладающий ею, в ее глазах воплощает мужчину как такового – одним словом, мужчину, иначе и не скажешь. Мужа раздражают, и не без основания, отзвуки чужих мыслей в устах жены: у него появляется ощущение, что это им обладали, его изнасиловали. Если г-жа де Шаррьер порвала с юным Бенжаменом Констаном – который между двумя мужеподобными женщинами исполнял женскую роль, – то потому, что не могла переносить заметного и ненавистного ей влияния г-жи де Сталь. До тех пор пока женщина остается рабыней и отражением мужчины, которому она «отдается», ей приходится признать, что ее неверность куда сильнее отрывает ее от мужа, чем его измена.

Когда женщина соблюдает свою неприкосновенность, свою верность, так это бывает потому, что она опасается, что ее муж окажется скомпрометированным в глазах любовника. Женщина даже способна вообразить себе, что, переспав с мужчиной – пусть хоть раз, хоть наскоро, где-нибудь на диванчике, – она одержала верх над законным супругом; тем больше оснований у мужчины, обладавшего своей любовницей, считать, что он одурачил ее мужа. Вот почему и в «Нежности» А. Батая, и в «Дневной красавице» Кесселя женщины заботливо выбирают любовников среди мужчин низкого происхождения: женщине от них нужны чувственные наслаждения, и она не хочет дать им перевес над уважаемым мужем. Мальро в «Уделе человеческом» нам показывает жизнь одной пары, где муж и жена составили для себя пакт о взаимной свободе; между тем, когда Мэй рассказывает Кио, что она переспала с одним своим товарищем, Кио страдает от мысли, что этот мужчина воображает, что он ее «имел»; он согласился уважать ее независимость, потому что прекрасно знает, что никого иметь нельзя; но сознание, что другой мужчина лелеет приятные мысли относительно Мэй, его ранит и оскорбляет. Общество, общественное сознание смешивают свободную женщину и женщину легкого поведения; даже любовник не хочет признавать ее свободы, которой сам же пользуется; ему предпочтительнее думать, что его любовница уступила, позволила себя увлечь, сдалась на его уговоры, он ее завоевал, соблазнил. Гордая женщина сама лично еще может как-то примириться с таким тщеславием своего партнера, но ей отвратительно, что достойный уважения муж терпит от подобного чванства. Женщине очень трудно действовать на равных с мужчиной до тех пор, пока это ее равенство не признается повсеместно, во всем мире, всеми одинаково и не будет конкретно реализовано.

Так или иначе, и адюльтер, и дружеские связи, и светская жизнь – все это лишь развлечения в супружеской жизни; они могут помочь переносить цепи принуждения и насилия, но не разрывают их. Это всего лишь подобие побега, и это никаким образом не позволяет женщине по-настоящему распорядиться своей судьбой.

Глава VIII. Проститутки и гетеры

Как мы уже видели[421], непосредственным коррелятом брака является проституция. «Гетеризм, – говорит Морган, – сопутствует человечеству на всем пути развития цивилизации как смутная тень, окутывающая семью». Предусмотрительности ради мужчина требует от жены нравственной чистоты, но его самого не удовлетворяют условия, выполнение которых он ей навязывает.

Цари Персии хотя и приглашали своих жен на пиры, – рассказывает Монтень, одобряющий их мудрость, – но, когда желания их от выпитого вина распалялись и им начинало казаться, что еще немного – и придется снять узду со страстей, они отправляли их на женскую половину, дабы не сделать их соучастницами своей безудержной похоти, и звали вместо них других женщин, к которым не обязаны были относиться с таким уважением.

Чтобы обеспечить гигиену во дворцах, нужны стоки для нечистот, говорили Отцы Церкви. А Мандевиль в своей нашумевшей книге писал: «Совершенно очевидна необходимость пожертвовать одной частью женщин, дабы уберечь другую и предупредить еще более гнусную грязь». Одним из аргументов американских рабовладельцев в пользу сохранения рабовладения было то, что белые южане, избавленные от работ, выполняемых рабами, могут поддерживать между собой самые демократические, самые утонченные отношения; точно так же существование касты «гулящих девок» позволяет с рыцарским уважением относиться к «честной женщине». Проститутка – это козел отпущения; мужчина выплескивает на нее свою мерзость, с ее помощью как бы освобождается от своей гнусности, низости, она прикрывает его подлость, и при этом он ее не признает. Работает ли она на законном основании, с ведения полиции, или подпольно, с ней все равно обращаются как с парией.

Если подходить с экономической точки зрения, то положение проститутки ничем не отличается от положения замужней женщины. «Между теми, которые торгуют собой посредством проституции, и теми, которые продаются способом замужества, есть единственная разница – она в цене и длительности соглашения», – говорит Марро в «Половой зрелости». И для той, и для другой половой акт означает услугу; вторую нанимает на всю жизнь один мужчина; у первой много клиентов, которые платят ей сдельно. Вторую один мужчина оберегает от любых других, первую все мужчины оберегают от тирании одного-единственного. И в том, и в другом случае прибыль, извлекаемая обеими за счет своего тела, ограничена конкуренцией; муж всегда помнит о своей возможности в случае чего взять в жены другую женщину: выполнение «супружеских обязанностей» – это не одолжение, не любезность, не милость, это соблюдение условий соглашения, это подразумевается заключением супружеского акта. В случае проституции мужское желание, не столько единичное, сколько специфическое, удовлетворяется любым телом. И супруге и гетере только тогда удается заставить мужчину служить своим интересам, когда они каким-то образом обретают превосходство над ним, получают власть и влияние. Однако между ними есть и большая разница, она состоит в том, что законная жена, будучи существом угнетенным, в качестве замужней женщины пользуется при этом уважением как человеческая личность; и это уважение – серьезная преграда притеснению. А у проститутки нет прав личности, в ее положении фокусируются все проявления женского рабства.

Наивно спрашивать себя, что толкает женщину на путь проституции; сегодня уже никто не верит в теорию Ломброзо, уподоблявшего проституток преступникам и считавшего и тех и других вырожденцами; возможно, что, как утверждает статистика, умственный уровень проституток в целом несколько ниже среднего, а некоторые из них откровенно слабоумны: ведь женщины с задержкой умственного развития охотно выбирают себе ремесло, не требующее никакой специализации; однако большинство проституток совершенно нормальны, а некоторые и очень умны. Они не отмечены никакой роковой наследственностью, никаким физиологическим изъяном, приводящим к проституции. В действительности в том обществе, где наличествуют нищета и безработица, каждая профессия тотчас приобретает своих служителей; пока будет необходимость в полиции и проституции, будут и полицейские, и проститутки. Кроме того, в среднем оба эти ремесла дают больший доход, чем многие другие. Было бы лицемерием удивляться масштабу проституции, предложение определяется спросом, в данном случае со стороны мужчин; это извечный и универсальный экономический процесс. «Из всех причин проституции, – писал в 1857 году Паран-Дюшатле по итогам проведенного им опроса, – определяющими являются безработица и нищета, неизбежное следствие низкой оплаты труда». Благомыслящие моралисты издевательски заявляют, что все рассказы, вызывающие жалость и сочувствие к проституткам, предназначаются наивному клиенту. Действительно, во многих случаях проститутка могла бы зарабатывать на жизнь иным способом; однако, если избранный путь ей не кажется самым худшим, это вовсе не доказывает, что у нее в крови порок; скорее следует осудить то общество, где это ремесло представляется женщине менее отвратным, чем какое-нибудь другое. Возникает вопрос: почему та или иная женщина избирает проституцию? Но корректнее было бы спросить: а почему бы ей ее не избрать? Среди прочего было замечено, что очень большое количество «девочек» встречается среди служанок, причем во всех странах, как отмечал Паран-Дюшатле; Лили Браун обнаружила это в Германии, а Рикер в Бельгии. Приблизительно половина проституток в прошлом были прислугой. Достаточно беглого взгляда на «комнаты для прислуги», и все становится ясным. Эксплуатация, угнетенное положение, при котором с ней обращаются скорее как с вещью, нежели как с человеческой личностью; прислуга ли она, выполняющая все виды работ по дому, или горничная – ей не приходится ждать в будущем улучшения своей судьбы; она вынуждена также исполнять и капризы хозяина; и вот от рабства, связанного с ее положением служанки, от любовной интрижки, заведенной с ней хозяином, она скатывается к рабству, которое вряд ли можно считать унизительным и которое ей представляется даже более счастливым. Кроме того, публичные женщины очень часто бывают из тех, что оторваны от своих родных мест; считается, что 80 % парижских проституток происходят из провинции или прибыли из деревни. Близость семьи, забота о своей репутации в связи с этим могли бы помешать женщине избрать для себя профессию, в общем не вызывающую уважения; однако, затерявшись в большом городе, утратив прежние общественные связи, она теряет и представление о «морали», точнее, оно становится абстрактным и поэтому никак не препятствует ее поведению. Насколько буржуазия окружает и половой акт, и вообще все, что связано с сексом – в особенности с невинностью, – сомнительным табу, настолько в крестьянской и рабочей среде во многих случаях к этим вопросам относятся попросту безразлично. Множество исследований подтверждают этот вывод: большое число девушек из этой среды позволяют лишить себя невинности первому встречному, а далее они уже не видят ничего особенного в том, чтобы отдаваться любому. Доктор Бизар, проведя опрос ста проституток, выяснил: одна из них лишилась невинности в одиннадцать лет, две – в двенадцать, две – в тринадцать, шесть – в четырнадцать, семь – в пятнадцать, двадцать одна – в шестнадцать, девятнадцать – в семнадцать, семнадцать – в восемнадцать, шесть – в девятнадцать лет, остальные – после двадцати одного года. Таким образом, 5 % опрошенных были изнасилованы, еще не сформировавшись. Больше половины сказали, что отдались по любви; остальные так, от непонимания. Первый соблазнитель чаще всего молодой человек. Из тех, кто работает рядом в мастерской, в цехе, товарищ по работе или друг детства; вслед за ними идут военные, потом непосредственный начальник, бригадир, мастер, камердинер, затем студенты; в списке доктора Бизара числились также два адвоката, один архитектор, один врач, один фармацевт. Вопреки распространенному мнению, роль первого обычно принадлежит не хозяину: чаще это его сын, племянник или кто-то из его друзей. Комманж в своем исследовании выделил сорок пять девушек от двенадцати до семнадцати лет, лишенных невинности незнакомыми мужчинами, которых позже никогда не встречали; они согласились на это пассивно и никакого удовольствия не испытали. Доктор Бизар приводит среди прочих следующие случаи:

Мадемуазель Ж. из Бордо, восемнадцати лет, возвращаясь из монастыря, дала себя увлечь в крытую повозку из чистейшего любопытства, не помышляя о дурном, где ее лишил девственности какой-то ярмарочный торговец.

Девочка тринадцати лет не раздумывая отдается незнакомцу, встреченному на улице, больше она его никогда не видела.

М. рассказывает, что она лишилась девственности в семнадцать лет, отдавшись совершенно незнакомому молодому человеку, и позволила это сделать из-за своей полной неосведомленности в этих вопросах.

Р. была лишена невинности в семнадцать с половиной лет молодым человеком, случайно встреченным в доме врача, к которому она обратилась, чтобы пригласить к своей больной сестре; упомянутый молодой человек повез ее домой на машине якобы для того, чтобы оказать услугу, помочь поскорее вернуться; на самом же деле, получив от нее то, что ему было нужно, он высадил ее посреди улицы.

Б., лишенная девственности в пятнадцать с половиной лет, сказала буквально следующее: «Я делала это, не придавая этому никакого значения». Она никогда впоследствии не видела того молодого человека, а девять месяцев спустя родила здорового ребенка.

С. лишилась девственности в четырнадцать лет, молодой мужчина завлек ее к себе домой под предлогом знакомства с сестрой. Сестры у него не оказалось, зато оказался сифилис, которым он и заразил девочку.

Ф. лишилась невинности в восемнадцать лет, произошло это в заброшенной фронтовой траншее, сделал это ее женатый кузен, вместе с которым они осматривали места боевых действий, она забеременела, и он вынудил ее покинуть семью.

С. в семнадцать лет была лишена девственности прямо на пляже, летним вечером, молодым человеком, с которым она только что познакомилась в отеле, и все произошло в ста метрах от их мирно беседовавших мам. Молодой человек заразил ее гонореей.

Л. лишилась невинности в тринадцать лет, это сделал ее дядя, когда вечером они слушали радиоприемник, а тетя, любившая ложиться рано, спокойно спала в соседней комнате.

Нет сомнения, что ни одна из этих девиц, без сопротивления отдавшихся первому претенденту, не была травмирована потерей девственности. Интересно другое: какое психологическое влияние оказал на их будущее этот печальный опыт; к сожалению, подвергать психоанализу таких «потаскушек» невозможно, они не умеют описать происходящее с ними, пользуются банальными, избитыми, ходульными выражениями. Некоторые из них объясняют легкость своего поведения существованием и влиянием проституции, мы уже говорили об этом; а подтолкнуть к этому может и обида на семью, и непонятные, пугающие своей новизной сексуальные ощущения, наконец желание поиграть во взрослых. Встречаются совсем девочки, подражающие проституткам; они чрезмерно и вызывающе красятся, посещают парней, кокетничают с дерзкой откровенностью; они еще дети, асексуальные, холодные, и полагают, что могут безнаказанно играть с огнем; однажды мужчина ловит их на слове и они переходят от мечтаний к делам.

«Когда дверь взломана, ее трудно держать закрытой» – такое откровение одной четырнадцатилетней проститутки мы находим у Марро в «Половой зрелости». Между тем только в очень редких случаях девушка идет на панель сразу после того, как теряет девственность. В ряде случаев она сохраняет привязанность к своему первому любовнику и живет с ним; имеет какое-нибудь «честное» занятие; когда любовник бросает ее, находится утешитель; поскольку она уже не принадлежит одному-единственному мужчине, то считает, что можно отдаваться любому; бывает, сам любовник – первый ли, второй – советует таким образом зарабатывать на жизнь. Очень часто на путь проституции девушек толкают родители: в некоторых семьях – например, в знаменитой американской семье Джук – все женщины посвящают себя этому ремеслу. Среди молоденьких бродяжек очень много девочек, брошенных своими родными, они начинают с попрошайничества, а кончают панелью. В 1857 году Паран-Дюшатле, проведя опрос 5000 проституток, обнаружил, что 1441 заставила заниматься проституцией нищета, 1425 – были соблазнены и брошены, 1255 – брошены своими близкими и остались без средств. Современные данные примерно те же. Часто женщина по болезни не в состоянии заниматься прежним трудом или по какой-либо причине теряет работу; и то и другое может привести ее к проституции, ибо нарушается непрочное равновесие ее бюджета, и она вынуждена спешно найти новый источник для существования. Причиной может послужить и рождение ребенка. Больше половины женщин из приюта Сен-Лазар имели детей, по крайней мере одного ребенка; многие воспитали от трех до шести; доктор Бизар описывает женщину, которая родила четырнадцать детей, из которых восемь еще были живы, когда он с ней познакомился. Очень немногие из них, по его словам, бросают своих малышей; и нередко именно ради детей, чтобы прокормить их, мать-одиночка становится проституткой. Он приводит следующий случай:

Некая девушка жила в провинции, в девятнадцать лет ее лишил девственности шестидесятилетний хозяин, тогда она еще жила в своей семье, из-за беременности ей пришлось уйти от родных, она родила здорового ребенка, дочь, которую вполне нормально растила. После родов отправилась в Париж, устроилась там кормилицей, гулять начала в двадцать девять лет. Проституцией занимается, таким образом, уже тридцать три года. Сейчас себя чувствует выбившейся из сил и сломленной, просит поместить ее в Сен-Лазар.

Известно, что рост проституции наблюдается во время войны и в период послевоенных кризисов.

Автор «Жизни проститутки», частично напечатанной в «Тан модерн»[422], так говорила о своих первых шагах:

Я вышла замуж в шестнадцать лет за человека на тринадцать лет старше меня. Замуж вышла с единственной целью – вырваться из дома, от родителей. Мой муж только и знал, что делал мне детей. «С ними ты никуда не денешься, дома будешь сидеть, не до выходов тебе будет» – так он говорил. Он был против того, чтобы я красилась, не хотел водить меня в кино. А уж свекровь и вовсе терпеть невозможно было, она ежедневно являлась к нам и одобряла все, что бы ни делал ее мерзавец-сын. Мой первый ребенок – мальчик, его назвали Жак; четырнадцать месяцев спустя я родила Пьера… Так как было скучно сидеть дома, поступила на курсы медсестер, мне там очень понравилось… Потом поступила работать в больницу в пригороде Парижа, в женское отделение. Одна молоденькая медсестра, совсем девчонка, обучила меня тому, о чем я понятия не имела раньше. Для меня спать с мужем было как барщину отбывать. После я работала в мужском отделении шесть месяцев без всяких шашней. И вот как-то один тип, бывший солдат, служивший в Северной Африке, подонок, но очень красивый парень, вваливается ко мне… Он дает мне понять, что я могла бы жить иначе, могла бы отправиться с ним вместе в Париж, оставить работу… Он очень хорошо сумел меня усыпить… Я решилась уехать с ним… Целый месяц я была по-настоящему счастлива… Однажды он привел женщину, очень хорошо одетую, даже шикарно, и сказал: «Вот эта очень хорошо делает свое дело». Вначале я не соглашалась. Даже нашла место медсестры в клинике, помещавшейся в том же квартале, чтобы показать ему, что не желаю заниматься проституцией, но долго не могла сопротивляться. Он все время мне повторял: «Ты меня не любишь. Когда сильно любят мужчину, на него работают». Я плакала. В клинике все время была очень печальной. В конце концов я дала отвести себя к парикмахеру. И вот я начала выходить! Жюло следовал за мной, чтобы приглядывать, хорошо ли я работаю, и чтобы предупредить в случае, если фараоны появятся…

В определенном смысле это классическая история, описывающая, как сутенер заставляет свою девушку идти на панель. Роль сутенера может принадлежать и мужу. А иногда и другой женщине. Л. Февр в 1931 году опросил 510 молодых проституток[423]. 284 из них жили одни, 132 – с другом, 94 – с подругой, с которой их, как правило, связывала лесбийская любовь. Он приводит отрывки из их писем, сохраняя орфографию:

Сюзанна, семнадцать лет: «Я стала заниматься проституцией сначала в основном с проститутками. Одна из них меня очень долго держала при себе, очень ревновала, тогда мне пришлось уйти с этой улицы…»

Андре, пятнадцать с половиной лет: «Я ушла от родителей, потому что захотела жить с подругой, с которой познакомилась на вечере, я сразу поняла, что она хочет любить меня как мужчина, я с ней прожила четыре месяца, а потом…»

Жанна, четырнадцать лет: «Моего бедного папочку звали Н., он умер от последствий войны в госпитале в 1922 году. Мать снова вышла замуж. Я ходила в школу, чтобы получить свидетельство об окончании, потом пошла учиться шить… потом стала работать, денег получала мало, поэтому стали ругаться с отчимом… Мне пришлось поступить бонной к мадам X., что на улице… Целых десять дней я была одна с ее дочерью, которой было лет двадцать пять; я почувствовала, как она вдруг изменилась. А однажды, прямо так же как парень, она призналась мне в любви… Сначала я не решалась, а потом побоялась, что меня выгонят, и в конце концов согласилась; я тогда кое в чем разобралась, кое-чему научилась… Потом я работала, потом осталась без работы и стала заниматься проституцией, сначала я это делала с женщинами. Я познакомилась с одной очень щедрой дамой», и т. д.

Нередко женщина видит в проституции временный способ поправить материальное положение. Однако уже не раз писали о том, как она незаметно втягивается в ремесло в силу разных причин. Как раз сравнительно редки случаи так называемой «торговли белыми», то есть «торговли женщинами», когда женщина оказывается втянутой в дело насильно, путем ложных обещаний, мистификаций и т. д. Но, раз попав в сферу проституции, женщина вынуждена оставаться в ней зачастую против своей воли. Поначалу необходимые ей средства дает сутенер или содержательница публичного дома, которые таким образом присваивают себе все права на нее, забирают себе бо́льшую часть ее заработка, и освободиться от них ей очень трудно. «Мария-Тереза» много лет вела настоящую войну, прежде чем одержала победу.

В конце концов я поняла, что Жюло хотел только мои денежки, и подумала, что, если бы его не было рядом, я смогла бы кое-что откладывать себе впрок… В публичном доме вначале чувствовала себя скованно, не осмеливалась подойти к клиентам и сказать: «Пойдем со мной». Жена одного из приятелей Жюло все время за мной следила и подсчитывала, сколько раз я поднималась к себе с клиентом… И вот Жюло мне пишет, что я должна каждый вечер отдавать свой заработок хозяйке, «так их у тебя не украдут…». Когда я захотела купить себе платье, хозяйка заведения сказала, что Жюло запретил мне выдавать мои деньги… я решила вырваться из этой тюрьмы как можно скорее. Когда хозяйка публичного дома узнала, что я собираюсь уйти, она мне не дала тампон[424] перед осмотром врача, как это делала раньше, и меня взяли и отправили в больницу… Оттуда пришлось вернуться на эту каторгу, чтобы заработать деньги на отъезд… но в борделе я пробыла только четыре недели. Несколько дней проработала на бульваре Барбес, как когда-то, но была так зла на Жюло, что не могла оставаться в Париже: мы все время ругались, он еще и бил меня, однажды чуть не выбросил в окно… Я договорилась с одним агентом поехать куда-нибудь в провинцию. Когда я сообразила, что этот агент знаком с Жюло, то не пошла на условленное место свидания. А потом две девки из компании этого агента, встретив меня на улице Бельом, избили… На следующий день собрала чемодан и отправилась одна на остров Т. Три недели спустя поняла, что с меня хватит, что больше не могу находиться в этом борделе, и написала доктору, когда он пришел с осмотром, чтобы меня отметили как выбывающую… Жюло меня встретил на бульваре Маджента и поколотил… На лице у меня остались следы от его побоев. Я уже больше не могла переносить Жюло, была им сыта по горло. И тогда я подписала контракт и уехала в Германию…

Художественная литература сделала фигуру Жюло типичной. В жизни проститутки он играет роль покровителя. Ссужает ее деньгами на туалеты в начале пути, затем защищает от конкуренток, от полиции – иногда бывает, что он сам полицейский, – от клиентов. Ведь среди них попадаются такие, которые хотели бы получить удовольствие и сбежать, не заплатив; есть и другие, которые дают выход своему садизму. Несколько лет назад в Мадриде, например, золотая молодежь, в основном фашисты, развлекалась тем, что в холодную ночь бросала в реку проституток; а во Франции были случаи, когда развеселившиеся студенты увозили женщин за город и ночью их там бросали совершенно голыми; поэтому, чтобы получить заработанные деньги, избежать жестокого обращения, проститутке нужен мужчина. К тому же он для нее еще и моральная поддержка. «Когда ты одна, так и работаешь хуже, спустя рукава, как-то и сердце не лежит к этому делу, все идет кое-как», – говорят некоторые из них. Нередко проститутка даже любит своего мужчину; и нередко именно любовь толкает ее к занятиям этим ремеслом или служит ей оправданием; в среде, где она вращается, у мужчин огромное превосходство над женщинами; их разделяет такая дистанция, что эта любовь превращается в религию, благоговейное поклонение, ею-то и объясняется самоотречение иных проституток. В жестокости и насилии своего самца они видят признак мужественности и подчиняются ему с особой покорностью. Они ревнуют его, мучаются, но одновременно еще и переживают рядом с ним радость влюбленности.

Некоторые из них питают по отношению к закабалившим их мужчинам только злобу и обиду: и лишь страх держит их рядом с ними, под их властью, в зависимости от них, как это было в случае с Марией-Терезой. И вот женщины утешаются с каким-нибудь любовником, «хахалем» из числа клиентов.

Все женщины моей среды, помимо своих Жюло, имели хахаля, и я тоже, – пишет Мария-Тереза. – Это был очень красивый парень, моряк. Хоть он и неплох был в постели, я не получала с ним удовольствия, но зато у нас были очень хорошие, дружеские отношения. Нередко мы поднимались ко мне в комнату совсем не для занятий любовью, просто беседовали, и он говорил, что я должна уйти из этого заведения, что мне не место здесь.

Проститутки также находят для себя радость и отвлечение в общении с женщинами. Среди проституток очень много лесбиянок. Мы уже видели, что у истоков их карьеры нередко лежит какое-нибудь любовное приключение с женщиной, немало проституток начинают как лесбиянки и продолжают жить со своей подружкой. По результатам опроса, проведенного Анной Рюлинг в Германии, около 20 % проституток заявили, что они лесбиянки. Февр рассказывает о тюрьмах, где молодые заключенные женщины обмениваются письмами порнографического содержания, со страстными уверениями в своих чувствах, которые подписывают: «Навеки вместе». Эти письма очень похожи на те, которые пишут друг другу школьницы, раздувая тем самым сердечное пламя; правда, школьницы не так опытны, не так искушены, более скромны, сдержанны, застенчивы, робки; проститутки же предельно откровенны в выражении своих чувств, как в описании их словами, так и в реализации. Мы знаем, что в жизни Марии-Терезы – а познакомила ее с чувственным наслаждением женщина – особую роль играет именно подружка в противоположность презираемому клиенту и ненавистному, повелевающему ею сутенеру:

Как-то Жюло привел девчонку, бедную служаночку, у которой не было даже башмаков на ногах. Пришлось купить ей полную экипировку на барахолке, а потом уж отправиться вместе работать. Она была очень миленькая, и, так как ко всему прочему любила женщин, мы быстро поладили. С ней я вспомнила все, чему меня когда-то научила медсестра в больнице. Мы часто веселились и вместо работы отправлялись в кино. Я была рада ей.

Очевидно, что подружка в данном случае выполняет ту же роль, что и сердечный друг для добропорядочной женщины, основное окружение которой тоже женщины: именно подружка приносит удовольствие, отношения с ней свободные, бескорыстные, они диктуются только взаимным желанием, взаимным притяжением; устав от мужчин, испытывая в силу этого к ним отвращение, а порою и просто желая отвлечься, проститутка ищет объятий другой женщины, чтобы расслабиться и получить удовольствие. Во всяком случае, в среде проституток вот такое взаимопонимание, быстро объединяющее женщин, намного более распространено, чем в любой другой среде. Оттого что отношения этих женщин с другой половиной человечества построены на коммерческой основе, оттого что общество относится к ним как к париям, проститутки между собой сохраняют прочную солидарность; они могут оказаться соперницами, могут ревновать друг друга, оскорблять, драться, наконец, но они крайне нуждаются друг в друге, чтобы построить свой «контрмир», где они обретают человеческое достоинство; и подружка – это их конфидент, особо доверенный, избранный свидетель их жизни; кто еще, кроме нее, может оценить наряд, прическу, все то, что предназначено для соблазна мужчин, с одной стороны, но что, с другой, имеет и самоценность, что вызывает зависть и восхищение у других женщин.

Что же касается отношений проститутки и клиентов, то существуют разные мнения на этот счет, да и случай на случай не приходится. Нередко утверждается, что для своего любимого она хранит особый поцелуй, одаривая им его уста, и особую нежность, что для нее нет никакого сравнения между объятиями по любви и профессиональными объятиями. Свидетельства мужчин по этому поводу вызывают сомнения, поскольку их тщеславие стимулирует самообман и они с готовностью дают себя провести с помощью разыгрываемых комедий, якобы погружающих их в стихию наслаждений. Действительно, поведение и состояние проститутки меняются в зависимости от обстоятельств, от того, работает ли она, так сказать, на «конвейере», что физически изнуряет, или у нее короткий визит клиента, или «рабочая ночь», или свидание с хорошо знакомым клиентом, отношения с которым стали привычными. Мария-Тереза занималась своим ремеслом, как правило не вкладывая в это никаких чувств, безучастно, безразлично, однако и в ее памяти сохранилось несколько блаженных ночей, принесших ей наслаждение; у нее были «любовники», и, собственно, они были у всех ее товарок; бывает, что проститутка отказывается брать деньги с клиента, если он ей очень понравился, а то и помогает ему, окажись он в затруднительном положении. А в общем, проститутка работает бесстрастно, холодно. Некоторые из них к большинству своих клиентов относятся не просто с безразличием, а еще и с примесью презрения. «О! До какой же степени все мужчины придурки! Женщина может чем угодно забить им голову!» – пишет Мария-Тереза. Все же многие из них испытывают обиду и отвращение к мужчинам; их испорченность им омерзительна. То ли потому, что в бордель мужчины идут, дабы дать выход своим порокам, в которых они не осмеливаются признаться ни женам, ни любовницам, то ли сам бордель возбуждает, стимулирует развращенность, только большинство мужчин требуют от проститутки «фантазий». Мария-Тереза жаловалась, в частности, на французов, проявлявших ненасытность, неутомимость и чрезмерно богатое воображение. Женщины, попавшие на лечение к доктору Бизару, признавались, что «все мужчины в той или иной степени порочны». Одна из моих подруг много раз беседовала с молоденькой проституткой, лежавшей на излечении в больнице Божон; это была умненькая девушка, в свое время она работала прислугой, потом жила с сутенером, которого обожала. Она говорила: «Все мужчины порочны, кроме моего. За то его и люблю. Если я когда-нибудь обнаружу у него порок, я его брошу. Когда клиент приходит впервые, он еще не осмеливается, ведет себя нормально, но, когда он приходит в следующий раз, он уже начинает требовать всяких штучек… Вы говорите, что ваш муж не испорчен, – увидите еще. Все они испорчены». Испорченность, развращенность мужчин породили у нее ненависть к ним. Другая моя подруга в 1943 году в Френе тоже познакомилась с проституткой и даже подружилась с ней. Эта проститутка уверяла, что 90 % ее клиентов развращены, порочны, около 50 % скрытые педерасты. Те из них, которые проявляли чрезмерное воображение, пугали ее. Один немецкий офицер требовал, чтобы она прогуливалась по комнате обнаженной с цветами в руках, имитируя расправленные крылья и изображая полет птицы; несмотря на обходительность и щедрость этого офицера, она, едва заметив его, сбегала. Марию-Терезу «фантазии» приводили в ужас, хотя ее сексуальный опыт намного превосходил простой коитус и чаще всего эти «фантазии» не требовали от нее большой затраты сил. Три проститутки, о которых шла речь выше, неординарны, они умны, восприимчивы, чувствительны. Они, без сомнения, отдавали себе отчет в том, что, как только их перестанет защищать рутина ремесла и как только клиент перейдет из разряда обыкновенного, типичного клиента и примет индивидуальный облик, они тут же станут жертвой чьей-то совести и свободного каприза, и речь уже будет идти не о простой купле-продаже. Впрочем, есть проститутки, специализирующиеся на «фантазиях», и оплачиваются они дороже. Во враждебном отношении проституток к клиентам проявляется еще и классовое чувство. Хелен Дейч пространно изложила историю некоей Анны, хорошенькой белокурой проститутки, по возрасту совсем ребенка, которая, будучи, как правило, нежной, милой, испытывала приступы бешенства при виде определенного типа мужчин. Она выросла в рабочей семье; отец пил, мать постоянно болела; это несчастное супружество привило ей ужас перед семейной жизнью, и она ни за что не соглашалась выйти замуж, хотя, несмотря на ее ремесло, ей неоднократно делали предложения. Местные парни ее совратили; ей нравилось ее занятие; но когда, заболев туберкулезом, она оказалась в больнице, у нее стала развиваться безумная ненависть к врачам; «респектабельные» мужчины ей были отвратительны; вежливость, сочувствие доктора для нее были непереносимы. «Что, мы не знаем, что ли, как с них легко слетает маска любезности, достоинства, самообладания и вместо этого появляется грубое животное?» – говорила она. В остальном же была уравновешенной, психически здоровой. Вот только сочинила историю про ребенка, который якобы воспитывался у кормилицы, а так не лгала. Умерла она от туберкулеза. Еще одна молоденькая проститутка, Джулия, которая с пятнадцати лет отдавалась всем встречавшимся с нею мальчишкам, любила только слабых, бедных, несчастных мужчин; с ними она была мила, нежна, а на остальных смотрела как на «диких животных, заслуживающих самого худшего обращения». (У нее был сильно выраженный комплекс на почве несостоявшегося материнства; слова «мать», «ребенок» и созвучные с ними вызывали у нее припадки неконтролируемой ярости.)

Бо́льшая же часть проституток морально адаптируется к своему уделу; это совсем не означает, что у них наследственная или врожденная порочность, аморальность, – они просто чувствуют себя, и не без оснований, частью общества, требующего от них именно таких услуг. Они прекрасно знают, что назидательные речи полицейских, регистрирующих их, чистейшее пустословие, а возвышенные чувства, афишируемые клиентами за стенами борделя, их мало смущают. Мария-Тереза объясняет булочнице, у которой она живет в Берлине:

По мне, все хороши. Пусть только платят денежки, мадам… Да, правда, потому что спать с мужчиной бесплатно, просто так, ни за что, с какой стати, он все равно скажет о вас, что вы проститутка; когда же он вам заплатит, то хоть и сочтет вас проституткой, зато хитрой; ведь как получается: когда вы требуете денег у мужчины, то можете быть уверены, что он вам на это ответит: «Я не знал, что для тебя это работа» или «А у тебя есть еще кто-нибудь, другой мужчина?» Вот так. Так что за плату ли, бесплатно ли, получается одно и то же. «Да, конечно, – отвечает она. – Вы правы». А я ей говорю дальше: вы полчаса простоите в очереди только за талончиком на обувь. Я же за полчаса успею с одним переспать. Вот у меня и туфельки на ногах; а если жить с кем-то, тут иначе, надо уметь запудрить мозги, охмурить, за это тебе еще больше платят. Видите, получается, что я права.

Нет, не моральная и не психологическая сторона жизни отягощают существование проститутки. Ее материальное положение в большинстве случаев плачевно. Обираемые сутенером и держательницей публичного дома, проститутки никогда не чувствуют себя уверенно, а три четверти из них вообще не имеют своих денег. Доктор Бизар, лечивший, по его выражению, легионы проституток, говорит, что приблизительно 75 % из них лет пять спустя после освоения ремесла подхватывают сифилис; особенно легко, пугающе легко заражаются неопытные несовершеннолетние проститутки; среди них примерно четверти необходима операция из-за осложнений после перенесенной гонореи. Одна из двадцати заболевает туберкулезом, 60 % становятся алкоголичками или наркоманками; 40 % умирают, не дожив до сорока лет. Нужно добавить, что предпринимаемые ими меры предосторожности не всегда надежны, и время от времени они беременеют, а аборт делают, как правило, в ужасных условиях. Проституция низкого пошиба – тяжелое ремесло, при котором женщина подвергается сексуальному и экономическому угнетению, испытывает произвол полиции, терпит унизительный медицинский контроль, капризы клиентов, не защищена ни от каких инфекций, ни от каких болезней, а также и от нищеты; при котором она в полном смысле слова низведена до уровня вещи[425].

От рядовой проститутки до знаменитой гетеры – дистанция огромного размера, у этой лестницы множество ступенек. Основное различие между ними состоит в том, что проститутка выступает на торгах как представительница некоей общей категории себе подобных и в силу существующей в этой среде конкуренции обречена оставаться на жалком жизненном уровне, тогда как гетера делает ставку на свою особенность: если ей удается добиться успеха, она может рассчитывать на высокое положение. Красота, обаяние, сексапильность необходимы для достижения этой цели, но и их недостаточно: нужно, чтобы ее выделило общественное мнение. Ее стоимость выявляется через желание мужчины, но она получает признание лишь тогда, когда мужчина открыто, перед всем миром назовет эту стоимость, провозгласит ее цену. В веке минувшем это были дом или дворец, экипаж, жемчуга – свидетельства власти «кокотки» над своим покровителем, которые возводили ее в ранг дамы полусвета; она удерживалась в своем высоком положении до тех пор, пока мужчины продолжали разоряться ради нее. Социальные и экономические перемены привели к исчезновению такого типа женщин, как Бланш д’Антиньи. Нет больше «полусвета», среды, в которой она могла бы утвердить свою репутацию. Честолюбие находит другие пути для самоутверждения и признания. Последнее воплощение гетеры – это кинозвезда. Имея в качестве опоры мужа – таково строгое требование Голливуда – или солидного, серьезного друга, она появляется на экране и далее роднится со своими героинями – Фриной, Империей, Золотой Каской. Она предлагает мужчинам женщину их мечты, а они за это отдают ей состояние и создают славу.

Грань между проституцией и искусством всегда была хрупка, поскольку красота и сладострастие как-то двусмысленно соединяются; на самом деле не красота пробуждает желание; эта платоновская теория любви предлагает похоти свои лицемерные оправдания. Фрина, обнажающая грудь перед ареопагом, позволяет созерцать чистую идею. Показ неприкрытого тела становится зрелищем, явлением искусства; американские «бурлески» сделали из раздевания драму. «Обнаженное тело невинно, целомудренно», – заявляют старые господа и под видом коллекционирования «художественно выполненных ню» собирают порнографические фото. В борделе момент, когда клиенты делают выбор, – это настоящий парад; этот парад может принимать более сложные формы – «живые картинки», «артистичные позы». Проститутка, желающая выделиться, повысить свою стоимость, не ограничивается пассивным показом своего тела; она стремится обнаружить особые таланты. Греческие «флейтистки» пленяли мужчин своей музыкой и танцами. Женщины племени улед наиль исполняют танец живота, испанки танцуют и поют в Баррио-Чино: и для тех, и для других это способ предложить себя в изысканной манере особому ценителю. Нана, как известно, выходит на сцену с определенной целью, ей нужны «покровители». Некоторые мюзик-холлы, как некогда кафешантаны, кабаре, представляют собой попросту бордели. Любое ремесло, любой вид деятельности, связанный с обнажением женского тела, может быть использован в «галантных» целях. Нет сомнения, есть танцовщицы мюзик-холла, есть платные партнерши для танцев в кабаре, обнаженные танцовщицы, партнерши для проведения времени за столиком, сексапильные красотки, манекенщицы, певицы, актрисы, которые не смешивают эротическую часть своей жизни с ремеслом; и чем большего мастерства, технического совершенства, выдумки требует их ремесло, тем в большей степени оно становится самоцелью; однако нередко женщина, «предлагающая себя» публике, впадает в соблазн использовать свой шарм и с помощью интимной коммерции заработать себе на жизнь. И только куртизанка обзаводится ремеслом, которое служит ей ширмой. И редкая из них ведет себя как Леа, героиня Колетт, которая на обращение друга «моя актриса» отвечает: «Актриса? Подумать только, мои любовники становятся бестактны». Торговая, рыночная стоимость каждой из них зависит от репутации, точнее, от имени, а сделать «имя» можно на сцене или на экране, потом оно становится источником дохода.

Не каждая Золушка мечтает только о волшебном принце: муж или любовник, она подозревает, может превратиться и в ее тирана; поэтому она предпочитает мечтать о собственном смеющемся изображении на афишах больших кинотеатров. Но все-таки чаще всего благодаря «протекциям» мужчин она достигает этой цели; именно мужчины – муж, любовник, вздыхатель – обеспечивают ее триумф, предлагая ей свое состояние или имя, свою известность. Потребность нравиться окружающим, нравиться толпе, массе очень роднит звезду с гетерой. В обществе они играют сходные роли: гетерами я называю всех женщин, которые не только свое тело, но и свою личность в целом рассматривают как капитал, годный для эксплуатации. Их жизненная позиция не имеет ничего общего с жизненной позицией творческого человека, созидателя, который, выходя за грань возможного в своем творчестве, превосходит самого себя, выходит за пределы изначальных данных и, становясь другим, зовет к свободе, открывая ей будущее; гетера не снимает покрывала с мира, не прокладывает путей для человеческой трансценденции[426]; она, напротив, использует это стремление к трансцендентному для извлечения личной выгоды. Гетера, предлагая себя восхищенным поклонникам, не отрицает пассивную женственность, которой предписано пребывать во власти мужчин, но наделяет ее волшебной силой, что позволяет держать мужчин в ловушке самим своим присутствием, кормиться этим, если хотите, пожирать их и затягивать вместе с собой в имманентность.

Этот путь позволяет женщине обрести некоторую независимость. Одаривая собою многих мужчин, она не принадлежит никому в отдельности; накопленные деньги, приобретенная известность, которой она пользуется как ходовым товаром, обеспечивают ей экономическую самостоятельность. Самыми свободными женщинами Древней Греции были не матроны, не рядовые проститутки: ими были гетеры. Куртизанки эпохи Возрождения, японские гейши несравненно свободнее всех своих современниц. Во Франции самой свободной женщиной, свободной по-мужски, можно считать Нинон де Ланкло. Парадоксально, но факт: те женщины, которые максимально используют свое женское начало, свою женскую природу, достигают положения, сходного с положением мужчины; отталкиваясь от своего пола, который отдает их во власть мужчин как объект, они становятся субъектом. Они не только зарабатывают себе на жизнь, как мужчины, но и жизнь их проходит исключительно в мужском окружении; исповедуя свободу нравов, вольные в своих намерениях, придерживаясь широких взглядов, они могут подняться – таков пример Нинон де Ланкло – до редчайшей свободы разума. Самые изысканные, выдающиеся из них нередко окружены артистами, писателями, которые скучают в обществе «порядочных женщин». В гетере находят самое пленительное воплощение мужские мифы: она более, чем какая-либо другая женщина, воплощает в себе плоть и дух, она – идол, вдохновительница, муза; художники и скульпторы ее выбирают своей моделью; поэты мечтают о ней; интеллектуал обнаружит в ней все сокровища истинно женской «интуиции»; в отличие от матроны, матери семейства, у нее легкий, свободный ум, потому что она не погрязла в лицемерии. Особенно одаренные гетеры не удовлетворяются ролью Эгерии; они испытывают потребность самостоятельно проявить ту ценность, какой наделил их чужой выбор; свои пассивные добродетели они хотели бы превратить в деятельность. Они являют себя миру как суверенные субъекты, они пишут стихи, прозу, занимаются живописью, сочиняют музыку. Именно так Империя стала самой знаменитой из итальянских куртизанок. Возможен и такой вариант, когда женщина использует мужчину как инструмент и при его посредстве начинает исполнять сугубо мужские функции: так через своих могущественных любовников правили миром «великие фаворитки»[427].

Такое освобождение находит свое выражение, помимо всего прочего, и в эротическом плане. Заставляя мужчину платить деньги или оказывать ей какие-либо услуги, женщина как бы компенсирует комплекс женской неполноценности; деньги здесь играют очистительную роль; они сводят на нет борьбу полов. Если многие женщины, отнюдь не профессиональные проститутки, стремятся заполучить от своих любовников денежные чеки и подарки, так это не из скупости: заставить мужчину платить – и расплачиваться за это, как мы увидим дальше, – это значит сделать его своим орудием. Женщина таким путем защищается, чтобы не стать самой орудием в руках мужчины; он полагает, что «имеет ее», но это сексуальное обладание иллюзорно; это она его имеет, и в гораздо более серьезном смысле – в экономическом. Ее самолюбие удовлетворено. Теперь она может отдаться объятиям любовника; она не уступает чужой воле; она «не обязана» доставлять удовольствие, это она скорее получает удовольствие как дополнительную прибыль; о ней уже нельзя сказать, что ее «взяли», поскольку ей заплачено.

Надо сказать, что куртизанка считается фригидной женщиной. Для своей же пользы она должна уметь управлять и своим сердцем, и своим чревом; сентиментальная или чувственная, она рискует стать жертвой мужского превосходства, подпасть под его влияние, а он станет ее эксплуатировать, всецело подчинит себе либо заставит страдать. Мужские объятия – особенно в начале карьеры – нередко унижают ее; бунт против мужского высокомерия находит свое выражение во фригидности. Гетеры, как и матроны, охотно делятся друг с другом «трюками», позволяющими им работать на притворстве. Это презрение, это отвращение, питаемое к мужчине, – свидетельство того, что в игре «эксплуататор – эксплуатируемый» они совсем не уверены в своем выигрыше. И в самом деле, в большинстве случаев зависимость – вот их удел.

У них нет одного мужчины-господина. Но вместе с тем они испытывают самую насущную потребность в мужчинах. Если мужчина перестанет ее желать, куртизанка потеряет все средства для существования; даже дебютантка знает, что ее будущее в их руках; даже кинозвезда, лишившись мужской поддержки, видит, как падает ее престиж: Рита Хейворт, расставшись с Орсоном Уэллсом, почувствовала себя сиротой и со страдающим видом ездила по Европе, пока не встретила Али Хана. Красавица из красавиц не может быть уверена в завтрашнем дне, ибо ее власть сродни волшебству, чародейству, а волшебство капризно; чары изменчивы; она так же прикована к своему покровителю – мужу или любовнику, – как «добропорядочная» супруга к своему супругу. Она не только обязана услаждать его в постели, но и выносить его постоянное присутствие, его речи, его друзей, а главное – его спесь. Когда сутенер оплачивает своей подопечной туфли на высоком каблуке, атласную юбку, он вкладывает свои средства, чтобы возвращать их себе в виде ренты, обирая свою жертву; промышленник же, производитель, одаривая жемчугами и мехами свою подругу, демонстрирует с ее помощью свое состояние и мощь, свое положение; зарабатывают ли посредством женщины деньги или, напротив, тратят их на нее – это все то же порабощение, все та же кабала. Дары, которыми ее осыпают, превращаются для нее в цепи. Да и богатые туалеты, драгоценности – принадлежат ли они действительно ей? Случается, что, поссорившись, мужчина требует вернуть ему все когда-то им купленное, как это сделал недавно с присущей ему элегантностью Саша Гитри. Чтобы «сохранить» своего покровителя, при этом не отказываясь от своих удовольствий, женщина хитрит, прибегает к уловкам, обману, лицемерию, всему тому, что бесчестит и семейную жизнь; ей не то чтобы приходится прибегать к раболепию, раболепна сама по себе вся эта игра. Если она красива, пользуется известностью, она может поменять своего сегодняшнего господина на другого, коль ей становится невмоготу с ним. Однако красота требует забот, она – хрупкое сокровище; гетера ведь полностью зависит от своего тела, а время безжалостно; для нее борьба со старением принимает самый драматический характер. Если ей удается добиться престижного положения, она может жить за счет его, независимо от возрастных изменений лица и форм тела. Но забота об имени, составляющем ее самое верное достояние, подчиняет ее самой страшной тирании – тирании общественного мнения. Всем известно, что звезды Голливуда попадают в подлинное рабство. Даже их тело не принадлежит им; это продюсер решает, какого цвета должны быть их волосы, какими должны быть их вес, фигура, вообще типаж; иногда, чтобы изменить линию щеки, им удаляют зубы. Диета, гимнастика, примерка костюмов, макияж – все это повседневная каторга. «Личная жизнь» предполагает выходы в свет, флирты; их частная жизнь становится частью общественной жизни. Во Франции нет, конечно, писаных правил, но каждая предусмотрительная и ловкая женщина знает, что «реклама» предъявляет к ней свои требования. Звезде, отказывающейся покориться этим требованиям, придется познать либо резкое, либо постепенное, но неизбежное падение. Проститутка, отдающая только свое тело, возможно, в меньшей степени порабощена, чем женщина, которая превратила желание нравиться в свое ремесло. Женщине, «достигшей положения», у которой в руках настоящее дело, талант которой признан – будь она актрисой, певицей, танцовщицей, – удается избежать удела гетеры; ей может посчастливиться познать истинную независимость; большинство же всю жизнь пребывают в страхе; им беспрестанно приходится вновь завоевывать и публику, и мужчин.

Очень часто содержанка скрывает даже от себя самой свою зависимость; подчиняясь заведенному общественному порядку вещей, она признает его значимость; она восхищается «светом», усваивает его нравы; ей хочется соответствовать буржуазным нормам. Существуя за счет богатой буржуазии, она принимает ее идеи; она становится «благомыслящей»; в свое время эти женщины охотно помещали своих дочерей в монастыри, а в старости и сами начинали ходить к мессе, страстно приобщаясь к вере. Как правило, эта категория женщин поддерживает консерваторов. Они слишком горды тем, чего им удалось добиться в жизни, и боятся перемен. Тот вечный бой, который им приходилось выдерживать, чтобы «выйти в люди», не располагает к сантиментам, и чувства общечеловеческой солидарности, человеческого братства у них не возникает; слишком дорогой ценой, рабским унижением заплатили они за свой успех, чтобы искренне желать всеобщей свободы. Золя именно эту черту выделяет у Нана:

В отношении книг и драматических произведений у Нана было твердо установленное мнение: ей нужны были нежные, благородные произведения, такие, что заставляют мечтать и возвышают душу… Нана возмущалась республиканцами. Чего нужно этим грязным людям, которые никогда не умываются? Разве народ не счастлив, разве император не сделал для него все, что только можно? Порядочная сволочь этот народ! Она-то его знает, она может о нем судить. Ах, дай Бог подольше здравствовать нашему императору![428]

А во время войн никто не проявляет свой патриотизм столь рьяно, как известные шлюхи; им хочется благородством своих чувств возвыситься до графинь. Избитые истины, высказывания, лишенные живого смысла, отражающие чудовищные предрассудки, надуманные, неестественные эмоции – все это составляет сюжеты и колорит их бесед на общественные темы, и часто кажется, что они начисто, до самых сокровенных тайников души, лишены искренности. Ложь и гипербола разрушают сам язык. В жизни гетеры все напоказ; слова, мимика, жесты служат совсем не для выражения мысли, чувств, а для эффекта – чтобы произвести впечатление. Перед покровителем разыгрывается комедия любви: временами гетера хочет верить, что это не игра. Перед обществом разыгрывается благопристойность, престиж; в конце концов гетера начинает верить, что она и впрямь зерцало всех добродетелей, священный идол. Постоянная ложь управляет внутренней жизнью гетеры, и все ее измышления, все хорошо продуманные выдумки заимствуют у истины ее свойства. Бывают порою и в жизни гетеры непредвиденные события: любовь не проходит совсем мимо нее; случаются «увлечения», «страсти»; и иногда она даже чувствует, что «влюблена». Однако та, что уделяет чрезмерное внимание своим капризам, чувствам, удовольствиям, очень скоро может расстаться со своим «положением». Как правило, гетера ведет себя с осторожностью супруги, нарушающей верность; ей так же нужно, чтобы ни общество, ни ее покровитель ничего не узнали об ее романах; таким образом, у нее нет возможности уж очень много внимания и времени уделять своим «сердечным дружкам»; они только служат некоторым отвлечением, отдыхом. К тому же, можно сказать, каждая гетера слишком заботится о своем успехе, чтобы позволить себе забыться и отдаться истинной любви. Что же касается женщин, к ним гетера иногда испытывает чувственное влечение; относясь враждебно к мужчинам, навязывающим свое господство, она находит в объятиях подруг и сладострастное наслаждение, и ощущение реванша, как Нана в компании своей дорогой Сатен. Гетера хочет играть в обществе активную роль, дабы в полной мере использовать свою свободу, ей также хочется иметь подле себя кого-то зависящего от нее: скажем, молодых людей, которым бы она не без удовольствия «помогла», девушек, которых она охотно бы поддержала, – словом, кого-то рядом, с кем она бы себя чувствовала покровителем. У гетеры могут быть – а могут и не быть – лесбийские наклонности, но в любом случае у нее с женщинами нередко складываются неоднозначные, непростые отношения, о которых я уже говорила: они для нее судьи и свидетели, наперсницы, доверенные лица и сообщницы, они ей нужны, чтобы сотворить свой «контрмир», свою вселенную, к этому стремится любая женщина, так или иначе подавляемая мужчиной. Однако женское соперничество здесь достигает высшей степени. Проститутка строит свою коммерцию, ведет свое дело, если можно так выразиться, опираясь на то общее, что ее объединяет с другими ей подобными, то есть с конкурентками; но если работы достаточно, если ее хватает на всех, то, даже отчаянно ругаясь, они ощущают свою солидарность. И чувства, и поведение гетеры иные, она стремится «выделиться», а потому уже заранее и настроена, и ведет себя враждебно по отношению к той, которая, подобно ей, добивается особого положения, исключительного места в обществе. В таких случаях все расхожие суждения о женских «пакостях» оказываются правдой.

Самая большая беда гетеры состоит не только в том, что ее независимость – это обманчивая изнанка тысячи зависимостей, но прежде всего в том, что сама свобода ее отрицательна. Такая актриса, как Рашель, или такая танцовщица, как Айседора Дункан, даже если их опекают мужчины, имеют свое ремесло, которое их востребовало и оправдало; они достигли в желанной, любимой работе конкретной свободы. Большинство же женщин, связанных с искусством, видят в нем лишь средство, а не цель своей жизни, не связывают с ним никаких настоящих жизненных планов. Кинозвезда, в частности, находится в полной зависимости от режиссера, ей нет необходимости проявлять какую-либо творческую активность, делать что-либо по собственной инициативе, созидать. Используется, эксплуатируется то, что она есть; она не создает нечто новое. Да к тому же не многим удается пробиться в звезды. В собственно «галантности» не открывается никаких путей для трансценденции. И здесь также скука, тоска сопутствуют пребыванию женщины в имманентности. Золя отмечает это у Нана:

Но среди всей этой роскоши и поклонения Нана смертельно скучала. Ночью, в любую минуту, к ее услугам было вдоволь мужчин, а денег было столько, что они валялись в ящиках туалетного столика вперемешку с гребнями и щетками. Но это ее уже не удовлетворяло: она чувствовала какую-то пустоту, какой-то пробел в своем существовании, вызывавший зевоту. Часы ее ничем не заполненной жизни повторялись с неизменным однообразием… И уверенность, что ее накормят, давала ей возможность весь день лежать на боку, ничего не предпринимая; усыпленная этой праздностью, подчиняясь обстоятельствам с монастырской покорностью, она как бы замкнулась в своем ремесле публичной женщины… Она целые дни проводила в ожидании мужчины…

В американской литературе много раз описывалась эта глухая, давящая атмосфера, которая буквально с первой минуты душит каждого, кто приезжает в Голливуд: мужчины, актеры и статисты, там, впрочем, томятся так же, как женщины, чей удел они разделяют. Даже во Франции официальные выходы нередко превращаются в тяжкую, неприятную обязанность. Покровитель, властвующий над молоденькой киноактрисой, начинающей кинозвездой, дебютанткой, как правило, человек немолодой, его друзья ему под стать: их заботы чужды молодой женщине, их беседы нагоняют на нее смертельную скуку; и между ними возникает пропасть куда более глубокая, чем между супругами в буржуазном браке: ведь дебютантке двадцать лет, а ее покровителю-банкиру – сорок пять, и день и ночь они проводят бок о бок.

Молох, в жертву которому гетера приносит удовольствие, любовь, свободу, – это ее карьера. Для матроны, добропорядочной супруги, счастье статично, оно заключено во взаимоотношениях с супругом и детьми. «Карьера» же гетеры разворачивается во времени, тогда как она сама остается все тем же объектом, той же имманентностью, вся суть которой в ее имени. Имя пишется на афише буквами, размер которых увеличивается по мере того, как его носительница завоевывает себе место под солнцем, в зависимости от этого и произносят его с разной интонацией. Смотря по темпераменту, женщина ведет свою линию либо осторожно, либо смело и открыто. Одни вкушают удовольствие, перекладывая красивое белье в шкафу, другим же необходим пьянящий дух авантюры. Они только и делают, что непрерывно поддерживают в состоянии приемлемого равновесия свое шаткое положение, постоянно подвергающееся угрозе рухнуть, что и случается порою; а другие всеми силами создают себе известность и словно строят Вавилонскую башню, безуспешно стремящуюся дотянуться до неба. Известны женщины, включающие любовные похождения в другую деятельность, связанную с риском, вот они-то и есть настоящие авантюристки: это шпионки, как Мата Хари, или секретные агенты; инициатива, как правило, им не принадлежит, они скорее исполнительницы чужих проектов, орудие в руках мужчин. Но в общих чертах поведение гетеры аналогично поведению авантюриста; так же как и он, гетера зачастую находится где-то на полпути от серьезного к авантюрному в прямом смысле этого слова; она руководствуется вполне вещественными ценностями: это деньги и слава; но умение добиться их она ставит так же высоко, как и обладание ими; в конце концов, высшую значимость в ее глазах имеет ее личный успех. Этот индивидуализм она оправдывает более или менее последовательным нигилизмом, совершенно искренним, тем более что она убеждена в собственном враждебном отношении к мужчинам, а в женщинах она видит только соперниц. Если она достаточно умна, чтобы испытывать потребность в моральном оправдании, она обратится к ницшеанским идеям и даже неплохо усвоит их; она станет утверждать преимущественное право избранного, элиты, властвовать над чернью. Ее собственная персона ей представляется сокровищем, одно появление на свет которого – уже истинный дар для всех; а поэтому, занимаясь только самой собой, она считает, что тем служит обществу. Жизнь женщины, предназначенной мужчине, наполнена любовью к нему; та же, что использует мужчин, пребывает в уверенности, что в этом смысл ее реализации. Гетера очень ценит славу, но не только из-за экономических соображений: в славе она ищет апофеоз собственного нарциссизма.

Глава IX. От зрелости к старости

История женщины – поскольку она до сих пор ограничена ее функциями самки – гораздо сильнее, чем у мужчины, зависит от ее физиологического удела; и кривая этого удела куда менее плавна и непрерывна, чем мужская. Каждый отдельный период в жизни женщины спокоен и однообразен, но переходы от одного к другому происходят опасными скачками; они выражаются в куда более глубоких кризисах, чем у мужчины: пубертат, сексуальная инициация, менопауза. Мужчина стареет постепенно, женщина внезапно оказывается лишена своей женственности; в еще молодом возрасте она теряет эротическую привлекательность и фертильность, которые и в глазах общества, и в ее собственных служили обоснованием ее существования и ее шансов на счастье: ей остается прожить почти половину взрослой жизни без надежды на будущее.

«Опасный возраст» характеризуется рядом органических расстройств[429], однако важны они потому, что приобретают символическое значение. Кризис ощущается куда менее остро теми женщинами, что не делали главную ставку на свою женственность; те, кто занят тяжелым трудом – дома или вне его, – испытывают облегчение при прекращении менструальной повинности; крестьянка, жена рабочего, постоянно живущие под угрозой новой беременности, счастливы, когда этот риск наконец исчезает. В этих обстоятельствах, как и во многих других, недомогания женщины проистекают не столько от самого тела, сколько от его тревожного осознания. Моральная драма, как правило, начинается до того, как появятся соответствующие физиологические признаки, и завершается, лишь когда от них уже давно не осталось и следа.

Задолго до окончательной утраты женственности женщину преследует страх перед старением. Зрелый мужчина занят куда более важными предприятиями, чем любовь; его эротический пыл по сравнению с молодостью почти угас; и поскольку от него не требуется быть пассивным объектом, возрастные изменения лица и тела не лишают его возможности соблазнять. Напротив, женщина к тридцати пяти годам, как правило, преодолевает все свои внутренние запреты и достигает полного эротического расцвета: именно тогда ее желания особенно неистовы и она жаждет их утолить; она сделала несравненно большую, нежели мужчина, ставку на свою сексуальную ценность; ей нужно нравиться, чтобы удержать мужа, обеспечить себе протекцию в большинстве профессий; ей позволено иметь власть над миром лишь при посредстве мужчины: что с ней станется, если она утратит власть и над ним? Она задается этим тоскливым вопросом, бессильно наблюдая за обветшанием того плотского объекта, с которым она себя отождествляет; она борется; но краски, пилинг, косметические операции всего лишь продлят агонию ее молодости, не более. Она еще может лукавить перед зеркалом. Но когда намечается роковой, необратимый процесс разрушения всего здания, воздвигнутого в ней в пубертатный период, она всегда чувствует, что ее коснулось роковое дыхание смерти.

Не следует думать, что женщина, особенно упоенная своей красотой, ревностно оберегающая свою молодость, испытывает самые сильные страдания; отнюдь нет; нарциссистка слишком любит себя, заботится о своей персоне, чтобы заранее не предусмотреть возможную расплату, неотвратимый жизненный поворот и не подготовить для себя запасные позиции, не укрепить свой тыл; она, конечно же, будет переживать происходящие в ней возрастные изменения, но не будет застигнута врасплох и довольно быстро адаптируется к новому качеству. Та же женщина, которая забывает себя ради других, проявляет особую преданность семье, детям, мужу, кому-то из близких людей, жертвует собой, однажды почувствует потрясение при внезапном открытии: «А ведь у меня, как и у всех, только одна жизнь; и вот каков оказался мой удел, вот что со мной сталось». И к удивлению окружающих, в ней действительно происходят разительные, радикальные перемены: выбитая из привычной колеи, лишенная привычных занятий, она вдруг оказывается лицом к лицу с самой собой и совершенно беспомощной. Миновав этот межевой столб, на который она как бы неожиданно натолкнулась, женщина этого типа начинает мучиться от ощущения, что она пережила себя; ее тело уже не обещает ей никаких радостей; мечты, желания, которые не пришлось осуществить, станут химерой; увидев перед собой подобную перспективу, женщина обращает свой взор в прошлое; пришло время подводить итоги; и она приступает к этому не без страха. Ее пугают те узкие рамки, в которых прошла жизнь, те ограничения, которые были ей навязаны. Перед лицом этой короткой, полной разочарований жизни она вспоминает себя юной, на пороге неизведанного, кажущегося недосягаемым, бесконечным будущего, она отказывается верить в его конечный характер; скудость своего существования она сопоставляет с непроявившейся одаренностью своей личности. А все дело лишь в том, что, будучи женщиной, она более или менее пассивно покорилась своей судьбе, но теперь ей кажется, что ее одурачили, провели, не дали осуществиться, развиться заложенному в ней, обманули ее надежды и она, как по льду, скользнула от юности к зрелости, не успев опомниться, не отдав себе в этом отчета. Печальное открытие: ее муж, ее окружение, ее занятия – все это недостойно ее; она ни в ком не нашла понимания. Она отходит от окружающих ее ранее близких людей, почувствовав себя выше их, замыкается в себе, лелея в душе свою тайну, свое горькое открытие – таинственный ключ своей несчастной судьбы; она старается припомнить все упущенные возможности. Она начинает вести дневник; если находится подруга или еще кто-нибудь, кому можно довериться, она изливает душу в бесконечных разговорах о своей неудавшейся судьбе; целыми днями и ночами она пережевывает, перебирает в уме все, о чем сожалеет, она сетует, жалуется, упрекает. И как в юности мечтают о том, каким будет будущее, так она думает, каким могло бы быть ее прошлое; она воспроизводит в памяти те возможности, которые проглядела, придумывает, воображает чудные романы в ретроспективе. Х. Дейч приводит пример с одной женщиной, которая рано разошлась со своим первым мужем, поскольку брак был несчастливым, удачно вышла замуж вторично, прожила со вторым супругом ряд безмятежных лет, а в сорок пять ею внезапно овладела тоска по первому мужу, и она погрузилась в меланхолию. В ней ожили все детские печали, переживания юности, и вот женщина начинает бесконечно возвращаться мысленно к событиям, связанным с детскими и юными годами, и с новой остротой заявляют о себе уже было уснувшие чувства к родителям, братьям, сестрам, к друзьям детства. Порою она впадает в угрюмую, мрачную задумчивость, становится безучастной. Однако чаще всего в нахлынувшем приливе энергии она пытается что-то исправить в своей жизни, в той ее части, которую считает загубленной. И открывает себя заново, совсем иную, очень не вписывающуюся в прожитую ею жизнь, и эту себя новую она по-новому преподносит, превознося собственные достоинства, настоятельно требуя воздаяния, справедливости. Обогащенная жизненным опытом, она думает, что сумеет наконец заставить оценить себя; ей хотелось бы взять реванш. И каковы же ее первые шаги – от приподнятости чувств она стремится удержать, приостановить бег времени. Если у женщины склонность к материнству, она заявляет, что еще способна родить ребенка; все свои душевные силы она вкладывает в свой порыв, в желание перестроить свою жизнь. Чувственная женщина станет завоевывать нового любовника, возлюбленного. Кокетка изо всех сил хочет нравиться, эта жажда у нее проявляется гораздо острее, чем раньше. И все вместе они уверенно заявляют, что никогда в жизни не чувствовали себя такими молодыми. Им хочется убедить окружающих, что время их не коснулось; стиль одежды выбирается «молодежный», мимика – детская. Начинающая стареть женщина хорошо понимает, что если она теряет привлекательность эротического объекта, так это не только потому, что ее тело не может явить мужчине пленительную свежесть, а прежде всего потому, что прошлое женщины, прожитые годы, накопленный жизненный опыт, хочешь не хочешь, превращают ее в личность; она боролась, любила, желала, страдала, наслаждалась жизнью; эта автономия пугает ее, и женщина стремится отказаться от нее; начинается преувеличенное акцентирование своей женственности, женщина украшает себя, использует парфюмерию, косметику, все делается для того, чтобы стать воистину очаровательной, грациозной, таинственной – истинной женщиной, со всеми свойствами, дарованными природой; на своего собеседника-мужчину она бросает наивные взгляды, ее голос, интонации становятся ребячливыми, она охотно и много болтает, воспроизводя свои детские воспоминания, события к жизни маленькой девочки; вместо того чтобы просто говорить, она щебечет, хлопает в ладоши, громко смеется. И весь этот спектакль разыгрывается вполне искренне. У нее появился новый интерес к жизни, а желание вырваться из рутины, все начать заново создает у нее впечатление, что жизнь повторяется.

В действительности же нет и речи о каком-то новом начале; женщина не открывает для себя в окружающем ее мире новых целей, к которым бы ей хотелось стремиться, целей достойных, с полезным зарядом. Ее оживление переходит в эксцентричность, теряет смысл, оправданность по той простой причине, что его единственное предназначение – чисто символически компенсировать неудачи в прошлом, свои ошибки. Бывает и иначе: женщина прилагает усилия, пока еще не поздно, чтобы осуществить свои детские желания либо интересы, возникшие в юности: одна учится играть на пианино, другая занимается скульптурой, третья пишет, иные путешествуют, учатся ходить на лыжах, изучают иностранные языки. Все, что до сих пор ею откладывалось или на что она не могла согласиться в силу отсутствия определенных условий, теперь – лишь бы еще не было слишком поздно – она приемлет. В некоторых случаях женщина вдруг признается себе, как отвратителен ей супруг, перестает испытывать радость в его объятиях, становится фригидной; или наоборот, она предается пылкой любви, которую до сих пор не поощряла, доводит супруга до изнеможения своей требовательностью и, как в детстве, занимается мастурбацией. Лесбийские наклонности, скрыто присутствующие почти в каждой женщине, заявляют о себе. Нередко объектом таких чувств может стать дочь, но чаще какая-нибудь подруга вызывает к себе подобное необычное влечение. Ром Ландау в книге «Секс, жизнь и вера» (Sex, Life and Faith) приводит историю, рассказанную ее участницей:

Г-же X было около пятидесяти лет; уже двадцать пять лет она была замужем, имела троих взрослых детей, занимала значительное положение в организациях, связанных с социальными проблемами и проблемами милосердия в своем городе; как-то в Лондоне она встретила женщину моложе себя на десять лет, так же, как и она, увлеченно занимающуюся социальными вопросами. Они стали подругами, и г-жа Y предложила ей в следующий приезд остановиться у нее, что г-жа X и сделала, а на следующий вечер после приезда она неожиданно для себя стала страстно целовать хозяйку дома. Рассказывая об этом, она горячо уверяла, что понятия не имеет, как это с ней случилось; ночь она провела со своей подругой, а домой вернулась потрясенная. До той поры она ни малейшего понятия не имела о лесбиянстве, просто и представить не могла, что «подобное» существует. Она неустанно думала о г-же Y, испытывая к ней страстное влечение, и впервые в жизни ежедневные ласки и поцелуи мужа ей казались пресными. Она решила снова повидать свою подругу, дабы «пролить свет на все это», страстное влечение только усилилось; эти отношения позволили ей испытать такое наслаждение, какого она до сих пор не знала. Однако ее мучило сознание совершенного греха, и она обратилась к врачу, чтобы выяснить, есть ли «научное объяснение» ее поведению, ее состоянию, нравственно ли это.

В приведенном случае субъект действия уступил внезапному порыву, неожиданно нахлынувшему чувству и был этим глубоко обескуражен. Однако нередко женщина намеренно стремится к новым ощущениям, желая пережить новые чувства, романы, которых у нее не было и которых скоро уже может и не быть. При этом она охладевает к своему домашнему очагу, как бы отстраняется от семьи, прежде всего потому, что считает своих домашних недостойными себя, по этой причине ищет уединения, а главное – приключения, острых ощущений. И если случится такому быть, она с жадностью кидается в авантюру. Как в истории, приведенной у Штекеля:

Г-же Б. Ц. было сорок лет, у нее было трое детей и позади двадцать лет замужества, когда ей стало приходить на ум, что ее не понимают, что жизнь не удалась; она стала отыскивать для себя все новые и новые занятия и наконец отправилась в горы покататься на лыжах; там она познакомилась с тридцатилетним молодым человеком и стала его любовницей; между тем некоторое время спустя этот молодой человек влюбляется в дочь г-жи Б. Ц. И г-жа Б. Ц. соглашается на их брак ради того, чтобы сохранить рядом своего любовника; между матерью и дочерью существует невысказанная, но очень сильная гомосексуальная любовь; этим частично и объясняется подобное решение. Однако вскоре положение становится невыносимым, неприемлемым, любовник иногда в течение одной ночи переходит из постели матери к дочери. Г-жа Б. Ц. делает попытку самоубийства. Как раз в это время – ей уже было сорок шесть лет – она и обращается за помощью к доктору Штекелю. Она решила разорвать свои отношения с любовником, а ее дочь отказалась, со своей стороны, выйти замуж. Г-жа Б. Ц. вновь превращается в примерную супругу и становится очень набожной.

Как правило, у женщины, отягощенной собственными представлениями о нормах приличия, порядочности, дело не доходит до действий. Только в ее снах блуждают эротические призраки, при пробуждении она еще продолжает их смаковать; у нее появляется преувеличенная нежность к детям, на их долю щедро сыплются ласки; если у нее есть сын, могут возникать в воображении сцены кровосмешения; одна тайная влюбленность в юношу сменяет другую; и, как в юности, пугающая идея насилия преследует ее; даже лавры проститутки ее волнуют; противоречивость желаний и неадекватность страхов могут вызвать беспокойство, тревогу и даже невротические состояния; ее близкие возмущаются некоторыми проявлениями в ее поведении, которые, в сущности, отражают жизнь, протекающую в ее воображении.

В этот полный волнений период жизни женщины граница между реальностью и воображаемым миром еще более зыбкая, чем в период полового созревания. Одно из самых тяжелых проявлений старости у женщины выражается в раздвоении личности, или в потере себя, из-за чего женщина буквально может утратить всяческую способность объективной оценки окружающего. Здоровые, в расцвете сил люди, близко прикоснувшиеся к смерти, также рассказывают об удивительном чувстве раздвоения личности; когда ты в полном сознании, готов к активному действию, свободен и в то же время игрою судьбы превращен в пассивный объект: «Нет, это не меня сбил автомобиль; не может быть, чтобы эта старая женщина в зеркале была мной». Женщина, «никогда не чувствовавшая себя такой молодой» и в то же время никогда не видавшая себя такой старой, не может примирить эти два образа, ей кажется, что время течет вне той реальности, в которой она существует, и потому оно не может ее разрушать. И реальность отдаляется, уменьшается до неуловимых размеров, и одновременно иллюзия перестает восприниматься как иллюзия. Женщина скорее верит своему внутреннему самоощущению, чем тому чужому миру, где время ведет себя странно, где ее двойник совсем не походит на нее и где все, что произошло, было предательством. Она погружается в восторженное состояние, ею овладевает приподнятое настроение, ее посещают восхитительные мысли. А так как ее более, чем когда-либо, занимает любовь, то неудивительно, что она легко и охотно верит, что любима. Девять из десяти эротоманов – женщины; и всем им в основном от сорока до пятидесяти лет.

Однако отметим, что отнюдь не каждому дана способность так смело преодолевать барьер реальности. Нередки случаи, когда женщины, обманутые в своих надеждах, разочаровавшись в существовании любви, ищут спасения у Бога; чаще всего это случается, когда наступает климакс, тогда и кокетка, и увлекающаяся, легко влюбляющаяся женщина, и легкомысленная могут стать набожными, благочестивыми; неясное, смутное представление о мироздании, о тайне собственного предназначения, печаль и уныние от чего-то несостоявшегося, от непонятости сладко томят душу на пороге осени, и религия всему придает гармонию. В религии женщина обретает новую жизнь, награду за несостоявшееся, неудавшееся; все жизненные испытания считаются ниспосланными Богом; вот уже душа утешена перенесенными страданиями, в них видится особая заслуга и особая Божественная благодать, милость Божия; и сладостно верится в прозрение, посылаемое Небом, или даже – как, например, в случае с г-жой Крюденер – в Его повеление. Если женщина в этот свой кризисный период оказывается в растерянности, отвлекается от реальной жизни, она становится уязвимой и подвержена любому внушению: всякий, кто хорошо возьмется за дело, обретет над ней власть, подчинит своему влиянию. Она с энтузиазмом отнесется к любому, даже сомнительному авторитету; она – готовая добыча религиозных сект, поклонников спиритизма, прорицателей, целителей – одним словом, шарлатанов всех мастей. Ведь она не просто потеряла способность критически воспринимать окружающий мир, она еще жаждет истины, единственной, окончательной; ей необходимо средство, формула, ключ, который мог бы внезапно спасти и ее, и вселенную. С полным небрежением она относится к логике вещей, она глуха ко всему, что не сообразуется с ее особым случаем; убедительными ей кажутся только те аргументы, которые как бы ей специально адресованы: удивительные откровения, раскрытие тайн, гипнотические внушения, послания свыше, знаки судьбы, даже чудеса – положительно все это зацветает вокруг нее пышным цветом. Неожиданные открытия вовлекают ее порой в активную деятельность: она окунается в дела, бросается в предпринимательство, пускается в авантюры, следуя чьему-нибудь совету либо внутреннему голосу. Иногда же она концентрируется на сознании, что только на нее возложено хранение абсолютной истины и вселенской мудрости. Но, деятельная ли, склонная ли к созерцанию, она в своем поведении постоянно обнаруживает лихорадочную экзальтацию. Кризис, связанный с климаксом, резко делит жизнь женщины на две части; эта-то прерывистость и создает у женщины впечатление начала «новой жизни»; перед ней открывается другая эпоха, она приступает к освоению ее с рвением вновь обращенной; она открыта для любви, она обращена к Богу, к Его житию, к искусству, к человечеству – сложность происходящего поглощает ее и возвышает. Она умерла, воскресла и созерцает землю нездешним взором, проникшим в потустороннюю тайну, она видит себя устремленной к непокоренным вершинам.

А между тем мир не меняется; вершины остаются недосягаемыми; полученные послания – допустим такую ослепительную очевидность – оказываются плохо расшифрованными; внутренний свет гаснет; а перед зеркалом остается женщина, постаревшая со вчерашнего еще на один день. И душевный подъем сменяет мрачная депрессия. Такой ритм, такая смена одного состояния другим диктуются самим организмом женщины, его физиологическим состоянием, ибо уменьшение гормональных выделений восполняется продуктом повышенной активности гипофиза; именно физиологические причины обусловливают чередования в настроении женщины периодов подъема и спада. Повышенная активность, возбужденная деятельность. Иллюзии, воодушевление, увлечение чем-то необычным могут означать только защиту, заслон перед неизбежностью, неотвратимостью того, что произошло. А затем снова тоска хватает за горло, и женщине кажется, что жизнь прошла, хотя до смерти еще далеко. И вместо того чтобы преодолевать свое отчаяние, не поощрять смятение, не падать духом, женщина нередко начинает растравлять себе душу. Постоянно упрекая окружающих, сожалея о чем-то, жалуясь на всех и вся, она все время мучится; она подозревает соседей, близких людей в злых происках против нее; если у нее есть сестра или подруга, близкая по возрасту, привязанная к ней, им случается объединиться и вместе неистовствовать по поводу преследований то ли судьбы, то ли людей. Но самое тяжкое – это ее патологическая ревность к мужу: предмет отыскивается легко – его друзья, его сестры, наконец, его работа; и всякий раз находится некая соперница, виноватая во всех ее страданиях. Самые сильные и частые приступы ревности характерны для возраста от пятидесяти до пятидесяти пяти лет.

Осложнения, связанные с климаксом, могут продолжаться иногда до самой смерти – особенно когда женщина не расположена стариться; если женщина хочет сохранить свое обаяние, свою притягательность и пользоваться этим как богатством, она станет энергично, активно, последовательно оберегать это; а если ее сексуальные желания не увядают, она борется с еще большим неистовством за свои чары. И это нередкий случай. Как-то у принцессы Меттерних спросили, в каком возрасте женщина перестает быть женщиной и ее плоть замолкает, не терзая ее больше. «Не знаю, – ответила она, – мне всего шестьдесят пять лет». Согласно Монтеню, замужество лишь «слегка освежает женщину», однако с течением лет это средство действует все слабее и слабее; часто в зрелом возрасте женщина расплачивается за безразличие и холодность, проявленные в юности; когда наконец к ней приходят желания, муж уже смиряется с ее безразличием; он нашел для себя выход. И при такой ситуации супруга, потерявшая от длительного, ставшего привычным общения былую притягательность для своего благоверного, вряд ли уже разбудит в нем супружеское пламя. Раздосадованная этим, решившаяся «взять от жизни свое», она становится менее разборчива – даже если в прошлом было наоборот – в выборе любовников; правда, нужно еще их найти: начинается охота на мужчину. Тысячи хитростей извлекаются на поверхность, берутся на вооружение: расставляются сети для мужчин, куда они завлекаются притворной влюбленностью, разыгрываемой страстью; делая вид, что не может устоять, женщина добивается, чтобы ее взяли; преподнося себя как подарок, она заставляет себя взять; тут вам и деликатность, и дружеский настрой, и особая признательность, и благодарные чувства – все идет в ход. Иные женщины увлекаются молодыми людьми, и не только свежесть плоти их привлекает: лишь в них они надеются найти бескорыстную нежность, которую порой юноша питает к даме старше его возрастом, к любовнице, почти одних лет с его матерью; она же при этом становится вызывающей, властной; не только красота Шери так сильно действует на Леа, но и его покорность; перейдя сорокалетний рубеж, г-жа де Сталь стала выбирать себе юных пажей, ей нравились их робость и поклонение; и потом, скромного молодого человека, еще неопытного, гораздо легче полонить. Когда же все уловки, все попытки соблазнить оказываются тщетными, исчерпанными, теряют действенность, остается последнее средство: платить. Известная со времен Средневековья народная сказка о «ножичках» служит иллюстрацией судьбы этих ненасытных людоедок: молодая женщина в награду за свою благосклонность требовала от каждого любовника «ножичек» и убирала его в шкаф; однажды шкаф заполнился до отказа – но в этот момент уже любовники стали требовать у нее ножичек за каждую ночь любви; шкаф быстро опустел, пришлось покупать новые. Некоторые женщины смотрят на подобную ситуацию вполне цинично: их время прошло, теперь их черед «возвращать ножички». Отношение к деньгам у них и у проституток в таких случаях сходное – они служат очищению, с той разницей, что одни дают, а другие берут, а в общем, мужчина, самец превращается в инструмент, и это позволяет женщине ощутить эротическую свободу, в чем женщина себе отказывала в юности, чему мешала девическая гордость. Любовница-дарительница, скорее романтичная, нежели трезвомыслящая, чаще всего полна стремлений купить призрак нежности, восхищения, уважения; она даже убеждает себя, что одаривает мужчину просто из удовольствия дарить, никто от нее ничего не требует, к тому же молодой человек, возлюбленный – ее избранник, почему же не проявить к нему материнскую щедрость; и потом, в нем есть что-то загадочное, «таинственное», то самое, чего мужчина так требует от женщины, принимающей его «помощь», ибо таким образом грубые рыночные отношения маскируются под «игру», окружаются тайной. Однако редки случаи, когда подобное лицемерие, неискренность долго не проявляются; борьба между одним и другим полом переходит в борьбу между эксплуататором и эксплуатируемым, и здесь женщина рискует быть жестоко разочарованной, униженной, потерпеть поражение. Если она осторожна, благоразумна, она смиряется с необходимостью «отступить», не ожидая наступления финала, пусть даже чувства еще требуют удовлетворения и пылкость не угасла.

С того дня, когда женщина соглашается стареть, ее положение меняется. До сих пор это была еще молодая женщина, настойчиво боровшаяся со злом, стремившимся каким-то неведомым образом лишить ее красоты, испортить ее фигуру; теперь она становится другим существом, асексуальным, но вполне завершенным: пожилой женщиной. Можно считать, что возрастной кризис миновал. Однако это не значит, что с этого момента женщине легко жить. Отказавшись от борьбы со временем, женщина вступает в новый бой: ей нужно сохранить свое место под солнцем.

С наступлением осени, а затем и зимы в ее жизни женщина освобождается от своих цепей; прикрываясь возрастом, она уклоняется от неприятных ей обязанностей, сбрасывает с себя тяготящее ее ярмо; мужа она к этому времени достаточно изучила и уже не дает ему возможности притеснять себя, она избегает его объятий, вступает в новую пору отношений с ним – это дружба, равнодушие или враждебность, – живя рядом с ним, она живет своей жизнью; если он раньше ее уступает времени, она становится главой семьи. Наконец она может пренебречь требованиями моды, не страдать от общественного мнения; она свободна от светских обязанностей, от соблюдений строгого режима, от забот о своей красоте: так Шери внезапно обнаруживает, что Леа больше не интересуют модистки, корсетницы, парикмахеры, она с блаженством предается чревоугодию. Ну а дети уже взрослые, успешно обходятся без нее, вступают в брак, покидают родительский дом. Развязавшись со всем, что называется долгом, обязанностями, о чем говорят и думают «нужно», «необходимо», что считается обязательным, она наконец-то обретает свободу. К сожалению, в жизни каждой женщины повторяется одна и та же реальность, мы уже говорили об этом в нашем повествовании: свобода к ней приходит тогда, когда она уже не знает, как ею распорядиться. И в этом явлении нет случайности: в патриархальном обществе женщине уготовано зависимое положение, из-за своих сугубо женских функций она попадает в кабалу и вырывается из этого рабства только тогда, когда их утрачивает. К пятидесяти годам она в расцвете сил, за ее плечами богатый опыт; мужчина именно к этому возрасту достигает вершины своей карьеры; ее же отправляют на отдых. Всю жизнь ее только и учили самоотречению, и вот ее самоотверженность больше не нужна. Она становится невостребованной, ее существование – ничем не оправданным, она с грустью смотрит на предстоящие годы, думая про себя: «Никому я не нужна!»

Она не смиряется тотчас же. Иногда от тоски и растерянности она цепляется за мужа, осыпает его заботами, делая это более напористо, властно, чем когда-либо; но супружеская жизнь уже устоялась, ее рутина утвердилась, незыблем налаженный порядок; или другой вариант, при котором женщине известно, что уже давным-давно она не нужна своему мужу, а то и третий, когда женщина не видит в своем муже ничего ценного, достойного, способного наполнить ее жизнь смыслом. Заботиться о нормальном течении их совместной жизни – это все равно что в одиночку заботиться о себе самой. И тогда она с надеждой обращает свое внимание на детей: их игра еще не сыграна; весь мир, будущее – все перед ними открыто, все впереди, и ей хотелось бы устремиться туда с ними. И если женщине посчастливилось произвести ребенка на свет уже не в юном возрасте, а скорее в преклонном, то у нее есть преимущество; она все еще молодая мать, когда другие почитаются предками. Но обычно мамы в возрасте от сорока до пятидесяти лет становятся свидетелями превращения детей во взрослых молодых людей. И именно в момент их взросления, когда они ускользают из-под ее влияния, женщина с особой силой старается жить их жизнью.

Поведение женщин различается в зависимости от того, возлагают ли они свои надежды на сыновей или на дочерей; с сыном женщина обычно связывает наибольшие надежды. Он погружает ее в прошлое, напоминая то время, когда она с замиранием сердца готовилась к его возмужанию, с трепетом наблюдая за его взрослением, и вот он, чудесный миг, сын стал мужчиной; с первого крика новорожденного ждала она этого дня, ждала, чтобы сын дал ей те сокровища, которыми его отец не сумел ее одарить. Правда, в свое время она награждала его шлепками, затрещинами, порола, давала слабительное, но все это забыто, как и не было; тот, кого она вынашивала в своем чреве, – это же один из тех полубогов, правящих миром и судьбою женщин: теперь он признает ее заслуги, восславит ее материнство. Он заступится за нее, защитит от господства супруга, отомстит за нее всем любовникам, бывшим и небывшим; он будет ее освободителем, ее спасителем. Рядом с ним она будто помолодела, вернула свою привлекательность, вновь стала той юной красавицей, щеголяющей перед окружающими своими достоинствами в ожидании сказочного принца; прогуливаясь в его сопровождении, элегантная, еще очаровательная, она сама себе кажется его «старшей сестрой»; она приходит в восторг, когда он – на манер героев американских фильмов – поддразнивает ее, подтрунивает над ней, слегка толкает, шутит, смеется, насмешливый и одновременно полный уважения, почитания; с гордостью и покорностью признает она за тем, кого носила под сердцем, мужское превосходство. Как относиться к этим чувствам, отдающим грехом кровосмесительства? Конечно же, когда она в самолюбовании, опираясь на руку сына, представляет себя его «старшей сестрой», то эти слова целомудренно отражают плод ее воображения; а вот когда она спит, когда она не контролирует себя, сновидения и грезы уводят ее порою очень далеко; но я уже говорила о том, что мечты и разного рода фантазии далеко не всегда выражают скрытое желание реального акта: нередко они сами по себе уже достаточны, это как бы осуществленное желание – желание, удовлетворенное в воображении. Когда мать в той или иной завуалированной форме придумывает для себя игру, в которой ее сын играет роль возлюбленного, – это всего лишь игра. Собственно эротизму в таком сочетании, как правило, почти нет места. Но это все-таки пара; и из глубины своей женской природы мать приветствует в своем сыне мужчину-владыку; когда он обнимает ее, она себя чувствует счастливой и пылкой влюбленной и, полагая, что она приносит миру дар, в обмен на это рассчитывает попасть прямо к Богу в рай. И чтобы добиться этого вознесения, она взывает к свободе сына-возлюбленного, великодушно рискуя собою, но требует плату, эта плата – ее въедливая требовательность. Мать полагает, что сам факт рождения сына уже предоставляет ей на него священные права; и дабы считать его своим творением, своим достоянием, ей совсем не нужно, чтобы сын опознал себя в ней; она не так требовательна, как любовница, потому что гораздо спокойнее, увереннее себя чувствует, хотя и причины тому не весьма благовидны; вылепив его плоть, она хочет присвоить и его существование; все должно принадлежать ей – его поступки, дела, заслуги. Превознося свой плод, она превозносит самое себя.

Жить по доверенности – всегда ненадежный выход. Все может обернуться совсем не так, как того хотелось. Ведь нередко сын оказывается ни на что не способным ничтожеством, хулиганом, неудачником, пустоцветом, бездарью, наконец, просто неблагородным, неблагодарным человеком. Тот герой, которого она придумала, существует только в ее воображении. Очень редко встречаются матери, искренне уважающие в своем сыне человеческую личность, признающие его свободу, пусть даже в ущерб себе, и готовые вместе с ним рисковать, если того требует жизненная или деловая ситуация. Гораздо чаще встречаются матери другого типа, соперничающие с той прославленной спартанкой, что с радостью отправляла своего отпрыска искать смерти или славы; ведь у сына одна задача на земле – оправдать, наполнить смыслом, сделать целенаправленным, осмысленным существование матери, руководствуясь теми ценностями, которые она почитает. Мать требует, чтобы планы сына-бога соответствовали ее идеалам и чтобы успех им был обеспечен. Каждая женщина хочет родить героя, гения; однако все матери гениев начинали кричать, что сыновья разбивают им сердце. Чаще всего как раз вопреки матери мужчина-сын завоевывает трофеи, о которых она мечтала, а когда он бросает их к ее ногам, она даже не выражает признательности. И, даже одобрительно относясь к деятельности сына, мать, словно влюбленная, все равно терзается от мучащих ее противоречий. Дабы жизнь его выглядела не бессмысленной, не лишенной цели, а наполненной, обязательно отмеченной каким-то предназначением – одним словом, особенной, – кстати, ему вменяется в обязанность и так называемое оправдание жизни матери, – ему необходимо сделать что-то немыслимое: превзойти самого себя, обогнать саму жизнь, наконец, стремясь к достижениям; и чтобы добиться этой цели, он вынужден, бывает, поступиться здоровьем, испытать опасности, но ведь при этом он подвергает сомнению ценность того дара, который ему дала мать; завоевание иных высот, победу на стезе иных свершений, торжество, триумф как венец на пути к вершине он порою ставит выше самой жизни. Ее же это приводит в негодование, она даже чувствует себя оскорбленной; она ощущает себя государыней рядом с сыном и по отношению к нему, только если плоть, данная ею, ему дорога как высшая ценность, ценится им превыше всего: он не имеет права разрушать то творение, которое она создавала в муках. «Ты же устанешь, ты можешь заболеть, у тебя будут неприятности, это плохо кончится для тебя, это принесет тебе несчастье», – твердит она ему беспрестанно. Между тем она сама прекрасно знает, что просто жить, то есть физиологически существовать, недостаточно, иначе вообще производить на свет кого-то было бы излишним; она же первая придет в раздражение и будет недовольна, если ее отпрыск окажется лентяем, трусом. Она-то всегда озабочена, ей не до отдыха. Отправляя сына на войну, она хочет, чтобы он остался жив, но вернулся непременно с наградой. А в его работе она ему желает успешной «карьеры», но все время опасается, как бы он не переутомился. Как бы то ни было, забота и тревога не покидают ее; когда она, беспомощная, уже не в силах что-либо активно менять, она наблюдает за развитием его жизни, которую уже не направляет: она в постоянном страхе за него, как бы он не ошибся в выборе пути, а вдруг он не достигнет успеха, а вдруг на пути к карьере, к успеху он надорвется и заболеет. Даже если она ему доверяет, все равно разница в возрасте и разница полов препятствуют возникновению между сыном и матерью истинного взаимопонимания; она не осведомлена о его деятельности: он не прибегает к ее помощи.

Вот почему даже полное восхищение сыном, даже самая несоизмеримая гордость за него не приносят женщине-матери чувства удовлетворения. Глубоко веря, что она произвела на свет не просто другую плоть, дала начало новой жизни, но подарила миру совершенно ему необходимое, жизнь, человека, без которого миру не обойтись, она ощущает свою жизнь в ретроспективе оправданной; но права не превратишь в занятия; чтобы заполнить свои дни, ей необходимо продолжать столь удачно начатое дело; она хочет чувствовать себя необходимой своему божеству; но внезапно чары спадают, приходит конец сыновней преданности, покорности: появляется супруга и освобождает мать от всех ее функций. Уже много раз описывалось враждебное чувство, испытываемое матерью по отношению к той, чужой, что пришла и «отняла» у нее дитя. Мать воспринимает случайный факт рождения ребенка на уровне божественного, священного таинства: вот почему она отказывается признать, что решение на уровне отношений между людьми может быть более весомым. В ее глазах все ценности уже обозначены, они предопределены природой и прошлым; она не признает ценности свободного выбора. Ее сын обязан ей своим рождением, жизнью, а той женщине, с которой еще вчера не был знаком, чем ей он обязан? Конечно же, она воспользовалась колдовством, приворотом, сумела убедить его в существовании связи, которой доселе не существовало; она интриганка, и корыстная, и опасная. И вот мать уже с нетерпением ждет, что все раскроется, обман обнаружится; подбадриваемая известным мифом об исцеляющих руках доброй матушки, врачующей раны, нанесенные злой женщиной, она всматривается в лицо сына, силясь обнаружить на нем следы его несчастной, мучительной жизни; и она их обнаруживает, несмотря на то что сын уверяет ее в обратном; она начинает его жалеть, тогда как он сам ни на что не жалуется; она следит за каждым шагом невестки, она ее постоянно критикует, не приемлет никаких ее деяний; всему новому, что делает невестка, противопоставляется все то, что делалось раньше, когда-то, в прошлом; утверждение привычки, настойчивое неприятие всего, что ее нарушает, как бы осуждают само присутствие, само существование посторонней, незваной. Каждая из этих двух женщин по-своему видит счастье находящегося рядом с ними горячо любимого мужчины; жена видит в нем того, посредством которого она сможет завоевать мир; а мать, дабы удержать его около себя, все время напоминает ему о детстве; в противовес планам молодой женщины, жены, ожидающей, что муж ее станет состоятельным, займет важный пост, мать выставляет свои незыблемые мотивы: сын «очень хрупкий», ему нельзя перегружаться. Назревающий конфликт между прошлым и будущим возрастает, когда невестка, пришелица, оказывается беременной. «Рождение детей – это смерть родителей»; вот когда эта суровая истина обнаруживается, обретает всю свою силу; мать, надеявшаяся продолжать жить в своем сыне, вдруг осознает, что он ее приговаривает к смерти. Она дала жизнь; но жизнь будет продолжаться и без нее: она уже больше не мать как таковая, а всего лишь связующее звено, одна из составных частей; она низвергается с небес, где царствуют вечные, вневременные идолы; теперь она всего-навсего индивид, стареющий в ожидании своего часа. В патологических случаях ненависть к невестке может довести мать до нервного истощения или даже толкнуть ее на преступление; именно так случилось с г-жой Лефевр; весть о беременности невестки, последовавшая за длительным периодом неприязни, привела к решению убить невестку[430].

В обычных, нормальных случаях бабушка превозмогает свою враждебность; иногда, правда, она отказывается видеть в новорожденном ребенке своего единственного сына и любовь ее к нему сродни тирании; но гораздо чаще молодая мать и ее мать предъявляют на новорожденного свои права; бабушка же со стороны отца новорожденного, ревнуя, испытывает к ребенку противоречивые чувства, где неприязнь выдается за беспокойство о нем.

Иначе развиваются отношения матери со взрослой дочерью, они двойственны: в сыне мать ищет бога; в дочери она находит своего двойника. «Двойник» – неоднозначный персонаж; он убивает того, чьей эманацией является, как видно из повестей По, из «Портрета Дориана Грея», из истории, рассказанной Марселем Швобом. Итак, дочь, становясь женщиной, приговаривает свою мать к смерти; однако она же предоставляет матери возможность пережить себя. Поведение матери варьируется в зависимости от того, как она воспринимает взросление своего ребенка, дочери, видит ли она в этом гибель для себя или, напротив, возрождение.

Многие матери непреклонны в своей враждебности к дочерям; они не могут согласиться с тем, что эти неблагодарные, обязанные им жизнью, отстранили их, отодвинули в сторону; не раз писали о ревности кокотки к свеженькой, молоденькой девушке, ее дочери, невольно изобличающей всевозможные уловки, ухищрения матери, скрывающей возраст; женщина, всю жизнь ненавидящая другую женщину, видящая в ней соперницу, до конца своих дней будет ненавидеть эту соперницу, находя ее даже в собственном ребенке; она постарается удалить от себя дочь или держать ее взаперти, а то и станет прибегать к разным мерам, чтобы не дать дочери осуществить свои возможности. Другой тип – женщина, триумф которой строится на том, чтобы быть показательной, образцовой супругой, матерью, она тоже не отступает так легко, не отказывается от жестокой борьбы, защищая свой трон; эта женщина утверждает, что дочь еще ребенок, а волнующие ее дела – это детские забавы; дочь слишком молода для замужества и слишком хрупка, для того чтобы производить потомство; а если дочь настаивает на замужестве, на желании иметь семью, детей, в ответ она услышит только притворство, неискренность; мать неутомимо станет критиковать поведение дочери, смеяться над ней или над ее знакомыми, пророчить ей несчастья, неудачи с ее избранниками. Если бы было можно, она бы обрекла дочь на вечное детство; ну а если это невозможно, то она постарается затормозить развитие этой новой взрослой жизни, которая борется за себя. Нередко матери преуспевают в своих действиях: многие молодые женщины остаются одинокими или бесплодными, либо у них случается выкидыш, либо отсутствует молоко, и они не могут кормить своего ребенка, не умеют воспитывать детей, вести хозяйство, создать семью – все это может быть следствием пагубного влияния матери. Супружеская жизнь дочери оказывается неудачной. И вот дочь, несчастная, остро ощутившая одиночество, находит укрытие в объятиях матери-государыни, матери-владычицы. Если же дочери удается устоять, между ней и матерью разгорается вечный бой, мать, полагая, что ее незаконно лишили прав, переносит значительную часть своего недовольства на зятя, адресуя ему все раздражение, вызываемое в ней нахальной независимостью дочери.

Мать, которая отождествляет себя с дочерью, не менее деспотична; она хочет, имея за плечами основательный опыт, снова пережить молодость; ей кажется, спасаясь от прошлого, она спасает само прошлое; она подыскивает зятя в соответствии с тем образом мужа, о котором мечтала сама, но не нашла; сохранившая привлекательность, нежная, она легко дает волю воображению, в котором супруг ее дочери отчасти женится и на ней; с помощью дочери она хочет утолить свои устремления к богатству, жажду успеха, славы; сколько историй написано о том, как мать всеми средствами «толкает» свою дочь либо на путь проституции, либо в актрисы кино или театра; под предлогом помощи и внимания мать просто присваивает себе жизнь дочери; мне рассказывали о таких матерях, которые укладывали вздыхателей своей дочери к себе в постель. Однако крайне редки случаи, когда дочь терпит бесконечно подобную опеку; как только находится муж или серьезный покровитель, дочь поднимает бунт и срывает оковы. Теща, которая вначале хвалит, превозносит своего зятя, а затем начинает ненавидеть его, жалуется на человеческую неблагодарность, разыгрывает из себя жертву; она также становится матерью-врагом. Предчувствуя все эти разочарования, многие женщины без особого внимания относятся к своим взрослым детям, они притворяются равнодушными, спокойными, но от этого мало радости, они лишают себя ее. Каждая мать должна обладать редким сочетанием душевной щедрости и отсутствием эгоистической заинтересованности, чтобы найти в жизни своих детей источник душевного обогащения, не превращаясь при этом ни в деспота, ни в мученицу.

Чувства бабушки по отношению к внукам воспроизводят ее отношение к дочери, а поэтому они могут быть и враждебными. Не только заботясь об общественном мнении, многие матери заставляют своих соблазненных дочерей сделать аборт, бросить ребенка, избавиться от него, уничтожить: они просто рады случаю и возможности лишить дочь материнства; они настойчиво хотят сохранить только для себя эту привилегию. Даже при законнорожденном ребенке такая мать станет рекомендовать дочери не кормить ребенка грудью, удалить его от себя. Всем своим поведением, равнодушным и безучастным, подобные матери-бабушки словно бы не признают эту новую, невесть откуда взявшуюся жизнь; либо они только тем и заняты, что ругают ребенка – внука или внучку, наказывают его беспрестанно, плохо относятся к нему. В противоположность этому типу матерей другие, те, что идентифицируют себя с дочерью, напротив, воспринимают рождение младенца с большей радостью, чем молодая женщина, их дочь; молодая мать несколько растеряна в связи с появлением маленького незнакомца; а бабушка сразу признает его – она как бы попадает в прошлое двадцатилетней давности и снова ощущает себя роженицей; возможность покровительства, господства, радости, которых дети ее давно лишили, снова вернулась к ней, вся жажда материнства, от которого женщина отказалась в связи с климаксом, чудесным образом вернулась; она чувствует себя матерью этого младенца, она берет на себя всю заботу о нем, поскольку у нее опыт, а если его отдают ей на воспитание, привязывается к нему со всею страстью. К несчастью для нее, молодая женщина предъявит свои права на ребенка, ибо бабушке уготована только роль ассистентки, которую когда-то уже играли старшие в ее семье; и вот она снова чувствует себя свергнутой; а тут еще приходится считаться с другой бабушкой, матерью зятя, к которой она ревнует внука или внучку. Появившееся чувство досады вредит первоначальной спонтанно возникшей любви к ребенку. Беспокойство, нередко отмечаемое у бабушек по отношению к внукам, передает двойственность их чувств: с одной стороны, они обожают и лелеют малыша, поскольку он им принадлежит, с другой – они враждебно настроены к этому маленькому чужому существу, с которым они отныне тоже связаны, и их смущает эта неприязнь. Тем не менее, даже отказываясь от полного обладания внуками, бабушка сохраняет к ним глубокую привязанность, горячую любовь, она может сыграть в их жизни особую роль, роль божества, покровительницы: не присваивая себе ни прав, ни ответственности, она любит их от чистого сердца, всей щедростью своей души; лаская их, она при этом не связывает с ними свои честолюбивые мечты, она ничего от них не требует, ничем ради них не жертвует, не делает ставки на их будущее, в котором ее не будет; она ласкает маленькие существа из плоти и крови, оказавшиеся рядом с ней в этот миг жизни, она их любит такими, какие они есть сегодня; она не воспитатель; она не воплощение абстрактной справедливости, ее поведение не диктуется законом. Впоследствии это может стать источником конфликтов между бабушкой и родителями ребенка.

Бывает так, что у женщины нет своего потомства или она в свое время не проявила к нему должного интереса; естественной связи между нею и ее детьми и внуками не получилось, и в возмещение этого она порой стремится создать аналогичные связи. Она дарит материнскую нежность кому-то из молодых людей; пусть даже ее привязанность не всегда остается платонической, но она не лицемерит, когда говорит молодому протеже, что любит его «как сына»: ведь и материнские чувства построены на влюбленности. В самом деле, соперницы г-жи де Варанс с готовностью балуют молодых людей и помогают им сформироваться; им нравится быть нужными, быть необходимым условием их существования, их опорой; они ведут себя как матери и рядом со своим любовником стремятся к этой роли в значительно большей степени, чем к роли любовницы. Не менее часто такого типа женщина питает материнские чувства и к девушкам, и в этом случае их взаимоотношения могут принимать некоторый сексуальный оттенок; несущественно, руководствуется ли женщина платоническим чувством или плотским, но она хочет найти в протеже своего двойника, чудесным образом помолодевшего. Актрисы, танцовщицы, певицы начинают заниматься педагогической деятельностью – они воспитывают учеников; женщина, занимающаяся интеллектуальным трудом, – например, г-жа де Шаррьер, живущая в уединении в Коломбье, – создает свою школу; набожная женщина собирает вокруг себя девушек, чья душа обращена к Богу; проститутка становится содержательницей публичного дома. В свой так называемый прозелитизм, то есть обращение в свою веру, они вкладывают и пыл, и рвение, но все это не бескорыстно: они страстно стремятся к перевоплощению. Их тираническое великодушие порождает те же конфликты, что возникают между матерью и дочерью, связанными кровными узами. Можно также перенести свои чувства на маленьких детей, внуков: тетушки, мачехи охотно берут на себя роль бабушек. Однако крайне редко женщина в своем потомстве – данном природой или избранном ею – находит оправдание своей жизни, которая клонится к закату; она терпит неудачу, пытаясь присвоить чье-либо молодое существование. Она либо упорствует в этом стремлении, изнуряя себя в бессмысленной борьбе и драмах, либо смиряется с участью скромного участия. Это самый распространенный случай. Стареющая мать, бабушка подавляют в себе желание властвовать, скрывают свои обиды; они удовлетворяются тем, что дети отдают им по доброй воле. В подобных случаях они не находят в них существенной поддержки. И оказываются ни с чем перед пустотой будущего, во власти одиночества, сожалений, скуки.

Здесь можно говорить о трагедии женщины пожилого возраста: она не находит себе применения. Всю свою жизнь женщина из буржуазной среды ломает голову чаще всего над решением одной и той же ничтожной проблемы: как убить время? Но вот дети выросли, муж достиг высокого положения или по крайней мере устроен, и дни потянулись бесконечные, смертельно скучные. «Дамские занятия» были выдуманы специально, чтобы развеять эту чудовищную праздность; руки вышивают, вяжут, двигаются; что получится в результате, совсем не важно, изделие вовсе не цель, это не назовешь настоящей работой; ее продукт не вызывает интереса, к тому же возникает проблема, куда пристроить получившееся изделие; от него избавляются, делая подарок подруге, отдавая в дар какой-нибудь благотворительной организации, устилают им камин, столик; это и не забавная игра, дающая ощущение радости самой жизни; едва ли это можно назвать и серьезным занятием, ведь голова практически не участвует в работе, мозг бездействует; это абсурдное развлечение, как называл его Паскаль; иголкой, спицей или крючком женщина печально ткет небытие своих дней. А акварельные краски, музицирование, чтение – у них та же роль; женщина праздная, без серьезного, своего, занятия, с помощью всего этого совсем не стремится расширить свое воздействие на мир, ей просто хочется разогнать скуку; деятельность, которая не направлена в будущее, – это тщета и суета; праздная женщина начинает читать и откладывает книгу, садится за пианино, закрывает его и возвращается к рукоделию, зевает и в конце концов принимается за телефонные разговоры. Охотнее всего она ищет спасение в светской жизни; она выходит, делает визиты, особое внимание уделяет своим приемам – такова миссис Дэллоуэй; она присутствует на всех бракосочетаниях, на всех похоронах; не имея своей личной жизни, она питается присутствием других; была светская дама, а стала кумушка: она все видит, все комментирует; свою незанятость она компенсирует обильной критикой и щедро раздаваемыми советами. Она навязывает свой опыт всем, в том числе и тем, кто этого и не просит. Если у нее есть средства, она держит салон, надеясь таким образом приобщиться к чужим делам, к чужому успеху; известно, с каким деспотизмом г-жа дю Деффан и г-жа Вердюрен обходились с допущенными в салон. Быть гвоздем сезона, центром «круглого стола», вдохновительницей, создать определенную «среду» – это уже приближение к настоящей деятельности. Есть и другие, более прямые способы вмешаться в жизнь общества; и во Франции действуют женские организации, несколько женских ассоциаций, но особенно это развито в Америке, где женщины имеют свои клубы, там они играют в бридж, занимаются распределением литературных премий, размышляют об улучшении социального устройства. Характерно, что бо́льшая часть таких организаций на обоих континентах существует ради самих себя: выдвигаемые ими цели служат им всего лишь предлогом. Все происходит как в притче Кафки «Городской герб»: никто не собирается возводить Вавилонскую башню; вокруг ее мнимого местонахождения возникает обширный центр, растрачивающий все свои силы на самоуправление, расширение границ, улаживание собственных распрей. Так и дамы из женских объединений бо́льшую часть времени и сил расходуют на организацию своих организаций; они избирают органы правления, обсуждают свой устав, споря друг с другом, и борются за престиж с конкурирующей организацией, чтобы у них не отнимали их бедняков, их больных, их раненых, их сирот; они скорее позволят им умереть, нежели уступят своим соседям. И они весьма далеки от желания изменить порядок вещей, а вместе с ним уничтожить несправедливость, правонарушение, злоупотребление, ибо тогда не будет места их самопожертвованию; они благословляют войны, голод, благодаря которым они становятся благодетельницами человечества. Ясно, что в их представлении шерстяные вязаные шлемы, посылки не предназначаются солдатам, голодающим, – это как раз солдаты и голодающие для того и существуют, чтобы получать вязаные вещи или пакеты с провизией.

Тем не менее некоторые из женских объединений добиваются неплохих результатов. В США, например, влияние почтенных «Мамаш» (Moms) огромно, что объясняется прежде всего избытком свободного времени, паразитическим существованием членов этого общества, а поэтому их деятельность может стать и вредоносной. «Не разбираясь в медицине, не зная ни искусства, ни науки, а также будучи невежественными в религии, юриспруденции, ничего не ведая о человеческом организме, его здоровье, гигиене… – говорит Филип Уайли[431] об американской Mom, – она в очень редких случаях интересуется тем, что делает именно в качестве члена своей разветвленной организации: ей достаточно делать что-нибудь». Их действия не входят составной частью в единый конструктивный план, их деятельность не имеет определенной, не говоря уже – значительной, цели, важно только властно и громко заявить о своих вкусах, своих предрассудках и вообще заботиться о своих интересах. Возьмем, к примеру, область культуры, их роль там куда как значительна: кто, кроме них, поглощает больше книг; только читают они – будто раскладывают пасьянс; литература тогда обретает смысл и достоинство, когда она адресована целеустремленному человеку, помогает овладеть казавшимися недосягаемыми высотами. Литература должна быть частью общего движения человеческой трансценденции; вместо этого женщина поглощает одну книгу за другой, одно произведение искусства за другим, ни то ни другое не меняет ее имманентности, косного бытия; произведение живописи превращается в безделушку, музыка остается просто звуком, художественное произведение, роман, воспринимается как бредни, столь же бесполезные, как детский чепчик, связанный крючком. Американки главным образом ответственны за то, что качество бестселлера так снизилось; этот жанр литературы пригоден для примитивного развлечения, причем развлечения праздных женщин, как средство, уводящее их от действительности, как отвлечение. Деятельность женщины подобного типа Филип Уайли определяет следующим образом:

Они терроризируют политиков до такой степени, что те начинают раболепно хныкать, они наводят ужас на пасторов; они надоедают управляющим банками, они изводят директоров школ. Mom плодит организации с единственной целью склонить своих близких к гнусному попустительству своим эгоистичным желаниям… она готова изгнать из города, а то и из государства, если бы то было возможно, всех молодых проституток… она добивается, чтобы автобусная линия проходила там, где удобно ей, а вовсе не трудящимся… она организует фантастические ярмарки и благотворительные праздники, а выручку от этого отдает привратнику, чтобы тот на следующее утро купил пива, дабы членам комитета промочить свои луженые глотки… Клубы предоставляют Mom неисчислимые возможности совать свой нос в чужие дела.

Нельзя не признать, что в этой едкой сатире много правды. Не будучи специалистами ни в политике, ни в экономике, ни в какой-либо технической области, пожилые дамы, в сущности, не оказывают никакого конкретного воздействия на жизнь общества; они не понимают существующих проблем, не способны выработать ни одной конструктивной программы. Их мораль абстрактна и формальна, как императивы Канта; они провозглашают запреты, вместо того чтобы искать пути к прогрессу; они и не стремятся положительным образом изменить ситуацию, они попросту ругают то, что есть вокруг, полагая так искоренить зло; этим и объясняется их постоянное объединение на борьбу с чем-нибудь: с алкоголизмом, с проституцией, с порнографией; они не понимают, что действие с чисто отрицательным зарядом обречено на неуспех, как это уже было в Америке с провалом «сухого закона», во Франции с законом, за который призывала голосовать Марта Ришар. Пока женщина ведет паразитический образ жизни, она не может эффективно участвовать в построении более совершенного мира.

Однако, несмотря ни на что, некоторым женщинам случается серьезно увлечься каким-нибудь делом, целиком посвятить себя ему, стать по-настоящему активными; эти женщины не стремятся просто занять себя чем-нибудь, они действуют в соответствии с намеченными целями; став самостоятельными производителями, они выпадают из категории паразитов, о которой мы здесь говорили; но такого рода превращения редки. Большинство женщин в своей частной или общественной деятельности не ставят перед собой реальных целей, для них это просто средство занять себя, а любое занятие теряет всякий смысл, будучи всего лишь времяпрепровождением. Многие из них от этого страдают; позади целая жизнь, а они испытывают ту же растерянность, что и подростки на заре еще не открытой жизни; ничто не привлекает, не вызывает интереса, словно пустыня окружает и тех и других; по поводу любой деятельности можно услышать: «Зачем это все нужно?» Но юное существо взрослеет, волей-неволей жизнь увлекает его; подросток осознает значение ответственности, целей, ценностей; он брошен в мир, он делает выбор, принимает решение и начинает работать. А женщина в возрасте, предложи ей заново отправиться в будущее, ответит печально: «Слишком поздно». И дело здесь не в годах, не время, не прожитые сами по себе годы существенны отныне для нее: женщина ведь очень рано уходит на пенсию; ей недостает порыва, доверия, надежды, гнева, наконец, которые позволили бы ей открыть новые для себя цели. Она погружена в рутину, бывшую всегда ее уделом; она превратила ее в систему, отсюда – хозяйственный раж, погружение в набожность, демонстрация напускного стоицизма, как в случае г-жи де Шаррьер. Она становится сухой, равнодушной, эгоистичной.

Только к концу жизни, когда женщина отказывается от борьбы, когда приближение смерти освобождает ее от тревог по поводу будущего, она наконец обретает покой. Нередко муж бывает старше ее, она становится свидетельницей его кончины, переживая это молча, испытывая даже некое снисхождение: это ее реванш; когда муж умирает первым, женщина достаточно легко переносит свой траур; неоднократно отмечалось, что мужчины тяжелее переносят позднее вдовство: они значительно больше выигрывают от брака, нежели женщина, особенно в старости, ибо их вселенная перемещается отныне в пределы семейного очага, а дни текущие не устремлены в будущее; и женщина обеспечивает надежность их монотонного течения, она управляет ими; когда мужчина лишается своих общественных функций, он становится абсолютно бесполезным; женщина сохраняет хотя бы управление домашним хозяйством; она необходима своему мужу, тогда как он становится надоедливым субъектом. Почувствовав наконец независимость, женщина ощущает себя иначе, достоинство, даже гордость наполняют ее; и на мир она смотрит другими, своими глазами и осознает, что всю жизнь ее дурачили и мистифицировали; ясное, трезвое мышление, обретенное в зрелости, появившаяся недоверчивость нередко приводят женщину к жесткому цинизму. Кстати, «пожившая» женщина знает мужчин так, как себя не знает ни один из них; ведь она видела не только общественное лицо мужчины, точнее, не то, что мужчина выставляет на вид перед обществом, она знает его таким, каков он есть, когда он позволяет себе расслабиться в отсутствие себе подобных; она знает также и женщин, обнаруживающих свою суть только стихийно, перед другими женщинами; итак, перед ней предстает то, что скрывает фасад. Однако, если жизненный опыт позволяет ей понять ложь и избавиться от заблуждений, его все же недостает, чтобы понять истину. Ее жизненная мудрость, приносящая ей горечь или забавляющая ее, в сущности, совершенно негативна: это протест, обвинение, отказ; она бесплодна. Самая большая степень свободы, на которую способен тип женщины-паразита в мыслях, равно как и в поступках, – это стоический вызов или скептическая ирония. Ни в каком возрасте ей не удается быть одновременно полезной и независимой.

Глава Х. Положение и характер женщины

Теперь мы можем понять, почему в обвинениях, выдвигаемых против женщины во все времена, от Древней Греции до наших дней, так много общего: ее положение осталось прежним, происшедшие изменения были чисто поверхностными, и именно этот удел определяет то, что называется «характером» женщины: она «погрязла в имманентности», она – сам дух противоречий, она осторожна и мелочна, ограниченна, неточна, безнравственна, самым недостойным, низким образом прагматична, лжива, неискренна, корыстна… Во всех этих утверждениях есть доля истины. Только ее поведение, ее качества, все, в чем ее обвиняют, не предопределено ей природой, ее женскими гормонами, и не заложено в клетках ее мозга: общество, общественное устройство принуждают женщину вырабатывать в себе определенные качества и диктуют ей формы поведения, которые предопределены ее положением. Постараемся рассмотреть это положение в целом; вероятно, нам не избежать повторений, но это позволит уловить, охватить комплексно, как экономические, социальные, исторические условия оформили эту «вечную женственность».

Иногда «мир женщин» противопоставляют мужскому универсуму, однако нельзя не подчеркнуть еще раз, что женщины никогда не составляли автономного, закрытого общества; они входили в сообщество, управляемое мужчинами, где занимали подчиненное положение; они объединены с себе подобными только по признаку пола, чисто механической общностью: между ними нет необходимой органической солидарности, служащей непременной основой для всякого однородного сообщества; во все времена – начиная с элевсинских мистерий и до наших дней, когда появились клубы, салоны, благотворительные общества, – женщины старались объединиться, дабы утвердить свой «контрмир», только делается это все равно в недрах мира мужского. Отсюда и парадокс их положения: они одновременно принадлежат миру мужчин и той сфере, где этот мир вызывает вечные споры; вот и мечутся они, замкнутые в своей женской сфере и одновременно осажденные миром мужчин, и нигде не могут утвердиться прочно. Их покорность сопровождается протестом, за отказом следует согласие; и в этом поведение взрослой женщины ничем не отличается от поведения юной особы, девушки; сложность заключается в том, что взрослая женщина уже не витает в мечтах о будущей жизни, а живет ею.

Женщина и сама признает, что мир принадлежит мужчинам; мужчины его создали, организовали, они им управляли и сегодня еще в нем господствуют; что же касается женщины, она не считает себя ответственной за него; всем понятно, что женщина – нижестоящий член общества, подчиненный, зависимый; ей не давали уроков применения силы, она не вырастала как субъект на равных рядом с другими членами общества; заключенная в своей плоти, как и в своем доме, она ощущает себя пассивным объектом рядом с этими богами с человеческим лицом, определяющими и цели, и ценности. В этом истинный смысл выражения, адресованного женщине, – «вечное дитя»; вот так же относились к чернокожим рабочим, к рабам, к колониальным народам, называя их «большие дети», до тех пор пока их не боялись; и это означало, что они должны безропотно следовать той правде и тем законам, которые им навязывались другими. Уделом женщины стали повиновение и почтение. Даже в мыслях она не имеет подступа к осаждающей ее со всех сторон реальности. Для нее жизнь – это глухое, безликое присутствие. Действительно, она не изучает технических дисциплин, которые позволили бы ей утвердить свою власть над материей; она подходит к миру не со стороны материи, но со стороны жизни, а жизнью управляют не механизмы и орудия труда, но некие тайные законы. Мир для женщины предстает не в виде «набора инструментов», посредников между ее волей и избранными ею целями, по определению Хайдеггера; напротив, он предстает перед ней как стойкое, непрерывное сопротивление; в нем преобладают неотвратимость и таинственные случайности. Взять хотя бы чудо превращения крошечной клетки в чреве матери в человеческое существо; никакая математика не способна перевести его в уравнение, никакая машина не сумела бы ни ускорить, ни замедлить этот процесс; он длится ровно столько, сколько это необходимо; женщина во времени проходит испытание на прочность, и самые тонкие аппараты не способны ни сократить, ни умножить это время; это чудо заключено в ее плоти, которая следует ритму луны, сначала расцветает, а затем подвергается коррозии. Ежедневно и кухня дает ей уроки терпения и пассивности; это настоящая алхимия, нужно повиноваться огню и воде, ждать, когда растворится сахар, подойдет тесто, а также когда высохнет белье, созреют фрукты. Домашние дела очень похожи по сути на техническую деятельность; только они слишком элементарны, слишком монотонны, чтобы убедить женщину в наличии законов механической причинности. Впрочем, и в этой области есть свои капризы, свои тонкости; есть ткани, которые при стирке садятся, и те, которые не садятся, пятна выводимые и невыводимые, посуда, разбивающаяся ни с того ни с сего, пыль, неведомо откуда берущаяся, как иное, непонятно как выросшее растение. Женский склад ума или, точнее, менталитет женщины увековечивает менталитет представителей земледельческих цивилизаций, которые с трепетным обожанием относились к магическим свойствам земли: женщина тоже верит в магию. Ее пассивная эротика формирует желание не как волю и агрессию, а как притягательность, влечение, как притяжение, воздействующее на маятник искателя подземных родников; только одно присутствие ее плоти заставляет мужской член встать, так почему же затаившейся воде не заставить затрепетать ореховый прутик? Женщина ощущает себя окруженной какими-то волнами, излучениями, флюидами, верит в телепатию, астрологию, в восприимчивость к разного рода излучениям, биотокам, волнам, в «животный магнетизм», в теософию, в крутящийся столик, двигающееся блюдце, в прорицателей, лекарей, ясновидцев и целителей; в религию она вносит самую примитивную веру: ставит свечи, благодарственные приношения и т. д., в святых видит древних духов природы: этот защищает путешественников, тот помогает роженицам, а вот еще один, с его помощью находятся потерянные вещи; и нет сомнения в том, что ни одно чудо не покажется ей невероятным, невозможным. Она не отвергает заговоры и молитвы; стремясь добиться результатов, она прибегает к неким обрядам. Причину ее косности нетрудно понять; время не балует ее новизной; до творческого фейерверка в ее жизни далеко; эта жизнь обречена на постоянный повтор, поэтому и будущее представляется ей копией прошлого; знать бы волшебное слово, заклинание; только ведь само течение времени связано для женщины с силами плодородия, а плодородие подчинено ритму сменяющих друг друга времен года, месяцев; и беременность, и цветение в итоге ведут к идентичному воспроизведению предшествующего; в этом круговом движении эволюция сводится к медленной деградации: портится мебель и одежда, стареет лицо; богатые возможности, сила плодородия, плодоношения мало-помалу разрушаются бегущими годами. Поэтому женщина и не верит в существование такой могучей силы, которая могла бы что-то изменить для нее.

Она не только ничего не ведает об истинной деятельности, способной изменить лицо окружающего ее мира, но, более того, она чувствует себя затерянной в этом мире, заблудившейся в нем, словно в тумане. Она не умеет пользоваться приемами мужской логики. Стендаль писал, что женщина владеет такой логикой не хуже мужчины. Но это тот инструмент, который ей некуда приложить. Никакой силлогизм не поможет приготовить майонез, успокоить плачущего ребенка; рассуждения в стиле мужской логики не отражают той реальности, опыт которой она имеет. Она живет в королевстве мужчин, и, поскольку в нем она ничего не делает, поскольку мысль ее не связана с серьезными проектами, ее мозг словно дремлет; она, будучи невостребованной, теряет всякую связь с реальностью; ее подступы к миру ограничены тем уровнем, где существуют лишь образы слова; вот почему она принимает на веру самые противоречивые утверждения; она и не стремится пролить свет, разъяснить для себя чудеса в области, далекой от ее понимания; ее вполне удовлетворяет информация самого низкого качества; она путает партии, мнения, общественные движения, географические названия, имена деятелей и самих деятелей тоже, события; в голове ее полная мешанина. Но в конце концов, ясный взгляд на мир – не ее дело; ее приучили во всем полагаться на мужской авторитет, и она отказывается критиковать что бы то ни было, изучать что-то и судить о чем-либо самостоятельно. Она во всем полагается на авторитет высшей касты. И в итоге мир мужчин предстает перед женщиной как трансцендентная реальность, как некий абсолют. «Мужчины создают богов, – говорит Фрэзер, – женщины им поклоняются». Мужчины не могут с полным самоотречением поклоняться идолам, созданным ими самими; а вот женщины, встретив на своем пути эти величественные статуи, и не думают о том, что их сотворила чья-то рука, они покорно падают ниц, охотно преклоняются перед ними[432]. В частности, им нравится, чтобы Порядок, Право воплощались в каком-нибудь руководителе. На каждом Олимпе есть свое верховное божество; столь престижная мужская сущность должна была сложиться в некий образ, прототип, а отец, муж, любовники – это всего лишь его слабое отражение. Как это ни забавно, но культ этого великого тотема имеет сексуальный смысл; и признаем, что этот культ позволяет женщине полностью удовлетворить выпестованную с детства мечту быть послушной и кому-то поклоняться. Возьмем, к примеру, французских генералов: Буланже, Петена, де Голля[433], всегда были женщины, с обожанием внимавшие им; все помнят также, с каким восторгом журналистки газеты «Юманите» писали о Тито. Генерал, диктатор – взгляд орла, волевой подбородок – воистину небесный отец, на которого можно положиться, он – гарант всех ценностей. Невежество женщин, их бездействие становятся источником обожания как героев, так и законов мужского мира; они их признают, не рассуждая, а принимая на веру; вера черпает свою фанатическую силу из того факта, что в ее основе не лежит знание: она слепая, пылкая, упрямая, тупая; если она появляется, то как нечто безусловное, вопреки разуму, вопреки фактам, вопреки ее истории, вопреки всему ее опровергающему. Это упрямое благоговение может в зависимости от обстоятельств быть двух видов: в одних случаях оно относится к сути закона, к его содержанию, в других только к его форме, которую женщина страстно поддерживает. Если женщина из привилегированной социальной среды, пользующейся всеми преимуществами, всеми благами данного социального порядка, то она не хочет никаких перемен, напротив, она стоит за незыблемость устраивающей ее системы и проявляет при этом непреклонность. Мужчины знают, что в их власти переделать, перестроить существующий порядок, создать новые этические нормы, новый свод законов; осознавая свою трансцендентность, они смотрят и на историю как на процесс становления; даже самый убежденный консерватор понимает, что определенная эволюция неизбежна и с этим надо считаться, сообразуя с таким положением вещей и свое поведение, и свое мышление; женщины же, не участвуя в истории, не понимают и законов необходимости; они не доверяют будущему и хотели бы остановить время. Кумиры, преподнесенные женщине отцом, братьями, мужем, становятся ее кумирами; если их низвергнуть, она попросту не сумеет заселить заново этот небосвод; вот она и защищает их настойчиво, упорно. В годы Гражданской войны в США никто среди южан так страстно не выступал за сохранение рабства, как женщины; женщины же были среди ярых защитников порядка в Англии во времена Англо-бурской войны, во Франции в период борьбы с коммуной. Похоже, что свое неучастие в активном историческом процессе они стремятся компенсировать интенсивностью афишируемых чувств; в случае победы они набрасываются на поверженного врага, словно гиены; в случае поражения они упорно отказываются от какого бы то ни было примирения; при этом у них все сводится лишь к позиции, им решительно все равно, какие идеи защищать, пусть самые устаревшие: так, к примеру, в 1914 году они могут выступать как легитимистки, а в 1949-м – как защитницы царя. Мужчина подчас, снисходительно улыбаясь, подстегивает женщин: ему нравится наблюдать, как его аккуратно выраженное мнение приобретает фанатичную форму; однако ему случается иногда и раздражаться, сталкиваясь с нелепым и упрямым толкованием его идей.

Женщины проявляют жесткую непримиримость только в цивилизованных странах, там, где четко выражены границы разных социальных групп. Как правило, женщина слепо, не рассуждая, верит во что-то, уважает закон просто потому, что это закон; закон может меняться, но он остается законом; в глазах женщины сила рождает право, потому что все права, которые женщина признает за мужчинами, объясняются их силой; вот почему в случае распада какого-то сообщества они первыми бросаются к ногам победителей. Если подвести итог, то можно сказать, что они приемлют то, что есть. Одна из характерных черт женщины – это умение смириться. Когда из-под развалин Помпеи извлекли останки людей, то увидели, что мужчины застыли в позе гнева, возмущения, готовые восстать, бросив вызов небу, либо убежать, а женщины согнулись, склонились к земле, опустив голову. Они беспомощны перед лицом обстоятельств: вулканов, полицейских, хозяев, мужчин. «Женщины созданы для страданий, – говорят они сами. – Такова жизнь… что тут поделаешь». Из смирения рождается их терпение, приводящее многих в восхищение. Они со значительно большим терпением переносят физические страдания; они способны проявить стоическое мужество, когда того требуют обстоятельства; у них нет напористой смелости мужчин, вместо этого большинство женщин отличает непреклонная стойкость пассивного сопротивления; гораздо энергичнее, чем их мужья, борются они с нищетой, противодействуют кризисам, не теряют голову в несчастье; с почтением относятся к времени, его течению, над которым не властна никакая поспешность, они вообще не берегут собственного времени; занимаясь каким-нибудь делом со спокойным упорством, они добиваются порою потрясающих результатов. «Чего хочет женщина, того хочет Бог», – гласит поговорка. Если женщина щедра от природы, ее смирение, покорность переходят в снисходительность, терпимость, мягкость и даже нетребовательность: она соглашается со всем, никого не осуждает, поскольку считает, что и люди, и вещи могут быть только тем, что они есть. Какая-нибудь гордячка превратит это качество в особую добродетель на манер г-жи де Шаррьер, непреклонной в своем стоицизме. Но женщине свойственна и первозданная осторожность; женщина всегда стремится сохранить, восстановить, наладить, утрясти, а не разрушить и построить заново; она отдает предпочтение компромиссам и соглашениям, а не революциям и взрывам. В XIX веке именно женщины оказались самым большим препятствием на пути рабочего движения к освобождению; таких, как Флора Тристан, Луиза Мишель, были единицы, а сколько домохозяек, растерянных и робких, умоляли своих мужей не рисковать! Ведь они боялись не просто забастовок, безработицы, нищеты; их страх перед восстанием объяснялся сомнением – не ошибка ли это. Терпение они понимают только как терпение; резким переменам они предпочитают рутину; им легче удается обеспечить себе пусть жалкое благополучие и такое же семейное счастье, чем выйти на дорогу борьбы. Их судьба связана с тем, что преходяще: потерю этих непрочных ценностей они переживают как потерю всего. Только свободный субъект, который не ощущает на себе давления времени, в состоянии одержать победу над разрушением, упадком; этот высший полет недоступен женщине, ей этого не дано. Оттого что она никогда не вкушала всевластия свободы, она не верит и в освобождение: ей кажется, что в мире властвуют темные силы судьбы, восстать против них было бы слишком самонадеянно. Опасные дороги, на которые ее хотят увлечь, не вызывают в ней никакого энтузиазма[434], и в этом нет ничего удивительного: она ведь не сама их пролагала. Когда ей откроется будущее, тогда она не станет цепляться за прошлое. Когда женщину призывают к конкретным действиям, цели которых она осознает как свои, она так же смела и мужественна, как и мужчина[435].

Многие из недостатков, в которых ее упрекают, такие как посредственность, ограниченность, незначительность, мелочность, робость, ничтожность, леность, легкомыслие, раболепие, свидетельствуют лишь о том, что женщине ограничили горизонт. При этом говорят, что женщина слишком чувствительна или что она погрязла в имманентности; да прежде всего ее заперли в этой имманентности. Рабыни гарема не испытывают никакой патологической страсти к варенью из розовых лепестков, к ароматизированным ваннам: и то и другое помогает им убивать время; в той мере, в какой женщина задыхается в своем скучном и мрачном гинекее – доме, который она не может покинуть, семейном очаге, – в той же мере она будет увлекаться комфортом, стремиться к благосостоянию, ища в них убежища; впрочем, если она страстно жаждет наслаждений, так это чаще всего потому, что она их лишена; сексуально неудовлетворенная, вынужденная уступать упорству мужчины, терпеть его грубость, «приговоренная выносить все мерзости мужчин», она утешается взбитыми кремами, винами, туманящими ей голову, мягкими тканями, лаской воды и солнца, ласками подруги, юного любовника. Если женщина представляется мужчине существом исключительно «физических» достоинств, то только потому, что придавать особое значение своим исключительным животным данным ее вынуждают обстоятельства. Плоть женщины не более требовательна, чем плоть мужчины, однако женщина прислушивается к малейшему зову в себе и развивает, раздувает эти искры до пламени; муки сладострастия, как и муки страдания, – это ошеломляющий триумф мгновения; неистовство мгновения увлекает и будущее, и вселенную в небытие; есть только пламя страсти, пламя плоти, все остальное ничто; во время этого короткого апофеоза женщина преодолевает чувство ущербности и фрустрации. Однако подчеркиваю еще раз: женщина придает такую значимость имманентности лишь потому, что это ее единственный удел. У ее легкомыслия и у ее «отвратительного материализма» одна и та же причина; она придает значение мелочам, потому что к великому ее не допускают; впрочем, те пустяки, которые заполняют ее дни, нередко следует отнести к самым серьезным вещам; нужно заботиться о своем туалете, внешности, от них зависит привлекательность и, следовательно, ее возможности, ее шансы. Порою она кажется ленивой, нелюбознательной, не интересующейся происходящим вокруг; но ведь то, чем ей предлагают заниматься, равноценно пустому времяпрепровождению; если она склонна к многословию, писанине, то это чаще всего из-за неосознанного желания перехитрить, провести собственную праздность: слова в данном случае подменяют запрещенную ей деятельность. Ведь когда женщине поручают серьезное и ответственное дело, она умеет проявить активность, стать полезной, немногословной, аскетичной, и в не меньшей степени, чем мужчина, – это бесспорный факт. Ее обвиняют в раболепии; утверждают, что она готова гнуть спину перед хозяином, целовать руку, ее побившую; пожалуй, она и в самом деле не наделена в большинстве случаев истинной гордостью; советы, предлагаемые газетной и журнальной рубрикой «Сердечная почта» обманутым женам, покинутым возлюбленным, пропитаны гнусным духом покорности; женщина растрачивает себя в чванстве, высокомерии и в конце концов довольствуется крохами, уделяемыми ей мужчиной. Но что может сделать женщина без мужской поддержки, коль мужчина для нее одновременно и единственное средство достижения чего бы то ни было, и единственный смысл жизни? Да она просто вынуждена сносить унижения; рабыни не понимают значения слов «человеческое достоинство»; и то уже хорошо, если ей удается отделаться от серьезных неприятностей. И наконец, если женщина заурядна, «приземлена», если она домоседка, недостойно корыстна, так это потому, что ей навязывают ее жизнь с установившимися обязанностями готовить пищу, мыть, выгребать грязь, чистить, – не здесь же ей черпать величие. Ей выпала в жизни монотонно повторяющаяся вереница случайностей, именно эту часть жизни она обеспечивает: разве не естественно, что и сама она повторяет, снова начинает делать то, что уже делалось другими, никогда ничего не придумывая самостоятельно, и время ей представляется идущим по кругу, никуда не ведущим; она все время занята, при этом ничего не делая: тем самым она отчуждается в том, что имеет; эта зависимость от всего, что окружает ее, от мира вещей, – не что иное, как следствие зависимости женщин от мужчин, она же объясняет ее бережливую экономию, ее скупость. В своей жизни она не руководствуется высокими целями: она либо производит, либо содержит то, что относится лишь к числу средств: пищу, одежду, жилище; это несущественные посредники между животной жизнью и свободным существованием; единственная их ценность – в их полезности; женщина-домохозяйка существует на уровне полезного и льстит самой себе и хвалится тем, что она полезна своим близким. Но никто из существующих не может довольствоваться ролью несущностного: он тотчас же превратит средства в цели – как это делают, например, политики, – и уже ценность средства превращается таким образом в абсолютную ценность. И вот уже на небосводе домохозяйки главным светилом становится полезность, она ценится выше правды, выше красоты, больше свободы; и в этой, ее собственной, перспективе она видит окружающий ее мир, вселенную; поэтому она и усваивает мораль, вытекающую из учения Аристотеля, мораль золотой середины, мораль посредственности. Откуда взяться у женщины таким качествам, как отвага, рвение, бескорыстие, величие? Ведь эти качества рождаются свободой выбора, широко открытым будущим поверх любой данности. А женщину заключают в стенах кухни или будуара и удивляются, что у нее, видите ли, узкое мышление, ограниченное мировоззрение; ей подрезают крылья и при этом сожалеют, что она не летает. Пусть перед ней откроется будущее, и ей не нужно будет цепляться за настоящее.

С той же непоследовательностью женщину, ограниченную пределами семьи либо сосредоточенную на себе самой, обвиняют в нарциссизме, эгоизме и во всем, что из этого вытекает: тщеславии, чванстве, обидчивости, чувствительности, отсутствии доброты и так далее и тому подобное; у нее отнята всякая возможность широкого общения; ее жизненный опыт исключает преимущества солидарности, она как бы не понимает ни необходимости в ней, ни пользы от нее, ибо целиком и полностью предана семье, изолирована от всех; нельзя же ожидать, чтобы в подобной ситуации женщина превзошла себя и обратилась к общечеловеческим интересам. Да, она упрямо цепляется за то, что ей привычно, замыкаясь в знакомых пределах, где хоть в какой-то степени она ощущает себя хозяйкой и где находит пусть непрочную, пусть шаткую, но все же власть.

Впрочем, тщетно старается женщина держать закрытыми двери и затененными окна своего дома, она все равно не чувствует себя в нем в полной безопасности; мужская вселенная, мир мужчин, к которому она издалека питает уважение, не осмеливаясь, однако, туда проникнуть, осаждает ее; и поскольку у нее нет ни достаточной профессиональной подготовки, ни четких знаний, ни строгой логики, она не способна понять этот мир и чувствует себя в нем ребенком или дикарем, которого подстерегают опасности и чудеса. Она воспринимает этот мир сквозь свое магическое представление о нем: ход событий ей кажется фатальным, предопределенным, и в то же время ей представляется возможным все что угодно; она плохо отличает возможное от невозможного, готова поверить любому; она доверчиво воспринимает слухи, с легкостью распространяет их и способна посеять панику; даже в самые безмятежные времена она чувствует себя озабоченной; ночью, просыпаясь, лежа без сна, она представляет себе всякие кошмары, какие только может предложить жизнь; для женщины, обреченной на пассивность, неведомое будущее полно устрашающих призраков, ей мнятся войны, революции, голод, нищета; лишенная возможности действовать, она отдается тревогам. Муж, сын, принимаясь за новое дело, увлекаясь им, в какой-то степени рискуют; однако их проекты или заданные им инструкции намечают в еще неведомом верную дорогу, а женщина бьется, как в потемках; она «беспокоится», это ее основное действие, происходящее от бездействия; в воображении любая возможность превращается в реальность: поезда сходят с рельсов, операция оказывается неудачно проведенной, бизнес терпит крах, задуманное дело проваливается; жуткие мысли, бесконечные мрачные переживания – это все лишь проявления ее собственного бессилия.

Ее недоверие к окружающему миру выражается в беспокойстве, тревоге, в которых она живет; если ей чудятся страхи, угрозы, катастрофы, это значит, что она не чувствует себя счастливой. Бо́льшую часть времени она борется с необходимостью покоряться, смиряться; она отлично знает, что все переживаемое ею от нее не зависит, это происходит помимо ее воли: она ведь женщина и ее не спрашивают; а она не осмеливается возмутиться, восстать; скрепя сердце она покоряется; ее поза выражает постоянный упрек. Все, кому приходилось выслушивать признания, исповеди женщин, будь то врачи, священники, сотрудники служб социального обеспечения, знают, что их самая обычная форма – это жалоба; подруги, собираясь вместе, охают и ахают, сетуя на свою судьбу, каждая плачется на свою жизнь, и все вместе ропщут на свою участь, ругая женскую долю, весь свет и всех мужчин разом. Свободный индивид упрекает только себя в своих неудачах, только себя считает ответственным за них, тогда как во всем, что происходит с женщиной, виновен кто-то другой, этот другой и ответствен за все ее несчастья. Отчаянно, с яростью отвергает она все предлагаемые рецепты решения, способные что-то изменить, исправить в ее положении; если уж женщина принадлежит к типу тех упрямиц, для которых постоянно на что-либо жаловаться и есть суть повседневного существования, то давать ей совет, выражать готовность помочь в решении проблемы – бессмысленно: ни одно предложение не принимается ею, ни одна рекомендация не кажется ей достойной внимания. Жить именно так, как она живет, в состоянии бессильного гнева, ее как раз устраивает. Предложите ей готовую возможность изменить жизнь, она возденет руки к небу со словами: «Этого мне только не хватало!» Всем своим нутром она понимает, что недуг ее кроется очень глубоко, гораздо глубже, чем все его поверхностные проявления – предлог для жалоб, что нет какой-то одной уловки, одного средства, способных избавить ее от этого недуга; она недовольна целым светом и упрекает его за то, что мир устроен, построен без ее участия, более того, во вред ей, ее не приняли в расчет; с юности, с детства восстает она против своего удела; за все убытки ей с рождения обещана компенсация, в нежном возрасте ее убедили, что, доверившись мужчине, сдавшись на его милость, вручив в его руки свою судьбу, она будет вознаграждена сторицей, и она считает, что ее ввели в заблуждение, обманули; она бросает обвинение всему мужскому миру; оборотная сторона зависимости – чувство горечи, неудовлетворенности: когда отдаешь все, то, сколько бы ни получил взамен, всегда недостаточно. А между тем у нее существует потребность относиться с уважением, почитанием к миру, организованному мужчинами; она бы чувствовала себя в опасности, незащищенной, если бы начала отрицать его в целом: такое манихейское, двойственное отношение к мужчине, к организованному им миру продиктовано ее жизненным опытом домохозяйки. Свободный индивид в своей деятельности признает себя наравне с другими ответственным и за содеянное зло, и за творимое добро, он знает, что сам определяет цели и средства их достижения; каждая его акция, каждое решение не лишено противоречивости, он может поступать и так и этак, он отдает себе в этом отчет; справедливость и несправедливость, приобретения и потери перемешиваются в его деятельности. Однако тот, кто ничего не делает, кто пассивно присутствует в жизни, ставит себя вне игры и отказывается даже в мыслях решать этические проблемы: добро должно быть воплощено в жизнь, а если нет, то это уже чья-то ошибка и виновные должны быть наказаны. Женщина же добро и зло представляет себе так же, как ребенок, – в виде лубочных картинок; манихейство успокаивает сознание и избавляет от мучительной тревоги, неизбежно сопровождающей любой выбор; ведь решить, что есть большее бедствие, а что меньшее, выбрать между тем, что полезно и прибыльно, и тем, что несет в себе значительно большие преимущества, в чем заключен успех завтрашнего дня, самостоятельно определить, где поражение, где победа, – значит сильно рисковать; с точки зрения манихейства пшеница и плевела, полноценное зерно и сорная трава, добро и зло должны иметь резкие границы, ясные, четко очерченные признаки, и, следовательно, все элементарно – нужно вырвать сорняк и избавиться от зла; всякая грязь сама себе выносит приговор, а чистота – это абсолютное, полное отсутствие грязи; и таким образом, чистка означает совершенное уничтожение всего того, что можно отнести к отбросам, грязи, нечистотам – иными словами, помехам. Это приводит женщину к заключению, что во всем «виноваты» евреи, или масоны, или большевики, или правительство; женщина всегда против кого-то или чего-то; женщины, например, куда горячее мужчин выступали против Дрейфуса; они обычно не понимают, в чем первопричина зла; однако от «хорошего правительства» они ждут, что оно с этим злом справится, как они справляются с пылью в своем доме, – сметет его, и делу конец. Для ревностных сторонниц де Голль – это король дворников; с метлой и тряпкой в руках, он метет и чистит, дабы сделать Францию «безупречной».

Осуществление таких надежд – дело неопределенного будущего; между тем зло продолжает разъедать добро, а под рукой нет ни евреев, ни большевиков, ни масонов, и женщина ищет ответчика, на которого можно было бы конкретно обрушиться: муж – вот кто избирается жертвой. Он – это воплощение мужского мира, при его посредничестве мужское общество берет женщину под свою опеку и навязывает ей ложные представления; вся тяжесть плохо устроенного мира, пороки общества, в котором ей приходится жить, ложатся на его плечи, он виноват во всем. Она ждет его возвращения с работы, чтобы пожаловаться ему на детей, на поставщиков продуктов, на трудности, связанные с ведением хозяйства, на дороговизну, на свой ревматизм, на погоду, наконец; она хочет, чтобы за все это он чувствовал себя виноватым. Нередко у жены к мужу есть особые претензии, она осыпает его упреками, питает к нему неприязнь; но он виноват прежде всего в том, что он мужчина; кстати, у него могут быть свои болезни, заботы, сложности: «Но это совсем другое дело!» Он обладает привилегией, которую она постоянно ощущает как несправедливость. Но что интересно, вражда, питаемая к мужу или любовнику, только привязывает женщину к ним, а не отталкивает; мужчина, возненавидев женщину, будь то жена или любовница, избегает ее, не стремится быть рядом; женщина, напротив, должна иметь ненавистного ей мужчину под боком, чтобы он расплачивался за все. Путь нападок, упреков не избавляет женщину от страданий, недовольства, напротив, они еще более ее терзают; самое большое утешение для нее – встать в позу мученицы. Жизнь, мужчины ее одолели, она побеждена: даже это поражение она превратит в победу. Поэтому, как в детстве, она увлеченно, вдохновенно станет лить слезы, устраивать сцены, истерики.

Видимо, от бесплодного бунта, тщетных мятежных усилий, на фоне которых проходит ее жизнь, женщина так легко прибегает к слезам; бесспорно, и по своей физиологической природе она в меньшей степени, чем мужчина, способна контролировать деятельность своей симпатической нервной системы; и воспитание не научило ее сдерживаться: ведь правила, предписания играют здесь большую роль; например, Дидро и Бенжамен Констан проливали потоки слез, хотя мужчины перестали плакать с тех пор, как обычай им это запретил. Но более всего женщина склонна разыгрывать из себя побежденную, может быть, потому, что на самом деле она никогда этого не испытывала. Мужчина живет в согласии с окружающим его миром, он принимает его; даже истинное несчастье не изменит его поведения, он противостоит ему, он не будет сломлен, не «рухнет»; для женщины же достаточно просто неприятности, чтобы ею вновь овладело чувство враждебности окружающего мира и несправедливости к ней судьбы; и тогда она устремляется в свое самое надежное убежище, это убежище – она сама; эти теплые струйки, льющиеся по щекам, это жжение в глазах от пролитых слез – так сладко изливается ее страдающая душа, слезы теплом обдают кожу, солоноваты на вкус – нежная и горькая ласка; лицо пылает от облегчающих душу потоков; слезы – жалоба и утешение, жар и облегчающая душу, успокаивающая свежесть. И это также превосходное оправдание, лучшая защита; они набегают внезапно, как ураган, настоящий тайфун, циклон, потоки весеннего ливня, женщина превращается в жалобно стонущий, воющий фонтан, она обливается слезами, будто плачет само небо, терзаемое неведомыми муками; глаза ее уже ничего не видят, туман застилает их, это уже и не глаза, они не смотрят, они утонули в слезах; мутным взглядом смотрит она вокруг, притихает, вновь становясь пассивной. Над ней хотели одержать верх: что ж, она побеждена и глубоко погружается в свое поражение; она идет ко дну, она тонет, она ускользает от мужчины, а он смотрит, беспомощный, бессильный, как при встрече с бурным водопадом. С его точки зрения, подобное поведение – коварство, а она считает, что борьба между ними с самого начала – коварство, поскольку в ее руки не вложено необходимое оружие. И она прибегает к испытанному средству – магическому заклинанию. Ее рыдания усиливаются, их каскад подавляюще действует на мужчину, приводит его в отчаяние или раздражение, от чего она рыдает еще пуще.

Если же горючие слезы не оказывают нужного воздействия, недостаточны как средство бунта, за ними последуют такие бурные сцены, что мужчина, не в силах выдержать непоследовательное, неоправданно бурное поведение женщины, и вовсе выходит из себя. В иных социальных слоях мужчина прибегает к физическому средству успокоения женщины, он ее бьет; в других, по-видимому помня, что в этой схватке он сильнее и его кулак и в самом деле тяжел, он не позволяет себе прибегать к его помощи. А женщина, как дитя, порывиста, безудержна, только все ее выпады походят на символы: она может броситься на мужчину, расцарапать ему физиономию, однако это всего лишь размахивание руками. И чем меньше у нее возможности выразить свой протест в иных формах, не в нервных кризах, тем больше у нее истерик, нервных припадков, и физиология – не единственная причина столь бурных эмоционально-конвульсивных проявлений; сконцентрировавшаяся внутри энергия выплескивается наружу, не достигая цели; холостой заряд, неспособный поразить; это издержки, пустая трата сил, свойственные всякой отрицательно заряженной энергии, выброс которой провоцируется какими-то определенными обстоятельствами. Мать крайне редко не сдерживается в присутствии своих малолетних детей, к чему здесь нервные взрывы, ведь их можно попросту побить, наказать; другое дело взрослый сын, муж, любовник, которых женщине не удается подчинить себе, вот перед ними она самозабвенно предается неистовому отчаянию. Очень показательны истерические сцены Софьи Толстой; бесспорно, она не права в том, что никогда не стремилась понять своего мужа, и записи, сделанные ею в дневнике, не рисуют нам ее ни щедрой или великодушной, ни чувствительной или сердечной, ни чистосердечной, искренней, она вовсе не кажется привлекательной; однако, права она была или нет, сама ее ситуация была ужасной; всю свою жизнь она только и делала, что терпела то упреки и обвинения, то супружеские объятия и материнство, оставаясь при этом одинокой; она была вынуждена вести образ жизни, навязанный ей мужем; когда новые решения Л. Толстого обострили конфликт, она оказалась безоружной перед враждебным ей волеизъявлением, которое она отвергала всей своей бессильной, беспомощной волей; тогда-то она и прибегает ко всякого рода комедиям протеста – ложные попытки самоубийства, ложные побеги, притворные болезни и т. д. и т. п., – отвратительным для окружающих, истощавшим ее самое; а между тем какой еще у нее был выход? Она не могла заставить молчать свои чувства, таить свой протест, и не было никакого другого эффективного способа их выразить.

Да, женщине, дошедшей до крайности, остается один выход – самоубийство. Однако, судя по всему, она его использует куда реже мужчины. Статистика здесь весьма неоднозначна[436]. Если проанализировать состоявшиеся самоубийства, то среди жертв мужчин гораздо больше, чем женщин, они чаще таким образом сводят счеты с жизнью; однако попытки самоубийства более свойственны женщинам. Возможно, причина кроется в том, что женщину вполне устраивает сама комедия: она чаще мужчины разыгрывает самоубийство и намного реже действительно хочет покончить с собой. Отчасти это происходит потому, что женщине ненавистно, отвратительно все грубое, ведь женщина почти никогда не использует холодное или огнестрельное оружие. Она скорее утопится, как Офелия, тем самым являя близость, родство женщины с пассивной водой, в глубине которой затаилась ночь и где, как ей кажется, и жизнь может раствориться пассивно. Короче говоря, здесь наблюдается та же противоречивость женской природы, о которой уже шла речь: даже ненавидя что-то, женщина не так уж искренне стремится от этого избавиться. Она разыгрывает разрыв, а в итоге продолжает жить с человеком, заставившим ее страдать; она как бы уже готова расстаться с мучительной для нее жизнью, но вместе с тем редки случаи самоубийства женщин. Женщина вообще не питает вкуса к решительным действиям, к бесповоротным решениям: она может ополчиться против мужа, она протестует, однако не уходит, не спасается бегством.

Вместе с тем есть масса чисто женских способов выразить свой протест. Уже упоминалось о том, что нередко женщина изменяет мужу из чувства протеста, как бы бросая вызов, а не с целью получить удовольствие; она может стать ветреной, расточительной только потому, что муж слишком аккуратен. Женоненавистники, обвиняющие женщину в том, что она «вечно опаздывает», полагают, что ей недостает «пунктуальности, точности». В действительности же известно, насколько женщина покорна требованиям времени. Все ее опоздания умышленны. Иные кокетки хотят тем самым подогреть страсть мужчины и набить себе цену, показать, как они необходимы; однако чаще всего женщина, заставляя мужчину подождать несколько лишних минут, выражает таким образом протест против того бесконечного ожидания, коим является ее собственная жизнь. В каком-то смысле все ее существование есть ожидание, поскольку она находится во власти имманентности, случайности, а оправдание ее жизни, смысл ее жизни всегда зависят от кого-то другого: она ждет уважения, похвалы, одобрения от мужчин, она ждет любви, ждет благодарности, восхваления, превозношения от мужа, любовника; она ждет – они должны раскрыть смысл ее жизни, ценность ее существования, ее личности вообще. Она ждет – они должны обеспечить ее содержание; чековой ли книжкой она пользуется, или муж ей выдает ежедневно, ежемесячно определенные суммы, необходимо прежде всего, чтобы он зарабатывал и чтобы его заработок увеличивался, так как ей требуется расплатиться с бакалейщиком или купить новое платье. Она ждет появления мужчин в своей жизни: из-за экономической зависимости она оказывается в их полном распоряжении; она всего лишь элемент, составная часть в жизни мужчины, тогда как мужчина – это вся ее жизнь целиком; у мужа свои занятия, своя работа вне дома, жена целыми днями терпит его отсутствие; и любовник – каким бы он ни был пылким – сам решает, когда они встретятся и сколь продолжительно будет их свидание – в зависимости от его возможностей. А в постели – и здесь она вся ожидание, ждет, чтобы у мужчины появилось желание, ждет – порою напряженно, с беспокойством, – получит ли удовольствие от близости с ним. Все, что она может сделать в ответ, так это не прийти вовремя на свидание, назначенное любовником, не быть готовой к выходу в час, назначенный мужем; таким поведением она пытается утвердить важность своих собственных занятий, она отстаивает свою независимость, на какой-то момент она становится главным субъектом и кто-то другой пассивно ждет, подчиняясь ее воле. Таков ее скромный реванш; как бы ни упорствовала женщина в стремлении «поставить» мужчину на место, ей никогда не компенсировать бесконечных часов ожидания, длительного тягостного томления, безбрежности напрасных надежд, безграничного времени, отданного на служение мужчине, подчиненное его воле, удовлетворению его желаний.

И все-таки, признавая в основном превосходство мужчин, мирясь с их авторитетом, поклоняясь их кумирам, женщина начинает понемногу оспаривать их право на правление; отсюда этот пресловутый «дух противоречия», за который ее так часто упрекают; но поскольку не существует никакой сферы, где женщина обладала бы автономией, то она не может противопоставить «мужским» истинам свои позитивные истины и ценности; она может только отрицать. Ее отрицание становится более или менее систематическим в зависимости от того, какое чувство к мужчине владеет ею в тот или иной момент: уважение или обида. В любом случае главное состоит в том, что ей известны все недостатки, все слабые места системы, организованной мужчинами, и она торопится объявить о них, разоблачить.

Эта система не подчиняется женщине. Женщины в мире мужчин не имеют влияния, потому что их жизненный опыт не предполагает овладения логикой, профессиональным знанием и умением, и наоборот – власть чисто мужских средств кончается у границ женской сферы. Мужчины решительно отказываются вникать в сущность целого пласта человеческого опыта, потому что они не в силах его осмыслить: женщина же в нем живет. Инженер, привыкший к точности и четкости при составлении рабочих планов, и дома ведет себя как демиург: одно слово, и вот уже еда на столе, рубашки накрахмалены, дети ведут себя тихо; поэтому, по его мнению, производить на свет потомство так же просто и быстро, как Моисею ударить жезлом; он не удивляется этой необыкновенной акции, не видит в ней чуда. Понятие чуда отличается от идеи магии; в мире, где все рационально предопределено, чудо пробивает брешь, взрывает этот мир событием необъяснимым, о которое разбивается разум; явления же магического свойства объединены соотнесенностью с тайными силами, деятельность которых доверчивое сознание, даже не вникая в ее суть, увязывает с непрерывным становлением мира. Для отца-демиурга новорожденный – это чудо, а для матери, ощущавшей его созревание в своей утробе, появление ребенка на свет – это что-то магическое. Жизненный опыт мужчины поддается осмыслению, хотя пробелы и оставляют в нем немало дыр; жизненный опыт женщины, если рассматривать его в чистом виде, напротив, непонятен, темен, но это цельный опыт. И эта наполненность отягощает его; в своих взаимоотношениях с женщиной мужчина предстает легкомысленным или легковесным, но ведь это легкомыслие, несерьезность, поверхностность диктаторов, генералов, судей, бюрократов, это неосновательность свода законов, неустойчивость принципов. Именно это, по-видимому, хотела сказать одна домохозяйка, которая однажды, пожав плечами, молвила: «Мужчины, да они ни о чем не думают!» Или другое высказывание женщин: «Мужчины, да они же ничего не знают, они же ничего не понимают в жизни!» Мифу о самке богомола женщины противопоставляют образ беззаботного и докучливого трутня.

В свете сказанного понятно, отчего женщина не признает мужской логики. Эта логика не вписывается в ее жизненный опыт; женщине также известно, что мужчины используют свою логику, рассудок как скрытую форму насилия; их категоричные, не допускающие возражений утверждения имеют целью ввести женщину в заблуждение, заморочить ей голову. Ее хотят поставить перед дилеммой: либо ты согласна, либо ты не согласна, то есть либо ты приемлешь всю систему общепринятых принципов, либо нет; отказываясь, она отвергает сразу всю систему; женщина не может себе позволить столь резкий разрыв; у нее нет возможности построить другое общество, если даже она не принимает существующего. И так, на перепутье между бунтом и рабством, женщина против воли принуждает себя покориться мужскому авторитету. И при каждом удобном случае с помощью насилия ее вынуждают отвечать за последствия столь сомнительной покорности. Мужчина верит в химеру, предается несбыточной мечте о подруге – добровольной рабыне; он хочет, чтобы, уступая ему, она как бы уступала очевидности заданной теоремы; но она-то знает, что постулаты, на которых строятся его мощные умозаключения, выдвинуты им самим; и если она станет подвергать их сомнению, он легко закроет ей рот; и все-таки мужчине никогда не убедить женщину в своей правоте, ибо она догадывается о произвольности его выводов. И тогда, раздражаясь, он станет обвинять ее в упрямстве, отсутствии логики; между тем она отказывается играть, зная, что карты крапленые.

Нельзя сказать, что женщина действительно ищет какую-то другую истину, помимо той, что открыта мужчинами; скорее она считает, что этой истины нет. И дело тут не в переменчивой действительности, вызывающей у нее сомнение в справедливости, достоверности, идентичности самих принципов, и не в том, что магические явления, которые окружают ее, разрушают понятие причинности; двойственность, противоречивость каждого понятия, каждого принципа, каждой провозглашенной ценности, всего существующего она обнаруживает в самом сердце этого мужского мира и в себе самой, поскольку и она из этого мира, ему принадлежит. И она знает, что мужская мораль в той ее части, что касается женщины, – сплошная мистификация. Мужчина высокопарно внушает ей свой кодекс чести и добродетели, но сам же исподволь склоняет ее к непослушанию; он даже оплачивает это непослушание, заранее рассчитывает на неповиновение, надеется на него; без женщины весь этот прекрасный фасад, за которым он укрывается, рухнет.

Мужчина охотно руководствуется гегелевской идеей, согласно которой гражданин обретает свое нравственное достоинство в трансцендентном порыве к универсальному, но в качестве отдельного индивида он имеет право на желание, на удовольствие. Его отношения с женщиной, таким образом, находят место в той области случайного, где правила морали не действуют и тип поведения не имеет значения. Тогда как с представителями своего пола, с другими мужчинами, его отношения строятся с учетом всей шкалы признанных ценностей; он есть выражение свободы перед лицом свободы другого в поле действия общепризнанных законов; однако рядом с женщиной – она как бы специально для того и существует – мужчина перестает нести ответственность за свое поведение, он предается иллюзии пребывания в-себе, относит себя к неподлинному; он позволяет себе быть тираном, садистом, насильником, может ребячиться или проявлять мазохистские наклонности, казаться несчастным, заслуживающим жалости; он старается удовлетворить все свои наклонности, дать проявиться всем навязчивым идеям; он «расслабляется», «разряжается» по праву, завоеванному служением обществу. Его жену нередко поражает – как Терезу Дескейру – контраст между высоким слогом его речей, изысканной манерой поведения в обществе, на публике и «непрерывными пошлыми выдумками». Он ратует за увеличение народонаселения – сам же при этом исхитряется произвести на свет ровно столько детей, сколько нужно лично ему. Он превозносит целомудрие и верность супругов – и при этом соблазняет жену соседа. Сколько лицемерия в заявлениях мужчин о преступности абортов, при этом из-за них ежегодно во Франции миллион женщин оказываются вынужденными прибегать к этому средству; очень часто муж или любовник заставляет ее принять это решение; нередко они добиваются того же самого, своим молчанием ставя ее в безвыходное положение, исподволь подводя саму женщину к принятию этого решения. Они заранее уверены в том, что женщина возьмет на себя всю вину за содеянное; ее «аморальность», «безнравственность» необходима для поддержания гармонии в обществе, почитаемом мужчинами как нравственное, чтящее мораль. Самый яркий пример двуличия мужчин представляет их отношение к проституции: ведь именно их спрос рождает предложение; мне уже приходилось рассказывать, с каким пренебрежением, скептицизмом отзывались проститутки о респектабельных господах, клеймящих пороки вообще и выказывающих столько снисходительности в адрес своих личных прихотей; и, кстати, это о девицах, торгующих своим телом, говорят: испорченная, распущенная, распутная, развратная, а вовсе не о мужчинах, которые этим пользуются. Подобный образ мышления иллюстрирует такой анекдот: в конце прошлого века в одном из публичных домов полиция обнаружила двух девочек, двенадцати и тринадцати лет; начался судебный процесс, девочки рассказывали о своих клиентах, а это все были важные господа; одна из них едва открыла рот, дабы произнести имя одного из них, как прокурор с поспешностью остановил ее: «Не марайте имя честного человека!» Господин, награжденный орденом Почетного легиона, остается честным, даже лишая девственности маленькую девочку; у него свои слабости, у кого их не бывает? Тогда как девочка не приобщена к тому пространству мира, где действуют свои этические нормы, своя нравственность, своя мораль, – она не должностное лицо, не генерал, не какой-нибудь известный во Франции человек – просто маленькая девочка, и больше никто, – о ее моральной ценности судят по ее отношению к случайной, несущественной сфере сексуальных услуг; поэтому она распутная, порочная, подходящая только для исправительного дома. В большинстве случаев мужчина, не пороча своего имени, может совершать в сообщничестве с женщиной какие-то проступки, за которые ее станут клеймить, бесчестить. Женщина плохо улавливает эти тонкости; но она хорошо понимает, что действия, поведение мужчины не соответствуют принципам, которые он провозглашает, более того, он предлагает ей не следовать им; ей хорошо известно, что его планы и замыслы не соответствуют его подлинным желаниям, и поэтому она может не давать ему того, что могла бы дать. Она будет производить впечатление верной и целомудренной супруги, а потихоньку, тайком уступит своим желаниям; она будет любящей матерью, но позаботится о противозачаточных средствах и в случае необходимости прибегнет к аборту. Официально мужчина порицает таких женщин, таковы правила игры; а тайно, в глубине души, он благодарен одной из них за «ее легкое поведение», другой – за то, что она не рожает. Женщина – как секретный агент, которого уничтожают, если он провалился, и осыпают наградами в случае успеха; она выносит на своих плечах все следствия мужской безнравственности, аморальности: не только проститутка, любая женщина служит отхожим местом в этом сияющем начищенном дворце, где живут честные люди – мужчины. И когда женщине говорят о достоинстве, чести, порядочности и других высоких мужских добродетелях, нужно ли удивляться, что она отказывается это «проглотить». Женщины откровенно смеются, когда такие добродетельные мужчины упрекают их в корыстолюбии, в склонности ломать комедию, в притворстве, лживости[437]; а что им еще остается делать, у них нет никакого другого выхода, им это прекрасно известно. Мужчина тоже «интересуется» деньгами, успехом, однако всего этого он может добиться своим трудом; а женщине уготована роль паразита, каждый паразит по необходимости эксплуататор; мужчина нужен ей, чтобы обрести человеческое достоинство, чтобы есть, наслаждаться жизнью, производить на свет детей; она обеспечивает себя жизненными благами, оказывая сексуальные услуги; и поскольку ее заключили в рамки этой одной функции, она вся целиком стала объектом или орудием эксплуатации. Кстати, о лжи: если исключить проституток, то можно сказать, что между женщиной и ее покровителем и речи нет о честном рыночном обмене. От мужчины и исходит этот импульс, побуждающий ее притворяться: мужчина хочет, чтобы она была Другим; однако каждый человек, каждое существо, как бы безгранично оно от себя ни отрекалось, остается субъектом; он же хочет видеть ее только объектом – она и превращает себя в объект; тогда же, когда она ощущает себя человеком, она действует свободно; в этом ее первородный грех; самая послушная, самая пассивная, она остается существом мыслящим; и иногда достаточно, чтобы мужчина заметил, что, отдаваясь ему, она рассматривает и оценивает его, как он тут же чувствует себя одураченным; ведь с позиции мужчины женщина должна быть лишь приданной ему вещью, его добычей. При этом от нее, от этой вещи, требуется, чтобы она отдавалась мужчине свободно, охотно; в постели она должна испытывать удовольствие; в семейной жизни – искренне признавать его превосходство и его заслуги; в момент послушания она должна притворяться, что независима, в других же случаях, напротив, откровенно разыгрывать комедию пассивности. Женщина лжет, чтобы удержать мужчину, который обеспечивает ей хлеб насущный: она устраивает бурные сцены с потоками слез, проявляет неописуемую любовь, одаривая мужчину своими восторгами и радостями, впадает в состояние крайнего нервного возбуждения, демонстрируя нервный криз; она лжет также, дабы ускользнуть от тирании, на которую согласилась по необходимости. Он поощряет в ней притворство, которое питает его властные наклонности и тщеславие, а она в ответ использует против него свое умение быть скрытной; таким образом, она берет реванш, доставляющий ей двойное удовольствие: изменяя ему, она радуется, наслаждается, удовлетворяя свое собственное желание и одновременно смеясь над ним. И супруга, и куртизанка равно лгут, изображая восторги любви, которой не испытывают, а потом развлекаются с любовником, с подружками, посмеиваясь над наивным тщеславием обманутого дурака. «Мало того что они не способны, они еще хотят, чтобы мы до исступления кричали от удовольствия», – зло говорят женщины. Эти разговоры напоминают пересуды слуг между собой, злословящих в адрес своих «макак»-хозяев. У женщины те же слабости, ибо она жертва того же патерналистского гнета, она также цинична, поскольку видит мужчину насквозь, как слуга своего хозяина. И все-таки совершенно очевидно: ни одна из этих черт не выражает ни сути женской природы, ни изначально заложенных в ней стремлений, они отражают лишь ее «ситуацию». «Ложь царит повсюду, где существует принудительный режим, – сказал Фурье. – Запрет и контрабанда неотделимы друг от друга как в любви, так и в торговле». И мужчины прекрасно понимают, что недостатки женщины отражают ее общественную судьбу, не менее хорошо они понимают, что, заботясь о поддержании иерархии полов, они сами же поощряют развитие у своей подруги именно тех черт, которые заставляют их презирать ее. Бесспорно, и мужа, и любовника раздражают слабости, недостатки той конкретной женщины, с которой они живут, а ее пороки приводят их в негодование; между тем, восхищаясь прелестями женственности в целом, они не отделяют ее от этих недостатков. Если женщина лишена коварства, вероломства, если она не пустышка, не легкомысленное создание, если она смела, честна, да еще и не ленива, она теряет свою притягательность, соблазнительность. В «Кукольном доме» Хельмер объясняет, как приятно мужчине ощущать свою силу, осознавать себя справедливым, снисходительным, все понимающим, когда он прощает слабой женщине ее ошибки, в общем-то самые пустяковые. Мужья, описанные Бернстайном, тоже проявляют снисходительность – так хочется автору – к женам-плутовкам, женам-злюкам, к неверным женам; относясь к ним с такой невзыскательностью, они соизмеряют со всем этим свое мужское благоразумие. Американские расисты, французские колонисты также хотели видеть жителя Африки, негра, хитрым, ленивым, лживым: это подтверждение его недостойности и оправдание поведения колонизаторов, угнетателей; в случае если кто-то из них упорствует в своей честности, неподкупности, его считают смутьяном. Если же женщина постарается избавиться от слабостей и недостатков, ее будут обвинять в них еще больше, в противном случае она может украсить себя ими.

Отрицая логические принципы и моральные императивы, скептически оценивая законы природы, женщина не может составить себе целостного, всеобъемлющего представления об окружающем мире; мир представляется ей некоей совокупностью случайностей; и ей легче поверить в россказни соседки, чем в научное сообщение; без сомнения, она уважает печатное слово, скользит взглядом по страницам текста, не задумываясь над содержанием прочитанного; а вот какая-нибудь история, рассказанная в очереди или в гостях, тотчас же обретает у нее полное доверие; в сфере ее бытия все – магия; вовне – все тайна; у нее нет критерия правдоподобности, вероятности; только непосредственный опыт может ее убедить: ее собственный или чужой, но утверждаемый с достаточным упорством. Изолированная в своем доме, она не так уж много соприкасается с другими женщинами и поэтому невольно считает свою участь как бы особой, единственной в своем роде и все время ждет, что судьба и мужчины будут к ней благосклонны, сделают для нее исключение; она больше доверяет озарениям, нежели веским доводам, и с легкой верой принимает их за знаки, посланные Богом, а может быть, иной силой, таинственным духом; о ряде несчастий, несчастных случаях, каких-то горестях она размышляет с полным спокойствием: «Со мной этого не случится»; так же уверенно и спокойно она считает, что «для меня сделают исключение»: ей нравится иметь льготы – торговец ей сделает скидку, полицейский не спросит пропуска; ей внушали, что улыбка женщины – ценность, только забыли сказать, что улыбаются все женщины. Дело не в том, что она считает себя совершенно необыкновенной по сравнению с другой женщиной, со своей соседкой; просто ей и в голову не приходит себя с кем-то сравнивать; по той же причине никакой опыт ее ничему не учит: она терпит одно поражение за другим, но не делает никаких выводов.

Вот почему женщинам не удается создать свой прочный «контрмир», «контрвселенную», где они могли бы бросить вызов мужчинам; время от времени они поносят мужчин вообще, злословят в их адрес, рассказывают друг другу альковные истории, подробности родов, передают сведения, почерпнутые из гороскопов, делятся рецептами красоты. Но чтобы действительно построить этот «мир ресентимента», как того требует накопившаяся горечь, им недостает убежденности; их отношение к мужчинам слишком неоднозначно. Ведь это и дитя, и уязвимый, ранимый человек, во власти любой случайности, он наивен, он и легкомысленный, пустой бездельник, и жалкий тиран, эгоист, тщеславный человек, но это и герой-освободитель, и божество, распределяющее блага. Его желание – грубая похоть, его объятия – унизительная обуза, и одновременно его пылкость, страстность, его мужская сила воспринимаются как энергия от демиурга, творца. Когда женщина с восторгом произносит: «Вот это мужчина!» – она имеет в виду и сексуальную силу ее избранника, и занимаемое им положение в обществе: и то и другое есть выражение созидательной силы, силы власти, творческой силы; она не может себе представить артиста, бизнесмена, генерала, руководителя предприятия слабым мужчиной, плохим любовником, не обладающим сексуальной силой: общественные, деловые успехи мужчины всегда обладают и сексуальной притягательностью; и наоборот, она готова признать гениальным того мужчину, который удовлетворит ее, утолит ее желание. В любом случае очевидно, что она находится в плену мифа о мужском начале, о мужчине. Для Лоуренса, например, да и для многих других, фаллос есть одновременно энергия живой силы и трансценденция человека. И женщина тоже может принимать радости любви за выражение особой связи со вселенной. Делая из мужчины культ, она сначала теряет себя в нем, а затем вновь обретает, но уже в лучах славы. Противоречия здесь легко снимаются, потому что в созидании мифа о мужественности участвует множество индивидов. Иные из них – те, с кем жизнь по случайности свела ее или сводит в повседневности, – воплощают ничтожество человеческого духа, в других ярко выражено величие человека. Но для женщины оба типа сливаются воедино. «Если я стану знаменитой, – писала одна девица, по уши влюбленная в некоего мужчину, полагая при этом, что он принадлежит к высшей расе, – Р., без сомнения, женится на мне, поскольку это польстит его самолюбию; он будет прогуливаться под руку со мной грудь колесом». Между тем она была от него в восторге. Один и тот же тип может легко и просто быть в глазах женщины скупым, мелочным, чванливым, ничтожным и одновременно божеством, – в конце концов, и у богов есть свои слабости. Когда любят человека, признавая его свободу и все проявления его натуры, тогда и относятся к нему с той строгой требовательностью, которая в действительности и есть подлинное уважение, любовь; а вот когда, преклоняясь перед мужчиной, хвастаются: «Я им верчу как хочу» – и при этом услужливо, угоднически поощряют все его «маленькие слабости», которые якобы не подрывают его престижа, – это как раз говорит об отсутствии искренней любви, уважения к мужчине как к особой личности, такой, которая проявляется в реальной деятельности; женщина способна слепо преклоняться перед мужской сущностью вообще, частью которой является и ее идол; ведь мужество, мужская сущность – это священная аура, это ценность по своей данности, она неизменна, она утверждается за мужской особью независимо от ее конкретных мелких изъянов; и она же завидует этим привилегиям, норовит взять над ним верх с помощью разного рода хитростей.

Двойственность чувств, которые женщина испытывает к мужчине, дает о себе знать и в ее отношении к себе самой, и в ее отношении к окружающему миру; та сфера жизни, в которую она заключена, блокирована мужским миром; но этот мир, в свою очередь, осаждают неведомые силы, в чьих руках и сами мужчины становятся игрушкой; заключив союз с этими волшебными силами, она завоюет мир, возьмет власть в свои руки. Человеческое общество покорило Природу; но Природа властвует над ним; Дух утверждает себя по ту сторону Жизни, над ней, однако он угаснет, если жизнь его не поддержит. Женщина ссылается на эту двусмысленность, когда утверждает, что видит больше истинного смысла в общении с природой, нежели в городской жизни, в лечении больных, нежели в идейных исканиях, в родах, нежели в революции; она стремится восстановить то царствие земное, тот матриархат, о котором мечтал Бахофен, чтобы, поменяв местами, восстановить в правах существенное и отодвинуть несущественное. Но ведь женщина также есть существо, наделенное способностью к трансценденции, и одухотворить то жизненное поле, в рамки которого она заключена, она может, только преобразуя его, наделив его свойствами трансцендентного. Мужчина живет в логически устроенном мире, который являет собой осмысленную реальность. Женщина имеет дело с магической реальностью, не поддающейся простому логическому объяснению, осмыслению, и женщина бежит от нее, прячется в свои личные раздумья, лишенные реального содержания. Вместо того чтобы позаботиться о своем месте в жизни, она обращает взор к небу в поисках чистой Идеи о своем назначении, судьбе; вместо того чтобы действовать, она воздвигает в воображении собственную статую; вместо того чтобы размышлять, она мечтает. Поэтому и получается, что, будучи столь «физически» ощутимой, женщина одновременно производит впечатление неестественной, ненатуральной, будучи столь земной, она хочет казаться эфирным бесплотным созданием. Ее жизнь проходит за чисткой кастрюль, она представляет это как чудесный роман; находясь в вассальной зависимости от мужчины, она считает себя его кумиром, идолом; ее тело оскорбляют, унижают, а она прославляет любовь. Осужденная познать только случайную конкретность жизни, она превращает себя в жрицу идеала.

Эта противоречивость, двойственность проявляется и в том, как женщина воспринимает собственное тело. Для нее это бремя: оно подвержено родовым мукам, ежемесячным кровотечениям, и поэтому оно воспринимается ею не как надежный инструмент для взаимодействия с миром, а как некая данность; оно не гарантирует бесспорного наслаждения, оно подвержено страданиям и раздирающим болям; оно таит в себе угрозы: женщина «нутром» своим ощущает себя постоянно в опасности. Это тело подвержено «истерике», поскольку его эндокринная система тесно связана с симпатической нервной системой, которая направляет работу мускулов и внутренних органов; это тело выражает даже те реакции женщины, за которые она не хочет нести ответственность: в рыданиях, конвульсиях, рвотных движениях тело не подчиняется ей, оно ее предает; оно выдает ее самую сокровенную правду, правду, которой женщина стесняется, которую она хотела бы утаить. А с другой стороны, тело женщины – это ее восхитительный двойник, ее прелестное «я», созерцаемое со стороны; зеркало отражает его во всем его блеске; оно – обещание счастья, произведение искусства, живая статуя; она его лепит, украшает, выставляет напоказ. Когда она улыбается себе в зеркале, она забывает, что плоть ее переменчива, непостоянна; в любовных объятиях, в ожидании материнства этот облик исчезает, разрушается. Однако нередко, размышляя о себе, она воображает сцены со своим участием и поражается тому, что их героиня – она и это ее плоть.

Природа наградила женщину двумя симметричными ликами: она – хранительница очага и она же – существо, полное мистических чувств и склонное к их излиянию. Став домохозяйкой, матерью, женщина отказывается от вылазок в поля и леса, им она предпочитает спокойную работу в саду, в огороде, она с любовью выращивает цветы и расставляет их в вазы; между тем ее не перестали приводить в восторг свет луны и заход солнца. В земной флоре и фауне она видит прежде всего пищу и украшения, а ведь в них течет еще и живительный сок, энергия, название которым великодушие и магия. Оказывается, Жизнь – не только имманентность и повторяемость, это еще и ослепительный источник света; в цветущих лугах она проявляется как красота. Женщина связана с природой своей способностью к плодородию, но, помимо этого, женщина ощущает еще и другое – одушевляющее ее дыхание природы, или сам дух природы. И тогда, когда она чувствует себя неудовлетворенной или несостоявшейся, несовершенной, как еще не достигшая зрелости девушка, ее душа также устремляется по бесконечно простирающимся дорогам к дальним горизонтам. Закабаленная мужем, детьми, семьей, домашним очагом, она испытывает пьянящее чувство свободы, очутившись одна, сама с собой на склоне холма, окруженная природой; здесь она не супруга, не мать, не домохозяйка, она – человек; она созерцает мир и покой и понимает, что она – существо, наделенное сознанием и безграничной свободой. Перед тайной воды, перед устремленными к небу вершинами мужское превосходство тускнеет; когда она пересекает поросшие вереском поляны, погружает руки в речную воду, она живет для себя, а не для кого-то. Женщина, сумевшая сохранить независимость вопреки своему рабству, и в самой Природе будет пылко любить собственную свободу. Ну а кто-то найдет в ней лишь предлог для восторгов; у других сумерки вызовут опасение схватить насморк или упасть в обморок.

Эта двойная принадлежность, с одной стороны, плотскому миру, а с другой – миру «поэтическому» предопределяет то метафизическое состояние, а проще говоря, ту мудрость, которую с годами обретает женщина. Она стремится совместить жизнь и трансценденцию; это значит, что она не признает картезианство и все родственные ему учения; она разделяет постулаты натурализма, близкого к учению стоиков или неоплатонизму XVI века: неудивительно, что женщины во главе с Маргаритой Наваррской привязаны к столь материальной и одновременно столь духовной философии. Разделяя социальные установки манихейства, женщина испытывает глубокую потребность быть оптимисткой в онтологическом плане: нравственные принципы деятельности ей не подходят, поскольку ей не дают действовать; она покоряется данности, а значит, эта данность должна быть благом; но то благо, которое, как у Спинозы, познается разумом или, как у Лейбница, расчетом, не способно затронуть ее. Она признает такое благо, которое было бы гармонией всего живущего и в котором она нашла бы себе место просто потому, что тоже живет. Понятие гармонии – один из ключей к женскому миру: оно предполагает совершенствование без движения, непосредственное объяснение смысла каждого элемента через смысл целого и пассивное участие этого элемента во всем сущем. В гармоничном мире женщина достигает, таким образом, того же, что ищет мужчина в деятельности, она внедряется в мир, она востребована им, она участвует в творении Добра. Откровением для женщины становятся те мгновения, в которые она обнаруживает свое созвучие с реальностью и остается в мире сама собой: это моменты лучезарного счастья, их описывает В. Вульф в «Миссис Дэллоуэй» или в «На маяк»; это счастье, пережитое героинями К. Мэнсфилд, оно служит для них высшей наградой. Радость как порыв свободы предназначена мужчинам, тогда как женщина испытывает ощущение радостной полноты бытия[438]. Понятно, что состояние душевного покоя приобретает в глазах женщины высокую значимость; как правило, она живет в напряжении, отказывая себе во многом, на нее сыплются упреки, от нее постоянно чего-то требуют; и нельзя ее корить за желание насладиться дивными послеполуденными часами или ласковым вечером. Однако искать в этом жизненное определение, толкование души, сокрытой от мира, – чистая иллюзия. Добро не явлено миру, в этом мире нет и гармонии, и ни одному индивиду не уготовано в нем нужное место, его место.

Есть одно оправдание и высшая компенсация, которой общество всегда старалось оделить женщину: это религия. Для женщин необходима религия, как необходима она для простого народа, и ровно по тем же причинам: когда какой-либо пол или класс обрекают на имманентность, взамен следует предложить мираж трансцендентности. Мужчине выгодно утверждать, что Господь возложил на него и миссию правления миром, и составление необходимых для этого законов; и поскольку в обществе мужчина осуществляет верховную власть над женщиной, очень хорошо и удобно, чтобы она считала, что такова воля Всевышнего. Между прочим, у евреев, магометан, христиан мужчина – хозяин по Божественному предписанию: страх перед Богом у любой отобьет охоту к бунту. Ставка делается на ее легковерность. К мужскому миру женщина испытывает уважение и доверие: Отец Небесный едва ли кажется ей более недосягаемым, чем иной министр, а тайна бытия едва ли превосходит загадку работы электростанций. А главная причина, способствующая столь охотному погружению в религию, состоит в том, что женщина испытывает в ней глубокую потребность. К современному уровню развития цивилизации, когда даже на долю женщины приходится некая степень свободы, религия предстает не столько как орудие принуждения, сколько как средство мистификации. Ныне во имя Бога от женщины все реже требуют признавать себя слабой, низшей, зависимой, скорее она должна верить, что благодаря Ему она может стать равной мужчине – своему сюзерену; таким образом, с помощью обещания преодолеть несправедливость пресекается всякая попытка к бунту. Уже не скажешь, что женщина незаконно лишена своей трансцендентности; ее имманентность предназначается Богу; ведь заслуги человека измеряются только на небесах, а не на земле; здесь, на земле, по высказыванию Достоевского, существуют лишь разные занятия: чистить обувь или строить мост – та же тщета; все преходяще, и этим одним махом, уничтожаемым социальным неравенством, восстанавливается равенство полов. Вот почему девочка и девушка погружаются в набожность с куда большим пылом, чем их братья; взгляд Божий, усиливая трансцендентность мальчика, подавляет его: он навсегда останется ребенком под Его мощным покровительством; это более радикальная кастрация, чем та, что грозит ему со стороны отца. А женщина – «вечное дитя» – во взгляде Господа находит спасение, он преображает ее в сестру ангелов; Господь упраздняет привилегию пениса. Искренняя вера очень помогает девочке избавиться от комплекса неполноценности: она ни самец, ни самка, она создание Бога. Этим объясняется, что многие великие святые среди женщин прославились неженской твердостью: святая Бригитта, святая Екатерина Сиенская с полным правом претендовали на правление миром; они совершенно не признавали мужского превосходства; Екатерина очень успешно и даже жестко управляла своими духовниками; Жанна д’Арк, святая Тереза проявили такое мужество, такую отвагу, какие не смог превзойти ни один мужчина. Церковь настаивает, что Господь против того, чтобы женщина уклонялась от опеки мужчин; именно в руки мужчин она вложила страшные орудия власти: отказ в отпущении грехов, отлучение от Церкви, предание анафеме; Жанна д’Арк, упорствовавшая в своих видениях, была сожжена. И все-таки женщина, покорившаяся по воле Божией мужским законам, именно в Боге находит главную опору, восставая против мужчин. Таинства опровергают мужскую логику; мужская гордыня объявляется грехом, а их деятельность не только абсурдна, но и чревата виной: зачем заново перестраивать мир, если таким его создал сам Бог? Пассивность, к которой предрасположены женщины, освящена Церковью. Перебирая четки где-нибудь в углу у огня, женщина чувствует себя куда ближе к небесам, чем ее муж, бегающий по политическим собраниям. Нет нужды что-то делать для спасения души, достаточно жить в повиновении. Синтез жизни и духа совершенен: мать не только производит плоть – она дарует Богу душу; это несравненно более возвышенно, чем проникновение в тайны атома. При пособничестве Отца Небесного женщина может открыто требовать от мужчины прославления своей женственности.

Бог не только восстанавливает таким образом достоинство женского пола, Он позволяет каждой женщине обрести в небесном молчании особую поддержку; как человеческая особь женщина не имеет серьезного веса, но, действуя от имени Бога, вдохновленная Им, она обретает силу, ее воля становится священной. По словам г-жи Гюйон, она узнала от одной больной монахини, «что такое повелевать по слову Божию и по слову Божию повиноваться»; так религиозная женщина облекает в смиренную покорность свою власть; воспитывает ли женщина детей, руководит ли монастырем, организует ли благотворительную акцию или какое-либо другое дело, она лишь послушно исполняет волю Божию; и ей нельзя не повиноваться, не оскорбив при этом самого Бога. Мужчины, разумеется, не пренебрегают той же поддержкой; однако они не используют ее столь активно при взаимоотношениях с себе подобными, так как те в равной степени могут предъявлять к ним те же требования, и конфликт разрешается на земном уровне. Женщина взывает к воле Божией, дабы убедительно подтвердить свою власть в глазах тех, кто ей уже и без того подчинен, и с целью оправдать эту власть в своих собственных глазах. Если таковое сотрудничество и оказывается полезным для женщин, так это только потому, что она углублена во взаимоотношения с самой собой – даже если это интересует кого-то другого; только в таком внутреннем диалоге высшее молчание, молчание Неба обретает силу закона. На самом деле женщина прибегает к религии, чтобы удовлетворить свои желания. Она может быть фригидной, мазохисткой, садисткой, при этом она, отрекаясь от плоти, может разыгрывать из себя жертву, гася любой живой порыв возле себя; калеча, уродуя, уничтожая себя, она считает, что пополняет ряды избранниц, занимает место на иерархической лестнице; когда же она мучит мужа и детей, лишая их земного, человеческого счастья, она готовит им лучшее место в раю; Маргарита Кортонская, «чтобы наказать себя за прегрешение», как рассказывают ее благочестивые биографы, жестоко обращалась с ребенком, плодом этого греха: не давала ему есть до тех пор, пока не будут накормлены все проходящие мимо нищие; впрочем, ненависть к нежеланному ребенку, как мы видели, явление нередкое: он становится мишенью для ярости под маской добродетели. Женщины другого типа, придерживающиеся не очень строгой морали, налаживают с Богом более удобные отношения; уверенность в отпущении грехов и очищении от них нередко помогает верующей женщине побороть щепетильность. Выбирает ли она аскетизм или предпочитает чувственные наслаждения, горделивое поведение или смирение, забота о собственном спасении способствует ее желанию предаться тому удовольствию, которое она предпочитает всем прочим, – заниматься самой собой; она прислушивается к движению своей души, к биению сердца, к трепету плоти, чувствуя свое оправдание в присутствии в себе самой благодати, милости, идущей от Небес, как беременная женщина находит оправдание в вынашиваемом ею плоде. Она не только с нежной бдительностью присматривается к себе самой, рассматривает себя, изучает, она еще поверяет себя духовнику на исповеди; в былые времена было и такое: женщина могла испытать восторг от принародных, публичных исповедей. Рассказывают, что все та же Маргарита из Кортоны, дабы наказать себя за тщеславие, забиралась на крышу своего дома и принималась истошно кричать, как роженица: «Вставайте, жители Кортоны, поднимайтесь, зажигайте свечи и фонари, выходите из домов и идите сюда послушать грешницу!» Она перечисляла все свои грехи, обращая к звездам свои безумные вопли. Столь шумным самобичеванием, унижением и смирением одновременно она удовлетворяла свою потребность в эксгибиционизме, выставлении себя напоказ; примеров подобного поведения немало среди самовлюбленных женщин. Религия не возбраняет женщине потворствовать себе; в лице Бога она ей дает наставника, отца, возлюбленного, она обеспечивает ей Божественную опеку, в которой женщина испытывает ностальгическую потребность; она наполняет ее мечты; она заполняет ее свободное время. Но главное – она утверждает, оправдывает установленный в мире порядок, она оправдывает покорность судьбе, смирение, вознаграждая надеждой на лучшее будущее там, на небесах, где все бесполы. Вот почему и сегодня, в наши дни, женщины остаются в руках Церкви таким мощным козырем; вот почему Церковь так враждебно относится к малейшим мерам, способным хоть как-то содействовать их эмансипации. Да, женщинам нужна религия, а чтобы религия оставалась вечной, ей нужны женщины, «настоящие женщины».

Очевидно, что «характер» женщины, то есть ее убеждения, ценности, мудрость, нравственность, вкусы и поведение, объясняется ее положением. Поскольку трансценденция ей недоступна, она, как правило, не способна на великое, то есть на героизм, бунт, бескорыстие, полет фантазии, творчество, – но ведь и не всем поголовно мужчинам это дано. Многие мужчины, так же как женщины, живут в некоем промежуточном пространстве, в сфере несущественного. Рабочие вырываются из этого пространства благодаря политической борьбе, в которой выражена их воля к революционным преобразованиям. Те же мужчины, которые принадлежат к среднему классу, замкнуты в нем. Служащие, торговцы, бюрократы, так же как женщины, обречены на однообразные повседневные занятия, отгорожены от мира избитыми истинами, они живут в страхе перед общественным мнением и стремятся лишь к более или менее утонченному комфорту. Никаким превосходством перед женщинами их круга они не обладают. Что касается женщин, то они в стирке, стряпне, заботах о доме, воспитании детей проявляют больше инициативы и независимости, чем мужчины, слепо повинующиеся общепринятым правилам. Мужчина среднего класса всецело зависит от воли начальства, он обязан прилично одеваться и постоянно демонстрировать свою принадлежность к данному социальному слою. Женщина же может слоняться по квартире в пеньюаре, петь и смеяться с соседками, она действует по своему усмотрению, в своих мелких делах не боится риска, применяет эффективные средства для достижения своих целей. Видимость и условности играют в ее жизни меньшую роль, чем в жизни ее мужа. Бюрократический мир, который – как, впрочем, и многое другое – описал Кафка, мир церемоний, абсурдных жестов и бесцельных поступков, почти безраздельно принадлежит мужчинам, женщина же значительно теснее связана с реальной действительностью. Мужчина, имеющий дело с цифрами или превращающий товар в звонкую монету, живет в отвлеченном, абстрактном мире. В то же время сытый младенец в колыбели, белоснежное белье, жаркое – все это значительно более осязаемые блага. При этом, занимаясь такими конкретными делами, женщина ощущает их случайность, а следовательно, и случайность своих собственных забот. Поэтому нередко они не поглощают ее полностью, она ничем не связана. В делах, предпринимаемых мужчиной, есть как желание изменить мир, так и стремление убежать от действительности; мужчина придает огромное значение своей работе и своей личности, нередко напускает на себя внушительный и серьезный вид. Женщина же, подвергая сомнению мужскую логику и мораль, никогда не попадает в подобные ловушки. Именно это так нравилось в ней Стендалю. Она не настолько горда, чтобы закрывать глаза на двойственность своего положения или скрываться за маской собственного достоинства, она более откровенно высказывает свои неупорядоченные мысли, проявляет непосредственные чувства и реакции. Вот почему разговаривать с ней значительно интереснее, чем с ее мужем, если только она говорит от собственного имени, а не как законная половина сеньора. Он надоедливо повторяет избитые истины, то есть то, что вычитал в своей газете или в специальных трудах, она же делится хотя и ограниченным, но конкретным опытом. Пресловутая «женская чувствительность» представляет собой отчасти выдумку, а отчасти притворство. Однако бесспорно и то, что женщина более внимательно, чем мужчина, приглядывается к самой себе и к миру. Ее сексуальная жизнь связывает ее с суровым мужским миром, и в качестве компенсации в ней развивается любовь к «красивым вещам», которая может привести как к претенциозности, так и к изысканности. Поскольку ее жизненное пространство ограниченно, предметы, которые попадают ей в руки, кажутся ей драгоценными. Для нее они существуют сами по себе, вне связи с какими-либо понятиями или планами, и поэтому она замечает их красоту. Ее стремление к переменам выражается в любви к праздникам; она бескорыстно восторгается букетом цветов, пирожным, красиво накрытым столом, ей нравится превращать пустоту своего досуга в щедрый дар; она любит смех, песни, украшения, безделушки и готова принять все живое вокруг себя – уличное представление, небесное зрелище; приглашение в гости, выход в свет открывают перед ней новые горизонты; мужчина часто отказывается участвовать в этих удовольствиях; когда он входит в дом, веселые голоса умолкают, женщины, живущие в доме, напускают на себя тот пристойный, скучающий вид, какого он от них ждет. Из глубин одиночества и оставленности женщина извлекает особый смысл своей жизни: прошлое, смерть, течение времени являются для нее более личным опытом, чем для мужчины; ей интересны движения своего сердца, своей плоти, своего ума, потому что она знает – это единственное, что она имеет на земле; кроме того, в своей пассивности она переживает окружающую ее реальность более страстно, более возвышенно, чем индивид, поглощенный своим честолюбивым замыслом или ремеслом; у нее есть время и желание отдаваться своим эмоциям, изучать свои ощущения и извлекать из них смысл. Когда ее воображение не плутает в пустых грезах, оно становится симпатией: она пытается понять другого в его единичности и воссоздать его в себе; она способна по-настоящему отождествить себя с мужем, с любовником: его проекты и заботы становятся ее заботами до такой степени, в какой ему с ней не сравниться. Ее тревожное внимание привлечено ко всему миру; он кажется ей загадкой, на которую каждое существо, каждый предмет может стать ответом; она жадно вопрошает. Когда она стареет, ее разочарованное ожидание превращается в иронию и цинизм, часто весьма остроумные; она отвергает мужские мистификации, она видит случайную, абсурдную, бессмысленную изнанку величественного здания, возведенного мужчинами. Зависимость не позволяет оставаться бесстрастной, но иногда ей удается почерпнуть в навязанной ей преданности истинное великодушие; она забывает о себе ради мужа, возлюбленного, ребенка, перестает думать о себе, она вся – подношение, дар. Плохо приспособленная к обществу мужчин, она нередко вынуждена сама придумывать правила поведения; ей не вполне достаточно готовых рецептов и штампов; если она наделена доброй волей, в ней живет беспокойство, куда более близкое к подлинности, чем самоуверенность ее важного супруга.

Но все эти преимущества перед мужчиной она обретет лишь при условии, что отвергнет предлагаемые им мистификации. Женщины из высших классов становятся ревностными соратницами своих господ, потому что стремятся пользоваться благами, которыми те их обеспечивают. Мы видели, что представительницы крупной буржуазии и аристократки всегда отстаивали свои классовые интересы с еще большим упорством, нежели их мужья; они без колебаний жертвуют ради них своей человеческой независимостью; они подавляют в себе любую мысль, любое критическое суждение, любой стихийный порыв; они, как попугаи, повторяют заученные суждения, растворяются в идеале, навязанном им мужским законом; их сердцу и даже их лицу чужда всякая искренность. Домохозяйка обретает независимость в труде, в заботе о детях; она черпает в них ограниченный, но вполне конкретный опыт: та, которой «прислуживают», не имеет никакой власти над миром; она живет в мечтах и в абстракции, в пустоте. Ей неведома важность идей, которые она высказывает; слова, вылетающие из ее уст, лишены всякого смысла; финансист, промышленник, иногда даже генерал трудятся в поте лица, полны забот, рискуют; они покупают свои преимущества на несправедливом рынке, но по крайней мере платят собой, своей личностью; их супруги, получая от них все, ничего не дают взамен, ничего не делают и при этом слепо верят в собственные неотъемлемые права. Их пустая надменность, их неспособность к чему бы то ни было, их воинствующее невежество делают из них самых бесполезных и ничтожных людей, каких только производил на свет род человеческий.

Следовательно, говорить о «женщине» вообще так же абсурдно, как о вечном «мужчине». И мы понимаем, почему все эти сравнения, попытки решить, превосходит ли женщина мужчину, уступает ли ему или равна с ним, – досужая болтовня: их положение глубоко различно. Если сопоставить сами эти положения, становится очевидно, что положение мужчины бесконечно предпочтительнее, иными словами, что у него куда больше конкретных возможностей внедрить в мир свою свободу; из этого неизбежно следует, что достижения мужчин намного превосходят женские: ведь женщинам более или менее запрещено что-либо делать. Однако сравнивать то, как мужчины и женщины в поставленных им пределах пользуются своей свободой, априори бессмысленно, ибо они распоряжаются ею именно свободно. Ловушки лицемерия и мистификации серьезного в самых разнообразных формах подстерегают и тех и других; свобода же в каждом человеке цельна. Только в силу того, что у женщины она остается абстрактной и пустой, ее подлинным воплощением может служить лишь бунт: это единственный путь, открытый для тех, кто лишен возможности созидать; им следует отвергнуть границы своего положения и попытаться проложить себе пути в будущее; смирение есть лишь поражение и бегство; у женщины нет иного выхода, как только трудиться над своим освобождением.

Освобождение женщины станет реальностью лишь в том случае, если оно будет делом коллективным, и его необходимым условием является окончательное торжество ее экономической независимости. Однако всегда было и теперь существует немалое количество женщин, которые стремятся обрести спасение в одиночку. Они пытаются оправдать свое существование в имманентности, другими словами – осуществить трансценденцию в имманентности. Именно это предельное усилие – иногда смешное, но нередко возвышенное – женщины, стремящейся вырваться из своей тюрьмы, превратив ее в сияющую славу, а свое рабское положение – в высшую свободу, мы обнаруживаем у нарциссистки, влюбленной и богоискательницы.

Часть третья. Оправдания

Глава XI. Нарциссистка

Некоторые утверждают, что нарциссизм – основополагающая черта характера любой женщины[439]; однако, необоснованно расширяя это понятие, мы его разрушаем, как Ларошфуко разрушил понятие эгоизма. На самом деле нарциссизм – четко определенный процесс отчуждения: «я» полагается как абсолютная цель и субъект бежит в него от самого себя. Женщинам свойственны и многие другие типы поведения, как подлинные, так и неподлинные; некоторые из них мы уже рассматривали. Бесспорно, однако, что в силу обстоятельств женщина чаще, чем мужчина, сосредоточена на себе и обращает на себя свою любовь.

Всякая любовь требует наличия пары субъект – объект. Женщина может прийти к нарциссизму двумя путями, сходящимися в одной точке. В качестве субъекта она чувствует фрустрацию; в раннем детстве она была лишена того alter ego, каким для мальчика является половой член; позже ее агрессивная сексуальность не находила удовлетворения. Но что важнее всего, мужские виды деятельности для нее запретны. Она занята, но она ничего не делает; функции супруги, матери и хозяйки не приносят ей признания как индивидуальности. Истина мужчины – в домах, которые он строит, в лесах, которые выкорчевывает, в больных, которых лечит; женщина не может осуществить себя через проекты и цели и потому будет стремиться осознать себя в имманентности своей личности. Мария Башкирцева, подражая Сийесу, писала: «Кто я? Ничто. Чем бы я хотела стать? Всем». Именно потому, что женщины – ничто, многие из них, упорно ограничивая свои интересы собственным «я», гипертрофируют его до такой степени, что оно сливается со всем. «Я сама своя героиня…» – говорила та же Мария Башкирцева. Мужчина действует и тем самым неизбежно сравнивает себя. Женщина же, бездеятельная и отделенная, не может ни найти свое место, ни оценить себя; она наделяет себя самодостаточной значимостью, потому что ни один значимый объект ей не доступен.

Возможность направить свои желания на себя связана с тем, что она с детства воспринимала себя как объект. Воспитание поощряло ее к отчуждению себя в своем теле, во время пубертата тело открылось ей как пассивное и вызывающее желание; это вещь, которую она может взять в руки, которую волнует прикосновение атласа и бархата и на которую она может смотреть глазами любовника. Бывает, что, занимаясь онанизмом, женщина мысленно раздваивается на мужчину-субъект и женщину-объект. Так, Ирен, случай которой описан в «Психоанализе» Дальбьеза[440], говорила себе: «Я буду себя любить» – или с большей страстью: «Я возьму себя» – и, наконец, доходя до пароксизма: «Я оплодотворю себя». Когда Мария Башкирцева пишет: «Жаль все же, что никто не видит моих рук и туловища, всей этой свежести и молодости», она также выступает одновременно в роли субъекта и объекта.

На деле человек не может позитивно быть для себя другим, осмыслить себя в свете сознания как объект. О подобном раздвоении он только грезит. У девочки эта мечта материализуется в кукле; она узнает себя в ней более конкретно, чем в собственном теле, потому что они с куклой существуют по отдельности. Эта потребность быть вдвоем, чтобы вести нежный диалог с самой собой, описана, в частности, г-жой де Ноай в «Книге моей жизни»:

Я любила кукол, их безжизненность позволяла мне оживлять их событиями моей собственной жизни. Я никогда не соглашалась лечь в свою теплую постель, если они не были тоже в тепле и уюте… Я мечтала по-настоящему насладиться чистотой раздвоенного одиночества… Как страстно испытывала я в раннем детстве потребность оставаться самой собой, но в двух лицах… Ах, как мне хотелось в трагические моменты, когда вместо мечтательной кротости во мне закипали оскорбительные слезы, чтобы рядом со мной была другая, маленькая Анна, которая обнимала бы меня, утешала и понимала… Позднее я обнаружила ее в своем сердце и приложила все силы, чтобы не потерять ее. И она помогала мне, но не утешая, как я когда-то об этом мечтала, а придавая мне мужество.

Девочка-подросток перестает интересоваться куклами. Но в течение всей своей жизни женщина в своем стремлении уйти от себя и вернуться к себе находит мощную поддержку в магии зеркала. Ранк вскрыл связь между зеркалом и двойником в мифах и сновидениях. Отражение уподобляется своему «я» прежде всего женщинами. Мужская красота указывает на трансценденцию, а женская – на пассивность и имманентность: только вторая создана для того, чтобы привлекать взгляды, и потому может стать жертвой неподвижной западни зеркальной поверхности. Мужчина, который чувствует себя активным субъектом и стремится им быть, не узнает себя в застывшем отражении; оно не привлекает его именно потому, что он не воспринимает свое тело как объект желания; тогда как женщина, мысля себя как объект и превращая себя в объект, по-настоящему верит, что видит в зеркале себя: пассивное, предназначенное для других отражение – такая же вещь, как и она сама. И поскольку женщина с вожделением относится к собственной плоти, она своим восхищением и желанием оживляет неодушевленные достоинства, которые видит в зеркале. Вот что рассказывает г-жа де Ноай, знавшая в этом толк:

Я меньше гордилась своими духовными дарованиями, столь сильными, что они не вызывали у меня сомнения, чем своим отражением в зеркале, в которое я часто заглядывала… Лишь физическое удовольствие наполняет душу удовлетворением.

Слова «физическое удовольствие» неясны, неопределенны в этом контексте. Душу радует созерцание лица – оно здесь и сейчас, оно реально, в нем невозможно усомниться, в то время как наличие духовных дарований еще надо доказать. Все будущее сосредоточено в этой блестящей поверхности, границы которой образуют целую вселенную, за пределами ее узкой рамы вещи находятся в беспорядке и хаосе, мир сведен к этому кусочку стекла, в котором сияет отражение, единственное на свете. Каждая женщина, погрузившись в свое отражение, одна самодержавно царствует над пространством и временем, обладает всеми правами на мужчин, на судьбу, на славу и на сладострастие. Мария Башкирцева была так сильно опьянена своей красотой, что хотела запечатлеть ее в вечном мраморе. Таким образом она могла бы обеспечить бессмертие самой себе.

Возвращаясь домой, я раздеваюсь донага и стою, пораженная красотой своего тела, словно я никогда его не видела. Нужно сделать мою статую, но как? Если я не выйду замуж, это почти невозможно. А нужно обязательно, я ведь потом подурнею, фигура испортится… Надо найти мужа, хотя бы для того, чтобы заказать мою статую.

Сесиль Сорель так описывает свои приготовления к любовному свиданию:

Я сижу перед зеркалом. Мне хочется быть еще красивее. Я встряхиваю своей львиной гривой. От соприкосновения расчески с волосами вспыхивают искры. Мое лицо сияет, как солнце, обрамленное пышными волосами, как золотыми лучами.

Я вспоминаю также одну молодую женщину, которую видела в туалетной комнате в кафе. В руках у нее была роза, казалось, что она немного пьяна. Она тянулась губами к зеркалу, как будто хотела выпить свое отражение, и с улыбкой шептала: «Восхитительна, я просто восхитительна». Нарциссистка, соединяющая в себе жрицу и идола, парит в вечности, обрамленная сиянием славы, из-за облаков ее приветствуют коленопреклоненные создания: она – бог, созерцающий самого себя. «Люблю я себя, как бога», – писала г-жа Мережковская. Стать богом – значит осуществить невозможный синтез бытия-в-себе и бытия-для-себя: мгновения, в которые у индивида возникает впечатление, что он достиг этого, приносят ему всплески необычайной радости, восторга, ощущения полноты чувств. Однажды в девятнадцатилетнем возрасте Руссель, живший тогда на чердаке, почувствовал нимб славы над своей головой и уже никогда не мог избавиться от этого ощущения. Девушка, увидевшая однажды в зеркале красоту, желание, любовь и счастье, облаченные в ее собственные черты и, как ей кажется, одухотворенные ее собственным сознанием, всю свою жизнь будет стремиться исчерпать посулы этого поразительного открытия. «Я люблю тебя», – уверяет Мария Башкирцева свое отражение. В другой раз она пишет: «Я так люблю себя, я делаю себя такой счастливой, что за обедом я вела себя как безумная». Даже если женщина не отличается безупречной красотой, она видит в своем лице печать неповторимого богатства души, и этого достаточно для того, чтобы опьянить ее. Вот как описывает себя г-жа Крюденер в романе, где она предстает под именем Валерии:

В ней есть что-то особенное, такое, чего я не видела ни у одной женщины. Есть женщины такие же изящные, как она, есть и гораздо более красивые, но все-таки им до нее далеко. Ею, может быть, и не восхищаются, но в ней есть нечто столь идеальное и очаровательное, что не обратить на нее внимания невозможно. Она стройная и тоненькая, как былинка…

Нет ничего удивительного и в том, что даже самые некрасивые иногда приходят в экстаз, глядя на себя в зеркало. Их волнует одно то, что они видят перед собой плотский предмет. Так же как мужчинам, им достаточно увидеть чистое цветение молодого женского тела для того, чтобы прийти в изумление. И поскольку они ощущают себя неповторимым субъектом, немного хитря, они наделяют присущие лишь им качества единственным в своем роде шармом. Они видят в своем облике изящные, редкие и пикантные черты и кажутся себе красивыми только потому, что они – женщины.

Впрочем, зеркало является хотя и основным, но не единственным инструментом для раздвоения личности. Во внутреннем диалоге каждый человек пытается создать себе брата-близнеца. У женщины, которая проводит бо́льшую часть дня одна за скучной домашней работой, есть все возможности для того, чтобы в мечтах изобретать свое собственное лицо. В юности она мечтает о будущем, в зрелом возрасте, замурованная в бесцельном настоящем, она придумывает свою собственную историю, подправляя ее, эстетически упорядочивая, задолго до смерти превращая свою обыденную жизнь в судьбу.

Известно, между прочим, до какой степени женщины дорожат воспоминаниями детства: об этом свидетельствует женская литература. Рассказывая о своей жизни, мужчины обычно уделяют мало внимания детству, женщины же, напротив, нередко рассказывают лишь о первых годах своей жизни. Детство занимает особое место в сочиняемых женщинами романах и сказках. Женщина, рассказывающая о себе подруге или любовнику, почти всегда начинает со слов: «Когда я была девочкой…» Она испытывает ностальгию по этой поре. Ведь тогда она находилась под доброжелательной и властной охраной отца и в то же время вкушала радость независимости. Взрослые опекают девочек и оправдывают их существование, девочки чувствуют себя независимыми индивидами, перед которыми открывается свободное будущее. В зрелом же возрасте замужество и любовь слабо защищают их, они превращаются в прислугу, в объект наслаждения, они – узницы настоящего. Девочки чувствуют себя центром вселенной, которую они завоевывают шаг за шагом, а взрослые женщины изолированы от мира и обречены на имманентность и однообразие. Они чувствуют себя униженными. Но больше всего они страдают оттого, что их поглощает некий общий женский удел. Каждая из них – лишь жена, мать, хозяйка, женщина, такая же, как тысячи других. В детстве, напротив, в жизни каждой из них было что-то особенное, своеобразное; она ничего не знала о том, что ее подружки познают мир теми же путями, что и она. Родители, учителя и друзья признавали ее индивидуальность, и она считала себя не похожей ни на кого, единственной в мире, предназначенной для такого счастья, которое способна испытать только она. Воспоминания об этой своей юной сестре, от свободы, требований и самостоятельности которой она отреклась, которую она в той или иной степени предала, волнуют ее. Женщина, в которую она превратилась, оплакивает в себе человеческое существо, которым она когда-то была, и пытается найти в глубине души черты этого умершего ребенка. Слово «девочка» трогает ее, но еще больше ее трогают слова «странная девочка», поскольку они воскрешают утраченную оригинальность. Она не только издалека умиляется исключительностью своего детства, но пытается оживить его в себе. Она стремится убедить себя в том, что ее вкусы, мысли и чувства сохранили необычайную свежесть. Смущенно отводя глаза, играя с бусами или вертя в руках кольцо, она шепчет: «Странно… но такая уж я есть. Представьте себе, вода меня завораживает… Ах, я безумно люблю деревню». Любое предпочтение представляется ей чем-то эксцентричным, любое мнение – вызовом миру. Дороти Паркер описала эту черту такой, какой мы видим ее в жизни. Вот что она говорит о миссис Уэлдон:

Ей нравилось воображать, что она из тех женщин, которые могут быть счастливыми только в окружении цветов… В порывах откровения она признавалась, что очень любит цветы. Эти маленькие исповеди звучали почти как извинения, как будто она просила, чтобы ее не судили слишком строго за такой странный вкус. Она, казалось, ждала, что ее собеседник опешит от удивления и воскликнет: «Не может быть! Надо же, как странно!» Время от времени она признавалась, что у нее есть и другие излюбленные вещи. Она всегда говорила об этом с некоторым смущением, как будто ее деликатной натуре претила откровенность. Она рассказывала, как она любит какой-нибудь цвет, деревню, развлечения, какую-нибудь действительно интересную пьесу, красивую материю или одежду, солнце. Но чаще всего она говорила о своей любви к цветам. Ей казалось, что эта любовь более, чем какая-либо другая, выделяет ее из всех смертных.

Нередко женщина стремится подтвердить свои размышления поступками; например, она выбирает себе цвет: «Мой цвет – зеленый»; у нее есть любимый цветок, любимые духи, любимый музыкант, она отдает предпочтение какому-нибудь суеверию или причуде. Ей не обязательно надо быть красивой, для того чтобы выражать свою личность в нарядах и в устройстве своего дома. Персонаж, который она создает, может быть более или менее законченным и оригинальным, это зависит от ее ума, упорства и глубины ее отчужденности. Некоторые женщины лишь смешивают случайные, разнородные и не связанные между собой черты. Другие систематически создают какой-либо образ, постоянно играют какую-либо роль. Мы уже отмечали, что женщины не делают различия между такой игрой и реальностью. У созданной подобным образом героини жизнь принимает форму грустного или чудесного, но всегда немного странного романа. Бывает, что она воспроизводит уже написанный роман. Многие девушки говорили мне, что узнают себя в Джуди из романа «Пыль». Я помню одну пожилую и очень некрасивую даму, у которой была привычка повторять: «Прочитайте „Лилию долины“, это моя история». Ребенком я с почтительным удивлением смотрела на эту увядшую лилию. Другие, не находя столь ясных аналогий в литературе, говорят: «Моя жизнь – это настоящий роман». Они родились под счастливой или несчастливой звездой. «Такие вещи случаются только со мной», – говорят они. Преследуют ли их неудачи, или им улыбается счастье, но у них всегда есть судьба. С наивностью, которая пронизывает все ее «Воспоминания», Сесиль Сорель пишет: «Так я пришла в мир. Моими первыми друзьями были талант и красота». Г-жа де Ноай пишет в «Книге моей жизни», фантастическом памятнике нарциссизма:

В один прекрасный день гувернантки исчезли и их место заняла судьба. Она била и ласкала создание, полное сил и слабостей, оберегала его от крушений, в которые оно, как воинственная Офелия, спасающая свои цветы, готово было броситься и грохот которых не умолк до сих пор. Она внушала ей надежду на то, что высшее пророчество, гласящее: «Греки извлекают пользу даже из смерти», действительно верно.

В качестве примера нарциссической литературы следует привести еще один отрывок:

Я была крепкой девочкой, с нежными, округлыми руками и ногами, с румяными щеками. В отрочестве моя внешность изменилась, я стала более хрупкой и тонкой, превратилась в трогательную девочку-подростка. В то же время я обладала жизненными силами, которые могли рождаться из моего одиночества, голода, кратких и таинственных уходов от жизни так же неожиданно, как родился источник в скале Моисея. Я не стану хвастаться своим мужеством, хотя и имею на это право. Мое мужество – это мои силы и мои удачи. Я могла бы описать его, как описывают самые обычные вещи. Так говорят: «У меня зеленые глаза, черные волосы, маленькие, но сильные руки…»

Или такие строки:

Сегодня я могу позволить себе сказать, что благодаря гармоничным силам своей души я жила под звуки своего внутреннего голоса…

Если женщина некрасива, ничем не замечательна, несчастлива, она выбирает роль жертвы. Она прикладывает большие усилия для того, чтобы создать образ mater dolorosa, непонятой супруги, она представляется самой себе как «самая несчастная женщина в мире». Вот как описывает Штекель во «Фригидной женщине» одну больную меланхолией:

Г-жа Г. В., бледная, в темном платье, приходит ко мне на каждое Рождество, для того чтобы пожаловаться на судьбу. Она со слезами рассказывает мне свою грустную историю. Загубленная жизнь, неудачный брак! Когда она пришла ко мне впервые, я был глубоко взволнован, готов был плакать вместе с ней… Между тем прошло два долгих года, а она по-прежнему переживает крах своих надежд, оплакивает свою погубленную жизнь. На ее лице видны первые признаки старости, и в этом она находит новую причину для жалоб. «Во что я превратилась, а ведь моей красотой все восхищались!» Она постоянно жалуется и приходит в отчаяние от того, что всем ее друзьям известна ее печальная судьба. Она всем надоедает своими жалобами… И в этом находит еще одну причину, чтобы чувствовать себя несчастной, одинокой, непонятой. Из этого лабиринта страданий не было никакого выхода. Эта женщина наслаждалась своей трагической ролью. Мысль о том, что она самая несчастная женщина на земле, буквально опьяняла ее. Никакие попытки привлечь ее к активной жизни не увенчались успехом.

У маленькой миссис Уэлдон, у роскошной Анны де Ноай, у несчастной больной Штекеля, так же как у множества женщин, отмеченных исключительной судьбой, есть одна общая черта: все они считают, что их не понимают. Окружающие или вовсе не признают, или недостаточно ценят их своеобразие. Они с уверенностью объясняют себе это непонимание и равнодушие окружающих тем, что в их душе живет некая тайна. Действительно, многие из них хранят в секрете какой-нибудь эпизод детства или юности, сыгравший важную роль в их жизни. Они знают, что та история их жизни, которая известна всем, не вполне соответствует истинной истории. Однако главное заключается в том, что лелеемая самовлюбленной женщиной героиня – это всего лишь плод воображения. Свою целостность она обретает не в конкретной реальности, а благодаря некоему скрытому принципу, какой-то «силе», «добродетели», такой же необъяснимой, как флогистон. Женщина верит в эту «силу» или «добродетель», но, если бы ей захотелось рассказать о них другому человеку, ей было бы так же нелегко, как психастеническому больному, силящемуся признаться в вымышленных преступлениях. И у женщины, и у психастеника «тайна» сводится к ни на чем не основанной убежденности в том, что в глубине их души имеется ключ, с помощью которого они могут распознавать и объяснять чувства и поступки. У психастеников подобная иллюзия возникает из-за безволия и вялости. Женщине кажется, что она хранит в себе неизъяснимую тайну, потому что ее душевные силы не находят себе выражения в повседневной деятельности. К этому ее побуждает общеизвестный миф о таинственной женской душе, который, в свою очередь, тоже как бы подтверждается.

Обладая этими невидимыми сокровищами, женщина, родилась ли она под счастливой или несчастливой звездой, приобретает в собственных глазах значимость трагедийной героини, которую ведет перст судьбы. Вся ее жизнь преображается и превращается в священное действо. В платье, выбранном с торжественной тщательностью, предстает одновременно жрица, облаченная в священные одежды, и идол, украшенный руками послушников и выставленный для поклонения. Дом превращается в храм, где царит ее культ. Так, Мария Башкирцева одинаково заботится и об окружающей ее обстановке, и о нарядах:

Рядом с письменным столом я поставила старинное кресло, так что, когда кто-нибудь входит, стоит мне лишь немного повернуть его, и я сижу напротив вошедшего… на фоне стола, свидетельствующего об ученых занятиях, книг, картин, растений. Гость видит меня целиком, а не половину меня, возвышающуюся над черным столом, как это было раньше. Над диваном висят две мандолины и гитара. Представьте себе посреди всего этого светловолосую девушку с белоснежной кожей и маленькими тонкими руками с голубыми прожилками.

Красуясь в гостиных или обнимаясь с любовником, женщина выполняет миссию, она Венера, дарующая миру сокровища своей красоты. Разбив стекло на карикатуре Биба, Сесиль Сорель защищала не себя, а Красоту. Ее «Воспоминания» свидетельствуют о том, что всю свою жизнь она призывала людей поклоняться искусству. То же можно сказать и об Айседоре Дункан, какой она предстает в «Моей жизни»:

Я бывала так прелестна после спектакля, в тунике и с волосами, украшенными розами. Почему не дать наслаждаться этой красотой? Не следует ли дать несколько часов красивого отдыха человеку, целый день занятому умственной работой и часто мучимому тяжелыми жизненными проблемами и беспокойством, не следует ли обнять его прекрасными руками и успокоить его страдания?[441]

Щедрость нарциссистки приносит ей выгоду: ведь в восхищенных глазах окружающих ее людей она лучше, чем в зеркале, видит свое второе «я», озаренное лучами славы. Если у нее нет снисходительной публики, она открывает свое сердце исповеднику, врачу, психоаналитику, ходит к хироманткам и гадалкам. «Дело не в том, что я им верю, – говорила одна восходящая кинозвезда, – но мне так нравится слушать, когда говорят обо мне». Самовлюбленная женщина говорит о себе с подругами, в любовнике она больше, чем любая другая женщина, ищет свидетеля. Влюбленная женщина быстро забывает о своем «я», но многие женщины не способны на настоящую любовь именно потому, что они не могут забыться. Альковной близости они предпочитают более обширную сцену. Этим объясняется значение, которое они придают светской жизни. Им нужны зрители и слушатели, их персонажу необходима самая широкая публика. Описывая в очередной раз свою комнату, Мария Башкирцева невольно проговаривается:

Таким образом, когда кто-то входит и застает меня за письменным столом, я видна как на сцене.

В другом месте она пишет:

Я обязательно создам себе достойные декорации. Я построю особняк еще красивее, чем у Сары, и мастерские в нем будут еще больше…

Вот что пишет, в свою очередь, г-жа де Ноай:

Я всегда любила и люблю большое стечение народа… поэтому мне нередко удавалось успокоить друзей, которые извинялись передо мной, боясь, что слишком большое количество гостей может показаться мне докучливым. Я откровенно признавалась им в том, что не люблю играть перед пустыми стульями.

В своей манере одеваться, в разговорах женщина в значительной степени удовлетворяет склонность к показыванию себя. Но честолюбивой нарциссистке хочется показать себя с разных сторон и самым необычным образом. В частности, она может превратить всю свою жизнь в спектакль, предназначенный для восторженной публики, поклонение которой ей действительно нравится. Г-жа де Сталь в «Коринне» посвятила немало страниц описанию того, как она очаровывала итальянское общество, читая стихи и аккомпанируя себе на арфе. В Корпе одним из ее любимых развлечений была декламация трагедийных ролей; приняв вид Федры, она нередко делала пылкие признания молодым любовникам, которых она одевала в костюм Ипполита. Для г-жи Крюденер излюбленным способом показать себя был танец с шалью. Вот как она описывает его в романе «Валерия»:

Валерия попросила свою шаль из темно-синего муслина, убрала волосы со лба и накинула шаль. Шаль закрывала ей голову и спускалась на плечи. Ее лицо приняло античные очертания, волосы скрылись под шалью, она опустила ресницы, улыбка ее растаяла. Она склонила голову, и шаль мягко опустилась на ее скрещенные руки и грудь. Синяя шаль и чистое, нежное лицо были похожи на рисунок Корреджо, изображающий тихое смирение. Когда же она подняла глаза и слабая улыбка тронула ее губы, то всем показалось, что перед ними описанное Шекспиром Терпение, улыбающееся Страданию.

…Нужно видеть Валерию. Одновременно робкая, возвышенная и тонко чувствующая, она смущает, удивляет, волнует, заставляет проливать слезы и биться сердце так, как оно бьется при встрече с великой душой. Она наделена прелестным изяществом, которому невозможно научиться, но которое природа тайно дарует высшим существам.

При благоприятных условиях ничто не может дать нарциссистке столь глубокого удовлетворения, как театральная карьера.

Театр, – говорила Жоржетта Леблан, – давал мне то, что я в нем искала: повод к восторженному возбуждению. Сегодня он представляется мне карикатурой на деятельность, чем-то необходимым для склонных к крайностям темпераментов.

Это удивительно точное замечание. Не имея возможности действовать, женщина придумывает себе суррогаты деятельности. Для некоторых женщин театр представляет собой особенно привлекательный эрзац деятельности. Впрочем, актриса может руководствоваться весьма разными целями. Некоторые из них играют для того, чтобы заработать себе на жизнь, это просто ремесло; другие стремятся приобрести известность, для того чтобы впоследствии использовать ее в любовных приключениях. Есть такие, для которых театральная карьера – триумф самолюбования. Самые великие из них, такие как Рашель или Дузе, – это подлинные актрисы; играя, они на самом деле возвышаются. Низкопробных же комедианток нисколько не интересует, как они играют; от своей деятельности они ждут только славы, видя в ней меру своей стоимости. Женщина, упорствующая в нарциссизме, не может достичь больших высот ни в искусстве, ни в любви, поскольку она не способна к самоотдаче.

Этот порок будет заметно ощутимым, чем бы она ни занималась. Ее соблазняют все пути, которые могут привести к славе, но она ничему не отдается до самозабвения. Живопись, скульптура, литература – все это занятия, требующие серьезного обучения и большой работы в одиночестве. Многие женщины пробуют в них свои силы, но, если ими не движет позитивное желание творчества, они быстро бросают эти занятия. Кроме того, многие из тех, что упорствуют, лишь «играют» в труд. Мария Башкирцева, столь жаждавшая славы, проводила за мольбертом целые часы, но она слишком сильно любила самое себя, для того чтобы действительно любить живопись. Спустя годы, пережив разочарование, она сама признавалась в этом: «Да, работа не поглощает меня, сегодня я следила за собой; я делаю вид…» Если женщина состоялась в творчестве, как это случилось с г-жой де Сталь и г-жой де Ноай, то можно считать, что она не была полностью погружена в свой собственный культ. Однако есть один недостаток, который довлеет над творчеством многих писательниц; они недостаточно требовательны к себе, и это ограничивает и уменьшает их возможности, наносит ущерб их искренности.

Многие женщины, исполненные чувства своего превосходства, не могут, однако, самостоятельно продемонстрировать его миру. Они стремятся заполучить в качестве посредника мужчину, которого убеждают в своих достоинствах. Они не разрабатывают собственных проектов, не создают своих ценностей, но стремятся присвоить уже созданные. Поэтому они обращаются к тем мужчинам, которые уже обладают влиянием и славой, становятся их музами, вдохновительницами, советчицами, в надежде отождествить себя с ними. Яркий пример тому – отношения Мейбл Додж с Лоуренсом.

Мне хотелось, – говорит она, – завладеть его умом, заставить его создать некоторые вещи… Я нуждалась в его душе, воле, творческом воображении, в его лучезарном видении мира. Для того чтобы стать хозяйкой всех этих важнейших орудий, я должна была владычествовать над его кровью… Я всегда старалась заставить действовать других, даже и не помышляя предпринимать что-либо сама. У меня возникало ощущение особого типа деятельности – некоего плодотворного воздействия. Это была своего рода компенсация за отчаянное чувство невозможности что-либо делать.

И далее:

Мне хотелось, чтобы Лоуренс побеждал благодаря мне, чтобы он пользовался моим опытом, моими наблюдениями, моим Таосом и отлил все это в совершенную форму искусства.

Жоржетта Леблан также хотела быть для Метерлинка «пищей и пламенем», но она хотела еще, чтобы ее имя стояло рядом с именем поэта на книге его стихов. Речь здесь не идет о сжигаемых честолюбием женщинах, которые поставили себе личные цели и использовали мужчин для их достижения, – такими были принцесса дез Юрсен и г-жа де Сталь; это женщины, в которых живет чисто субъективное желание стать значимыми. Они не преследуют никаких объективных целей, но считают себя вправе присвоить трансценденцию другого. Отнюдь не всегда им это удается, но они прекрасно умеют не замечать свои поражения и убеждать себя в своей непобедимой обольстительности. Они убеждены в том, что достойны любви и восхищения, способны внушать желание, и это вселяет в них уверенность в том, что их на самом деле любят, желают, что ими восхищаются. Во всякой нарциссистке живет мольеровская Белиза. Даже невинная и преданная Лоуренсу Бретт строит из себя некую прелестно строгую малютку:

Я поднимаю глаза и вижу, что вы смотрите на меня с лукавством фавна, что в ваших глазах, Пан, светится вызывающий огонек. Я пристально смотрю на вас серьезным и полным достоинства взглядом, и постепенно этот огонек гаснет.

Подобные иллюзии могут породить настоящий бред; у Клерамбо были основания считать эротоманию «разновидностью профессионального бреда». Чувствовать себя женщиной – значит чувствовать себя объектом желания, считать себя желанной и любимой. Знаменательно, что из десяти больных, страдающих «иллюзией любимых существ», девять – женщины. Совершенно ясно, что воображаемый любовник – апофеоз их самовлюбленности. Они хотят, чтобы он обладал абсолютной ценностью; он должен быть священником, адвокатом, врачом, суперменом. Поведение подобных больных всегда отмечено одним общим признаком: воображаемая любовница превосходит всех женщин, она обладает неотразимыми, всепобеждающими добродетелями.

Эротомания может сопровождать различные психозы, но содержание ее неизменно. Больная озарена и возвеличена любовью великого человека, внезапно сраженного ее прелестями, он демонстрирует ей свои чувства, хотя и не прямо, но настойчиво, тогда как она от него ничего не ждет. Иногда такие отношения остаются платоническими, в других случаях приобретают сексуальную форму, но самым характерным в них является то, что могущественный и славный полубог любит больше, чем любим, и что он проявляет свою страсть необычным и двусмысленным образом. Из большого числа случаев, описанных психиатрами, я приведу один, совершенно типичный, взятый из книги Фердьера «Эротомания». Это рассказ женщины сорока восьми лет по имени Мари-Ивонн:

Это был мэтр Ашиль, бывший депутат, заместитель министра, член коллегии адвокатов и совета коллегии. Я познакомилась с ним 12 мая 1920 года. Накануне я хотела встретиться с ним во Дворце правосудия, я давно уже заметила этого крупного мужчину, но не знала, кто он. Увидев его, я почувствовала озноб… Да, между нами вспыхнуло чувство, взаимное чувство, наши взгляды встретились. Я почувствовала слабость к нему с первой встречи, и он тоже… Во всяком случае, он первым намекнул мне на свое чувство, это было в начале 1922 года. Он всегда принимал меня у себя в гостиной и при этом бывал один, как-то он даже отослал своего сына… Однажды он встал и пошел мне навстречу, продолжая разговор. Я сразу поняла, что это был порыв чувств… Он говорил мне вещи, понятные только мне. Говоря мне любезности, он намекал на то, что мы питаем взаимные чувства. В другой раз в своем кабинете он подошел ко мне и сказал: «Вы, мадам, только вы, и никто другой, вы меня понимаете». Я была так взволнована, что не знала, что ответить, я только сказала: «Спасибо, мэтр!» Да еще один раз он провожал меня от кабинета до выхода на улицу и даже отделался от какого-то человека, который шел с ним, дав ему на лестнице двадцать су и сказав: «Оставьте меня, молодой человек, вы же видите, я с дамой!» Все это он проделал, чтобы проводить меня и остаться со мной наедине. Он всегда крепко пожимал мне руку. Во время своей первой защитительной речи он, пошутив, дал мне понять, что холост.

Он подослал ко мне во двор уличного певца, чтобы рассказать мне о своей любви… Он приходил и смотрел на мои окна, я могла бы спеть вам романс, который пел он… Он распорядился, чтобы городской оркестр прошел мимо моего дома. Как я была глупа! Я должна была ответить на его ухаживания, а я охладила пыл мэтра Ашиля… Он подумал, что я его отвергаю, и начал действовать. Лучше бы он открыто объяснился со мной, но он стал мстить. Мэтр Ашиль думал, что мне нравится В., он ревновал… Он достал мою фотографию и с ее помощью навел на меня порчу; я поняла это в этом году, после того как долго копалась в книгах и словарях. Он хорошенько потрудился над моей фотографией; из-за этого все и началось…

Подобный бред легко переходит в манию преследования. Нечто похожее происходит и с нормальными женщинами. Самовлюбленная женщина не может допустить, что окружающие не испытывают к ней жгучего интереса, и, если она располагает убедительным доказательством того, что ей не поклоняются, она сразу же начинает думать, что ее ненавидят. Любые критические замечания она объясняет ревностью и досадой. Все ее неудачи происходят из-за гнусных махинаций, и, таким образом, в ней еще глубже укореняется мысль о собственной значимости. Она очень склонна к мании величия или к мании преследования, которая является антиподом первой. Центр ее мира – это она, и, поскольку ей известен лишь ее собственный мир, она становится абсолютным центром вселенной.

Однако нарциссистская комедия, разыгрываемая женщиной, вредит ее реальной жизни. Воображаемый персонаж домогается обожания воображаемой публики. Женщина, поглощенная своим «я», отрывается от действительного мира, она не стремится установить реальные отношения с другими людьми. Г-жа де Сталь не вкладывала бы душу в декламацию «Федры», если бы подозревала о тех насмешках, которыми осыплют ее «обожатели» вечером в своих дневниках. Но нарциссистка не допускает и мысли о том, что ее могут воспринимать не той, какой она хочет казаться. Именно этим объясняется тот факт, что, будучи постоянно сосредоточенной на самой себе, она так ошибочно о себе судит и так часто ставит себя в смешное положение. Она не способна слушать, она лишь говорит, да и то только для того, чтобы разыгрывать свою роль.

Это забавно, – пишет Мария Башкирцева. – Я не разговариваю с ним, я играю, и, поскольку он мне нравится в качестве зрителя, я изощряюсь в шутливых, детских выражениях и ужимках.

Она слишком пристально вглядывается в себя, чтобы что-то увидеть, но и в других людях она понимает только то, что сама им приписывает. Все то, что она не может отождествить с собой, с собственной историей, остается чуждым для нее. Ей хочется все испробовать: опьянение и муки любви, чистые радости материнства, дружбы, одиночество, печаль и веселье. Но поскольку она не способна к самоотдаче, ее чувства и переживания искусственны. Разумеется, Айседора Дункан искренне оплакивала смерть своих детей. Но когда она широким театральным жестом бросила их пепел в море, в ней взяла верх актриса. А отрывок из ее книги «Моя жизнь», в котором она рассказывает о своем горе, невозможно читать без чувства неловкости:

…Я ощущаю теплоту собственного тела. Я гляжу на свои обнаженные ноги и вытягиваю их, на нежную грудь, на руки, которые никогда не бывают спокойны, а мягко и волнообразно движутся, и вдруг сознаю, что уже двенадцать лет я утомлена, в груди таится непрекращающаяся боль, на руках лежит печать грусти и, когда я одна, глаза редко бывают сухи.

В культе собственного «я» девочка-подросток черпает мужество для того, чтобы решиться войти в то будущее, которое ее тревожит, но этот этап ее жизни должен быть кратким, в противном случае у нее не будет будущего. Влюбленная женщина, которая заключает любовника в имманентность жизни влюбленной пары, обрекает его, как и самое себя, на смерть; нарциссистка, отчуждая себя в воображаемом двойнике, себя уничтожает. Ее воспоминания застывают, поведение становится шаблонным, она повторяет одни и те же слова и жесты, из которых постепенно исчезает всякий смысл. Именно этим объясняется то жалкое впечатление, которое производят многие женские «дневники» и написанные женщинами «автобиографические произведения». Занятая одним лишь самовосхвалением, женщина, которая ничего не делает, не реализуется как личность и, следовательно, восхваляет ничтожество.

Ее несчастье заключается в том, что, несмотря на все старания обмануть себя, она сознает это небытие. Между индивидом и его двойником не может быть никаких реальных взаимоотношений, потому что двойника не существует. Самовлюбленную женщину ожидает полный крах. Ей не удается ощутить себя целостным, полноценным существом, она не может сохранить иллюзию, что быть «в себе» – значит быть «для себя». Одиночество она переживает как случайность и оставленность. Вот почему, если, конечно, она не изменяется, она всегда обречена бежать от себя самой к толпе, к шуму, к людям. Было бы глубоким заблуждением считать, что, избирая себя в качестве высшей цели, она сбрасывает цепи зависимости, напротив, она попадает в самое тяжелое рабство. Она не может найти опору в своей свободе, поскольку превратила себя в объект, которому постоянно грозит и внешний мир, и чужое сознание. Мало того что ее тело и лицо суть уязвимая плоть, которая со временем стареет. С чисто практической точки зрения украшать идола, возводить его на пьедестал, строить для него храм – это дорогостоящее занятие. Как мы уже видели, для того чтобы запечатлеть свои формы в вечном мраморе, Мария Башкирцева готова была выйти замуж за богатого человека. Состояниями многих мужчин расплачивались Айседора Дункан и Сесиль Сорель за золото, фимиам и мирру, которые они складывали к подножию своих тронов. Поскольку для женщины воплощением ее судьбы является мужчина, женщины обычно измеряют свой успех количеством и качеством покоренных их властью мужчин. Но здесь вновь вступает в игру взаимность; «самка богомола», которая стремится сделать из мужчины свое орудие, не может тем не менее стать независимой от него. Ведь для того, чтобы привязать его к себе, ей нужно ему нравиться. Американские женщины, которые стремятся стать идолами, превращаются в рабынь своих поклонников. Они одеваются, живут и дышат только мужчинами и для мужчин. На деле нарциссистка так же зависима, как гетера. Господства мужчины ей удается избежать только в том случае, когда она соглашается подчиниться тирании общественного мнения. Эта связь не предполагает взаимности. Если бы она стремилась добиться признания со стороны другого и признавала бы его свободу как цель, признавала на деле, она перестала бы быть нарциссисткой. Парадокс ее позиции заключается в том, что она требует, чтобы ее высоко ценил мир, за которым она сама не признает никакой ценности, поскольку в ее глазах в счет идет только она одна. Одобрение окружающих – это бесчеловечная, таинственная и капризная сила, которую нужно пытаться покорить с помощью магии. Несмотря на внешнее высокомерие, самовлюбленная женщина знает, что ей грозит опасность. Поэтому она неспокойна, чувствительна, раздражительна, постоянно настороже. Ее тщеславие никогда не бывает удовлетворено. С годами она со все большей тревогой ждет похвал и успеха, все чаще подозревает, что вокруг нее плетутся заговоры. Растерянная, снедаемая одними и теми же мыслями, она погружается во тьму лицемерия и нередко в конце концов замыкается в параноическом бреду. Именно к ней удивительным образом подходит слово Евангелия: «Кто хочет спасти свою жизнь, потеряет ее».

Глава XII. Влюбленная

Слово «любовь» имеет совершенно разный смысл для мужчин и женщин, и в этом источник серьезных недоразумений, их разделяющих. Байрон справедливо сказал, что в жизни мужчины любовь составляет одно из занятий, а для женщины она – вся жизнь. Ту же мысль выразил Ницше в «Веселой науке»:

Мужчина и женщина неодинаково понимают любовь. Женское понимание любви достаточно ясно: совершенная преданность (а не только готовность отдаться) душою и телом, без всякой оглядки, без какой-либо оговорки, скорее со стыдом и ужасом при мысли о том, что преданность может быть оговорена и связана условиями. Как раз в этом отсутствии условий ее любовь оказывается верою[442]: у женщины нет другой веры. Мужчина, любящий женщину, хочет от нее именно этой любви и, стало быть, в своей любви диаметрально противоположен предпосылке женской любви; допустив же, что возможны и такие мужчины, которым, с их стороны, не чуждо стремление к совершенной готовности отдаться, то – какие же это мужчины!

В определенные моменты своей жизни мужчины могут быть страстными любовниками, но ни одного из них нельзя назвать «великим влюбленным». Переживая самые бурные порывы, они никогда не жертвуют собой до конца. Даже когда падают на колени перед любовницей, их главное стремление – это обладать ею, сделать ее своей. Как суверенные субъекты, они всегда остаются средоточием собственной жизни, и любимая женщина для них является одной из ценностей в ряду других. Они хотят приобщить ее к своему существованию, а не дать поглотить себя. Для женщины же любовь – это полное отречение от себя ради своего господина.

Любящая женщина забывает о своей личности, – пишет Сесиль Соваж. – Это закон природы. Женщины не существует без господина. Без господина она лишь растрепанный букет.

На самом деле речь идет не о законе природы. Наличие различных представлений о любви у мужчин и женщин – это свидетельство различия их «ситуации». Индивид, являющийся субъектом, личностью, обладающий благородным стремлением к трансцендентности, делает все, чтобы усилить свое влияние на мир, он честолюбив, деятелен. Но второстепенное существо не может найти абсолютную ценность в собственной субъективности; существо, обреченное на имманентность, не может реализовать себя в поступках. Замкнутая в сфере относительного, с детства предназначенная для мужчины, приученная видеть в нем господина, с которым ей не дозволено сравниться, женщина, которая не задушила в себе желания быть человеком, мечтает превзойти себя в стремлении к этому высшему существу, соединиться, слиться с полновластным субъектом. У нее есть только одна возможность: душой и телом затеряться в том, кто преподнесен ей как абсолютная ценность. Поскольку она в любом случае обречена на зависимость, то, вместо того чтобы подчиняться тиранам – родителям, мужу, покровителю, – она предпочитает служить божеству. Она добровольно и с таким жаром желает своего рабства, что оно кажется ей выражением ее свободы. Она стремится преодолеть свою «ситуацию» второстепенного объекта, полностью вживаясь в нее; своей плотью, чувствами и поступками она торжественно превозносит возлюбленного, видит в нем высшую ценность и реальность, простирается перед ним ниц. Любовь становится для нее религией.

Как мы уже видели, девочка-подросток сначала хочет идентифицировать себя с лицами мужского пола. Отказавшись от этого желания, она старается стать сопричастной мужским достоинствам, заставив кого-то из них полюбить себя. И соблазняет ее отнюдь не индивидуальность того или иного мужчины, она влюблена в мужчин вообще. «Вы, мужчины, которых я полюблю, как я жду вас! – пишет Ирен Ревельотти. – Как я радуюсь, что скоро встречусь с вами. Особенно с Тобой, первым». Конечно, необходимо, чтобы мужчина принадлежал к тому же классу и расе, что и девушка. Достоинства сильного пола ощущаются только в этих рамках. Мужчина может стать полубогом только в том случае, когда на него смотрят как на человека. Так, для дочери колониального офицера туземец – не человек. Если же девушка отдается мужчине, стоящему ниже ее на общественной лестнице, это значит, что она хочет унизиться, так как считает себя недостойной любви. Обычно же девушка ищет мужчину, который воплощает для нее мужское превосходство. Очень быстро она приходит к выводу, что многие индивиды мужского пола уныло ординарны и приземлены; но поначалу она имеет о них положительное мнение. Поэтому мужчинам надо не столько доказывать свою ценность, сколько не слишком грубо ее опровергать. Именно этим объясняется множество печальных ошибок молодости; наивная девушка соблазняется видимостью мужественности. В зависимости от обстоятельств высоким достоинством в глазах девушки могут стать физическая сила, элегантность, богатство, культура, ум, властность, общественное положение или военный мундир, но при этом любая женщина всегда хочет, чтобы ее любовник был настоящим мужчиной. Близость нередко вредит мужскому престижу, он может улетучиться после первых поцелуев, в результате частых встреч или после первой брачной ночи. В то же время любовь на расстоянии – это вымысел, а не реальный опыт. Желание любви может перерасти в страстную любовь лишь в том случае, когда оно подкреплено плотски. И наоборот, любовь может родиться из физических объятий, поскольку женщина, сексуально покоренная мужчиной, начинает превозносить его, даже если он казался ей незначительным. Но часто случается также, что женщине не удается увидеть божество ни в одном из знакомых ей мужчин. Вопреки расхожему мнению, любовь занимает не так уж много места в жизни женщины. Ее муж, дети, дом, удовольствия, тщеславие, светские и сексуальные отношения, продвижение по социальной лестнице значат для нее гораздо больше. Почти все женщины мечтают о «великой любви», некоторые из них прикасаются к ней, другим достается суррогат, они познают ее неполной, ущербной, смехотворной, несовершенной, лживой. Но очень немногие действительно посвящают ей всю свою жизнь. Великими возлюбленными становятся чаще всего женщины, которые не растратили свою душу в юношеских интрижках. Некоторые из них сначала идут традиционным женским путем: выходят замуж, заботятся о доме, рожают детей. Иногда это женщины, испытавшие тягостное одиночество или начавшие какое-либо дело, не увенчавшееся успехом. И если они видят хотя бы слабую возможность спасти свою не оправдавшую надежд жизнь, посвятив ее представителю элиты, они всем сердцем отдаются этой надежде. М-ль Аиссе, Жюльетте Друэ, г-же д’Агу – всем им было почти тридцать лет, когда родилась их любовь, а Жюли де Леспинас – около сорока. У них не было никакой цели в жизни, они были не в состоянии предпринять что-либо, по их мнению, достойное, у них оставался лишь один выход – любовь.

Даже если женщинам доступна независимость, любовь сильнее манит большинство из них, потому что самой нести бремя своей жизни очень нелегко. Так, юноша нередко тянется к женщине, которая старше его, он ищет в ней наставницу, воспитательницу, мать. Но его образование, правила, которым он следует, нравы общества не позволяют ему окончательно избрать легкий путь, путь самоотречения. Поэтому такую любовь он рассматривает как определенный этап. Шанс мужчины, как взрослого, так и ребенка, состоит в том, что его принуждают избирать самые трудные, но и самые надежные пути. Несчастье женщины заключается в том, что ее окружают почти непреодолимые искушения. Все толкает ее на легкий путь; вместо того чтобы побуждать ее бороться за себя, ей предлагают скользить по течению, пока она не достигнет волшебного блаженства. А когда она замечает, что была заворожена миражом, уже слишком поздно и силы ее иссякли.

Психоаналитики нередко утверждают, что в любовнике женщина ищет образ отца. Но этот последний очаровывал ее в детстве не потому, что он был ее отцом, а потому, что был мужчиной. И этой магией обладают все мужчины. Женщина стремится не подменить одного другим, а возродить определенную ситуацию, ту, в которой она находилась, будучи девочкой и живя под защитой взрослых. Она была глубоко интегрирована в семейную жизнь и наслаждалась покоем, почти полностью покоряясь воле родителей. Благодаря любви она вновь обретет отца и мать, вернется в детство. Ей так хочется вновь увидеть потолок над своей головой, спрятаться за стенами от своей растерянности перед миром, за законами, которые защитили бы ее от свободы. Многие женщины хотят благодаря любви вернуться в детство, им нравится, когда любовники называют их «маленькой девочкой, дорогой деткой». Мужчины хорошо знают, что слова: «Ты похожа на маленькую девочку» – больше всего трогают женское сердце. Мы уже видели, что многим из них мучительно не хочется становиться взрослыми, многие упорно «разыгрывают» ребенка, как можно дольше продолжая вести себя и одеваться по-детски. Превратиться в ребенка в объятиях мужчины – это для них высшее счастье. Именно об этом поется в популярной песенке:

Je me sens dans tes bras si petite

Si petite, ô mon amour…

В твоих объятиях я чувствую себя совсем маленькой,

Такой маленькой, любовь моя…

Эта тема без конца повторяется в любовных разговорах и переписке. «Беби, малютка моя», – шепчет любовник, а женщина называет себя «твоя малышка, твоя крошка». Ирен Ревельотти пишет: «Когда же придет тот, кто сумеет властвовать надо мной?» А когда ей показалось, что она встретила такого человека, она говорит: «Мне нравится, что ты мужчина и что ты выше меня».

Яркой иллюстрацией этого явления служит рассказ больной психастенией, записанный Жане в «Навязчивых состояниях и психастении»:

С тех пор как я себя помню, все глупости и добрые поступки, которые я совершала, имели одну причину: стремление к совершенной и идеальной любви, которой я могла бы отдаться полностью, доверить все мое существо другому существу, Богу, мужчине или женщине, которые были бы настолько выше меня, что мне уже не нужно было бы думать о своем поведении в жизни, заботиться о себе. Найти кого-нибудь, кто полюбил бы меня настолько, что захотел бы взять на себя заботу о моей жизни, кого-нибудь, кому бы я слепо повиновалась и к кому питала бы полное доверие, зная, что он оградит меня от любой слабости, и кто с большой любовью и нежностью прямо повел бы меня к совершенству. Как я завидую идеальной любви Марии Магдалины к Христу. Быть пылко любящей ученицей обожаемого учителя, достойного подобной любви, жить и умереть для своего бога, верить в него без тени сомнения и, наконец, обрести полную победу ангела над зверем; всем своим телом чувствовать тепло его объятий, быть такой маленькой, затерявшейся в его покровительстве, настолько принадлежать ему, что больше не существовать самой по себе.

Мы уже видели на многочисленных примерах, что в действительности мечты о слиянии с другим, о самоуничтожении представляют собой страстное желание быть. Во всех религиях поклонение Богу неотделимо для верующего от заботы о спасении собственной души. Безраздельно отдаваясь божеству, женщина надеется, что благодаря ему она обретет самое себя и воплощенный в нем мир. В большинстве случаев она ждет, что любовник наполнит смыслом ее существование, возвеличит ее «я». Многие женщины способны полюбить только в случае, если они сами любимы. И наоборот, для того чтобы влюбиться, им порой достаточно проявления любви. Девушка в мечтах видела себя глазами мужчины; женщина считает, что во взгляде мужчины наконец обрела себя.

Идти рядом с тобой, – пишет Сесиль Соваж, – ступать своими маленькими ножками, которые ты так любил, видеть, какие они хорошенькие в высоких сапожках с фетровыми голенищами, – все это рождало во мне любовь к той любви, которой ты их окружал. Малейшие движения рук, спрятанных в муфту, локтей, лица, переливы голоса наполняли меня счастьем.

Женщина чувствует себя высшей, надежнейшей ценностью. Отныне благодаря любви, которую она внушает, она имеет наконец право лелеять себя. В любовнике она с восторгом обретает свидетеля. Именно в этом сознается героиня романа Колетт «Странница»:

Разрешив этому человеку прийти ко мне завтра, я уступила, признаюсь, уступила желанию сохранить его не как поклонника, не как друга, но как зрителя моей жизни, исполненного безграничного интереса к моей личности. «Надо катастрофически постареть, – сказала мне как-то Марго, – чтобы отказаться от тщеславного желания жить на глазах у кого-то!»[443]

В одном из писем к Миддлтон Мерри Кэтрин Мэнсфилд рассказывает, что недавно купила очаровательный сиреневый корсет, и тут же замечает: «Как жаль, что некому его показать!» Что может быть горше, чем чувствовать себя никому не нужным цветком, ароматом, сокровищем? «Что это за богатство, которое ничего не дает мне самой и которое никто не хочет получить в дар?» Любовь – это проявитель, благодаря которому в бесцветном отрицательном образе, таком же бесполезном, как неудачный негатив, начинают играть яркие, положительные черты. С ее приходом лицо женщины, линии ее тела, воспоминания детства, пережитые горести, платья, привычки, весь ее мир и вся ее личность – словом, все, что с ней связано, освобождается от случайности и превращается в необходимость. Она становится драгоценным подарком, положенным на алтарь ее божества.

До того как он любовно положил руки ей на плечи, до того как он стал глядеть на нее не сводя глаз, она была просто не очень красивой женщиной в бесцветном и унылом мире. Но с того момента как он поцеловал ее в первый раз, вокруг, как символ бессмертия, засияли все цвета радуги, – писала М. Уэбб в романе «Дом в лесу Дормер».

Вот почему мужчины, обладающие весом в обществе и умеющие льстить женскому тщеславию, могут стать объектом женской страсти, даже если внешне они совершенно непривлекательны. В их высоком общественном положении воплощаются закон, истина, а в их убеждениях отражается неоспоримая реальность. Женщина, которую они восхваляют, начинает чувствовать себя бесценным сокровищем. Именно этим, по словам Айседоры Дункан в «Моей жизни», объясняются, например, успехи д’Аннунцио.

Когда д’Аннунцио любит женщину, он поднимает ее дух до божественных высот, где витает Беатриче. Он превращает каждую женщину в часть божественной сущности и уносит ее ввысь, пока она не проникается верой, что находится с Беатриче… Он облекал тогда каждую избранницу по очереди в блестящее покрывало. Она поднималась над головами простых смертных и шествовала, окруженная чудным сиянием. Но каприз поэта проходил, покрывало спадало, сияние меркло, и женщина снова превращалась в обыкновенное существо. Волшебная похвала д’Аннунцио, по-моему, то же для современной женщины, чем был для Евы голос змея в раю. Д’Аннунцио может каждую женщину заставить чувствовать себя центром вселенной.

Только в любви женщина может привести в гармонию эротику и самовлюбленность. Как мы уже видели, эти две системы противостоят друг другу, и из-за этого женщине очень трудно приспособиться к сексуальной жизни. Она должна превратиться в предмет из плоти, стать добычей, но это противоречит тому поклонению, с которым она к себе относится. Ей кажется, что ласки портят и пачкают ее тело или унижают ее душу. Поэтому некоторые женщины предпочитают фригидность, полагая, что таким образом они сохранят в целостности свое «я». Другие разделяют животные страсти и возвышенные чувства. В этом смысле случай г-жи Д. С., описанный Штекелем и уже приводившийся в связи с проблемой брака, является весьма типичным:

В отношениях с мужем, которого она уважала, она была фригидна. После его смерти она встретилась с молодым человеком, также из артистической среды, он был крупный музыкант. Она стала его любовницей. Ее любовь была, да и сейчас еще остается, столь глубокой, что она чувствует себя счастливой, лишь находясь рядом с ним. Вся ее жизнь заполнена Лотаром. Но, несмотря на пылкую любовь, она оставалась фригидной в отношениях с ним. Затем ей встретился еще один мужчина. Это был крепкий и грубоватый лесник, который, оставшись однажды с ней наедине, просто-напросто без лишних слов овладел ею. Она была так подавлена, что даже не сопротивлялась. И с ним она испытала самый острый оргазм в своей жизни. «В его объятиях, – говорит она, – я восстанавливаю силы на многие месяцы. Меня охватывает какое-то дикое опьянение, за которым наступает неописуемое отвращение при мысли о Лотаре. Я ненавижу Пауля и люблю Лотара. Но Пауль меня удовлетворяет. В Лотаре меня привлекает все. Но наверное, для того чтобы испытать наслаждение, мне необходимо превратиться в шлюху. Ведь пока я остаюсь светской женщиной, наслаждение мне недоступно». Она не хочет выходить замуж за Поля, но продолжает спать с ним. В моменты наслаждения она превращается в другого человека, и с ее губ срываются непристойные выражения, которые она никогда бы не осмелилась произнести при других обстоятельствах.

Штекель замечает также, что «многие женщины испытывают оргазм, лишь впав в животное состояние». В физической любви они видят унижение, которое невозможно примирить с такими чувствами, как уважение и привязанность. Однако есть и другие женщины, у которых чувство унижения проходит, если мужчины относятся к ним с уважением, нежностью и восхищением. Эти женщины отдаются только тому мужчине, который, по их мнению, глубоко любит их. Только очень циничная, равнодушная и гордая женщина может рассматривать физические отношения как взаимное удовольствие, в котором каждый из партнеров получает свою долю. Мужчина, так же как женщина, а иногда и сильнее, протестует, если его хотят использовать как орудие наслаждения[444]. Но именно у женщины обычно возникает впечатление, что ее партнер пользуется ею как вещью. Только восторженное восхищение может помочь ей преодолеть унижение, в которое повергает ее любовный акт, представляющийся ей поражением. Как мы уже видели, любовный акт требует от женщины глубокого отчуждения; ее охватывает пассивное томление, с закрытыми глазами, безликая, потерянная, она чувствует, как ее уносят волны, как ее затягивает буря, как она проваливается во тьму. Это тьма плоти, чрева, могилы; она растворяется, соединяется с Целым, ее «я» исчезает. Но вот мужчина отстраняется – она сброшена на землю, она лежит в постели, в комнате горит свет; она вновь обретает имя, лицо, но она повержена, превращена в добычу, в объект. Именно в этот момент ей требуется проявление любви. Так же как ребенку, отнятому от груди, необходимо видеть связь с родителями в их ободряющих взглядах, в устремленных на нее глазах любовника женщина должна видеть связь с Целым, от которого с такой болью была оторвана ее плоть. Редко случается, чтобы она чувствовала себя вполне удовлетворенной. Даже если она испытала успокаивающее удовольствие, она не может окончательно освободиться от колдовской власти плоти. Ее смятение продолжает жить в чувствах. Вызывая в женщине сладострастие, мужчина привязывает ее к себе, а не освобождает. Но он-то больше не желает ее, и она может ему простить это минутное равнодушие, только если он питает к ней вечные непреходящие чувства. В этом случае имманентность момента преодолевается, обжигающие воспоминания из сожаления превращаются в сокровище, угасающая страсть становится надеждой и обещанием. Наслаждение оправданно, и женщина может гордиться своей сексуальностью, потому что она ее возвышает. Смятение, удовольствие и желание из состояний превращаются в дар, ее тело больше не объект, это песнопение, это пламя. Теперь она может со всей страстью отдаться эротической магии, тьма сменяется светом, влюбленная женщина может открыть глаза, смотреть на любящего ее мужчину, взгляд которого, в свою очередь, прославляет ее. Благодаря ему «ничто» превращается в полноту бытия, а бытие – в ценность. Она не тонет больше в море мрака; как на крыльях, она взмывает к небесам. Утрата себя становится священным экстазом. Когда женщина принимает любимого мужчину, на нее нисходит благодать, как на верующего при причастии, как на Деву Марию, когда в Нее вселился Святой дух. Именно этим объясняется тот факт, что Божественные песнопения и фривольные песенки отличаются одинаковой чувственностью. Дело здесь не в том, что мистическая любовь всегда имеет сексуальный характер, а в том, что сексуальность влюбленной приобретает мистическую окраску. «Мой бог, мой возлюбленный, мой господин…» – вот слова, которые срываются с уст и коленопреклоненной святой, и лежащей в постели влюбленной женщины. Первая подставляет свою плоть под разящие стрелы Христа, жаждет стигматов, призывает обжигающую Божественную любовь. Вторая тоже полна ожидания и желания принести себя в дар, но для нее стрелы, дротики и копья воплощаются в мужском половом члене. И в той и в другой живет одно и то же детское, мистическое представление о любви: раствориться в другом, для того чтобы обрести независимое существование.

Иногда утверждают, что стремление раствориться в другом ведет к мазохизму[445]. Но, как я уже упоминала, говоря об эротизме, о мазохизме можно говорить лишь в случае, когда я «очаровываю самого себя своей объективностью-для-другого»[446], то есть когда сознание субъекта обращается к эго, чтобы принять его в унижении. Но влюбленная женщина – это не только нарциссистка; отчужденная в своем «я», она испытывает страстное желание преодолеть границы своей личности и превратиться в бесконечность при посредстве другого, который приобщен к бесконечной действительности. Сначала она теряет себя в любви, для того чтобы себя спасти; но парадокс любви-поклонения заключается в том, что, стремясь спасти себя, женщина в конце концов приходит к полному самоотречению. Ее чувства приобретают мистический оттенок, она больше не требует от своего бога одобрения и обожания, она хочет раствориться в нем, забыться в его объятиях. «Я хотела бы быть святой в любви, – пишет г-жа д’Агу. – В моменты экзальтации и аскетического неистовства я стремилась к мученичеству». В этих словах ярко проявляется желание полного саморазрушения, которое смело бы границы, отделяющие ее от возлюбленного. Но это отнюдь не мазохизм, а мечта о самозабвенном слиянии с любовником. Той же мечтой была охвачена Жоржетта Леблан, когда сказала: «Если бы в то время меня спросили, чего я желаю больше всего на свете, я без колебания ответила бы: быть пищей и пламенем для его ума».

Для того чтобы осуществить такой союз, женщина хочет прежде всего служить своему возлюбленному. Она будет чувствовать себя необходимой, только выполняя его требования. Она станет частью его существования, приобщится к его ценностям и обретет смысл жизни. По словам Ангелуса Силезиуса, даже мистикам нравится думать, что Бог нуждается в человеке; в противном случае они совершенно напрасно приносили бы себя Ему в дар. Чем большего мужчина требует от женщины, тем она счастливее. Хотя Жюльетте Друэ нелегко было переносить уединение, в котором она жила по требованию Гюго, чувствуется, что она подчиняется ему с радостью: сидя в уголке у камина, она хоть что-то делает для счастья своего повелителя. Она страстно стремится приносить ему реальную пользу: готовит ему изысканные блюда, обставляет для него квартиру, которую мило называет «наше маленькое гнездышко», следит за его одеждой.

Мне хочется, чтобы ты как можно чаще пачкал и рвал свою одежду и чтобы мне одной, и больше никому, приходилось чинить ее, – пишет она ему.

Для него она читает газеты, делает вырезки, разбирает письма и записи, переписывает рукописи. Она приходит в отчаяние, когда поэт поручает часть этой работы своей дочери Леопольдине. Подобное поведение характерно для любой влюбленной женщины. Иногда доходит до того, что во имя любовника она тиранит себя. Ему должно быть посвящено все ее существо, все, чем она располагает, каждое мгновение ее жизни. Только в этом она видит смысл своего бытия. Все, чем она обладает, заключено в нем. Если он от нее ничего не требует, она чувствует себя настолько несчастной, что деликатные любовники иногда даже придумывают какие-нибудь требования. Сначала она ищет в любви подтверждения собственной личности, своего прошлого, затем любовь овладевает и ее будущим: чтобы обрести его смысл, она предназначает его тому, в ком сосредоточены все ценности. Именно так происходит ее отречение от собственной трансцендентности; она подчиняет ее трансцендентности другого, «свободного», а сама становится его крепостной, его рабыней. Сначала она хотела затеряться в нем, для того чтобы обрести и спасти себя, но в действительности мало-помалу теряет себя, вся реальность сосредоточивается в другом. Любовь, которая вначале представляется самовлюбленной женщине как апофеоз, осуществляется в горьких радостях самоотречения, приводящих порой к самоуничтожению. Женщина, испытывающая глубокую страсть, поначалу хорошеет, становится более элегантной. «Когда Адель причесывает меня, я любуюсь своим лицом, потому что вы любите его», – пишет г-жа д’Агу. Все обретает смысл: ее лицо, тело, ее комната, ее «я»; она лелеет все это при посредстве любящего и любимого мужчины. Но со временем она отказывается от какого бы то ни было кокетства. Если любовник хочет этого, она изменяет свою внешность, которая когда-то была ей дороже самой любви, иногда даже перестает ею интересоваться. Все свое существо, все, что она имеет, она отдает во владение своему суверену, отвергает все, что ему не нравится. Ей хотелось бы посвятить ему каждое биение своего сердца, отдать ему по капле всю свою кровь, весь свой костный мозг. Именно это желание выражается в мечте о мученичестве. Даря себя, она хочет дойти до пытки, до смерти, стать землей, прахом, превратиться в ничто, способное лишь откликаться на его призыв. Она яростно уничтожает в себе все то, что не приносит пользы любимому. Если мужчина полностью принимает подобный дар женщины, мазохизм ей не угрожает. Так, у Жюльетты Друэ мы не находим его следов. В порыве обожания она иногда становилась на колени перед портретом поэта и просила у него прощения за проступки, которые она могла бы совершить, но в ней не вспыхивал гнев на самое себя. Однако бескорыстный восторг легко может превратиться в мазохистскую ярость. В любовнице, положение которой по отношению к любовнику аналогично положению ребенка по отношению к родителям, возрождается чувство вины, которое она когда-то испытывала перед этими последними. До тех пор пока она любит мужчину, она восстает не против него, а против себя самой. Если он любит ее меньше, чем ей бы этого хотелось, если ей не удалось полностью завладеть им, осчастливить его, быть ему достаточной, весь ее нарциссизм превращается в отвращение, унижение и ненависть к самой себе, которая приводит ее к желанию покарать себя. В течение более или менее длительного кризиса, а иногда и в течение всей жизни она сознательно обрекает себя на положение жертвы, ожесточенно вредит собственному «я», поскольку она не сумела одарить счастьем любовника. Это случай абсолютно мазохистского поведения. Однако не следует путать те случаи, когда влюбленная женщина стремится к страданию для того, чтобы отомстить себе самой, с теми случаями, когда она хочет убедиться в свободе и силе любимого мужчины. Стало общим местом – и, по-видимому, это действительно так – утверждать, что проститутки гордятся побоями своих любовников. Однако в восторг их приводит не тот факт, что их бьют и порабощают, а сила, власть и независимость мужчин, от которых они зависят. Им также нравится видеть, как их любовники издеваются над другими мужчинами, они нередко подстрекают их к небезопасным схваткам; им хочется, чтобы их повелители обладали достоинствами, которые ценятся в их среде. Женщину, с удовольствием принимающую мужские капризы, в его тирании восхищает прежде всего яркое проявление его свободы и независимости. Но нельзя забывать о том, что побои и требования станут для нее отвратительными, если по какой-либо причине любовник утратит свой авторитет. Они ценны для нее до тех пор, пока в них проявляется божественность возлюбленного. В этом случае, чувствуя себя добычей другого, свободного человека, она испытывает пьянящую радость. Изменяться в зависимости от прихотливой и непреклонной воли другого человека – это одно из самых удивительных переживаний, даруемых человеческому существу. Утомительно постоянно жить в одном и том же обличье. Лишь слепое повиновение позволяет человеку познать ряд глубоких превращений. И вот, повинуясь мимолетным мечтам и властным приказам любовника, женщина становится поочередно рабыней, цветком, трепетной ланью, изящной статуэткой, подстилкой, служанкой, куртизанкой, музой, подругой, матерью, сестрой, ребенком. Женщина с удовольствием идет на все эти метаморфозы до тех пор, пока не догадывается, что все наслаждения имеют один и тот же вкус – вкус покорности. В любви, как и в эротике, мазохизм, по нашему мнению, – это путь, на который вступают неудовлетворенные женщины, разочарованные в любовниках и в самих себе. Женщины, которых самоотречение наполняет счастьем, не склонны вступать на него. Мазохизм ставит на первый план ущемленное, униженное «я»; любовь же ведет к забвению себя ради сущностного субъекта.

Главная цель как людской, так и религиозной любви – это отождествление себя с любимым. Мера ценностей и истинность мира отражаются в его сознании, и поэтому лишь служить ему недостаточно. Женщина стремится глядеть на жизнь его глазами: она читает те же книги, что и он, любит те же картины и музыкальные произведения, ее интересуют лишь те пейзажи, которыми она любуется вместе с ним, лишь те мысли, которые исходят от него. Его друзья и враги становятся ее друзьями и врагами; задавая себе вопрос, она старается отгадать, как бы ответил на него он, она хочет дышать тем воздухом, который он выдыхает. Фрукты и цветы, полученные не из его рук, не имеют для нее ни вкуса, ни аромата. Само ее жизненное пространство нарушено: центром вселенной является не то место, где находится она сама, а то, где находится он, все дороги начинаются у его дома и ведут к нему. Она повторяет его слова, воспроизводит его жесты, приобретает его привычки и причуды. «Я и есть Хитклиф», – говорит Кэтрин в романе «Грозовой перевал», и так восклицает влюбленная женщина. Она – другое воплощение возлюбленного, его отражение, двойник любимого: она – это он. Что касается ее собственного духовного мира, она бросает его на произвол, она живет для него и в его мире.

Высшее счастье для влюбленной женщины заключается в том, чтобы возлюбленный признал ее частью себя самого. Когда он говорит «мы», она чувствует себя единой с ним, тождественной ему, она разделяет его авторитет, вместе с ним царствует над всем остальным миром. Она беспрестанно, иногда даже назойливо повторяет это сладостное «мы». Чувствуя себя необходимой существу, которое является абсолютной необходимостью, выстраивая свои отношения с миром на основе необходимых ей целей и представляя мир как нечто необходимое, влюбленная женщина в своем самоотречении познает чудо обладании абсолютом. Именно уверенность в этом дает ей столь высокое счастье. Ей кажется, что она сидит по правую руку от Бога, и ей не важно, что она занимает лишь второе место, если она знает, что ее место в столь превосходно устроенном мире останется за ней навсегда. До тех пор пока она любит, любима и, следовательно, необходима возлюбленному, она чувствует свою жизнь наполненной смыслом, наслаждается покоем и счастьем. Такова, по-видимому, была судьба м-ль Аиссе подле шевалье д’Эди до тех пор, пока религиозные сомнения не смутили его душу; такова была судьба Жюльетты Друэ, жившей в тени Гюго.

Но это сверкающее счастье редко бывает прочным. Мужчина не может быть Богом. Отношения верующей с невидимым божеством зависят только от ее религиозного пыла, но обожествленный мужчина – не Бог, он здесь, он – настоящий. И именно в этом источник страданий влюбленной. Ее заурядная участь заключена в знаменитой фразе Жюли де Леспинас: «Всю свою жизнь, друг мой, я люблю вас, страдаю и жду». Конечно, и мужчины тоже страдают от любви, но их страдания недолговечны, не всепоглощающи. Бенжамен Констан хотел умереть, потеряв Жюльетту Рекамье, но через год излечился. Стендаль в течение долгих лет тосковал по Метильде, но эта тоска скорее украшала его жизнь, чем разрушала ее. Женщина, осознающая себя второстепенным и полностью зависимым существом, переживает адские муки. Любая влюбленная узнает себя в русалочке Андерсена, сумевшей ради любви сменить свой рыбий хвост на женские ножки, хотя ходила при этом словно по иголкам и ножам. Неверно, что любимый мужчина безусловно необходим женщине, а она ему не необходима; но он не в силах наполнить смыслом жизнь той, которая боготворит его, он не позволяет ей завладеть собой.

Подлинная любовь должна принять случайность другого со всеми его недостатками, границами, изначальной бесцельностью. Она не может быть и спасением, поскольку это просто взаимоотношения между двумя людьми. Идолопоклонническая любовь придает возлюбленному абсолютную ценность, и это первая ложь, которая бросается в глаза всем посторонним. «Он не заслуживает такой любви», – шепчут вокруг влюбленной. Потомки, представляя себе бесцветный лик графа Гибера, сострадательно улыбаются. Открывая недостатки, посредственность своего божества, женщина переживает мучительное разочарование. В «Страннице», в «Моем ученичестве» Колетт нередко намекает на эту горькую агонию любви. Подобное разочарование бывает мучительнее, чем разочарование ребенка, когда рушится авторитет его отца: ведь женщина сама выбрала того, кому отдала в дар все свое существо. Даже если избранник достоин самой глубокой привязанности, он все равно остается земным человеком, и женщина, преклоняющая колена перед высшим существом, обращает свою любовь не к нему. Ее вводит в заблуждение собственная серьезность, из-за которой она придает достоинствам своего возлюбленного абсолютное значение, то есть не хочет признать, что их носителем является человеческое существо. Из-за этого заблуждения между ней и предметом ее обожания развертывается пропасть. Она восхваляет его, повергается перед ним ниц, но она не может стать ему настоящим другом, потому что не осознает, что в мире его подстерегают опасности, что его планы и цели шатки, а сам он хрупок. Видя в нем бога, истину, она неправильно судит о его свободе, которая отмечена нерешительностью и страхом. Этот отказ мерить любовника человеческой меркой объясняет многие парадоксы женского поведения. Женщина просит что-либо у любовника, и он удовлетворяет ее просьбу, следовательно он великодушен, богат, великолепен, он царь и бог; если же он отказывает, он превращается в скупца, мелочного и жестокого человека, он животное, демон. Так и подмывает спросить: если «да» удивляет как нечто в высшей степени необычное, то почему так поражает «нет»? Если отказ представляет собой проявление столь отвратительного эгоизма, то почему такое восхищение вызывает согласие? Нет ли места для просто человеческих качеств между сверхчеловеческими и бесчеловечными?

Дело в том, что поверженное божество – это не человек, а самозванец; у любовника есть лишь одна возможность: доказывать, что он действительно тот самый царь, которого обожает женщина. В противном случае он разоблачает себя как узурпатор. Если женщина больше не любит его, в ней растет желание растоптать его. Во имя славы, которой влюбленная увенчала своего возлюбленного, она отказывает ему в праве на какую бы то ни было слабость. Она разочаровывается и раздражается, если он не соответствует тому образу, которым она его подменила. Если он устал или рассеян, если ему не вовремя хочется есть или пить, если он ошибается или противоречит сам себе, она заявляет, что он «недостоин сам себя», и ставит ему это в вину. Таким образом, она доходит до того, что упрекает его за любое дело, которое ей самой приходится не по нраву. Она судит собственного судью и, для того чтобы он был достоин оставаться ее повелителем, отказывает ему в праве на свободу. Порою ей легче поклоняться отсутствующему божеству, чем присутствующему. Как мы видели, некоторые женщины посвящают себя умершим или недоступным для них героям и не желают видеть в них что-либо общее с существами из плоти и крови, поскольку эти последние не соответствуют их мечтам. По всем этим причинам лишенные иллюзии женщины заявляют: «Не нужно ждать сказочного принца. Мужчины – просто ничтожные существа». Но они не казались бы карликами, если бы от них не требовали, чтобы они были великанами.

Именно в этом состоит проклятие, тяготеющее над страстной женщиной: ее возвышенное представление о мужчине неизбежно превращается в требовательность. Отрекаясь от себя ради другого, она хочет в то же время взять свое: ей необходимо завладеть человеком, которому она отдает все свое существо. Она дарит ему себя безраздельно, но он должен обладать всеми совершенствами, чтобы достойно принять этот дар. Она посвящает ему все свое время, но и он должен быть постоянно рядом с ней. Она хочет жить лишь им, но она хочет жить полной жизнью, для этого он должен посвятить всего себя ей.

Иногда я до того неразумна в своей любви к вам, что забываю о том, что не могу и не должна поглощать вас полностью, так, как поглощаете меня вы, – пишет г-жа д’Агу Листу.

Она пытается подавить свое непроизвольное желание – желание быть для него всем. То же стремление отражается в жалобах м-ль де Леспинас:

Боже мой! Если бы вы знали, как я живу в те дни, когда лишена восторга и радости видеть вас! Друг мой, вас удовлетворяют движение, работа, развлечения, мое же счастье в вас, и только в вас. Без постоянных встреч с вами, без любви к вам я не хотела бы жить.

Сначала влюбленная женщина с упоением удовлетворяет желания любовника, затем, как легендарный пожарник, совершающий поджоги из любви к своему ремеслу, она старается пробуждать в нем желание, чтобы иметь возможность удовлетворять его. Если это ей не удается, она чувствует себя до того униженной и ненужной, что любовнику приходится разыгрывать пылкость, которой он на самом деле не испытывает. Превратившись в рабыню, женщина нашла самый надежный способ поработить мужчину. В этом состоит еще один обман любви, который с такой обидой разоблачают многие мужчины, в частности Лоуренс и Монтерлан: она принимает форму дара, будучи на самом деле тиранией. В «Адольфе» Бенжамен Констан едко описал путы, которыми оплетает мужчину слишком возвышенная женская страсть. «Она не учитывала размеров своей жертвы, потому что делала усилия для того, чтобы заставить меня принять ее»[447], – безжалостно говорит он об Элеоноре. Действительно, жертвы, которые принимает любовник, превращаются в опутывающие его обязательства, при этом он лишен даже преимущества выглядеть человеком, который что-то дает сам. Женщина требует, чтобы он с благодарностью нес крест, который она на него возлагает. И ее тирания ненасытна. Влюбленный мужчина властен, но, если он получил то, чего желал, он чувствует себя удовлетворенным. Что касается взыскательной женской преданности, то она не знает границ. Любовник, доверяющий своей любовнице, не имеет ничего против ее отлучек или занятий вдали от него; он уверен, что она принадлежит ему, и предпочитает обладать не вещью, а свободным существом. Для женщины же отсутствие любовника – это всегда пытка. Он для нее – всевидящее око, судия, и, устремляя свой взгляд не на нее, он тем самым чего-то ее лишает: все, что он видит помимо нее, украдено у нее. Когда он далеко от нее, и она сама и весь мир перестают существовать. Он покидает ее и изменяет ей даже тогда, когда, будучи с ней рядом, читает или пишет. Она ненавидит его, когда он спит. Бодлер с умилением смотрит на спящую женщину: «Твои прекрасные глаза устали, бедная моя любовь». Пруст в восторге от спящей Альбертины[448]. Это объясняется тем, что мужская ревность представляет собой стремление к безраздельному обладанию. Возлюбленная, к которой во сне возвращается трогательная детская наивность, не принадлежит никому, мужчине достаточно быть уверенным в этом. Но божественный повелитель не имеет права предаваться покою имманентности, и женщина враждебно смотрит на его поверженную трансцендентность. Ей не нравится животная инертность этого тела, существующего в данный момент не для нее, а для себя, предоставленного случайности, платой за которую является ее собственная случайность. Виолетт Ледюк ярко выразила это чувство:

Ненавижу спящих мужчин. Когда я гляжу на них, у меня возникают нехорошие мысли. Меня раздражает их покорность. Ненавижу их безотчетную безмятежность, мнимую бесчувственность, их вид, напоминающий прилежного слепца, их умеренное опьянение, их бездарную старательность… Я долго ждала, подстерегала, когда же на губах спящего появится розовый пузырек. Мне было нужно только его присутствие. Но его-то я не дождалась… Я видела, что во сне его глаза были похожи на глаза умершего… Я пряталась за его веселым взглядом в минуты, когда он был твердым мужчиной. Нет ничего хуже, чем его сон. Он завладевает всем. Я ненавижу его, когда он спит, за то, что из бессознательного состояния он умеет создать себе чуждый мне покой. Ненавижу его умиротворенное лицо… Он весь ушел в себя и занят только собственным отдыхом. Я не знаю, о чем он думает… Начинали мы вместе, и с какой страстью! Мы хотели взлететь над землей на крыльях темперамента. Мы отправились в путь, карабкались, подстерегали, выжидали, напевали, подошли к концу, вскрикивали, выиграли и проиграли, и все это вместе. Мы действительно были далеко от реальной жизни. Мы отыскали новую разновидность небытия. А теперь ты спишь. Ты устраняешься, и это нечестно с твоей стороны… Когда ты двигаешься во сне, моя рука невольно прикасается к твоему детородному органу. Он похож на длинный сарай, в котором хранятся пятьдесят мешков зерна, в нем есть что-то властное. Я держу в руке мошонку спящего мужчины… Это маленький мешочек с семенами. В моей руке поля, которые будут засеяны, виноградники, которые будут обработаны, вода, сила которой будет укрощена, доски, которые будут сколочены, рыболовные сети, которые будут вытащены из воды. В моей руке отборные цветы и фрукты, породистые животные. В моей руке скальпель, секатор, зонд, револьвер, акушерские щипцы, но все это не наполняет мою руку. Спящее оплодотворение мира – это всего лишь ненужная немощь в жизни души…

Да, когда ты спишь, я ненавижу тебя[449].

Бог не должен засыпать, иначе он превращается в прах, в плоть. Он должен постоянно бодрствовать, иначе его творение теряется в небытии. Для женщины спящий мужчина – это предатель и скупец. Случается, что любовник будит возлюбленную, но он делает это, чтобы предаться ласкам, она же будит его просто для того, чтобы он не спал, не отдалялся от нее, думал только о ней, постоянно пребывал с ней, в комнате, в постели, в ее объятиях, как Бог в алтаре. Это постоянное желание женщины, она тюремщица.

В то же время она не готова согласиться на то, чтобы мужчина стал просто ее пленником, и больше ничем. В этом состоит один из болезненных парадоксов любви: становясь узником, божество лишается своей силы. Женщина спасает свою трансцендентность, посвящая ее мужчине, он же должен соединить ее с миром. Если оба любовника полностью погружаются в страсть, их свобода вырождается в имманентность. Единственный выход для них – это смерть, именно в этом отчасти заключается смысл мифа о Тристане и Изольде. Любовники, которые хотят принадлежать лишь друг другу, не могут остаться в живых: они умрут со скуки. Марсель Арлан в «Чужих землях» описал медленную агонию любви, пожирающей самое себя. Женщина осознает эту опасность. Если не считать приступов исступленной ревности, она сама требует, чтобы мужчина действовал, завоевывал мир. Какой же он герой, если не совершает никаких подвигов? Дама обижается, когда рыцарь покидает ее и отправляется совершать новые подвиги, но, если он остается у ее ног, она презирает его. Именно в этом заключаются трудности и муки любви: женщина хочет иметь мужчину целиком и в то же время требует от него, чтобы он был выше всего того, чем можно было бы обладать. Свободное существо не может принадлежать никому, и женщина, которая хочет удержать при себе человека, являющегося, по выражению Хайдеггера, «отсутствующим существом», хорошо знает, что эта попытка обречена на провал. «Мой друг, я люблю вас, как и следует любить, до крайности, до безумия, до исступления, до отчаяния», – пишет Жюли де Леспинас. Женщину с ясной головой идолопоклонническая любовь может привести только к отчаянию. Ведь любовница, требуя, чтобы любовник был героем, гигантом, полубогом, хочет, чтобы он интересовался не только ею, и в то же время для нее счастье возможно лишь при условии, что она полностью завладеет возлюбленным.

Страсть женщины, в своем безусловном отказе от собственных прав, предполагает как раз отсутствие подобного пафоса, подобной готовности к отказу на другой стороне, ибо, откажись оба из любви от самих себя, из этого вышло бы – уж я и не знаю что: должно быть, какой-то вакуум? – пишет Ницше в «Веселой науке». – Женщина хочет быть взятой, принятой, как владение, быть «обладаемой», стало быть – хочет кого-то, кто берет, кто не дает самого себя и не отдает, кто, напротив, должен богатеть «собою»… Женщина предоставляет себя, мужчина приобретает…

Обогащая возлюбленного, женщина по крайней мере чувствует себя счастливой. Она не может стать всем для него, но старается думать, что она ему необходима. Степень необходимости невозможно измерить. Если он «не может жить без нее», она считает себя основой его драгоценного существования и определяет этим собственную цену. Она с радостью служит ему, но он должен принимать ее служение с благодарностью. В соответствии с обычной диалектикой преданности дар превращается в требование. Добросовестно мыслящая женщина начинает задаваться вопросом: действительно ли он нуждается во мне? Мужчина лелеет ее, желает ее с неповторимой нежностью и пылом. Но может быть, и к другой женщине он мог бы испытывать неповторимые чувства? Многие влюбленные женщины поддаются на самообман, они не хотят признавать, что в неповторимом всегда присутствует нечто общее. Мужчина подталкивает их к этой иллюзии, потому что поначалу он разделяет ее. Нередко его страстное желание как бы бросает вызов времени. В тот момент, когда он хочет эту женщину, он хочет ее со всей своей страстью, и только ее одну. Конечно, мгновение это – абсолют, но этот абсолют – мгновение. Обманутая женщина начинает мыслить категориями вечности. Поскольку объятия повелителя превращают ее в богиню, ей начинает казаться, что она, и только она одна, родилась богиней и была предназначена богу. Однако желание мужчины не только бурно, но и преходяще, оно удовлетворяется и быстро угасает. Женщина же чаще всего, отдавшись мужчине, становится его пленницей. На эту тему существует немало легкого чтива и популярных песенок: «Юноша шел мимо, девушка пела… Юноша пел, девушка плакала». Даже если мужчина длительное время привязан к женщине, это еще не значит, что она ему необходима. Она же требует именно этого: самоотречение может спасти ее, только наделив властью. Нельзя пренебречь правилами игры во взаимность. Итак, на ее долю выпадают либо страдания, либо самообман. Нередко поначалу она цепляется за ложь. Она полагает, что мужчина любит ее такой же любовью, какой любит его она. Стараясь обмануть себя, она принимает желание за любовь, эрекцию за желание, любовь за религию. Она принуждает и мужчину лгать ей: «Ты любишь меня? Так же, как вчера? Ты меня не разлюбишь?» Эти вопросы она очень ловко задает как раз в тот момент, когда у мужчины нет времени дать искренние и обстоятельные ответы или когда обстоятельства не позволяют ему этого сделать. Она настойчиво задает их в пылу любовных объятий, выздоравливая после болезни, плача или прощаясь с ним на вокзале. Вырывая у него желаемые ответы, она превращает их в трофеи. Даже не получая ответов, она слышит их в его молчании. Каждая по-настоящему влюбленная женщина в той или иной степени страдает паранойей. У меня была одна подруга, которая, долго не получая писем от отсутствующего любовника, говорила: «Когда хотят порвать, об этом пишут». Затем, получив недвусмысленное письмо, она заявила: «Тот, кто действительно хочет порвать, об этом не пишет».

Слушая исповеди женщин, нелегко отделить здравомыслие от патологического бреда. Поведение мужчины, описываемое охваченной паникой влюбленной женщиной, всегда кажется экстравагантным. Он – невропат, садист, бесхарактерный человек, страдающий от комплекса неполноценности, мазохист, дьявол, подлец или все они, вместе взятые. Никакие, даже самые тонкие психологические объяснения не проливают свет на его поведение. «X обожает меня, страшно ревнует, ему бы хотелось, чтобы, выходя на улицу, я надевала маску. Но это такой необычный человек, он с таким недоверием относится к любви, что, когда я прихожу к нему, он разговаривает со мной на лестничной площадке и даже не впускает в квартиру». Другое признание: «Z обожал меня. Но он был слишком горд, чтобы попросить меня приехать к нему в Лион. Я поехала туда и поселилась у него. Через неделю он выгнал меня, хотя мы не ссорились. После этого я видела его еще два раза. В третий раз я ему позвонила, но он посреди разговора положил трубку. Он невропат». В этих историях не остается ничего загадочного, когда о них говорят мужчины: «Я ее совершенно не любил» или «Я неплохо к ней относился, но не мог бы прожить с ней и месяца». Слишком упорный самообман приводит женщину к психическому заболеванию. Больным эротоманией всегда кажется, что любовник ведет себя загадочно, парадоксально. Поэтому их бред легко берет верх над реальностью. Нормальная женщина чаще всего в конце концов осознает истинное положение вещей, понимает, что любовник ее разлюбил. Но до тех пор, пока обстоятельства не вынуждают ее признать это, она всегда немного лукавит. Даже при взаимной любви в чувствах любовников существует глубокое различие, которое женщина старается не замечать. Необходимо, чтобы мужчина был способен найти смысл жизни не в ней, поскольку сама она надеется обрести оправдание своего существования в нем. Мужчине необходима женщина потому, что она бежит от своей свободы, ему же, если он обладает свободой, без которой не был бы не только героем, но и просто мужчиной, не нужен никто и ничто. Женщина принимает зависимость в силу своей слабости, но как же может стать зависимым от нее тот, кого она любит за силу?

Женщина со страстной и требовательной душой вряд ли может обрести покой в любви, потому что цели, к которым она стремится, противоречивы. Если она страдает и мучится, то рискует стать обременительной для мужчины, рабыней которого она мечтала быть. Не чувствуя себя необходимой, она становится назойливой, невыносимой. Женщинам часто приходится переживать подобную драму. Мудрая и уступчивая возлюбленная примиряется со своей судьбой. Она не может заменить любовнику все, стать для него необходимой и довольствуется тем, что она ему полезна. Другая легко может занять ее место, и она удовлетворяется тем, что пока еще они вместе. Она признает свою зависимость, не требуя взаимности. На этих условиях на ее долю может выпасть скромное счастье, но даже тогда оно не будет безоблачным. Возлюбленная страдает от ожидания еще больше, чем супруга. Если в жене сильнее всего говорит голос возлюбленной, то домашние и материальные хлопоты, различные занятия и удовольствия теряют в ее глазах всякую ценность. От скуки ее может спасти только присутствие мужа. «Когда тебя нет рядом, мне кажется, что на белый свет и смотреть не стоит, все, что случается, представляется мне безжизненным, а сама я превращаюсь в пустое платьице, наброшенное на стул», – пишет Сесиль Соваж вскоре после замужества[450]. Но как мы уже видели, нередко страстная любовь рождается и расцветает вне брачных уз. Один из самых замечательных примеров жизни, целиком посвященной любви, – жизнь Жюльетты Друэ. Это было одно бесконечное ожидание. «Я неизменно нахожусь в одном и том же состоянии, то есть вечно жду тебя», – пишет она Гюго. «Я жду тебя, точно белка, запертая в клетку», «Боже мой! Как же грустно для такой натуры, как моя, только и делать, что всю жизнь ждать», «Ну и день! Мне казалось, что он никогда не кончится, ведь я так ждала тебя. А теперь мне кажется, что он промелькнул слишком быстро, потому что ты так и не пришел…», «Мне кажется, что день тянется вечно», «Я жду тебя, потому что предпочитаю ждать, чем думать, что ты не придешь». Правда, Гюго заставил Жюльетту порвать с ее богатым покровителем князем Демидовым, запер ее в маленькой квартире и в течение двенадцати лет запрещал выходить одной, опасаясь, что она возобновит знакомство с кем-нибудь из старых друзей. Но даже когда жизнь Жюльетты, называвшей себя «твоя маленькая заточенная жертва», стала несколько более свободной, она по-прежнему видела ее смысл лишь в любовнике, хотя встречалась с ним крайне редко. «Я люблю тебя, мой возлюбленный Виктор, – пишет она в 1841 году, – но мне грустно, я так мало, так мало вижу тебя, а в тех редких случаях, когда мы видимся, ты так мало принадлежишь мне, что все эти малости наполняют мое сердце и ум грустью». Она страстно хочет примирить независимость и любовь. «Я хотела бы быть и свободной женщиной, и рабыней, свободной – благодаря профессии, которая бы кормила меня, а рабыней – лишь в любви». Но после того как ее артистическая карьера потерпела полную неудачу, ей пришлось «на всю свою жизнь» примириться с одним положением – положением любовницы. Несмотря на старания быть полезной своему идолу, жизнь ее не была наполнена ничем. Об этом свидетельствуют семнадцать тысяч писем, написанных ею Гюго, она писала по триста-четыреста писем в год. В промежутках между визитами повелителя ей оставалось лишь убивать время. Самое ужасное в положении гаремной женщины состоит в том, что она проводит дни в нестерпимой скуке. В те моменты, когда мужчина не пользуется вещью, которой она для него является, она превращается в ничто. Такова же ситуация возлюбленной: она хочет быть лишь любимой женщиной, все остальное теряет цену в ее глазах. Поэтому она существует, лишь когда любовник рядом с ней, занимается ею; она ждет его прихода, его желания, его пробуждения, а как только он уходит, она вновь начинает его ждать. Именно в этом состоит проклятие героинь «Переулка» Фанни Херст и «Погоды на улицах» Р. Леманн, жриц и жертв чистой любви. Эта жестокая кара постигает всех, кто не хочет взять свою судьбу в собственные руки.

Ожидание может быть радостным; если та, что ждет возлюбленного, знает, как он спешит к ней, как любит ее, тогда в ожидании – восторг, обещания. Но когда проходит доверчивое опьянение любви, во время которого возлюбленная, словно наяву, видит даже отсутствующего любовника, к пустоте, порождаемой его отлучками, примешивается мучительное беспокойство: ведь он может никогда больше не прийти. Я знала одну женщину, которая каждый раз встречала любовника с удивлением. «Я думала, что ты больше не придешь», – говорила она. А если он спрашивал почему, она отвечала: «Могло случиться, что ты бы не пришел: когда я тебя жду, мне всегда кажется, что я тебя больше не увижу». Ведь он может разлюбить, может полюбить другую женщину. Дело в том, что неистовство, с которым женщина стремится обмануть себя, говоря: «Он безумно любит меня, он не может любить никого, кроме меня», не исключает мук ревности. Отличительное свойство самообмана заключается в возможности страстно утверждать противоречивые вещи. Так, сумасшедший, упрямо называя себя Наполеоном, без труда признает, что он также ученик парикмахера. Женщина редко идет на то, чтобы спросить себя: «Любит ли он меня по-настоящему?» Но зато она постоянно ломает голову над вопросом: не любит ли он кого-нибудь другого? Она не допускает мысли, что пыл любовника может мало-помалу остыть, не верит, что любовь для него может иметь меньшую ценность, чем для нее, она сразу же начинает воображать, что у нее появилась соперница. Для нее любовь – это и свободное чувство, и колдовские чары, поэтому она полагает, что свободная любовь «ее» мужчины принадлежит ей, но он «опутан», «попал в сеть» ловкой интриганки. Мужчина воспринимает женщину как существо, подобное ему в своей имманентности, поэтому он нередко разыгрывает из себя Бубуроша. Ему трудно представить себе, что в ней есть нечто, что ускользает от его понимания. Мужская ревность – это обычно мимолетный порыв чувств, такой же, как и сама мужская любовь. Этот порыв может быть бурным и даже опасным, но тревога редко поселяется надолго в сердце мужчины. Для мужчины ревность чаще всего есть компенсация за что-то: когда у него плохо идут дела, когда жизнь бьет его, он уверен, что это все женские козни[451]. Женщина же, которая любит мужчину в его инаковости, в его трансцендентности, постоянно чувствует себя в опасности. Между предательским отсутствием и неверностью разница невелика. Как только женщина чувствует, что любима меньше, чем раньше, она начинает ревновать, а поскольку она очень требовательна, то она чувствует это почти всегда. Ее упреки и претензии, какими бы причинами они ни были вызваны, всегда выливаются в сцены ревности. Так она выражает нетерпение и скуку ожидания, горькое чувство зависимости, сожаление о своей искалеченной жизни. Каждый взгляд, который мужчина бросает на другую женщину, ставит на карту ее судьбу; ведь ради него она отреклась от себя. Именно поэтому она так сердится, если ее любовник даже вскользь взглянет на другую. А если он напоминает ей о том, что недавно она не могла оторвать глаз от незнакомого мужчины, она убежденно отвечает: «Это совсем другое дело». И она права. Мужчина ничего не получит от взглядов женщин, она дарит ему себя только в том случае, если ее плоть становится его добычей. Женщина же, на которую бросают полные вожделения взгляды, немедленно превращается в привлекательный и желанный объект, при этом возлюбленная, которой пренебрегают, «возвращается в прах, из которого она вышла». Итак, она постоянно настороже. Что он делает? На кого смотрит? С кем разговаривает? То, что она получила благодаря желанию, может быть отнято у нее улыбкой, достаточно одного мгновения для того, чтобы изгнать ее из «сияющего света бессмертия» в сумерки повседневности. Все, что она имеет, ей дала любовь; потеряв ее, она потеряет все. Неясная или определенная, безосновательная или обоснованная, ревность представляет собой для женщины страшную пытку, потому что она подрывает ее веру в любовь. Если измена несомненна, она должна либо отказаться воспринимать любовь как религию, либо отказаться от подобной любви. Это такое глубокое потрясение, что нет ничего удивительного в том, что сомневающаяся и заблуждающаяся влюбленная женщина поочередно мучится то от желания узнать убийственную правду, то от страха перед ней.

Поскольку женщине присущи одновременно высокомерие и нервозность, часто она, постоянно ревнуя, направляет свою ревность не по адресу: Жюльетта Друэ мучилась подозрениями по поводу всех женщин, с которыми общался Гюго, не боялась она только Леони Биар, которая была его любовницей в течение восьми лет. Для неуверенной в себе женщины каждая другая женщина – опасная соперница. Любовь убивает дружбу, потому что влюбленная замыкается в мире любимого мужчины; ревность усугубляет одиночество и тем самым еще больше закабаляет женщину. В то же время ревность служит противоядием от скуки; удерживать мужа – это настоящая работа, удерживать любовника – это нечто вроде подвижничества. Женщина, которая, погрузившись в счастливое обожание, перестала было заботиться о своей внешности, вновь начинает уделять ей внимание, как только чувствует опасность. Наряды, украшения дома, светские успехи превращаются в элементы схватки. Борьба – это тонизирующая деятельность, и, до тех пор пока воительница уверена в победе, она доставляет ей острое удовольствие. Но тревожный страх перед поражением превращает великодушный дар в унизительную кабалу. Мужчина, защищаясь, нападает; женщина же, даже если она горда, вынуждена становиться тихой и пассивной. Ее лучшее оружие – уловки, осторожность, хитрость, улыбки, очарование, покорность. Я вспоминаю одну молодую женщину, к которой я неожиданно зашла однажды вечером; когда я от нее уходила два часа спустя, она была хмурой, небрежно накрашенной и одетой, теперь же она ждала его. Когда она увидела меня, ее лицо приняло свое обычное выражение, но за долю секунды я успела увидеть ее в ожидании встречи с ним, натянутую от страха и лицемерия, готовую с улыбкой перенести любое страдание. Она была тщательно причесана, ярко накрашена, на ней была ослепительно-белая кружевная блузка. Нарядная одежда – тоже орудие борьбы. Массажисты и косметологи знают, с какой трагической серьезностью их клиентки относятся к самым, казалось бы, пустяковым услугам. Женщине нужно придумать что-нибудь, чтобы вновь соблазнить любовника, стать той, которую он хотел бы встретить и которой хотел бы обладать. Но все усилия тщетны, ей не удается возродить в себе образ Другой, который когда-то привлек мужчину и который может привлечь его в иной женщине. В любовнике живет то же двойственное и невероятное требование, что и в муже: он хочет, чтобы любовница была абсолютно «его» и в то же время «чужой», новой, он хочет, чтобы она в точности соответствовала его мечте и при этом отличалась от всего, что он может вообразить, чтобы она отвечала его ожиданиям и была удивительно неожиданной. Это противоречие разрывает женщину и обрекает ее на поражение. Она пытается стать такой, какой ее хочет видеть любовник. Многие женщины, которые в начальную пору любви, утверждающей их в самолюбовании, расцветают, – доходят до маниакального, пугающего состояния униженности, как только начинают чувствовать охлаждение любовника. Поглощенные одной мыслью, опустившиеся, они раздражают любовника. Слепо отдаваясь мужчине, женщина теряет свою свободу, которая поначалу придавала ей такую соблазнительность. Мужчина ищет в ней свое отражение, но, если это отражение слишком похоже на него, ему становится скучно. Одно из несчастий влюбленной женщины заключается в том, что любовь уродует и уничтожает ее, она становится рабыней, служанкой, слишком послушной тенью, слишком похожим отражением. Осознавая это, она приходит в отчаяние, от которого ее достоинства умаляются еще больше. Она плачет, жалуется, устраивает сцены и окончательно теряет всякую привлекательность. Существующий есть то, что он делает; она же ради того, чтобы «быть», вверила себя сознанию другого, отказавшись что-либо делать. «Я умею только любить», – пишет Жюли де Леспинас. Заглавие романа Доминик Ролен «Я вся – любовь» – это девиз влюбленной женщины. В ней нет ничего, кроме любви, но, если любовь лишается объекта, женщина превращается в ничто.

Нередко она понимает, что ведет себя неправильно, и пытается возродить свою свободу, вновь стать для любовника непредсказуемой. Тогда она начинает кокетничать. Если она возбуждает желание в других мужчинах, пресыщенный любовник вновь начинает проявлять к ней интерес. Это избитая тема многих «ехидных» романов. Пока послушная Альбертина находится рядом с Прустом, она кажется ему пресной, на расстоянии она вновь становится загадочной, он ревнует и по-новому оценивает ее. Однако подобные уловки таят в себе опасность. Если мужчина отдает себе в них отчет, они лишь подчеркивают жалкую зависимость любовницы. Но и в случае успеха они рискованны; мужчина пренебрегает женщиной, потому что уверен в том, что она принадлежит ему, но из-за этой же уверенности он к ней привязан. Неизвестно, чему повредит неверность: пренебрежению или привязанности. Может случиться, что оскорбленный мужчина отвернется от охладевшей к нему любовницы. Да, он хочет, чтобы она была свободна, но в то же время он хочет, чтобы она была ему предана. Эта опасность известна женщине, она парализует ее кокетство. Влюбленной женщине редко удается удачно играть в такую игру, слишком силен ее страх попасться в собственные сети. Если в ней еще сохраняется уважение к любовнику, ей противно обманывать его, ведь в ее глазах он остается богом. Выигрывая, она ниспровергает своего идола; проигрывая, гибнет сама. Спасения нет.

Осмотрительная влюбленная – но эти два слова плохо сочетаются друг с другом – старается превратить страсть любовника в нежность, дружбу, привычку. Иногда она пытается привязать его более прочными узами, родив ему ребенка или выйдя за него замуж. Желание стать женой своего любовника не дает покоя многим возлюбленным, поскольку они стремятся к прочному положению. Ловкая любовница пользуется великодушием молодого любовника для того, чтобы обеспечить свое будущее. Однако женщина, занимающаяся подобного рода спекуляциями, не заслуживает имени возлюбленной. Дело в том, что возлюбленная, неистово мечтая навсегда завладеть свободой любовника, не помышляет об ее уничтожении. Именно поэтому любовь-религия, за исключением тех редких случаев, когда свободные обязательства сохраняются всю жизнь, ведет к катастрофе. М-ль де Леспинас повезло в ее связи с Мора: она охладела первой. Охладела она потому, что встретила Гибера, который, в свою очередь, быстро охладел к ней. Любовь г-жи д’Агу и Листа умерла вследствие следующей неумолимой логики: страстный, живой и честолюбивый Лист был очень привлекателен, но те же качества толкали его все к новым и новым увлечениям. Он неминуемо должен был расстаться с португальской монашенкой. Платой за пылкость, придававшую д’Аннунцио такую обворожительность (по словам Айседоры Дункан), была его неверность. Мужчина может глубоко переживать разрыв с женщиной, но в конце концов у него остается его мужская жизнь. У покинутой женщины ничего не остается, она превращается в ничто. Если у нее спрашивают: «А как вы жили раньше?» – она даже не в состоянии вспомнить об этом. Она отреклась от своего собственного мира и избрала себе новую отчизну, из которой ее неожиданно изгоняют. Она отреклась от всех ценностей, в которые верила, разорвала дружеские связи и теперь оказывается одна, в пустыне, без крыши над головой. Как ей начать новую жизнь, ведь у нее нет ничего, кроме возлюбленного. Она погружается в бредовые грезы, как когда-то женщины удалялись в монастырь. Если же женщина слишком благоразумна, ей остается лишь умереть. Очень быстро, как это случилось с м-ль де Леспинас, или в медленных муках. Агония может длиться долго. Если в течение десяти или двадцати лет женщина отдавалась мужчине телом и душой, если он прочно держался на пьедестале, на который она его возвела, разрыв для нее – сокрушительная катастрофа. «Что мне делать, – спрашивала одна сорокалетняя женщина, – что мне делать, если Жак меня больше не любит?» Она тщательно одевалась, причесывалась, красилась, но ее застывшее, постаревшее лицо вряд ли могло внушить кому-нибудь любовь. А сама она, прожив двадцать лет в тени одного мужчины, разве могла полюбить другого? Когда человеку сорок лет, ему остаются еще долгие годы жизни. Помню одну женщину, глаза которой по-прежнему оставались красивыми, а черты лица – благородными, несмотря на опухшее от плача лицо. Она, слепая и глухая ко всему, даже не замечала, как на людях по лицу ее текли слезы. Теперь ее божество другой говорит слова, придуманные для нее. Как королева, лишившаяся трона, она не уверена в том, что у нее действительно когда-то было королевство. Если женщина молода, она может исцелиться, ее излечит новая любовь. Иногда она отдается ей более сдержанно, понимая, что все то, что не уникально, не может быть абсолютным. Но нередко она губит себя в ней еще неистовей, чем в первой любви, потому что стремится искупить прошлое поражение. Неудача в абсолютной любви может стать плодотворным испытанием только в случае, если женщина способна взять себя в руки. Расставшись с Абеляром, Элоиза не потеряла себя, потому что, став настоятельницей монастыря, создала себе независимую жизнь. Героини Колетт слишком горды и душевно богаты, чтобы позволить погубить себя любовному разочарованию: Рене Мере спасается работой, а Сидо говорит своей дочери Колетт, что не слишком опасается за ее любовную жизнь, потому что знает, что в ее душе, кроме качеств возлюбленной, есть и другие качества. Однако лишь немногие преступления влекут за собой худшие наказания, чем великодушное заблуждение женщины, заключающееся в том, что она полностью отдается в руки другого человека. Подлинная любовь должна была бы быть основана на взаимном признании двух свобод. Каждый из любящих чувствовал бы себя в этом случае и самим собой, и Другим, ни одному из них не пришлось бы отрекаться от своей трансцендентности или калечить себя. Оба они вместе находили бы в мире ценности и цели. Каждый из них, даря себя возлюбленному, познавал бы себя и обогащал свой мир. Жорж Гюсдорф в своей работе о самопознании[452] очень точно описывает, чего ждет от любви мужчина:

Любовь открывает нам нас самих, заставляя нас превзойти самих себя. При соприкосновении с кем-то посторонним, но дополняющим нас, мы утверждаем себя. Любовь, как форма познания, открывает нам новые горизонты и края в мире, где мы всегда жили. В этом заключается великая тайна: меняется мир, меняюсь я сам. И знаю об этом не я один. Более того, есть кто-то, кто мне это открыл. Так женщина играет необходимую и основополагающую роль в познании мужчиной самого себя.

Именно этим объясняется та важность, которую приобретает для молодого человека наука любви[453]. Мы видели, как Стендаль и Мальро восхищались чудом, превращающим «меня самого в другого». Но Гюсдорф не прав, когда он пишет: «Точно так же мужчина является для женщины необходимым звеном, связывающим ее самое с ней самой», ибо в настоящее время положение женщины не точно таково. Мужчина познает себя в Другом, но он остается самим собой, его новое лицо вписывается в его целостную личность. Для женщины такая ситуация была бы возможна, только если бы она так же полноценно существовала «для себя», то есть обладала экономической независимостью, стремилась к достижению собственных целей и была непосредственно связана с обществом. При этих условиях в любви возможно равенство, его описал Мальро в отношениях между Кио и Мэй. Тогда женщина может даже играть мужскую, главенствующую роль, как играла, например, г-жа де Варанс по отношению к Руссо или Леа по отношению к Шери. Но в большинстве случаев женщина осознает себя лишь в качестве Другого, часть ее личности, предназначенная «для Другого», становится самой ее сущностью. Любовь для нее – это не дух посредничества между собой и собой, потому что она не обретает самое себя в своем субъективном существовании. Вся ее личность сведена лишь к роли любовницы, которую не только открыл, но и сотворил мужчина, и ее благополучие зависит от этой основавшей ее деспотической свободы, которая в любой момент может ее уничтожить. Ее жизнь проходит в страхе перед тем, кто, не до конца осознавая это и не очень желая, держит ее судьбу в своих руках. Ей грозит опасность от другого, она – запуганный и бессильный свидетель собственной судьбы. Поневоле тиран и палач, этот другой наперекор ей и себе принимает облик врага. Вместо слияния, к которому она стремится, влюбленная женщина приходит к горькому одиночеству, вместо взаимопонимания ее ждет борьба, а то и ненависть. Для женщины любовь – это отчаянная попытка, приняв зависимость, на которую она обречена, преодолеть ее. Но зависимость, даже если она добровольна, ведет лишь к страху и порабощению.

Мужчины многократно провозглашали, что для женщины любовь – это высшее свершение. «Женщина, которая любит как женщина, становится еще больше женщиной», – говорит Ницше. А вот слова Бальзака: «В высоком смысле жизнь мужчины есть слава, а жизнь женщины есть любовь. Женщина равна мужчине лишь тогда, когда она превращает свою жизнь в вечный дар, тогда как жизнь мужчины – это вечное действие». Но и в этих словах заключен жестокий обман, поскольку мужчинам нет дела до дара, приносимого им женщинами. Мужчине не нужна ни безоговорочная преданность, которой он требует, ни любовь-поклонение, которая тешит его тщеславие. Он их принимает только при условии, что не должен отвечать взаимностью, которой требует подобная позиция женщины. В соответствии с его проповедями женщина обязана дарить себя, но этот дар раздражает его. И растерянная женщина остается один на один со своими отвергнутыми дарами и со своим бесполезным существованием. В тот день, когда женщина сможет любить благодаря своей силе, а не благодаря слабости, когда она будет любить не для того, чтобы бежать от себя, а для того, чтобы себя найти, не для того, чтобы отречься от себя, а для того, чтобы себя утвердить, – в тот день любовь станет для нее, как и для мужчины, не смертельной опасностью, а источником жизни. Пока же она в самом патетическом виде представляет собой проклятие, тяготеющее над женщиной, запертой в женском мире, искалеченной, неспособной обходиться без посторонней помощи. Бесчисленные мученицы любви свидетельствуют против несправедливости судьбы, предлагающей им в качестве единственного спасения бесплодный ад.

Глава XIII. Богоискательница

Любовь предписана женщине как ее высшее призвание, и, обращая свои чувства к мужчине, женщина ищет в нем бога. Если же в силу обстоятельств человеческая любовь ей недоступна, если она разочарована или слишком требовательна, она поклоняется божественному началу в лице самого Бога. Конечно, бывали и мужчины, горевшие тем же пламенем, но, во-первых, их немного, а во-вторых, их рвение всегда принимало интеллектуальную и весьма рафинированную форму. Что касается женщин, становящихся Христовыми невестами, то имя им легион и отдаются они своей судьбе с поразительной эмоциональностью. Женщина привыкла жить на коленях, обычно она ждет, что спасение придет к ней с небес, где царствуют мужчины. Они тоже скрыты от нее облаками. Их величие открывается ей, когда она проникает по ту сторону завесы их плотского присутствия. Возлюбленный часто отсутствует, он сообщается со своей обожательницей, прибегая к неким знакам, она может познать его сердце только благодаря догматической вере, и чем выше она его ставит, тем непонятнее кажется ей его поведение. Мы уже видели, что при эротомании подобную веру не может поколебать никакое опровержение. Женщине не нужны ни свидания, ни прикосновения, для того чтобы чувствовать рядом с собой присутствие божества. Идет ли речь о враче, священнике или Боге, она связывает с ними одни и те же бесспорные истины и рабски подставляет свою душу волнам любви, нисходящим свыше. Любовь к мужчине и любовь к Богу переплетаются в ней не потому, что вторая является сублимацией первой, а потому, что первая также представляет собой порыв к трансцендентному, к абсолютному. В любом случае влюбленная женщина хочет спасти свое случайное существование, соединив его с Целым, воплощенным в суверенной личности.

Это совмещение обращает на себя внимание во многих случаях – патологических и нормальных, – когда обожествляется любовник или Бог приобретает человеческие черты. Я приведу лишь один из них, описанный Фердьером в его работе об эротомании. Рассказывает больная:

В 1923 году я переписывалась с одним журналистом из газеты «Пресс», каждый день я читала его статьи о нравственности, я читала в них между строк, мне казалось, что он мне отвечает, дает советы. Я сочиняла любовные письма, я часто ему писала… В 1924 году меня внезапно осенило: мне казалось, что Бог ищет женщину и что Он скоро заговорит со мной. У меня было впечатление, что Он возложил на меня миссию, что Он избрал меня для того, чтобы основать храм. Мне казалось, что я являюсь центром большого поселения, где живут женщины, которых лечат доктора… Именно в этот момент… меня отправили в психиатрическую лечебницу в Клермоне… Там были молодые доктора, которые хотели переделать мир; находясь в палате, я ощущала их поцелуи на своих руках, мне казалось, что я держу в руках их половые органы, однажды они мне сказали: «Ты не чувствительная, а чувственная, повернись»; я повернулась и почувствовала их в себе, это было очень приятно… Заведующий отделением доктор Д. был похож на Бога; когда он подходил к моей кровати, я чувствовала, что между нами что-то происходит. Глядя на меня, он как бы говорил: «Я весь принадлежу тебе». Он действительно любил меня; однажды он пристально и очень необычно поглядел на меня… его зеленые глаза стали голубого цвета, как небо, они чудесным образом увеличились… он наблюдал, какое впечатление это на меня производит, разговаривая с другой больной, и улыбался… я не могла думать ни о чем, кроме этого, ни о ком, кроме доктора Д., клин клином не выбьешь, и, несмотря на всех моих любовников (у меня их было пятнадцать или шестнадцать), я не могла разлюбить его. Это его вина… в течение двенадцати лет или дольше я мысленно разговаривала с ним… когда я хотела забыть его, он снова возникал… иногда он немного посмеивался надо мной… «Видишь, ты боишься меня, – говорил он еще, – ты можешь любить других, но ты всегда будешь возвращаться ко мне…» Я часто писала ему письма, даже назначала свидания и ходила на них. В прошлом году я навестила его, но он напустил на себя холодность, в нем не было ни капли тепла, я почувствовала себя глупо и ушла… Правда, мне говорили, что он женился на другой женщине, но меня он будет любить всегда… это мой супруг, хотя между нами никогда не было полового акта, который бы связал нас… «Оставь все, – говорит он иногда, – со мной ты будешь постоянно возвышаться, ты станешь неземным существом». Видите: всякий раз, когда я ищу Бога, я нахожу мужчину; я уже не знаю, в какую веру мне обратиться.

Это патологический случай. Но у многих набожных женщин наблюдается глубокое смешение образа мужчины и Бога. Промежуточное положение между небом и землей чаще всего занимает исповедник. Он слушает кающуюся женщину, открывающую перед ним душу, земным ухом, но в его устремленном на нее взгляде сияет небесный свет. Это человек, сопричастный Богу, это Бог, присутствующий на земле в облике человека. Вот как мадам Гюйон описывает свою встречу с отцом Лакомбом: «Мне казалось, что из самой глубины его души на меня нисходила благодать, которая затем возвращалась от меня к нему, так что и он испытывал то же самое». Благодаря вмешательству священника она вырвалась из холодности, от которой страдала в течение многих лет, в ее душе вновь запылал огонь. И весь свой длительный период набожности она прожила рядом с ним. Она признается: «Это было единое целое, до такой степени, что я уже не могла отличить его от Бога». Было бы очень поверхностно говорить, что в действительности, будучи влюблена в мужчину, она притворилась, что любит Бога. Она любила этого мужчину, потому что в ее глазах он был не самим собой, а кем-то другим. Так же как больная, описанная Фердьером, она безотчетно стремилась к высшему источнику ценностей. Именно к этому стремится любая верующая женщина. Мужчина-посредник зачастую нужен ей для того, чтобы вознестись к пустынным небесам, но она вполне может обойтись без него. Плохо отличая действительность от игры, сексуальный акт от магического действа, воображаемый предмет от реального, женщина проявляет удивительную способность телом ощущать отсутствие. Гораздо более серьезно обстоит дело, когда, как это иногда случается, набожность накладывается на эротоманию. Эротоманка чувствует себя отмеченной любовью некоего верховного существа. Именно ему принадлежит инициатива в любовных отношениях, он любит ее более страстно, чем она его, он втайне от всех подает ей неопровержимые знаки своих чувств, он ревнует и раздражается и даже не останавливается перед наказанием, если его избранница не проявляет достаточной пылкости. Однако он никогда не появляется как реальный человек из плоти и крови. Все то же самое можно сказать о верующей женщине: Бог испокон веку лелеет душу, которую озаряет своей любовью. Для нее Он пролил свою кровь, для нее готовит сияющие чертоги, и ей остается лишь с готовностью отдаваться пламенным чувствам.

Сегодня все признают, что эротомания может быть как платонической, так и сексуальной. Точно так же плоть в той или иной степени причастна к чувствам, которые верующая женщина посвящает Богу. Она выражает их так же, как это делают земные любовники. Созерцая изображение Иисуса, сжимающего в объятиях святого Франциска, Анджела из Фолиньо услышала голос Христа, говорившего ей: «Вот как крепко Я буду тебя обнимать, так крепко, что земными чувствами этого нельзя ощутить… Я никогда не покину тебя, если ты меня любишь». Г-жа Гюйон пишет: «Любовь не давала мне ни минуты покоя. Я говорила Ему: возлюбленный мой, достаточно, оставьте меня». «Я стремлюсь к любви, пронзающей душу несказанным трепетом, лишающей чувств…» «Боже мой! Если бы самым чувственным женщинам Ты дал испытать то, что испытываю я, они отвернулись бы от своих мнимых удовольствий для того, чтобы изведать истинное наслаждение». Вспомним знаменитое видение святой Терезы:

В руке у [ангела] я вижу длинное золотое копье… Этот ангел иногда является, чтобы вонзать свое копье мне в сердце, проникая им в самые мои внутренности. Когда он затем извлекает копье, мне кажется, что он извлекает вместе с ним и внутренности и оставляет меня пылать великой любовью к Богу. Боль при этом так велика, что я не могу сдерживать стоны, однако она столь сладостна, что я не могу желать, чтобы она покинула меня. Душа моя не удовлетворяется ничем, кроме Бога, и поэтому боль моя не телесна, а духовна, хотя тело тоже участвует в ней, и в значительной мере. Эти любовные ласки души и Бога так сладостны, что я молю Бога, чтобы Он по доброте своей дал их испытать всем, кто думает, что я лгу.

Иногда благочестиво замечают, что исступленно верующая женщина прибегает к эротическим выражениям из-за бедности языка. Но тело у нее тоже только одно, и поэтому она заимствует у земной любви не только слова, но и внешнюю форму поведения. Отдаваясь Богу, она ведет себя так же, как женщина, которая отдается мужчине. Однако это нисколько не умаляет ценности ее чувств. Когда Анджела из Фолиньо становится вслед за порывами своего сердца то «бледной и иссохшей», то «тучной и краснолицей», когда она проливает потоки слез[454] или простирается ниц, то все эти явления нельзя, конечно, рассматривать как чисто «духовные». Но объяснить их лишь ее чрезмерной «возбудимостью» – это все равно что говорить о «снотворных свойствах» мака. Тело ни в коем случае не может быть источником субъективного опыта, поскольку в своем объективном виде оно само олицетворяет субъект. Именно этот последний и переживает все состояния в целостности своего существования. Противники и почитатели религиозных подвижниц полагают, что сексуальное истолкование восторгов святой Терезы низводит ее до уровня истерички. Но истеричный человек теряет свое достоинство не потому, что его тело активно выражает наваждения, а потому, что он подвержен наваждениям, что его свобода парализована и уничтожена. Однако власть, которую факир может приобрести над своим организмом, не превращает его в раба. Движения тела могут выражать порыв к свободе. Тексты святой Терезы не позволяют двусмысленного толкования и доказывают правильность статуи Бернини, который изобразил святую изнемогающей от сокрушительного наслаждения. И тем не менее было бы неправильно считать, что в основе ее чувств лежит «сексуальная сублимация». В ней нет предварительного тайного сексуального желания, которое превращается в любовь к Богу. Влюбленная женщина также не испытывает предварительного, ни на кого не направленного желания, которое затем обращалось бы к тому или иному индивиду. Любовное смятение возникает в ней только тогда, когда появляется любовник, и сразу обращается на него. Так, в едином порыве святая Тереза стремится слиться с Богом и чувствует это слияние всем своим телом. Она не попадает в рабскую зависимость от своих нервов и гормонов, скорее следует восхищаться силе ее веры, проникающей в самую глубину ее плоти. В действительности ценность мистического опыта определяется не степенью его субъективного переживания, а его объективной значимостью. Экстаз почти одинаково проявляется у святой Терезы и Марии Алакок, однако значение их опыта глубоко различно. Тереза в интеллектуальном ключе ставит драматическую проблему отношений между индивидом и трансцендентным существом. Она по-женски пережила опыт, смысл которого выходит далеко за рамки любого объяснения, основанного на сексе, ее место рядом с Хуаном де ла Крусом. Но она – блестящее исключение. Послания ее менее выдающихся сестер сообщают лишь о сугубо женском видении мира и спасения; они стремятся не к трансцендентному, а к искуплению своей женственности[455].

Женщина прежде всего ищет в Божественной любви то, что влюбленная ищет в любви мужчины, – апофеоз своего самолюбования. С вниманием и любовью устремленный на нее взгляд высшего существа представляет для нее необыкновенную удачу. Будучи девушкой и молодой женщиной, г-жа Гюйон постоянно мучилась желанием вызывать любовь и восхищение. Современная протестантская подвижница м-ль Be пишет: «Самое горькое для меня – это когда никто не относится ко мне с особым дружеским участием, не интересуется тем, что во мне происходит». Г-жа Крюденер до такой степени полагала, что Бог постоянно думает о ней, что, по словам Сент-Бева, «в кульминационные моменты любовных игр стонала: „Боже мой, как я счастлива! Простите меня за такое чрезмерное счастье!“» Можно представить себе, какое опьянение охватывает нарциссистку, когда зеркалом ей служит все небо. Ее обожествленный образ вечен, как сам Бог, он никогда не померкнет, в то же время в своей горящей, трепещущей, утопающей в любви груди она ощущает душу, созданную, искупленную, лелеемую возлюбленным Отцом; она одновременно обнимает и своего двойника, и самое себя, бесконечно возвышенную Богом. Следующие тексты святой Анджелы из Фолиньо ярко показывают это. Вот что говорит ей Иисус:

Моя нежная дочь, дочь Моя, возлюбленная Моя, Мой храм. Дочь Моя, Моя возлюбленная, люби Меня, ибо Я люблю тебя, сильно, так сильно, как ты не можешь любить Меня. Вся твоя жизнь: то, что ты ешь, то, что ты пьешь, как ты спишь, – все нравится Мне. При твоем посредстве Я совершу великие дела в глазах народов; благодаря тебе Я буду познан, благодаря тебе Мое имя восславит множество народов. Дочь Моя, супруга Моя кроткая, Я очень люблю тебя.

Или в другом месте:

Дочь Моя, к которой во Мне столько нежности, сколько не может быть у тебя ко Мне, Моя отрада, сердце всемогущего Бога лежит теперь на твоем сердце… Всемогущий Бог вложил в тебя много любви, больше, чем в любую другую женщину этого города, он сделал тебя своей отрадой.

И еще:

Я так люблю тебя, что не замечаю больше твоих слабостей, Мои глаза больше не смотрят на них. Я вложил в тебя бесценное сокровище.

Избранница не может не отвечать страстной любовью на столь пылкие откровения, нисходящие с такой высоты. Она пытается соединиться с возлюбленным, прибегая к приему, привычному для влюбленной женщины: к самоотречению. «У меня есть только одно дело: любить, забыть себя, отречься от себя», – пишет Мария Алакок. Экстаз выражает телесно это отречение от собственного «я»: она ничего не видит, не чувствует, забывает о своем теле, отвергает его. Сила самоотдачи, глубочайшая пассивность указывают на ослепительное и суверенное Присутствие. Квиетизм г-жи Гюйон возводил подобную пассивность в систему: бо́льшую часть времени она проводила в состоянии, напоминавшем каталепсию, жила как во сне.

Большинство исступленно верующих женщин не удовлетворяются лишь пассивным посвящением себя Богу. Они стремятся к активному самоуничижению и достигают этого умерщвлением плоти. Конечно, аскетизм практиковался также монахами и верующими мужчинами. Но ожесточение, с которым женщина издевается над своей плотью, не сравнимо ни с чем. Мы уже видели, как неоднозначно женщина относится к своему телу, она ведет его к славе, подвергая унижениям и страданиям. Предназначенная для любовника в качестве вещи, удовлетворяющей его потребности в удовольствии, она превращает себя в храм, в идола; раздираемая болью при родах, она дает жизнь героям. Религиозная подвижница истязает свою плоть для того, чтобы иметь право притязать на нее; низводя ее до мерзости, она обращает ее в орудие своего спасения. Только этим можно объяснить странные эксцессы, которым предавались некоторые святые. Святая Анджела из Фолиньо рассказывает, с каким наслаждением она пила воду, в которой только что омывала руки и ноги прокаженным:

Эта вода наполнила нас такой нежностью, что весь обратный путь мы были преисполнены радостью. Никогда я не пила с таким наслаждением. У меня в горле застрял кусок чешуйчатой кожи, оторвавшейся от язвы прокаженного. Вместо того чтобы выплюнуть его, я с большим усилием его проглотила. Мне казалось, что я вышла от причастия. Я никогда не сумею выразить охватившую меня радость.

Известно, что Мария Алакок вылизывала рвоту больной; в автобиографии она описывает, какое счастье она ощутила, наполнив рот экскрементами человека, страдавшего поносом. Иисус вознаградил ее, продержав в течение трех часов ее губы прижатыми к своему сердцу. Набожность принимает плотскую окраску особенно в странах, народам которых свойственна пылкая чувственность, таких как Италия и Испания. В одной деревне в Абруццо женщины до сих пор в кровь царапают языки, облизывая камни на дороге, ведущей к кресту. Поступая таким образом, они лишь подражают Спасителю, который защитил людскую плоть, унизив свою собственную. Женщины воспринимают это великое таинство значительно конкретнее, чем мужчины.

Нередко Бог является женщине под видом супруга, иногда Он предстает перед ней во всем своем величии, сияя белизной и красотой. Он облачает ее в свадебный наряд, коронует ее, берет за руку, обещает ей божественный апофеоз. Но чаще всего Он является в виде человека из плоти и крови. Обручальное кольцо, которое Иисус подарил святой Екатерине и которое она невидимо носила на пальце, – это то «кольцо из плоти», которое Ему обрезали во время обряда обрезания. Но что самое важное, Бог для женщины – это измученное, окровавленное тело: ведь самый сильный пыл охватывает ее, когда она созерцает распятие. Она отождествляет себя с Девой Марией, которая обнимает прах своего Сына, или с Магдалиной, которая стоит у креста и на которую падают капли крови Возлюбленного. Так женщина дает волю садомазохистским видениям. Глядя на унижение Бога, она восхищается падением человека. Образ бездыханного, пассивного, израненного распятого Христа вытесняет образ бело-розовой жертвы, отданной на растерзание хищникам, на поругание мужчинам, пронзенной кинжалом, образ, с которым женщина в детстве так часто отождествляла себя. Она с глубоким потрясением видит, что мужчина, мужчина-бог взял на себя ее роль. Ведь это она пригвождена к кресту в ожидании воскресения. Да, это она, у нее есть доказательства этого: ее лоб окровавлен от тернового венца, ее руки, ноги, ребра пронзены невидимыми гвоздями. Из трехсот двадцати одного стигматика, которых насчитывает католическая церковь, лишь сорок семь – мужчины, остальные – в том числе Елена Венгерская, Иоанна из Орвьето, Гертруда фон Оостен, Осанна из Мантуи, Клара Монтефалькская – женщины, чаще всего уже пережившие менопаузу. Самая знаменитая из них, Катерина Эммерик, была отмечена стигматами в молодом возрасте. Когда ей было двадцать четыре года, она возжелала мученичества тернового венца, и ей привиделся окруженный сиянием юноша, который подошел к ней и возложил его ей на голову. На следующий день виски и лоб у нее распухли и начали кровоточить. Четыре года спустя она в молитвенном исступлении увидела израненного Христа. Из Его ран исходили лучи, острые, как заточенные лезвия; после этого видения на руках, ногах и боках святой выступили капли крови. Она исходила кровавым потом, кашляла кровью. Еще и сегодня каждую Страстную пятницу Тереза Нойман обращает к пришедшим ей поклониться лицо, залитое кровью Христа. Стигматы представляют собой высшую ступень таинственной алхимии, с помощью которой обожествляется плоть, поскольку кровавые муки суть проявления Божественной любви. Нетрудно понять, почему женщины с таким необычным трепетом относятся к превращению кровавых пятен в чистое золотое пламя. Они никогда не забывают о крови, текущей из тела самого достойного из всех мужчин. Святая Екатерина Сиенская говорит об этом почти во всех своих письмах. Анджела из Фолиньо до изнеможения смотрела на сердце Христа и на зияющую рану у Него на боку. Катерина Эммерик надевала красную рубашку, для того чтобы быть похожей на Иисуса, который уподобился «тряпице, пропитанной кровью»; она все видела «сквозь кровь Иисуса». Мария Алакок при уже упоминавшихся обстоятельствах в течение трех часов упивалась Святым Христовым Сердцем. Она предложила верующим для поклонения огромный сгусток крови, окруженный пылающими стрелами любви. В этой эмблеме отразилась великая женская мечта: от крови к славе через любовь.

Некоторых женщин удовлетворяет внутреннее общение с Богом, то есть экстатические состояния, видения, разговоры с Богом. Другим необходимо подтверждать свою религиозность мирскими конкретными делами. Переход от созерцания к действию осуществляется в двух весьма различных формах. Есть женщины, стремящиеся к активной деятельности, такие как святая Екатерина, святая Тереза, Жанна д’Арк; у них – ясные цели и трезво избранные способы их достижения. Их откровения служат лишь для того, чтобы предметно представить их убеждения и заставить пойти по пути, который уже возник в их воображении. Но есть и нарциссичные женщины, такие как г-жа Гюйон, г-жа Крюденер. Скрыто пылающий в них жар неожиданно приводит их «в апостольское состояние». У них нет ясного осознания своей миссии, они – совершенно так же, как дамы-благотворительницы, в суете сует не очень заботятся о том, что конкретно делают, им важно лишь что-то делать. Так, г-жа Крюденер стала считать, что наделена особыми способностями, лишь после того, как мир узнал ее в качестве посланницы и писательницы; судьбой Александра I она занялась не для того, чтобы осуществить те или иные идеи, а чтобы утвердить себя в роли вдохновленной свыше. Если женщине достаточно намека на красоту и ум, для того чтобы ощутить свою одухотворенность, то, разумеется, считая себя избранницей Божией, она полагает, что ей поручена высокая миссия: она проповедует туманные теории, охотно создает секты, ее опьяняет мысль, что через членов вдохновляемого ею сообщества ее личность многократно повторяется.

Мистический пыл, так же как любовь и даже нарциссизм, совместим с активной, независимой жизнью. Но сами усилия, направленные на достижение индивидуального спасения, ведут лишь к гибели. Женщина либо вступает во взаимоотношения с нереальным, своим двойником, богом, либо создает нереальные взаимоотношения с реальным существом. Ни в том ни в другом случае она не в состоянии воздействовать на мир, не может вырваться за рамки своей субъективности, обрести подлинную свободу; единственная возможность осуществить эту свободу – превратить ее в позитивное действие в человеческом обществе.

Часть четвертая. На пути к освобождению

Глава XIV. Независимая женщина

Французское законодательство не вменяет послушание мужу в число обязанностей супруги: каждая французская гражданка имеет право голоса. Однако эти гражданские свободы остаются абстрактными понятиями, если они не сопровождаются экономической самостоятельностью. Женщина, которую содержит мужчина, будь то жена или куртизанка, не может быть независимой только оттого, что держит в руках бюллетень для голосования. Хотя современные нравы отменили многие запреты, существовавшие ранее, их отмена не внесла глубоких изменений в ситуацию женщины, она по-прежнему остается подчиненной мужчине. Только благодаря труду женщине удалось в значительной мере преодолеть ту дистанцию, что отделяла ее от мужчины. Один только труд может гарантировать ей реальную свободу. Как только женщина перестает вести паразитический образ жизни, система, основанная на ее зависимости, рушится, исчезает необходимость в посреднике-мужчине, который связывает ее с внешним миром. Проклятие, тяготеющее над зависимой женщиной, заключается в том, что ей не дозволено делать что-либо самой. Поэтому она упорствует в невероятном стремлении состояться, будь то в самолюбовании, любви или религии. Но только в активной, производительной деятельности женщина обретает свою трансцендентность. Только реализуя свои собственные проекты, она утверждает себя как реальный субъект, соотнося свою деятельность с достижением поставленных целей; добиваясь денег и прав, она обретает себя и испытывает чувство ответственности. Эти преимущества осознаются многими женщинами, даже теми, которые выполняют самую непритязательную работу. Я слышала, как поденщица, мывшая пол в гостинице, говорила: «Я никогда ничего ни у кого не просила, я всего добилась сама». И оттого что она сама была в силах себя прокормить, она гордилась собой, как какой-нибудь Рокфеллер. Однако не следует думать, что простого обретения права голоса и ремесла достаточно для полного освобождения женщины, – в современном обществе труд не равнозначен свободе. Лишь в социалистическом обществе женщина, получая доступ к труду, обретает и свободу. Сегодня большинство трудящихся подвергаются эксплуатации. Кроме того, несмотря на изменения в положении женщины, социальная структура не претерпела глубоких перемен. Мир, хозяевами в котором всегда были мужчины, по-прежнему сохраняет тот облик, который они ему придали. Эти факты не следует упускать из виду, так как они определяют всю сложность вопроса о женском труде. Недавно одна важная и благомыслящая дама провела опрос среди работниц завода «Рено»; она утверждает, что работницы скорее предпочли бы не работать на заводе, а заниматься домом. Но ведь степень их экономической независимости обусловлена тем, что они являются представительницами экономически угнетенного класса. Кроме этого, работа на заводе не избавляет их от домашнего труда[456]. Если бы им предложили выбирать между сорокачасовой рабочей неделей на заводе или дома, они, по всей вероятности, дали бы другие ответы. Возможно даже, что они с легкой душой согласились бы делать и то и другое, если бы они сами, будучи работницами, были бы хозяевами и составной частью этого мира и участие в его переустройстве приносило бы им радость и гордость. Но в настоящее время, даже если не принимать в расчет крестьянок[457], большинство работающих женщин остаются пленницами традиционного женского мира. Ни общество, ни мужья не оказывают им той помощи, которая необходима для достижения реального равенства с мужчинами. Только женщины, имеющие политические убеждения, активно работающие в профсоюзах, с верой глядящие в будущее, могут находить этический смысл в неблагодарных и утомительных повседневных занятиях. Но поскольку у женщин никогда не бывало свободного времени, поскольку в наследство им досталось традиционное послушание, то нет ничего удивительного в том, что лишь сейчас у них начинает развиваться политическое и социальное чутье. Работа не приносит им моральных и социальных преимуществ, на которые они могли бы надеяться, и естественно, что они без энтузиазма воспринимают связанные с ней неудобства. Естественно также и то, что мидинетки, служащие, секретарши не хотят терять те выгоды, которые приносит им поддержка мужчин. Я уже говорила о том, что возможность очень простым способом, принеся в жертву свое тело, приобщиться к привилегированной касте непреодолимо влечет молодую женщину. Она обречена вступать в любовные интрижки потому только, что ее зарплата минимальна, а тот жизненный стандарт, поддержания которого требует от нее общество, очень высок. Если она довольствуется тем, что зарабатывает сама, она неизбежно превращается в парию, из-за бедного жилища и плохой одежды она лишается всяких развлечений и даже любви. Добродетельные люди учат ее аскетизму, и она подчас питается так же скудно, как монахиня. Но не все способны возлюбить одного лишь Бога, и, если женщина хочет, чтобы ее жизнь удалась, ей нужно нравиться мужчинам. Итак, она соглашается принимать помощь. На это и рассчитывает циничный работодатель, который платит ей нищенскую зарплату. Иногда эта поддержка помогает ей улучшить свою ситуацию и завоевать настоящую независимость, иногда, напротив, она бросает свое ремесло и переходит на содержание. Бывает, что, живя на содержании, она продолжает работать. Работа помогает ей сохранять независимость от любовника, а любовник – забыть о работе. Но в этом случае ей приходится испытывать двойную зависимость: от своей профессиональной деятельности и от мужского покровительства. Для замужней женщины зарплата обычно представляет собой не основной, а дополнительный доход; для женщины, «которой помогает мужчина», именно эта помощь является чем-то второстепенным. Но ни та ни другая не могут своими силами достичь полной независимости.

Однако в настоящее время существует довольно много привилегированных женщин, которые обретают в своей профессии экономическую и социальную автономию. Именно их имеют в виду, когда говорят о возможностях женщины и о ее будущем. Поэтому, несмотря на то что они все еще составляют меньшинство, изучение их ситуации представляет большой интерес. Именно о них постоянно спорят феминисты и антифеминисты. Антифеминисты утверждают, что современные эмансипированные женщины не достигают в жизни никаких заметных успехов и при этом утрачивают внутреннее равновесие. Феминисты преувеличивают достигаемые ими результаты и не желают замечать шаткости их положения. На деле ничто не позволяет утверждать, что эмансипированные женщины избрали неправильный путь. В то же время совершенно очевидно, что в новых условиях они не освоились. Но ведь они прошли пока лишь половину пути. Становясь экономически независимой от мужчины, женщина не обретает тем самым ни морального, ни социального и психологического положения, идентичного положению мужчины. Ее подход к профессиональной деятельности, как и сама ее профессиональная деятельность, находится в зависимости от условий ее жизни в целом. Но ведь когда девушка вступает во взрослую жизнь, она не имеет за собой того багажа, которым располагает юноша, да и общество глядит на нее другими глазами. И мир она воспринимает в иной перспективе. Быть женщиной – значит сегодня для автономного человеческого существа сталкиваться с особыми проблемами.

Привилегия, которой мужчина обладает с самого детства, заключается в том, что его предназначение в качестве человеческого существа не вступает в противоречие с его судьбой как представителя мужского пола. Фаллос для него равнозначен трансцендентности, поэтому он находит, что все его социальные или духовные достижения наделяют его еще большей мужественностью. Он не раздвоен. В то же время, для того чтобы женщина состоялась в своей женственности, от нее требуют превратиться в объект, в жертву, то есть отречься от своих потребностей в качестве полноценного субъекта. Именно это противоречие определяет ситуацию женщины, избравшей свободу. Не желая калечить себя, она не хочет ограничиваться ролью самки, но ведь отказ от особенностей своего пола – тоже увечье. Мужчина – это человеческое существо, обладающее полом, и женщина будет таким же полноценным индивидом, как мужчина, лишь при условии, что и она также будет обладать полом. Отказ от женственности – это отказ от определенной части своей личности. Женоненавистники часто упрекают умных женщин в том, что они «не следят за собой», в то же время они поучают их: «Если вы хотите быть равными нам, вы не должны красить лицо и ногти». Этот совет просто нелеп. Именно потому, что представление о женственности формируется искусственным образом с помощью обычаев и моды, оно навязывается женщине извне. Это представление может изменяться, каноны, правила поведения для женщин и мужчин могут сближаться. На пляжах, например, принадлежностью женского купального костюма стали трусы. Но это ничего не меняет в сути дела: ведь индивид не может формировать представление о женственности по своему усмотрению. Женщина, которая не отвечает этому представлению, теряет свою сексуальную привлекательность, а вслед за тем – и социальную значимость, поскольку сексуальные ценности являются социально значимыми. Отрекаясь от женских свойств, женщина не приобретает мужских. Даже переодевшись в мужской костюм, женщина не может превратиться в мужчину, она остается только травести. Как мы видели, тот же гомосексуализм имеет особые формы проявления, нейтральность и в нем невозможна. Любая негативная позиция всегда имеет свою положительную противоположность. Нередко совсем юной девушке кажется, что она может просто презирать условности, и вследствие этого ее поведение становится демонстративным. Она создает новую ситуацию, порождающую последствия, за которые ей придется расплачиваться. На человека, который не желает подчиняться установленному порядку, смотрят как на бунтовщика. Экстравагантно одевающаяся женщина лжет, говоря, что она это делает лишь потому, что ей так нравится. Она прекрасно знает, что делать то, что нравится, – значит вести себя экстравагантно. И напротив, женщина, не желающая выглядеть эксцентрично, следует общепринятым правилам. Вызывающее поведение, если только за ним не скрывается хороший расчет, неразумно, оно не столько экономит, сколько поглощает время и силы. Женщина, которая не хочет шокировать окружающих или терять свое место в обществе, должна жить так, как положено жить женщине, нередко от этого зависит и ее профессиональный успех. Но если для мужчины конформизм представляет собой нечто совершенно естественное, поскольку обычаи отражают потребности мужчины как автономного и активного индивида, то женщине, стремящейся также стать активным субъектом, необходимо завоевывать свое место в мире, обрекшем ее на пассивность. Эта задача усложняется еще и тем, что замкнутые в своем мире женщины придают преувеличенное значение своим женским занятиям. Так, искусство одеваться или вести хозяйство превратилось в настоящие головоломки. Мужчине почти не приходится заботиться о своей одежде. Она удобна, приспособлена к его активной жизни и вовсе не должна быть изысканной: она не воспринимается как неотъемлемая часть его личности. Кроме того, никто не считает, что он обязан сам содержать свою одежду в порядке, какая-нибудь женщина за плату или по доброй воле освобождает его от этой заботы. Женщине же известно, что люди, которые смотрят на нее, не делают различия между ней самой и ее внешностью. Суждение о ней, уважение к ней, внимание мужчин во многом зависят от того, как она одета. Первоначально ее одежда была рассчитана на ничегонеделание, и она по-прежнему остается непрочной: чулки рвутся, каблуки стаптываются, светлые платья и блузки пачкаются, плиссировка расходится. А ведь чаще всего ей приходится самой приводить в порядок одежду. Никто не возьмется помогать ей по собственной инициативе, а сама она не решается тратить деньги на работу, которую может сделать собственными руками; и без того завивка, укладка волос, косметика и новые платья стоят дорого. У секретарши или студентки, когда она возвращается домой вечером, всегда есть дело: починить чулок, постирать блузку, погладить юбку. Хорошо зарабатывающая женщина освобождена от этих неприятных занятий, но она должна быть одета с изысканной элегантностью, что вынуждает ее тратить много времени на покупки, примерки и т. д. Традиции вменяют также в обязанность женщине, даже незамужней, заботу о своем жилище. Мужчине, присланному на работу в какой-либо город, ничто не мешает поселиться в гостинице. Женщине же лучше найти себе квартиру, которую она должна содержать в безупречном порядке. Ведь ей не простят беспорядка, который у мужчины сочтут совершенно естественным. Но не только общественное мнение побуждает женщину тратить время на уход за собой и на хозяйственные дела. Ради собственного удовлетворения она хочет быть настоящей женщиной. Она бывает довольна собой лишь тогда, когда ей удается создать себе новую жизнь, не отказываясь в то же время от того, к чему ее подготовили мать, детские игры и девичьи грезы. Выросшая в атмосфере нарциссизма, она по-прежнему противопоставляет мужской фаллической гордости свой собственный культ: она хочет быть центром внимания, очаровывать. Мать и другие старшие женщины привили ей любовь к своему гнезду. Первоначально ее мечты о независимости воплощались именно в желании иметь собственное жилье, и они остаются ей дороги даже в том случае, когда она обрела свободу иным путем. Поскольку она не чувствует себя уверенной в мужском мире, ей необходима ниша, где она могла бы укрыться, символ того мира, который она привыкла искать внутри себя самой. Следуя женской традиции, она сама натирает полы и готовит пищу, вместо того чтобы, как ее коллега-мужчина, питаться в ресторане. Она хочет жить и как мужчина, и как женщина, поэтому она перегружена и переутомлена.

Она не хочет терять ни малейшей крупицы женственности потому, что стремится добиться как можно большего успеха в отношениях с другим полом. И именно в области сексуальных отношений перед ней встают самые трудные проблемы. Для того чтобы стать полноценным, равным мужчине индивидом, женщине должен быть доступен мир мужчин так же, как мужчине доступен мир женщин, ей должен быть доступен Другой; однако требования Другого в обоих случаях несимметричны. Положение, состояние, известность, которых добилась женщина, могут восприниматься как ее имманентные достоинства и увеличивать ее сексуальную привлекательность. Но сам факт автономной деятельности делает сомнительной ее женственность, и женщина это знает. Поэтому независимая женщина, особенно женщина интеллигентная, которая осознает свою ситуацию, страдает от комплекса неполноценности. Она не может посвящать своей внешности столько времени, сколько посвящает ей кокетка, для которой единственная цель в жизни – это успех у мужчин. Как она ни старается следовать советам специалистов, она все равно остается дилетанткой в мире элегантности. Женское очарование предполагает, что трансценденция сходит до уровня имманентности и выражается лишь в едва заметном трепете плоти; следует превратиться в добычу, не осознавая себя таковой. Но интеллигентная женщина знает, что она предлагает себя, знает, что она – сознание, субъект, да и невозможно, как по мановению волшебной палочки, изменить свой взгляд и превратить глаза в пустые небесные или водяные блики; невозможно сдержать порыв тела, устремленного к преобразованию мира, и превратиться в статую, оживляемую лишь смутным трепетом. Интеллигентная женщина, преодолевая страх перед неудачей, старательно пытается сыграть эту роль. Но сознательные усилия – это тоже активная деятельность, поэтому в этой роли она проваливается. Интеллигентная женщина совершает те же ошибки, которые совершает стареющая женщина: первая пытается скрыть свои мозги, так же как вторая – свой возраст; она одевается как девочка, без всякой меры украшает свою одежду цветами, оборками, выбирая для нее яркую материю. Она постоянно разыгрывает детское изумление, резвится, скачет, лепечет, изображает развязность, легкомыслие, непосредственность. Она похожа на тех актеров, которые, будучи не в состоянии вызвать в себе чувства, приводящие к расслаблению определенных мускулов, усилием воли напрягают другие мускулы, например тянут вниз веки или уголки рта, вместо того чтобы расслабить их и дать им свободно опуститься. Точно так же женщина с головой тужится изобразить непосредственность. Тщетность усилий раздражает ее; за абсолютно наивным выражением лица внезапно проскальзывают проблески слишком острого ума, в доверчиво приоткрытых губах появляется что-то фальшивое. Ей трудно овладеть искусством нравиться, оттого что в отличие от своих сестер-рабынь она не одержима одним лишь стремлением пленять; как бы сильно ни было ее желание соблазнить мужчину, она не пропитана им до мозга костей. Чувствуя свою несостоятельность, она приходит в ярость и стремится взять реванш, используя приемы, к которым обычно прибегают мужчины; вместо того чтобы слушать, она говорит, высказывает тонкие мысли, описывает оригинальные чувства. Вместо того чтобы соглашаться с собеседником, она ему противоречит, стремится одержать над ним верх. Г-жа де Сталь ловко пользовалась и мужской и женской тактикой и одерживала таким образом поразительные победы; редкий мужчина мог устоять перед ней. Однако вызывающее поведение, которое, например, часто встречается у американских женщин, как правило, не покоряет, а раздражает мужчин. Причиной же такого поведения является скептическое отношение мужчин к женщинам. Если бы они были готовы любить не рабыню, а равное им существо – а ведь мужчины, лишенные высокомерия и комплекса неполноценности, так и поступают, – то женщин перестала бы мучить постоянная мысль о собственной женственности и они стали бы естественней, проще и без стольких усилий вели бы себя так, как это свойственно женщинам, каковыми они, в конце концов, и являются.

Справедливости ради нужно отметить, что мужчины начинают привыкать к новому положению женщины, а женщины, не чувствуя к себе предвзятого отношения, стали значительно более естественны. Теперь работающая женщина не пренебрегает женственностью и не теряет сексуальной привлекательности. Но это завоевание, которое знаменует собой прогресс на пути к равенству, все еще остается неустойчивым. Дело в том, что женщине значительно труднее, чем мужчине, вступать с противоположным полом в те отношения, к которым она стремится. Ее эротическая и сентиментальная жизнь наталкивается на многочисленные препятствия. Но в этом отношении и зависимая женщина не имеет никаких привилегий: в том, что касается секса и чувств, большинство замужних женщин и куртизанок глубоко ущемлены. Проблемы, с которыми сталкивается в этой области независимая женщина, бросаются в глаза просто потому, что она идет по пути борьбы, а не смирения. Ведь все житейские проблемы можно разрешить, тихо похоронив их. Поэтому женщине, которая убивает свои стремления и желания, жить проще, чем той, которая старается жить полной жизнью. Однако эта последняя не желает, чтобы ей ставили в пример первую. Она чувствует себя обойденной судьбой, лишь сравнивая свою жизнь с жизнью мужчины.

Женщина, которая занимается активной, ответственной деятельностью, которая упорно преодолевает возникающие перед ней препятствия, нуждается, так же как мужчина, не только в удовлетворении своих физических потребностей, но и в отдыхе и развлечении, которые она может испытать благодаря удачным сексуальным похождениям. Однако до сих пор еще существуют общественные круги, где за ней не признают права на свободу подобного рода. Пользуясь ею, женщина рискует погубить свою репутацию и карьеру. В любом случае от нее требуют лицемерия, которое тяготит ее. Чем более высокого общественного положения она достигла, тем вероятнее, что на ее поведение закроют глаза. Но в провинции за ней, как правило, пристально следят. Даже при самых благоприятных обстоятельствах – то есть когда женщине не угрожает общественное мнение – ее положение в этом вопросе отличается от положения мужчины. Различия объясняются как традициями, так и теми проблемами, которые возникают у женщины в связи с особой природой ее эротики.

Мужчине ничто не мешает вступать в мимолетную половую связь, которая, на худой конец, может успокоить его плоть и принести ему моральную разрядку. Нашлись женщины, правда в небольшом количестве, которые потребовали, чтобы для женщин также были открыты публичные дома. В романе под названием «Номер 17» одна женщина предлагала открыть дома, где мужчины за плату удовлетворяли бы «сексуальные потребности» женщин[458]. Кажется, в Сан-Франциско когда-то существовало подобное заведение. В него ходили только девочки из публичных домов, которых забавляло, что там они не получают плату, а платят сами. Однако их сутенеры добились того, что его закрыли. Такой выход из положения и утопичен, и нежелателен. Да и скорее всего, он не будет иметь успеха, поскольку, как нам известно, у женщин «сексуальное удовлетворение» не наступает так же механически, как у мужчин, и большинство из них не смогли бы отдаваться сладострастию на таких условиях. Во всяком случае, на сегодняшний день такой возможности для них не существует. Что касается поисков на улице случайного партнера на ночь или на какое-то время, то, если даже предположить, что обладающая сильным темпераментом и преодолевшая все сдерживающие факторы женщина относится к ним без отвращения, они представляют для нее значительно большую опасность, чем для мужчины. Она больше, чем мужчина, рискует заразиться венерическим заболеванием, поскольку предпринимать предосторожности для того, чтобы не передать такое заболевание, должен он. Кроме того, как бы осторожна она ни была, ей всегда грозит опасность забеременеть. Но главное заключается в том, что в отношениях между незнакомыми людьми, в которых верх берут животные инстинкты, значительную роль играет физическая сила. Незнакомая женщина, которую мужчина приводит к себе домой, не представляет для него большой угрозы, ему достаточно лишь не терять бдительности. Для женщины, которая приводит в свой дом незнакомого мужчину, дело обстоит совершенно иначе. Мне рассказывали о двух молодых женщинах, только что приехавших в Париж с целью «повидать жизнь». Пройдясь по ресторанам, они пригласили на ужин двух недурных собой сутенеров, с которыми познакомились на Монмартре. В результате сутенеры, применив силу и угрожая шантажом, ограбили их. Еще более знаменателен другой случай; речь идет о разведенной женщине сорока лет, которая целыми днями не покладая рук работала, для того чтобы прокормить троих детей-подростков и стариков-родителей. Она была еще хороша собой и привлекательна, но у нее совершенно не было времени на светскую жизнь или кокетство, как не было и желания по всем правилам соблазнять какого-либо мужчину. Однако она была чувственна и полагала, что, так же как и мужчина, имеет право удовлетворять потребности своего тела. Иногда по вечерам она бродила по улицам и находила мужчину. Но однажды ее очередной любовник, после того как они провели несколько часов в Булонском лесу, не захотел просто так отпустить ее. Он хотел узнать, как ее зовут, где она живет, хотел видеться с ней и даже поселиться вместе. За то, что она не приняла его предложения, он жестоко избил ее, и она убежала от него перепуганная, в синяках. Привязать к себе любовника, как нередко мужчина привязывает любовницу, содержа его или помогая ему, могут лишь богатые женщины. Среди них встречаются такие, которых устраивает подобная сделка: платя мужчине, они превращают его в орудие и обращаются с ним презрительно и небрежно. Однако, как правило, лишь пожилые женщины способны так резко отделять чувства от эротизма; у молодых же, как мы видели, эти две сферы тесно связаны. Даже многие мужчины не могут представить себе, как можно отделять плоть от сознания. Большинство женщин и подавно не хотят об этом и думать. Впрочем, такие отношения таят в себе обман, который женщины ощущают более остро, чем мужчины: ведь тот, кто платит, сам превращается в орудие, поскольку его партнер пользуется им для того, чтобы добывать себе средства к существованию. Благодаря своей гордости мужчина не замечает двусмысленности эротической драмы, ему не требуется делать усилий, чтобы обмануть себя. Женщина же более уязвима, более чувствительна, но при этом она более здраво рассуждает, она может обмануть себя, только прибегая к изощренной лжи. Поэтому чаще всего мужчина, которому она платит деньги, а для этого надо еще их иметь, не приносит ей удовлетворения.

Большинство женщин, так же как большинство мужчин, хотят не только утолить свои желания, но при этом еще и сохранить чувство собственного достоинства. Когда мужчина наслаждается женщиной и дарит ей наслаждение, он утверждает себя в качестве единственного в своем роде субъекта, он властный завоеватель, щедрый даритель или и тот и другой вместе. Женщине со своей стороны хочется думать, что с помощью удовольствия она подчиняет себе мужчину, что она щедро осыпает его дарами. Поэтому женщина, стремясь внушить мужчине, что она ему необходима, и прибегая при этом к обещаниям возвышенного счастья, к игре на его галантности или к уловкам, возбуждающим в нем совершенно обезличенное желание, легко принимает это стремление за высокий дар. Благодаря такому выгодному для себя убеждению она может домогаться мужчины, не чувствуя унижения, поскольку считает, что ею движет великодушие. Так, в «Ранних всходах» «дама в белом», страстно ждущая ласки от Фила, высокомерно говорит ему: «Я люблю только нищих и голодных». На деле она сама ловко заставляет его стать в позу умоляющего. И тогда, пишет Колетт, «она устремилась в тесный и темный мирок, в котором в своей гордыне могла считать мольбу признанием в отчаянии и где подобные ей попрошайки упиваются собственной иллюзорной щедростью». Г-жа де Варанс относится к тому типу женщин, которые выбирают себе любовников среди молодых или несчастливых мужчин, а также тех, которые стоят ниже их на общественной лестнице, для того чтобы выдать свои желания за великодушие. Но есть и бесстрашные женщины, атакующие самых неприступных мужчин и приходящие в восхищение от мысли, что они их осчастливили, хотя на самом деле те уступают лишь из вежливости или страха.

Если женщина, расставляющая мужчине ловушки, хочет убедить себя в том, что она его одаривает, то та, которая действительно одаривает, напротив, хочет думать, что она овладевает им. «Я из тех женщин, которые овладевают», – говорила мне как-то одна молодая журналистка. В действительности в подобных отношениях, не считая случаев насилия, никто никем не овладевает, и женщины, придерживающиеся такого взгляда, обманывают себя вдвойне. Дело в том, что мужчина нередко соблазняет женщину своей страстью и агрессивностью, он активно завоевывает согласие партнерши. О женщинах же, за редкими исключениями, среди которых можно назвать уже упоминавшуюся мною г-жу де Сталь, этого сказать нельзя. Чаще всего они могут лишь предлагать себя. Ведь большинство мужчин весьма ревностно относятся к своей роли, мужчине хочется пробудить в женщине неповторимое чувство, а не просто быть избранным ею для удовлетворения ее потребностей; такой выбор он рассматривает как эксплуатацию[459]. «Женщина, которая не боится мужчин, внушает им страх», – говорил мне один юноша. Нередко и от зрелых мужчин я слышала: «Терпеть не могу женщин, которые берут на себя инициативу». Стоит женщине слишком смело предложить себя, как мужчина отступает; он хочет побеждать. Итак, женщина может овладеть мужчиной, только превратившись в добычу. Она должна стать неодушевленным предметом, показать свою готовность к покорности. Добиваясь успеха, она думает, что приворожила мужчину по собственной воле, и ощущает себя субъектом. Но если мужчина выказывает ей пренебрежение, она рискует навсегда остаться ненужным предметом. Именно поэтому она чувствует себя глубоко униженной, если мужчина отвергает ее авансы. Мужчина, полагающий, что его обманули, также впадает в бешенство, но для него это не более чем неудача в одном из начинаний. Что касается женщины, то она добровольно превращается в плоть, погружается в смутные ощущения, ожидания и обещания. Она может победить, лишь теряя себя, следовательно она теряет все. Нужно быть грубо-бесчувственным или исключительно трезвомыслящим существом, чтобы смириться с подобным поражением. И даже в том случае, когда женщине удается соблазнить мужчину, ее победа вызывает сомнения, ведь, согласно общественному мнению, побеждает мужчина, именно он имеет женщину. Общество не допускает мысли, что женщина, как и мужчина, способна управлять своими желаниями; по распространенному мнению, она находится в их власти. Считается само собой разумеющимся, что мужчина наделен особой силой именно как индивид, в то время как женщина остается рабыней вида[460]. Ее либо представляют как абсолютную пассивность – и тогда она просто «подстилка, с ней спит любой, кто захочет». Она всегда под рукой, никогда не отказывает, ее используют как домашнюю утварь, она покорно отдается во власть смутных ощущений, мужчина зачаровывает ее и подбирает, как фрукт. Либо в ней видят отчужденную активность: в нее вселился дьявол, в ней притаилась змея, жадно поглощающая мужскую сперму. Как бы то ни было, никто не допускает даже мысли о том, что она попросту свободна. Во Франции особенно часто и с особым упорством путают свободную и легкодоступную женщину, причем доступность обозначает нежелание сопротивляться, отсутствие самоконтроля, недостаточность или даже отрицание свободы. Женская литература стремится разрушить этот предрассудок; например, Клара Мальро в романе «Портрет Гризельды» подчеркивает тот факт, что ее героиня не просто следует влечению, а совершает акт, за который берет на себя ответственность. В Америке сексуальная свобода женщины общепризнана, и это значительно улучшает ее положение. Но то явное пренебрежение, с которым во Франции относятся к «доступным женщинам» даже мужчины, пользующиеся их услугами, парализует многих женщин. Они боятся того, что о них подумают и что о них скажут.

Даже если женщина презирает анонимные сплетни, у нее возникают реальные трудности с партнером, поскольку он олицетворяет общественное мнение. Очень часто он считает, что половые отношения – это та область, в которой должно утверждаться его агрессивное превосходство. Он хочет не получать, а брать, не обмениваться, а овладевать силой. Он хочет взять от женщины больше, чем она готова дать, требует, чтобы ее согласие превратилось в поражение, а слова, которые она ему шепчет, – в насильно вырываемые признания. Если она испытывает наслаждение, то, по его мнению, она признает себя рабыней. Так, Клодина идет навстречу Рено и без всяких промедлений подчиняется ему, но он все-таки опережает ее; он спешит совершить над ней насилие, несмотря на то что она готова отдаться ему, и не разрешает ей закрывать глаза, чтобы, наблюдая за их выражением, наслаждаться своим триумфом. В «Уделе человеческом» властный Ферраль упрямо зажигает лампу, которую Валери хочет потушить. Гордая, требовательная женщина воспринимает мужчину как противника, но в этой борьбе она вооружена много хуже, чем он. Во-первых, на его стороне физическая сила, и поэтому ему легче навязывать свою волю. Кроме того, напряжение и активность соответствуют его типу эротики, тогда как женщина, отказывающаяся от пассивности, разрушает ту основу, на которой покоится ее наслаждение. И хотя она старательно изображает покорность, удовольствия она не испытывает. Вот почему большинство женщин, не желающих пожертвовать своей гордостью, становятся фригидными. Нечасто встречаются любовники, которые позволяют своим любовницам удовлетворять деспотические или садистские наклонности, но еще реже встречаются женщины, которые получают полное эротическое удовлетворение благодаря своей покорности.

Существует путь, который представляется женщине значительно менее тернистым: это мазохизм. Если днем ей приходится работать, бороться, брать на себя ответственность, рисковать, то с какой радостью ночью она покоряется капризам сильного мужчины. Влюбленной и неопытной женщине и в самом деле нередко нравится отречься от себя и полностью отдаться во власть деспотической воле. Но для этого ей нужно чувствовать себя действительно покоренной. Женщине же, которая в жизни постоянно имеет дело с мужчинами, нелегко поверить в их безусловное превосходство. Мне рассказывали о женщине, которая, не будучи настоящей мазохисткой, была очень «женственна», то есть ощущала глубокое удовольствие, забываясь в объятиях мужчины. После того как в семнадцатилетнем возрасте она впервые вышла замуж, она поменяла нескольких мужей и многочисленных любовников, которые принесли ей немало радости. Позже, когда она справилась с трудным делом, во время которого ей пришлось распоряжаться мужчинами, она стала жаловаться на фригидность. Прежнее безмятежное самозабвение стало для нее невозможным, потому что она привыкла считать себя выше мужчин, в ее глазах они утратили авторитет. Когда женщина начинает сомневаться в превосходстве мужчин, их притязания лишь уменьшают то уважение, которое она могла бы к ним испытывать. Мужчина, который в постели хочет предстать самым что ни на есть свирепым самцом, из-за своей наигранной мужественности кажется опытной женщине инфантильным, она видит в его поведении лишь желание отделаться от старого комплекса кастрации, от прежней отцовской власти или еще от какого-либо наваждения. Не только из гордости любовница отказывается уступать капризам любовника. Дело в том, что она хочет иметь дело со взрослым мужчиной, который живет в реальном, а не воображаемом мире. Склонной к мазохизму женщине приходится переживать глубокое разочарование: вымученное или снисходительное материнское попустительство не имеет ничего общего с самоотдачей, о которой она мечтала. И она либо удовлетворяется смехотворными играми, разыгрывая покорность и зависимость, либо стремится заполучить так называемого «выдающегося» мужчину, в надежде, что он станет ее повелителем, либо становится фригидной.

Как мы уже говорили, и садизма и мазохизма можно избежать. Для этого каждый из любовников должен видеть в своем партнере подобное себе существо. Если и мужчина и женщина проявляют немного скромности и великодушия, то мысли о победе и поражении отступают и любовь превращается в свободный обмен чувствами. Но как это ни парадоксально, женщине значительно труднее, чем мужчине, признать в представителе другого пола подобное себе существо. Именно потому, что мужская каста занимает высшее положение в обществе, мужчина может относиться к самым разным женщинам с ласковым уважением. Женщину любить просто: во-первых, она чаще всего вводит любовника в новый для него мир, который он с удовольствием исследует вместе с ней; во-вторых, по крайней мере в течение какого-то времени она вызывает интерес, забавляет. Наконец, оттого что она живет в подчинении и ее возможности ограниченны, все ее положительные качества представляются достижениями, а ее заблуждения кажутся простительными. Стендаль восхищается г-жой де Реналь и г-жой де Шастеле, несмотря на их очевидные предрассудки. У женщины могут быть сумбурные мысли, она может быть неумной, недальновидной, трусливой, и мужчина не ставит ей всего этого в вину. По его мнению – нередко вполне обоснованному, – она жертва своей ситуации. Он мечтает о том, какой она могла бы быть и, возможно, станет… Ей можно дать фору, ей также можно многое приписывать, поскольку она не представляет собой ничего определенного. Именно эта неопределенность быстро утомляет любовника, но в ней также содержится тайна, откровение, которые соблазняют его и вызывают у него легкую нежность. Испытывать дружеские чувства к мужчине значительно труднее: ведь он представляет собой лишь то, чего добился собственными силами, и ничего больше, его надо любить за то, что он действительно делает, а не за неопределенные обещания и возможности. Он несет ответственность за свои действия и мысли, для него нет снисхождения. Для того чтобы стать ему близким человеком, нужно одобрять его действия, разделять его мнения, цели. Жюльен может любить легитимистку, но такая женщина, как Ламьель, не может испытывать нежных чувств к мужчине, образ мыслей которого она презирает. Даже той женщине, которая готова к компромиссам, трудно быть снисходительной. Ведь мужчина не открывает перед ней трогательный мир детства, она встречается с ним в мире, общем для них обоих, и он приносит ей лишь себя самого. Сосредоточенный на себе, определенный, полный решимости, он не поощряет мечтаний. Когда он говорит, его надо слушать, ведь он принимает себя всерьез. Если же он неинтересен женщине, то ей становится скучно с ним, его присутствие тяготит ее. Только совсем молодых мужчин можно без труда украсить чудесным ореолом, в них можно найти тайну и обещание, к ним можно относиться снисходительно, не принимать их всерьез. Это одна из причин, по которой зрелые женщины находят их столь соблазнительными. Однако сами молодые мужчины, как правило, предпочитают молодых женщин. Тридцатилетняя женщина обычно общается со зрелыми мужчинами. И конечно, среди них она может встретить таких, которые оправдают и ее уважение, и ее дружбу. Но в этом случае ей очень повезет, если в их поведении не будет высокомерия. Самое трудное в любовных приключениях женщины, в которых принимает участие не только ее душа, но и тело, – это встретить мужчину, которого она считает равным себе и который при этом не считает ее ниже себя.

Мне могут возразить, что обычно женщины не склонны превращать все это в проблему. Они пользуются случаем и не задают себе лишних вопросов, они научились справляться с оскорбленной гордостью и неудовлетворенной чувственностью. Это верно. Но верно и то, что они таят в своих душах немало разочарований, унижений, сожалений и обид, подобных которым мужчины обычно не испытывают. Даже из неудачного любовного приключения мужчина обязательно извлечет хотя бы одну выгоду: удовольствие. Женщине же оно зачастую может не принести ничего. Даже если она равнодушна к партнеру, она вежливо уступает, когда приходит решающий момент. Бывает, что любовник оказывается импотентом, и тогда она страдает оттого, что, совершив безрассудный поступок, попала в смешное положение. Если ей не удается испытать наслаждение, ей кажется, что ее провели, надули; если же она удовлетворена, то ей хочется надолго удержать любовника. Ее утверждения о том, что она ищет лишь кратковременных любовных приключений и не ждет от них ничего, кроме удовольствия, редко бывают абсолютно искренними. Дело в том, что удовольствие не приносит ей освобождения, напротив, оно привязывает ее к любовнику. Любое расставание, даже мирное, причиняет ей боль. Именно поэтому женщины значительно реже, чем мужчины, тепло отзываются о своих бывших любовниках.

Природа женской эротики, трудности свободной сексуальной жизни склоняют женщину к единобрачию. В то же время ей значительно труднее, чем мужчине, сочетать любовную связь или брак с карьерой. Случается, что любовник или муж не хочет, чтобы она работала. Это приводит ее в замешательство. Вспомним хотя бы «Странницу» Колетт, которая страстно жаждет мужского тепла, но страшится супружеских уз. Если женщина уступает, она теряет свободу; если же она упорствует, то обрекает себя на иссушающее одиночество. Большинство современных мужчин не возражают против того, чтобы их подруга занималась профессиональной деятельностью. Романы Колетт, в которых описываются молодые женщины, вынужденные ради семейного мира пожертвовать своей профессией, несколько устарели. Совместная жизнь двух свободных людей обогащает их обоих, для каждого из них профессиональная деятельность партнера представляет собой залог собственной независимости. Женщина, способная себя содержать, освобождает мужчину от тяжелого бремени, которое было платой за то, что он держал ее в рабстве. Если мужчина действительно полон доброй воли, то великодушные и снисходительные любовники или супруги достигают абсолютного равенства[461]. Бывает даже, что мужчина выступает в роли преданного слуги. Так, Льюис создавал вокруг Джордж Элиот ту благоприятную атмосферу, которую обычно создают жены вокруг своих властителей-мужей. Однако чаще всего забота о согласии в семье по-прежнему ложится на плечи женщины. Мужчина находит совершенно естественным, что домом, уходом за детьми и их воспитанием занимается она одна. Сама женщина полагает, что, выходя замуж, она берет на себя определенные обязанности, которые должна выполнять, как бы ни была занята. Ей не хочется лишать мужа тех преимуществ, которые бы он приобрел, женившись на «настоящей женщине». Ей хочется быть элегантной, хорошей хозяйкой, нежной матерью, то есть такой, какой обычно бывают жены. Такое бремя вскоре становится изнурительным. Она взваливает его на себя как из уважения к своему партнеру, так и из верности себе: ведь в ней живет желание не упустить ничего, что выпадает на женскую долю. Оставаясь сама собой, она становится еще и напарником мужа, живет его заботами, интересуется его успехами не меньше, а иногда и больше, чем своей собственной судьбой. Ее приучили уважать мужское превосходство, и возможно, что она до сих пор считает, что первое место должно принадлежать мужчине. Иногда также она отказывается от притязаний на это место из страха разрушить свою семью. Она мечется между стремлением к самоутверждению и стремлением к самоустранению и мучительно страдает от этой раздвоенности.

Однако есть одно преимущество, которое женщина извлекает из своего униженного положения: поскольку женщина в принципе располагает меньшими возможностями, чем мужчина, она не может априори чувствовать свою вину по отношению к нему. Доброжелательно настроенный мужчина обязан «бережно» относиться к женщине, поскольку у него в жизни больше возможностей, чем у нее. Поэтому он позволяет внушить себе угрызения совести, жалость, рискует попасть в руки женщин, которые из-за своей безоружности становятся «надоедливыми» и «ненасытными». Женщина, завоевавшая мужскую независимость, пользуется значительным преимуществом: в сексуальных отношениях она имеет дело со свободными и активными индивидами, которые – как правило – не паразитируют на ее жизни, не угнетают ее своей слабостью, не требуют от нее удовлетворения своих потребностей. Однако в действительности лишь немногим женщинам удается создать свободные отношения с партнерами; не столько мужчина стремится опутать их цепями, сколько они сами выковывают их для себя, становясь по отношению к нему в позицию влюбленной женщины. В течение двадцати лет, проведенных в ожиданиях, мечтах и надеждах, девушка лелеет миф о герое, освободителе и спасителе. Независимость, обретенная благодаря работе, не может заглушить ее стремления к возвышенному самоотречению. Если бы ее воспитывали точно так же[462], как мальчика, она без труда преодолела бы отроческий нарциссизм; но, и став взрослой, она лелеет тот культ собственного «я», к которому ее склоняла вся ее юность. Свои профессиональные успехи она превращает в достоинства, украшающие ее образ. Ей необходимо, чтобы ее редкие качества обнаруживались и освящались взглядом высшего существа. Хотя она строго судит мужчин, общаясь с ними в повседневной жизни, в ней живет уважение к мужчине, и, встречая такого, она готова броситься ему в ноги. Получить смысл жизни в подарок от божества легче, чем приобрести его собственными усилиями. Общество побуждает женщину верить в возможность даруемого спасения, и она не отказывается от этой веры. Иногда она полностью отказывается от независимости и становится просто влюбленной женщиной. Чаще же она пытается быть одновременно и независимой и влюбленной. Однако любовь-поклонение, любовь-самоотречение разрушительна, она занимает все мысли, не дает ни минуты покоя, она неотступна и деспотична. В случае профессиональных неудач женщина страстно ищет убежища в любви, ее провалы на работе приводят к сценам и требованиям, от которых страдает любовник. При этом сердечные страдания отнюдь не усиливают ее профессионального рвения, напротив, образ жизни, мешающий ей вступить на славный путь великой любви, раздражает ее. Одна женщина, работавшая десять лет тому назад в политическом журнале, издаваемом женщинами, говорила мне, что в редакции редко говорили о политике, но зато постоянно говорили о любви: одна жаловалась, что ее любят лишь за ее тело и не признают ее тонкого ума, другая вздыхала, что в ней замечают только ум и не интересуются ее прелестным телом. Для того чтобы женщина могла влюбляться так, как влюбляется мужчина, то есть свободно, не ставя под вопрос самого своего бытия, нужно, чтобы она реально ощущала себя равной ему, чтобы она в подобного рода делах проявляла одинаковую с ним решимость. Это, однако, как мы сейчас увидим, встречается нечасто.

Существует одна женская функция, в которой в настоящее время полная свобода невозможна: это материнство. В Англии и Америке женщина по крайней мере может по собственной воле отказаться от выполнения этой функции благодаря противозачаточным средствам; во Франции, как нам известно, она нередко вынуждена прибегать к болезненным и дорогостоящим абортам. Часто у нее против ее воли рождается ребенок, что губит ее профессиональную жизнь. Выполнение этой обязанности тяжким бременем ложится на плечи женщины еще и потому, что современная мораль не разрешает ей заводить ребенка тогда, когда ей этого хочется. Мать-одиночка шокирует общество, рождение вне брака порочит ребенка. Для того чтобы стать матерью, женщина должна либо связать себя узами брака, либо пожертвовать своей репутацией. В связи с этим женщины так сильно интересуются искусственным осеменением. Дело не в том, что они отвергают объятия мужчин, а в том, что они надеются, что общество наконец допустит свободное материнство. Заметим еще, что из-за отсутствия хороших яслей и детских садов появление ребенка полностью парализует активную деятельность женщины; ведь она может продолжать работать, только если будет оставлять его на родителей, друзей или прислугу. В результате женщина должна выбирать между бездетностью, которая нередко оборачивается для нее мучительным лишением, и обязанностями, которые сложно совместить с требованиями карьеры.

Итак, сегодня независимая женщина разрывается между своими профессиональными интересами и заботами об исполнении женского долга. Ей трудно обрести равновесие, она может прийти к нему лишь ценой уступок, жертв и уловок, которые держат ее в постоянном напряжении. Именно в этом, а не в физиологических особенностях женщин следует искать причину нередко присущих им нервозности и физической слабости. Трудно сказать, какую роль в этом играет само физическое строение женщины. Например, некоторые полагают, что менструации мешают женщине вести активный образ жизни. Но женщины, труды или действия которых широко известны, обращали на них, по-видимому, мало внимания. В чем тут дело: может быть, они добились успеха именно потому, что ежемесячные недомогания протекали у них в легкой форме? Можно предположить и противоположное: легкая форма недомоганий объясняется тем, что они ведут активную жизнь, стремятся достичь поставленных целей. Ведь если женщина сосредоточена на болезненных ощущениях, то они обостряются. Те же женщины, которые занимаются спортом или работают, меньше других страдают от них потому, что не сосредоточивают на них внимание. У этих недомоганий имеются, конечно, и органические причины. Я знала весьма энергичных женщин, которые каждый месяц как минимум сутки проводили в постели с ужасными болями. Однако это нисколько не мешало их деятельности. Я убеждена, что бо́льшая часть болезней и недомоганий, угнетающих женщину, имеют психические причины. Об этом, впрочем, мне говорили и гинекологи. Постоянные усталость и бессилие, которые испытывает женщина, объясняются, как я уже говорила, моральным напряжением, бесчисленными обязанностями, а также противоречиями, в силках которых она бьется. Это вовсе не означает, что ее боли – мнимые, они так же реальны и мучительны, как и та ситуация женщины, которая их порождает. Однако сама эта ситуация не зависит от женского организма, скорее организм реагирует на нее. Следовательно, здоровье женщины не будет мешать ее работе, если она займет в обществе подобающее ей место; напротив, работа, не позволяя женщине постоянно прислушиваться к себе, будет способствовать улучшению ее самочувствия.

Обо всех этих фактах нельзя забывать, говоря о профессиональных достижениях женщины и делая предположения о ее будущем. Она вступает на путь профессиональной деятельности в непростой ситуации, не освободившись от тех обязанностей, которые по традиции вменяются женщине. Объективные обстоятельства также не благоприятствуют ей. Всегда трудно быть новичком и пробивать себе дорогу во враждебно или по крайней мере недоверчиво настроенном обществе. Ричард Райт рассказал в романе «Черный», сколько препятствий встречает честолюбивый негритянский юноша на пороге жизни, какую борьбу ему нужно выдержать лишь для того, чтобы достичь уровня, на котором у белых начинают возникать проблемы. Негры, приехавшие во Францию, на собственном опыте или на примере других переживают трудности, подобные тем, с которыми сталкиваются женщины.

Чувство неполноценности возникает у женщины в период ученичества. Я уже говорила об этом, рассказывая о жизни девушки, но теперь должна внести некоторые уточнения. Во время учебы и первых, столь важных для карьеры лет профессиональной деятельности женщины редко используют все свои потенциальные возможности, и впоследствии многих из них «блокирует» этот неудачный старт. Конфликты, о которых речь шла ранее, проявляются с особой силой в период между восемнадцатью и тридцатью годами, это как раз то время, когда решается профессиональная судьба человека. Живет ли она с родителями или с мужем, ее окружающие редко относятся к ее усилиям с таким же уважением, с каким они относятся к подобным же устремлениям мужчины. От нее требуют выполнения домашних обязанностей, нередко трудоемких, ее свободу стесняют, кроме того, сама она еще находится под глубоким влиянием воспитания, внушившего ей ценности, исповедуемые старшими; в ней еще живы детские и девичьи мечты, и ей трудно совместить груз своего прошлого с интересом к будущему. Иногда она отказывается от своей женской доли и избирает либо целомудрие, либо лесбийскую любовь, либо вызывающее мужеподобное поведение. Она небрежно одевается или даже носит мужской костюм. Вызов, кривлянье, протест отнимают у нее много времени и сил. Однако чаще она, напротив, хочет утвердиться в своей женственности: кокетничает, встречается с мужчинами, флиртует, влюбляется, склоняясь то к мазохизму, то к агрессивности. В любом случае она копается в себе, суетится, разбрасывается. Поскольку ее захватывают посторонние мысли, она не может полностью отдаться работе. Вследствие этого она не достигает в ней больших успехов и у нее возникает соблазн бросить ее. Что особенно сильно деморализует женщину, стремящуюся жить своим трудом, так это способ существования других женщин ее круга, тех, кто изначально пребывал в той же ситуации, имел те же шансы, что и она, и кто живет теперь в праздности. Мужчины, случается, испытывают те же чувства в отношении привилегированных, но они солидарны со своим классом. В целом те из них, кто начинает карьеру в равных условиях, достигают приблизительно одного и того же уровня жизни. Что касается женщин, начинающих жизнь с одного старта, то посредничество мужчин ставит их в очень разные условия. Замужняя или имеющая богатого любовника подруга – это искушение для женщины, которой приходится добиваться своего благополучия самостоятельно. Ей кажется, что она по собственной воле обрекла себя на самый тяжкий жизненный путь. Всякий раз, когда она встречается с трудностями, она спрашивает себя, не лучше ли было бы избрать другую дорогу. «Подумать только, как мне приходится иссушать свой мозг!» – возмущенно говорила мне одна молоденькая студентка из бедной семьи. Мужчина следует властной необходимости, женщина же должна вновь и вновь принимать решение. Двигаясь вперед, она не устремляет свой взгляд прямо на цель, но блуждает вокруг нее. Поэтому она движется робко и неуверенно. Кроме того, ей кажется – я уже об этом говорила, – что чем дальше она заходит, тем вероятнее теряет возможность реализовать себя как женщина. Если она становится «синим чулком», умной женщиной, мужчины, как правило, теряют к ней интерес; если она добивается слишком выдающихся успехов, это унижает ее мужа или любовника. Для того чтобы искупить свои успехи, она старается быть как можно более элегантной и легкомысленной. Мало того, она умеряет свои творческие порывы. Она надеется в один прекрасный день освободиться от забот о самой себе и боится, что если она сполна возьмет на себя эту заботу, то ее надежда никогда не осуществится. Эти чувства мешают ей без всяких колебаний отдаться своей учебе, своей карьере.

Поскольку женщина хочет быть женщиной, независимость порождает в ней комплекс неполноценности, и, наоборот, женственность заставляет ее сомневаться в своих способностях к профессиональной деятельности. Это очень важно. Как мы видели, четырнадцатилетние девочки говорили во время опроса: «Мальчики умнее, им легче учиться». Девушки убеждены, что их способности невелики. Родители и учителя считают, что умственный уровень девочек ниже, чем у мальчиков, ученики охотно соглашаются с этим. И действительно, несмотря на то что мальчики и девочки учатся по одним и тем же программам, лицеистки значительно менее развиты, чем лицеисты. Если не считать немногих исключений, в целом женский философский класс значительно слабее, чем мужской. Многие ученицы не собираются продолжать учебу и работают очень поверхностно, а другие страдают, оттого что им не с кем соревноваться. До тех пор пока им приходится сдавать несложные экзамены, их слабости незаметны, но если девушки принимают участие в серьезных конкурсах, то они осознают свои пробелы. Но они объясняют их не низким уровнем подготовки, а обделившей женщину несправедливой судьбой. Они смиряются со своим неравенством и поэтому усугубляют его. Они убеждают себя, что, для того чтобы добиться успеха, требуется много терпения и старания и поэтому следует тщательно беречь свои силы. Но такое решение не может привести ни к чему хорошему. Утилитарный подход особенно губителен в учебе и профессиях, требующих хотя бы небольшой изобретательности, оригинальности, маленьких открытий. Даже для перевода греческого текста разговоры, чтение книг не по программе, прогулка, способная дать простор мыслям, могут оказаться полезнее, чем унылая зубрежка грамматики. Излишнее уважение к авторитетам и эрудиции ограничивает слишком сознательную студентку, убивает в ней способность к критике и размышлениям. Методичное упорство не приносит ей ничего, кроме усталости и скуки. В классах, где лицеистки готовятся к вступительным экзаменам в севрскую нормальную школу, царит угнетающая атмосфера, которая приводит в отчаяние всех девушек, хоть немного наделенных живой индивидуальностью. Девушки сами создают себе каторжную жизнь и мечтают лишь об одном – вырваться из нее; стоит им закрыть книгу, как их мысли устремляются к совсем другим материям. Им неведомы сладостные моменты, когда учеба превращается в увлечение, а мыслительный процесс доставляет настоящую радость. Столь неблагодарные занятия удручают их, они чувствуют себя не в состоянии достичь желаемой цели. Помню, как в то время, когда на философском факультете экзамен на степень агреже был общим для юношей и девушек, одна студентка сказала мне: «Мальчики могут подготовиться к экзамену за год или два, а нам нужно не менее четырех лет». Другая студентка, которой рекомендовали прочитать работу Канта, указанную в программе, сказала: «Это слишком трудная книга, это книга для студентов нормальной школы!» По-видимому, она считала, что для девушек экзаменационные требования могут быть снижены. Но это заведомо проигрышная позиция, при которой все шансы на успех действительно оказываются у мужчин.

Из-за подобных пораженческих настроений женщины легко довольствуются незначительными успехами и не решаются замахиваться на большее. Поскольку они приступают к профессиональной деятельности, не имея глубокого образования, им приходится ограничивать свои честолюбивые устремления. Часто тот факт, что она сама зарабатывает себе на жизнь, кажется женщине достаточно значительной заслугой. Ведь она могла бы, как многие другие женщины, поручить свою судьбу заботам мужчины. Для того чтобы не потерять стремления к независимости, она должна быть в постоянном напряжении. Она гордится этим, но в то же время это ее утомляет. Если она хоть что-нибудь делает, ей кажется, что этого вполне достаточно. «Для женщины это совсем неплохо», – думает она. Одна женщина, занимающаяся необычной для женщины работой, говорила: «Если бы я была мужчиной, я стремилась бы быть в первых рядах. Но я единственная во Франции женщина, которая занимает подобный пост, и с меня довольно». Такая скромность объясняется осторожностью. Женщина не хочет заходить слишком далеко, чтобы не надорваться. Кроме того, ее смущает справедливая мысль о том, что ей не доверяют. Обычно представители высшей касты враждебно относятся к выскочкам из нижней: белый человек не пойдет к чернокожему врачу, а мужчина – к врачу-женщине. Но и представители низшей касты, проникнутые чувством своей неполноценности и зависти к людям, которые сумели разорвать оковы судьбы, также предпочитают обращаться к тем, кого считают выше себя. В частности, большинство женщин, слепо поклоняющихся мужчинам, хотят, чтобы их врач, адвокат, начальник были только мужчинами. Ни мужчины, ни женщины не любят, чтобы ими руководили женщины; начальство же, даже если и уважает женщину, всегда относится к ней с долей пренебрежения. Быть женщиной – это если и не порок, то, во всяком случае, странность. Женщина должна постоянно завоевывать доверие, которое поначалу ей не склонны оказывать. Для нее все начинается с подозрений, она должна показать себя. При этом говорится: если она чего-то стоит, она себя проявит. Но вес человека в обществе – это не такое достоинство, которое дается ему от природы, это результат удачного развития. Редко кому удается преодолеть тяжесть предвзятого отношения. Прочно укоренившийся комплекс неполноценности обычно вызывает защитную реакцию, выражающуюся в подчеркнутой демонстрации своего авторитета. Так, большинство женщин-врачей либо слишком властны, либо совсем лишены этого качества. Если они держатся естественно, они не внушают никакого почтения, ведь жизнь учит их скорее соблазнять, чем распоряжаться. Советы, которые даются спокойным тоном, разочаровывают больных, поскольку они любят властных врачей. Сознавая это, женщина-врач начинает говорить серьезным, даже резким тоном. Но в этом случае ей недостает добродушной убежденности, которая так нравится в уверенном в себе враче. Мужчина привык внушать к себе уважение; клиенты верят в его компетентность, ему незачем быть настороже, он уверен, что сумеет произвести на них впечатление. Женщина не внушает такого доверия, и поэтому она пыжится, проявляет излишнее усердие. В деловом мире, в сфере управления женщины подчеркнуто скрупулезны, придирчивы, часто агрессивны. Здесь, как и в учебе, женщинам не хватает непринужденности, вдохновения и смелости. Для того чтобы добиться успеха, они напускают на себя делано-самоуверенный вид. Ее деятельность – это цепь из вызовов и абстрактного самоутверждения. В этом кроется самый большой порок, порождаемый недостатком уверенности в себе; субъект не может забыть в своей деятельности о себе. Он не просто преследует какую-либо цель, а стремится дать доказательства своих достоинств, которых у него требуют. Напористость при достижении целей может принести неприятности, но также и непредвиденные успехи, осторожность же всегда приводит к посредственным результатам. У женщин редко наблюдается склонность к риску, к чистому эксперименту, к бескорыстной любознательности. Они «делают карьеру» точно так же, как другие женщины строят свое счастье. Они живут в мужском мире, который подавляет их, у них не хватает смелости вырваться за его пределы и с головой уйти в свою работу. Они по-прежнему смотрят на свою жизнь как на нечто имманентное, главное для них не достижение цели, а личный успех в ее достижении. Между прочим, такая позиция ярко проявляется у американских женщин: им нравится иметь работу, знать, что они способны с ней неплохо справиться, но их совершенно не интересует содержание работы. В связи с этим женщины склонны придавать слишком большое значение мелким неудачам и незначительным успехам, они то приходят в отчаяние, то раздуваются от самодовольства. Предсказуемый успех не вызывает у них преувеличенной реакции, но тот, который поначалу вызывает сомнения, кружит им голову. Именно этим объясняется поведение женщин, теряющих рассудок от собственной значительности, громко кричащих о своих малейших достижениях. Они постоянно оглядываются назад, чтобы полюбоваться своими успехами, это мешает им двигаться вперед. Вследствие всего этого они способны сделать неплохую карьеру, но не способны на великие дела. Заметим, что многие мужчины также в состоянии добиться лишь незначительных успехов в жизни. Женщины – за редкими исключениями – не могут сравниться только с самыми успешными из мужчин. Это положение вещей вполне объясняют приведенные мною примеры, но они ни в коей мере не проливают свет на будущее женщины. Современная женщина не способна на великие свершения главным образом по одной причине: ей не удается забыть о себе. Но для того чтобы забыть о себе, человеку необходима твердая уверенность в том, что он себя обрел. Женщина же, которая без всякой поддержки делает первые шаги в мире мужчин, пока еще слишком занята поисками себя.

Существует категория женщин, на которых эти замечания не распространяются, потому что их карьера не только не мешает, а, напротив, способствует утверждению их женственности. Это женщины, которые с помощью художественного самовыражения стремятся вырваться из той данности, которую они являют собой, то есть актрисы, балерины и певицы. В течение трех веков только они обладали реальной независимостью в обществе, да и сегодня занимают в нем особое место. В прошлом Церковь проклинала служительниц муз, и эта излишняя суровость способствовала большой свободе их нравов. За ними часто ухаживают мужчины, и, так же как куртизанки, они проводят немало времени в обществе мужчин. Но поскольку они сами зарабатывают себе на жизнь и в своей работе находят смысл существования, они не попадают в рабство к мужчинам. Они пользуются огромным преимуществом; их профессиональные успехи увеличивают их женские достоинства, так же как профессиональные успехи мужчин увеличивают их мужские достоинства. Реализуя себя в качестве человеческого существа, они тем самым реализуют себя как женщины; их не раздирают противоречивые устремления, напротив, в своей профессиональной деятельности они находят оправдание нарциссизма, поскольку в силу профессионального долга должны быть хорошо одеты, ухожены, очаровательны. Возможность что-то делать, просто демонстрируя то, что она есть, приносит самовлюбленной женщине глубокое удовлетворение. В то же время, для того чтобы такая демонстрация могла, по выражению Жоржетты Леблан, подменить собой деятельность, она требует умения и искусства. Великая актриса пошла еще дальше: своей манерой выражать данность она вышла за ее пределы, стала подлинной актрисой, созидательницей, которая, придав определенный смысл миру, тем самым придала его и собственной жизни.

Но и эти редкие привилегии таят в себе опасность: вместо того чтобы интегрировать в свою артистическую жизнь этот нарциссизм и дарованную ей сексуальную свободу, актриса нередко впадает в культ своего «я» или предается любовным интригам. Я уже упоминала о так называемых «актрисах», которым кино или театр нужен только для того, чтобы «сделать себе имя», то есть приманку для привлечения мужчин. Удобства, которые дает женщине мужская поддержка, значительно больше соблазняют ее, чем превратности карьеры и самодисциплина, необходимая для любой серьезной работы. Желание жить женской жизнью – иметь мужа, дом, детей – и испытать чары любви не всегда легко примирить со стремлением добиться намеченной цели. Но что особенно ограничивает талант многих актрис, так это восхищение собственным «я». Они настолько высоко ценят само свое присутствие на сцене, что серьезная работа кажется им ненужной. Самое важное для них – показать со сцены себя, персонаж же, которого они изображают, тонет в этом лицедействе. Они, так же как другие женщины, лишены всякой способности забывать о себе, поэтому не могут преображаться. Такие актрисы, как Рашель или Дузе, умеющие одолевать подобные рифы и способные превратить собственную персону в орудие своего искусства, а не в искусстве видеть силу обслуживания своего «я», встречаются редко. Что касается плохой актрисы, то в личной жизни она доводит до крайности все недостатки самовлюбленной женщины: она тщеславна, обидчива, склонна ломать комедию и смотреть на мир как на сцену.

В наши дни женщине доступно не только сценическое искусство, многие женщины пробуют свои силы в различных сферах творческой деятельности. Ситуация женщины предрасполагает ее к поискам спасения в занятиях литературой и живописью. Живя на обочине мужского мира, она не замечает его универсальности и воспринимает его через призму своей индивидуальности. Для нее он представляет собой не совокупность предметов и понятий, а источник ощущений и чувств. Свойствами вещей она интересуется постольку, поскольку они обладают чем-то общедоступным и тайным. Реальность, вызывающая в женщине чувство протеста, не может поглотить ее, напротив, она будит в ней дух отрицания, который находит выражение в словах. Вглядываясь в природу, женщина ищет в ней образ своей души, а предаваясь мечтам, стремится познать свое бытие. Но она обречена на поражение, поскольку единственная сфера, в которой она может обрести себя, – это сфера воображаемого. Чтобы не позволить себе во внутренней жизни, которая не служит ничему, погрузиться в ничто, чтобы утвердить себя вопреки данности, которую она одолевает с помощью бунта, чтобы создать другой мир, отличный от этого, в котором ей не удалось обрести себя, ей необходимо выразить себя. Поэтому она, как известно, склонна к болтовне и бумагомаранию. Она изливает душу в разговорах, письмах и дневниках. И если она хоть чуть-чуть честолюбива, она пишет мемуары, превращает историю своей жизни в роман, воспевает свои чувства в стихах. Свободного времени для подобных занятий у нее достаточно.

Однако те же обстоятельства, которые заставляют женщину обратиться к творчеству, создают нередко непреодолимые для нее препятствия. Когда она занимается живописью или литературой лишь для того, чтобы убить время, окружающие смотрят на это как на «дамские занятия», подобные рукоделию, то есть как на что-то малоценное, отнимающее не много времени и старания. Нередко женщина берется за кисть или перо в период климакса, стремясь разнообразить свое тусклое существование. Но время уже ушло, и она из-за пробелов в образовании навсегда остается лишь любительницей. Но даже если она приступает к подобным занятиям в молодости, она редко относится к искусству как к серьезной работе. Живя в праздности, она никогда в жизни не испытывала необходимости подчиняться суровой дисциплине и поэтому не способна к упорному, длительному труду. Она не может заставить себя прочно овладеть техническими приемами; уединенная работа, результаты которой приходится уничтожать, никому не показав, для того чтобы все начать сначала, многократные поиски вызывают в ней отвращение. И поскольку еще в детстве, обучая искусству нравиться, ее научили лукавить, она надеется добиться успеха с помощью каких-нибудь уловок. В этом признается Мария Башкирцева: «Да, работа не поглощает меня, сегодня я следила за собой: я делаю вид…» Женщина любит не работать, а играть в работу. Из-за своей веры в магические свойства пассивности она принимает заклинания за действия, символические жесты – за продуктивную деятельность. Она подделывается под слушателей школы изобразительных искусств, вооружается кистями, устраивается за мольбертом, но взгляд ее при этом блуждает от чистого холста к зеркалу, а ведь букет или ваза с яблоками не возникнет на холсте сама по себе. Сидя за письменным столом и перебирая в уме обрывки историй, женщина легко оправдывает эти занятия в собственных глазах, воображая себя писательницей. Но ведь когда-то нужно заполнить строчками белый лист, причем такими, которые имели бы смысл для других людей. Вот тогда и открывается обман. Чтобы нравиться, достаточно создать видимость, но произведение искусства – это не видимость, это солидный предмет, и, чтобы его создать, нужно владеть ремеслом. Колетт стала большой писательницей не только благодаря таланту и темпераменту; писательским трудом она нередко зарабатывала себе на жизнь и поэтому, как всякий хороший ремесленник, требовала от себя тщательности. Создавая свои книги, начиная от «Клодины» и кончая «Рождением дня», она превращалась из любительницы в профессионала; пройденный ею путь ярко показывает, насколько благотворно влияние серьезного обучения. Однако большинство женщин не понимают, какие проблемы ставит перед ними желание творить, именно этим в основном объясняется их лень. Они никогда не задумываются о своей способности развиваться, им кажется, что их даровитость есть навеки данная им благодать, им не приходит в голову, что за нее еще следует заплатить. Соблазняя, они умеют лишь демонстрировать себя. При этом их обаяние либо действует, либо нет, успех или неудача нисколько не зависят от их воли. Они полагают, что таким же образом можно выразить себя и в рассказе, поэтому они больше доверяют своей непосредственности, чем вдумчивому труду. Писать или улыбаться – для них все едино; и в том и в другом случае они пробуют свои силы, не зная, увенчаются ли их попытки успехом. Уверенные в себе женщины рассчитывают, что книга или картина получится удачной без всяких усилий с их стороны, робкие – теряются от малейшей критики. Женщины не понимают, что ошибка может способствовать успеху, и считают ее такой же непоправимой катастрофой, как и пробелы в образовании. Именно поэтому они нередко отличаются обидчивостью, которая им сильно вредит. Видя свои ошибки, они, вместо того чтобы извлекать из них уроки, раздражаются и впадают в уныние. К сожалению, непосредственность не так просто поддается выражению, как кажется. Парадокс банальности – это объясняет Полан в «Тарбских цветах» – заключается в том, что ее легко спутать с непосредственным выражением субъективного впечатления. Поэтому, когда женщина, не учитывая восприятия других людей, описывает возникающие в ее воображении образы, которые кажутся ей абсолютно неповторимыми, она на деле воспроизводит обыкновенный штамп. Если ей об этом говорят, она удивляется, сердится, отказывается от писательской деятельности. Она не может постичь того, что ее необычная манера выражаться может показаться избитой читателю, воспринимающему написанное через призму собственного опыта. Конечно, умение обнаружить в себе и облечь в слова яркие впечатления – это драгоценный дар. Читая Колетт, мы восхищаемся непосредственностью, которой не встретишь ни у одного писателя-мужчины. Но это хорошо продуманная непосредственность, если можно так выразиться, несмотря на кажущуюся противоречивость этих слов: писательница сознательно отбирает впечатления, отбрасывая некоторые из них. Что же касается женщин, имеющих склонность к бумагомаранию, то для них язык – это не способ межличностного общения, не обращение к другому человеку, а непосредственная демонстрация собственных чувств. Им кажется, что, отбирая или исправляя выражение, они приносят в жертву часть самих себя. Но они не хотят жертвовать ничем, с одной стороны, потому, что себя любят такими, какие они есть, а с другой – не думают, что могут измениться. Их пустое тщеславие объясняется тем, что, чрезмерно любя себя, они не отваживаются совершенствоваться.

Именно этим объясняется тот факт, что из множества женщин, пробующих свои силы в литературе или живописи, не сдаются лишь единицы. Даже те из них, которые благополучно преодолевают первые препятствия, нередко мучительно страдают одновременно от самовлюбленности и комплекса неполноценности. Неумение самозабвенно отдаваться своему делу – вот недостаток, который в литературе и живописи мешает им больше, чем в каком-либо другом деле. Стремясь к голому самоутверждению, к формальному довольствованию успехом, они не погружаются в глубину мира, в его созерцание и поэтому оказываются неспособными воссоздать его заново. Мария Башкирцева стала художницей, потому что хотела прославиться. Стремление к славе, как навязчивая идея, отгораживало ее от мира, на самом деле она не любила рисовать, видела в искусстве лишь средство для достижения успеха. Ее тщеславные и пустые мечты отнюдь не могли помочь ей разгадать значение какого-либо цвета или выражения лица. Женщина не готова отдавать работе все свои силы, поскольку сплошь и рядом она смотрит на нее просто как на украшение своей жизни. Книга или картина – это лишь второстепенные средства, позволяющие ей показать во всем блеске основную ценность – собственную персону. Поэтому главная – а иногда и единственная – интересующая ее тема – это она сама. Г-жа Виже-Лебрен без конца изображала на своих картинах счастье собственного материнства. Даже говоря на самые общие темы, женщина умудряется рассказать о самой себе. Так, читая театральную хронику, мы нередко узнаем подробности о росте и фигуре ее автора, о цвете ее волос и особенностях характера. Конечно, «я» не всегда достойно ненависти. Немногие книги вызывают такой же жгучий интерес, как некоторые исповеди, но для этого они должны быть искренними, а автор должен знать, что он хочет сказать читателю. Что касается женской самовлюбленности, то она не обогащает, а обедняет женщину. Сосредоточенность на самой себе разрушает ее личность; любовь, которую она испытывает к себе, превращается в шаблон. В результате в своих писаниях она раскрывает не свой подлинный опыт, но лишь ходульное представление о себе как о некоем воображаемом божестве. Никто не думает упрекать женщин за то, что они, подобно Бенжамену Констану или Стендалю, описывают в романах самих себя. Но их беда состоит в том, что зачастую в их изображении история их жизни становится похожей на наивную сказку. Стеной волшебных грез девушка отгораживается от пугающей ее грубой реальности. Но и взрослая женщина, к сожалению, заслоняется поэтической дымкой от мира людей и самой себя. Когда сквозь эту дымку все-таки пробивается правда, возникают пленительные творения. Но сколько же существует пресных и унылых романов наряду с «Пылью» и «Верной нимфой»!

Совершенно естественно, что женщина стремится вырваться из мира, в котором часто чувствует себя непризнанной и непонятой. Достойно сожаления, что ей недоступны смелые полеты фантазии, свойственные таким писателям, как Жерар де Нерваль или Эдгар По. Множество причин оправдывают женскую робость. Ведь главная забота женщины – нравиться мужчинам, и она боится, что ей это не удается только лишь потому, что она пишет. Неприятно прослыть «синим чулком», и, хотя само это понятие уже несколько устарело, оно все еще сохраняет оттенок осуждения, поэтому женщина не решается дополнительно шокировать общество своими литературными произведениями. Самобытного писателя при жизни всегда принимают в штыки, ведь все новое вызывает тревогу и раздражение. Женщина же пока еще удивлена и польщена тем, что ее допускают в мир мыслей и искусства, то есть в мир, принадлежащий мужчинам. Она ведет себя в нем благоразумно, не решается сомневаться, ниспровергать, взрывать. Ей кажется, что скромностью и хорошим вкусом она должна оправдать свои литературные притязания. Она делает ставку на надежные конформистские ценности и вносит в литературу лишь такие личные ноты, которых от нее ждут. Иными словами, для того чтобы напомнить о том, что она женщина, она украшает свое произведение тщательно отобранными причудливыми эпизодами и жеманными выражениями. Так, ей особенно удаются «бестселлеры», но не следует ждать, что она осмелится пойти по непроторенной дороге. Дело не в том, что в поступках и чувствах женщин не хватает оригинальности; порой встречаются столь своеобразные женщины, что их впору изолировать от общества. В целом женщины, не стремящиеся проникнуть в мир мужских профессий, проявляют больше странностей и эксцентричности, чем мужчины. Но их причудливый гений находит свое выражение в обыденной жизни, в разговорах и переписке. Когда же они пытаются писать, то принадлежащий мужчинам мир культуры подавляет их. Поэтому из-под их пера выходит нечто напоминающее лепет. Если же женщина берется рассуждать, если она выражает свои мысли по правилам, установленным мужчинами, она сразу же обнаруживает опасность в своем своеобразии и всеми силами старается подавить его. Так же как студентка в учебе, она имитирует строгость и силу мужской мысли и доводит свое усердие до педантизма. Она может стать прекрасным теоретиком, значительно развить свой талант, но считает своим долгом искоренять в себе все, что ее отличает от мужчины. Есть безумные женщины, есть и талантливые, но ни одна не обладает тем неистовством таланта, которое называется гением.

Именно эта скромная рассудительность до сих пор ставит пределы женскому таланту. Однако уже в прошлом многие женщины умели обходить ловушки самовлюбленности и ложной мечтательности. Теперь они избегают их все чаще и чаще. Но ни одна из них не может настолько пренебречь осторожностью, чтобы возвыситься над миром данного. Разумеется, немалое количество женщин принимает существующее общество таким, какое оно есть. Будучи самой консервативной частью буржуазии, они на все лады воспевают ее: находят изысканные эпитеты для характеристики утонченности полной, по их мнению, достоинств цивилизации, восхваляют идеал буржуазного счастья, поэтическими красотами маскируют корысть своего класса, распространяют обман, предназначенный для того, чтобы убедить женщин «оставаться женщинами». Старые дома, парки, огороды, живописное старшее поколение, непослушные дети, стирка, варка варенья, семейные торжества, наряды, гостиные, балы, страдающие, но верные жены, величие преданности и жертвенности, мелкие огорчения и большие радости супружеской любви, юношеские мечты и зрелая мудрость – все эти темы буквально затасканы английскими, французскими, американскими, канадскими и скандинавскими писательницами. Они заработали на этом славу и деньги, но нисколько не обогатили наше представление о мире. Значительно больший интерес представляют те писательницы, которые восстали против несправедливости общества и заклеймили ее в своих произведениях. Обличающая литература способна порождать глубокие и искренние произведения. Благодаря своему бунту Джордж Элиот сумела нарисовать подробную и трагическую картину викторианской Англии. Однако, как отмечает Вирджиния Вульф, Джейн Остин, сестрам Бронте и Джордж Элиот пришлось потратить столько негативной энергии в борьбе против давления извне, что к той черте, с которой обычно начинают крупные писатели-мужчины, они пришли, несколько запыхавшись. Им не хватило сил, чтобы воспользоваться своей победой и почувствовать себя совершенно свободными. В их произведениях, к примеру, не найдешь ни иронии, ни непринужденности или спокойной искренности, свойственных Стендалю. Нет у них и богатства опыта Достоевского или Толстого. Именно поэтому такую прекрасную книгу, как «Мидлмарч», нельзя сравнить с «Войной и миром», а «Грозовому перевалу», несмотря на все его величие, далеко до «Братьев Карамазовых». Сегодня женщинам уже не так трудно утверждать себя, но они еще не до конца преодолели свою тысячелетнюю принадлежность к исключительно женскому миру. Так, они справедливо гордятся завоеванной ими трезвостью взглядов, но не умеют ее по-настоящему использовать. Известно, что женщина традиционного типа являет собой одновременно и мистифицированное сознание, и орудие мистификации. Она, например, стремится как бы не замечать своей зависимости, на деле же это означает, что она с ней мирится. Обличать эту зависимость – значит уже делать шаг к освобождению. Защитой против стыда и унижений может служить цинизм как начало сознательного отношения к себе. Стремясь трезво мыслить, писательницы оказывают большую услугу делу освобождения женщины; однако – обычно это происходит безотчетно – они слишком преданы этому делу и поэтому не могут относиться к миру беспристрастно, но только беспристрастная позиция открывает самые широкие горизонты. Прорвав завесу иллюзий и лжи, они считают, что все уже сделано. Но ведь отважное обличение отрицательных сторон жизни не дает ответов на саму ее загадку, ибо действительность неоднозначна, бесконечна и таинственна. Обнаружив эту загадку, ее нужно осмыслить, попытаться разрешить. Прекрасно, когда люди не поддаются обману, но здесь-то все и начинается. Женщина же, рассеяв миражи, теряет мужество и в страхе останавливается на пороге реальности. Именно поэтому, как бы искренни и трогательны ни были автобиографические произведения женщин, они не идут в сравнение с «Исповедью» или «Воспоминаниями эготиста». Женщины пока еще слишком сосредоточены на поисках ясности, чтобы видеть за ними новые тени.

«Женщины не идут дальше отдельного случая», – сказал мне как-то один писатель. Это довольно точное замечание. Они так зачарованы полученной возможностью исследовать этот мир, что довольствуются лишь описанием его деталей, не стремясь понять сам его смысл. Что у них получается очень хорошо, так это наблюдение за непосредственно данной реальностью. Из них получаются прекрасные репортеры: ведь ни одному журналисту-мужчине не удалось превзойти Андре Виоллис, автора блистательных репортажей об Индокитае и Индии. Они умеют описывать атмосферу и людей, замечают оттенки их взаимоотношений, приоткрывают нам тайные движения их сердец. Уилла Кэсер, Эдит Уортон, Дороти Паркер, Кэтрин Мэнсфилд глубоко и тонко описывали людей, среду, в которой они живут, цивилизации. Но им редко удается создать мужской персонаж, такой же убедительный, как Хитклифф, поскольку в мужчине они видят прежде всего самца. Они нередко с успехом описывают свою внутреннюю жизнь, опыт, свой мир. Они тонко чувствуют скрытую субстанцию вещей, их очаровывает неповторимость их собственных ощущений; используя яркие выражения и осязаемые образы, они показывают нам свой непосредственный опыт. Их словарь обычно бывает богаче, чем синтаксис, поскольку их больше интересуют сами вещи, нежели связи между ними. Не стремясь к абстрактной элегантности стиля, они берут за живое тем, что бьют на чувства. Одной из тем, которую они разрабатывают с наибольшей любовью, является природа. Для девушки или для женщины, которая не отреклась от себя полностью, природа означает то же самое, что означает для мужчины женщина: это и она сама, и ее отрицание, это и ее царство, и место изгнания, это все – в облике другого. Рассказывая о землях и огородах, писательницы открывают нам свой самый сокровенный опыт, самые близкие их сердцу мечты. При этом для многих из них вся природа с ее загадочными превращениями заключается в цветочных горшках, вазах и грядках. Кто-то из них, например Колетт или Кэтрин Мэнсфилд, хоть и не заключает растения и животных в ограниченное пространство, все же стремится опутать их узами своей навязчивой любви. Очень редко встречаются писательницы, воспринимающие природу как свободную, не зависящую от человека стихию, пытающиеся разгадать ее особое значение, самозабвенно слиться с этой другой сущностью. Но на этот путь, открытый Руссо, отважились вступить лишь Эмили Бронте, Вирджиния Вульф и отчасти Мэри Уэбб. По пальцам можно пересчитать писательниц, которым удалось одолеть данность в поисках ее сокровенного смысла. Эмили Бронте притягивала загадка смерти, В. Вульф – сама жизнь, а К. Мэнсфилд иногда – скорее изредка – задумывалась над заурядностью повседневной жизни и страдания. Ни одна женщина не написала таких произведений, как «Процесс», «Моби Дик», «Улисс» или «Семь столпов мудрости». Потому что никто из них не восставал против удела человеческого. Они всего лишь обрели возможность более или менее полно жить в его границах. Именно поэтому в их произведениях не встретишь ни отзвуков метафизических размышлений, ни черного юмора. Они не способны усомниться в данностях этого мира, увидеть его противоречия, задуматься над ними, и все потому, что принимают его всерьез. Впрочем, не будем забывать, что о большинстве мужчин можно сказать то же самое: женщина кажется посредственной лишь тогда, когда ее сравнивают с теми редкими художниками, к которым применимо определение «великий». И вовсе не судьба устанавливает ей свои пределы. Нетрудно понять, почему женщина не смогла – и, может быть, еще в течение долгого времени не сможет – достичь вершин творчества.

Живопись, литература, философия – это те сферы, где мир перестраивают заново на основе человеческой свободы, это сферы созидания. Для того чтобы выразить себя в них, следует прежде всего заявить о себе как о такой свободной личности. Традиционное образование и обычай ограничивают возможности женщины в мире; поэтому ей приходится вступать в жестокую схватку за свое место в нем, в схватку, в ходе которой не может быть и речи о преодолении пределов данности. Ей нужно сначала утвердить себя там в своем суверенном одиночестве, но женщине прежде всего недостает навыка, как, одолевая тоску, заброшенность и черпая силы в гордости, овладевать своей трансценденцией.

Чего мне страстно хочется, – пишет Мария Башкирцева, – так это возможности свободно гулять одной, уходить, приходить, садиться на скамейки в Тюильри и особенно в Люксембугском саду… Вот свобода, без которой нельзя сделаться художницей. Думаете вы, что всем этим можно наслаждаться, когда вас сопровождают или, когда отправляясь в Лувр, надо ждать карету, компаньонку или всю семью?.. Вот та свобода, которой мне недостает и без которой нельзя достигнуть чего-нибудь серьезного. Мысль скована вследствие этого глупого, раздражающего стеснения… И этого достаточно, чтобы крылья упали. Это одна из главнейших причин, почему между женщинами нет артисток[463].

В самом деле, для того чтобы стать творческой личностью, недостаточно приобщиться к культуре, то есть превратить разного рода зрелища и знания в часть своей жизни. Культура должна быть усвоена посредством свободного движения трансценденции. Обогащенный знаниями разум устремлен к пустым небесам, которые ему предстоит населить. Если же тысячи невидимых нитей привязывают его к земле, порыв улетучивается. Конечно, сегодня девушка может выходить одна и бродить по Тюильри, но я уже говорила о том, как враждебна к ней улица; на нее смотрят, до нее могут дотронуться. Неприятная история легко может произойти с ней и когда она бесцельно и бездумно бродит по улицам, и когда она, сев на террасе кафе, закуривает сигарету, и когда она одна идет в кино. Ее одежда и поведение должны внушать уважение; мысль об этом не дает забыть ни об окружающем мире, ни о себе самой. «Крылья падают». Томас Эдвард Лоуренс в восемнадцатилетнем возрасте отправился на велосипеде в длительное путешествие по Франции; ничего подобного девушке не разрешат, и уж совсем немыслимо, чтобы она, как это сделал Лоуренс годом позже, пешком отправилась в путь по пустынной и небезопасной стране. А ведь нельзя недооценить значение подобного опыта: именно благодаря ему индивид, в полной мере ощущающий свободу и радость познания, учится смотреть на всю землю как на свою вотчину. Не будем забывать, что женщина по природе своей лишена уроков насилия; я уже говорила о том, что ее физическая слабость склоняет ее к пассивности. Пуская в ход кулаки и одерживая победу, мальчик убеждается в том, что может постоять за себя. У девушки отсутствие подобной убежденности не компенсируется ничем: ни активными занятиями спортом, ни какими-либо приключениями, ни гордостью за одоленные препятствия. Она может жить в мире и чувствовать себя одиноко, но она никогда не встанет лицом к лицу с миром как независимая и неповторимая личность. Все способствует тому, что окружающие сковывают ее волю, распоряжаются ею, даже любовь для нее не самоутверждение, а самоотрицание. В этих условиях страдания или обездоленность нередко становится плодотворным испытанием для женщины. Испытав одиночество и научившись в борьбе с природой, смертью и судьбой рассчитывать лишь на свои собственные силы, Эмили Бронте написала сильную и страстную книгу. Роза Люксембург была некрасива, у нее никогда не было соблазна культивировать самое себя, поклоняться собственному образу, превратиться в предмет, добычу, ловушку. Поэтому с молодых лет она всей душой отдалась свободе и духовной жизни. Но и женщина, пережившая немало испытаний, редко без оглядки вступает в мучительную схватку с окружающим миром, так как из-за отягощающих ее жизнь ограничений и обычаев она не может почувствовать себя ответственной за него. В этом заключается глубинная причина ее посредственности.

Мы называем великими тех мужчин, которые – тем или иным образом – взвалили на себя всю тяжесть мира; их постигла различная судьба: одним удалось повлиять на устройство мира, другие погибли, но все они начали с того, что взяли на себя это немыслимое бремя. Подобного подвига никогда не совершала, да и не могла совершить, ни одна женщина. Только те, кто принадлежит к привилегированной касте, способны считать этот мир своим, чувствовать свою вину за его беды, видеть свои заслуги в его прогрессе. Только те, кому принадлежат бразды правления, могут, познавая, анализируя и изменяя мир, задумываться над его смыслом. Только они могут ощущать свое влияние на него и стремиться оставить в нем свой след. До настоящего времени воплощением человека всегда был мужчина, а не женщина. Дело в том, что люди, которые представляются нам выдающимися, те, которых мы называем гениями, связывают свое особое существование с судьбой всего человечества. На это никогда не решалась ни одна женщина. Да разве мыслимо, чтобы женщина прожила такую жизнь, какую прожил, например, Ван Гог? Женщину никогда бы не послали проповедовать в Боринаж, она не ощутила бы нищету других как свое собственное преступление, не жаждала бы его искупить. Следовательно, она никогда не смогла бы написать такие подсолнухи, какие написал Ван Гог. Не говоря уже о том, что тот образ жизни, который Ван Гог вел в Арле, то есть уединение, посещение кафе и публичных домов, а также все то, что, питая его обостренную чувствительность, питало его искусство, были бы абсолютно недоступны женщине. Из женщины никогда не мог бы выйти такой писатель, как Кафка: она не сумела бы разглядеть в своих сомнениях и тревогах муку человека, изгнанного из рая. Одна лишь святая Тереза в полной независимости и одиночестве прожила жизнь, соизмеримую с человеческим уделом. Мы уже видели, почему это произошло. Существуя вне и поверх любых земных иерархий, она, так же как Хуан де ла Крус, не ощущала потолка над головой. Для каждого из них жизнь была та же ночь, которую озаряли те же вспышки света, они ощущали в себе Ничто, в Боге – всю полноту бытия. Лишь тогда, когда достоинство любого человеческого существа будет зависеть не от его принадлежности к тому или иному полу, а от тех успехов, которых человек, преодолевая трудности, добьется в своем свободном существовании, – лишь тогда история, проблемы сомнения и надежды женщины и всего человечества сольются и в своей жизни и творчестве женщина будет стремиться приоткрыть тайны мира, а не только своей личности. Но до тех пор пока ей приходится бороться за свое человеческое достоинство, она не может стать созидательницей.

Повторим еще раз: ситуация женщины, а не какие-то ее таинственные особенности объясняет пределы ее личностного развития. Следовательно, будущее широко открыто для нее. Сколько раз приходилось слышать слова о том, что женщины лишены «творческой жилки». Этот тезис выдвигает, в частности, известная в прошлом антифеминистка г-жа Марта Борели. Однако складывается впечатление, что ее книги – это наглядное пособие для изучения женской глупости и непоследовательности, настолько они противоречат одна другой. Впрочем, понятие творческого «инстинкта», так же как понятие «вечной женственности», следует сдать в архив. Ту же мысль, но в более конкретной форме, высказывают некоторые женоненавистники, которые утверждают, что женщина не способна что-то создать, поскольку она – невропатка. Однако те же самые люди заявляют, что гениальность граничит с неврозом. Как бы то ни было, судьба Пруста показала, что психофизиологические расстройства не ведут ни к бездарности, ни к посредственности. Что касается аргументов, которые, по мнению некоторых, дает изучение истории, то мы уже видели, какова им цена. На исторический факт нельзя смотреть как на вечную истину, это лишь та или иная ситуация, которую можно рассматривать как историческую именно потому, что она находится в процессе перемен. Как женщины могли бы проявить свою гениальность, если у них никогда не было никакой возможности создать не только гениальное, но и просто любое произведение? Еще не так давно старая Европа была полна презрения к варварам-американцам, у которых не было ни художников, ни писателей. «Дайте нам жить, прежде чем требовать от нас поисков смысла жизни», – сказал на это Джефферсон. То же самое говорят чернокожие расистам, когда те упрекают их в том, что среди них нет ни Уитменов, ни Мелвиллов. Французский пролетариат также не дал миру ни одного писателя, сравнимого с Расином или Малларме. Свободная женщина только рождается. Когда женщина обретет полную свободу, то сбудется, быть может, пророчество Рембо: «Такие поэты грядут! Когда будет разбито вечное рабство женщины, когда она будет жить для себя и по себе, мужчина – до сих пор омерзительный – отпустит ее на свободу, и она будет поэтом, она – тоже! Женщина обнаружит неведомое! Миры ее идей – будут ли они отличны от наших? Она найдет нечто странное, неизмеримо глубокое, отталкивающее, чарующее. Мы получим это от нее, и мы поймем это»[464]. Можно усомниться в том, что «миры ее идей» будут отличаться от мужских. Ведь, для того чтобы обрести свободу, ей необходимо освоить «миры мужских идей». Попытки ответить на вопросы, касающиеся степени ее будущей самобытности и места самобытности в ее личности, привели бы к слишком смелым предвидениям. Бесспорно одно: до сих пор способности женщины подавлялись и поэтому были потеряны для человечества. Давно пора, как в ее личных, так и в общественных интересах, предоставить ей возможность для самореализации.

Заключение

«Нет, женщина нам не брат; из лени и испорченности мы сделали из нее какое-то особое, неведомое существо, не имеющее иного оружия, кроме своего пола, что означает не только вечную войну, но и войну неравным оружием, – существо обожающее или ненавидящее, но не честного товарища, существо, имя которому легион, движимое кастовым, масонским духом и недоверием вечной рабыни».

Многие мужчины подписались бы и сегодня под этими словами Жюля Лафорга; многие считают, что между двумя полами возможны только «раздоры и распри» и братство между ними немыслимо. Дело в том, что сегодня и мужчины и женщины недовольны друг другом. Остается выяснить почему: то ли извечное проклятие обрекает их терзать друг друга, то ли конфликты между ними отражают лишь некий преходящий момент в истории человечества.

Как мы видели, вопреки различным легендам физиологический удел самца и самки как таковых не предполагает вечной вражды между ними; даже знаменитая самка богомола пожирает самца только в отсутствие другой пищи и в интересах вида: именно виду подчинены особи, стоящие на всех ступенях животной лестницы, сверху донизу. Кроме того, человечество не просто животный вид, но историческое становление; оно определяется тем, каким образом принимает на себя фактичность природы. Даже при самом великом лицемерии невозможно выявить чисто физиологическое соперничество между человеческой самкой и самцом. С равным успехом их враждебность можно перенести на ту область, промежуточную между биологией и психологией, какой является психоанализ. Нам говорят, что женщина завидует пенису мужчины и хочет его кастрировать, но детское желание иметь пенис сохраняет значение в жизни взрослой женщины только тогда, когда она ощущает свою женственность как изъян; только тогда она испытывает желание присвоить себе мужской орган как воплощение всех преимуществ мужественности. Охотно допускают, что ее мечта о кастрации имеет символическое значение: она, как считается, хочет лишить мужчину его трансценденции. Но, как мы видели, ее желание гораздо более неоднозначно и противоречиво: она хочет иметь эту трансценденцию, а значит, одновременно и почитает, и отрицает ее, устремляется в нее и пытается удержать ее в себе. Иначе говоря, драма разворачивается отнюдь не в половом плане; к тому же половая принадлежность никогда не определяла человеческую судьбу, не являлась сама по себе ключом к поведению человека: она выражает то целостное положение, какое складывается на ее основе. Борьба полов не предполагается непосредственно анатомией мужчины и женщины. На самом деле, говоря об этой борьбе, имеют в виду, что в небесном мире вневременных Идей происходит сражение между двумя неопределенными сущностями – вечной женственностью и вечной мужественностью; и не замечают, что эта война титанов облекается на земле в совсем иные формы, соответствующие различным историческим периодам.

Женщина, ушедшая в свою имманентность, стремится туда же увлечь и мужчину и удерживать его в этой тюрьме; такая женщина органически сосуществует с окружающим ее миром, смешивается с ним и уже не страдает, оттого что ее жизнь ограничена только им: мать, супруга, возлюбленная – это тюремные стражники; общество, устроенное по законам, выработанным мужчинами, принимает как нечто данное подчиненное положение женщины, она не главный член общества, по своему положению она ниже мужчины; уничтожить эту зависимость от мужчины, расстаться с подчиненностью, выйти за пределы означенного ей мужчинами более низкого в сравнении с ними уровня женщина может, как ей кажется, только разрушая мужское превосходство, то есть все то, на чем, по ее мнению, оно основывается. Она упорно старается сломить мужчину, сломать его, превзойти, одолеть, она ему противоречит, говорит и делает все наперекор, не признает его истин, отрицает все, что он считает правильным, не принимает, не воспринимает его ценностей, восстает против них. И все это только для того, чтобы защититься; она обречена на имманентность, на зависимое, более низкое положение в обществе вовсе не из-за какой-то неизменной, незыблемой сущности или из-за неведомой вины. Они навязаны ей чужой волей. Любое принуждение, угнетение может вызвать агрессию, ввести в состояние войны. И этот случай не исключение. Существующий, которого считают несущностным, неизбежно будет пытаться восстановить свою независимость.

Сегодня сражение между мужчиной и женщиной приобретает другие формы; женщина уже не стремится завлечь мужчину в свою тюрьму и там его удержать, она сама хочет сбежать из этой тюрьмы; она больше не стремится увлечь его в сети имманентности, напротив, она хочет сама выпутаться из них, вынырнуть на поверхность и очутиться в свете трансцендентности. И тут мужчины снова создают конфликтную ситуацию: очень неохотно они «дают увольнительную» женщине. Мужчине нравится оставаться субъектом-властелином, абсолютным монархом, иметь неограниченные преимущества во всем, быть основным человеческим существом; он никак не соглашается считать непосредственно свою подругу равной себе, такой же равноправной, как и он; на подобное недоверие женщина отвечает враждебностью. Это уже не война между индивидами, обособленными каждый своей сферой: восставшая каста, выдвигающая свои требования, идет на штурм, а каста, привилегированное положение которой может пошатнуться, сопротивляется, противодействует. Две трансцендентности сталкиваются друг с другом, вступают в борьбу; вместо взаимного признания права на существование они оспаривают превосходство одной над другой.

Это находит выражение как в сексуальном, так и в духовном плане; «женственная» женщина, будучи пассивной добычей, пытается заставить мужчину подчиниться своим плотским желаниям, сделать его такой же пассивной добычей собственной плоти; она прилагает всевозможные усилия, дабы увлечь его, поймать в ловушку, разжечь его страсть и заставить подчиниться этой страсти, сама оставаясь при этом покорной, послушной вещью; совсем иначе ведет себя «эмансипированная» женщина, ей хочется активности, деятельности, хочется проявить предприимчивость, инициативность, она отвергает пассивность, навязываемую ей мужчиной. Например, Элиза и ей подобные не признают ценности мужской деятельности; они ставят плоть выше духа, случайность – выше свободы, а свою будничную мудрость – выше творческого дерзания. Тогда как «современная» женщина принимает, воспринимает «мужские» ценности; и это находит у нее выражение в стремлении мыслить, действовать, работать, творить совсем так же, как мужчина; вместо того чтобы принизить, умалить достоинства мужчины, она утверждает себя, настаивает на своем равенстве с ним.

И требования равенства в их конкретном выражении вполне легитимны; порицания заслуживает в таком случае вызывающее поведение мужчин. В их оправдание можно лишь сказать, что женщины сами нередко путают карты. Мейбл Додж стремится покорить Лоуренса чарами присущей ей женственности, женскими достоинствами, с тем чтобы затем духовно властвовать над ним; своим успехом у мужчин многие женщины пытаются доказать, что они стоят мужчин, и с этой же целью с помощью секса они добиваются мужской поддержки; они как бы играют на двух досках, требуя одновременно и поклонения себе, как в былые, древние времена, и нового отношения, простого человеческого уважения, делая ставку и на собственные чары, давнее испытанное средство, и на едва завоеванные права; понятно, что это приводит мужчину в раздражение и он занимает оборонительную позицию; однако мужчина тоже проявляет двоедушие, когда, требуя от женщины лояльного, честного поведения, игры по правилам, сам своим недоверием, враждебностью отнимает у нее необходимые козыри. Похоже, что борьба между мужчиной и женщиной и не может быть ясно очерченной в силу того, что неясна, непрозрачна сама сущность женщины. Она противостоит мужчине не как субъект, а как объект, парадоксальным образом наделенный субъектностью; она принимает себя одновременно и как себя, и как Другого, и это противоречие влечет за собой непредсказуемые последствия. Когда женщина использует в качестве орудия и свою слабость, и свою силу, это не предумышленный расчет, не заранее согласованный с самой собой план: она действует спонтанно, ищет спасения на том пути, который ей предопределили, – на пути пассивности, и одновременно она активно требует для себя самостоятельности, независимости, власти и господства, наконец; и конечно же, способ действия, к которому она прибегает, не из тех, что назовешь «честной войной», но ведь он ей продиктован ее двусмысленной ситуацией, не ею самой избранной. Между тем, когда мужчина относится к женщине как к свободной личности, он возмущается, что она остается для него ловушкой; когда же он ей льстит и осыпает похвалами как свою добычу, у него вызывают негодование ее притязания на самостоятельность, независимость; как бы то ни было, ему все время кажется, что его обошли, обыграли, что он стал жертвой, она же считает себя ущемленной, обиженной, уязвленной.

Распря между мужчиной и женщиной будет продолжаться до тех пор, пока они не признают взаимного равенства, то есть до тех пор, пока женственность будет увековечивать себя в качестве неизменной сущности, – кто более, мужчина или женщина, заинтересован в поддержании этой ситуации? Женщина, сбрасывая с себя оковы, хочет тем не менее сохранить свои прерогативы; а мужчина, в свою очередь, предпочел бы сберечь свои привилегии и потребовать от женщины, чтобы та согласилась с определенными ограничениями. Монтень прав, говоря: «Гораздо легче обвинить один пол, нежели извинить другой». Хулить или одобрять, подвергать порицанию или раздавать похвальные листы – тщетно. Ведь на самом деле очень трудно разорвать этот порочный круг, каждый пол одновременно – и жертва другого пола, и собственная; между двумя противниками, соревнующимися в своей устремленности к чистой, абсолютной свободе, легко можно было бы установить согласие: нужно только, чтобы война не приносила пользы ни одной из сторон; однако в том-то и сложность, что каждый из воюющих лагерей не только враг, но и сообщник, пособник своего противника; женщина готова сдаться, мужчина готов уступить; подобная позиция внушает сомнения и не оправдывает себя: каждый зол на другого, каждый обвиняет другого в несчастьях, случившихся будто исключительно по причине уступок, из-за искушения пойти навстречу, проявить обходительность, способность к пониманию; мужчина и женщина более всего ненавидят друг в друге свой собственный провал, поражение своих недобрых намерений, неудавшуюся низость.

Мы уже знаем, почему изначально мужчины подчинили себе женщин; девальвация женственности была необходимым этапом в человеческой эволюции; однако итогом этого могло бы стать сотрудничество обоих полов; угнетение одного пола другим объясняется склонностью человека бежать от себя, отчуждаясь в другом, в том, которого он угнетает; и сегодня в каждом отдельном человеке мы обнаруживаем эту тенденцию: большинство людей уступают этому порыву; муж ищет себя в своей жене, любовник – в любовнице, и все это с лицом каменной статуи, не показывая виду; мужчина ищет в женщине подтверждения мифа о своей мужественности, своем владычестве, немедленного подтверждения реальности этого. «Мой муж никогда не ходит в кино», – говорит чья-нибудь жена, и таким образом некая мужская точка зрения запечатлевается в мраморе вечности. Однако сам мужчина – раб своего мифического двойника: какой нужен труд, чтобы сотворить этот образ, а ему постоянно грозит опасность! В любом случае он воздвигнут на своенравной женской свободе; воздвигнут несмотря ни на что; и мужчине необходимо постоянно поддерживать свое реноме – выглядеть, производить впечатление мужественного, значительного человека, человека высших достоинств; он притворяется, ломает комедию, и с ним проделывают то же самое; он бывает агрессивен, встревожен, озабочен, неспокоен; если он враждебен по отношению к женщинам, так это из страха перед ними, и страх этот объясняется боязнью самого себя, того персонажа, с которым он слился. Сколько же времени, сил расходуется на то, чтобы справиться с комплексами, превозмочь их, одолеть разного рода сложности, придать поведению благородство и тем возвыситься, идеализируя свой облик; сколько же энергии тратится на разговоры о женщинах, на стремление и усилия их соблазнить, привлечь их внимание, обольстить, наконец – на страх перед ними! Да мужчины сами себя освободили бы, дав свободу женщинам. Но именно этого они страшатся более всего. И они упорствуют, что-то выдумывают, мистифицируют с единственной целью – удержать женщину в ее оковах.

Пусть она пребывает в заблуждении – большинство же мужчин видят истинное положение вещей. «Какое несчастье быть женщиной! Но по сути, еще худшее несчастье – быть женщиной и не понимать своего несчастья», – говорит Кьёркегор[465]. Между тем с давних пор общество стремится замаскировать это несчастье. Например, общество рассталось с институтом попечительства: взамен женщина получила «покровителей», у которых те же права, что и у попечителей в древности, причем считается, что это в интересах самой женщины. Запрещать ей работать, держать ее дома – значит, оказывается, защищать ее от себя самой, обеспечивать ее счастье. Известно, сколько поэтического тумана напускается на те монотонные, однообразные нагрузки, навязанные ей: домашнее хозяйство, материнство; в обмен на свободу ей преподносят в подарок сомнительные сокровища «женственности». Бальзак прекрасно описывает эту уловку, он советует мужчинам относиться к женщине как к рабыне и при этом внушать ей, будто она королева. Менее циничные мужчины стараются и себя самих убедить в том, что она принадлежит к числу привилегированных. Среди американских социологов есть те, что сегодня всерьез преподносят теорию «low-class gain», то есть теорию «преимуществ низших каст». И во Франции тоже нередко провозглашалось – правда, не в столь научной форме, – что рабочим просто повезло, им нет нужды что-либо «изображать», что-либо «представлять собой»; в таком случае еще больше повезло клошарам, бродягам, ведь они могут ходить в отрепьях, спать просто на улице, этого удовольствия, этой радости лишены и граф Бомон, и несчастные господа из семейства Вендель. Этакие беспечные вшивые голодранцы весело и бодро чешутся от заедающих их паразитов, радостные негры, заливающиеся смехом под ударами плетей и хлыстов, развеселые арабы из Суса, с улыбкой на устах закапывающие в землю своих умерших от голода детей, – вот так и женщины наслаждаются жизнью, пользуясь своей несравненной привилегией: отсутствием обязанности нести ответственность. Не надо трудиться, нет никаких нагрузок и обязательств, нет забот – ей совершенно очевидно досталась на земле «самая лучшая доля». Что особенно тревожит и беспокоит – это, видимо уходящая корнями в первородный грех, упорная извращенность, в силу которой люди всех времен и народов, якобы удостоившиеся лучшей доли, непрестанно взывают к своим благодетелям: «Это уж слишком! Нет сил! Я бы охотно оказался на вашем месте! Меня бы больше устроила ваша доля!» А в ответ замечательные капиталисты, щедрые, великодушные завоеватели, великолепные мужчины стоят на своем: «Сохраните свою лучшую долю, берегите ее!»

Дело еще в том, что мужчины находят у своих подруг большее понимание, нежели угнетатели у тех, кого они угнетают; поэтому мужчины недобросовестным образом делают женщин своими соучастницами, дабы заявить, что женщина сама захотела той жизни, к которой они ее принудили. Мы уже видели, что воспитание женщины становится преградой на ее пути к протесту, бунту, к авантюре, все общество в целом – начиная с уважаемых родителей – лжет ей, превознося необычайно высокую ценность склонности к самоотречению, к самопожертвованию, скрывая при этом от нее, что ни возлюбленный, ни муж, ни дети не согласятся взвалить на себя ее нагрузку. Женщина не задумываясь принимает лживые заверения, потому что они сулят легкую дорогу, пологий спуск: это и есть самое страшное преступление, совершаемое против нее; с самого детства всю жизнь ее портят, разлагают – указывают, что ее призвание есть отказ от активной жизненной позиции, искушающий каждого живущего, ибо свобода так тревожна. Ведь если у ребенка поощрять леность, весь день придумывая ему забавы, не оставляя ему времени для обучения, не показывая и не рассказывая, сколь это полезно, то, когда он станет взрослым, его нельзя упрекать за то, что он предпочитает быть невежественным и неприспособленным. А женщину воспитывают именно так, не стремясь научить ее реализовывать себя в жизни, привить потребность отвечать за себя; поэтому женщина легко соглашается полагаться на покровительство, на любовь мужчины, на чью-либо помощь – одним словом, на то, что кто-то поведет ее за руку, укажет, как ей поступать, по какому пути следовать, что избрать в жизни; возможность добиться чего-либо, реализоваться, ничего при этом не делая, легко увлекает ее. Да, она допускает ошибку, отдаваясь этому искушению, но мужчина не имеет права ее упрекать, поскольку он сам ее и искушает. Когда между ними разразится конфликт, каждый обвинит другого, возложив на него ответственность за создавшееся положение; женщина станет упрекать мужчину за то, что из-за него она такая, какая есть, что он ее сделал такой, и он услышит: «Меня не учили думать, размышлять, рассуждать, зарабатывать себе на жизнь, обеспечивать себя…» И станет ставить ей в вину, что она все это приняла не сопротивляясь, со всем согласилась, он упрекнет ее: «Ты ничего не умеешь, ты ни к чему не способна…» И так каждый пол наступает на другой, думая тем самым оправдать себя; но ошибки и неправота одного пола не снимают вины с другого, не оправдывают его.

Многочисленные конфликты, восстанавливающие мужчин и женщин друг против друга, происходят из-за того, что ни те ни другие не хотят отвечать за последствия создавшегося положения, при котором одни предлагают условия, другие живут по ним; это неопределенное понятие «равенства в неравенстве», которым один пользуется, чтобы скрыть свой деспотизм, а другой – чтобы не показать своего малодушия, не выдерживает испытания жизнью; в процессе своих взаимоотношений с мужчиной, схожих с товарообменом, женщина ссылается на гарантированное ей абстрактное равенство, а мужчина тут же ставит точки над «i», констатируя конкретное, фактическое неравенство. Корни взаимного недовольства, вечного, нескончаемого, возникающего между ним и ею, кроются в неоднозначности понятий «давать» и «брать»: она жалуется, что все отдает, он протестует и утверждает, что это она у него все отбирает. Женщина должна понять, что товарообмен – а это основной закон политэкономии – регулируется той ценностью предлагаемого товара, которую он представляет для покупателя, а не для продавца: женщину просто обманули, твердя ей, что она бесценна; на самом деле она лишь развлечение, удовольствие, спутница, то есть благо, конечно, но не самое основное; мужчина – центр всего, главный смысл, смысл ее жизни, так что обмен – сделка, имеющая место между ними, – строится не на принципах равноценности; и это их неравенство особенно очевидно сказывается на времени, проводимом ими вместе, – обманчиво предстающее одинаковым, одним и тем же для обоих, оно имеет разную ценность для каждого из них; проводя вечер со своей возлюбленной, любовницей, мужчина может использовать это время для своей карьеры, встретиться с друзьями, завязать нужные связи, завести полезные знакомства и, наконец, развлечься; для мужчины, прочно интегрированного в общество, время есть положительное богатство – это деньги, репутация, удовольствие. Все обстоит иначе для женщины, особенно для женщины праздной, томящейся без дела, тоскующей от незнания, куда себя приложить, для нее время – это то, от чего надо избавиться, куда-то его определить, как говорят – убить; когда это ей удается, она считает, что с толком провела время, как будто прибыль получила; участие в этом мужчины – чистая прибыль, прямая выгода; в большинстве случаев мужчину больше всего интересует сексуальная сторона его связи с женщиной, он стремится извлечь именно эту пользу; в сущности, мужчина при общении со своей возлюбленной может вполне удовольствоваться тем временем, которое ему необходимо для совершения акта любви; что же касается женщины – за некоторым исключением, – то ей хочется «сбыть» время, которому она не может найти применения; и, как торговец на рынке, который согласен продать вам картошку только в том случае, если вы «возьмете» у него репу, женщина готова уступить своему возлюбленному, только если он вместе с ее телом «возьмет» на себя нагрузку занять ее время разговорами, беседами или выходом в свет, прогулками. Равновесия им удается добиться только в том случае, если мужчине не покажется чрезмерно высокой цена за весь лот, что во многом зависит от силы его желания и, конечно же, от значения, придаваемого им тем занятиям, которыми он жертвует; если же женщина требует, иначе говоря, предлагает слишком много времени, она кажется назойливой, чрезмерной, как река, выходящая из берегов; в таком случае мужчина скорее предпочтет не иметь ничего, чем иметь слишком много. Тогда женщина делает свои требования более умеренными; однако чаще всего согласие достигается ценой двойного напряжения: женщина считает, что мужчина «приобрел» ее со скидкой, по сниженной цене, а мужчине кажется, что она ему слишком дорого стоит. Разумеется, в предложенном рассуждении присутствует юмор, и все же – за исключением случаев безумной страсти, сильной, ревнивой, всепоглощающей любви, при которой мужчина хочет, чтобы женщина принадлежала ему целиком и полностью и всегда, во всякое время, – в самой нежности, в желании, даже в любви заложен этот конфликт; у мужчины никогда нет времени, ему всегда «нужно что-то делать», у него есть что делать, тогда как женщина стремится, хочет освободиться, избавиться от имеющегося у нее времени; и по этой причине мужчина не считает время, дарованное ему женщиной, действительно даром, подношением, оно для него нагрузка. Впрочем, он соглашается ее терпеть, потому что хорошо знает: он принадлежит к привилегированной касте, у него попросту «совесть нечиста»; и по своей доброй воле он может компенсировать порою неравенство положения своей щедростью; правда, и в этом случае может статься, что проявленное сострадание мужчина так высоко ставит себе в заслугу, что при первом же столкновении обрушивает на женщину град упреков, обвиняя ее в неблагодарности; он возмущается: «Я слишком добр». Женщина понимает, что ведет себя словно попрошайка, и, хотя она убеждена в ценности преподносимых ей подарков, это ее унижает. Этим же объясняется жестокость, на которую она оказывается порою способна; у нее «совесть чиста», потому что она из числа потерпевших; она не считает себя обязанной щадить тех, кто принадлежит к привилегированной касте, ей ведь нужно защищаться; более того она будет испытывать радость, если ей представится случай выразить свое презрение любовнику, не сумевшему ее удовлетворить; раз он не дает ей столько, сколько ей необходимо, она отберет у него все, испытав при этом дикое наслаждение. И вот тогда задетый за живое, раненный в самое сердце мужчина обнаруживает истинную цену той связи, которой он пренебрегал: он готов на любые обещания, даже если ему будет казаться, что его снова эксплуатируют; мужчина обвиняет возлюбленную в шантаже, она его упрекает в скупости; и оба чувствуют себя ущемленными, уязвленными. Не стоит труда, да и тщетно, кого-то обвинять, порицать, а кого-то прощать: нет и не может быть справедливости в несправедливости. Правитель в колонии не имеет никакой возможности вести себя всегда хорошо по отношению к туземцам, так же как генерал по отношению к своим солдатам; здесь есть единственное решение – не быть ни тем ни другим, ни правителем, ни генералом; но мужчина не может перестать быть мужчиной. И этот мужчина становится без вины виноватым, отвечающим за преступление, которого не совершал; вот так и женщина независимо от себя самой оказывается жертвой и мегерой одновременно; порою мужчина начинает бунтовать, становится жестоким, в этом случае он является соучастником несправедливости, совершаемой по отношению к женщине; иногда он позволяет своей требовательной жертве уничтожить себя, растерзать и тогда чувствует себя одураченным; но чаще всего он идет на компромисс, отчего ощущает себя униженным, и это выбивает его из привычной колеи. Если мужчина честен и добропорядочен, он порою больше самой женщины переживает ситуацию, в которой та оказалась: в определенном смысле легче тем, кто считается поверженным; если же женщина добропорядочна и честна, но не способна обеспечить себя самостоятельно и ей претит мучить, терзать мужчину, взваливать на него всю тяжесть своей собственной судьбы, то она сама испытывает глубокое смятение. В жизни сколько угодно примеров, когда трудно найти подходящее решение в создавшейся ситуации, потому что безвыходны диктующие ее условия: мужчина, который считает себя вынужденным продолжать материально обеспечивать женщину и поддерживать ее общественный статус тогда, когда он больше ее не любит, считает себя жертвой; но если он покинет ее, оставив без средств к существованию, ее, истратившую на него всю жизнь, то жертвой становится она, и это тоже несправедливо. Источник зла заложен не в чьей-то личной испорченности, дурных наклонностях – неискренность, недобросовестность, нечестность рождаются там, где начинаются взаимные обиды и упреки, – зло проявляется, когда создается ситуация, при которой действующие лица, он и она, оказываются беспомощными. Женщины становятся «липучими», превращаются в обузу и страдают от этого; они разделяют судьбу насекомых-паразитов, всю жизнь существующих за счет другого организма; одарите их автономией, дайте им самостоятельность, позвольте им быть независимыми, пусть они сами борются за свое существование, пусть будут активны в этом мире, воюют с ним, отвоевывают себе место под солнцем, и от их зависимости не останется и следа, мужчины тоже станут свободными. И те и другие почувствуют от этого себя намного лучше.

Мир, общество, где мужчины и женщины были бы равноправны, нетрудно вообразить, так как это как раз то общество, которое обещала советская революция: женщины, получившие одинаковое с мужчинами воспитание и образование, будут работать вместе с мужчинами на одних и тех же условиях[466] и за равную зарплату; эротическая свобода не станет возмущать общественные нравы, сексуальный акт уже не будет «службой» за положенную плату; женщине придется иначе обеспечивать себя; брак станет свободным, и супруги смогут разойтись, когда захотят; материнство будет добровольным, что означает предоставление каждой женщине права самой контролировать рождение детей, делать аборт; каждой матери, каждому ребенку гарантированы равные права, независимо от того, рождены ли дети в браке или нет; оплаченный отпуск по беременности; а после рождения ребенка забота о нем общества означает не то, что ребенка забирают у родителей, а то, что его у них не бросают.

Однако достаточно ли изменить законы, институты, нравы, общественное мнение, весь социальный контекст, чтобы женщины и мужчины стали действительно равными? «Женщины всегда останутся женщинами», – заявляют скептики; другие же ясновидцы пророчествуют, что женщина, лишенная женственности, не сможет измениться настолько, чтобы стать подобной мужчине, и превратится в чудовище. Такие утверждения должны означать, что современная женщина – это чистое творение природы; повторим еще раз: в человеческом обществе сегодня ничего нет от самой природы и женщина наших дней также продукт развития цивилизации; вмешательство Другого в ее судьбу – изначальная данность, и если бы оно было иначе ориентировано, то привело бы к совсем иному результату. Ни гормоны, ни таинственные инстинкты не определяют женскую природу, женскую сущность, все зависит от того, как ощущает себя сама женщина; отталкиваясь от восприятия окружающих, как она относится к своему телу, каково ее мировосприятие. Пропасть, пролегающая между девушкой и юношей, целенаправленно прокладывается с самого раннего детства; позднее девушка становится такой женщиной, какой ее хотят видеть, какой ее сделали, и это прошлое, начало которому положено еще в детстве, шлейфом тянется за ней всю жизнь; взвесив тяжесть этих пут, признаем очевидную истину: судьба женщины не была ей предначертана где-то там, в вечности. Безусловно, не стоит думать, что достаточно изменить экономические условия жизни женщины – и сама женщина изменится. Этот фактор был и остается главным для ее развития, но если он не повлечет за собой других последствий – моральных, социальных, культурных и т. д., о которых он свидетельствует и которых требует, – новой женщины не появится. В настоящее время таких перемен не произошло нигде, ни в СССР, ни во Франции, ни в Соединенных Штатах Америки; вот почему современная женщина разрывается между прошлым и будущим; чаще всего она кажется «истинной женщиной», одетой под мужчину, и она чувствует себя одинаково неуютно как в чисто женском обличье, так и в мужском костюме. Ей предстоит сменить кожу, скроить для себя собственные одежды. Женщина придет к этому только благодаря эволюции всего общества. Ни один воспитатель сам по себе не сможет вырастить «человеческое существо женского пола», которое было бы точным подобием «человеческого существа мужского пола»: сегодня девочка, воспитанная под мальчика, начинает ощущать свою исключительность и, следовательно, вновь приобретает свое отличие. Это хорошо понял Стендаль, он говорил: «Нужно посадить все деревья разом, тогда вырастет лес». Если же мы, напротив, предположим, что в обществе равенство полов реально реализовано, то, видимо, это равенство утверждалось заново в каждом индивиде.

Если бы с самого раннего возраста девочек воспитывали с той же строгостью, требовательностью и уважением, что и мальчиков, если бы они учились одним и тем же вещам и играли в одни и те же игры, если бы они пользовались одинаковой свободой и при этом жили в окружении действительно равноправных мужчин и женщин, смысл понятий «комплекс кастрации» и «эдипов комплекс» претерпел бы существенные перемены. Если бы мать наравне с отцом заботилась о материальном и нравственном состоянии семьи, она пользовалась бы столь же высоким авторитетом, что и отец. В этом случае девочка видела бы, что мир принадлежит не одним мужчинам, что он андрогинен, двупол. Даже если бы девочка была сильнее привязана к отцу – а это отнюдь не очевидно, – в ее привязанности преобладало бы не ощущение беспомощности, а стремление к состязательности и ничто не подталкивало бы ее к пассивности. Если бы она могла проявить себя в труде или спорте и, активно соперничая с мальчиками, могла бы доказать, на что способна, то отсутствие пениса, которое в принципе компенсируется возможностью родить ребенка, не приводило бы к развитию комплекса неполноценности. Соответственно и у мальчиков не развивался бы ничем не обоснованный комплекс превосходства, никто не внушал бы его в обществе, требующем одинаково уважительного отношения к женщине и мужчине[467]. Девочки не искали бы компенсации в нарциссизме и бесплодных грезах, не смотрели бы на себя как на вещь, они интересовались бы своими делами и занимались бы ими без всяких оговорок. Я уже говорила о том, что девочка значительно легче переживала бы период полового созревания, если бы за ним для нее, как для мальчика, наступала свободная жизнь взрослого человека. Менструация вызывает у нее такой ужас лишь потому, что она представляется ей грубым проявлением ее женственности. Развивающаяся эротика также не вызывала бы у девочки глубоких переживаний, если бы она не испытывала отвращения и страха перед своей женской участью. Преодолеть этот кризис ей могло бы помочь последовательное сексуальное воспитание. При совместном обучении мальчиков и девочек миф о таинственной непостижимости мужчины никогда не смог бы родиться, он был бы убит в зародыше повседневной близостью и открытой состязательностью мальчиков и девочек. Все возражения против такой системы обучения сводятся к необходимости соблюдения сексуальных табу. Однако невозможно подавить в ребенке естественное любопытство и тягу к удовольствию, это приводит лишь к неудовлетворенности и неврозам. Сентиментальность, порывы лесбийской любви, платонические страсти девочек-подростков, с сопровождающим их вздорным и распущенным поведением, приносят значительно больше вреда, чем иные детские игры и знакомство с некоторыми конкретными знаниями. На пользу девушке пошло бы и то, что она, видя в мужчине не полубога, а лишь товарища, друга и партнера, осознала бы необходимость самой обеспечивать свое существование. Эротика и любовь из самоотречения превратились бы в свободные порывы, стали бы равноправными. Конечно, невозможно одним росчерком пера устранить все трудности, которые переживает ребенок, превращаясь во взрослого человека. Каким бы разумным и мягким ни было воспитание, оно не заменит ему собственного, порой нелегкого опыта. Единственное, к чему следует стремиться, так это к тому, чтобы воспитание не возводило на его пути ненужных препятствий. «Порочных» девочек больше не клеймят каленым железом, и это уже хорошо: благодаря психоанализу родители кое-чему научились. В то же время в современном обществе воспитание женщины, в том числе и сексуальное, проходит в таких скверных условиях, что никакие возражения против радикальных изменений в этом вопросе не могут рассматриваться как веские. Речь идет не о том, чтобы избавить женщину от случайностей и невзгод человеческого существования, а о том, чтобы дать ей возможность противостоять им.

Женщина отнюдь не является игрушкой в руках загадочной судьбы; оценка присущих ей особенностей зависит от того значения, которое им приписывается. Если смотреть на них исходя из новых перспектив, эти особенности могут подвергнуться переоценке. Как мы уже знаем, в эротической жизни женщина испытывает зависимость от мужчины, которая зачастую бывает ей ненавистна. Однако это не означает, что из-за своей физиологии женщина обречена вечно жить на коленях. Мужская агрессивность выглядит как величайшее достоинство лишь в обществе, целиком и полностью нацеленном на утверждение мужского превосходства. В этих условиях женщина проявляет абсолютную пассивность только потому, что изначально считает себя обязанной быть пассивной. Многие современные женщины, хотя и борются за свое человеческое достоинство, воспринимают эротическую жизнь как рабство. Именно поэтому им кажется унизительным лежать под мужчиной, ощущать в себе его половой член, от этого они становятся фригидными. Однако если бы реальность была иной, то и символический смысл любовных жестов и поз воспринимался бы иначе. Так, женщина, которая платит любовнику, которая чувствует себя выше его, может гордиться своей полной пассивностью и считать, что она его порабощает, поскольку силы приходится тратить только ему. Кроме того, уже сегодня существует немало пар, где сексуальные отношения партнеров равноправны. У таких пар на смену понятиям победы и поражения приходит понятие взаимного обмена. В самом деле, мужчина, так же как женщина, может становиться пассивной плотью, которой играют гормоны и родовой инстинкт, заложником смутного желания. В свою очередь, охваченная плотской страстью женщина, так же как мужчина, добровольно и активно дарит свое тело партнеру. Каждый из них по-своему переживает странную неоднозначность существования, явленного их телами. Если в этих схватках каждый видит в другом своего противника, то на деле оба борются против себя, проецируя на партнера ту часть себя, которую он стремится отринуть. Вместо того чтобы преодолеть противоречивость ситуации, каждый стремится выйти из нее за счет другого, обвиняя его во всех низостях и приписывая себе благородство. А ведь если бы оба они с трезвой скромностью, той, что выражает подлинное достоинство, признали равную ответственность за их отношения и увидели в другом себе подобного, то смогли бы пережить драму эротических отношений как истинные друзья. Сам факт бытия в качестве человеческого существа значим гораздо более, чем все особенности, отличающие одного человека от другого. Превосходство не может быть данным раз и навсегда. То, что древние называли «добродетелью», определяется на том уровне, «который зависит от нас». Два начала борются в представителях обоих полов: плотское и духовное, конечное и трансцендентное. И мужчины и женщины подвержены влиянию времени, их подстерегает смерть, они имеют ту же глубокую потребность друг в друге. Благодаря свободе и те и другие могут обрести истинное величие, и если они сумеют правильно ею воспользоваться, то надуманные преимущества каждого из полов рассыплются в прах и, возможно, между мужчинами и женщинами возникнет подлинное братство.

Мне могут возразить, что все эти рассуждения утопичны, поскольку, чтобы «переделать женщину», обществу необходимо поставить ее в реально равные условия с мужчиной, сделать ее равной мужчине; что же, консерваторы никогда не упускали случая подчеркнуть, что это порочный круг; к счастью, история не движется по кругу. Бесспорно, если одну часть общества держать в униженном состоянии, она и будет униженной, неполноценной. Однако свобода способна разомкнуть этот порочный круг; предоставьте неграм право голосовать, и они станут достойны этого права; позвольте женщинам нести ответственность за жизнь в обществе, и они справятся с этим; но дело в том, что совершенно напрасно ждать от угнетателей добровольной щедрости, великодушия. Между тем бунт притесненных, а также перемены внутри привилегированной касты создают новую ситуацию. Пришлось ведь мужчинам в собственных интересах частично раскрепостить, эмансипировать женщину: женщинам нужно лишь продолжать свое восхождение, этому будут способствовать достигнутые успехи; почти очевидно, что через какое-то время они добьются подлинного экономического и социального равенства, а за этим последует и их внутреннее преображение.

Предвижу и здесь возражения, иные скажут – да, такой мир возможен, но желателен ли он? Стоит женщине стать «такой же», как мужчина, жизнь тотчас потеряет «свою прелесть», «свою пикантность». Нет ничего нового в подобных высказываниях: те, кто заинтересован в увековечении настоящего, всегда проливают слезы по восхитительному прошлому, готовому вот-вот исчезнуть, даже не одарив улыбкой нарождающееся будущее. В самом деле, с уничтожением рабства исчезли огромные плантации, покрытые великолепными азалиями и камелиями, была повержена, уничтожена тонкая культура южан; старые кружева оказались на чердаках, оставшись в прошлом, уйдя в небытие, как чистый тембр певцов знаменитой Сикстинской капеллы, а вот теперь и «женский шарм» грозит исчезнуть, оказаться утраченным, обратиться в прах. Не могу не согласиться с тем, что только дикари, варвары не в состоянии оценить редкий цветок, дивные кружева, кристально чистое пение кастратов Сикстинской капеллы, очарование женщины, ее особый шарм. Когда женщина предстает во всей своей красоте, во всем своем великолепии, она прелестна, ее называют «очаровательной»; «очаровательная женщина» – куда более волнующая, чем «дурацкие картины, ее изображающие, украшающие интерьер, полотна с изображением бродячих акробатов, расписные вывески, рисунки и картины непрофессионалов», так потрясавшие Рембо; лукавая, владеющая всеми современными хитростями, вооруженная новейшими достижениями науки нравиться, она явилась из глубины веков, из Фив, Миноса, Чичен-Ицы; она же – культ, тотем центральных областей африканского пространства; ее можно сравнить с вертолетом и с птицей; и главное чудо: под крашеными волосами в ее головке шелест листвы обращается в мысли, а из груди вылетают слова. Ошеломленные мужчины тянутся жадными руками к чуду, но стоит овладеть им, как чудо исчезает, рассеивается; и супруга, и любовница говорят, как все, обыкновенно ртом: слова их стоят ровно столько, сколько они стоят; грудь, кстати, тоже. Столь мимолетное чудо – и такое редкое, – заслуживает ли оно того, чтобы увековечить ту ситуацию, что искажает жизнь каждого из полов? Можно ценить красоту цветов, очарование, прелесть женщины, но оценивать их по их стоимости; и если эти сокровища оплачиваются кровью или несчастной судьбой, нужно суметь ими пожертвовать.

Главное препятствие тому – мужчины, считающие подобную жертву чрезмерной; среди них не многие хотят в глубине души, чтобы женщина реализовала все заложенные в ней возможности. Те, что относятся к ней с презрением, не видят от этого собственной выгоды, а те, что нежно любят ее, слишком хорошо понимают, что они в таком случае теряют. И в самом деле, современное развитие угрожает не только женскому шарму: начиная существовать для себя, женщина отказывается быть дублером и посредником между миром и мужчиной, за что ей и предоставлялось особое место в мужской вселенной. Для мужчины, зажатого между молчанием природы и требовательным присутствием других свобод, женщина – подлинное сокровище; с одной стороны, она – его подобие, с другой – пассивная вещь. Тот облик, в каком он воспринимает свою подругу, может быть плодом его воображения; но опыт, источником которого она является, тем не менее реален, и для мужчины нет ничего более ценного, интимного, жгучего, чем он. Зависимость, более низкое положение в обществе, несчастья женской доли создают особый женский характер, этого нельзя отрицать. Бесспорно, в новом завтрашнем мире будут утрачены условия для иных любовных, сексуальных приключений, но это не значит, что из жизни людей будут изгнаны любовь, счастье, поэзия, мечта. Отнесемся бережно к нашему будущему и не дадим воображению обеднить его; если оно нам покажется опустошенным, виной тому – скудость нашей фантазии; оно для нас всегда лишь некая абстракция, и каждый оплакивает втайне отсутствие себя в нем. Между тем человечество будет жить в завтрашнем дне в своей плоти и со своей свободой, для него это будет его настоящее, и оно предпочтет это настоящее как осуществленную реальность. Между полами возникнут новые взаимоотношения, физические и эмоциональные, о которых, возможно, мы еще и не имеем понятия: уже теперь между мужчиной и женщиной появляются дружеские связи, соперничество, сообщничество, товарищеские отношения, целомудренные или сексуальные, которых минувшие века не могли бы вообразить. Кроме того, самым спорным и сомнительным мне представляется утверждение, что будущему уготовано однообразие, следовательно – скука. Прежде всего, я не считаю, что в современном мире отсутствует скука, как не считаю, что свобода влечет за собой однообразие. Между мужчиной и женщиной всегда сохранится определенное различие, у каждого из них свои эротические свойства, свой сексуальный мир; женщина навсегда сохранит свои особые качества, свойственные только ей чувствительность, чувственность: ее отношение к себе, к своему телу, к телу мужчины, к ребенку никогда не будет идентично отношению мужчины к себе, к своему телу, к телу женщины, к ребенку. Тем, кто так много говорит о «равенстве в различии», не подобает оспаривать тезис о наличии различий в равенстве. С другой стороны, монотонность, однообразие создают определенные институты: молодые и красивые рабыни гарема в объятиях султана становятся одинаковыми; христианство придало эротике вкус греха и порочной фантазии, одарив душой самку мужчины. Верните женщине ее особую суверенность, любовные объятия от этого не проиграют в патетике. Нелепо утверждать, что реальное равенство мужчины и женщины может привести к исчезновению пороков, оргий, любовного экстаза и страстей. Противоречия между плотью и духом, преходящим и вечным, опьянением имманентности и зовом трансцендентности, остротой удовольствия и пустотой забвения не исчезнут никогда. Волнение, страдание, радость, провал и триумф всегда будут находить воплощение в сексуальных отношениях. Освободить женщину – значит отказаться ограничивать ее лишь отношениями с мужчиной, но это не значит отрицать сами эти отношения; существуя для себя, она будет тем самым существовать и для мужчины; каждый из них, видя в другом независимого субъекта, останется для него Другим; обоюдность в их отношениях не уничтожит того чуда, которое порождается делением человеческих существ на два пола, не уничтожит желания, обладания, любви, грез, любовных приключений. Сохранят свой полный смысл и волнующие нас понятия: «давать», «побеждать», «соединяться». Напротив, только тогда, когда будет покончено с рабским состоянием половины человечества, когда разрушится основанная на нем система лицемерия, деление человечества на два пола обретет свое подлинное значение, а человеческая пара – свой истинный облик.

«Непосредственным, естественным, необходимым отношением человека к человеку является отношение мужчины к женщине, – сказал Маркс[468]. – В этом естественном родовом отношении отношение человека к природе непосредственно заключено в его отношение к человеку, а его отношение к человеку есть непосредственным образом его отношение к природе, его собственное природное предназначение. Таким образом, в этом отношении проявляется в чувственном виде, в виде наглядного факта то, насколько стала для человека природой человеческая сущность или насколько природа стала человеческой сущностью человека».

Прекрасно сказано. Именно в существующем мире человеку надлежит добиться торжества царства свободы; и чтобы одержать эту высшую победу, в числе прочего мужчине и женщине необходимо возвыситься над своими естественными различиями и заключить между собой подлинно братский союз.

Примечания

1

Он назывался «Франшиз»; сейчас он умер.

2

«Современная женщина: утраченный пол» (англ.).

3

Отчет Кинси, например, ограничивается определением сексуальных характеристик мужчины-американца, а это совсем другое дело.

4

Наиболее эксплицитно эта идея была выражена Э. Левинасом в его эссе «Время и Другой». Вот что он пишет: «Нет ли ситуации, в которой другое существо несло бы свою другость как нечто положительное, как сущность? Какова другость, не являющаяся членом обычного противопоставления двух видов одного и того же рода? По-моему, противоположное, которое противоположно абсолютно, противоположность чего остается совершенно не затронутой устанавливающимися, возможно, отношениями между ним и соотносимым членом пары, то есть противоположность, оставляющая встреченного тобою совершенно другим, – есть женское. Пол – это не какое-то видовое различие… Различие полов не есть и противоречие… Различие полов не есть и парность взаимодополнительного, ибо взаимодополнительное предполагает предсуществующее целое… Другость завершается в женском. Это термин того же ранга, что и сознание, но противоположного смысла» (перевод А. В. Парибка. – Прим. ред.).

Я полагаю, г-н Левинас не забыл, что женщина – тоже сознание для себя. Но поразительно, как он намеренно принимает мужскую точку зрения, не упоминая об обоюдных отношениях субъекта и объекта. Когда он пишет, что женщина есть тайна, он подразумевает, что она – тайна для мужчины. Выходит, что это якобы объективное описание на самом деле утверждает мужское преимущество.

5

См.: Леви-Стросс К. Элементарные структуры родства.

Благодарю К. Леви-Стросса за то, что он любезно предоставил мне корректуру своей диссертации, на которую я, среди прочего, активно опиралась во второй части.

6

См. часть вторую, главу 5.

7

Или, по крайней мере, счел, что может.

8

Показательна статья Мишеля Карружа на эту тему, вышедшая в 292-м номере «Кайе дю Сюд». Он с возмущением пишет: «Мы хотим, чтобы не было никаких мифов о женщине, а была одна лишь когорта кухарок, матрон, девиц легкого поведения, синих чулков, выполняющих функцию удовольствия или пользы!» То есть, по его мнению, у женщины нет существования-для-себя; он рассматривает лишь ее функцию в мужском мире. Ее финальность – в мужчине; тогда, конечно, можно предпочесть ее поэтическую «функцию» любой другой. Вопрос как раз в том, почему ее надо определять относительно мужчины.

9

Например, мужчина заявляет, что его жену нисколько не умаляет отсутствие специальности: домашнее хозяйство – не менее благородное занятие, и т. д. Но при первой же ссоре восклицает: «Без меня ты не смогла бы заработать себе на жизнь».

10

Описанию именно этого процесса будет посвящен второй том нашей работы.

11

Это станет предметом второго тома.

12

Гаметами называются зрелые половые клетки, из слияния которых получается яйцеклетка.

13

Гонадами называются железы, производящие гаметы.

14

Гегель Г. В. Ф. Философия природы. Раздел III, § 368.

15

Некоторые куры дерутся за лучшие места в курятнике и клювом устанавливают в своих рядах иерархию. Бывают также коровы, которые в отсутствие самцов силой занимают место во главе стада.

16

В последние годы был проделан обстоятельный анализ этих явлений на основе сопоставления процессов, протекающих у женщины, и тех, что наблюдаются у высших обезьян, в частности у вида резус. «Очевидно, что ставить опыты над этими животными гораздо легче», – пишет Луи Гальен (Gallien L. La Sexualité).

17

«Стало быть, я есмь мое тело, по крайней мере ровно настолько, насколько что-то имею, и, с другой стороны, мое тело есть своего рода естественный субъект, предварительный набросок моего целостного бытия» (Мерло-Понти. Феноменология восприятия).

18

В данном случае я встаю исключительно на физиологическую точку зрения. Очевидно, что с точки зрения психологической материнство может быть для женщины весьма полезно, но может и обернуться катастрофой.

19

См.: «Трактат о физиологии» Анри Виня: Vignes H. Traité de physiologie / sous la direction de Roger et Binet. t. XI.

20

Любопытно, что эта теория встречается у Д. Г. Лоуренса. В романе «Пернатый змей» дон Сиприано следит, чтобы его любовница никогда не достигала оргазма: она должна вибрировать в унисон с мужчиной, а не обретать индивидуальность в удовольствии.

21

Гораздо более подробное обсуждение этого вопроса см. в главе I второго тома.

22

См.: «Моисей и монотеизм», перевод А. Хомика.

23

Baudouin Ch. L’Âme enfantine et la psychanalyse (1931).

24

Фрейд З. Тотем и табу.

25

Подробнее мы остановимся на этой теме в первой главе второго тома.

26

Balint A. La Vie intime de l’enfant. P. 101.

27

Мне рассказывали о крестьянских детях, которые забавы ради соревновались в экскрементах: тот, чьи испражнения были самыми объемными и крепкими, пользовался авторитетом, с каким не могли сравниться никакие иные достижения – ни в играх, ни даже в драке. Фекалии играли ту же роль, что и пенис: здесь также имело место отчуждение.

28

Ко всем этим вопросам мы вернемся во второй части; здесь они обозначены просто для порядка.

29

«Происхождение семьи, частной собственности и государства».

30

Гастон Башляр в «Земле и грезах воли» дает, среди прочего, весьма показательный анализ кузнечного труда. Он показывает, как человек, утверждая себя через молот и наковальню, становится отдельным. «Мгновение для кузнеца – мгновение сразу и изолированное, и раздувшееся. Оно продвигает труженика к овладению временем благодаря насилию над мгновением»; и далее: «Кующий человек принимает вызов восставшей против него вселенной» (перевод Б. М. Скуратова. – Прим. ред.).

31

Сегодняшняя социология полностью развенчала домыслы Бахофена.

32

«Привет тебе, Земля, мать людей, будь плодородна в объятиях Божиих и преисполнись плодов на благо человеку», – гласит древнее англосаксонское заклинание.

33

В Уганде и у индийского племени бханту бесплодная женщина считается опасной для садов. На Никобарских островах верят, что урожай будет более обильным, если его посеяла беременная женщина. На Борнео именно женщины отбирают и хранят семена. «В них словно ощущают природное сродство с семенами, о которых сами женщины говорят как о беременных. Иногда в период созревания риса женщины проводят ночь на рисовых полях» (Хоуз и МакДугалл). В Передней Индии обнаженные женщины ночью обходят с плугом вокруг поля. Индейцы бассейна реки Ориноко предоставляли сажать и сеять женщинам, ибо «женщины сами умеют рожать и знают, как сделать, чтобы семя принесло плоды. Так пусть они и сеют. В этом деле нам, мужчинам, с ними не сравняться» (Фрэзер). У Фрэзера можно найти множество подобных примеров.

34

Как мы увидим, такое разделение утвердилось надолго. В эпохи, когда женщина воспринималась как Другой, ее особенно упорно отказывались включать в общество на правах человеческого существа. Сегодня она становится другой, но подобной только за счет утраты мистического ореола. Именно на этой двусмысленности всегда играли антифеминисты. Они охотно соглашаются превозносить женщину как Другого, дабы представить ее инаковость как абсолютную и неделимую и отказать ей в доступе к человеческому mitsein.

35

См.: Леви-Стросс К. Элементарные структуры родства.

36

Там же.

37

Подтверждение этой мысли в несколько иной форме мы находим в цитированной выше диссертации Леви-Стросса. Из его анализа следует, что запрет инцеста ни в коей мере не был первичным фактом, повлекшим за собой экзогамию; в нем в негативной форме отражается позитивная воля к экзогамии. Для того чтобы женщина не годилась стать предметом торга между мужчинами своего рода, нет никаких непосредственных причин, но с социальной точки зрения важно, чтобы она была частью даров, посредством которых каждый род устанавливает с другим обоюдные отношения, вместо того чтобы замыкаться на себе: «Экзогамия обладает не столько негативной, сколько позитивной ценностью… она исключает эндогамный брак не потому, что кровосмесительный брак связан с биологическим риском, а потому, что экзогамный брак полезен для общества». Группа не должна единолично пользоваться женщинами, составляющими часть ее достояния, – ей следует сделать их орудием общения с другими группами; брак с женщиной из своего рода запретен «лишь потому, что она – то же, тогда как она должна (а значит, может) стать другим… Продавать в рабство могут тех же самых женщин, которых первоначально приносили в дар. И тем и другим нужно лишь нести на себе знак инаковости, который есть следствие определенного положения в данной структуре, а не врожденным свойством».

38

Разумеется, это необходимое, но недостаточное условие; есть и патрилинейные цивилизации, застывшие на первобытной стадии; есть и такие, развитие которых пошло вспять, как у майя. Между обществами с материнским и отцовским правом нет абсолютной иерархии, но только последние достигли определенного уровня технического и идеологического развития.

39

Интересно отметить (см.: Begouen М. Journal de Psychologie, année 1934), что в ориньякской культуре часто встречаются статуэтки, изображающие женщин с подчеркнуто преувеличенными половыми признаками: они отличаются полнотой и преувеличенной значимостью вульвы. К тому же в пещерах обнаружены и просто грубые рисунки вульвы. В солютрейский и магдаленский период такие изображения исчезают. Мужские статуэтки в ориньякской культуре очень редки, а изображения мужского члена отсутствуют. В магдаленский период иногда встречаются изображения вульв, но их мало, зато фаллосы обнаружены в большом количестве.

40

См. часть первую, главу III.

41

Подобно тому как женщина отождествлялась с бороздой, фаллос теперь отождествляется с плугом, и наоборот. На одном рисунке касситской эпохи к изображению плуга добавлены символы полового акта; впоследствии тождество фаллоса и плуга нередко находило отражение в скульптуре. В некоторых австроазиатских языках слово «Iak» означает одновременно «фаллос» и «заступ». Существует ассирийская молитва, обращенная к богу, «чей плуг оплодотворил землю».

42

Перевод С. Апта. (Прим. ред.)

43

Аристотель. О возникновении животных (перевод В. П. Карпова. – Прим. ред.).

44

Мы проследим эту эволюцию на Западе. История женщины на Востоке, в Индии и Китае есть на самом деле история долгого и неизбывного рабства. В центре нашего исследования будет находиться Франция, от Средневековья до наших дней: ее история достаточно типична.

45

Это описание взято из книги C. Huart. «La Perse antique et la civilisation iranienne». Р. 195–196.

46

По крайней мере, в определенных случаях брат обязан жениться на сестре.

47

Перевод Я. Голосовкера. (Прим. ред.)

48

Перевод В. Ярхо. (Прим. ред.)

49

Перевод В. Ярхо. (Прим. ред.)

50

Перевод Ф. Дыдынского. (Прим. ред.)

51

«Где ты Гаий, там я Гайя» (лат.), формула, входившая в обряд бракосочетания в Древнем Риме. (Прим. ред.)

52

Перевод А. Артюшкова. (Прим. ред.)

53

То есть заключать с другими договоры.

54

«Пэт, не больно» (лат.).

55

В Риме, как и в Греции, проституция была разрешена официально. Существовало два класса куртизанок: одни содержались в борделях, другие, bonae meretrices (добрые распутницы), свободно занимались своим ремеслом; им не разрешалось одеваться как матронам; они имели определенное влияние в вопросах моды, привычек и искусства, но никогда не занимали такого высокого положения, как афинские гетеры.

56

Перевод Е. Карнеева. (Прим. ред.)

57

Перевод А. С. Бобовича. (Прим. ред.)

58

Мундиум (мунт, мундебурдий) – термин древнегерманского права; патронат, опека, покровительство. (Прим. ред.)

59

«Супруга не есть собственно союзница, но может надеяться стать ею» (лат.).

60

«Женщины, что приходили в Систерон со стороны Пепена, должны были, как евреи, уплатить пошлину в пять су в пользу монахинь ордена Святой Клары» (Баюто).

61

Riffenberg. Dictionnaire de la Conversation. Femmes et filles de folle vie.

62

«Женщина выше мужчины, а именно Материально: ибо Адам был создан из глины, а Ева – из ребра Адама. По месту: ибо Адам был создан вне рая, а Ева в раю. По зачатию: ибо женщина зачала Бога, а мужчина этого не мог. По явлению: ибо Христос после смерти явился женщине, а именно – Магдалине. По вознесению: ибо женщина вознеслась над хором ангелов, а именно – блаженная Мария…» (лат.)

63

Перевод С. Маркиша. (Прим. ред.)

64

Перевод М. В. Шумилина. (Прим. ред.)

65

Перевод В. А. Мильчиной. (Прим. ред.)

66

Truquin N. Mémoires et aventures d’un prolétaire. Цит. по: Dolléans E. Histoire du mouvement ouvrier. t. I.

67

«Древнейшее из известных упоминаний противозачаточных средств – это египетский папирус второго тысячелетия до нашей эры, рекомендующий вагинальное применение странной смеси, которая состоит из экскрементов крокодила, меда, соды и любого клейкого вещества» (Ariès Ph. Histoire des populations françaises). Средневековым персидским врачам известен тридцать один рецепт, из которых только девять относились к мужчине. Соран во времена Адриана объясняет, что женщина, не желающая забеременеть, должна в момент эякуляции «задержать дыхание, немного податься всем телом назад, чтобы сперма не могла попасть в os uteri (в матку), потом немедленно встать, сесть на корточки и вызвать у себя чихание».

68

В «Прециозницах», 1656.

69

«К 1930 году одна американская фирма продавала двадцать миллионов презервативов в год. Пятнадцать американских мануфактур выпускали их по полтора миллиона в день» (Ф. Арьес).

70

Нерожденное дитя является частью женщины, подобием внутреннего органа.

71

К обсуждению позиции Церкви мы вернемся во втором томе. Отметим лишь, что католики отнюдь не буквально воспринимают учение святого Августина. Накануне свадьбы духовник шепчет на ухо невесте, что она может делать со своим мужем все, что угодно, лишь бы сношение завершилось «как положено»; всякие предохранительные меры – в том числе и coitus interruptus – запрещены; однако разрешается пользоваться календарем, разработанным венскими сексологами, и совершать акт, единственной признанной целью которого является зачатие, в дни, когда женщина зачать не может. Бывают даже духовники, которые сами раздают этот календарь своей пастве. И действительно, есть множество «матерей-христианок», имеющих всего двоих-троих детей и отнюдь не прекративших супружеских отношений после последних родов.

72

В 1944 году секретарь ЦК комсомола Ольга Мишакова заявила в одном интервью: «Советские женщины должны стараться стать настолько привлекательными, насколько позволяет природа и хороший вкус. После войны им нужно будет одеваться как женщинам и иметь женскую походку… Девушкам будут говорить, чтобы они вели себя и ходили как девушки, и, возможно, поэтому они станут носить очень узкие юбки, которые сделают их походку грациозной».

73

См.: Myrdall. American dilemma.

74

См.: Сартр Жан Поль. Размышления о еврейском вопросе (перевод Г. Ноткина. – Прим. ред.).

75

Примечательно, что в Париже на добрую тысячу статуй приходится (за исключением королев, по чисто архитектурным соображениям окружающих парковую террасу Люксембургского сада) только десять, воздвигнутых в честь женщин. Три посвящены Жанне д’Арк. Остальные – это г-жа де Сегюр, Жорж Санд, Сара Бернар, г-жа Бусико и баронесса де Гирш, Мария Дерем, Роза Бонёр.

76

Здесь антифеминисты вновь играют словами. То они ни во что не ставят абстрактную свободу и восторгаются огромной конкретной ролью, какую может играть в этом мире порабощенная женщина, – так чего же она еще требует? То закрывают глаза на тот факт, что негативная вольность не дает никаких конкретных возможностей, и упрекают абстрактно свободных женщин за то, что они никак себя не проявляют.

77

В Америке крупные состояния часто в конце концов попадают в женские руки: более молодые жены переживают своих мужей и становятся их наследницами, но к тому времени они уже и сами в возрасте и редко решаются на новые вложения; они скорее узуфруктуарии, чем собственники. Фактически распоряжаются капиталами мужчины. Во всяком случае, таких богатых избранниц – незначительное меньшинство. Стать преуспевающим адвокатом, врачом и т. д. женщине в Америке еще труднее, чем в Европе.

78

По крайней мере, в соответствии с официальными утверждениями.

79

В англосаксонских странах проституция никогда не регулировалась законом. До 1900 года английское и американское common law (обычное право) рассматривало ее как правонарушение только в случаях возмущения спокойствия и нарушения порядка. Позже в Англии и различных штатах США, где законодательство в этом вопросе сильно различается, проституция более или менее строго и успешно пресекалась. Во Франции в результате долгой кампании законом от 13 апреля 1946 года были закрыты публичные дома и усилена борьба против сводничества: «Считая, что существование таких домов несовместимо с основными принципами человеческого достоинства и ролью, принадлежащей женщине в современном обществе…» Тем не менее проституция продолжает существовать. Очевидно, что негативными и лицемерными мерами ситуацию изменить нельзя.

80

См.: Wyllie P. Génération de vipères.

81

Об этом мы будем говорить подробно во втором томе.

82

«…Женщина – это не бесполезное повторение мужчины, но зачарованное место, где заключается живой союз человека с природой. Исчезни она – и мужчины останутся одни, беспаспортные чужестранцы в ледяном мире. Она – сама земля, вознесенная к вершинам жизни, земля радостная и наделенная чувствами; без нее земля для человека нема и мертва», – пишет Мишель Карруж (Carrouges M. Les pouvoirs de la femme. Cahiers du Sud, № 292).

83

«Стадии жизненного пути».

84

«Петь начинаю о Гее – всематери, прочноустойной, / Древней, всему, что живет, пропитанье обильно дающей. / Ходит ли что по священной земле или плавает в море» (перевод В. В. Вересаева. – Прим. ред.), – говорится в одном из гомеровских гимнов. Эсхил тоже славит мать-землю, «что все родит, питает, семя же берет назад» (перевод Вяч. Иванова. – Прим. ред.).

85

Перевод Б. Пастернака.

86

Перевод Ф. Ф. Зелинского. (Прим. ред.)

87

Перевод А. Ельчанинова. (Прим. ред.)

88

«Буквально женщина есть Исида, плодородная природа. Она – река и речное ложе, корень и роза, земля и вишневое дерево, лоза и виноград» (М. Карруж, цит. соч.).

89

См. ниже наш очерк о Монтерлане – образцовом воплощении этой позиции.

90

Деметра представляет собой тип mater dolorosa (скорбящей матери). Но другие богини – Иштар, Артемида – жестоки. Кали держит в руках череп, наполненный кровью. «Головы свежеубиенных сыновей твоих висят на шее твоей, как ожерелье… Тело твое прекрасно, как дождевые облака, ноги твои забрызганы кровью», – обращается к ней один индийский поэт.

91

«Либидо, его метаморфозы и символы».

92

Перевод И. Кашкина. (Прим. ред.)

93

Впрочем, разница между мистическими и мифологическими верованиями и жизненными принципами отдельных людей сказывается в следующем факте: согласно свидетельству Леви-Стросса, «молодые люди племени виннебаго посещают любовниц, пользуясь покровом тайны, которым они окружены в уединении, предписанном на время месячных».

94

Один врач из Шера рассказал мне, что в местах, где он живет, женщинам при подобных обстоятельствах нельзя входить в помещения для выращивания шампиньонов. До сих пор продолжается спор о том, есть ли у этих предрассудков какие-то основания. Единственный подтверждающий их факт, который приводит доктор Бине, – это наблюдение Шинка (на которое ссылается Винь). Шинк якобы видел, как в руках у служанки, испытывающей недомогание, завяли цветы; приготовленные этой женщиной пироги из дрожжевого теста будто бы поднялись всего на три сантиметра вместо обычных пяти. Так или иначе, фактов этих явно мало, а достоверность их весьма сомнительна, если учесть, насколько важны и широко распространены данные верования безусловно мистического происхождения.

95

Цит. по: Леви-Стросс К. Элементарные структуры родства.

96

Луна – источник плодородия; она представляется «господином женщин»; часто верят, что она совокупляется с женщинами в образе мужчины или змеи. Змея есть ипостась луны; она меняет кожу и регенерирует, она бессмертна, она – сила, расточающая плодородие и знание. Именно она охраняет священные источники, древо жизни, источник молодости и т. д. Но она же лишила человека бессмертия. Рассказывают, что она совокупляется с женщинами. В персидской традиции, а также среди раввинов, считается, что причина менструации – сношения первой женщины со змием.

97

Гордыня (греч.).

98

Рабле называет мужской орган «le laboureur de la nature», «пахарь природы». Мы уже говорили о религиозных и исторических корнях уподобления фаллоса лемеху, а женщины – борозде.

99

Отсюда та мощь, какую приписывают девственницам в ратном деле: вспомним, например, валькирий или Орлеанскую деву.

100

Перевод Т. Балашовой. (Прим. ред.)

101

Показательна фраза Самивеля, которую приводит Башляр («Земля и грезы Воли»): «Я постепенно перестал считать эти горы, разлегшиеся вокруг меня, и врагами, с которыми следует бороться, и самками, которых следует попирать ногами, и трофеями, которые следует завоевывать, – дабы предоставить самому себе и другим свидетельство моей собственной доблести» (перевод Б. М. Скуратова. – Прим. ред.). Соотношение гора – женщина устанавливается через общую идею «врага, с которым следует бороться», «трофея» и «свидетельства» доблести. Та же самая взаимосвязь прослеживается, например, в двух стихотворениях Сенгора:

Обнаженная женщина, черная женщина!

Спелый, туго налившийся плод, темный хмель черных вин, губы, одухотворяющие мои губы;

Саванна в прозрачной дали, саванна, трепещущая от горячих ласк восточного ветра… (перевод Д. Самойлова. – Прим. ред.).

И:

О Конго, лежишь ты на ложе лесном, царица земель африканских покорных,

И твой балдахин поднимают высоко фаллосы гордых утесов.

«Женщина ты», – говорит мне моя голова, и язык говорит мой, и чрево, что женщина ты.

102

«Готтентоты, у которых стеатопигия не так развита и встречается не так часто, как у бушменских женщин, считают такое сложение эстетичным и с самого детства массируют ягодицы своих дочерей, чтобы лучше их развить. Равным образом в различных регионах Африки встречается самый настоящий искусственный откорм женщин, два основных способа которого – неподвижность и обильное потребление соответствующих продуктов, в частности молока. Такой откорм до сих пор практикуется среди зажиточных арабов и евреев в городах Алжира, Туниса и Марокко» (Luquet. Journal de Psychologie, 1934. Les Vénus des cavernes).

103

Перевод Ю. И. Айхенвальда под редакцией Ю. Н. Попова. (Прим. ред.)

104

Например, в балете Превера «Свидание» и в балете Кокто «Юноша и Смерть» Смерть представлена в облике юной возлюбленной.

105

Вплоть до конца XII века все теологи – кроме святого Ансельма Кентерберийского, – в соответствии с учением святого Августина, считают, что первородный грех содержится в самом законе размножения рода человеческого. «Похоть есть порок… чрез нее плоть человеческая, которая рождается, есть плоть греха», – пишет святой Августин. И у святого Фомы Аквинского: «Поскольку со времен первородного греха соединению полов сопутствует похоть, грех сообщается и плоду».

106

Перевод Е. Карнеева. (Прим. ред.)

107

Мы уже показали, что миф о самке богомола не имеет никакой биологической основы.

108

Отсюда то особое место, какое отводится женщине, например, в творчестве Клоделя.

109

Здесь следовало бы привести целиком стихотворение Мишеля Лейриса «Мать». Вот несколько характерных отрывков:

«Мать, в черном, в сиреневом, в лиловом, – воровка ночей, – ведьма, чьим тайным мастерством вы являетесь на свет, та, что качает вас, балует и в гроб кладет, если не суждено доверить заботе ваших рук последнюю игрушку – погребенье ее сморщенного тела. <…>

Мать – слепая статуя, рок, высящийся на неоскверненном алтаре, – природа, ласкающая вас, и опьяняющий вас ветер, и мир, что целиком вас проникает и возносит к небесам (поднимая на бесчисленных витках спирали), и предает вас тленью. <…>

Мать – юна или стара она, красива или безобразна, милосердна или упряма – карикатура, ревнивое чудовище-жена, свергнутый Прототип, – если и в самом деле Идея (увядшая пифия, восседающая на треножнике суровой заглавной буквы), есть лишь пародия на легкие, живые, искрящиеся мысли. <…>

Мать – округло или сухо ее бедро, упруга или дрябла грудь – закат неотвратимый, что ждет любую женщину с рожденья, постепенное крошенье сияющей скалы под натиском менструальной волны, долгое погребенье – в песках престарелой пустыни – пышного каравана, везущего груз красоты.

Мать – ангел смерти выжидающей, и объемлющего все мирозданья, и любви, волнами времени вынесенной на берег, – раковина безумных очертаний (верный признак яда), что кинуть надо в глубокий водоем, та, что порождает круги для вод забытых.

Мать – лужа мрачная, что траур носит вечно по всем и по нам самим, – смрадные пары, что всеми цветами радуги сияют и издыхают, раздувая пузырями ее огромную звериную тень (о стыд плоти и молока), жесткую завесу, что не родившаяся еще молния должна раздрать надвое. <…>

Придет ли когда на ум одной из этих невинных шлюх идти босыми ногами сквозь века вымаливать прощенье за преступленье нас на свет родить».

110

Перевод В. Брюсова.

111

Оно является аллегорией в позорном стихотворении, которое недавно написал Клодель и где он называет Индокитай: «Эта желтая женщина»; напротив, в стихах негритянского поэта оно эмоционально: «Душа черной страны, где древние предки спят, / живет и говорит / сегодня вечером / в тревожной силе твоих выгнутых бедер».

112

Перевод Н. Чуковского.

113

«Театральные заметки».

114

Филология мало что проясняет в этом вопросе; все лингвисты сходятся на том, что распределение конкретных слов по родам есть чистая случайность. Но во французском языке бо́льшая часть понятий – женского рода: «красота», «честность» и т. д. А в немецком к женскому роду относится большинство заимствованных, иностранных, других слов: «die Bar» (бар, закусочная) и т. д.

115

Перевод В. Микушевича. (Прим. ред.)

116

Перевод Б. Пастернака.

117

Перевод С. В. Соловьева. (Прим. ред.)

118

Само собой разумеется, что на самом деле они проявляют умственные способности, абсолютно идентичные мужским.

119

Перевод Ю. М. Антоновского под ред. К. А. Свасьяна. (Прим. ред.)

120

Поразительный пример тому дают американские (или написанные на американский манер) детективы. Например, герои Питера Чейни всегда борются с какой-нибудь крайне опасной женщиной, неукротимой для всех, кроме них: дуэль между ними разворачивается на протяжении всего романа, а в конце она признает победу Кошена или Каллагана и падает в его объятия.

121

«Удел человеческий».

122

«Мужчина создал женщину – но из чего? Из ребра своего бога – своего идеала» (Ницше Ф. Сумерки идолов).

123

«In vino veritas».

124

Как мы видели, в Древней Греции и в Средние века это было темой многочисленных жалоб.

125

В переводе С. Маршака – «Лорд Рональд». (Прим. ред.)

126

Марсель Швоб поэтически излагает этот миф в «Книге Монеллы»: «Я расскажу тебе о маленьких проститутках, и ты будешь знать, как все начинается… Видишь ли, они издают крик сострадания к вам и гладят вашу руку своей бесплотной рукой. Они понимают вас, только если вы очень несчастны; они плачут вместе с вами и утешают вас… Ни одна из них, видишь ли, не может остаться с вами. Им было бы слишком грустно, и они стыдятся оставаться с вами, когда вы уже не плачете, не осмеливаются взглянуть на вас. Они учат вас тому, чему должны научить, и уходят. Они приходят сквозь холод и дождь, чтобы поцеловать вас в лоб, утереть ваши слезы, и жуткий мрак вновь поглощает их… Не нужно думать о том, чем они занимались в этом мраке».

127

Наиболее яркий тому пример – Стендаль.

128

«О женщинах» (Sur les femmes).

129

«О женщинах».

130

«Сон» (Le Songe).

131

«О женщинах».

132

«Девушки» (Les Jeunes filles).

133

Там же.

134

Там же.

135

Адлер рассматривает этот процесс как классический источник психозов. Человек, разрывающийся между волей к власти и комплексом неполноценности, устанавливает между собой и обществом максимально возможную дистанцию, чтобы не сталкиваться с испытанием действительностью. Он знает, что оно подорвало бы его притязания, сохранять которые он может лишь в тени своего лицемерия.

136

«Сон».

137

Там же.

138

«Маленькая инфанта Кастилии» (La Petite Infante de Castille).

139

Там же.

140

«Девушки».

141

Там же.

142

Там же.

143

Там же.

144

«Маленькая инфанта Кастилии».

145

«Сон».

146

«Девушки».

147

Там же.

148

Там же.

149

Там же.

150

Там же.

151

«Девушки».

152

«Маленькая инфанта Кастилии».

153

«Магистр ордена Сантьяго» (Le Maître de Santiago).

154

«Июньское солнцестояние» (Le Solstice de juin).

155

Там же.

156

«Июньское солнцестояние» (Le Solstice de juin).

157

Там же.

158

«Сентябрьское равноденствие» (L’Equinoxe de septembre).

159

«У фонтанов желания» (Aux fontaines du désir).

160

Там же.

161

«Самообладание» (La Possession de soi-même).

162

«Июньское солнцестояние».

163

«У фонтанов желания».

164

«У фонтанов желания».

165

Там же.

166

«Июньское солнцестояние».

167

«Мы требуем создания организма, который бы обладал неограниченной властью по пресечению всего, что он сочтет способным нанести ущерб человеческому достоинству французов. Чего-то вроде инквизиции во имя человеческого достоинства французов» («Июньское солнцестояние»).

168

«Девушки».

169

«Июньское солнцестояние».

170

Там же.

171

«Июньское солнцестояние».

172

«Влюбленные женщины» [в рус. пер.: «Искаженное, недоразвитое лицо женщины вновь вызвало у Джеральда представление о зародыше, мимика лица была очень выразительной, передавая впечатление от сильнейшего физического переживания, когда сознание отключается» (перевод В. И. Бернацкой. – Прим. ред.)].

173

Там же.

174

Там же.

175

«Сыновья и любовники» (перевод Р. Облонской. – Прим. ред.).

176

Там же.

177

«Влюбленные женщины».

178

Предисловие к «Любовнику леди Чаттерли».

179

«Фантазия на тему о бессознательном».

180

Там же.

181

Там же.

182

Там же.

183

Там же.

184

«Фантазия на тему о бессознательном».

185

«Влюбленные женщины».

186

Там же.

187

«Влюбленные женщины».

188

«Сыновья и любовники».

189

«Пернатый змей».

190

Кроме Пола из «Сыновей и любовников», самого живого из всех. Но это единственный роман, где показано становление мужчины.

191

«Полуденный раздел».

192

«Приключения Софии».

193

«Кантата для трех голосов».

194

«Беседы в Луаре и Шере».

195

«Атласный башмачок».

196

«Извещение Марии».

197

«Приключения Софии».

198

«Обмен».

199

«Приключения Софии».

200

«Черная птица на восходе солнца».

201

«Атласный башмачок».

202

«Позиции и Пропозиции».

203

«Город».

204

«Атласный башмачок».

205

Там же.

206

«Извещение Марии».

207

«Девица Виолена».

208

«Город».

209

«Атласный башмачок».

210

Там же.

211

«Город».

212

«Черствый хлеб».

213

«Город».

214

«Полуденный раздел».

215

«Кантата для трех голосов».

216

Там же.

217

«Кантата для трех голосов».

218

«Позиции и Пропозиции», II.

219

«Атласный башмачок».

220

«Книга Товии и Сары».

221

«Униженный отец».

222

«Атласный башмачок».

223

«Униженный отец».

224

«Избранные места из наследия святых».

225

«Атласный башмачок».

226

«Избранные места из наследия святых».

227

Там же.

228

«Атласный башмачок».

229

«Позиции и Пропозиции», I.

230

«Атласный башмачок».

231

«Униженный отец».

232

«Залог».

233

«Город».

234

«Обмен».

235

Там же.

236

Там же.

237

Там же.

238

«Атласный башмачок».

239

Там же.

240

Там же.

241

Там же.

242

«Девица Виолена».

243

«Атласный башмачок».

244

Перевод Е. Гальцовой. (Прим. ред.)

245

Выделено Бретоном (перевод Т. Балашовой. – Прим. ред.).

246

«Ундина» и «здесь обедают» (фр.).

247

Перевод Т. Балашовой. (Прим. ред.)

248

Выделено Бретоном.

249

Перевод Т. Балашовой. (Прим. ред.)

250

Выделено Бретоном.

251

Перевод М. Левберг и П. Губера. (Прим. ред.)

252

Выделено Стендалем.

253

Перевод Н. Немчинова. (Прим. ред.)

254

Перевод М. Левберг и П. Губера. (Прим. ред.)

255

Стендаль загодя осудил жестокости, которыми забавляется Монтерлан: «Но что делать, если ты равнодушен? Заниматься любовью-влечением, но без всяких ужасов. Ужасы всегда происходят от мелочности души, жаждущей удостовериться в собственных достоинствах» (перевод М. Левберг и П. Губера. – Прим. ред.).

256

«Надя».

257

Ср. у Бальзака в «Физиологии брака»: «Не обращайте ни малейшего внимания на ее роптанья, крики и слезы: природа создала ее нам на потребу, дабы она рожала, горевала и покорялась тяжелой мужской руке. Не обвиняйте нас в чрезмерной жестокости. В своде законов любой так называемой цивилизованной нации раздел, посвященный женщинам, открывается кровавым эпиграфом: Горе слабым!» (перевод В. А. Мильчиной. – Прим. ред.).

258

Перевод А. Франковского. (Прим. ред.)

259

Лафорг говорит далее о женщине: «Поскольку ее оставили в рабстве, в лености, без всякого иного занятия или оружия, чем ее пол, она преувеличила его до предела и стала Женственностью… и мы позволили ей до предела преувеличить себя; она существует в мире для нас… Так вот, это все ложь… До сих пор мы играли с женщиной в куклы. Это уже слишком затянулось!..»

260

От ноября 1948 года.

261

Бретон А. Звезда кануна.

262

Рембо А. Письмо Полю Демени, 15 мая 1872 года.

263

Жюдит Готье в своих воспоминаниях рассказывает, что она так жалобно плакала и чахла, когда ее разлучили с кормилицей, что кормилицу пришлось вернуть. От груди ее отняли значительно позже.

264

Эта теория предложена доктором Лаканом в работе «Семейные комплексы в формировании индивида». Этот факт, имеющий первостепенное значение, по мнению автора, служит объяснением того, что «я» в процессе своего развития «сохраняет двойственный облик зрелища».

265

Яссю Гоклер в «Синем апельсине» говорит о своем отце: «В хорошем настроении он мне казался таким же страшным, как в минуты нетерпенья, потому что я никак не могла понять его мотивов… Опасаясь изменений его настроения как капризов какого-нибудь божества, я относилась к нему со смесью почтения и беспокойства… Я произносила слова так, словно бросала монетку, не зная, как они будут восприняты». И дальше она рассказывает такую историю: «Однажды утром, после того как меня отругали, я затянула считалку: старый стол, половая щетка, плита, миска, молочная бутылка, котелок и т. д., – и мать, услышав ее, расхохоталась… Через несколько дней мать опять ругала меня, и я попыталась еще раз смягчить ее считалкой, но не тут-то было. Вместо того чтобы развеселить, я ее еще больше рассердила, и меня наказали строже. Я подумала, что взрослых совершенно невозможно понять».

266

«Шаббат».

267

«…И стал уже задавать работу своему гульфику. А няньки ежедневно украшали его гульфик пышными кистями и развлекались тем, что мяли его в руках, точно пластырь, свернутый в трубочку; когда же у гульфика ушки становились на макушке, няньки покатывались со смеху – видно было, что эта игра доставляла им немалое удовольствие. Одна из них называла его втулочкой, другая – булавочкой, третья – коралловой веточкой, четвертая – пробочкой, пятая – затычечкой, коловоротиком, сверлышком, буравчиком, подвесочком, резвунчиком-попрыгунчиком, стоячком, красненькой колбаской, яичком-невеличком…» и т. д. (перевод Н. М. Любимова. – Прим. ред.).

268

Balint A. La Vie intime de l’enfant. P. 101.

269

См. том первый, глава II.

270

Помимо работ Фрейда и Адлера, на эту тему существует обширная литература. Абрахам впервые высказал мысль о том, что девочка считает свои половые органы раной, оставшейся от увечья. Карен Хорни, Джонс, Жанна Лампль де Гроот, Х. Дейч, А. Балинт изучали этот вопрос с психоаналитической точки зрения. Соссюр пытается объединить психоаналитический подход с идеями Пиаже и Люке. См. также: Pollack. Les Idées des enfants sur la différence des sexes.

271

Пример взят у А. Балинт.

272

The genesis of castration complex in women // International Journal of Psychoanalysis, 1923–1924.

273

Ср. у Монтерлана о «гусеницах» в «Июньском солнцестоянии».

274

См. том первый, часть первая, глава II.

275

Однако в некоторых случаях это уподобление очевидно.

276

См.: Ellis H. L’Ondinisme.

277

Ellis H. Etudes de psychologie sexuelle. T. XIII.

278

Отсылка к эпизоду, рассказанному ранее: в Портсмуте открыли современный писсуар для женщин, где мочиться надо было стоя; клиентки выскакивали из него, не успев зайти.

279

Выделено Флорри.

280

Psychogenèse et psychanalyse // Revue française de psychanalyse, année 1933.

281

См.: Deutsch H. Psychology of Women. Она ссылается также на авторитет К. Абрахама.

282

Аналогия между женщиной и куклой сохраняется и в зрелом возрасте: французы в просторечии называют женщину «poupée» (кукла), англичане говорят о разряженной женщине, что она «dolled up» (как кукла).

283

Перевод под ред. Л. Я. Гуревич. (Прим. ред.)

284

По крайней мере, в раннем детстве. В современном обществе конфликты, возникающие в подростковом возрасте, могут из-за этого, напротив, только усугубиться.

285

Конечно, из этого правила есть множество исключений, но мы не можем анализировать здесь роль матери в воспитании мальчика.

286

Юнг К. Конфликты детской души.

287

Она имела в виду вымышленного старшего брата, занимавшего большое место в ее играх.

288

«Его благородная личность внушала мне глубокую любовь и огромный страх, – говорит г-жа де Ноай о своем отце. – Сначала он вызывал у меня удивление. Первый мужчина всегда удивляет девочку. Я прекрасно понимала, что все зависит от него».

289

Примечательно, что культ отца чаще всего встречается у старшей дочери: мужчина проявляет особый интерес к первому ребенку, нередко именно он утешает дочь, так же как и сына, когда мать поглощена новорожденным, и девочка горячо привязывается к нему. Младшая дочь, напротив, никогда не владеет отцом безраздельно; обычно она ревнует одновременно и к нему, и к старшей сестре; она либо фиксируется на самóй старшей сестре, окруженной благодаря расположению отца большим престижем, либо обращается к матери, либо же бунтует против своей семьи и ищет помощи вне ее. В многодетных семьях самая младшая дочь также может занимать привилегированное положение, но иначе. Конечно, в силу множества обстоятельств отец может отдавать предпочтение и другим детям. Но почти все известные мне случаи подтверждают мысль о противоположном отношении к отцу со стороны старшей и младшей дочери.

290

«С другой стороны, я больше не страдала оттого, что не могу видеть Бога: недавно мне удалось вообразить, что Он совершенно такой же, как мой покойный дедушка; правда, этот образ был скорее человеческим, но я рано стала обожествлять его, мысленно отделив голову от дедушкиного тела, поместив ее на фоне голубого неба и украсив гирляндой белоснежных облаков», – рассказывает Яссю Гоклер в «Синем апельсине».

291

Несомненно, что в католических странах, в Италии, Испании, во Франции, женщины куда более пассивны, подчинены мужчине, раболепны и унижены, чем в протестантских, то есть скандинавских и англосаксонских. Объясняется это главным образом их собственной позицией: культ Девы Марии, исповедь и т. д. подталкивают их к мазохизму.

292

«В глазах воспоминания».

293

В противоположность мазохистским грезам М. Ле Ардуэн, грезы К. Одри носят садистский характер. Она хочет, чтобы возлюбленный был ранен, чтобы ему грозила опасность, а она бы героически его спасла, а заодно и унизила. Это личностная нота, характерная для женщины, которая будет категорически отвергать пассивность и стремиться завоевать независимость, подобающую человеческому существу.

294

См.: Leduc V. L’Asphyxie; Tervagnes S. De. La Haine maternelle; Bazin H. Vipère au poing.

295

Конечно, есть и исключения; так, в одной швейцарской смешанной школе, где мальчики и девочки воспитываются вместе, живут в прекрасных условиях, пользуясь комфортом и свободой, все ученики сказали, что они довольны жизнью. Однако такая ситуация нетипична. Девочки, без сомнения, могли бы быть такими же счастливыми, как мальчики, но современное общество не дает им этой возможности, и это факт.

296

См.: Райт Р. Сын Америки (Native Son).

297

См. том первый, Введение.

298

Перевод Т. Чугуновой. (Прим. ред.)

299

Перевод Ю. Дроздова. (Прим. ред.)

300

Цитата заимствована из книги доктора Липманна «Юность и сексуальность».

301

«Все во мне переворачивалось от отвращения, я молила Бога позволить мне уйти в монастырь и таким образом избежать материнства. И после долгих размышлений об омерзительных тайнах, которые я невольно скрывала, укрепившись в мысли, что такая сильная гадливость не может быть ничем иным, кроме знака свыше, я пришла к выводу: мое призвание – обет целомудрия», – пишет Яссю Гоклер в «Синем апельсине». Кроме всего прочего, ей внушает страх первое совокупление. «Вот от чего первая брачная ночь так ужасна! Это открытие потрясло меня, добавив к отвращению, которое я уже испытывала, страх перед физической болью. Мне казалось, что эта операция должна быть крайне мучительной. Я бы испугалась еще больше, если бы могла предположить, что при родах ребенок проходит тем же путем, но мне давно было известно, что дети появляются из живота матери, и я полагала, что они отделяются путем сегментации».

302

Собственно физиологические процессы описаны нами в первой главе первого тома.

303

См. работы Дали (Daly) и Чедвика (Chadwick), на которые ссылается Хелен Дейч в «Психологии женщин».

304

Во времена Фронды г-жа де Шеврез, одетая мужчиной, была разоблачена из-за пятен крови, которые остались на седле после долгой поездки верхом.

305

См.: Доктор Липманн. Юность и сексуальность.

306

Речь идет о девушке из бедной берлинской семьи.

307

Также приведена у Х. Дейч в «Психологии женщин».

308

Разумеется, если не считать тех нередких случаев, когда из-за прямого или косвенного вмешательства родителей или религиозных представлений оно воспринимается как грех. Девочки иногда подвергаются отвратительным преследованиям под тем предлогом, что их хотят отучить от «дурной привычки».

309

«Фригидная женщина».

310

Липманн. Юность и сексуальность.

311

См.: Дейч Х. Психология женщин, 1946.

312

Приведено у Х. Дейч.

313

Приведено у Липманна в «Юности и сексуальности».

314

Перевод М. Шерешевской. (Прим. ред.)

315

Цит. по: Debesse. La Crise d’originalité juvénile.

316

Цит. по: Evard M. L’Adolescente.

317

Описан в книге: Borel et Robin. Les Rêveries morbides. Цит. по: Minkowski. La Schizophrénie.

318

Также цитируется у Мендуса в «Душе подростка».

319

Цитируется у Маргерит Эвар в «Девочке-подростке».

320

Там же.

321

Цитируется у Липманна в «Юности и сексуальности».

322

«Час сплетенных рук» (L’Heure des mains jointes).

323

«Исчезающие следы» (Sillages).

324

См. главу IV.

325

См.: Ибсен Г. Строитель Сольнес.

326

Перевод А. и П. Ганзен. (Прим. ред.)

327

Перевод Т. Чугуновой. (Прим. ред.)

328

Ниже мы вернемся к особенностям женской мистики.

329

Цит. по: Debesse. La Crise d’originalité de l’adolescence.

330

Перевод Е. Суриц. (Прим. ред.)

331

См. главу V первого тома.

332

По крайней мере, если клитор не удаляют, как принято у некоторых первобытных народов.

333

Использование искусственного пениса прослеживается со времен Античности (и даже ранее) вплоть до наших дней… Вот список предметов, извлеченных за последнее время из влагалища или мочевого пузыря путем хирургического вмешательства: карандаши, кусочки воска для запечатывания писем, заколки, катушки, костяные булавки, щипцы для завивки, швейные иголки, спицы, футляры для иголок, циркули, хрустальные и простые пробки, свечи, бокалы, вилки, зубочистки, зубные щетки, футляры от губной помады (в одном случае, приведенном Шредером, в футляре находился майский жук, то есть это был некий субститут японского rinutama), куриные яйца и так далее. Крупные предметы, естественно, были найдены у замужних женщин (Ellis H. Études de psychologie sexuelle. Vol. I).

334

Русский перевод опубликован без указания переводчика. (Прим. ред.)

335

«Фригидная женщина».

336

Ниже мы увидим, что существуют также психологические причины, способные изменить ее естественное поведение.

337

«Моя жизнь».

338

Конечно, позиция может быть и иной. Но во время первых опытов мужчина чаще всего прибегает к так называемому нормальному половому акту.

339

«Физиология брака» (перевод В. А. Мильчиной. – Прим. ред.). В «Настольной книге экспериментальной любви» Жюль Гюйо пишет, что муж – «это менестрель, рука и смычок которого способны вызвать гармонию или какофонию. В этом смысле женщина действительно похожа на струнный инструмент, из которого можно извлечь гармоничные или нестройные звуки в зависимости от того, как он настроен».

340

Штекель В. Фригидная женщина.

341

«Пока наконец, все еще сгорающая от любовного вожделения, утомленная, но не насытившаяся, она не покинула ложе» (Ювенал) (лат.).

342

Лоуренс прекрасно понимал противоположность этих двух эротических форм. Но его утверждение о том, что женщина, по-видимому, не может испытать оргазма, ни на чем не основано. Неправильно как вызывать его во что бы то ни стало, так и абсолютно отказывать в нем женщине, как это делает дон Сиприано в «Пернатом змее».

343

«Бытие и ничто» (перевод В. И. Колядко. – Прим. ред.).

344

Гетеросексуальная женщина легко завязывает дружбу с некоторыми педерастами, потому что эти асексуальные отношения забавляют ее и дают ей чувство безопасности. Однако в целом она враждебно относится к таким мужчинам, которые в себе или в другом низводят всевластного самца до уровня пассивной вещи.

345

Примечательно, что английские законы карают гомосексуализм у мужчин, но у женщин он не считается правонарушением.

346

«В глазах воспоминания».

347

Dalbiez. La Méthode psychanalytique et la doctrine freudienne.

348

Как в романе (впрочем, весьма поверхностном) Дороти Бейкер «Трио».

349

«Эти удовольствия».

350

«Чары».

351

«Час сплетенных рук».

352

Гетеросексуалка, которая полагает или стремится убедить себя, что она в своей ценности преодолевает различие полов, часто ведет себя так же: примером может служить г-жа де Сталь.

353

В «Колодце одиночества» мы видим героиню, отмеченную роковыми психофизиологическими особенностями. Однако, несмотря на шумный успех романа, его документальная ценность сильно преувеличена.

354

См. том первый.

355

См. том первый.

356

Эволюция эта не была непрерывной. Она прошла один и тот же путь в Древнем Египте, Древнем Риме и в современной цивилизации; см. том первый, «История».

357

Отсюда особая роль молодой вдовы в эротической литературе.

358

Перевод А. П. Зельдович и Н. С. Надеждиной. (Прим. ред.)

359

См. том первый. Эту идею можно встретить у апостола Павла, у Отцов Церкви, у Руссо, Прудона, Огюста Конта, Д. Г. Лоуренса и др.

360

Перевод Т. Чугуновой. (Прим. ред.)

361

См. Leplae C. Les Fiançailles.

362

Перевод М. В. Вульфа. (Прим. ред.)

363

Перевод Г. Шпета. (Прим. ред.)

364

Разумеется, присловье: «Дырка, она и есть дырка» – всего лишь грубая шутка; мужчина ищет в сексуальных отношениях не только удовольствия; в то же время процветание некоторых дешевых публичных домов доказывает, что мужчина может удовлетворить сексуальное желание с первой попавшейся женщиной.

365

Некоторые мужчины утверждают, например, что родовые муки необходимы для появления материнского инстинкта: по их словам, лани, которые рожают под действием анестезии, не желают вскармливать оленят. Но во-первых, в доказательство они приводят малоубедительные факты, а во-вторых, женщины – не лани. Истина заключается в том, что облегчение женского бремени возмущает мужчин.

366

Даже в наши дни желание женщины испытывать удовольствие вызывает гнев у некоторых мужчин. Существует удивительный документ, доказывающий это: брошюра доктора Гремийона «Правда о любовном оргазме женщины». Из предисловия мы узнаем, что автор, герой войны 1914–1918 годов, спас от смерти 54 немецких военнопленных и наделен высокой нравственностью. Он яростно обрушивается на книгу Штекеля «Фригидная женщина» и, в частности, заявляет: «Нормальная плодовитая женщина не знает любовного оргазма. Многие матери (и как раз лучшие) никогда не испытывали этого спазма слизистых оболочек… Эрогенные зоны, чаще всего латентные, являются не естественными, а искусственными. Приобретая их, женщины гордятся, но на самом деле это признак разложения… Если вы скажете это женолюбу, он не станет вас слушать. Ему хочется, чтобы его подружка, с которой он занимается разными мерзостями, испытывала оргазм, и она его испытывает. Если оргазма не существует, его добьются. Современные женщины хотят, чтобы мужчины доставляли им наслаждение. Мы отвечаем им на это: „Мадам, у нас на это нет времени, к тому же это негигиенично!..“ Тот, кто создает у женщины эрогенные зоны, копает себе яму: ведь он создает ненасытных женщин. Проститутка без труда может довести до изнурения не одного мужа… женщина „с зонами“ перерождается, начинает иначе мыслить, иногда она становится опасной, она способна на преступление… Не было бы ни неврозов, ни психозов, если бы люди хорошенько усвоили, что „постельные развлечения“ – такое же обычное дело, как еда, мочеиспускание, испражнение и сон…»

367

Плодитесь и размножайтесь! (лат.)

368

Перевод В. А. Мильчиной. (Прим. ред.)

369

Перевод О. Э. Гринберг. (Прим. ред.)

370

«In vino veritas».

371

«Рассуждения против возражений о браке».

372

См. том первый, «Мифы».

373

«Еще и сегодня в некоторых областях Соединенных Штатов иммигранты в первом поколении посылают окровавленную простыню оставшимся в Европе родственникам в качестве доказательства того, что брак свершился», – говорится в отчетах Кинси.

374

«Дом Клодины».

375

«Нервные состояния тревоги».

376

«Ночь шевелится» (La nuit remue).

377

См. наблюдения Штекеля, приведенные нами в предыдущей главе.

378

Мы пересказываем его по «Фригидной женщине» Штекеля.

379

Перевод Н. Немчинова. (Прим. ред.)

380

«Странница» (La Vagabonde).

381

Перевод Е. Суриц. (Прим. ред.)

382

Башляр Г. Земля и грезы о покое (перевод Б. М. Скуратова. – Прим. ред.).

383

См.: «Стопка бумаги» (Liasse), «Бельевой бак».

384

Agee J. Let us Now Praise Famous Men.

385

Из сборника «Играем и проигрываем» (On joue perdant).

386

Башляр Г. Земля и грезы воли (перевод Б. М. Скуратова. – Прим. ред.).

387

Перевод К. А. Свасьяна. (Прим. ред.)

388

В романах конца девятнадцатого века девушки нередко лишаются девственности в спальных вагонах. Иными словами, авторы помещают это событие как бы «нигде».

389

«Дом Клодины» (перевод Т. Чугуновой. – Прим. ред.).

390

Мориак Ф. Тереза Дескейру (перевод Н. Немчинова. – Прим. ред.).

391

Перевод М. Шерешевской. (Прим. ред.)

392

«Когда я жила дома, с папой, он выкладывал мне все свои взгляды, и у меня оказывались те же самые; если же у меня оказывались другие, я их скрывала – ему бы это не понравилось… я из папиных рук перешла в твои. Ты все устраивал по своему вкусу, и у меня стал твой вкус, или я только делала вид, что это так, – не знаю хорошенько. Пожалуй, и то и другое. Иногда бывало так, иногда этак. Ты и папа много виноваты передо мной. Ваша вина, что из меня ничего не вышло» (перевод А. и П. Ганзен. – Прим. ред.).

393

Хельмер говорит Норе: «Неужели ты думаешь, что я буду меньше любить тебя из-за того, что ты не способна действовать самостоятельно? Нет, нет, смело обопрись на меня, я буду твоим советчиком, руководителем. Я не был бы мужчиной, если бы именно эта женская беспомощность не делала тебя вдвое милее в моих глазах… И постарайся успокоиться, прийти в себя, моя бедная напуганная певунья-пташка. Обопрись спокойно на меня, у меня широкие крылья, чтобы прикрыть тебя… Мужу невыразимо сладко и приятно сознавать, что он простил свою жену… Она становится, так сказать, и женой его, и ребенком. И ты теперь будешь для меня и тем и другим, мое беспомощное, растерянное созданьице. Не бойся ничего, Нора, будь только чистосердечна со мной, и я буду и твоей волей, и твоей совестью…»

394

См.: Лоуренс. «Фантазия на тему о бессознательном»: «Вы должны добиваться, чтобы жена видела в вас настоящего мужчину, настоящего героя. Что это за мужчина, если жена не видит в нем героя… Вы должны неустанно бороться для того, чтобы цели вашей жены были подчинены вашим целям… Если вы достигнете этого, ваша жизнь преобразится. С каким наслаждением вы будете по вечерам возвращаться к нетерпеливо ждущей вас жене! Как приятно вернуться домой и сесть рядом с ней… Каким богатым и значительным вы будете чувствовать себя, возвращаясь домой после утомительного рабочего дня… Вы будете испытывать глубокую благодарность к женщине, которая любит вас, верит в ваше призвание».

395

«Супружеские хроники» и «Новые супружеские хроники».

396

Люди, состоящие в браке, могут любить друг друга, но в этом случае никто не говорит о «супружеской любви». Эти слова обозначают, что между супругами нет любви. Точно так же, когда о человеке говорят, что он «уже слишком коммунист», этим хотят сказать, что он вовсе не коммунист, а «исключительно честный человек», не принадлежащий к категории просто честных людей и т. д.

397

Жуандо М. Супружеские хроники.

398

Иногда между мужчиной и женщиной возникает истинное сотрудничество, в котором оба они равно автономны. Примером может служить супружеская пара Жолио-Кюри. В подобных случаях женщина, обладающая равными с мужчиной знаниями, перестает быть просто женой для своего мужа, а их отношения выходят за рамки семейных. Кроме того, существуют женщины, которые пользуются мужчинами для достижения своих собственных целей, им также удается избежать удела замужней женщины.

399

См. главу VII.

400

Halbwachs M. Les Causes du suicide. Приведенное замечание касается Франции и Швейцарии, но не распространяется ни на Венгрию, ни на Ольденбург.

401

См. том первый, часть вторую («История»), главу V, где дан исторический очерк проблемы «контроля за рождаемостью» и аборта.

402

N. Hale.

403

«Играем и проигрываем», рассказ «Ребенок».

404

Х. Дейч, по ее словам, проверила, что ребенок действительно родился спустя десять месяцев после зачатия.

405

«Играем и проигрываем», рассказ «Ребенок».

406

См. том первый, главу I.

407

Мне подробно рассказали случай с одним мужчиной, у которого в первые месяцы беременности его жены – которую, кстати, он мало любил – появились точно такие же симптомы, как у беременной женщины: тошнота, головокружение, рвота. Очевидно, что это истерические проявления бессознательных конфликтов.

408

Я уже говорила о том, что некоторые антифеминисты возмущались, призывая в свидетели природу, Библию, когда речь заходила о том, чтобы избавить женщину от страданий во время родов; эти страдания якобы являются одним из источников материнского «инстинкта». Х. Дейч, похоже, склоняется к этому мнению; если мать не проходит через гигантский труд родов, она не чувствует всем своим существом в ребенке, которого ей показывают, своего ребенка, говорит Х. Дейч; между тем она признает, что и женщины, прошедшие через страдания родов, порою испытывают пустоту и недоумение; а в своей книге она вместе с тем утверждает: материнская любовь – это чувство, это сознательное отношение, а не инстинкт; оно не связано непременно с беременностью; она отстаивает мысль, что женщина может испытывать материнские чувства и к приемному ребенку, и к ребенку мужа от первого брака и т. д. Такое противоречие имеет своим источником, очевидно, признание обреченности женщины на мазохизм, и исходя из этого тезиса придается столь высокая значимость страданиям женщины.

409

Рассказ этой женщины приводит Штекель, часть его мы цитировали выше.

410

«Играем и проигрываем».

411

«На взморье».

412

Подчеркнуто С. Толстой.

413

См. том первый. Исключение составляют педерасты, которые как раз воспринимают себя в качестве сексуальных объектов; а также денди и франты, о которых следует вести речь отдельно. Сегодня, в частности, «стиляжные» (zoot suit), аляповатого покроя и светлых расцветок костюмы американских негров объясняются весьма сложными причинами.

414

См. том первый, часть третью («Мифы»), главу I.

415

Шандор, о которой рассказал Крафт-Эбинг, обожала хорошо одетых женщин, но сама «наряжаться» не любила.

416

В одном глупом фильме, где действие происходит в прошлом веке, героиня Бетт Дэвис, появившись на балу в красном платье, вызвала скандал: до свадьбы полагалось непременно носить белое. Ее поведение было расценено как бунт против установленного порядка.

417

Согласно последним опросам, во Франции в наши дни женские гимнастические залы почти пустуют; особенное увлечение физической культурой среди женщин приходится на 1920–1940 годы. Причина кроется в том, что в настоящее время француженки испытывают немало трудностей, связанных с ведением хозяйства.

418

Играем и проигрываем».

419

Перевод Е. Суриц. (Прим. ред.)

420

Здесь я говорю о браке. Как мы увидим, в любви пара в своем поведении меняется ролями.

421

См. том первый, часть вторую.

422

Журнал опубликовал ее рассказ под псевдонимом Мария-Тереза; я буду называть ее так же.

423

Faivre L. Les Jeunes Prostituées vagabondes en prison.

424

«Специальный тампон, который выдается женщинам заведения перед осмотром врача, чтобы он не обнаружил у них гонококк; если же хозяйка хочет от кого-то избавиться, она не дает тампона».

425

Вполне очевидно, что лицемерными запретами ситуации не изменить. Чтобы проституция исчезла, необходимы два условия: каждая женщина должна иметь возможность рассчитывать на приличную работу; общественные нравы не должны быть препятствием свободе любви. Только уничтожив условия, при которых возникает проституция, можно уничтожить саму проституцию.

426

Гетера иногда бывает также и артисткой, художницей; стремление нравиться побуждает ее выдумывать, творить, создавать. Она может совмещать эти две функции или, пройдя стадию любовных связей, перейти в разряд актрис, певиц, танцовщиц и т. д., мы расскажем об этом далее.

427

Как одни женщины пользуются замужеством в собственных интересах, так другие используют любовников для достижения политических, экономических и других целей. И те и другие выходят за рамки своего положения.

428

Перевод Т. Ириновой. (Прим. ред.)

429

См. том первый, глава I.

430

В августе 1925 года жена буржуа из Северной Франции г-жа Лефевр, шестидесяти лет, жившая с мужем и детьми, убила свою невестку, у которой была шестимесячная беременность, во время путешествия в автомобиле, который вел ее сын. Ее приговорили к смертной казни, затем помиловали, остаток жизни она провела в исправительном доме, она никогда не испытывала угрызений совести; считала, что сам Бог руководил ею в этом убийстве, – убивая свою невестку, она «как бы вырвала сорную, ядовитую траву, ядовитое семя, убила дикое, опасное животное». В доказательство этого она приводила слова молодой женщины, сказавшей однажды: «Я теперь член вашей семьи, и вы должны со мной считаться». Заподозрив, что невестка ее беременна, она купила револьвер, якобы для защиты от воров. С наступлением климакса она особенно остро ощутила в себе материнские чувства: в течение двенадцати лет она испытывала недомогания, символически выражавшие воображаемую беременность.

431

«Поколение гадюк».

432

Ср.: Сартр Ж.-П. Грязными руками: «Хёдерер: Они, знаешь, упрямые, перенимают какую-нибудь готовую идею и верят в нее, как в Господа Бога… Идеи создаем мы сами и знаем всю кухню – мы никогда до конца не уверены в своей правоте» (перевод Л. Каменской. – Прим. ред.).

433

«По пути следования процессии генерала де Голля его встречали в основном женщины и дети» (Газеты по случаю приезда генерала в сентябре 1948 года в Савойю).

«Мужчины аплодировали речи генерала, но особый восторг выражали женщины. Некоторые буквально бились в экстазе чуть ли не от каждого слова генерала, аплодировали и кричали с таким воодушевлением, что лица их становились цвета помидора» («Aux écoutes», 11 avril 1947).

434

См.: Жид А. Дневник: «Креуса или жена Лота: одна медлит, другая оглядывается, то есть тоже медлит. Нет более великого крика страсти, чем этот:

…я нити путеводной

Не стала б доверять. Пошла бы я с тобой,

Чтобы твоя судьба моей была судьбой!

Но страсть ослепляет ее; сделав несколько шагов в истине, она бы присела, или ей бы захотелось вернуться обратно – либо, наконец, заставила бы нести себя на руках».

435

Поведение женщин – представительниц пролетариата – коренным образом изменилось за последний век; в частности, во время забастовок на шахтах севера они проявили не меньше, чем мужчины, энергии и энтузиазма, выходя вместе с ними на демонстрации, борясь наравне с ними.

436

См.: Halbwachs M. Les Causes du suicide.

437

«И каждая выдает себя за хрупкую, нежную мадемуазель Нитуш, саму невинность, недотрогу, к этому их привело невольническое прошлое, они должны соблазнять, порою сами того не желая, и ждут своего часа, у них нет другого орудия спасения, средства к существованию» (Жюль Лафорг).

438

Из множества текстов я приведу строки Мейбл Додж, где переход к глобальному видению мира выражен не эксплицитно, но ясно подразумевается: «Был спокойный осенний день, золотисто-пурпурный. Мы с Фридой сортировали фрукты, сидя на земле, а вокруг груды красных яблок. Мы на минуту прервали наше занятие. Солнце и плодородная земля грели нас, обдавали благоуханием, а яблоки казались живыми символами полнокровия, покоя и изобилия. Земля переполнилась соком, и этот же сок жизни бежал по нашим жилам, мы ощутили веселье, неукротимую энергию, почувствовали себя такими же богатыми, как фруктовый сад. Какое-то мгновение, у женщин это бывает, мы переживали одинаковое чувство, чувство совершенства, полной самодостаточности, происходившее от нашего прекрасного и благодатного здоровья».

439

См.: Дейч Х. Психология женщин.

440

В детстве Ирен нравилось мочиться так, как это делают мальчики; во сне она часто видит себя в облике ундины, что подтверждает мысли Хэвлока Эллиса о взаимосвязи нарциссизма и того, что он называет «ундинизмом», то есть разновидности мочевого эротизма.

441

Перевод опубликован без указания переводчика. (Прим. ред.)

442

Подчеркнуто Ницше.

443

Перевод Л. Лунгиной. (Прим. ред.)

444

См., в частности, «Любовника леди Чаттерли». Устами Меллорса Лоуренс выражает ужас перед женщинами, которые хотят превратить его в орудие наслаждения.

445

См., среди прочего, диссертацию Х. Дейч «Психология женщин».

446

См.: Сартр Ж.-П. Бытие и ничто (перевод В. И. Колядко. – Прим. ред.).

447

Перевод Е. Андреевой. (Прим. ред.)

448

Тот факт, что Альбертина – вовсе не Альбертина, а Альберт, ничего не меняет; как бы то ни было, Пруст ведет себя в этом случае так, как свойственно мужчинам.

449

«Ненавижу спящих».

450

Совсем по-другому чувствует себя женщина, обретшая в браке автономию. В этом случае супруги, каждый из которых остается самодостаточным, свободно отдают друг другу любовь.

451

Это вытекает, в частности, из работы Лагаша: Lagache. Nature et formes de la jalousie.

452

Gusdorf G. La Découverte de soi.

453

См. том первый.

454

«Слезы так жгли ей щеки, что ей приходилось смачивать лицо холодной водой», – пишет один из ее биографов.

455

Тем не менее для Екатерины Сиенской теологические размышления также имеют большое значение. Она являет собой в значительной мере мужской тип.

456

В первом томе (см. часть вторую «История», главу V) я уже говорила о том, насколько обременительны эти заботы для работающей женщины.

457

Их положение мы также рассмотрели в томе первом, там же.

458

Автор (я забыла его имя и не считаю это большой потерей) многословно объясняет, каким образом можно обучить этих мужчин удовлетворять любую клиентку, какую жизнь они должны вести и т. д.

459

Это чувство – точная копия чувств девушки, о которых мы говорили. Но девушка в конце концов смиряется со своей судьбой.

460

Как мы видели (см. том первый, главу I), в этой точке зрения есть доля истины. Но такое неравенство проявляется не в сексуальном желании, а в продолжении рода. В желании же и мужчина и женщина в одинаковой степени выполняют свою природную функцию.

461

По-видимому, примером такого успешного брака служила какое-то время жизнь Клары Шуман и Роберта Шумана.

462

То есть не только теми же методами, но и в той же атмосфере. Однако в настоящее время это невозможно, несмотря на все усилия воспитателей.

463

Перевод под ред. Л. Я. Гуревич. (Прим. ред.)

464

Письмо Полю Демени, 15 мая 1871 года.

465

«In vino veritas». Он пишет также: «Любезности – свойство в сущности своей женское, и то, что женщина без колебаний его принимает, объясняется снисходительностью природы к слабейшему, к обездоленному существу, для которого иллюзия означает нечто большее, нежели компенсацию. Но эта иллюзия для нее будет роковой… Чувствовать себя избавленной от нищеты силой воображения, обманываться воображением – не есть ли это еще худшая насмешка?.. Женщина отнюдь не является Verwahrlos (оставленной), но в каком-то ином смысле является, ибо она не в силах избавиться от иллюзии, которой природа воспользовалась ей в утешение».

466

То, что ряд тяжелых профессий запрещен для женщины, не противоречит этому проекту: среди самих мужчин существует отбор для иных профессий; отправной точкой для отбора служат физические и интеллектуальные качества; главное требование состоит в том, чтобы при определении профессиональной пригодности был ликвидирован барьер между полами и вообще кастовый подход.

467

Я знаю восьмилетнего мальчика, который живет с матерью, тетей и бабушкой, причем все три независимы и активны. В семье есть еще престарелый немощный дедушка. Мальчик страдает глубочайшим комплексом неполноценности по отношению к женщинам, хотя мать всячески борется против этого. Он презирает своих школьных приятелей и преподавателей только за то, что они – убогие мужчины.

468

Выделено Марксом.

Content

Симона де Бовуар
Второй пол

Том I. Факты и мифы

Введение

Часть первая. Удел

Глава I. Данные биологии

Глава II. Точка зрения психоанализа

Глава III. Точка зрения исторического материализма

Часть вторая. История

I

II

III

IV

V

Часть третья. Мифы

Глава I

Глава II

I. Монтерлан, или Хлеб отвращения

II. Лоуренс, или Фаллическая гордость

III. Клодель, или Служанка Господня

IV. Бретон, или Поэзия

V. Стендаль, или Романтика истинного

VI

Глава III

Том II. Жизнь женщины

Введение

Часть первая. Формирование

Глава I. Детство

Глава II. Девушка

Глава III. Сексуальная инициация

Глава IV. Лесбиянка

Часть вторая. Положение

Глава V. Замужняя женщина

Глава VI. Мать

Глава VII. Жизнь в обществе

Глава VIII. Проститутки и гетеры

Глава IX. От зрелости к старости

Глава Х. Положение и характер женщины

Часть третья. Оправдания

Глава XI. Нарциссистка

Глава XII. Влюбленная

Глава XIII. Богоискательница

Часть четвертая. На пути к освобождению

Глава XIV. Независимая женщина

Заключение

Примечания