Лорел Гамильтон

Раненный

Анита Блейк — 24,5

От автора

Во-первых, если вы еще не читали мой роман «Мертвый лед», этот рассказ полон спойлеров. Серьезно, если вы прежде прочитаете рассказ, для вас будет разрушена кое-какая интрига. Черт, просто читая это вступление, вы уже сталкиваетесь со спойлерами, не то чтобы так задумывалось. Пожалуйста, немедленно отложите рассказ, если вы еще не читали «Мертвый лед»! Что же, дальше я отталкиваюсь от того, что вы уже прочли «Мертвый лед», и ничто из написанного мной ниже не проспойлерит вам сюжет книги. Если же вы еще не читали книгу и прочли все предупреждения о спойлерах, но все равно продолжили читать вступление рассказа, тогда сами виноваты. Вас предупреждали!

Во-вторых, «Раненный» не законченная история, это больше похоже на сцену из закулисья «Мертвого льда» или, может, эпилог о событиях после. Я закончила роман без описания свадьбы, не вдаваясь в подробности, что случилось с Конни и Томасом после финальных событий. Мне написало огромное количество людей, которых мучают одни и те же вопросы и которые желают хотя бы краем глаза взглянуть на свадьбу. И я решила, что раз мы все хотим продолжения истории, возможно, в моих силах это устроить. Так вот здесь — потому что вы, ребята, пожелали прочитать об этом, и я подчинилась — Анита вместе со своими возлюбленными окажется на свадьбе, и мы даже увидим, как Жан-Клод танцует с супругой Мэнни, Розитой. Он заставит ее краснеть в хорошем смысле, в том самом плане «я все еще девчонка». Я была счастлива, когда писала эту сцену, чтобы затем прочитать ее. Наблюдать за семьей Мэнни, как минимум, забавно и трогательно, это напоминает мне о том, как же сильно я люблю своих персонажей. Говорят, нет маленьких ролей, есть маленькие актеры. Именно так я и думаю о своих персонажах, поэтому и написала рассказ о героях второго плана, которым в основном повествовании уделяется недостаточно эфирного времени. Если вам, ребята, понравится «Раненный», возможно, я смогу порадовать вас и другими рассказами, вроде этого, о тех событиях, которые не были включены в романы, но мы все хотели бы прочитать о них.

***

Говорят, когда дети ваших друзей женятся, вы ощущаете свою старость, но учитывая, что Консуэла всего на шесть лет младше меня, я не слишком об этом беспокоилась. Это была моя первая свадьба, которую я посещала уже в зрелом возрасте, и где меня никто не спрашивал, когда же и я уже выйду замуж, потому что на моем пальце было обручальное кольцо, такое же заметное, как сигнал для самолета с необитаемого острова. Я вообще-то не носила его на людях, с этим кольцом я словно так и напрашивалась, чтобы меня ограбили. В идеальном мире я могла бы с головы до ног усыпать себя бриллиантами и пойти в них куда угодно совершенно одна, но мир далек от идеала, и кажется слишком провокационным носить это кольцо, ведь при мне обычно минимум два ствола и множество клинков, плюс значок с надписью «маршал США» на нем.

Сегодня при мне был только один пистолет. Не думаю, что свадебное торжество выйдет из-под контроля.

Я почти никогда никуда не выходила безоружная, но понятия не имела, как танцевать на торжестве и при этом, не светить оружием. Я была счастлива найти еще один наряд, под которым могла спрятать хоть какой-то пистолет. Миниатюрный Сиг Сойер.380 отлично поместился в тактическую кобуру от Galco на боку короткой красной юбки, красный топ прикрывал сделанные на заказ шлевки под пояс.

Шлевки были достаточно широкими, чтобы продеть в них ремень и потуже затянуть его, чтобы Сиг Сойер оставался на месте, и в случае чего, я смогла бы выхватить пистолет, ориентируясь на мышечную память, а не рыская, где же он может быть. Когда мне хотелось ультра-законспирировать свое оружие, я прятала его на спине, пока на тренировке как-то не обнаружила, что трачу несколько дополнительных секунд на то, чтобы вытащить пистолет, прицелиться и выстрелить, если он не на боку, как обычно. Эти несколько секунд могут стоить мне или кому-то еще жизни, с тех пор я начала пришивать шлевки на юбки и носить далеко не женственные ремни, потому что только так оружие, любое оружие, останется на месте. Я могла менять кобуру, само оружие, но оно всегда должно быть на боку, чтобы на автомате выхватить его рукой.

На тренировке ты можешь это поправить, а в реальных условиях будешь мертв.

Рядом со мной стоял Натаниэль Грейсон, чей серый приталенный костюм выгодно выделял широкие плечи, узкую талию, симпатичную задницу и спускался вниз по бедрам, сидя как очень деликатная перчатка: он многое показывал, но не обтягивал слишком явно. Лавандовая рубашка застегнута на все пуговицы до самой шеи, придавая его коже оттенок и намек на загар, который он мог бы получить, если хотя бы попытался, но ему было на это плевать. На фоне рубашки цвет его глаз стал глубже, ярче самой рубашки, фиалковые глаза против бледно-лиловой ткани. На его водительских правах указано, что его глаза голубые, потому что ему не позволили указать, что они пурпурные. Галстук был серебристым, а булавка для него казалась серебряной, но на самом деле была платиновой, потому что на нее его тело не среагирует, ведь, как и у большинства оборотней, у него была аллергия на серебро. Его длинные, почти достающие до лодыжек, волосы были убраны назад и заплетены в тугую косу, чтобы я не путалась в них, пока мы танцевали. Сам он в них при движении, похоже, никогда не путался… Может, все дело в практике, он был исполнителем экзотических танцев, и на работе его волосы частенько бывали распущенными.

Натаниэль улыбался и немного двигался в такт музыке. В моей жизни достаточно танцоров, от экзотических танцев до профессионального балета, чтобы знать, что они все танцуют, даже когда им казалось, что они не шевелились, словно их тела не могли сдержаться под симфонию повседневной жизни.

Если Мэнни поставить рядом со своей дочерью, то ему придется смотреть на нее снизу-вверх, потому что Конни была сантиметров на двенадцать выше, благодаря генам матери, но прямо сейчас он танцевал со своей женой. Двоих из ее братьев выволокли на танцпол их жены. Братья Розиты выделялись среди большинства мужчин в зале, и дело не только в их росте, но еще и в ширине, они были как огромные, крепкие, улыбчивые холодильники, сверкающие в темноте своими улыбками. Во время приема во второй половине дня, они все обнимались и обнимались.

Как минимум двое из них по футбольному гранту учились в колледже, хотя я не могла точно сказать, которые из шести. Еще у одного было свое дело нагревательно-охладительных систем, другой был бухгалтером, а еще один занимался чем-то вроде перевозки грузов. Мне они были представлены фразой: «Ну а это мои братья.» Розита так быстро протараторила их имена и род деятельности, что я не смогла за всем уследить. Я посчитала, что запомнить имена важнее, нежели места работы, потому на них и сконцентрировалась. Назвать по имени я могла четверых из них. С одним из братьев Розита в свое время пыталась устроить мне свидание вслепую, когда она еще переживала, как бы я не осталась старой девой в свои-то двадцать четыре. К счастью для меня, в свои тридцать один я наконец была обручена, не то Розита уперлась бы рогами.

Розита была сложена так же, как и ее братья, но я видела фотографии с их с Мэнни свадьбы, она тогда была девочкой-тростиночкой. Вот что может произойти, если жениться на девушке, которая еще не перестала расти. Она сантиметров на десять возвышалась над его метр семьдесят два или семьдесят пять. С тремя детьми и еще несколькими недоношенными беременностями Розита раздалась вширь, но Мэнни, танцуя с ней, смотрел на нее так, словно она по-прежнему была той миниатюрной девушкой, в которую он влюбился. Он склонил голову на ее пышную грудь, а она захмелела от напитков настолько, что не велела ему убрать голову немедленно.

Конни, невеста, и Мерседес, ее сестра и свидетельница, фигурой пошли в Мэнни: стройные и жилистые, но были высокими как модели, и в этом спасибо Розите. Они о чем-то оживленно беседовали по другую сторону зала. Их брат Томас сидел в дальнем углу в инвалидном кресле, на которое его в конце концов уговорила Конни. Костыли, на которых он прошел по проходу в церкви, сейчас стояли, прислоненные к креслу, руки лежали на них так, чтобы при случае на них опереться. Ему было тринадцать, он никогда прежде не был серьезно ранен, его первое разочарование. В церкви Томас стоял, пусть и с помощью костылей, был горд находиться на стороне жениха, но к концу церемонии, он побледнел, и его прошиб пот. Таковы последствия огнестрельного ранения, даже если прошло уже несколько недель. Томас пропустил чемпионат со своей легкоатлетической командой, потому что плохой парень похитил его вместе с Конни. Я была среди тех, кто остановил злодея и вызволил ребят, но тот успел подстрелить Томаса и бросить его умирать.

Томас пытался сидеть прямо, но ему было больно, он, конечно, скрывал, но все же это было так. Он почти догнал по росту жениха Конни, а в нем было больше метра восьмидесяти, правда фигура парнишки все еще была тонкой и гибкой, зато руки и ноги — длинными, словно он еще продолжал расти. Томас был очень похож на своих сестер, его густые черные волосы были растрепаны в том самом стиле плохишей «я только вылез из постели», на который уходило до черта средства для волос. Видимо, мужчинам, как и женщинам, приходилось потрудиться над прической. И мне это по душе… Я за справедливость.

Мика Каллахен, наш другой возлюбленный, находился сейчас рядом с Томасом, и поскольку он был ростом метр шестьдесят, ему не пришлось сильно наклоняться, чтобы поговорить с парнем. Мика выглядел таким элегантным и щегольским в своем приталенном черном костюме в тонкую полоску. Натаниэль смог бы надеть американский уже готовый костюм, он бы не сидел на нем так же хорошо, как итальянского кроя, но все же мог бы, а вот Мика в американских костюмах терялся, даже в приталенных. Этот же наряд подчеркивал его атлетическое телосложение и мускулатуру. У него были широкие плечи и узкие бедра, как у пловца, хотя Мика на самом деле предпочитал бег. Он уже начал обзаводиться загаром, бегая на улице, а ведь на дворе был еще только май. Мика всегда загорал дочерна, и его кожа никогда не бывала белоснежной, как будто это был его естественный здоровый румянец на идеальном тоне кожи, который стал глубже на фоне рубашки травянисто-зеленого цвета с черным галстуком и золотой булавкой. Мика не мог носить серебро по той же причине, что и Натаниэль.

Мика наклонился чуточку сильнее, и его темно-каштановая коса перекинулась через плечо.

Солнцезащитные очки с черными стеклами полностью скрывали его глаза, отчего на лице было не так заметно то участие, с которым, как я знала, он обращался к Томасу. Мика был отличным слушателем и как глава Коалиции по Улучшению Взаимопонимания Между Людьми и Ликантропами помогал многим людям справится с пережитой травмой, а еще он выжил после нападения, сделавшим его верлеопардом. У него была своя ужасная история, которой он мог поделиться с Томасом. Розита рассказала мне о своем беспокойстве, что Томас отказывается обсуждать произошедшее, что он плохо ест и спит, и спросила, не знаю ли я кого-нибудь, кто мог бы поговорить с ним. Конни же поговорила с ней, почему же Томас не стал? Мы с Мэнни пытались объяснить ей, что все дело в том, что он мальчик, но этот ответ ее не удовлетворил, поэтому я обратилась к Мике. Он пообещал побеседовать с Томасом, если представится возможность, но сказал, что не станет напирать на свадьбе. Очевидно, возможность ему все-таки представилась.

Музыка сменилась на какую-то медленную композицию, и Натаниэль взял меня за руку.

— Потанцуй со мной.

Я смущалась танцевать на людях, не знаю почему, просто смущалась. Я привыкла отказываться от этого, но мужчины моей жизни, похоже, любили танцевать, что же мне было делать? Я согласилась попрактиковаться с ними тет-а-тет, чтобы справиться с этим.

— Конечно, — с улыбкой ответила я, подавляя зарождавшееся волнение.

Он сжал мою ладонь в своей и повел на танцпол. Я немного напряглась и отступила, когда Натаниэль попытался заключить меня в кольцо своих рук, но он все же обнял меня, держа мою ладонь в своей, свободными руками мы придерживали друг друга за спину. Ладно, он держал меня за талию. Я не могла обхватить его, поэтому пришлось положить ладонь сбоку от его поясницы. То есть наши тела были ближе друг к другу, чем у большинства парочек на этом танцполе, но не настолько близко, как у выпускников школы, когда они прижимаются друг к другу как можно теснее, качаясь по кругу. Между нами все же была дистанция, потому что если Натаниэль танцевал, то именно танцевал. Я смотрела на его грудь и плечи, не потому что вид был роскошным, а по той же причине, почему я делаю это в драке: движение идет от центра тела, и я следила за этим его первым движением, чтобы следовать за его руками и не отставать.

Я научилась следовать за ним на танцполе и доверять ему вести в танце. Если бы я только доверилась его телу, его ладоням, его рукам, уверенным и направляющим, легким движениям его ног, все это подсказало бы мне, как двигаться, как бывало иногда в спальне. Там мне иногда нравится быть у руля, и Натаниэль не возражает, но в танце главный он, потому что чертовски хорош в этом.

Он скользил по танцполу, и если бы я не слишком на это84569 м зацикливалась и просто позволила ему вести, то тоже поплыла бы по нему. Конечно, стоило мне подумать об этом, как я пропустила шаг, Натаниэль терпеливо вовлек меня в еще один поворот так, чтобы я вернулась в кольцо его рук, словно так и было запланировано.

Я наконец посмотрела в эти удивительные глаза и смогла просто почувствовать его тело, не следя за ним. Я ощущала скольжение его тела и следовала за ним, благодаря легкому нажатию его руки, я понимала, в какую сторону нужно двигаться. Танец с Натаниэлем был подобен магии, рядом с ним почти любой выглядел бы прекрасно. Он смотрел на меня с улыбкой и азартом на лице, его тело было так взбудоражено музыкой. Его энтузиазм был заразителен… Когда мне нужно было думать о приятном, я представляла Натаниэля счастливым. Мне нравилось видеть его сияющие глаза, слегка приоткрытые губы, когда он вот так почти смеялся и своего рода светился для меня, потому что я танцевала с ним, и потому что он знал, чего мне стоило научиться этому.

Он наклонил меня, и ему все же удалось научить меня выполнять это па без удивленного писка, который я терпеть не могла, и одеревенения в его руках, что терпеть не мог он. А вскрик ему казался милым. Мы завершили танец, и заиграла другая музыка. Люди начали выстраиваться в ряд, значит партнер в этом танце не понадобится.

— Знаешь этот танец? — спросила я.

— Нет, но… — он пожал своими потрясающими плечами.

— Танцы в линию пока за пределами моих навыков, — со смехом сказала я. — А ты иди танцуй.

Он улыбался мне, его глаза сияли.

— Уверена?

— Уверена.

Я немного подтолкнула его к другим людям, уже начинавшим двигаться, и он устремился к ним, протиснувшись в ряд. Натаниэль постарался встать рядом с женщиной, которая, похоже, отлично знала этот танец. Он следил за ее движениями и повторял за ней, пару раз повторит, и он будет идеально попадать в такт так, словно всегда знал этот танец. Я видела прежде, как он вытворяет подобное, и до сих пор этому поражаюсь.

Мика переместился ниже и ближе к Томасу, когда парень заговорил. Он не встал на колени, балансировал, сидя на пятках своих лощеных туфель, чтобы Томас, даже сидя в коляске, смотрел на него сверху вниз. Если он будет повыше, ему будет казаться, что он главный, видимо, этого Мика и хотел. Я доверила ему применить весь свой арсенал тихих бесед.

Ко мне подошла мама жениха. Это была высокая блондинка, хотя цвет волос был уж слишком блондинистый, чтобы быть натуральным. В этом нет ничего плохого, просто я всегда гадала, почему те, кто красит свои волосы, частенько предпочитают цвета настолько далекие от естественных, чтобы никто не обманывался. Из-за выбранной ею тональной основы кожа казалась оранжевой, может, это был искусственный загар, но в окружении настоящих испанцев, фальшивый загар выглядел именно фальшивым. Еще она выбрала голубые тени, чтобы подчеркнуть голубой цвет глаз, не получилось. Даже Элизабет Тейлор не шли пастельно-голубые тени, а уж если ей они не шли, то никому не могли подойти.

— Вы вооружены, миз Блейк?

— С какой целью интересуетесь? — спросила я, улыбаясь.

Она не улыбнулась мне в ответ.

— Это было заметно, когда ваш… молодой человек наклонил вас в танце.

Мне не понравилось, как она запнулась на словах «молодой человек», но я заставила себя улыбаться и быть милой. Ее сын сегодня женился на дочери моего друга, я могу побыть милой.

Я боролась с желанием огладить топ над оружием, ничто так не привлекает внимание к тому, что вы носите скрытно, как постоянные прикосновения.

— Что же, тогда, миз Конрой, вы сами знаете ответ на свой вопрос.

— Миссис Конрой, не имею ни малейшего желания становиться миз.

— Я предпочитаю обращение «миз», но пусть будет по-вашему, миссис Конрой.

— Я была бы признательна, если бы вы убрали оружие и оставили его с верхней одеждой, будьте так добры.

Я улыбнулась чуточку усерднее, стараясь сделать так, чтобы улыбка коснулась глаз.

— Просите, но я не могу этого сделать.

— Не можете, что значит вы не можете?

— Я не могу сдать свое оружие гардеробщице, словно это сумочка.

— Как вы посмели принести опасное оружие на свадьбу моего сына?

— Вы же в курсе, что я маршал США? — теперь мне всерьез надо было потрудиться, чтобы сохранить улыбку.

— Не понимаю, что это меняет.

— Во-первых, я умею обращаться с оружием, так что, поверьте, безопаснее, если оно будет у меня, а не в гардеробной.

— Это свадьба моего сына, и я не чувствую себя в безопасности, находясь в одной комнате с оружием, так что попрошу вас сдать его вместе с верхней одеждой.

— Во-вторых, в случае чрезвычайной ситуации по закону я должна быть в состоянии среагировать соответствующим образом, в том числе применением оружия при необходимости.

— Я вынуждена настаивать, чтобы вы избавились от этой вещи на торжестве.

— Единственный способ это осуществить — покинуть торжество вовсе, миссис Конрой.

— Не понимаю, зачем вы все усложняете, миз Блейк. Просто уберите это туда, где оно никому не причинит вреда.

— На моем бедре оно никому вреда не причинит, а вот если отдать оружие гардеробщице, которая, вероятно, вообще никогда его в руках не держала, оно может стать опасным и для нее, и для остальных.

— Вы просто упрямитесь.

— Нет, я объясняю вам, что по закону и совести я не могу передать свое оружие незнакомому гражданскому, потому что у вас тут событие.

— Я пришлю своего мужа поговорить с вами об этом.

— Присылайте, это моего ответа не изменит. Пистолет не волшебная палочка, миссис Конрой, сам по себе он не опасен для окружающих, только когда попадает в руки того, кто не умеет с ним обращаться.

— Я пришлю мужа.

— Дело ваше.

— Вы отравляете это торжество.

— Я поступаю так, как должна по закону, это вы все усложняете.

— Это свадьба моего сына.

— А еще дочери моего друга.

— Я расскажу Розите, что вы тут устраиваете.

— Вперед, она будет на моей стороне.

— Она так же, как и я, поймет, как это опасно для ее детей, да и вообще всех вокруг. Святые угодники, да ее сына подстрелили в этом месяце.

Поскольку я была одним из тех людей, кто вызволил Томаса и убедился, чтобы преступник получил свою пулю за содеянное, полагаю, ее аргумент не убедителен.

— Очевидно, вы не всю историю слышали, — заметила я.

— Я слышала достаточно.

Я покачала головой.

— Идите скажите Розите о вашем желании, чтобы я сдала свое оружие в гардероб, скорей.

Она одарила меня полным подозрения взглядом, недовольная моей уверенностью в том, что Розита не согласится с ней.

— Я расскажу обо всем Розите с Мануэлем и пришлю мужа, — повторила она.

Никогда прежде не слышала, чтобы кто-то звал Мэнни Мануэлем, хотя и знала, что именно таким было его полное имя.

— Поступайте так, как считаете правильным, миссис Конрой.

Она раздраженно взмахнула длинными синими юбками. Друзья жениха все были в черных фраках и белых рубашках с галстуками и кушаками насыщенного синего цвета. Подружки невесты были в королевском синем, который на каждой смотрелся потрясающе. Платья даже были не так уж и чудовищны, они не всем подходили, но ни на ком не выглядели так, словно на их теле распустился да так и застыл синий цветок.

Натаниэль вернулся ко мне, улыбаясь, галстук был ослаблен, несколько пуговиц на рубашке расстегнуты, обнажая сильную линию горла и лишь намекая на вид груди.

— Прекрасный DJ, — сказал он.

Я поцеловала его, и он притянул меня в объятья достаточно близко, чтобы я могла уткнуться ему в грудь. Я позволила ему укутать себя своим теплом и запахом ванили. Для меня он всегда пах ванилью, отчасти благодаря шампуню, мылу и прочему, но подо всем этим был еще и сладкий аромат его самого. Я не была точно уверена ваниль ли это, но вспоминала снежный день, еще до смерти мамы, когда мы испекли печенье и провели весь день, украшая его. Вот как Натаниэль заставлял меня себя чувствовать: как в тот идеальный снежный день с покрытым глазурью сахарным печеньем мамы, над которым поднимается пар, день, когда мама еще была жива и улыбалась мне. Казалось глупым, что тот, кто вызывает у меня мысли о сексе каждый раз, как я касаюсь его, заставляет вспоминать о маме и том снежном дне, но так и было, сейчас так и было.

Натаниэль первым начал отстраняться, что было для него нетипичным, но, едва он убрал одну руку, я поняла почему. С другой стороны в объятия Натаниэля скользнул Мика. Он прильнул головой к груди рядом со мной, и мы обхватили друг друга руками, а с другой стороны обняли Натаниэля за пояс. В нем был метр семьдесят пять, так что мы оба устроились под его руками, прижавшись к его груди щеками так, что я могла потереться носом о лицо Мики. Мика для меня всегда пах чем-то теплым и пряным, как корица, и чем-то еще, что я не могла определить, и я вдруг снова вернулась на теплую мамину кухню. В тот день она поила нас горячим шоколадом по-мексикански: смесью обычного американского какао и более богатого, темного, пряного напитка. Себе она делала на полную мощь, такой крепкий, что он аж горчил. Я до сих пор помнила вкус, когда она дала мне попробовать, но для меня она делала сладкий шоколад лишь с толикой пряности и жара ее напитка. От кожи Мики исходил аромат экзотических специй, корицы, темного шоколада и воспоминаний, которые я почти забыла. Мама погибла следующим летом после этого снежного дня. Мне было восемь.

Я обнимала их так крепко, как могла, и горло отчего-то сжалось, а на глазах проступили горячие еще не пролитые слезы.

— Ты плачешь? — спросил Мика.

— Почти, — ответила я.

— Что случилось? — забеспокоился он.

— Ничего, абсолютно ничего.

— Так отчего же слезы?

Я перевела взгляд с него на Натаниэля, и первые слезинки скатились по щеке. Они оба выглядели обеспокоенными, пока я не рассмеялась и не процитировала то, что иногда говорит Натаниэль:

— Порой твое счастье так велико, что ты не в силах удержать его в себе, и оно выплескивается из твоих глаз.

Они улыбнулись, а затем обняли меня. В конце концов я высвободилась из объятий, осторожно промокнув глаза, чтобы не размазать подводку. Обычно я не красилась так сильно, но Натаниэлю нравилось, когда глаза были подведены, он научил меня поправлять макияж глаз, не размазывая его ненароком. С бойфрендами, которым приходится наносить макияж на сцену, я стала настоящей женщиной.

— Ненавижу быть тем, кто омрачает такое прекрасное настроение, но Томасу очень больно.

Никто из нас не стал спрашивать, имеет ли Мика в виду огнестрельное ранение, потому что и так было ясно, что он о другом.

— Чем мы можем ему помочь? — спросил Натаниэль.

— Что он сказал? — уточнила я.

— Сперва нам нужно поговорить с Мэнни.

Я поискала Мэнни в толпе, но танцпол был снова полон, а я невысокого роста, даже на каблуках, чтобы что-то разглядеть. У Мики даже каблуков не было, так что именно Натаниэль повел нас вокруг танцующих. Мы просто доверились ему, что он увидел Мэнни, и следовали за ним.

Он танцевал с Розитой, склонив голову на ее внушительный бюст, словно это была его любимая подушка. Она выглядела смущенной и довольной, словно разрывалась между тем, чтобы преподать ему хороший урок, и тем, чтобы насладиться фактом, что спустя тридцать лет после свадьбы, они по-прежнему танцуют словно подростки на выпускном под присмотром наставников.

Натаниэль обнял нас с Микой, сказав:

— Хотел бы я, что бы и мы такими были лет через двадцать.

Я обняла его одной рукой, склонив голову ему на грудь.

— Не представляю, что будет лет через двадцать, но да, согласна.

Мика улыбнулся Натаниэлю, но что-то в его взгляде не соответствовало этому счастливому моменту. Может, из-за беседы с Томасом?

— Двадцать лет — немалый срок, но сделаю все, что в моих силах.

Если Натаниэль и услышал сомнение в его голосе, то виду не подал. Он просто смотрел на счастливую пару, его лицо почти сияло тем возможным семейным благополучием, которое можно пронести через года. Я встретилась взглядом с Микой и он проговорил:

— Терпеть не могу, что придется пристать к ним с серьезными разговорами.

Ой, так он не хотел омрачать этот счастливый момент и украсть кусочек радости со свадьбы Конни.

Как и я.

— Может это подождать? — поинтересовалась я.

Мика очень серьезно обдумал мой вопрос, весомость этого решения омрачила его лицо и наполнила леопардовые глаза той осмысленностью, какой никогда не увидишь от обычного кота. Они не ставят на весы счастье других людей и срочность своих собственных нужд, хотя возможно и ставят, мне все же ближе собаки.

И кивнул.

— А я все еще в поисках того, кто будет вызывать у меня такие чувства, — раздался позади нас голос. Я вздрогнула, но из мужчин никто не среагировал, возможно, слышали ее приближение. Мерседес Родригес, свидетельница со стороны невесты, выглядела потрясающе в своем платье королевского синего цвета. Ее кожа казалась еще более смуглой, словно она обладала тем идеальным темным загаром, в попытке приобрести который другие люди могут заработать рак кожи. Ростом она пошла в маму, но была как отец стройной, правда из-за маминых форм не могла сойти за современную модель. Вампиры моей жизни рассказывали, что такая экстремальная худоба была присуща беднякам, у которых не было средств на еду. А те, у кого были деньги, не морили себя голодом. Что же, времена изменились.

Последний раз мы с Мерседес встречались в госпитале у Томаса. Она казалась моложе и не совсем зрелой. Сегодня же с макияжем они с Конни казались двойняшками, а без него она была моложе, но ненамного младше наших тридцати. Мерседес отучилась и получила диплом в области питания, сейчас она работала вместе с командой докторов, специализирующихся на помощи спортсменам и обычным людям после травм. Последнее, что я слышала: они сотрудничали с тренажерным залом, профилирующимся по реабилитации людей после травм и помощи им предупредить возможные травмы посредством умных тренировок: работаешь с толком, не усердствуешь. Я даже не задумывалась об этом, но эта программа словно была разработана для помощи ее младшего брата. Порой планы судьбы далеко за пределами игрового поля.

Я придвинулась ближе к Мерседес, сказав:

— Я думала, ты живешь с тем высоким, темным и красивым, что был возле тебя большую часть дня.

— Фрэнки, Франциско потрясающий.

Одиночество, сквозившее в ее голосе, лишило слово «потрясающий» своей позитивной окраски. Я вскинула брови, но не сказала ничего, что Мерседес не готова была слышать. Порой мы понимаем, что человек не наш, задолго до того, как решаемся произнести вслух: «С меня хватит.» Мы с Мерседес болтали, но не были лучшими подружками, так что не мой долг говорить ей о чем-то неприятном и неловком.

— Не думаю, что до сегодняшнего вечера я осознавала, что с ним у нас не будет таких же чувств как у них, — она кивнула на своих родителей, а затем повернулась ко мне: — или как у вас троих.

Она заговорила об этом, так что я просто вошла в открытую дверь.

— Зачем же ты тогда живешь с ним?

— Он привлекательный, очаровательный спортивный доктор с профилем в спортивной медицине с уклоном на реабилитацию после травм. С помощью моей специальности по диетологии мы охватываем всех пациентов, не только перенесших травму. В профессиональном плане у нас все прекрасно.

— Но этого же недостаточно, — сказала я.

Она улыбнулась мне больше иронично, нежели счастливо.

— Может, и нет.

Я задумалась, хочет ли она продолжения душевных разговоров, или нам стоит просто рассказать ей о Томасе, но Мерседес сама избавила меня от дилеммы, шагнув вперед, вовлекая Натаниэля и Мику в разговор.

— Видела, как ты беседовал с Томасом. Он ни с кем из семьи не откровенничает, а с тобой похоже решился.

— Это часть моей работы — беседа с людьми после всего, — ответил он.

— После чего? — уточнила она.

— Как правило, после нападения ликантропа на них самих или на членов их семьи, жестокость есть жестокость, и то как люди с ней справляются очень похоже.

Она кивнула, словно увидела в этом логику.

— Давайте отойдем куда-нибудь, где мы сможем поговорить, не испортив больше никому торжество.

Мерседес подняла взгляд, затем кивнула и улыбнулась молодому человеку, с которым жила, Франциско, именно так он и представился, не Фрэнки. Она взяла меня за руку и жестами сообщила, что мы вместе отойдем. Он наверно решил, что мы отлучимся в дамскую комнату. Мужчины похоже всегда были уверены, что женщины не способны пудрить носик в одиночку, потому что большинство дам передвигались до этого места исключительно группами. Никогда не понимала почему, я и сама справляюсь, хотя с синим вечернем платьем возможно и нужна кое-какая помощь с юбками. Платье Конни с несколькими слоями кружев и юбками на кольцах конечно милое, но спорить готова, если она захочет воспользоваться туалетом, всем подружкам невесты придется держать ее юбки. Это одна из причин, почему на свадьбу я не желаю надевать юбку на кольцах.

Как только Франциско отвернулся, Мерседес отпустила мою руку, огладила свою юбку и направилась к двери в дальнем углу зала. Мика последовал за ней, оглянувшись на нас. Я кивнула ему на девушку впереди, и он быстро догнал ее. Мерседес двигалась слишком шустро на этих убийственно высоких каблуках.

Мы с Натаниэлем припустили за ними. Я оглянулась на Мэнни с Розитой, они присоединились к Конни с ее новоявленным мужем. Они вчетвером танцевали, а все остальные улыбались, глядя на них, видя счастье с выдержкой в тридцать лет и самое его начало. Это был прекрасный образ, но как это обычно бывало, стоит появиться чему-то прекрасному, и я вынуждена удалиться, чтобы обсудить то, что могло бы омрачить счастье за моей спиной. На этот раз я хотя бы была не одна. Мика и Натаниэль были готовы оставить это счастье позади, чтобы разобраться с проблемами, которые нужно было решить ради счастья и покоя других. Мы втроем провели до черта своего личного времени, обсуждая тяжелые темы с теми, с кем мы были связаны, чтобы сохранить свое счастье. Игнорирование проблем не решает их. Я была рада, что сейчас в моей жизни те, кто готов работать над отношениями.

Мерседес провела нас в помещение, похожее на комнату отдыха с торговыми автоматами, небольшими столиками, стульями и даже диванчиком у стены. Я и не осознавала, как шумно было на торжестве, пока мы не оказались в тишине. Мои плечи опустились, и я поняла, что немного сутулилась, как бывало при напряжении. Я думала Мерседес пойдет к столу, чтобы мы все смогли сесть, но она обернулась, едва закрылась дверь. Видимо, мы постоим.

Она повернулась к Мике.

— Томас разговаривал с тобой дольше, чем с кем-либо из нас. Он начал посещать социального педагога, но не думаю, что он и с ней разговаривал.

— Возможно, дела пошли б лучше, если бы педагог был мужчиной, — предположил Натаниэль.

Мерседес посмотрела на него, ее глаза были чистого карего цвета, но светло-карего, как у пасхальных конфет из молочного шоколада. Я вдруг поняла, что мои глаза были темнее. Я была смешанного происхождения, но глаза моей мамы почти черного цвета мне передались.

— И что бы изменил мужчина социальный педагог? — поинтересовалась она.

— Томас тринадцатилетний мальчик, — напомнил Натаниэль.

— И что?

— Он только учится или старается стать тем мужчиной, которым однажды будет. А в то время, как он пытается понять, что значит быть мужчиной, его похитили, подстрелили, и он не смог защитить свою сестру, — объяснил Мика.

— Конни самая старшая, она всегда защищала нас, — сказала Мерседес.

— Так было, когда Томас был ребенком, а теперь он им больше не является, — возразил Натаниэль.

Она скривилась и закатила глаза.

— Ему тринадцать, он мальчишка.

— Вот поэтому он и не хочет говорить с тобой, — сказал Натаниэль. — Потому что для тебя он по-прежнему твой маленький братишка, а внутри себя он пытается быть кем-то большим.

Она нахмурилась, изучая очень серьезные выражение лица Натаниэля.

— Я этого не понимаю, потому что он всегда будет моим маленьким братишкой, но ты прав, он сейчас в том возрасте, когда все мы пытаемся представить, какими будем, когда вырастем. Хочешь сказать, мы не можем взглянуть на него объективно из-за того, что мы семья.

— Что-то вроде того.

— Думаешь, ему было бы проще с мужчиной социальным педагогом, потому что он учится быть мужчиной, и вдруг все, что, по мнению общества есть мужество, у него отняли.

— Не отняли, но он был ранен, — поправил Натаниэль.

— Насколько серьезны последствия в физическом плане? — спросил Мика.

— А что Томас рассказал тебе?

— Что доктора не уверены, будет ли он снова ходить.

— Это не совсем так, он будет ходить.

— А бегать? — уточнила я.

Мерседес выглядела серьезной, а затем опечаленной, не самый хороший знак.

— Насколько все плохо? — спросила я.

— Пуля попала в живот, но похоже задела нерв, спускающийся к ноге. Нам просто не повезло. По словам ортопеда, этот случай один на миллион, но в личной беседе со мной и Фрэнки, он также сказал, что еще несколько сантиметров в сторону, и Томас истек бы кровью и погиб бы еще до приезда в госпиталь, так что… Все будущее Томаса зависело от нескольких сантиметров внутри его тела и того, что пуля задела и чего нет.

Ее глаза заблестели от непролитых слез, сверкая на фоне эффектного свадебного макияжа глаз. Она сделала глубокий, судорожный вдох, видимо, собираясь. Ее голос звучал почти спокойно, когда она продолжила:

— Они считают, что если Томас наляжет на физиотерапию и больше внимания уделит тяжелой атлетике, чем ему было нужно для беговой дорожки, тогда он должен восстановиться достаточно, чтобы продолжить бегать.

— Продолжить бегать, как и прежде? — спросила я.

Она пожала плечами.

— Прямо сейчас ни один из докторов не готов сказать да или нет. Слишком много переменных. Я пыталась объяснить это маме с папой, но им нужен определенный ответ, а это не так-то просто.

Я не сразу поняла, что мама и папа — это Розита и Мэнни.

— Ход мыслей я уловил, — сказал Мика. — Они не уверены в том, что он поправится, и не могут проконтролировать, с каким усердием Томас подходит к своей физиотерапии.

— Он молод, это поможет ему восстановиться, но он в самом начале своей терапии и не так усерден, как должен быть.

— У него депрессия, — сказал Натаниэль.

— Это так, но, если он забросит терапию, он практически гарантированно не сможет вернуться на беговую дорожку. Черт, если он не приложит усилия к своему восстановлению, он навсегда может остаться инвалидом.

— И как это можно изменить? — спросила я.

— Следовать рекомендациям врачей, серьезно отнестись к физиотерапии, а через несколько недель, если он это сделает, мы с Фрэнки поможем ему начать добавлять вес и другие упражнения. Этим мы оба хотели заниматься, чтобы помочь людям. Мы… Я могу помочь Томасу, если он только позволит, — теперь слезы заскользили по ее щекам.

Я посмотрела на Мику, затем на Натаниэля. Один взглянул на меня, а второй едва заметно кивнул. Я вздохнула и обняла Мерседес, позволив ей опереться об меня, чтобы поддержать ее, пока она не выплачется, несмотря на то, что немного ниже. Почему всегда девчонка должна быть той, кто поддерживает людей, когда они плачут? Разве не должен этим заниматься тот, у кого лучше получается, не зависимо от пола? И все же я поглаживала ее по спине, успокаивая, не уверенная в том, что это поможет, но порой это все, что можно сделать, ну или все, что могу сделать я.

— Ты не пыталась познакомить его с кем-то, кто пережил похожую травму? — спросил Мика.

Это заставило Мерседес выпрямиться и вытереть слезы. Она с таким усердием вытирала глаза, что испортила макияж. Я скажу ей, прежде чем она вернется на торжество.

— У нас есть несколько пациентов — профессиональных спортсменов. У них не такие же травмы, но Томасу же нравится спорт, и, услышав, как много усилий им пришлось приложить к своему восстановлению, он может подойти серьезнее к своей физиотерапии. Это отличная идея, Мика, спасибо.

— Да, неплохая, но как насчет того, чтобы с ним поговорила Анита? — предложил Натаниэль.

Мы все повернулись и посмотрели на него.

— Ты о чем? — уточнила я.

— Врачи предупреждали, что ты можешь потерять способность владеть рукой, но ты стала заниматься в зале еще усерднее прежнего, и все обошлось.

Я опустила взгляд на свою руку, словно совсем забыла об этом, потому что точно помнила о той травме, о которой говорит Натаниэль. На сгибе левой руки сплошь рубцовая ткань. С рукой все хорошо, но это худший мой шрам и один из тех, что заставил врачей говорить об инвалидности.

— Анита сама почти оборотень, — сказала Мерседес, — безо всей метафизики. Мы говорили с ней о ее способности исцеляться, она не похожа на обычного человека.

— Томас спрашивал, сможет ли он поправиться, если станет оборотнем, — сообщил Мика.

— Он слишком юн, чтобы принимать такие решения, — сказала я.

— Да, заражать лиц, не достигших восемнадцати лет, ликантропией незаконно, даже с их согласия, но Томас об этом спрашивал, и я решил, что его семья должна об этом знать, — сказал Мика.

— Я залечила разорванную руку, отнюдь не благодаря супер-исцелению вампиров или оборотней, Мерседес. На самом деле, врачи считали, что я вероятно частично потеряю ее работоспособность. В то время я исцелялась как обычный человек.

— Тогда как ты восстановилась? — спросила она.

— Физиотерапия стала моей новой религией, и я впервые по-настоящему выкладывалась в зале. Я занималась немного из-за дзюдо, но с пересадкой мышечной ткани вокруг локтя… один из докторов сказал, что это может все изменить. Физиотерапия была направлена на силу и подвижность, а силовая нагрузка помогала удержать рубцовую ткань от исцеляющихся связок и сухожилий.

— Ты просто ходячий пример нашей с Фрэнки работы и того, как она помогает людям. Фрэнки нравится работать с профессиональными спортсменами, мне тоже, но по-настоящему мне нравится помогать обычным людям стать спортивнее и здоровее, особенно после перенесенной травмы. Они как будто и не подозревали до инцидента, на что способно их тело.

— Скорее оказавшись так близко к потере контроля над своим телом, ты хочешь выжать из него по максимуму, — сказала я.

Она кивнула.

— Это логично.

— Анита может поговорить с Томасом, — сказал Мика.

— Если ты будешь рядом и поможешь мне донести мысль, — оговорила я.

— Я тоже хочу помочь, — сказал Натаниэль.

— Спасибо за моральную поддержку, — улыбнулась я.

— Дело не только в этом, Анита. Я был жертвой насилия в детстве и юности и выжил. Я знаю, что значит быть раненным, тяжело раненным, и не знать, сможет ли твое тело стать прежним.

Я даже не обо всех травмах, который Натаниэль получил до нашей встречи, знала, но мне было известно, что он сбежал из дома, став свидетелем того, как его отчим забил его брата на смерть бейсбольной битой. Когда это случилось, ему было семь, а к десяти годам он начал торговать на улицах тем единственным, что у него было — собой. Сказать, что у Натаниэля было тяжелое детство, все равно что назвать трагедию с Титаником лодочной аварией.

— В детстве ты не был ликантропом, — сказала Мерседес.

— Нет, я был человеком.

— Сколько тебе было, когда ты стал оборотнем? — спросила она.

— Восемнадцать.

Когда мы встретились, Натаниэлю было девятнадцать, всего год в шкуре верлеопарда. Я на самом деле даже не подсчитывала это в уме. Он всегда так хорошо владел собой, словно до нашей встречи провел годы практики со своим зверем. Он настолько хорошо держал себя в руках, что уже тогда занимался стриптизом и перекидывался прямо на сцене «Запретного плода», и между ним и публикой не было ничего, кроме его самоконтроля и службы безопасности клуба, хотя и та была больше для сдерживания зрителей от танцоров, нежели наоборот.

— Боже, даже двадцати не было, ты тоже был совсем мальчишкой, — выдохнула она.

— Все когда-то были детьми, Мерседес, — заметила я.

Она взглянула на меня.

— Ты была моего возраста, когда начала работать с папой. Я думала, ты гораздо старше, но на самом деле ты всего лет на восемь старше меня?

— Я на шесть лет старше Конни, так что полагаю это так.

— Мы с тобой ровесники, — сказал Натаниэль.

Она посмотрела на него.

— Не знала, что ты настолько младше Аниты, а может все дело в том, что она не выглядит на тридцать.

— На тридцать один, — поправила я.

Мика с улыбкой взял меня за руку.

— Мы с Анитой ровесники.

— Ни один из вас не выглядит на тридцать, — заметила она, изучая наши лица.

Я вернула ей тот же взгляд и впервые задумалась: «Не выглядим ли мы моложе Мерседес?»

Ликантропы стареют медленнее нормальных, во всех смыслах, людей, и, пережив несколько атак взбесившихся оборотней, я стала носителем нескольких штаммов ликантропии. Предполагалось, что я не могла подхватить больше одного штамма, потому что каждый из них защищает носителя почти от всех недугов и травм, включая другие виды ликантропии. Я была медицинским чудом, потому что ни разу не перекидывалась. Однажды это может измениться, но до той поры я была первым зарегистрированным медиками случаем, ну или так мне сказали врачи. Мы полагаем, что моя связь с вампирами, как метафизическая, так и романтическая, как-то защищает меня от изменения формы, потому что вампиры не могут заразиться ликантропией так же, как и ликантропы не могут стать вампирами. Современные ликантропия и вампиризм — два взаимоисключающих друг друга сверхъестественных заболевания. Несколько тысяч лет назад ликантропы могли подхватить вампиризм, став и тем, и другим, но одно из заболеваний изменилось достаточно, чтобы теперь это не работало.

Встречалась я с несколькими вампирами, достаточно древними, чтобы быть носителями обоих заболеваний, и все они были либо до чертиков жуткими, либо вообще нелюдями. Гуманоиды, но не Гомо Сапиенс, что было сюрпризом… ладно, это был шок. В большинстве научной литературе значилось, что вампиризма, как болезни/состояния, вообще не существовало до появления Гомо Сапиенс. Были некоторые ученые, предполагавшие, что эта болезнь пришла к нам со времен кроманьонцев или неандертальцев, но эти теории подвергались серьезному сомнению. Я же точно знала, что вампиризм существовал задолго до этого, но продолжаю убивать всех встретившихся мне настолько древних вампиров, потому что все они были безумнее Шляпника и злобнее плана Гитлера по улучшению человеческой расы. А еще они были так сильны, что у меня кости ныли, когда я просто стояла рядом с ними. Смерть для них лучший выбор, а для всех остальных более безопасный, но было бы неплохо отыскать одного вменяемого, кто смог бы поговорить с палеобиологами, археологами, палеоантропологами и прочими«…огами».

Мерседес и Мика поговорили с Томасом за пределами торжества, прежде чем мы с Натаниэлем к ним присоединились.

Нам не хотелось, чтобы Томас чувствовал себя так, словно мы сговорились против него. Он согласился почти сразу, чего я не ожидала, но как справедливо отметил Натаниэль, я буквально только что спасла ему жизнь. Это могло повысить мой рейтинг.

Мы вернулись в комнату отдыха. Мерседес подвезла коляску Томаса к дивану, чтобы мы могли побеседовать все вместе, хотя я предпочла занять стул у столика, чтобы сидеть напротив Томаса, это лучше, чем на диване. Для меня правда было низковато, чтобы удерживать с Томасом зрительный контакт, и при этом ни одному из нас не пришлось причудливо выворачивать голову. А я любила зрительный контакт, во время серьезных разговоров даже еще больше. Мика устроился на подлокотнике дивана. Натаниэль рядом с ним. Мерседес выбрала дальний конец дивана, не уверенная, что Томас вообще станет при ней разговаривать, пока он не общался на эту тему ни с кем из семьи. Она уже предупредила Мику, что, если мальчик не станет при ней говорить, она оставит нас.

Томас годами был самым маленьким ребенком в школе, в Мэнни пошел, но сейчас в своем костюме он был сплошь руки и ноги. Ростом, больше ста семидесяти сантиметров, он догнал мать, а учитывая, что ее братья все были под сто девяносто пять, не считая того, который был ростом метр девяносто, его кстати звали Бамбино[1], не на самом деле, а за «низкорослость», Томас имел все шансы когда-нибудь подрасти, как минимум, до ста восьмидесяти. Братья, выстроившиеся на краю танцпола, были похожи на оборонительную линию, пока жены не затаскивали их танцевать, вот тогда мужчины начинали двигаться на удивление грациозно, все равно что наблюдать за пируэтом слона в посудной лавке.

Черные волосы Томаса были короткими, но их длины было достаточно, чтобы кто-то с помощью геля для волос убрал их с лица, уложив в одной из тех небрежно растрепанных причесок, которые предпочитают некоторые мужчины. Пройдет несколько лет, Томас подрастет, и такая прическа станет для него очень выигрышной, а пока его лицо до сих пор было мальчишечьим, и вместе с ней он выглядел очень мило, что не по душе большинству тринадцатилетних подростков, но его, казалось, не беспокоит это. Это могло означать, что такую прическу он не специально для свадьбы сделал, возможно, обычно он так и ходил, а значит он заботился о волосах больше моего младшего брата того же возраста, гораздо больше. Я припомнила, как Мэнни рассказывал, что за Томасом уже бегают девчонки в школе, так что, вероятно, его заботили многие вопросы, которые у меня не ассоциировались с тринадцатилетним возрастом. Я в его годы была безнадежно отсталой.

Он сидел, немного ссутулившись, сильно заваливаясь на один бок. Было заметно как напряжена кожа вокруг его глаз, даже на его еще детском лице, что говорило о боли. Он был ранен, а от тех лекарств, что он, вероятно, принимал от боли, у него мутился рассудок, или его клонило в сон. Он собирался с гордостью это перетерпеть. Я бы поступила так же, так что не мне кидаться камнями.

Томас взглянул на меня большими карими глазами, уложенные назад волосы упали на лицо, обрамляя его с одной стороны. Это напомнило мне об Ашере, который намеренно использовал золотую завесу волос для эффектности. И я поняла, что так же можно было сказать и про Томаса. Он знал о своей привлекательности. Такой уровень самосознания я не привыкла соотносить с мальчишками его лет.

— Привет, Томас. Не стану спрашивать, как ты себя чувствуешь.

Он вдруг усмехнулся, отчего стал выглядеть моложе и более настоящим по сравнению с небрежным, почти флиртующим образом мгновеньем раньше.

— Тогда ты будешь единственной, кто не поинтересуется.

Я улыбнулась в ответ.

— Понимаю, тебя уже наверняка тошнит от этих вопросов. Пока ты лежишь в больнице, люди постоянно интересуются, как ты себя чувствуешь. Мне всегда хотелось ответить: «Как кусок дерьма, а ты как?»

На это он рассмеялся, и так же как с ухмылкой, он показался моложе. Мне это было по душе, так я видела маленького мальчика, которого знала, пока он ходил в детский сад.

— Мне это нравится, очень нравится, но мама будет не в восторге.

— Как часто тебя спрашивают: «Как твои дела?»

— Часто, — ответил он, закатив глаза.

— В следующий раз ответь: «Меня подстрелили, а твои как?» Посмотрим, что они скажут.

— Анита, — воскликнула Мерседес, — прекрати учить его, как быть занозой. Он уже и так достаточно испорчен, — но тем не менее она смеялась.

— Мне до сих пор задают тупые вопросы насчет шрамов, — сказала я.

Томас очень серьезно посмотрел на меня и произнес:

— Мика рассказывал, что однажды тебя очень тяжело ранили.

— Не единожды, но в тот раз врачи считали, что я стану калекой.

Его взгляд дрогнул, но я намеренно использовала это слово. Томас прищурился, его взгляд не был дружелюбным, но и враждебным тоже не был, скорее оценивающим, словно я сделала что-то интересное.

— Большинство людей избегают этого слова, стараются сказать мягче, а ты просто произнесла: калека. Я могу стать калекой.

— Брехня, — бросила я.

Глаза Томаса расширились, он почти улыбнулся.

— Почему ты так считаешь?

— Судя по тому, что я слышала, если ты займешься своей физиотерапией, то ты вполне сможешь ходить, а если добавишь к этому качалку и тренировки в зале, то еще и побежишь.

Его лицо помрачнело, взгляд вдруг озлобился.

— Никто не обещает, что я снова смогу бегать.

— Но если ты забросишь физиотерапию, тогда ты гарантированно бегать не сможешь, так?

Он одарил меня всей силой своего злого взгляда, его губы сжались в узкую линию. Он выглядел рассерженным. Он не стал казаться старше, правда, но как-то менее приятным, словно его внутренняя энергия изменилась. Тогда я поняла, что Томас нуждается не только в физическом выздоровлении и даже не в эмоциональной реабилитации, а в чем-то более глубоком. Гнев может отравить вашу жизнь. Он лишит вас всего хорошего и заставит все казаться дурным, если вы позволите.

— Я больше никогда не смогу бегать так, как раньше, так ради чего это все?

Я вытянула перед ним руку, выгнув так, что шрамы на сгибе локтя стали очень заметны. Не то, чтобы их было совсем не видно, если я носила короткий рукав, но они были у меня так давно, что я перестала их замечать. Белесые грубые шрамы проходили по сгибу руки, сгущались к локтю и отходили от него тонкими нитями. Когда это случилось, мне рекомендовали обратиться к пластическому хирургу, но, когда вопрос стоял о возможной потере способности владеть рукой, шрамы меня не сильно волновали. А теперь она стали частью меня, как веснушки или родинки, как что-то, что всегда были на моей коже, хотя конечно про шрамы так нельзя сказать.

Голос Томаса звучал почти враждебно, когда он произнес:

— Я уже видел их летом.

— Я и не пытаюсь их скрывать, ни один из своих шрамов.

Его пристальный взгляд спустился ниже по руке к ожогу в форме креста, немного искривленному из-за следов от когтей, которыми меня наградила ведьма-перевертыш. Я указала на шрам поменьше у плеча.

— Это мое первое пулевое ранение.

Он посмотрел на гладкую, белую отметину.

— Я знаю, что тебя подстрелили в этом году, но ты исцелилась, все эти раны ты исцелила, благодаря какой-то… магии, — даже ему это показалось неубедительным, потому что он все еще выглядел злым, но взгляд был неуверенным, и он добавил: — Ты понимаешь, о чем я, ты исцелила все эти раны.

— Все шрамы, которые ты только что видел, были получены мной еще до того, как я смогла их исцелить без следа. Есть и другие, в том числе оставленный тем же вампиром, что разорвал мне руку. Он вгрызался мне в ключицу, пока не сломал ее.

Томас одарил недоверчивым взглядом.

— Клянусь.

Он прищурил глаза, и я задумалась, откуда у него эта привычка. Она могла появиться не сразу после похищения, поскольку на формирование дурной привычки нужно время. Я-то знаю, потому что у меня тоже есть такая.

Я оттянула ворот своего топа, показывая самый край шрама на ключице.

Его глаза немного расширились, он растерял немного свое недоверие, а затем сказал:

— Я не сомневаюсь, что у тебя есть все эти раны, Анита. Но Мерседес просто хочет, чтобы ты убедила меня быть паинькой и заняться физиотерапией.

— Она твоя сестра. Ее желание, чтобы ты поправился, нормально, так?

Он нахмурился сильнее.

— Тебе станет легче, если Мерседес будет на тебя плевать?

— Нет, конечно, нет.

— Что ж, да, она хочет, чтобы я поговорила с тобой о том, как сохранила свою руку.

Его глаза едва заметно расширились, он почти перестал быть угрюмым подростком.

— Папа не говорил, что ты могла потерять руку.

— Ее не собирались ампутировать, ничего такого, но врачи говорили мне, что я могу потерять от пятидесяти до семидесяти пяти процентов подвижности, другими словами рука фактически не работала бы.

Его глаза стали огромными, лицо серьезным, не угрюмым, как когда он смотрел на шрамы.

— И что ты сделала?

— То, что велели мне доктора, занялась физиотерапией, а тренажерный зал стал для меня новой церковью. Никогда в жизни я не занималась так усердно, потому что прежде не спасала свою руку. Втискиваться в узкие джинсы и хорошо выглядеть в бикини — вот, чего я хотела.

Я сжала кулак и напрягла мышцы предплечья, даже те, что располагались под толщей шрамов.

— У тебя больше мускулов, чем у любой знакомой мне девчонки, — сейчас Томас не притворялся, глаза все еще были такими же большими, как когда он рассматривал все мои шрамы. А затем он вдруг ухмыльнулся: — Уверен, ты и в бикини отлично выглядишь.

Его взгляд соскользнул с моего лица к груди, что немного смущало, учитывая, что я знаю его с шестилетнего возраста.

— Подними взгляд, — велела я, указав другой рукой.

Томас ради приличия покраснел.

— Анита! — воскликнула Мерседес, словно я сделала что-то неподобающее.

— Раз он уже достаточно вырос, чтобы смотреть, значит достаточно вырос, чтобы услышать неодобрение по этому поводу, и достаточно вырос, чтобы начать учиться смотреть и не выглядеть при этом извращенцем.

— Анита права, — согласился Мика.

Натаниэль закивал и добавил:

— Можно смотреть и не выглядеть при этом жутким, это просто дело практики.

Томас закрыл ладонями лицо, чтобы скрыть, как покраснел, или потому что больше не знал, что еще сделать. Этот жест словно остался с тех времен, когда он был совсем маленьким ребенком. Он опустил руки, и его взгляд снова озлобился, словно он пытался вернуть себе угрюмый «слишком крут» образ.

— Извини, я таращился.

Мне понравилось, что он не стал игнорировать ситуацию, и еще больше понравилось, что он извинился.

— Извинения приняты, Томас.

Он пожал плечами, его потенциально привлекательное лицо вовсе не было симпатичным, когда он позволял этому образу брать верх. Возможно, я смутила его, и возможно, из-за этого ему больше не хотелось меня слушать, но, черт возьми, он это сделал.

— Когда ты за что-то извиняешься, не стоит после этого вести себя высокомерно, — заметил Мика.

Томас посмотрел на него. Полагаю, этот взгляд задумывался жестким, но он был подростком из пригорода, который всего месяц назад впервые столкнулся с насилием, его жесткий взгляд таковым не был.

Мика ответил ему спокойным взглядом.

— Извинения предполагают, что ты сожалеешь о содеянном, а если ты продолжаешь вести себя как засранец после извинений, это значит, что тебе вовсе не жаль.

— Так как? — спросила я. — Тебе жаль за то, что ты уставился, или ты извинился просто потому, что должен был?

Томас переводил взгляд с одного на другого и наконец сказал:

— Вы, ребята, странные.

— Мы сверхъестественные, — ответил Мика.

— Я не это имел в виду, — Томас по-прежнему выглядел угрюмо, но за всем этим на его лице было что-то еще. Он смотрел на нас так, словно мы сделали что-то интересное, ну или как минимум неожиданное. В конец концов, он посмотрел на меня. — Мне жаль за то, что я уставился, и это было отвратительно. Я не хотел.

— Извинения приняты.

— Когда рука восстановилась, ты смогла отжимать тот же вес, что и прежде?

— Больше, — ответила я.

Он снова недоверчиво на меня взглянул.

— Я смогла брать вес больше, потому что стала заниматься усерднее, чем когда-либо ранее, поэтому превзошла себя и стала сильнее, чем прежде.

Он на это кивнул, глаза стали задумчивыми.

— Я понял.

— Если бы я сдалась, тогда моя рука больше не работала бы, и не было бы всех этих мышц, и мне пришлось бы оставить охоту на вампиров восемь лет назад.

— Анита не встретила бы никого из нас, — добавил Натаниэль.

Томас взглянул на него.

— Что ты имеешь в виду?

— С Анитой мы повстречались через Жан-Клода. Они только-только познакомились, когда на нее напали, и если бы она оставила охоту на вампиров тогда, она могла бы его больше никогда не увидеть. А если бы у них не завязались отношения, мы бы с ней не встретились.

— Хочешь сказать, что если я буду следовать всем рекомендациям врачей, то найду настоящую любовь? — спросил Томас, закатив глаза, что очень соответствовало поведению тринадцатилетнего мальчишки, словно «настоящая любовь» интересует только девочек.

— А то ты не хочешь быть так же счастлив, как мама с папой? — поинтересовалась Мерседес с серьезным выражением лица и уперев руку в бедро.

Томас снова закатил глаза.

— Все хотят быть так же счастливы, как они.

— Все, кроме тебя? — уточнил Мика.

— Немного смущает, как они зажимают друг друга, словно ровесники моих сестер.

— Всем, у кого родители ведут себя как подростки на выпускном, стоит быть благодарными, — сказала я.

Томас скривился.

— Побудь на моем месте как-нибудь, посмотрим, как тебе это понравится.

— Я бы с радостью, но моя мама погибла, когда мне было восемь.

— Иисусе, Анита, у тебя на все случаи жизни есть самая страшная история.

— Томас, — окликнула его Мерседес, словно призывая быть паинькой.

— Все в порядке, — успокоила я. — У меня есть плохая история почти на любую тему.

— Я не это имел в виду, — сказал он.

— Тогда что ты имел в виду? — уточнила я.

Он вздохнул, нахмурился и тяжело осел в своей инвалидной коляске, словно вдруг устал.

— Я займусь своей физиотерапией.

— И начнешь заниматься в зале, — подтолкнула я.

Он скривился.

— Ты слишком давишь, знаешь об этом?

— Знаю, — с улыбкой ответила я.

— Томас, — снова окликнула его сестра тем самым тоном, какой можно услышать от старших или от родителей.

— Это Анита еще не давит, — сказал Мика.

— Ни капельки, — согласился Натаниэль.

Я взглянула на них.

— От души спасибо, любимые.

Они мне улыбнулись с дивана.

— А ты поспорь с нами, если сможешь, — предложил Мика.

Мне хотелось нахмурится, но в конце концов я улыбнулась в ответ.

— Не могу, так что соглашусь.

Томас наблюдал за нами, словно запоминал, чтобы взять на вооружение.

— Так если я начну занимать физиотерапией и в зале, что тогда?

— Ты вылезешь из инвалидной коляски, отбросишь костыли. Заново научишься ходить, а затем и бегать.

— Врачи не обещают, что я смогу бегать так же быстро, как прежде.

— Я же уже говорила, Томас, врачи не дают гарантий, слишком много переменных, — проговорила Мерседес.

— Если ты приложишь усилия, то сможешь бегать и избавишься от костылей, это же хорошо, верно? — спросила я.

— Ага, — ответил он, и угрюмые интонации снова вернулись к его голосу.

— Значит только ради этого стоит напрячься, так?

Томас нахмурился на меня.

— Думаю, да.

— Кроме прочего ты знаешь, что, если начать заниматься в зале усерднее прежнего, можно стать быстрее, а я знаю, что ты станешь сильнее.

— Думаешь, я смогу бегать быстрее, чем прежде?

— Я не знаю, зато не сомневаюсь, что если ты не начнешь трудиться, то рискуешь провести всю оставшуюся жизнь на костылях или в таком же кресле, как сейчас.

Он взглянул на свою сестру.

— Это правда? Могу я остаться в кресле навсегда?

— Если не станешь заниматься физиотерапией и в зале, не знаю, Томас, и это правда, но все может закончится так плохо, как говорит Анита. Это один из вариантов развития событий, если ты не поможешь нам помочь тебе.

— «Помоги нам помочь тебе» — это все чушь, — вмешалась я. — Тебе тринадцать, ты уже достаточно взрослый, чтобы помочь себе самостоятельно, если вообще собираешься.

— Что значит «если я вообще собираюсь»?

— Это определяющий момент в твоей жизни, Томас. Ты можешь собраться и сделать для себя все возможное, а можешь начать жалеть себя, ничего не делать, и когда Мерседес будет выходить замуж, ты сможешь проехаться к алтарю на инвалидной коляске. Может, Мэнни подарит тебе одну из тех спортивных колясок.

— Ты пугаешь его, — ахнула Мерседес.

— Хорошо, он должен быть напуган, — я наклонилась, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. — У тебя есть выбор, Томас, это твоя жизнь. Можешь оставить себя на всю оставшуюся жизнь калекой, а можешь бороться за возможность бегать, но не вини в этом того, кто подстрелил тебя, ведь, если бросишь физиотерапию и тренажерку, если ты не приложишь усилие, это будет полностью твоя вина.

— Он подстрелил меня! — в ярости прокричал он.

— Да, но тебе решать, быть его жертвой или нет.

— Что это значит? Я жертва. Он стрелял в меня.

— Он подстрелил тебя, но не убил. Он не отнял твою жизнь, а значит у тебя все еще есть шанс получить все, что у тебя было и даже больше. Но если ты не приложишь усилие, чтобы выкарабкаться, тогда плохой парень победит, Томас. Он победит, если ты сдашься, но если ты постоишь за себя, тогда победишь ты, потому что ты вернешь все, что он пытался отнять у тебя. Он проиграет, если ты хотя бы попытаешься, но если ты даже не попробуешь, тогда ты навсегда останешься его жертвой.

— Я не жертва, — сказал он с вновь вернувшейся злостью.

— Докажи: отправляйся на физиотерапию, отправляйся в зал, когда врачи скажут, что уже можно или нужно. Усердно трудись, потому что только так ты вернешь себе свою жизнь, только так ты превратишься из жертвы в выжившего.

— Мне больше по душе слово «счастливый», потому что я не просто выжил, я еще и стал счастливым, — сказал Мика.

— О чем ты? Ты почти как король оборотней, и у тебя есть Анита.

Я не была уверена, как относиться к тому, что меня отнесли к одному из достижений, или к тому, что Натаниэля не было в этом списке.

— Это сейчас, но, когда мне было восемнадцать, на меня напал ликантроп, верлеопард. Он убил моего дядю и двоюродного брата, а меня оставил умирать. Если бы в тех же горах не охотились двое врачей, если бы они не нашли меня почти сразу же, меня бы не было сейчас с Анитой и Натаниэлем, я не стал бы главой Коалиции по Улучшению Взаимопонимания Между Людьми и Ликантропами… Я был бы всего лишь еще одной жертвой ублюдка, убившего моего дядю и брата.

Натаниэль склонился к Мике, обнимая его за пояс. Мика положил руку на плечи Натаниэля и позволил обнимать себя, но не сводил взгляд своих золотисто-зеленых глаз с мальчишки в кресле.

Томас казался шокированным, образ мрачного крутого парня, что он пытался воссоздать, распался на части, пока он пытался переварить сказанное Микой. Он стрельнул взглядом на другого мужчину, обнимающего Мику, и это его взволновано, но он попытался снова вернуться к своей отчужденности или злости, к чему-то, что можно противопоставить правде. Он взглянул на Натниэля и сумел почти пренебрежительно спросить:

— А у тебя какая печальная история?

— Томас, ты грубишь, — возмутилась Мерседес.

— Нет, все в порядке, я помню свои тринадцать, — успокоил Натаниэль.

— И что это должно значить? — спросил Томас, пытаясь разозлиться.

Натаниэль обнял Мику чуточку крепче, но оставался при этом спокойным, он обратил свои лавандовые глаза на мальчишку.

— Когда мне было семь, мой отчим забил моего старшего брата, Николаса, до смерти на моих глазах бейсбольной битой. Николас велел мне бежать, и я сбежал, бежал всю дорогу по улице. К десяти я начал продавать себя за еду, ночлег, чтобы выжить, к твоим годам я подсел на наркоту и отдавался любому, кто заплатит. Габриэль тогда был главой местных верлеопардов, он увидел меня на улице. Мне было семнадцать. Он занимался предоставлением услуг первоклассного эскорта-мужчин, специализировался по оборотням и имел очень особенную клиентуру. Их клиенты не спали с уличными шлюхами и торчками, поэтому он привел меня в порядок, заставил пройти реабилитацию, дал протрезветь и наблюдал, не сорвусь ли я. Когда он наконец обратил меня в верлеопарда, мне исполнилась восемнадцать, потому что он все проверял, смогу ли я сдерживаться. В тот же год он начал водить меня на занятия к Жан-Клоду, чтобы тот научил меня, как одеваться и каким прибором пользоваться на чудных ужинах, чтобы я мог сопровождать кого угодно и куда угодно и не заставлять краснеть. Жан-Клод научил меня двигаться на сцене «Запретного плода», не просто трясти задницей, а танцевать, соблазнять и давать обещания, которые мне не нужно было исполнять. Никому из своих танцоров он не позволял искать клиентов на работе. Мы были только стриптизерами, не шлюхами. Я все еще навещал очень особенных клиентов через Габриэля, но никогда не занимался этим в клубе. Это было несовместимо.

Томас уставился на Натаниэля так, словно тот отрастил вторую и очень уродливую голову. На этот список горя и боли ему нечем было ответить. А кому было чем?

Мерседес пододвинула стул и тяжело на него опустилась. Я взглянула на нее, она тоже выглядела потрясенной, но в центре внимания оставались Томас и Натаниэль с твердо сидящим рядом Микой, обнимающим его. Мне хотелось к ним присоединиться, но это было бременем их троих, мужчин и мальчика. Это касалось только их, пока они не обратились ко мне.

— Мне только исполнилось девятнадцать, когда один из клиентов попытался убить меня. Не знаю, считал ли он, что я исцелюсь, или ему было просто плевать. Габриэль тогда был уже мертв, так что защитить меня было некому. Я отправился в больницу и встретился там с Анитой. Она вытащила из эскорт-услуг, но это ничего. Я получал неплохие деньги в «Запретном плоде», мне не обязательно было заниматься чем-то еще, и это перестало приносить удовольствие, так что завязать было легко.

Я хранила молчание, но эту историю я помнила немного иначе. На самом деле я не велела ему оставить эскорт-услуги, просто прикрыла их бизнес в целом, поэтому ни один из верлеопардов больше не мог этим заниматься. А еще для меня это не было историей любви с первого взгляда в Натаниэля, а его рассказ, похоже, намекает именно на это, но… Я хранила свой рот на замке, потому что не я была рассказчиком. В сказках главное вовсе не принц, спасающий принцессу, а сама принцесса, и в данном случае ею был Натаниэль. Я не возражаю, мне принцессой быть не идет.

— Я бы сказал, что ты брешешь, но… — Томас просто замолк, уставившись в пол, словно пытаясь сообразить, что сказать.

И Натаниэль закончил за него:

— Но если бы я решил придумать историю, она была бы не такой.

Томас поднял взгляд и кивнул.

— Да, именно так.

— Нам всем было больно, Томас, — проговорил Мика, — но разница в том, как мы трое боремся за жизнь и не позволяем неприятностям, случившимся с нами, определить, кто мы есть и какой должна быть наша жизнь.

Томас облизал губы. Он больше не старался выглядеть крутым или злым. Он больше ни за чем не прятал правду и боль.

— Чего вы от меня хотите? — спросил он наконец.

— Займись своей физиотерапией, — сказал Натаниэль.

— Отправляйся в зал, когда позволят врачи, — добавил Мика.

— Усердно трудись, — закончила я.

Томас взглянула на меня, затем снова посмотрел на мужчин. Он снова облизал губы и закивал больше для самого себя, чем для нас.

— Хорошо.

— Пообещай, — сказала я.

Тогда он посмотрел на меня с той решимостью, какой прежде у него не было, злость тоже была в этом взгляде, и на какое-то время она еще останется, но теперь в его темных глазах появилось и что-то хорошее, то, что поможет ему больше, чем причинит боль.

— Обещаю, — ответил, и я ему поверила.

Натаниэль кивнул.

— А если доктора посчитают, что консультация с психологом может помочь, не отказывайся сразу.

Томас скривился.

— Да я в порядке, не нужен мне психолог.

— Ты не в порядке, но это нормально. Если тебе не нужна консультация психолога, это прекрасно, но если она все же необходима, это тоже нормально. Мой терапевт мне очень помог.

— И у меня есть терапевт, — сказал Мика.

— И у меня, — добавила я.

Томас посмотрел на каждого из нас.

— Мне это не нужно, — произнес он очень твердо, его злость вернулась.

— Мы не говорим, что нужно, просто, если бы ты обратился к психологу, это могло бы помочь, — заверил Мика.

Томас снова стал выглядеть угрюмо, поэтому я вмешалась:

— Работай со своим физиотерапевтом, а про остальное забудь пока или совсем. Сначала тело, и может быть остальное наладится само собой.

Что-то промелькнуло в его взгляде, может, это было сомнение.

— Правда? — спросил он, и в его голосе было слышно и недоверие, и капелька страха, а значит, он уже задумался над терапией, даже если не хочет признавать это.

— Правда, многие в вопросах разума и тела считают что-то одно важнее другого, но на самом деле они настолько связаны, что нельзя отделить одно от другого. Реабилитация тела может очень помочь остальному.

С мгновенье он изучал мое лицо, и я снова заметила его волнение или проблеск страха.

— Значит сперва физиотерапия.

Я кивнула.

— Сначала физиотерапия.

Мне нравилось, что решение остальных проблем он просто отложил на потом, если это понадобится. Это давало мне надежду.

Мерседес забрала Томаса обратно на торжество, а мы трое улучили момент, чтобы обняться и поцеловаться так, что мне пришлось поправлять свою помаду, глядя в крошечное зеркало на стене. А затем по моей коже скользнула холодная энергия, и я заметила, как двое моих мужчин тоже задрожали от ее прикосновения. Наконец-то стемнело достаточно, чтобы к нам присоединились вампиры.

Мы вернулись на вечеринку и увидели толпу у дверей, по которой прокатывались шепотки. Может, миссис Конрой и еще нескольким это и не по душе, но волнение, охватившее комнату, ясно дало понять, что появление на торжестве Жан-Клода, первого короля вампиров в Америке, в глазах общественности было успехом.

Держась за руки, мы направились к нему, я была между Натаниэлем и Микой, у Жан-Клода были свои печальные истории, и мы знали, что его спина покрыта тонкими шрамами, оставленными плетью с тех времен, когда он еще был живым человеческим мальчишкой, еще младше Томаса. Сейчас он был королем всех вампиров Америки, но задолго до этого он был выжившим и, как и мы, учился тому, как сбыть счастливым.

Длинные черные локоны, белая сорочка с кружевами и черный пиджак, с которым рубашка и его бледная кожа с таким драматическим эффектом контрастировали. Эта была типичная для него цветовая гамма, и никого, похоже, не смущало, что он оделся в черное на свадебное торжество. На нем были сапоги на каблуке, потому что сейчас он возвышался над окружавшими его телохранителями, они, насколько мне было известно, ростом были около ста восьмидесяти сантиметров, а на каблуках он был выше них.

Его длинные черные локоны рассыпались на плечах черного пиджака, высокий белый воротничок рубашки оттенял бледность его кожи, но вместе с тем на ней была капелька цвета, как здоровый румянец, а значит он покормился на ком-то, прежде чем прийти. Чтобы вампиру насытится, нужно не так уж и много крови. Фильмы, в которых показано, как вампир осушает человека досуха, просто используют эту художественную вольность для нагнетания страха и драматизма. Кормление означало, что, когда он поднял руку Розиты к своим губам, его кожа была для нее теплой. Убедись, что твоя кожа не холодная как лед, прежде чем касаться людей, в наши дни это просто невежливо.

Покрасневшая смуглая кожа Розиты стала казаться еще темнее. Она была высокой, всего на несколько сантиметров ниже Жан-Клода, и даже занимаясь вместе с дочками, она все равно была большой женщиной, какой и должна быть, но все же смущалась и нервничала как хрупкий подросток.

Мика рассмеялся.

— Не думал, что когда-то увижу нечто подобное.

Мы рассмеялись вместе с ним.

— В нашу первую встречу с Розитой, она боялась пожать нам руки, опасаясь подцепить ликантропию через одно лишь прикосновение, — припомнил Натаниэль.

— Мы проделали немалый путь, — проговорила я. Я обняла их обоих за талию и просто наслаждалась тем, что Жан-Клода пригласили на торжество почетным гостем.

Он посмотрел поверх толпы, и я встретила его взгляд. И не от вампирской силы у меня перехватило дыхание, тело напряглось, словно мы разделили нечто гораздо большее, чем просто взгляд. Эта реакция была на него самого. Если это и было магией, то той же, что заставляет меня так реагировать и на Натаниэля с Микой, значит любовь и есть своего рода магия.

Мика рассмеялся и отстранился так, чтобы взять меня за руку.

— Пойдем поздороваемся, тогда ты сможешь наконец его коснуться, не зацикливаясь на этом так.

Я покраснела, терпеть это не могу, но все равно это сделала, а Мика уже повел меня вперед. Натаниэль сжал мою другую руку, так что это было похоже на очень медленную игру в змейку.

Мика добрался до него первым. У нас была отработана последовательность того, кто с кем целуется, особенно важно соблюдать ее на публике, потому что любая заминка была бы воспринята как знак, что между нами не все гладко. Жан-Клод был публичным лицом американских вампиров, Мика был представителем оборотней, я мелькала в новостях как эксперт по зомби и по наиболее громким делам в качестве маршала Соединенных Штатов, а у Натаниэля, как у стриптизера, был собственный фан-сайт… Так или иначе мы все были своего рода знаменитостями, и порой незнакомцы превращали увиденное или услышанное в приукрашенную сплетню. Мы выяснили, что один неловкий поцелуй или отсутствие приветствия других мужчин от Жан-Клода, или еще десяток других мелочей, провоцируют слухи. Я и не подозревала, что известным людям приходится обсуждать, а то и тренироваться тому, как взаимодействовать со своими возлюбленными на людях, чтобы сдержать возможное безумие, но если уж нам приходилось этим заниматься, то те, кто появляется в новостях до черта больше нашего, тоже наверняка это делали. Хотя может и нет, и это одна из причин, почему у них так много эфирного времени. До чего же странно быть известным, еще страннее встречаться со знаменитостью, а еще страннее учитывать внимание публики при этом.

Жан-Клод склонился к Мике, и на мгновенье могло показаться, что они и вправду собираются поцеловаться, но когда их губы приблизились настолько, что вот-вот должны были коснуться, Мика слегка повернул голову, и Жан-Клод скользнул губами по его щеке. Единственным мужчиной, которого Мика целовал по-настоящему, был Натаниэль. Мика повернул голову чуточку больше, и Жан-Клод в конце концов коснулся губами изгиба его шеи, запечатлев поцелуй на том теплом пульсирующем месте, где горячая кровь бежит так близко к поверхности кожи.

Для них это было чем-то вроде приветствия. Тот, кто считал это слишком интимным, просто не понимал, что каждый раз, как Жан-Клод публично касался Мики, он тем самым утверждал свое лидерство, потому что у вампиров предложение крови еще и означало признание господства так же, как и у ликантропов есть своя версия предложения горла лидеру, подразумевающая: «Ты для меня доминант, и я это не оспариваю.»

Мужчины начали использовать это приветствие, когда вампиры стали поговаривать, что настоящим правителем из-за трона Жан-Клода был Мика. Это был самый простой способ остановить эти сплетни, и человеческим медиа он пришелся по душе. «Так интимно, так чувственно,» — писали они. Если бы они только знали, что дело было в политике, они были бы разочарованы.

Затем в объятья Жан-Клода ступила я, скользнув руками по прохладной глади его рубашки под коротким пиджаком. Он привил мне удовольствие от ощущения не только выстиранной, но и тщательно отутюженной ткани. Так она казалась более гладкой, свежей и чистой, и все это сейчас покрывало его крепкую спину. Однажды он рассказал мне, что почти помешан на чистоте и свежей одежде из-за ранних лет его жизни в сельском доме с грязными полами и столетий, проведенных то в роскоши, то в стесненных обстоятельствах. Когда он мог позволить себе хорошие вещи, он хотел их, а прямо сейчас он мог позволить себе все, что желал.

Я привстала на цыпочки, встречая его поцелуй. Он обнял меня, погладив ладонями по спине и задержавшись на талии, не из-за пистолета, он знал о нем, а потому что хотел скользнуть руками мне на задницу, но не стал делать этого при людях. Значит, ему понравилась новая красная юбка и то, как я в ней выгляжу. С ней я могла скрыто носить оружие, и Жан-Клоду нравилось, как она на мне сидит, настолько, что он забылся… Много бонусных очков в ее пользу!

По ряду причин это был осторожный поцелуй. Во-первых, чтобы моя красная помада не размазалась как клоунский грим. Во-вторых, чтобы не порезаться о его острые клыки, прижимаясь своими губами к его.

Жан-Клод со вздохом отстранился.

— Ma petite, ты почти обезоруживаешь мужчину, так тесно прижимаясь к нему в этом наряде.

Я усмехнулась ему, снова опустившись на всю стопу.

— Не часто я могу добиться такой реакции от тебя на публике. Мне нравится.

Он наклонился и прошептал мне на ухо:

— Как и мне.

Натаниэль подошел к нам и обнял нас обоих за пояс, что заставило нас взглянуть на него.

Жан-Клод задумчиво поднял бровь. Я заметила проказливый взгляд Натаниэля и поняла, что сейчас он вытворит что-то, о чем я буду сожалеть, или это будет нечто по-настоящему забавное. В любом случае, мы были на людях, и шалости не всегда хорошо преподносились людской молвой. Сент-Луис частенько упоминался в светских хрониках, благодаря Жан-Клоду. Обо всех остальных упоминали вместе с его именем. Я не возражала, с новостью о грандиозной помолвке я поднялась в топе тех, кому перемывали косточки, и это мне ой как не нравилось. Предположения крутились вокруг: «Действительно ли Анита Блейк, печально известная своей неразборчивостью в постели, посвятит себя самому красивому вампиру в мире?» Люди ужасно много внимания уделили принцессе (по всей видимости в данном случае это я), которая выбрала лишь одного принца или которой пришлось выбрать принца (естественно Жан-Клода), потому что «долго и счастливо» не может включать нескольких принцев, даже в XXI веке.

Если бы я только могла, я бы за всех троих вышла замуж по закону, поэтому мысль, даже уверенность прессы в том, что, поженившись, мы с Жан-Клодом станем моногамными сродни мнению, что бисексуалам достаточно жениться, чтобы чудесным образом избавиться от влечения к своему же полу. У меня ушли годы на осознание того, что это так не работает. Весь остальной мир продолжает искать любовь такую же простую, как в сказке.

Почему большинству людей хочется впихнуть любовь в рамки истории для детей? Почему бы им не позволить настоящей любви вырасти и стать реальной?

Натаниэль приблизился к Жан-Клоду, притянув меня за собой так, что мы одновременно обнимали его, а затем потянулся к мужчине. В Натаниэле был метр семьдесят пять, так что ему не было нужды вставать на цыпочки, когда Жан-Клод склонился, принимая предложенный ему поцелуй. Он был более нежным и целомудренным, чем наш, но это был их первый поцелуй на публике… вообще. Я уловила вспышку света и поняла, что кто-то запечатлел этот момент на свой телефон. Еще до нашего ухода фотография окажется на Facebook. Черт.

Жан-Клод отстранился с выражением удовольствия на лице, но я изучала его лицо на протяжении шести лет и знала, что он так же озадачен, как и я, потому что они с Натаниэлем не целовались. Они не были любовниками.

Натаниэль улыбнулся ему, затем повернулся ко мне и поцеловал меня, и на его губах все еще был вкус Жан-Клода.

Я ощутила вкус своей собственной помады, мягкий и сладковатый. Чудно, но я не чувствовала вкус своей помады, пока носила ее, только когда целовала своих мужчин, и они возвращали мне этот поцелуй.

Натаниэль отвернулся от нас и потянулся к Мике. Тот на мгновенье замешкался, но все же шагнул к нему, и они поцеловались. Мика старался сохранить этот поцелуй целомудренным, но Натаниэль желал совсем не этого, и вместо того, чтобы отстранится от нашего общего возлюбленного, он позволил увлечь себя в глубокий поцелуй. Ладони Натаниэля скользили под пиджаком Мики так же, как делала я с Жан-Клодом, но что-то в том, как они обнимали друг друга своими сильными руками, взволновало меня больше. Они уже целовались и наедине, и на людях, но это вероятно был один из самых страстных поцелуев, что я наблюдала у них при посторонних.

Вид моих мужчин вместе всегда для меня был захватывающим, но сейчас я уловила отчасти эмоции Натаниэля, которые он не смог спрятать за своими ментальными щитами. Он был счастлив, так отчаянно счастлив. Мы были на свадьбе и планировали свою собственную церемонию обручения. Он и подумать не мог, что когда-нибудь найдет того, кто полюбит его настолько, чтобы надеть кольцо ему на палец, а теперь у него было аж двое таких людей.

Томасу мы сказали, что мы не просто выжили, а стали счастливы, и это так, мы все действительно счастливы.

Любовь делает вас ближе, но наличие метафизической связи — это такой уровень эмоциональной и душевной близости, который может быть как благословением, так и проклятьем. С Натаниэлем обычно это всегда было благословением, это было хорошо, потому что мы с Жан-Клодом были связаны в том числе и с теми, кто превращал эту связь в проклятье.

Представьте, что вы чувствуете чьи-то эмоции, ощущаете проблески именно их мыслей, а любовь, которая была у вас когда-то, спустя несколько лет обращается ненавистью. А теперь представьте, что вы связаны с ним навеки, буквально навеки, без возможности освободиться. Вот оно и проклятье.

Мы были счастливы, мы вчетвером были счастливы и даже больше того.

«Кому-то не терпится заполучить колечко, ma petite,» — услышала я в мыслях шепот Жан-Клода, словно можно вести диалог со своими мыслями. Несколько лет назад я бы испугалась до чертиков, «услышав» кого-то в своей голове, и попыталась бы от этого избавиться, но такой разговор был гораздо более приватным, чем перешептывание.

Мне пришлось напрячься, чтобы мысленно ему ответить и не произнести ничего вслух: «Да уж, у него свадебная лихорадка, как у девчонки.»

«Ты никогда не будешь так растрогана свадьбой, ma petite.»

— Нет, но я все равно собирают выйти за тебя замуж, — вот это я произнесла вслух.

Он снова притянул меня в свои объятия, и на этот раз наш поцелуй не был таким осторожным, к черту помаду.

Примечания

1

Bambino (итал.) — ребенок, дитя, мальчик.

Content

Лорел Гамильтон
Раненный
Анита Блейк — 24,5

От автора

***

Примечания