Дмитрий Сафонов

Дорога на остров Пасхи

Дорога на остров Пасхи

Моему сыну Мите, моим любимым

И всем настоящим индейцам

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Мне кажется, в жизни любого человека рано или поздно наступает такой день: просто не все точно помнят, когда именно это случилось. Не каждый может вам сказать, попыхивая сигареткой: «Да, помню, как сейчас – это было девятнадцатого августа». Или – восьмого октября. Или – двадцать четвертого мая, какое это имеет значение? Не большее, чем марка сигареты.

А вот я знаю точно. Практически до минуты. Со мной это произошло двадцатого июля. Точнее, в ночь с двадцатого на двадцать первое.

В ту ночь, когда мы с Артом сожгли отца. И, знаете, скажу вам честно – он это заслужил.

* * *

Сейчас, когда я пишу эти строки, сидя за своим стареньким ноутбуком, прошлое кажется мне еще более ярким и выпуклым. Казалось бы, с тех пор прошло уже десять лет, но… Память сохранила все. Компьютер, который растет из моей шеи, всегда был мощнее тех, на которых мне приходилось работать. Внешне он уже не тот, что раньше: на темени просвечивает лысина размером с чайное блюдце, вокруг глаз и углов рта – глубокие морщины, и чем дальше, тем глубже они становятся, словно кто-то натягивает мне на лицо сетку из тонкой лески. Но главное его преимущество перед всеми этими бездушными машинами из железа и пластика – на нем отсутствует кнопка «Delete». Многие вещи, которые я хотел бы забыть, обречены храниться в нем вечно.

Я потерял кучу волос, четыре зуба и утратил множество юношеских иллюзий: главным образом ту, что когда-нибудь стану великим писателем; но события прожитых лет не стали для меня чем-то чуждым и потусторонним – они по-прежнему остаются событиями МОЕЙ жизни. И когда я вспоминаю, я все переживаю заново, а это не так легко, можете мне поверить.

* * *

Десять лет назад двадцатого июля я сидел в редакции и тайно любовался ножками Наденьки Крыловой. Она знала, что я любуюсь ими, но делала вид, будто не замечает. В тот момент она была «мисс Работа», целиком поглощенная разбором читательских писем. Она хмурила чистый лоб, удивленно вскидывала тонкие брови, шевелила пухлыми губками, как ребенок, который учится читать по складам, но ни разу не посмотрела в мою сторону. Правда, садясь за стол (основная часть ее работы заключалась в том, чтобы перенести очередную стопку писем с общего стола, именуемого у нас почему-то «шведским», до своего), она не стремилась поправить короткую юбочку, открывая для моего пытливого взгляда все более и более сокровенные и соблазнительные линии.

Знаете, такие совершенные и плавные линии надо преподавать в школе на уроках геометрии. Но до того, как я решился сказать ей об этом, прошло еще три месяца. А еще через два года она стала моей женой. Я и сейчас любуюсь ее ножками, но… Видимо, мой интерес уже не представляет для нее былой ценности. Что поделаешь – инфляция… Мы все переживаем инфляцию. Попросту говоря, обесцениваемся.

В этом месте я глубоко вздыхаю, закуриваю и беру небольшой тайм-аут. Вряд ли вам будет интересно узнать, как я впервые поцеловал ее на редакционной вечеринке, как провожал потом домой и в темном подъезде напоролся на ребристый край батареи: так сильно, что разбил в кровь лоб. Ну, уж совсем скучно рассказывать о том, как она затащила меня к себе, обработала рану перекисью, и у нас был первый секс… «Ночь любви! Ночь любви!» – щебетала Наденька. (Ей и сейчас нравится это дурацкое выражение). А на следующий день вся редакция гудела, как улей, передавая из уст в уста новую сплетню: мол, на нас напали хулиганы, и я вышел из схватки победителем, хотя и не без потерь (многозначительный взгляд на лоб, заклеенный пластырем). Редакционные дамы с хрустящим прокуренным перманентом поджимали губы и качали головами: «Надо же! И кто бы мог подумать!», но все втайне завидовали Наденьке.

Я усмехаюсь и кладу сигарету на край пепельницы. Нет, это не так интересно. В конце концов, я собирался рассказать историю о своем отце, а не о Наде. И знаете, что я хочу вам сказать? Годы идут, но почему-то отец представляется мне, как живой. Он постоянно рядом со мной, хотя мы и сожгли его с Артом в ту ночь… А Наденька… Она кажется мне все менее и менее реальной – хотя ее можно потрогать, поцеловать и услышать в ответ что-нибудь не слишком ласковое. В чем тут дело, я не знаю. Ведь у меня даже нет его фотографий. Ни одной.

* * *

Да, я уже сказал вам, что это было двадцатого июля. Я сидел в редакции, ну и так далее.

Видите ли, я закончил технический вуз, но страсть к письму всегда одолевала меня. Тогда мне почему-то казалось, что журналистика и литература – одно и то же. Во всяком случае, где-то близко. Я думал, что научусь писать в газете: разовью свой слог, выработаю собственный стиль, и дело останется за малым – сесть за машинку и начать печатать ВЕЛИКИЙ ШЕДЕВР.

Я ошибался. Литература и журналистика соотносятся примерно как роды и дефекация: и то, и другое – физиологические процессы человеческого организма; и в том, и в другом случае из человека что-то появляется. Но результат!

А знаете, почему такая разница? Я полагаю, все дело в боли. Родов без боли не бывает. И литературы – тоже.

Ну вот, я снова отвлекся. У меня всегда так: мысли опережают слова и поступки. Я не могу их удержать, они скачут по листу бумаги, как блохи. О каком ШЕДЕВРЕ тут может идти речь? Фигня это все.

* * *

Я сидел и изнывал от жары. Редакция опустела; июль – месяц отпусков. А у меня было, как в том старом анекдоте: «Водку теплую любишь?». – «Нет». – «А потных баб?». – «Ненавижу». – «Тогда отпуск – в декабре».

Молодые сотрудники, знаете ли, гуляют свой отпуск не тогда, когда захотят, а когда начальство им это позволит.

Ну да, сидел я в редакции, пялился на Надины ножки и изнывал от жары. Когда же я начну, черт меня побери? Видимо, операционная система в моем компьютере между плеч стала давать сбои.

Около двух часов… Нет, пожалуй, трех. Я помню, что это было после обеда. Да, наверное, около трех раздался телефонный звонок.

Звонков всегда в редакции много. Они трещат, звенят, гудят и мурлыкают постоянно. Но ТОТ звонок прозвучал как-то по особенному. Я сразу понял, что что-то не так.

Татьяна Васильевна Вишницкая, или, как мы ее называли, «девочка с голубыми волосами» – из-за цвета изрядно поредевшей растительности, сняла трубку. Она молчала несколько секунд, а потом сказала: «Семенов, тебя!».

Семенов – это я. И отец мой, соответственно, тоже Семенов. И, если уж продолжать эту цепочку, то Наденька теперь тоже Семенова и наш сын, Васька, носит эту незатейливую фамилию.

– Семенов, тебя! – сказала Вишницкая, и я бросился к телефону, словно давно ждал этого звонка.

– Да, слушаю, – сказал я, причем «да» я произнес как-то торопливо, скомканно, а уж «слушаю» у меня вышло довольно солидно, как и подобает сотруднику крупнейшей газеты. Ну, тогда еще не крупнейшей – просто крупной. Хотя, если совсем откровенно – не такой уж и крупной.

– Привет! – сказала трубка. – Приезжай на дачу к семи часам.

И все. Раздались короткие гудки. В этом был весь мой отец. Как вам это понравится? «Привет!» – не дожидаясь ответа. И дальше – «Приезжай на дачу к семи часам». Здорово, да? А может, я был занят? А может, у меня был срочный материал? А может, у меня на это время было назначено свидание? (Я покосился на Наденьку). Нет. Такие мелочи его не интересовали. «Приезжай на дачу к семи часам», и все.

Но это ерунда. Срочного материала у меня не было, и свидание не было назначено, – дело не в этом.

Дело в том, что это были последние слова моего отца, которые я от него слышал.

* * *

Одно из ярких воспоминаний детства: яркое оно потому, что смешное и глупое. Глупости почему-то легче запоминаются. Мне – лет пять. Или шесть. Я лежу на кровати, отец сидит рядом и смотрит телевизор. Какую-то передачу про путешествия. И я все время пукаю. Не помню, что я ел в тот день, но такого серного духа нет, пожалуй и в аду. Мефистофель, ступив в нашу маленькую комнату, должен был залиться краской стыда от собственного бессилия и с позором ретироваться.

А отец сидит и будто ничего не замечает. Весь в телевизоре, где рассказывают что-то про ацтеков и их пирамиды.

Сидел он, сидел, а потом говорит:

– Это что? Вызов? Да, Санек? – он меня так называл: «Санек» или «Сандрик».

А я смеюсь и стараюсь пуще прежнего. Пук! Пук!

Тогда он нахмурился, посмотрел на меня, а потом – как набросится! Схватил меня за живот своими огромными красными ручищами, всегда мягкими и холодными даже летом. Жмет мне на пузо и приговаривает:

– Сейчас я выдавлю из тебя все пуки! Все пуки, до единого! – а потом взял меня за ноги и, уперев себе в грудь, согнул их.

Ну, тут из меня просто очередь высыпалась. А уж смеху-то!

Мы оба хохотали. Я смеялся до слез. Так, что даже немного обмочил штаны. А потом, когда он выдавил все газы из моего живота, отец напрягся, и выдал звук – резкий и отрывистый, как выстрел.

– Ну что, крыть нечем? – спросил он и подмигнул.

И я, сколько ни тужился, не смог ему ответить. Крыть действительно было нечем.

Тогда он сказал:

– Индейцы всегда побеждают!

Так я в первый раз услышал от него слово «индеец».

Может, именно тогда он впервые решил посвятить меня в свою ТАЙНУ? А может, никакой тайны и не было: просто мгновенная ассоциация «ацтек» – «индеец»?

Мне тридцать пять, и я стремительно лысею, но, видимо, происходит это не от большого ума. Потому что я до сих пор не знаю: была ТАЙНА или ее никогда не было? На самом деле это – тоже тайна, которую отец унес с собой.

* * *

До дачи было два с половиной часа езды своим ходом. Машины у меня тогда не было, а сейчас, когда появилась, нет дачи. Мы ее продали и купили другую. Поэтому старая так навсегда для меня и осталась в двух с половиной часах езды своим ходом. Наверное, это правильно. Прошлое должно оставаться неизменным. На то оно и прошлое.

Я что-то наврал и отпросился с работы. Это вышло у меня легко. Собственно, вся работа из этого и состояла: профессионально красивое вранье с кричащими заголовками.

Я успел на электричку, отходившую в шестнадцать тридцать две от Киевского вокзала. Наверное, если бы я опоздал, все повернулось бы по-другому. Но я успел. Дело в том, что станция, невдалеке от которой стояла дача, была настолько маленькая, что не всякая электричка там останавливалась. Опоздай я хотя бы на несколько минут, и мне пришлось бы куковать на вокзале полтора часа, дожидаясь, когда пойдет следующая электричка, делающая там остановку.

Я нарочно не называю станцию: зачем? От этого мой рассказ не приобретет лишней достоверности. Или вы мне верите, или – до свидания!

Но, знаете, что поразило меня больше всего? Когда я бежал из метро к поездам, на ходу успел купить журнал «Вокруг света». И там была статья – про остров Пасхи и его больших каменных истуканов, обративших безглазые лица к океану, словно они высматривают кого-то вдали.

За два часа, которые я ехал до нужной станции, я прочитал эту статью четыре раза. И не нашел там ни слова правды. Потому что правду не знает никто. Никто, кроме меня, Арта и НАСТОЯЩИХ ИНДЕЙЦЕВ. Эту тайну рассказал мне отец. И я передам ее сыну. Если у меня хватит сил. Если я когда-нибудь стану НАСТОЯЩИМ ИНДЕЙЦЕМ.

* * *

Я сошел с электрички в четырнадцать минут седьмого.

Пожалуй, такая точность излишня. Для моего рассказа это не имеет никакого значения. Поэтому лучше написать: «Я сошел с электрички в начале седьмого». Я хочу сказать только одно – у меня было достаточно времени, чтобы не торопясь добраться до дачи.

Что я и сделал: шел не спеша, потому что отец не любил тех, кто опаздывает, но еще больше не любил тех, кто спешит. Сам он всегда все делал вовремя.

Кстати, именно отец объяснил мне смысл поговорки: «Точность – вежливость королей». До этого я думал, что если будешь точным, в тебе появится что-то королевское. Ну, попробуйте сами, произнесите эту пословицу вслух! Где вы сделаете логическое ударение? На слове «королей», не так ли? А правильнее – на слове «вежливость».

– Пойми, – сказал мне отец. – Король – это король. Этот титул нельзя заслужить, королями становятся по праву рождения. И если ты король, то никто не станет тебя упрекать, опоздай ты хоть на час. Или – на день. Все будут терпеливо ждать. Поэтому точность для королей не является чем-то обязательным; это просто – вежливость. Ничего не значащая, пустая вежливость. Хотя она много говорит о человеке.

Вот так. Но я все же поглядывал на часы, чтобы подойти к даче именно в семь. Поэтому и запомнил, что сошел с электрички в четырнадцать минут седьмого.

* * *

Подходя к дому, я издалека заметил, что он стоит какой-то притихший. В окнах не горел свет, хотя уже начинало смеркаться, Пират – отцовский пес – не лаял.

Кстати, куда он дел Пирата, ума не приложу. Не бросил же. Он был не из таких, кто предавал старых друзей. Наверное, Пират издох раньше; к тому времени ему было уже шестнадцать лет, для собаки – возраст почтенный. А может, смерть Пирата явилась для него знаком? Не знаю. Теперь можно только догадываться.

Я подошел к калитке, но отпер ее не сразу. Я немного походил по траве, чтобы счистить с кроссовок налипшую грязь. И только потом моя рука потянулась к калитке. Но я так и не открыл ее; сзади подъехал огромный черный джип – «Тойота Лэнд-Крузер». Сухопутный крейсер, если по-русски.

Скажу честно, мне стало не по себе.

Знаете, почему?

По сути дела, дача отца только называлась дачей; на самом деле это был дом в лесу. Сколько ни смотри кругом – на все 360 градусов ни жилья, ни постройки, ни человека. На север – поле, на юг – овраг, и за ним – густой лес.

Участок был приличный – соток десять, не меньше, аккуратной квадратной формы. На участке – большой бревенчатый дом, в котором можно жить зимой, баня и дровяной сарай, который одновременно служил отцу мастерской и гаражом для «УАЗика».

Когда шли дожди, добраться до дачи можно было только пешком или на мощном, настоящем джипе. Ну, «УАЗик», понятно. Он проедет везде. Но «Тойота»! Забраться в такую глушь на новенькой сверкающей «Тойоте», не побоявшись поцарапать выкрашенные в цвет кузова бампера и никелированный «кенгурятник»? Это было слишком. Значит, кому-то сильно приспичило приехать сюда. Зачем? И кому?

Я замер у калитки, ожидая.

Джип обдал меня жаром двигателя и сладким запахом дорогого неэтилированного бензина. Согласитесь, по запаху выхлопа можно многое сказать о машине, так же, как по запаху духов – о женщине, которая ими пользуется.

Честно говоря, в духах я не особенно разбираюсь; знаю только, что есть дорогие и не очень. А вот выхлопы – это моя страсть. Кто из нас в детстве не подставлял нос к выхлопной трубе? Девчонки, разумеется, не в счет.

Если отработанные газы едкие, и к ним примешивается запах сгоревшего масла, значит, пора менять маслоотражательные колпачки или, того хуже, маслосъемные кольца. Если выхлоп чересчур сладкий и к тому же черный, значит, карбюратор «переливает». Если просто сладкий, значит, вы ездите на отечественной продукции. Ну, а если у вашей машины выхлоп такой же благородный, как тот, которым обдал меня черный джип – значит, в карманах у вас полно портретов американских президентов. Скорее всего, Франклинов.

Я остановился у калитки и повернулся к «Тойоте», ожидая, что из нее начнут выскакивать, как тридцать три богатыря в час прилива, коротко стриженые молодцы в кожаных куртках.

Водительская дверца – разумеется, с тонированным стеклом! – открылась и оттуда показалась нога в дорогом английском ботинке и брюках итальянского пошива. Да, что и говорить, Арт умел кидать понты! Это потом я узнал, что машина давно уже заложена, а деньги на бензин он одолжил у своего бывшего бухгалтера, сказав при этом: «Я и так должен тебе четыре тысячи. Запиши на мой счет еще сотню. Рассчитаемся». И бухгалтерша, немолодая тетка со стервозным характером, покорно отстегнула ему сотку: Арт всегда умел производить впечатление, особенно на старых теток.

Ну так вот, дверца открылась, и из машины появился Арт. Даже не появился. Он предстал передо мной.

О’кей, мне нравятся дорогие костюмы и модельная обувь, но если парень напяливает на себя красный галстук, то я не могу удержаться от смеха. Правда, у Арта он был не красный. Но все равно какой-то рискованный. Правда, не настолько, чтобы я рассмеялся.

Я просто стоял и ждал, когда он подойдет.

На вид он был мой ровесник. Типичная кавказская внешность: маслянистые карие глаза, крупные уши и крючковатый нос. Не такой здоровый, чтобы голову разворачивало при сильном ветре, но все же он без проблем мог поковыряться языком у себя в ноздрях. Он шел, как обычно ходят кавказцы: расправив плечи и развернув носки стоп кнаружи, руки слегка согнуты в локтях, а ноги напоминают циркуль землемера. Природные кавказские понты под напускным европейским лоском.

Скажу вам честно – у меня нет таких дорогих костюмов (подозреваю, что и не будет), но я и в дешевом смотрюсь неплохо. Потому что умею его носить: просто и со сдержанным достоинством.

Правда, мне далеко до отца: он и в телогрейке выглядел, как английский лорд. Он словно не замечал, что на нем надето. И вы тоже не замечали. Его-то уж точно не встречали по одежке. А провожали… Никто его не провожал – он сам уходил, когда считал нужным. Но я забегаю вперед, об этом немножко позже.

Чтобы завершить описание Арта, добавлю одну маленькую деталь. В руке он держал сотовый телефон – по тем временам дорогая штука, не то, что сейчас, когда ими торгуют на вес, а потом с ехидным злорадством присылают сообщения: «Остаток ваших средств немногим больше, чем воробьиный член».

Так вот, Арт держал сотовый телефон в руке, хотя он был не настолько огромным, чтобы не уместиться в кармане.

Вам может показаться, что я смеюсь над Артом. Вовсе нет. Он оказался хорошим парнем.

Я просто посмеиваюсь.

* * *

Он подошел ко мне, склонил голову набок и прищурился. Наверное, это должно было означать: «Я здесь главный, а если ты думаешь иначе, то я порву тебя на части».

Да, именно так я это и расценивал. Я не могу расценивать такие косые взгляды по-другому. Наверное, и вы бы не смогли, если бы служили в стройбате, где на пятеро русских было двести горячих кавказских парней, из которых сто восемьдесят я потом встречал на московских рынках, выкрикивающих: «Сьвежий зелень! Сьвежий зелень!». Там я научился не бояться. Правда, в процессе обучения мой и так не идеальный нос еще больше искривился, и я стал туговат на левое ухо, но ведь могло быть и хуже: каждый день, вместо завтрака, обеда и ужина, я слышал: «Зарэжю! Зарэжю!». Но не зарезали: может, дело в том, что оставили кинжалы дома? Или в том, что я в школе занимался боксом? Опять-таки – спасибо отцу, он втравил меня в это дело. Но об этом я тоже еще расскажу.

Вы, конечно, можете сказать: мол, такой крутой, а испугался, когда подъехал дорогой джип.

Отвечу: да, испугался. Во-первых, черный «Лэнд-Крузер» среди машин, как питбуль среди собак – ничего хорошего от него ждать не приходится. Во-вторых, если не ошибаюсь, в этой машине может поместиться девять человек. И, в-третьих, в руках у них могли бы оказаться вещицы не такие невинные, как сотовый телефон.

Поэтому сначала я немного испугался. Не обделался, не задрожал, не заплакал от страха, а просто – немного испугался. Взбодрился.

Этот испуг улетел, как воздух из лопнувшего шарика, едва я увидел, что ко мне направляется всего один человек среднего роста с мобильным в руке. Его я мог бы послать в аут любой рукой и с любой дистанции.

Поэтому я стоял и молчал: в конце концов, это же не я к нему приперся, а он – ко мне. И открывать калитку не торопился.

– Я – Артур, – сказал кавказец, переложил телефон в другую руку и протянул мне небольшую мягкую ладонь. – А ты – Саша?

– Александр, – ответил я и пожал протянутую руку; довольно крепко, чтобы он не питал никаких иллюзий насчет того, кто кого порвет в случае необходимости. Но калитку открывать не торопился: та информация, что он – Артур, казалась мне недостаточной.

– Мне позвонил твой отец и сказал, чтобы я приехал в семь, – словно в доказательство своих слов Арт потряс у меня перед носом телефоном, и я увидел, что на запястье у него – золотой «Ролекс» с бриллиантами на циферблате. Я тогда еще подумал, не расстегивает ли он первым делом ширинку, когда знакомится с девушками. Наверное, я был недалек от истины, и статуя Давида плакала бы горькими слезами от зависти, вздумай он помочиться неподалеку.

– И все? Больше он тебе ничего не сказал? – спросил я, заранее зная ответ; ведь отец был немногословен, даже в ТОТ день. Впрочем, мы еще не знали, что это был ТОТ день.

Арт пожал плечами.

– Ничего.

– Ладно.

Я открыл калитку и вошел первым. Я даже не посмотрел на него: пусть видит, чего стоят его понты на самом деле. Я слышал, как он сопел, пытаясь справиться с тугой щеколдой: это не дверца с доводчиком в «Лэнд-Крузере», тут придется повозиться – немного приподнять калитку и прижать ее бедром. Вообще-то, это не так сложно, за исключением того случая, когда на тебе – дорогой итальянский костюм и ты боишься его помять или, не дай Бог, испачкать.

Я поднялся на крыльцо и толкнул дверь. Она была не заперта.

Я очутился на летней застекленной веранде. Слева, у большого решетчатого окна, стоял стол, накрытый клеенкой. Я еще помнил то время, когда мать резала на нем овощи и мыла посуду. Вообще, я помнил только ЛЕТНЮЮ дачу; осенью, зимой и весной отец жил тут один. Если не уезжал куда-нибудь.

Все было, как много лет назад – крашеные скрипучие полы, газовая плита, электрическая плитка, позволявшая экономить газ в баллоне, ведро для грязной воды и таз для умывания. Лестница, прислоненная к стене, вела к люку на чердак. А рядом с лестницей – дверь в дом. В его теплую, зимнюю часть. В доме стояла печка.

– Отличная печка! – говорил отец, но я так никогда и не узнал, насколько она хороша – летом топить не приходилось.

Вроде все как обычно. И вместе с тем что-то было не так.

Немного позже я понял, что не так. Дом выглядел, как пальто на вешалке. Пустым.

* * *

Арт вошел на веранду следом за мной. Я заметил, что он ориентируется в обстановке: видимо, уже бывал здесь. Ну да, конечно, бывал – иначе как бы он сюда добрался? Как бы он нашел дорогу?

Кто он такой, этот Арт?

Не знаю, почему я сразу окрестил его «Артом». Имя Артур ему не подходило. «Арт» выглядело куда симпатичнее, учитывая его европейский – нет, скорее, американский – облик.

– Папа! – громко крикнул я и смутился. Не знаю почему, но я всегда испытывал смущение, называя его «папой». «Папа» казалось мне слишком мягким, примерно как «мамулечка». Отец? По-моему, это несколько грубовато. Отцом можно называть за глаза, и это нормально, по-мужски, без сантиментов, но в лицо… Грубовато.

Я всегда ограничивался коротким «пап»; отсекал последнюю гласную, избавляясь тем самым от излишней приторности «папы».

Но в тот день я крикнул:

– Папа! – сам не зная, почему. Кстати, когда сын называет меня «папа», мне нравится. Смущается ли Васька при этом? Надо обратить внимание. Мне кажется, нет.

Никто не отвечал, и мы вошли в зимний дом.

Там тоже было пусто. Все аккуратно прибрано, полы вымыты, кровать застелена. Нигде – ни пылинки. Даже мух не было – и это летом-то! Правда, когда я открыл дверь, несколько все же залетели и тут же уселись на чистые окна.

– Смотри! – Арт указал на стол, заваленный книгами.

У отца была такая привычка: он много читал, и всегда – несколько книг сразу. Причем – самых разнообразных; Набоков лежал рядом с Толкиеном, а из-под тома Стивена Кинга выглядывал О’Генри.

Сейчас книги лежали не беспорядочно, раскрытые на недочитанных страницах, а четырьмя ровными стопками. Я машинально скользнул взглядом по названиям: обычная подборка в духе отца.

Чехов, Гоголь, Набоков, Кинг, Воннегут, Джойс, Эко.

На ближней стопке, покоящейся на «Зеленой миле» Кинга и заканчивающейся «Именем Розы» Эко, лежала записка.

«Мальчики, познакомьтесь! И переоденьтесь. Вещи в шкафу».

Семь слов. Что они означали? Только то, что могли означать эти семь слов.

– Ну что, мы вроде уже познакомились, – утвердительно сказал я.

Арт опять пожал плечами.

Я потом заметил, что он часто пожимал плечами. Наша, ИНДЕЙСКАЯ привычка. Мы пожимаем плечами, когда слова не нужны. Когда все и так понятно.

– Я – его сын, – продолжал я.

– Знаю, – ответил Арт. – Он мне рассказывал про тебя.

– Надеюсь, только хорошее? – эта фраза вылетает из меня сама по себе. Так уж повелось: когда кто-нибудь говорит, что ему про меня рассказывали, я автоматически спрашиваю: «Надеюсь, только хорошее?». Это как в боксе: бьешь, не задумываясь. Обычно говорят: «Да», и меня это вполне устраивает.

Но Арт сказал:

– Всякое. Многое.

И тут я насторожился. И спросил:

– А кто ты такой? В каких отношениях вы были с отцом?

– В хороших, – ответил Арт. – Он меня любил. Он жил с моей мамой.

Вот так вот. Арт сказал: «Он меня любил». Но он не сказал: «Он жил с нами». Он сказал: «Он жил с моей мамой». Почему? До меня не сразу дошло. Я это понял позже.

* * *

Ну что же, такая выходка была в духе моего отца: свести двух сыновей – родного и приемного – с тем, чтобы они познакомились, а самому улизнуть. С другой стороны, ведь он мог сделать это и раньше. Гораздо раньше.

Он ушел от нас давно. Мне было двенадцать.

Как пишут в романах: «В один прекрасный день…». Но этот день был далеко не прекрасным. Я проснулся, а отца не было. И вещей его тоже не было.

Не было книг, сигарет на столике рядом с телевизором, носков на сушилке в ванной комнате, рубашек в шкафу и джинсов на полках. Ничего не было. Остались только модели самолетов, которые мы с ним собирали.

Не совру, если скажу, что для меня это было неожиданностью. Конечно, я не был совсем тупым даже и в двенадцать лет: я видел, что у них с матерью что-то не ладится. Что-то постоянно трещит и рвется. Но я боялся это замечать: мне казалось, что если я замечу то, что они пытались от меня скрыть, все развалится окончательно. Это вроде как ты смотришь на пылающий дом и боишься крикнуть: «Пожар!».

И вот однажды я проснулся, а отца не было. Видя мой немой вопрос, мать, пряча глаза, ответила, что папа больше не будет жить с нами. Никогда.

Я легко улыбнулся и кивнул: да, мол, конечно. Все в порядке. Я так и думал. Все хорошо.

Я сказал, что пойду погуляю. И пошел – даже не почистив зубы. Я едва сообразил, что надо снять пижаму и одеться, раз уж я собрался гулять.

Я зашел на какую-то заброшенную стройку и ревел там целый день. Это – еще одна ИНДЕЙСКАЯ привычка. Это чушь, что мужчины не плачут. Плачут. Но только этого никто не должен видеть.

Это произошло спустя два месяца после того, как отец посвятил меня в свою ТАЙНУ.

* * *

– И… долго он с ней жил? – спросил я, подразумевая совсем другое: когда? Когда он с ней жил?

Не скрою, меня всегда интересовал ответ на этот вопрос: почему ушел отец? Кто был в этом виноват?

Я задавал его себе снова и снова. Тысячу раз – потому что не мог задать его больше никому. Черт, это же так просто: всегда кто-то виноват. Но кто? Он или она?

Простой вопрос, правда? Он или она? А если задать его по-другому? Отец или мать? Чувствуете, какие начинаются сложности? Не знаю. Кому как, а мне было трудно обвинить кого-нибудь из них. Ведь они были мои родители, и я любил их обоих.

Наверное, поэтому я довольствовался расплывчатым: «Так получилось». Вроде – никто не виноват. Просто так получилось.

Я так вошел в роль дурачка – разве что слюнку не пускал.

Мать вышла замуж через четыре месяца.

* * *

Арт поморщился.

– Два года. Почти два года.

– Два года? Почему так мало?

– Долгая история.

– Мы не торопимся. Тебе не кажется, что это несправедливо: ты знаешь про меня многое, а я про тебя – ничего. Расскажи мне, как это случилось? Я хочу знать, ведь речь идет о моем отце. Когда они познакомились?

Арт нехотя опустился в старое кресло, я сел напротив – на диван.

– Они познакомились… десять… Нет, девять лет назад. Моя мама – Рита – ушла тогда от папы. Он почти в открытую жил с другой женщиной. Ну, и… – Арт не хотел об этом говорить, но знал, что должен. Я бы его заставил. – Ей подвернулся твой отец.

Это неприятно резануло мне слух. «Подвернулся!». Отец был не из тех, что подворачиваются.

– И они прожили два года, – закончил Арт. – Почти два года.

– А почему расстались?

– Потому, что вернулся мой папа, – как о чем-то, само собой разумеющемся, сказал Арт. В этот момент я его ненавидел. Ненавидел потому, что вся его фигура говорила: «Ведь мой папа лучше твоего отца, о чем тут спорить?». – Вернулся в семью, вот и все. Мама его простила. Он простил ее – за то, что жила с твоим отцом. В общем, у нас теперь все хорошо.

Я приподнялся с дивана и заметил в глазах Арта беспокойство: наверное, вид у меня был не самый благодушный.

– У вас все хорошо? Ты хочешь сказать, что вы просто забыли об этом досадном происшествии? Да? Вы просто вычеркнули тот факт, что два года мой отец жил с твоей матерью? Так ведь? Тогда позволь мне задать тебе еще один вопрос, Арти, – да, тогда я в первый раз назвал его Артом. – Какого хрена ты сюда приперся, дорогой мой? К человеку, которого вы все так стараетесь забыть? Стереть из памяти?

Арт замкнулся. Он сразу как-то изменился: стал серьезным и высокомерным, будто мы с ним вели переговоры о купле-продаже Китая.

– Это – мое дело. Это касается только меня и твоего отца. Он позвонил – я приехал. Он не сказал, что ты тоже будешь здесь.

Мы надолго замолчали. В доме стояла тишина. Абсолютная, непроницаемая тишина. Даже часы не тикали.

Сколько времени мы просидели молча, я не знаю. Мы вели себя, как хорошие актеры в плохой пьесе: тянули паузу до последнего.

Наконец Арт не выдержал и сказал:

– Интересно, зачем он нас позвал? Только познакомиться?

– Было очень приятно, – буркнул я. – Похоже, теперь настало время переодеться.

Почему я подошел к шкафу? Почему я даже не задумался, а СТОИТ ли мне переодеваться? Не знаю. Отец написал: «Переоденьтесь», значит, так и надо было сделать.

Я открыл шкаф. Там двумя аккуратными стопками лежала одежда. Ничего особенного – старая отцовская одежда. Две пары джинсов и две футболки. Но я обратил внимание, что они тщательно выстираны и поглажены. И еще увидел, как Арт поморщился.

– Я не собираюсь надевать ЭТО, – сказал он. Но в его голосе уже не было прежней уверенности. Гримаса брезгливости – да, была, но по голосу я чувствовал, что отвращения он не испытывает. Вроде как ребенок, который очень хочет есть, но обязательно сначала должен поломаться при виде тарелки с кашей.

По сути, Арт таким и был – избалованным ребенком. Но кашу он все равно ел – я это видел по лицу.

Поэтому я не стал его уговаривать: взял ту стопку, где вещи были похуже, постарее, отошел к окну и начал переодеваться. Я слышал, как Арт после некоторого раздумья с гортанным ворчанием стал открывать все отделения шкафа.

– Что ты делаешь? – спросил я, не оборачиваясь.

– Ищу вешалку. Не могу же я бросить костюм на диван. Ты знаешь, сколько он стоит?

Я догадывался, сколько он стоит. И еще я знал, что в жизни Арта есть кое-что, стоившее гораздо дороже костюма и «Тойоты». Иначе бы он не приехал. Но я не торопил его расспросами. Придет время – сам расскажет.

Старая одежда отца пришлась мне впору. Я машинально посмотрел на себя в зеркало. Думаю, все люди делают это именно машинально, а не из желания покрасоваться: просто нам необходим взгляд со стороны. Хотя он заведомо неверный: ведь зеркало многое меняет. Переворачивает.

(Кстати, почему зеркало меняет местами право и лево, а верх и низ – нет? Тоже один из вопросов отца, на который я так и не нашел ответа).

Я был готов. Похлопал себя по карманам джинсов: так, будто это были мои карманы и мои джинсы. И что вы думаете? В правом лежал листок бумаги, сложенный вчетверо.

На нем было написано: «Если боишься не вернуться – значит, ты не готов начать путь. Идите в сарай. Обувь на заднем крыльце. Тебе подойдут кеды, Сандрик».

Это походило на игру: одну из бесчисленных мистификаций, которые любил устраивать отец. Он не мог по-другому – иначе ему было скучно. А с ним было весело. И интересно.

Стоп! Я запнулся, оборвав бег своих мыслей на середине.

В записке он назвал меня Сандриком. Выходит, он знал, что я возьму именно эту стопку – ту, что похуже.

Ну да, конечно, знал. Мальчики из бедных семей всегда так и поступают: берут со стола куски поменьше. Потому что они боятся. Боятся, что кто-нибудь скажет: «Смотри, какой оголодавший! Как дворняга – рад любой подачке!».

Но я не любил подачки. Я их ненавидел – потому что я никогда не был дворнягой.

Когда новый мамин муж, дядя Вова (я его так называл – это было частью образа дурачка), подарил мне шахматы, я на следующий же день взял их с собой на улицу. Сказал, что похвастаюсь перед друзьями.

Знаете, какое у него было лицо? Белое, пухлое, с блестящим от жира лбом. Он удовлетворенно кивнул, мол, смотри-ка, малыш, ты уже ешь у меня с руки.

Я сжег эти дурацкие шахматы: не торопясь, фигуру за фигурой. Они были покрыты каким-то вонючим лаком и очень плохо горели. Мне потребовался целый день, чтобы сжечь их. Но я их сжег.

Что значили для меня эти сраные шахматы по сравнению с каменными истуканами острова Пасхи? Ровным счетом ничего. Потому что я не был дворнягой, я был сыном НАСТОЯЩЕГО ИНДЕЙЦА, и всегда помнил об этом.

* * *

Арт тоже переоделся, но в его карманах записки не оказалось. По-моему, он выглядел обиженным. Ведь, если мне досталась записка, то ему отец должен был оставить как минимум посылку с указанием ценности: сто миллионов долларов.

Забавно было смотреть, как Арт тщательно обыскал все карманы, а потом проделал это еще дважды. Он увидел, как я улыбаюсь, и сказал:

– Я просто хотел узнать, что делать дальше, вот и все.

– Идти в сарай, Арт. Неужели не понятно?

– Ну да, – он опять пожал плечами. – Конечно. Пойдем.

Мы вышли из зимнего дома и через веранду прошли на заднее крыльцо. Там я обнаружил две пары обуви: кеды и кроссовки. Причем кеды были почти новые, а кроссовки выглядели так, словно именно в них Александр Македонский отправился покорять Индию.

По логике вещей, кеды должны были достаться Арту. Но кроссовки были меньше, и я бы никак в них не влез, к тому же отец четко указал в записке, кому полагается надеть кеды.

Арт немного поворчал, но я не обращал внимания. Я уже понял, что это его обычная реакция. Он обязательно должен был выразить свое недовольство. Я в подобных случаях молча делал то, чего не хотел делать; наверное, поэтому окружающие считали меня послушным и покладистым ребенком. Еще одна ошибка: я не смирялся, я просто сжимал пружину внутри себя до предела, и когда-нибудь она должна была распрямиться.

Мы вышли через заднее крыльцо и подошли к сараю. Это было большое, уже порядком обветшавшее строение, сколоченное из горбыля и обрезков досок. Сарай походил на большую букву Г; в длинной, вертикальной, перекладине размещался гараж и за ним – несколько рядов поленниц.

В короткой палочке была мастерская отца, где он вечно что-нибудь строгал, пилил и сколачивал.

Войти в сарай можно было только одним путем: через дверь в воротах. Ворота располагались в нижней части длинной палочки буквы Г, изнутри их запирал огромный засов. В правой створке ворот была сделана дверь.

Мы стояли и тупо смотрели: дверь была закрыта. Навесного замка не было, но врезной был заперт. Сколько мы ни дергали за ручку, ни стучали, ни кричали – все без толку.

– Идите в сарай… – сказал Арт. – Но он же заперт.

– Заперт изнутри, – уточнил я.

– Это неизвестно, – парировал Арт. – Может, он закрыл его снаружи, а сам ушел гулять?

Такое тоже могло быть. С отцом все что угодно могло быть.

Положение осложнялось тем, что в сарае не было окон.

– Ну что, будем ломать дверь? – спросил я.

– Наверное, – ответил Арт, но без особой уверенности.

– А чем мы ее будем ломать? Все инструменты – в сарае.

– Не знаю.

Да… До чего же я ненавижу все эти «не знаю», «так получилось», «наверное, точно»… Чужие слова, пустые, ненужные. НАСТОЯЩИЕ ИНДЕЙЦЫ никогда так не говорят.

– Может, где-нибудь лежит ключ? – в голосе Арта звучала затаенная надежда.

– Может быть… Лежит где-нибудь, греется на солнышке, потягивает кока-колу со льдом и смеется над нами. Все может быть, Арт.

– Чего ты на меня набрасываешься? Я просто подумал…

Я перебил его.

– В этом твоя беда: что ты ПРОСТО думаешь. Вы, видимо, все ПРОСТО думаете. У вас все – очень ПРОСТО.

– Ты чего, Саня?

И впрямь. Чего это я? При чем здесь он?

– Ничего. Это я так. Не сердись…

Арт повеселел. Он любил, когда перед ним извинялись, а мои слова звучали почти как извинение.

– Слушай, я вспомнил, у нас на двери подъезда висит объявление: «Вскрытие замков любой сложности». И там – номер телефона. Давай, я сейчас позвоню по мобильному домой, мама спустится, посмотрит номер, скажет мне…

Он замолчал. Наверное, прочел что-то в моих глазах.

– Арти, давай лучше триста пятьдесят шесть раз хором повторим: «Сезам, откройся!». Если уж и это не поможет, то придется ломать дверь. В твоей машине есть какие-нибудь инструменты?

– Откуда я знаю? Я же ее не ремонтирую, я на ней езжу.

Я взглянул на него и понял, что Арти даже не знает, как открывается капот.

– Пойдем вместе, посмотрим.

Мы вернулись к его шикарной «Тойоте», и Арт открыл багажник. Огромная дверь бесшумно откинулась на мягких петлях, и я увидел идеально чистый багажник, обитый какой-то ворсистой тканью.

Я поднял коврики и нашел компрессор, кейс с инструментами и баллонный ключ. На ум пришла старая загадка: «Что у хорошего водителя ржавеет, а у плохого – блестит? Гаечные ключи». У Арта ключи блестели, но не думаю, что он пользовался ими хоть раз.

Ковыряться в своих убитых «шестерках» – это удел мальчиков попроще, вроде меня.

Я открыл кейс и нашел там здоровую никелированную отвертку и молоток.

– Закрывай! – сказал я, предоставив Арту складывать все на место, а сам поспешил к сараю. Мне почему-то очень хотелось туда попасть.

Но Арт поступил проще: хлопнул дверцей, и все. Наверное, он думал, что достаточно нажать на кнопку сигнализации, и ключи сами прыгнут в кейс, а кейс – накроется ковриком.

А может, он тоже хотел побыстрее попасть в сарай? Не знаю. Но лучше бы мы не торопились.

* * *

Однажды летом – тем самым, последним летом, после которого он ушел и тем самым летом, когда он рассказал мне ТАЙНУ – отец притащил на участок здоровое бревно. Я помню, как он его тащил – пропустив снизу толстую веревку и связав концы на голой спине.

Веревка и узел отпечатались на его красной коже, как резинка от трусов после долгого сна, но только гораздо сильнее.

Отец шел спиной вперед, наклонившись под углом в сорок пять градусов. Его пятки оставляли в мягкой сырой земле глубокие отпечатки, а за концом бревна тянулась длинная борозда.

Отец бросил бревно рядом с сараем, вытер пот со лба и подмигнул мне.

– Мы будем делать тотем! – сказал он.

Я помню, как терпко от него пахло: потом. В аромате лета, смешанного из множества различных запахов: скошенной травы, сладости клевера и липового цвета, я всегда ощущаю терпкий запах отцовского пота. А стоит мне закрыть глаза, и я чувствую колючие иголки его щетины.

Я всегда удивлялся: как мать может с ним целоваться, с таким колючим? Правда, в то лето они почти не целовались, и он ходил с небольшой щетиной, в которой уже пробивалась седина. В то лето он начал седеть. Наверное, это было просто совпадение.

– А что такое тотем? – спросил я.

– Тотем… – отец задумался. – Тотем, это… Родовой знак индейцев. Символ племени, к которому ты принадлежишь. А если брать более широко, тотем – это рок. Судьба. Понимаешь?

Я кивнул, но по-настоящему понял это только тринадцать лет спустя, в тот самый день, когда мы с Артом…

– И какой у нас будет тотем? – поинтересовался я. – Давай сделаем волка. Или – орла.

Но отец покачал головой.

– Нам не нужно придумывать свой тотем. Он у нас уже есть.

Вот те раз! Для меня это было новостью. Оказывается, у нас уже есть тотем. Значит? Мы – индейцы?

Помню, что я только подумал это. Я не сказал это вслух, только подумал. Но отцу слова были не нужны.

– Да, Сандрик, – сказал он загадочным шепотом. – Но это – ТАЙНА. Ты умеешь хранить тайны?

И я, так же шепотом, ответил:

– Умею.

Конечно, я в тот же вечер разболтал все матери, но она отнеслась к нашей ТАЙНЕ как-то безразлично. Она выглядела усталой и озабоченной. Она даже не выслушала меня до конца, и мне стало не по себе. Будто бы я предал: и отца, и нашу – теперь уже нашу общую – ТАЙНУ.

Отец сходил в сарай и вернулся оттуда с инструментами. Под мышкой у него был зажат топор, в руке он нес ножовку и долото с деревянным молотком. Это называется «киянка», сказал отец.

Сначала он отпилил от бревна кусок длиной метра в три. Быстро очистил его топором от коры. Затем сделал несколько поперечных зарубок, намечая контуры будущего тотема. Потом настала очередь долота и киянки. Он осторожно вырубал куски древесины, а я смотрел, как зачарованный, за каждым его движением.

– Хочешь попробовать? – спросил отец.

Конечно, я хотел. Но еще больше я хотел, чтобы у меня это получилось так же ловко, как у него. После того, как я четыре раза попал киянкой по руке, пылу у меня поубавилось.

Я посмотрел на левую руку; место между большим пальцем и ладонью покраснело и распухло. Я протянул долото и киянку отцу.

– Давай лучше ты!

Он засмеялся, но совсем не обидно. Отец снова ушел в сарай и вернулся с брезентовой рукавицей.

– Надень.

Я нехотя надел рукавицу.

– Попробуй еще раз.

– Нет, я больше не хочу, – я стал стягивать рукавицу и услышал: отец будто бы говорил сам с собой.

– Индеец, который не научится метать томагавк, погибнет в первом же бою. Индеец, который не научится стрелять из лука, умрет от голода. Индеец, который не может сделать тотем, лишится своего рода. И счастливой судьбы. И никто никогда больше не вспомнит о нем.

Я засопел, всем своим видом давая понять, как мне не хочется делать этот чертов тотем, и как мне не нравится эта затея. Отец молчал.

Я с отвращением стукнул киянкой по затылку долота. Получилось вполне сносно. И главное – я не попал по руке.

Я ударил сильнее, со злорадством думая: «Смотри, сейчас я сломаю себе пальцы, и ты будешь в этом виноват». Но я не сломал пальцы. Удар пришелся точно по долоту.

Я бил все сильнее и сильнее, но киянка безошибочно находила инструмент в моей руке. И, скажу я вам, у меня здорово получалось. Мне даже понравилось.

– Штука в том, что ты чувствуешь себя защищенным, хотя защита из брезентовой рукавицы не ахти, согласись?

Я не ответил – продолжал долбить, только щепки летели.

– Ты сможешь работать и без рукавицы. Ее не обязательно надевать на руку; достаточно надеть ее в своей голове, – отец постучал себя пальцем по лбу. У него это получилось звонко, почти как у меня – киянкой по долоту.

Я рассмеялся.

Таких маленьких фокусов отец знал великое множество. Простые, казалось бы, примитивные, вещи. Теперь я тоже их знаю.

* * *

Я подошел к двери сарая и прикинул: если вырубить кусок доски со скобой, в которую заходит язычок замка, то можно будет обойтись наименьшими потерями.

Я поставил отвертку, как долото, и замахнулся. Арт молча стоял рядом и смотрел. И правильно делал, что молчал. Если бы он сказал хоть слово, я протянул бы ему инструменты и сказал: «Давай-ка сам, дружок!». И посмеялся, глядя, как он лупит себе по пальцам. Потому что в простых вещах тоже бывают некоторые сложности. Например, как надеть рукавицу в голове. Едва ли Арт знал об этом.

Сухое дерево быстро крошилось. Я прорубал доску насквозь за два удара, вытаскивал отвертку и немного передвигал ее. Наконец скоба подалась и упала.

Этот момент я запомнил хорошо. Мы с Артом почему-то замерли перед дверью, словно боялись ее открыть. Словно предчувствовали что-то.

Наконец я решился, взялся за ручку и потянул на себя.

В сарае было темно. Я стоял и пялился в темноту, а Арт уставился в дверь; точнее, на ее внутреннюю сторону. По-моему, он даже рот открыл. Я проследил за его взглядом и увидел, что изнутри в дверь вбит гвоздик, а на гвоздике приколота записка.

«Арти, дорогой! Когда же ты поймешь, что не все двери открываются ключами. Некоторые приходится ломать. Если, конечно, хочешь войти».

На том же самом гвоздике висел ключ от замка.

Отец тоже звал его Арти… Вот так штука!

* * *

Я внимательно посмотрел на Арта:

– Ты ничего не хочешь мне сказать? Какие двери он имел в виду?

– Неважно, – угрюмо ответил он. – Это – мое дело.

«Черт с тобой», – подумал я. На словах это звучало немного мягче.

– Ладно. Не хочешь – не говори.

– А ты? – он повернулся ко мне. – Ты обо всем хочешь говорить? Да? Ты готов обо всем рассказывать первому встречному?

Я застыл на пороге сарая. «А ведь он прав. Кто я для него? Первый встречный. Собственно, как и он для меня. Мы оба друг для друга – случайные люди. И тот факт, что его мать жила с моим отцом, ничего не меняет».

И все же мне очень хотелось понять: что значил мой отец для Арта?

– Я здесь только потому, что он позвонил, – продолжал Арт. – Ты прав, может, это и несправедливо. Я знаю о тебе больше, чем ты обо мне. Но из этого не следует, что я должен обо ВСЕМ рассказывать. Не так ли?

Тут уж настала моя очередь пожимать плечами. Крыть было нечем. Образно выражаясь, Арт выдавил из меня все пуки.

– Согласен. Пойдем в сарай?

– Там темно.

– Не проблема. Позвони по мобильному, вызови электрика.

Арт засмеялся.

– Как же вы похожи! – он вошел первым и принялся возиться с засовом на воротах.

– Не вижу в этом ничего удивительного, – пробурчал я и последовал за ним.

* * *

Я очень часто слышал эти слова. Я к ним привык.

«Как же ты похож на своего отца!» – повторяли все вокруг на разные лады. Но чаще всех, конечно, мать.

Она говорила это укоризненно. С упреком, будто бы я был в этом виноват. А на кого же мне еще быть похожим, кроме как на отца?

Ведь не на дядю Вову же, правда? Хотя, наверное, он тоже был не таким уж и плохим. Но я подумал об этом только сейчас, когда сообразил, что для Арта мой отец был все равно что дядя Вова – для меня. Отчимом.

– Арт! Ты сказал, что он любил тебя. Так?

– Ну? – звяканье засова прекратилось.

– А… – это был еще один простой вопрос, но ведь именно самые простые вопросы труднее всего задавать. Возможно, потому, что на них получаешь простые ответы, которые, как ни крути, означают только одно: да или нет? Он или она? И все. Простые ответы не допускают другого толкования. Только черное или белое. – Арт! А ты любил его?

Арт снова зазвенел засовом.

– Черт! Он никак не открывается.

Арт дергал во все стороны, но засов не поддавался. Арт громко сопел и что-то бормотал себе под нос. Наконец я услышал щелчок засова, и Арт распахнул ворота. Теперь свет проник в сарай и мы увидели старый, но ухоженный «УАЗик»-микроавтобус, и за ним – уложенные ровной стопкой дрова.

Арт ответил. Тогда его ответ показался мне слишком уклончивым. В нем не было ни «да», ни «нет». Для него, помимо черного и белого, существовало множество оттенков серого цвета.

Сейчас я понимаю, что Арт всегда был умнее меня. Практичнее.

Он сказал:

– Я ценю то, что он для меня сделал.

«Ну что ж? И на том спасибо», – подумал я.

Потом я, конечно, понял, что напрасно спросил его об этом. Зачем? Любил – не любил, какая разница? Ведь он приехал, не так ли? И он мне помог. Один я бы не справился. А это, знаете, стоит гораздо дороже, чем ответ: «Да, конечно, любил. Очень любил. Его все кругом любили. Прямо-таки заходились в судорогах от любви!».

Потому что поступки важнее, чем слова. И Арти совершил поступок, достойный НАСТОЯЩЕГО ИНДЕЙЦА.

Но это сейчас я все понимаю. А тогда мне почему-то очень хотелось выяснить, любил ли он моего отца, или относился к нему, как я – к дяде Вове?

В общем, тогда я так и не разобрался.

* * *

Ну, а что – дядя Вова? Так ли он был плох? Не знаю. Я же не мог оценивать его объективно. Да, мать мне все объяснила. Однажды, когда мы были одни, она пришла, села рядом и обняла меня. Крепко и нежно, как давно уже не обнимала.

Она сказала, что знала дядю Вову еще до того, как познакомилась с отцом. Что он, можно сказать, ее первая любовь. И что она счастлива. Теперь она счастлива.

Мать могла говорить все, что угодно. Она чувствовала запас моей прочности. Она знала, что я не стану ей возражать – хотя бы потому, чтобы не расстраивать ее. Я просто молча кивал, и этого было достаточно. В тот день реплики мне не полагались. Она захотела поделиться со мной своим счастьем – о’кей! Едва ли она ждала от меня ответной откровенности. Потому что тогда я бы ей вывалил, что индейцы с острова Пасхи пожалели бы стрел на эту жирную белую задницу, за которую она выскочила замуж, не успев сносить пары башмаков после предыдущего мужа, как говаривал старина Гамлет про свою матушку Гертруду (у него были похожие проблемы). Правда, я находился в лучшем положении по сравнению с Гамлетом – моему отцу никто не вливал яд в ухо.

И все же дядя Вова был для меня омерзителен не менее, чем Гамлету – Клавдий. Случилось это следующим летом. Следующим после того, как ушел отец.

Мы втроем поехали в Крым: дядя Вова, мать и я. Сняли комнату в небольшом чистеньком городишке на берегу моря. В комнате стояла двуспальная кровать, а мне досталась раскладушка на лоджии. Прекрасно! Я был доволен. Раскладушка так раскладушка, лишь бы отдельно.

Знаете, я очень боялся услышать, как они будут ЭТИМ заниматься. Ужасно не хотел. И все же – услышал.

В первый же день я сильно обгорел. Я, как и отец, никогда не загораю до коричневого цвета. Мы с ним всегда становимся темно-красными, как хорошо настоявшийся чай каркаде.

Ну, вот я и обгорел. И у меня жутко болела спина, поднялась температура, кружилась голова. Короче, я не мог уснуть. Не уложился в контрольный срок, который они мне отводили. Я просто лежал на животе и не шевелился, что вполне естественно, потому что вся кожа у меня горела. Я чувствовал себя недожаренным бифштексом, который успел подрумяниться с боков, а внутри него осталась сырая кровь.

И вдруг я услышал тихое сопение. Такое тихое, даже можно сказать, деликатное. Но – неуклонно нарастающее.

В те годы я не знал наверняка, что оно должно означать, но догадывался. Мы, мальчишки, рассказывали друг другу кучу анекдотов на эту тему. Правда, не всегда знали, где нужно смеяться, поэтому напряженно следили за рассказчиком и друг за другом.

Значительный вклад в мое сексуальное образование внес Виталька Баскаков, по секрету поведавший, что означает слово «блядовать». Слово было каким-то некрасивым, неприятно режущим слух; с самого начала было ясно, что оно должно означать что-то ужасное. Какое-то жуткое извращение. Так оно и оказалось.

Если верить Витальке, то «блядовать» (я попытаюсь оперировать медицинскими терминами) – значит проводить половой акт, не вынимая член из влагалища, тогда как его полагается вынимать после каждой фрикции. И я в это верил.

Он же сообщил мне, что его двоюродный брат (старше нас на год) со знакомой девчонкой вырастили в банке маленького человечка. Для этого потребовалось всего ничего: от брата – сперма, и от девчонки – девчачья сперма; Виталька уверял, что такая существует. Я загорелся этой идеей и хотел немедля приступить к опытам, но у меня не было знакомой девчонки. Ерунда, я бы увлек кого-нибудь своим энтузиазмом, но мне нужно было знать наверняка, что дело выгорит. Я спросил Витальку, не может ли он показать мне этого человечка, и Виталька ответил, что обязательно покажет. Обязательно. На днях.

Через неделю оказалось, что человечек умер, и я отказался от своей затеи. Но не потому, что почувствовал подвох; мне казалось, что я не перенесу смерть близкого существа. Ведь тогда я был бы ему как отец.

Теперь вы видите, какой я доверчивый. Точно так же – безоговорочно – я поверил и отцу. Поверил в его ТАЙНУ.

Правда, есть одно очень большое отличие. Теперь я знаю, что означает просторечное «блядовать», и не пытаюсь выращивать в банках маленьких человечков, потому что все это – чушь.

Тогда как ТАЙНА – существует.

Можно пережить омерзительное пыхтение дяди Вовы, можно смириться с тем, что никогда не станешь отцом человечку из банки, можно «блядовать», чем мы и занимаемся с Наденькой; правда, все реже и реже, – но нельзя даже подумать, что ТАЙНЫ не существует. Иначе – все зря?

Конечно, нет. Каменные истуканы острова Пасхи вам подтвердят. Ну, а если вы и им не доверяете – спросите Арта. Он малый без воображения, но честный. Спросите его – он вам ответит.

* * *

Мы подошли и стали рядом с серым «УАЗиком». Он занимал почти всю ширину сарая: от боков машины до стен оставалось не более метра. Меня удивило то, что машина стояла, обращенная передом к воротам. Обычно отец поступал наоборот: заезжал в сарай передом, а выезжал – задним ходом. Но сейчас он специально поставил машину так, чтобы было легче выехать. Чтобы НАМ было легче выехать.

«УАЗик» был чистенький, опрятно блестевший в красноватых лучах заходящего солнца. Мне всегда нравилась его дружелюбная физиономия: круглые фары, будто удивленные глаза, ячеистая сетка воздухозаборника и прочный железный бампер, широкий, как улыбка, которую не портили даже массивные крюки, напоминавшие клыки добродушного бульдога. Лобовое стекло походило на лоб мыслителя: таким оно было высоким и чистым.

– Ну что? Пойдем дальше? – спросил я Арта.

Ответа не требовалось: и так было понятно, что надо идти дальше, обследовать весь сарай до конца; об этом недвусмысленно говорил ключик, висевший на гвоздике, вбитом во внутреннюю сторону двери. Но я все-таки спросил – наверное, потому, что еще не был готов к этому пути. «Если боишься не вернуться – значит, ты не готов начать путь». Ведь так было написано в записке? А я очень боялся не вернуться. Мне почему-то захотелось броситься и убежать с этой дачи прочь, обратно в город: затаиться, жить своей тихой, размеренной жизнью, втайне мечтать о Наденьке и ее ножках, делать неблагодарную черновую работу в газете и… Ждать нового звонка. Ждать, пока отец не позвонит и не скажет:

– Ну, что ж ты, Сандрик? Не решился войти в сарай? Не решился пойти до конца?

С другой стороны – «некоторые двери приходится ломать». И мы это уже сделали. Стало быть, мы начали путь, даже не подозревая об этом.

– Конечно, пойдем, – ответил Арт, и в его голосе было куда больше уверенности, чем у меня в душе.

Арти поставил меня на место. Он умел быть разным. Когда дело касалось пустяков, он горячился, давая волю южному темпераменту: сверкал черными глазами, размахивал руками, выкрикивал непонятные слова, но если речь заходила о чем-то серьезном, то и Арт становился серьезным. И очень твердым. Спасибо ему за это.

Не сговариваясь, мы обогнули «УАЗик» с разных сторон и пошли, протискиваясь между машиной и стеной.

Мы дошли до середины, когда я услышал голос Арта:

– Саша! Ты думаешь, он жив?

Черт побери! Думал ли я, что он жив?

Я боялся задавать себе этот вопрос. И уж тем более – боялся задать его Арту. Наверное, и он тоже, иначе спросил бы напрямик, а не в тот момент, когда между нами было «две тонны надежного армейского железа», – так обычно называл «УАЗик» отец.

Мы остановились. Одновременно, будто наладили какую-то мысленную связь. Мы стали чувствовать друг друга. С той секунды мы стали ближе, хотя, может, это и глупо звучит: стали ближе тогда, когда нас разделяла здоровенная машина.

Я не видел Арта, не видел его глаза, но я понял, что сейчас он не соврет; именно потому, что мы не видим друг друга. Поэтому я и спросил:

– Арти, почему ты сказал, что отец жил с твоей матерью? Не с вами, а с твоей матерью?

Арт молчал, но я знал, что он просто собирается с мыслями, а не выдумывает правдоподобное вранье.

– Видишь ли, Саня, – ответил он медленно, немного нараспев, и мне впервые понравился его акцент – такой мягкий и плавный. Понравилось то, как он произносил слова. Я и сейчас по этому певучему акценту безошибочно отличаю обрусевшего кавказца. Они поют на русском. И вообще в моем отношении к ним со времен армии многое переменилось. Благодаря Арту: самому лучшему парню из всех, которых я знал.

– Видишь ли, Саня, – повторил он. – Мне было уже пятнадцать, когда в нашей семье все это случилось. Папа приехал в Москву заниматься бизнесом. Мы с мамой приехали позже. И тут она узнала, что у папы – роман. Мама всегда была гордой – она развернулась и ушла. Папа знал, что допустил ошибку. Но он также думал, что эта ошибка – вполне простительна для мужчины. Кто-то должен был уступить. Они любили друг друга, и я видел, как им тяжело, но никто не хотел сделать первый шаг. Ты понимаешь?

Я кивнул: так, словно Арт мог меня видеть. Но я же говорю, что в тот момент мы чувствовали друг друга. Поэтому Арт продолжал:

– Мы с мамой стали жить отдельно. Но я почти каждый день виделся с папой. Я не уговаривал их, не настаивал, не просил. Я просто делал так, чтобы они понимали, что я люблю их обоих.

– Ты хотел… – у меня перехватило дыхание, и я снова обрадовался, что между нами – отцовский «УАЗик». – Ты хотел помирить их?

– Да, – ответил Арт. – Хотя в то время я об этом не думал. Я просто спускался в метро и ехал из Теплого Стана на Рижскую. А потом – обратно. И вел себя так, будто ничего не случилось. Будто все осталось по-прежнему.

Вот оно в чем дело! Арт не давал семье распасться. Он словно не замечал этого. Он не сжимал пружину, как я; он отказался быть гибким и занять чью-либо сторону. Эта позиция не могла не вызвать у меня уважения. Я даже подумал, что, если бы я…

– Видишь ли, Саша, пятнадцать лет – это не двенадцать. Вот в чем дело…

Арт будто прочитал мои мысли, он понял, что взволновало меня больше всего: а смог бы я поступить так же?

– Папа не сразу бросил ту женщину. Не знаю, почему. А мама познакомилась с твоим отцом. И все стало гораздо сложнее. Потому что я не мог любить троих. Ты спросил меня, любил ли я твоего отца. Он был очень хороший, Саша. Он был… Необычный. Я всегда понимал это, но не мог его полюбить: ведь у меня уже был отец.

– Он это видел? Он чувствовал это?

– Да. Я никогда это не скрывал. Но, видимо, он понимал и другое.

– Что?

– Мама тоже его не сильно любила. Скорее, она мстила папе и страдала от одиночества: не забывай, у нас никого не было в этом большом городе. Наверное, поэтому я и сказал «подвернулся». Прости. Я не хотел обидеть ни его, ни тебя. Так бывает, Саня. Взаимная любовь – вообще редкая штука. Я знаю, что он любил ее – очень сильно. Но она не испытывала к нему тех же чувств. И не могла дать ему то, что он хотел. Наверное, это хорошо, что они расстались.

– Конечно, Арти! Ведь ты снова обрел семью, – едко сказал я. Ничего не могу с собой поделать, но, когда я теряюсь, то становлюсь очень ехидным. И мне жутко хотелось уколоть Арта, досадить ему хоть чем-нибудь.

Арт не рассердился.

– Да. Он вовремя ушел.

«Вовремя ушел». Это был один из талантов отца. Он все делал вовремя. Но тогда меня поразила совсем другая мысль. Поразила настолько, что я едва устоял на ногах.

– Арти, – сказал я. – А ты не думаешь, что он именно «вовремя» появился?

– Что ты имеешь в виду? – по голосу я почувствовал, как Арт напрягся.

– Что? Да вот что. Вспомни, как повел себя твой отец, когда узнал, что у матери появился новый мужчина. Как он на это отреагировал?

– Он… – Арт замялся, и я понял, что раньше он об этом не задумывался. Теперь он говорил уже не так уверенно. – Он… По-моему, ему это не понравилось. Он стал ревновать.

– Вот-вот, – подхватил я. Это было моей маленькой местью. Местью за отца. Арт, конечно, молодец. Он все сделал правильно. Но не забывайте, что речь шла не о постороннем человеке, а о моем отце. – У чужого барана всегда яйца больше. Твой папаша увидел, что его жена по-прежнему красива и желанна, и захотел ее вернуть. Разве не так? Он почувствовал, что теряет ее безвозвратно.

Арт замолчал. А я упивался тем, что могу, наконец, сделать ему больно. Пусть не так больно, как было мне, но все же.

– Наверное, он ощущал себя королем: приехал покорять Москву. Вложил деньги, вырученные от продажи цветов и мандаринов, стал крутиться. Что-то купил, что-то продал. Купил подешевле, продал подороже. Разницу – на карман, и в кабак. А там – бабы. Вот одна к нему и прилипла. Небось, в рот смотрела. И ему нравилось это все больше и больше. А тебя и твою мать он считал чем-то скучным и постоянным, вроде тяжелой старой мебели, которую жалко выбрасывать и трудно выносить на помойку. Он думал, что никуда вы от него не денетесь. Поэтому был удивлен, когда твоя мамаша взбрыкнула и ушла. Он потерялся, потому что перестал быть хозяином положения. Правда, ты, как щенок, все бегал и лизал ему руки. И он тащился. А когда, наконец, твоя мать встретила настоящего достойного мужчину, он испугался. Но ты не понял этого. Ты и сейчас не понимаешь. «У нас все хорошо!» – передразнил я его. – Да куда уж лучше. Разошлись, погуляли, потом снова сошлись… И так – до следующего раза. Но главное, что ты – весь в белом. Спаситель семьи. А мой отец для тебя – не человек, а просто досадное обстоятельство. И, однако, заметь: это досадное обстоятельство сумело восстановить то, что разрушил твой папаша с помощью обыкновенной шлюхи.

Не знаю, зачем я говорил все это; ведь я не верил ни единому своему слову – ни тогда, ни, тем более, сейчас.

Нет, в чем-то я был, конечно, прав. Суть я ухватил верно, но я лишил жизненную драму Арта всех нюансов, деталей и подробностей. Я оборвал с дерева все цветы и листья, оставив только голый ствол и ветви. Но ведь для Арта как раз наибольшее значение имели шум листвы и запах цветов.

С годами я все больше и больше сомневаюсь в мудрости того мальчика, который первым крикнул, что король голый. Может, он просто был имбецилом, напрочь лишенным фантазии? Ведь всегда что-то должно оставаться неприкосновенным, неизменным, святым, если угодно? А я эту заповедь нарушил. Я оказался слишком жестоким. Но не потому ли, что Арт со своей семейкой замахнулись на МОЕГО короля?

Арт грозно выругался и рванулся вперед. Я слышал, как он продирается между «УАЗиком» и стеной, цепляясь старой отцовской одеждой за щепки, остатки коры и ржавые гвозди. Я чувствовал, что тоже не могу больше говорить. Мне необходимо было выплеснуть все то, что я не мог выразить словами. Я кипел – оттого, что был зол на всех: на себя, на Арта, на дядю Вову, на мать. На всех – кто не понял и не оценил моего отца. На тех, кто выдавил его из своей жизни, как сгусток вонючего гноя, хотя едва ли он того заслуживал.

Мы выбежали из-за машины одновременно и сразу бросились друг на друга. Арт был чуть ниже меня, но очень плотным и коренастым. Правда, у меня имелось одно преимущество – длинные руки, но в ближнем бою оно сводилось на нет. Помню, я с ходу успел выбросить левый кулак и разбил ему нос. Кровь брызнула так сильно, что темные капли попали на заднюю дверь машины. Голова Арта запрокинулась, глаза наполнились слезами, но его это не остановило. В следующий же момент он пригнул голову, закрыл ее руками и снова кинулся на меня. Я хотел остановить его сильным встречным с правой – удар, который всегда хорошо у меня получался – но в темноте сарая не рассчитал и костяшки пальцев напоролись на ручку задней двери машины. Я взвыл, рука повисла, как плеть. Едва что-то соображая от боли, я пытался оттолкнуть Арта левой, но попробуйте-ка остановить живую торпеду! Он ударил меня головой в грудь, вложив всю тяжесть своего тела, и я отлетел спиной на стенку сарая. Под ногами были какие-то жестяные банки из-под краски и лака, старая канистра, я запнулся, и мы повалились на землю. Большой таз с облупившейся эмалью, висевший на стене, с грохотом упал Арту на голову, но, по-моему, он даже не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Он оседлал меня и без устали молотил кулаками куда попало. Мне оставалось только уворачиваться и прикрываться левым предплечьем, потому что я знал – стоит пропустить хоть один сильный удар, и все! В пылу битвы он меня добьет. Черт побери, мы здорово тогда подрались!

Минуты растянулись в часы. Постепенно я перестал ощущать боль: знакомое чувство. Так же и на ринге: чувствуешь только первые удары, остальные просто встряхивают тебя, но боли уже нет. Наконец, когда моя правая снова обрела чувствительность, я, улучив момент, раскрытой ладонью врезал Арту по уху, что привело его в секундное замешательство; после чего заехал ему левым кулаком в висок. Арт заворчал, как сердитый пес, но он и не думал сдаваться. Пришлось врезать ему еще разок. И, знаете… Злость прошла. Так же внезапно, как и появилась, когда я вдруг вспомнил, ЗАЧЕМ мы здесь.

Я обеими руками спихнул Арта с себя и поднялся. Все тело дрожало в боевом запале, и некоторые внутренние органы настойчиво требовали опорожнения. Физиология, против нее не попрешь! Адреналин, как метлой, выбрасывает из организма все лишнее. В боксе обычно это делаешь перед боем, и проблем не возникает.

Я взял Арта за шиворот и поставил на ноги. Протянул ему руку.

– Арти! – сказал я. – Прости! Я был неправ.

Арт стоял, еле заметно покачиваясь. Я ожидал, что он меня сейчас треснет. Я знал, что он так сделает, и был готов.

Поэтому, когда Арти ударил меня в грудь – совсем не больно, скорее обозначив удар, нежели по-настоящему нанеся его – я даже не почувствовал.

Если бы он ударил меня в лицо, то все началось бы заново. Но Арт это тоже понимал. Как понимал и то, что последнее слово должно остаться за ним – ведь это я его обидел. И он несильно треснул меня в грудь.

Последнее слово всегда должно оставаться за НАСТОЯЩИМ ИНДЕЙЦЕМ. И, хотя Арт тогда еще не знал ТАЙНЫ, а, узнав, так до конца и не поверил в нее, но он всегда был НАСТОЯЩИМ ИНДЕЙЦЕМ. За это я ручаюсь. И, если кто-нибудь вздумает при мне сказать о нем что-то плохое, тот здорово пожалеет.

* * *

– Пошли умоемся, – сказал я. – Как-то некрасиво… с такими рожами…

Арт кивнул.

И мы направились к выходу. Так же, как и пришли – по разные стороны «УАЗика».

* * *

Все окончательно перепуталось в моей голове. Кто для кого кем является? Мне это совершенно непонятно. Я пытаюсь провести какие-то параллели, найти какие-то аналогии, и у меня ничего не получается. Люди, их лица, их поступки, их слова, их мысли, – все крутится вокруг моего отца, как планеты вокруг Солнца. По крайней мере, для меня.

Дело в том, что дядя Вова слинял, прожив с матерью немногим больше года. Он не ушел, не устроил скандал, не хлопнул дверью… Он просто слинял.

Собрал вещи и уехал в командировку. А потом сообщил телеграммой, что возвращается в семью. Мол, семья для него важнее. Так, словно мы с матерью никогда не смогли бы стать его семьей. Так, будто бы она не ради него разрушила свою.

Попробуйте-ка, разберитесь в этом! Отец Арта сначала забыл про семью, а затем, когда ему в голову что-то ударило, вернулся. Дядя Вова тоже – сбежал от супружницы и детей, а потом, когда надоело платить алименты, прибежал на родной порог, поджав хвостик.

А может, нет? Может, они осознали свою ошибку? Может, они просто не понимали, какое место в их жизни занимает семья? Большинству людей, чтобы оценить что-то, надо это что-то потерять. «Что имеем, не храним, потерявши – плачем». Все так. Но не с отцом. Он-то не вернулся. Он всегда смотрел только вперед.

И, знаете, я часто думаю: кто на самом деле сильнее? Тот, кто может простить или попросить прощенья и начать все заново? Или тот, кто не прощает и не пытается склеить черепки?

Когда ты молод и горяч, очевидность ответа сомнений не вызывает. Ты уверен, что твердость – это самое первое проявление силы.

Но ведь склеивать черепки – это тоже тяжелая и кропотливая работа, требующая упорства и усердия. И какой-то силы. Так я стал думать с возрастом.

Но сейчас я знаю третий ответ, и он мне кажется самым правильным. Для того, чтобы начать заново, требуется сила. И для того, чтобы все забыть, требуется сила. Но эти решения принимаются не головой, а сердцем. Ты никогда не сможешь себя заставить сделать то или другое. Ты просто будешь это делать, вот и все. Делать так, как велит тебе сердце.

И дай Бог тебе силы на твоем пути! И не бойся не вернуться!

* * *

Мы вышли из сарая и подошли к бочке, стоявшей на углу дома, под водостоком. Падая, я обо что-то ударился головой и рассек кожу. Кровь тоненькой струйкой змеилась по шее и капала за воротник. Я чувствовал, как футболка прилипла к спине. И еще я чувствовал какую-то опустошенность. Ужасную опустошенность, словно я бил не Арта, а самого себя.

Арт тоже старался не смотреть мне в глаза. Наверное, он все еще злился. Только на кого? На меня? Или на себя?

Мы молча умывались, плеская розовой от крови водой на ярко-зеленую, словно нарочно выкрашенную, траву.

– У тебя есть сигареты? – сказал угрюмо Арт.

Я похлопал по карманам и обнаружил, что оставил пачку в той, городской одежде.

– Нет. Они в доме. Сходить?

Арт цыкнул. Наверное, это должно было означать отрицание.

– Не надо, я все равно не курю.

Глупо… Он не курил, но спросил меня о сигаретах… Глупо…

– Он ее сильно любил? – так же невпопад спросил я. – Ну, твою… – я уже не мог сказать «мать». Хотя бы потому, что отец ее любил, если верить Арту. – Маму? – я произнес это слово как-то быстро и скомканно, мысленно ругая себя за то, что забыл, как ее зовут. Ведь Арт сказал. Всего один раз, но сказал, и я должен был запомнить.

– Риту… – медленно, нараспев, с тягучим кавказским акцентом сказал Арт. – Да. Очень сильно. И как-то… По-особенному.

Арт зажал пальцами свой мясистый нос и запрокинул голову.

– Я не могу вспомнить о нем что-нибудь плохое, – сказал он гнусаво, как испорченное радио. – Я это говорю не потому, что ты его сын. Просто… – он пожал плечами и еще раз цыкнул. – Он действительно был хороший. Но… Не наш.

– Разве так бывает? – спросил я. Видимо, я окончательно ударился в пустословие. Я прекрасно знал, что так бывает; бывает сплошь и рядом, но мне очень хотелось говорить и говорить с Артом. Говорить об отце, видеть его отражение в других людях.

– Да. Бывает, – Арт помолчал. И потом перевел разговор на другую тему.

– Знаешь, я сам тогда очень сильно влюбился: одновременно с твоим отцом. Это была моя первая любовь. Не знаю, что на меня нашло – я словно заболел. Она училась со мной в одном классе – девочка из очень обеспеченной семьи. У нас в школе все были такие. Я говорил, что ходил в элитную школу?

Я улыбнулся.

– Нет. Но разве могло быть по-другому?

– Ты опять смеешься?

– Я не смеюсь, Арти. Продолжай.

– Ее привозили в школу на «Мерседесе» – с водителем и охранником. У мамы была «десятка», и я всегда просил ее останавливаться за углом. Эта девочка даже не смотрела на меня. У папы в то время был «БМВ». Почти новый, но с калининградскими номерами: сразу видно, что машина подержанная. Не твоя, а из-под чьей-то задницы. Так что «БМВ» тоже проблему не решал. Я бесился. Мне казалось, что если я подъеду к школе на «Мерседесе», то эта девочка сразу обратит на меня внимание. Ну, знаешь, как это бывает в детстве: посмотрит в мою сторону, положит голову на плечо, поцелует. Больше ничего и не надо. Так ведь?

– Наверное.

– Не знаю, почему, но однажды вечером, когда мне было совсем грустно и тоскливо, я решился и рассказал обо всем твоему отцу. Я не видел в нем отца, но он всегда был мне другом. Он усмехнулся и сказал, что все будет хорошо.

– И что? Он пригнал «Роллс-Ройс»? «Феррари»? «Ламборгини»?

Арт засмеялся.

– «Роллс-Ройс»… У него не было даже приличного костюма, не то, что машины. Нет. Он не открывал двери ключами, ты же знаешь. Он их ломал.

– И что же он сделал?

– Не обижайся, Сандрик. Ты хоть и его сын, но тебе до него пока далеко. Он сказал мне: «Через неделю она будет твоей. Есть два способа покорить женщину. Тебе подойдет второй. Он несколько более длительный, чем первый, придется потерпеть. Но в любом случае – не больше недели. Ты готов?». Он еще спрашивал! Я не поверил ему. А он процитировал мне Киплинга: «Но знатная леди и Джуди О’Греди во всем остальном равны». И добавил: «Киплинг не мог ошибаться. Не зря же он до сих пор – самый молодой из всех Нобелевских лауреатов в области литературы». А я все равно не верил: ни Киплингу, ни литературе, ни тому, что женщину можно увлечь одними только словами.

Арти замолчал. А мне не терпелось узнать, что было дальше. Я не сомневался, что отец нашел выход. Но только не знал, какой. Видимо, и впрямь мне было до него далеко.

– Ну, и?

– Он ушел в другую комнату, и через полчаса вернулся с листком бумаги. Перепиши это своим почерком, сказал он. Я переписал. Там были какие-то стихи. Что-то про любовь. Я не помню, что.

Не стоило его за это винить. Прагматики вроде Арта не запоминают даже Агнию Барто. Я не уверен, что та девочка помнила эти стихи, но знаю наверняка, что она их ХРАНИЛА. Да, пожалуй. Они, наверное, и сейчас где-нибудь пылятся в ее секретере: между листами с банковскими отчетностями и каталогами дорогих магазинов. Но пылятся, а не валяются на помойке.

– Он сказал мне, дай ей это завтра. И не своди с нее влюбленных глаз. Пусть она купается в твоих глазах. Я так и сделал. Девочка прочитала и посмотрела на меня с удивлением, но не более того. С удивлением. В тот же вечер он дал мне другой листок. Это было уже настоящее любовное письмо. Смешно! Оно было написано без знаков препинания. Он сказал, расставь их сам, где считаешь нужным; если это сделаю я, пропадет эффект естественности. Я и расставил. Наверное, забыл половину. А те, что не забыл, поставил не туда. Он засмеялся и сказал, что неплохо бы еще в двух местах капнуть, будто слезами. Это была шутка. Не знаю, почему я это делал… Я так и не верил, что что-нибудь получится. Я чувствовал себя дураком, когда на перемене вручал ей это письмо. Но вручил. И, знаешь, она посмотрела на меня уже по-другому. Было еще третье письмо, самое пылкое и страстное. Честно говоря, я уже не думал, что его можно превзойти. Ведь все шло по нарастающей. Тогда каким должно было быть четвертое?

– Действительно. А что было в четвертый день?

Арт помотал головой. Кровь остановилась, но нос сильно распух, и он по-прежнему говорил гнусаво.

– Ничего.

– Как ничего? – опешил я.

– А вот так. Ничего. Он сказал мне: «А теперь забудь о ней. Если случайно поймаешь ее взгляд, медленно и со вздохом отводи глаза. Если она будет тебя о чем-то спрашивать, отвечай задумчиво и невпопад. Что-нибудь вроде: «Пятью пять – двадцать пять, шестью шесть – тридцать шесть, семью семь – сорок семь, и все в таком духе».

– Интересно. И что?

– Я так и поступил. У меня же в запасе было еще четыре дня, если ты помнишь.

– Ну и?

– Он называл это извечным танцем любви. «Женщина не сдвинется с места, если ты будешь за ней бегать. Но стоит тебе сделать шаг назад…». А на седьмой день случилось вот что. Накануне вечером он сказал маме, что отвезет меня в школу. А утром встал ни свет ни заря и исчез. Оставил записку, чтобы обязательно дождались его. Мама была, как на иголках. Она поминутно всплескивала руками, ругалась на него, ругалась на меня, – словом, нервничала. Она хотела сама отвезти меня, но… Я не позволил. Иначе все пропало бы впустую. Я решил играть до конца. Была уже половина девятого, когда он появился на пороге. «Готов?» – спросил он. «Тогда побежали!». Мама стала причитать, что из-за его дурацких затей ребенок опоздает в школу, что мне влепят замечание, что снизят оценку в четверти… Но он ее будто не слышал. В глазах у него бегали какие-то чертики. Мы спустились вниз и вышли из подъезда. И знаешь, что там было? Две большие пожарные машины! Он открыл дверцу и подсадил меня. Я оказался зажатым между здоровыми мужиками, одетыми в брезентовые куртки и с касками на головах. От мужиков пахло потом, перегаром и луком. Они шутили и весело матерились. Водитель врубил сирену, и мы помчались по городу, не обращая внимания на пробки. Твой отец тоже надел брезентовую робу, каску и стал таким же, как они. Он тоже шутил и весело матерился. «Когда мы подъедем», – сказал он, – «не торопись. Я выскочу первым и открою тебе дверь. А ты выйдешь из машины важный, как султан Брунея. Если потом твоя девочка спросит, что случилось, небрежно ответишь, что все машины в разъезде, поэтому пришлось воспользоваться пожарной, чтобы не опоздать. Если после уроков она предложит тебя подвезти, не соглашайся. Не играй с женщиной на ее территории; там она обязательно уложит тебя на обе лопатки. Пойдешь пешком. Я буду ждать за углом. Когда вокруг никого не будет, сядешь и поедем домой. Запомнил?». Я кивнул. Меня вдруг охватило ощущение… Игры. Радости. Легкости всего происходящего. В тот момент я начал верить, что не всех Дедов Морозов убили на финской границе, парочка еще осталась.

Мы подъехали к школе как раз в тот момент, когда «Мерседес» с голубыми маячками на крыше сворачивал в переулок. И знаешь, мы подрезали его. Оглушили воем сирен и ослепили светом мигалок. Перегородили ему дорогу. И он замер, как вкопанный. У ворот школы мы остановились, первым вылез твой отец. Он подал мне руку и согнулся в почтительном поклоне. Он даже открыл передо мной калитку школьной ограды, а потом вложил два пальца в рот и оглушительно свистнул: «Ложная тревога!». Я шел по асфальтовой дорожке к крыльцу школы и оглядывался. Твой отец так сердито махал на этот несчастный «Мерседес», что водителю пришлось сдать назад и уступить дорогу пожарным машинам. Они развернулись и умчались.

Дальше все произошло так, как он и говорил. На первой же перемене девочка подошла ко мне и спросила, почему я приехал на таком странном транспорте, и я ответил, как положено. Но… Это был только повод. Затем она отвела меня в сторону и, понизив голос, сказала: «Почему ты мне больше ничего не пишешь? Ты меня разлюбил?». И вот тут до меня дошло. Твой отец вел двойную игру: с ней и со мной. Он же меня не инструктировал, как отвечать на этот вопрос. Я должен был выпутываться сам. Он меня подтолкнул; будто выбросил из лодки в море, сказав: «Учись плавать!».

– И что ты ей ответил?

– Я сказал ей с грустным видом: «Нет. Конечно же, я тебя не разлюбил. Просто ты меня не любишь». Она промолчала. А после занятий предложила подвезти домой. Но я не согласился. Мы гуляли вокруг Патриарших прудов, а охранник шел за нами на почтительном расстоянии. Вот так! – закончил Арт торжествующе.

– Здорово. Мне он такого не говорил. Пришлось до всего доходить самому. Слушай, ты сказал, что это второй способ. А какой первый?

Арт улыбнулся: так широко и открыто, словно не мы с ним десять минут назад с остервенением лупили друг друга. Он погрозил мне пальцем.

– Я знал, что ты спросишь. Я тоже спросил.

– И что он ответил?

– Он сказал, первый способ очень простой: приходишь и берешь. Правда, добавил он, это не получается с теми, кого по-настоящему любишь. И еще он сказал, что все это – ерунда. Завоевать можно любую женщину. Проблема в том, чтобы ее удержать.

Я увидел, что Арт стал серьезным. Даже мрачным.

– Он как-то печально посмотрел на меня и тихо добавил: «У меня это никогда не получалось. А если не знаешь, как удержать женщину, надо учиться другому искусству – умению вовремя уйти».

И тогда мне впервые стало жалко отца. Я понял, что он тоже бывал слаб и уязвим. Ведь, уходя – пусть даже вовремя – он терял то, что любил. И, наверное, сильно переживал. Но виду не подавал. И не возвращался. Оказывается, он тоже был обычным человеком и тоже чего-то не мог.

Знаете, жизнь – она как магазин. Все имеет свою цену, и за все приходится платить. Но только в магазине цена для всех одинаковая, а в жизни по-другому. Кому-то все достается даром, кому-то – в долг, кому-то – в кредит… Но есть такие, которые платят за все наличными и сполна. Самую большую цену.

Отец был как раз из таких. Он платил за все, а взамен получал самую малость.

Зато – он никогда никому и ничего не был должен.

* * *

– Да, – заключил Арт. – Он вовремя ушел. И за это я ему благодарен. Однажды папа передал через меня, что хочет встретиться с мамой. Она согласилась. Выбрали нейтральную территорию – какое-то кафе в районе «Маяковской». Я долго думал: надо ли мне присутствовать при их разговоре? Или оставить их наедине? Они бы стали выяснять, кто прав, кто виноват, и переругались бы окончательно. Но и сидеть с ними за одним столиком тоже было бы глупо: есть такие темы, на которые при детях лучше не говорить. Я сел в отдалении: так, чтобы они все время могли меня видеть. И, когда папа начинал размахивать руками, я вставал и нарочно громко двигал стулом. А когда мама повышала голос, я начинал петь. Официант смотрел на меня, как на сумасшедшего, а я заказывал новую чашку кофе, чтобы он убрался. К концу разговора у меня на столике стояло четырнадцать чашек.

У папы дела в то время пошли в гору. Ему хотелось, чтобы я стал наследником его состояния и помогал вести бизнес. К тому же мама была гораздо лучше, чем его новая пассия. Она всегда была лучше. Надежнее. И ей тоже хотелось обеспеченной и спокойной жизни. В конце концов они пришли к общему решению, потому что давно были к этому готовы. Оставалась одна проблема – твой отец. Когда я увидел, что родители глупо улыбаются друг другу, и папа украдкой положил ладонь на мамину руку, а она ее не убрала, я расплатился и выбежал на улицу.

Я поймал такси и помчался домой. Я… – Арт вздохнул и отвернулся. Видно, ему было тяжело говорить об этом. – Я застал твоего отца дома. Он, по обыкновению, ходил по пояс голый по квартире, распевал во все горло старые песни и убирался. Знаешь, просто убирался. Стирал пыль, поливал цветы, мыл полы… Словом, наводил порядок в доме. Я попросил его выслушать меня. Мы говорили очень недолго. И он все понял. Он сказал: «Сколько у меня времени?». Я честно ответил: «Немного». И ушел. Когда мы с мамой вернулись, его уже не было. И вещей тоже не было – они все умещались в большой спортивной сумке. На зеркале была записка. Она ничего не объясняла. Она просто констатировала факт. «Я ушел». И все.

Я молчал, потрясенный.

– И все? Так просто? Ты же говоришь, что он ее сильно любил? И он не стал за нее бороться?

Арти наклонился к бочке и стал почему-то усиленно сморкаться. Он плескал водой себе на лицо и приговаривал, что это необходимо сделать именно сейчас, чтобы не было синяков. Когда он закончил, я снова спросил его:

– Он так просто ушел?

– Саша, – сказал мне Арти шепотом. Громким, срывающимся шепотом. – Он же все понимал. Он всегда все понимал. О том, что он ее сильно любил, я узнал гораздо позже. Саша, я не знал! Но я думал, что поступаю правильно.

Правильно… А кто знает, как правильно? Я и сейчас-то не знаю. Так что же я хотел от Арти, которому тогда было только семнадцать, и все для него казалось черным или белым? Оттенки серого он научился различать позже. А тогда – все только черное или белое. Да что я говорю? Отцу в ту пору исполнилось сорок, а он так и не видел серого. Но означало ли это, что он сдался без борьбы?

Мне вдруг вспомнился один эпизод из детства. Мы с отцом идем по улице, и на асфальте лежит рекламный щит. Его выставили перед магазином, завлекая покупателей «дешевой, но необычайно качественной» обувью. В тот день дул сильный ветер, и щит упал. Все проходили мимо, никто не обращал внимания. Только отец подошел и поднял его. Я засмеялся и спросил, радуясь случаю ввернуть новое словечко, услышанное в школе: «Ты что, крайний?».

Он даже не задумался над ответом. «Почему? Нет. Но кто-то же должен это сделать». Для него тут не было вопроса: если кто-то должен – значит, он. Как в фильмах про войну (жаль, что их теперь редко показывают): «Добровольцы есть?». И отец, не задумываясь, шагал вперед. Он знал, что он должен.

Я думаю, он плакал, выводя два этих коротких слова: «Я ушел». Но он имел на это право: потому что никто этого не видел.

– Папа на следующий день переехал к нам, – успокоившись, продолжал Арт. – Он сразу почувствовал себя хозяином в доме. Первое, что он сказал маме, переступив порог: «Проверь, на месте ли все деньги и драгоценности». И это была их первая ссора в новой совместной жизни.

Арт оказался хорошим парнем. Искренним. И мне уже не хотелось быть с ним едким. Я улыбнулся и тихо сказал:

– Знаешь, Арти… Деды Морозы ничего не воруют. Зря их стреляют на финской границе…

* * *

Между тем дело близилось к закату. Оранжевый диск солнца, рассыпая огненные брызги, уже начал вгрызаться в горизонт, как циркулярная пила в толстую доску. А мы так и не дошли до конца. Так и не обследовали сарай.

Арт опять спросил меня про сигареты и, не дождавшись ответа, махнул рукой.

– Пошли!

Представляю, какое это было зрелище: двое парней с помятыми физиономиями, разбитыми кулаками и блуждающими улыбками, крадучись, пробирались в сарай, словно собирались воровать соседских кур. Но только нас ожидало испытание потяжелее.

Мы опять стали обходить «УАЗик» с двух сторон. Не понимаю, почему мы это делали? Почему не пошли друг за другом? Опасались, что отец неслышно проберется с другой стороны и ускользнет от нас? Или опасался только я один? Трудно сказать, но почему-то мы обходили машину с разных сторон: Арт справа, а я – слева.

Мы встретились на том месте, где начали драться. Прошло всего ничего – несколько минут, но теперь это глупое происшествие казалось таким далеким. Нереальным. Мы с удивлением смотрели друг на друга и недоумевали: как это могло случиться?

Конечно, я был неправ. Виноват мой дурной характер. Но ведь и у Арта он тоже был не сахар. Ладно, чего уж там.

Скорее всего, причина была в напряжении, которое ощутимо сгущалось в воздухе по мере того, как мы все дальше и дальше заходили в сарай. Драка помогла нам выплеснуть его, но сейчас оно возникло снова. Я боялся до чего-нибудь дотронуться; мне казалось, что в ту же секунду из-под моих пальцев посыпятся голубые электрические искры.

Внезапно послышался тихий протяжный вздох. Я замер, краем глаза успев заметить, что Арт тоже весь напрягся и стоял, не шелохнувшись. Значит, он тоже слышал этот вздох? Значит, мне не почудилось?

Робкая надежда шевельнулась в моем сердце. Сейчас мы повернем направо, войдем в горизонтальную палочку буквы «Г» и увидим отца, тихо посмеивающегося над двумя глупыми парнями, не нашедшими нужных слов и решившими свои проблемы с помощью энергичных жестов. И он нам скажет… Интересно, что же он нам скажет? Выдаст свой очередной афоризм? Громко захохочет, увидев разбитый нос Арта и мою ссадину на затылке?

Звук повторился. Но теперь он больше походил не на вздох, а на шелест. Тонкий, еле уловимый шелест.

Мы переглянулись и, по-моему, даже кивнули, но не тронулись с места, словно чего-то боялись. Не знаю точно насчет Арта, а я все еще боялся. Меня не покидало ощущение чего-то неизбежного, неотвратимого. Даже не столько неотвратимого, сколько необратимого.

Звук повторился в третий раз. Теперь он был громче, и мы смогли явственно разобрать, что это действительно шелест. Так шуршит плотная полиэтиленовая пленка, которой накрывают парники. Но откуда в сарае взяться парнику? Бред какой-то.

В конце концов мы поняли, что оставаться на месте дольше невозможно. Надо делать шаг и идти вперед. И мы сделали этот шаг. Хотите знать, кто был первым? Никто. Мы шагнули одновременно.

Между двумя рядами поленниц, сложенных у противоположных стен сарая, оставалось совсем небольшое пространство. Мы протиснулись сквозь него боком, повернувшись лицом друг к другу.

Я тогда подумал, зачем ему летом понадобилось столько дров? Он никогда не запасал ничего впрок. Точнее, запасал, но в самых минимальных количествах – ровно столько, сколько было необходимо. К тому же он всегда говорил, что дрова легче рубить после первого мороза: тогда поленья словно стеклянные – они сами рассыпаются от одного удара топора, а в свежем дереве лезвие вязнет.

Дрова были отличные: березовые, сухие. Они горят, как порох – очень быстро, с громким треском и необыкновенным жаром.

Мы протиснулись между рядами поленниц и очутились в небольшом темном закоулке. Где-то здесь должен был быть выключатель: я знал, что под потолком мастерской висела мощная стоваттная лампочка.

Я пошарил рукой по стене, но только посадил в ладонь несколько заноз. Если бы сейчас со мной была зажигалка! Но я оставил ее вместе с пачкой сигарет – в той, городской одежде.

– Как бы нам включить свет, Арти? – спросил я. Только потому, что мне нужно было с кем-то поговорить. Меня пугала зловещая тишина сарая и слабый шелест, доносившийся со стороны мастерской.

– Не знаю. Давай искать, – ответил Арт, и мне показалось, что он говорит несколько более громко, чем требовалось: все-таки мы стояли рядом, на расстоянии вытянутой руки, а я пока не оглох.

– Давай искать.

– Давай.

Обменявшись этими более чем глубокомысленными и мудрыми фразами, мы подошли вплотную к стене и принялись ее ощупывать. Наконец поиски увенчались успехом. Я даже не удивился, когда наши руки встретились на выключателе – словно настойчивые ищущие пальцы двух влюбленных. Ни он, ни я не отдернули руку. Никто не засмеялся и не сказал ни слова. Мы просто нажали на кнопку выключателя, и боковое помещение сарая озарилось ярким слепящим светом.

И первое, что мы увидели…

Точнее, нет. Сначала мы ничего не увидели, кроме полиэтиленового занавеса: от пола и до потолка. За ним горела мощная лампа, и ее свет играл на белой полупрозрачной пленке блестящими золотистыми разводами.

Кажется, мы нашли то, что искали, – промелькнуло у меня в голове.

Я услышал, как Арт громко задышал, словно аденоидный ребенок.

А у меня внутри все оборвалось, и в животе образовалась неприятная сосущая пустота. Я почувствовал, как там все забурлило, будто я после недельной голодовки наелся горохового супа.

Сквозь плотный полиэтилен невозможно было хоть что-то разглядеть, и я благодарил Творца за то, что его стараниями полиэтилен был создан прозрачным только наполовину. Мутным. Скрадывающим очертания того, что лежало за ним.

Если бы вместо полиэтилена было стекло, то перед нашим взором сразу бы явилась вся картина в своей ужасающей простоте, но толстая парниковая пленка давала возможность подготовиться. Решиться. У нас было достаточно времени, чтобы все обдумать, собраться с силами и только после этого отодвинуть ее.

Мы дошли почти до конца сарая и никак не могли сделать самый последний шаг. Думаю, с того момента, как я вырубил из двери скобу замка, прошло не меньше часа. Но сейчас это не имело никакого значения. Я впервые почувствовал на себе, что испытывает человек, когда Время останавливается. Потом оно, конечно, берет свое и безжалостной рукой осыпает нас новыми шрамами и морщинами, вырывает из затылка волосы и крошит битое стекло в суставы. Оно сжимает сердце крепкими холодными пальцами, заливает легкие табачной смолой, размягчает мышцы и делает хрупкими кости. Оно медленно, но верно выдавливает из нас Жизнь, заполняя пустоты тоской и страхом.

Мы бодримся, повторяя с идиотскими улыбками: «Время лечит раны! Время лечит раны!», и не задумываемся о том, что после ран остаются страшные рубцы, которые даже Времени вылечить не по силам.

Но тогда оно остановилось и не захотело идти дальше. И я подумал, что обречен целую вечность, покуда существуют Земля и звезды, стоять перед плотным полиэтиленовым занавесом и бояться протянуть к нему руку.

И, если люди не врут, и ад действительно существует, то, скорее всего, он выглядит именно так: бесконечное ожидание трагической развязки. И бессилие что-то изменить. И – как символ остановившегося Времени – растаявшие часы великого безумца Дали, повисшие на ветвях.

* * *

Так же долго я стоял на пороге боксерского зала и никак не решался войти. Мне было тринадцать. Последние надежды, что отец когда-нибудь вернется, к тому времени уже испарились, как утренний туман над ленивой рекой. Тогда я был уже достаточно взрослым для того, чтобы мыслить самостоятельно. И, поразмыслив, пришел к выводу, что отныне в моем воспитании огромной брешью будет зиять невосполнимый пробел, вызванный уходом отца. Я боялся, что мне всегда будет не хватать мужества. Но еще больше я боялся переступить порог.

Почему я выбрал именно бокс? По двум причинам.

Во-первых, для занятий боксом требовались наименьшие финансовые затраты. Сначала я хотел остановиться на хоккее, но у матери не хватило бы денег на коньки, клюшки, шлем, защиту, аренду льда и так далее. Правда, я успокаивал себя тем, что хоккей – коллективная игра, а мне обязательно нужен индивидуальный спорт. Оставались бокс и борьба. Но у борцов мне категорически не нравились уши, похожие на пельмени, слепленные неумелой кухаркой. Кривой нос, рассуждал я, выглядит куда благороднее мятых лопухов. Затраты на бокс были невелики: перчатки и боксерки – высокие туфли с мягкой подошвой и шнуровкой до колена. Ну, а трусы и майки проблемы не представляли. У меня было полно старых маек, которые здорово растягивались и потому росли вместе со мной: достаточно было только вовремя обновлять трещавшие швы.

А во-вторых… К черту во-вторых! Первая причина была самая веская. И тот факт, что секция бокса располагалась ближе к моему дому, чем секции вольной борьбы, самбо или дзю-до, не играл решающей роли.

Не могу сказать, что я нуждался в навыках самозащиты. Я всегда был крупным мальчиком и на уроках физкультуры возглавлял строй. Никто ко мне не задирался, даже малорослые старшие ребята, как они это часто делают, желая самоутвердиться.

Нет. Я казался окружающим спокойным и уверенным в себе, так что соблазна решить споры кулаками ни у кого не возникало.

И все же я считал, что этого недостаточно. Мне нужен был крепкий стержень, чтобы мое напускное спокойствие, видимое остальным, было отражением спокойствия внутреннего. А вот его-то мне явно не хватало. В моем мозгу и груди (называйте это душой, если угодно) всегда бурлили какие-то вулканы. Я все время балансировал на грани, нелепо растопырив руки и боясь скатиться в одну или другую сторону. И еще я был сильно зависим от чужого мнения: тех самых счастливчиков, которые имели полный комплект родителей.

В нашей школе – обычной средней школе, каких много – учились ребята из детского дома, расположенного неподалеку. Так вот я занимал промежуточное положение между детьми из «полных», как тогда любили говорить, семей, и теми, кто семьи вообще не имел. И в этом тоже заключалась двойственность моего положения. Зыбкость. Я не мог примкнуть ни к тому, ни к другому лагерю, хотя симпатизировал обоим. Но одни меня не принимали, потому что я им казался безнадежно благополучным (еще бы, ведь у меня была мать!), а другим – неполноценным (еще бы, ведь у меня не было отца!). И, если в выходные у счастливчиков лежал в кармане рубль, а у изгоев – ничего, то у меня – неизменные двадцать копеек, дававшие моей фантазии некоторое пространство для полета. Но не слишком большое, скажу вам честно.

Я и сейчас остался таким: мне нравятся компании, но я не могу их долго выносить. Я люблю быть один, но вечерами вою от тоски.

Мне кажется, что эта моя половинчатость, недоделанность (амбивалентность, если уж выражаться красиво) до сих пор сквозит в каждом моем поступке, в каждом жесте, в каждом принятом решении.

А тогда, в тринадцать лет, мне хватило смелости, чтобы дойти до порога секции бокса, но не хватило – чтобы его переступить.

Я стоял перед дверью боксерского зала и жалел, что нет монетки бросить жребий: мать снабдила меня двумя абонементными талонами на автобус, посчитав, что этого достаточно. Кстати, правильно сделала: на деньги я бы напился лилового жидкого квасу, который тогда продавали в магазинах даже зимой, а на автобусе ехал бы «зайцем». Или шел пешком.

Я стоял в раздумьях и вдруг почувствовал, как на мое плечо легла тяжелая мужская рука.

– Пойдем, – услышал я сиплый голос.

Это был Виталий Иванович Карепов, тренер по боксу. Он показал мне место в раздевалке, душевую, завел меня в тренерскую комнату и записал мои данные.

– Поздновато пришел, – сказал он, наливая в горячий чай малиновое варенье (сколько его помню, он всегда пил чай с малиновым вареньем). – Тринадцать лет… Ты уже старик для бокса. Посмотрим, что ты из себя сможешь сделать.

Да, он так и сказал. «Что ТЫ из себя сможешь сделать…».

Следующие два года он был мне как отец, хотя не дарил мне шахмат и не спал с моей матерью.

Он был простоват, любил крепкое словцо, но всегда посылал ругательства куда-то вверх. Адресовал их не мне, а кому-то незнакомому. Моему второму «Я». И от этого было совсем не обидно.

Я быстро освоился и привык к тумакам, достававшимся мне на тренировках от более опытных сверстников, которые занимались уже по несколько лет. И знаете, какое я сделал открытие? Я попал к своим. Из двадцати четырех человек, ходивших в секцию бокса, у восемнадцати не было отцов.

Восемнадцать – шесть в нашу пользу. Разве в теннисе, хоккее или плавании есть такое подавляющее преимущество? А вы проверьте и убедитесь сами.

А Карепов, безусловно, был НАСТОЯЩИМ ИНДЕЙЦЕМ, хоть и не знал об этом. Зато он знал, что подстреленным мальчишкам нужно немного мужского тепла. Даже такого странного, которое прилетает к тебе на перчатках того парня, что вешает одежду в раздевалке на крючок рядом с твоим.

И мы делали из себя, что могли.

* * *

Мои дела в боксе как-то очень быстро пошли в гору. Мне потребовался всего лишь год, чтобы научиться не бояться соперника: не закрывать глаза в момент атаки, не убегать в дальний угол ринга во время защиты, а больше всего – не жалеть чужое лицо, уж коли я не жалел свое. И, когда я раскрепостился, техника как-то быстро подтянулась сама собой. Освободившись от ненужных, но неизбежных поначалу страхов, я стал видеть рисунок боя, замысел противника, начал строить свою стратегию и овладевать тактикой.

Близился чемпионат Москвы среди общества «Буревестник». Мне тогда только исполнилось пятнадцать.

Карепов вызвал меня в тренерскую комнату и, прихлебывая чай с малиной из тонкостенного стакана в мельхиоровом подстаканнике, в каких разносят чай в поездах дальнего следования, сказал:

– Ну что, Саша? От нас нужно двоих. Первым пойдет Дима Павлов – это без вопросов. Готов быть вторым номером? Потянешь?

Я неуверенно пожал плечами.

– Господи ты Бога душу, мать твою любил… – привычной малопонятной скороговоркой выпалил Карепов. – Я ж тебя нормально спросил. Потянешь?

– Да, – уже твердо ответил я.

– Ну и давай… Готовься. Отработай три спарринга вторым номером: мне кажется, защита у тебя хромает. Увлекаешься очень. Работай с Ромой Шароновым, Павлов пусть грушу околачивает. Он у меня до субботы – на вес золота. Усек?

– Да, Виталий Иванович.

– Вперед, – он отхлебнул еще глоток. – Не стой, как засватанный, иди работай.

В субботу состоялся чемпионат. Он проходил в зале «Молния» – там, где по четвергам был «открытый ринг», и все желающие могли свободно боксировать.

Помню, вокруг ринга стояли низенькие гимнастические скамейки, и мать сидела в первом ряду. Я очень злился, что она надела юбку: юбка задралась, и видны были ее голые ноги почти до середины бедер. Тогда она мне казалась очень старой, и эти голые ноги выглядели легкомысленно.

Чемпионат проходил в один день: пары бойцов быстро сменяли друг друга. Всего нас было шестнадцать. Начали сразу с одной восьмой финала. Восемь пар – восемь победителей. Затем четыре пары побились в четвертьфинале, а потом четверо сильнейших сошлись в полуфинале. Предстояли два полуфинальных боя, и – заключительный, финальный. Итого – пятнадцать боев. Учитывая возраст участников, длительность раунда сократили до двух минут.

Бои проходили один за другим, практически без пауз. Конвейер мальчишеского бокса. Зрители – все свои. Только родственники и друзья. Помню, была даже одна бабушка в белом пуховом платке и очках с толстыми выпуклыми стеклами, отчего ее глаза казались огромными, как у рыбы в аквариуме. Мне не повезло: она болела за щуплого узкогрудого парнишку, которого я побил в одной восьмой, и бабушка, размахивая сухими руками, кричала на меня: «Хулиган!», словно дело происходило в подворотне, а я отбирал у парня часы.

Четвертьфинал я тоже прошел без потерь и даже не устал. После боя я занял место на стуле рядом с Кареповым, он помог мне снять перчатки и сказал:

– Не повезло, Санек! В полуфинале тебе достанется Бедя. А в финале, наверное, он выйдет на Димку. Эх! Знал бы прикуп, жил бы в Сочи! Не видать нам золота! Димкино серебро да твоя бронза – вот и все фантики, а конфетки будут у Нельсона.

«Бедей» мы звали Славу Бедерака – мощного парня с длинными руками и сокрушительными хуками. Нельсоном почему-то дразнили его тренера, хотя с глазами у него все было в порядке.

Ходила даже такая поговорка: «Лучше попасть под электричку, чем под кулаки Беди». Наверное, в каждом дворе есть такая поговорка, но в нашей секции с электричкой сравнивали именно его.

И я боялся. Боялся, что Бедя побьет меня прямо на глазах у матери. С тем, что он побьет меня, я почти смирился, но ужасно не хотелось, чтобы мать видела это.

На ринге работала последняя четвертьфинальная пара, и первым полуфинальным боем был мой.

Карепов заставил меня перемотать бинты на руках, помог зашнуровать перчатки, взял маленький стульчик, полотенце и приготовился секундировать. По нашей бедности тренер был тренером, секундантом и катмэном в одном лице. Конечно, и Димка мог помочь, но его бой был следующим.

Карепов положил руку мне на плечо: как тогда, два года назад, на пороге боксерского зала.

– Не ссыте, Маша! Я – Дубровскый! – с наигранной веселостью сказал он. – Не бойся его! Уходи под правую кнаружи, сближайся, прижимай к канатам и долби: «Голова – печень, голова – печень!». И не отпускай! Не отпускай! На дистанции он – король! Сближайся под атаку. Займи сразу центр ринга и дави его, как таракана паршивого, в угол!

Он был хороший мужик, Виталий Иванович. Он все говорил правильно: руки у Беди были длиннее моих сантиметров на десять, и на дальней дистанции мне ничего не светило. Однако легко сказать: «Уходи под правую…». Может, до правой-то дело и не дойдет? Он меня замучает своим яростным джебом, ослепит, лишит ориентации и раскроет. А вот уж тогда, когда я дрогну, его правая сама найдет мой подбородок. И даже если я успею среагировать и подставлю руки, чуть опустив правую перчатку, тут его длинный левый хук хлестнет в мой правый незащищенный висок. И – счет!

Рефери начнет выкидывать пальцы, как второгодник в школе для дефективных, едва научившийся считать до десяти.

Злости мне недоставало. А у Беди ее было в избытке. Наверное, поэтому в перестроечные времена он подался в бандиты и погиб в какой-то разборке. Но все это было потом.

А сейчас – нас пригласили на ринг.

Бедя едва окинул меня взглядом. Наметил цели. Мысленно нарисовал мишень, и я почувствовал «яблочко» на своем лице.

– Не дрейфь, Санек! Москва не сразу сгорела! – подбодрил меня Карепов.

А вы знаете, он не воспитал ни одного путного чемпиона. Зато он помог сотням подстреленных мальчишек «что-то из себя сделать». И, наверное, это все-таки ценнее. И, конечно, он заслужил встречу с каменными истуканами острова Пасхи. Вот только не знаю, встретился ли.

Но тогда я этого еще не понимал. И вообще, я видел только Бедю. Он был единственный из всех бойцов, у которого уже в то время росли волосы на груди.

Бедя боксировал в полуоткрытой стойке: правую он тесно прижимал к подбородку, а левая обманчиво расслабленно висела вдоль туловища.

Но едва мы сблизились, как я сразу почувствовал на себе эту обманчивую расслабленность. Все так и произошло. Бедя все время тревожил меня своими джебами, близко не подпускал и постоянно держал правую заряженной, как катапульта.

Пока удары были несильные. Он ощупывал меня лениво и почти ласково, как месят поднявшееся тесто. Я блокировал удары предплечьями, уклонялся, следил за его ногами и все время помнил, что от такого длиннорукого, как Бедя, нельзя отходить по прямой. Просто нельзя: прижмет к канатам и раскроет, как книгу. И что-нибудь там впишет, но уж никак не золотыми буквами.

В конце первого раунда я все-таки пропустил один прямой справа. Удар пришелся в скулу. Он меня потряс. Попади Бедя точнее, и можно было бы открывать счет.

Увидев успех, он бросился на меня, как волк, почуявший кровь. Я маневрировал, и подоспевший вовремя гонг разрядил обстановку.

Я вернулся в свой угол, и Карепов принялся обмахивать меня полотенцем, давая «подышать».

– Все нормально! – говорил он. – Двигаешься хорошо! Еще бы удар! Жесткий удар! А лучше серию – одним ударом его не проймешь. Но – короткую. Раз, два, три – назад! Раз, два, три – назад! Понимаешь?

Я кивнул.

– Ну так давай! Иди стреляй. Зря я тебе, что ли, подковы в перчатки зашивал? – у него была такая привычка – подбадривать мальчишек незатейливыми шутками.

Второй раунд начался с ураганной атаки Беди. Он бил на выбор. Прижал меня к канатам и делал, что хотел. Я почувствовал, что плыву, и уже ждал спасительного счета, но рефери не торопился. Рефери был старым другом Карепова, а Карепов считал, что я пока в порядке, и не стоит портить дело обидным нокдауном.

Мне удалось поднырнуть под правую Беди, и, оттолкнув его обеими руками, я снова вырвался на простор ринга. Ушел от гибельных канатов.

Но далеко уйти не удалось. Бедя настиг меня и снова стал теснить в угол. И вот тут, когда голова моя распухла и совсем перестала соображать; когда я сдуру задрал руки, закрывая перчатками голову, Бедя достал меня по печени. Хорошо достал.

Если кто не знает, то это – самый болезненный удар в боксе. Мне что-то объясняли про капсулу печени и про то, что при акцентированном ударе то ли из нее выходит кровь, то ли, наоборот, затекает, но смысл один – это очень больно.

Я согнулся, как перочинный нож, но на колено не опустился. Бедя имел полное право меня добить, и, если бы не рефери, непонятно каким чудом выросший между нами, так бы оно и случилось.

Он открыл счет и, кося глазами по сторонам, чтобы никто не видел, шептал мне:

– Держись, парень! Время! На счет «восемь» вставай! Сейчас уже гонг!

Я глубоко дышал и попрыгал на пятках: обычно это помогает при ударе ниже пояса, но, наверное, и по печени – тоже. Мне стало полегче. На счет «восемь» я с трудом разогнулся и поднял перчатки, показывая, что я в полном порядке. Свеж, как огурчик. Могу побить Бедю и после этого разгрузить пару вагонов с цементом. А потом влегкую пробежать десять километров. А потом – уж до кучи – повторить двенадцать подвигов Геракла. Разумеется, до того, как я выиграю Олимпийские Игры, нокаутировав Мохаммеда Али. Но – после того, как слетаю в космос.

А вот космос был близко. Бедя дрожал, как токарный станок на полных оборотах, и рвался в бой. Выражение его лица сулило мне по меньшей мере небо в алмазах. И – в случае особого везения – упоительное в прямом смысле этого слова питание через трубочку в течение ближайшего месяца, пока не срастется челюсть.

Рефери дал отмашку, развел локти в стороны и крикнул: «Бокс!». При этом он как бы ненароком толкнул Бедю плечом, отчего тот покачнулся и сбился с шага. А я торопливо запрыгал от него, как зайчик на лужайке.

Гонг застал меня в Бедином углу. Нельсон просунул через канаты стульчик и шлепнул меня по заднице:

– Иди к папе, малыш!

Я поплелся по диагонали ринга, проклиная тот день, когда родился. На ходу украдкой взглянул на мать. Лицо у нее покрылось красными пятнами, она нервно комкала кружевной платочек и то и дело подносила его к глазам. Я скорчил такую гримасу, точно съел тухлое яйцо, и отвернулся.

Я уже подходил к Карепову и вдруг увидел, как по залу широкими шагами идет отец.

* * *

Он был с бородой, в толстом грубом свитере, в руках – куртка из брезента цвета хаки. Такие в годы его молодости называли «штормовками». Потом уже, пару лет спустя, я понял, кого он напоминал в тот день – Хемингуэя. Того самого, любимца женщин и читающей публики, любителя кьянти, охоты и бокса.

Он был абсолютно серьезен.

Карепов поставил мне стул, но я даже не присел. Я, не отрываясь, смотрел на отца. До этой минуты я думал, что самое худшее – это если меня побьют на глазах у матери, и ей будет меня жалко. Но оказалось, что еще хуже – опозориться перед отцом.

Карепов что-то говорил, но я не слушал. Отец подошел и стал рядом.

– Если ты собрался ему отсосать, то мог бы это сделать и в раздевалке; не обязательно было выходить на ринг, – негромко сказал он.

Карепов хотел вмешаться, но отец не слушал.

– На что тебе голова? Подставлять под удары этого громилы? Посмотри, у него же техники – никакой. Видишь, как он наклоняется вместе с джебом? Уходи вперед и кнаружи, встречай его правым кроссом. Затем – левый апперкот, и на отходе – еще раз правой. Встряхни его и добей.

Прозвучал гонг.

Бедя бросился ко мне, предчувствуя легкую победу, но я уже знал, что делать. По-моему, я даже улыбался. И, когда он, одновременно с шагом левой начал выбрасывать вперед и вверх свою левую руку, я коротко шагнул вперед и вправо, и над его не успевшей подняться рукой выбросил правый кулак. Наверное, мне просто повезло. Удар пришелся прямо в подбородок. Голова у Беди дернулась, и тонкие прядки сальных волос, похожие на крысиные хвостики, взметнулись вверх. Я опустил левую перчатку и снизу еще раз ударил точно по цели. Бедя покачнулся, и третий удар – снова правой – поставил точку в этом бою.

Рефери едва успел разнять нас, а то бы я его отделал как следует.

Он помог дойти Беде до угла, и последнее, что я видел – как Нельсон бьет своего питомца по щекам, пытаясь вернуть затуманенное сознание в тот грецкий орех, который заменял Беде мозг.

Дальше мне было неинтересно. Я отвернулся и попытался найти глазами отца, но увидел только его удаляющуюся спину. Он уходил, не оглядываясь. Я хотел броситься за ним, но рефери крепко схватил меня за руку и поднял ее над головой. И в этот момент отец тоже поднял руку. И сжал ее в кулак. Но так и не обернулся.

Его широкая спина мелькнула в дверном проеме, и в следующее мгновение он скрылся в темноте коридора. Тогда я понял, что сожгу его.

* * *

Во втором полуфинале Димка выиграл по очкам, но от финального боя с ним я отказался.

– Ты отнимаешь у него победу, – сказал мне на ухо Виталий Иванович. – Так с друзьями не поступают.

«Нет. Он поймет», – подумал я и пошел в душ.

Всю дорогу до дома мы с матерью молчали.

Она передала Карепову большую банку малинового варенья.

Больше я боксом не занимался.

Чемпиона из меня все равно бы не получилось. Да это и неважно. Важно то, что я смог что-то из себя сделать. А что не смог сам – в этом мне помог отец.

Он вместе со мной праздновал мою победу.

Я помню, как он вскинул руку. И сжал ее в кулак. А потом – скрылся в темноте коридора. За это можно было и сжечь.

* * *

Мы стояли перед плотным полиэтиленовым занавесом и чего-то ждали, хотя понимали, что ждать нечего. Арт громко сопел – наверное, причиной тому был разбитый нос. И, когда он стал поднимать руку, я быстро шагнул вперед и стал перед занавесом.

– Я сам, – сказал я.

Но Арт и не думал спорить – оказывается, он просто хотел потрогать свой драгоценный нос.

Я должен был решиться – и я решился. Как в тринадцать лет, на пороге боксерского зала. Только тогда мне помогла рука Виталия Ивановича, а сейчас – нос Арта. А вы, поди, думаете, что я все еще над ним смеюсь? Вовсе нет. Мне даже трудно представить, что бы я делал без него.

Я взялся за плотную пленку. Она громко зашуршала. И, повинуясь этому шуршанию, продолжая его, не давая ему затихнуть, я потянул полиэтилен на себя. Занавес оборвался и мягко осел на пол.

Мы увидели маленькую мастерскую, и в центре ее – словно огромный кокон из полиэтилена. Он был прикреплен к потолку, опускался до самого пола и снова поднимался вверх. Из этого кокона торчали ноги в стоптанных кроссовках; на правой я разглядел комок глины с прилипшим пучком травы. Трава была такая свежая и яркая, словно выросла на подошве. Мой взгляд, отказываясь двигаться дальше, уцепился за этот комок глины и пучок травы. И, однако, неестественно вывернутые ноги не оставляли никаких сомнений: отец не просто прилег отдохнуть. Он был мертв.

Я увидел протянутую руку Арта, показывающую куда-то.

– Кровь! – сказал он.

На полиэтилене, там, где должна была быть голова, виднелись бурые, уже засохшие, пятна.

– Кровь, – машинально повторил я. – Кровь. Это – кровь.

Я шагнул вперед и раздвинул стенки кокона. Отец лежал, одетый в линялые джинсы и белую футболку. На груди у него было ружье. Палец покоился на курке. Футболка вокруг выреза пропиталась кровью: это напоминало красный воротник.

Я не мог заглянуть в его глаза, увидеть знакомые черты лица: потому что головы у него не было.

Он лег в свой кокон, упер ствол в подбородок и нажал на курок. Надо ли мне рассказывать, какой огромной разрушительной силой обладает охотничий патрон двенадцатого калибра, снаряженный картечью? Вряд ли у меня хватит сил и таланта описать увиденное. Ну, а фотографий на память я, сами понимаете, не делал.

– На что тебе голова? – пробормотал я. – Подставлять под удары этого громилы?

Арт с опаской покосился на меня.

– Саша… С тобой?…

И я, как тогда, на ринге, поднял руки. И сжал их в кулаки.

– Я в порядке, Арт.

* * *

Знаете, я всегда чувствовал, что так оно и будет. Не знал наверняка, но чувствовал, что по-другому просто быть не может.

Этот гордец и упрямец всегда должен был все сделать сам.

САМ, САМ, САМ – вот настойчивый рефрен, который он повторял всю жизнь.

Он никогда и никому не позволял распоряжаться своей судьбой. И даже смерти не позволил придти тогда, когда она этого захочет.

Может, у него была какая-нибудь веская причина? Может, он был смертельно болен – другое мне почему-то на ум не приходит? А может, просто увидел, что теряет силу и испугался – ведь он был обычным человеком и тоже мог бояться? Но он всегда побеждал свой страх. Оказывался сильнее.

Нет, нет, поверьте, я не идеализирую его. Он не был сверхчеловеком. Просто он все время побеждал себя: так и жил – с постоянным чувством победы.

Наверное, он зарядил ружье: короткое помповое ружье; ему не пришлось снимать обувь и искать курок пальцем ноги.

Нет, нет. Раньше. Он истопил баню, помылся. Наверняка перед этим два дня не ел и сходил в туалет, чтобы предательски разжавшийся сфинктер не опошлил его последний грандиозный замысел. Побрился, причесался. Я знаю, что он делал все это не второпях, а рассудительно, не упуская ни одной мелочи. Продумал весь СЦЕНАРИЙ: как мы войдем, да как увидим записку, да во что переоденемся, как будем ломать дверь сарая…

Да. Так наверняка и было. Он надел старые, но чистые вещи, взял ружье с единственным патроном, хотя в магазине «Рыси» их помещается семь штук; но зачем ему семь штук? Одного достаточно. Я даже думаю, что он не купил его в магазине, а набил сам. И руки у него не дрожали.

Он заранее напилил дров, высушил их (на это ушла неделя, не меньше), привез полную канистру бензина, ту самую, о которую я запнулся, когда Арт набросился на меня, выгнал «УАЗик» и заехал в сарай задним ходом, тщательно развесил полиэтилен, соорудил кокон и шагнул в него. Он забыл только одно – положить перед своей последней постелью коврик, чтобы вытереть ноги.

Иначе я бы не стоял, как баран, уткнувшись взглядом в комок влажной глины с прилипшим пучком травы.

Отец…

Он улегся в кокон и положил ружье на грудь. И тут он испугался, потому что был обычным человеком, а никаким не гиперборейцем.

Он лежал… Сколько? Минуту? Две? Десять? Час? Нет, думаю, недолго. Он ничего не вспоминал, и жизнь не проходила у него перед глазами. В глазах у него прыгали чертики, и он громко спросил себя:

– Ну что? Обосрался, индеец?

Помолчал и с улыбкой ответил:

– Да хрен вам! – и нажал на курок.

Наверное, так это было. Во всяком случае, я бы сделал так.

* * *

Я поймал себя на мысли, что стою и смотрю на отца. Смотрю, но не вижу, будто до меня никак не может дойти, что его уже нет.

– Саша! – позвал Арт. Я очнулся.

Он держал в руке листок бумаги.

– Это лежало на верстаке.

Записка. Я почти знал, что там написано.

Я подошел к Арту и взял у него из рук листок.

«Я ни о чем не жалею и ничего не боюсь. Мог бы сказать «прощайте», но лучше я напишу «люблю». Реально только то, во что веришь, остальное – ерунда. До встречи».

Внизу, под этими словами, был маленький неумелый рисунок: вулканический остров, захлестываемый огромными океанскими волнами, и на берегу – высокие безглазые изваяния с вытянутыми лицами. Остров Пасхи. И его каменные истуканы.

– Что это значит, Саша? – спросил Арт.

В нем произошла какая-то мгновенная перемена: лицо его стало нежным, заботливым, мягким. Я почти рассмотрел в лице Арта ту женщину, которую любил мой отец – Риту: тонкую, изящную, с большими печальными глазами. Она смотрела на меня, как смотрят на больного ребенка – сквозь слезы, с немым материнским упреком. И в тот момент я любил ее, понимал и прощал ей все, и хотел только одного – убрать печаль из ее глаз, выпить до дна, отравиться ее сладким ядом и спрятать его навсегда в глубине своего сердца. Наверняка то же самое чувствовал и отец, глядя на нее, касаясь руками ее нежной кожи, поправляя выбившуюся прядку ее шелковистых волос. Она была прекрасна. Она была почти богиней за исключением самой малости: она всегда оставалась земной женщиной. И, скорее всего, отец немножко лгал: ей и самому себе, потому что любил не ее, а ее образ, существовавший только в его пылком воображении. И, видимо, он тоже понимал это: «романтик» не означает «дурак».

– Что ты на меня так смотришь? – с подозрением спросил Арт.

Я провел рукой по лицу, стряхивая невидимую паутину.

– Нет, ничего. Задумался.

– Что это за рисунок?

– Это? Это – остров Пасхи. Место, куда отправляются все НАСТОЯЩИЕ ИНДЕЙЦЫ, когда приходит их время.

Арт понимающе покивал, но я-то знал, что он ни черта не понял.

– Надо вызвать милицию. И «Скорую», – сказал Арт и уже было развернулся, чтобы пойти в дом за телефоном, но я остановил его.

– Нет, Арти. Не надо звонить в милицию. Он не для того позвал нас сюда. Мы должны его сжечь.

Арт замер на месте. Ей-Богу, если бы я со всего размаху ударил его поленом по затылку, он бы так не удивился. Он бы почесал в своей буйной шевелюре и потом пожал плечами. Обязательно пожал бы плечами, я знаю, что говорю.

Но мои последние слова произвели на него впечатление куда более сильное, чем полено – по затылку.

– Что? – переспросил Арт, и я недрогнувшим голосом, глядя ему прямо в глаза, повторил.

– Мы должны его сжечь.

* * *

Помню, отец работал над тотемом весь тот день, когда притащил на участок бревно. За обедом он то и дело весело мне подмигивал и иногда подносил палец к губам, призывая хранить нашу ТАЙНУ. Ну, как я ее хранил, вам уже известно. Вечером мы быстро помылись в летнем душе, посмотрели телевизор – уж и не помню, какой фильм – и легли спать. Я долго не мог уснуть: мне виделись индейские вигвамы, окруженные лохматыми молчаливыми собаками, которые никогда не лают, а сразу вцепляются врагу прямо в горло. Полуголые охотники с бронзовой кожей и длинными черными волосами возвращались с добычей, неся на широких плечах отрубленные оленьи ноги: такие свежие и теплые, что темно-красная кровь еще лениво капала на ярко-зеленую траву. На шестах перед вигвамами развевались скальпы презренных бледнолицых, вздумавших ступить на исконную землю этих несгибаемых людей, неутомимых охотников и бесстрашных воинов. Револьверы и ружья, символ слабости и лицемерия белого человека, лежали грудой посередине стойбища. Здесь в чести были легкие и острые, как бритва, томагавки, бесшумные и верные стрелы, копья с наконечниками из костей медведя и широкие прочные ножи, до поры покоящиеся в ножнах, расшитых бисером.

Мужчины племени были сильны и отважны, женщины – горды и самолюбивы. Здесь не было трусов и предателей, не было вина и сигарет, ненавистной геометрии и респираторных заболеваний; здесь никому не делали прививок и никогда никого не наказывали.

Эти люди жили, как хотели: с полными желудками они веселились, с пустыми – веселились еще больше, предвкушая удачную охоту. Они воевали честно и погибали красиво, о героях слагали песни, их имена вспоминали ночью, сидя у костра. На лугу паслись быстрые, как ветер, лошади, чьи гривы никогда не знали ножниц, а копыта – подков. Гнедые, вороные, пегие, каурые, и одна – ослепительной белизны и грации, принадлежала дочери вождя. И я был в нее влюблен, хотя и не видел ее лица. И, сколько ни всматривался, не мог увидеть; она все время ускользала от меня и от того казалась еще более желанной и любимой.

Я ворочался в тщетной надежде, что она подойдет ближе и спросит: «Как тебя зовут, молодой воин?». И с восхищением посмотрит на мое ожерелье из когтей первого добытого мной медведя и на шрамы, покрывавшие плечи и грудь. Тогда я ей отвечу…

Я сам не заметил, как уснул.

На следующее утро я проснулся и рывком откинул одеяло. Яркий солнечный свет пробивался сквозь щели между занавесками; плавающие в луче пылинки казались золотыми. Я не стал, по обыкновению, валяться в постели до тех пор, пока мать не позовет к завтраку; сунув ноги в тапки, я побежал в соседнюю комнату и увидел, что постель отца уже заправлена.

Наскоро умывшись, одевшись и почистив зубы, я выскочил во двор. Отец, как всегда, голый по пояс, помахал мне рукой, словно давно уже ждал моего появления. Он заканчивал работу над тотемом. Я взглянул, и что-то показалось мне в нем знакомым.

Тотем представлял собой непропорционально вытянутое лицо с глубокими впадинами на месте глаз и длинными ушами, заканчивающимися большими тяжелыми мочками. Я где-то уже видел это лицо. Я так и сказал отцу.

– Точно! Такие же лица у каменных великанов с острова Пасхи, – ответил он.

– А разве там есть индейцы? – мои сомнения были понятны. Индейцы жили в лесах и бескрайних прериях, но на острове? Откуда им там взяться? Насколько я понимал, на островах должны жить папуасы.

– Там? Там НАСТОЯЩИЕ индейцы! Самые что ни на есть индейские индейцы. Я тебе об этом расскажу, но – тсс! – позже.

К вечеру тотем был готов. Мать взглянула на него, поджав губы, и прошла мимо. Видимо, тотем был не той вещью, которая могла ее заинтересовать. Страшная рожа, вырезанная из куска бревна.

* * *

Ночью я проснулся от прикосновения холодной руки, и в следующее мгновение эта рука зажала мне рот.

– Тихо, Сандрик! – прошептал на ухо отец. – Вставай и одевайся!

Я еще наполовину спал, но беспрекословно подчинился. Спотыкаясь и задевая в темноте за все углы и стулья, я вышел на веранду и увидел черный силуэт отца. За плечами у него висел солдатский вещмешок, в руке – лопата.

– Ты чего? Куда собрался?

Он поднял голову и показал мне на небо. Ночь была ясной, и на небе мерцало столько больших и ярких звезд, что хотелось собирать их руками. Он постучал по светящемуся циферблату своих наручных часов:

– Полночь, Сандрик. В полночь начинается дорога на остров Пасхи. Ровно в полночь – ни минутой раньше и ни минутой позже. Нам пора.

Он подошел к бревну, взял его почти посередине и взвалил на плечо.

– Помогай! Это же – не мой, а наш тотем!

Я подбежал и подставил свое плечо под задний конец. Мне было легко – вся тяжесть лежала на отце.

– Пошли!

В четырех километрах от дома текла Ока. В том месте, где в нее левым притоком впадала речка со странным названием Большая Комола, течение нанесло небольшой островок из мелкого золотистого песка. Островок зарос густыми ивами, и все обычно гуляли вдоль его берега, своими очертаниями напоминавшего окружность. Немногие знали секрет: в центре ивовых зарослей таилась маленькая круглая площадка диаметром метров шесть-семь. Отец вел меня туда.

Мы тащили бревно, и я все время чувствовал запах его пота. Даже ночью, при слабом свете звезд и луны, я видел влажные следы на его футболке. В старших классах, когда мы проходили «Анну Каренину», мне глубоко запали слова о том, что нет ничего ненавистней для женщины, чем пот мужчины, которого она разлюбила. Тогда мне это показалось надуманным и глупым. Лишь спустя несколько лет до меня дошло, что Анна Каренина видела своих мужчин потными только в постели: они же не работали, не ставили заборы, не таскали бревен и не бегали со мной наперегонки. Для нее пот и означал постель. Уж не знаю, что означал отцовский пот для матери, но для меня – только одно: работу. Работу, игру и приключения, – у отца все это было неразделимо.

Когда он ставил забор, то с серьезным видом заявлял мне, что делает это, чтобы защитить огород от набегов диких свиней, и отмерял штакетник по уровню своей груди – потому что выше они прыгнуть не могут. Правда, я ни разу не видел диких свиней, но ведь они бегают только по ночам – объяснял отец. А потом, когда забор был готов, он с торжествующим видом ходил по участку и кричал:

– Ну что? Ты видишь где-нибудь поросячьи следы? Или куски рыжей щетины?

Я смотрел во все глаза, пробегал десять соток вдоль и поперек, но следов не находил.

– Значит, забор получился что надо, – гордился отец.

Когда он развешивал на веранде связки лука на зиму, то не иначе как для защиты от вампиров.

– Те, что в Трансильвании, родственники Дракулы, боятся чеснока. А наших только лук пронимает, это уж точно. Разве ты видел хоть одного вампира, когда вставал ночью пописать?

– Нет.

– Работает, – подмигивал отец. – Неужели ты думаешь, что я тебе вру?

И даже такое занятие, как устройство выгребной ямы, превращалось в магический ритуал.

– Через сто пятьдесят лет на месте, где был старый туалет, можно будет выкопать золото, – не моргнув глазом, сообщал он. – Оно… Это самое… Притягивает золото. Не зря же раньше ассенизаторов называли золотарями. Ты лучше возьми бумагу и составь подробный план, чтобы твои правнуки смогли обогатиться на этом деле и вспомнить добрым словом те супы и макароны по-флотски, которые ты ел на даче.

Получалось, даже то, что я хожу в туалет, имело большое значение. Черт возьми, все кругом имело значение. Отец постоянно рассматривал мир, как цветное стеклышко: крутил его и так, и этак, и всякий раз находил что-нибудь новое.

Теперь-то я знаю, что все действительно имеет значение. Все абсолютно. Потому что, кроме значения, имеет еще и цену.

Мы пришли на островок, продрались сквозь ивовые кусты и оказались на площадке. Отец бережно положил бревно на песок и снял вещмешок.

– На-ка, подкрепись маисовой лепешкой с вяленой олениной! – сказал он.

Маисовая лепешка с олениной очень напоминала бутерброд с докторской колбасой, но мы всегда играли честно: оленина – значит, оленина.

Он взял лопату и стал копать яму в центре площадки: узкую и глубокую. За пятнадцать минут он управился, воткнул туда бревно, мы засыпали яму песком и утоптали песок ногами.

– Куда он смотрит? – спросил я, поглядев на вытянутое лицо.

– На восток, – уверенно ответил отец.

– Мы сейчас пойдем домой? – уходить совсем не хотелось.

– Ты что? Надо дождаться рассвета: ведь это будет первый рассвет в новой, индейской, жизни, не так ли? Собирай хворост.

Я бросился собирать сухие ветки и палки, выброшенные речной волной на берег и давно уже превратившиеся в отличное топливо. Мы разожгли костер невдалеке от тотема и сели рядом. Отец достал из вещмешка термос и налил мне чаю.

Знаете, у него была такая привычка: если чего-то было мало (чаю, или мороженого, или воды в дальнем летнем походе), он все отдавал мне, но при этом ужасно сердился, если я не пытался с ним поделиться. Я должен был обязательно предложить:

– Хочешь? – и он, сделав безразличное лицо, отворачивался. – Нет, ну что ты. Совсем не хочу.

Но если я не предлагал, он говорил:

– Эй, маленький жадина! Ты ведь не один! – и выпивал или съедал ровно половину.

Смешной, правда? Ему хотелось, чтобы кто-то проявил о нем заботу. Не позаботился – он бы ее не принял, эту заботу, все САМ, вы же помните – но просто спросил: «Хочешь?». Или: «Ты не устал?».

Вот такой он был: этот большой потный человек с красным загаром, живший среди вампиров и гонявший по ночам диких свиней. Он никак не хотел закрывать дверь в детство, и все играл, играл… Пока не заигрался.

* * *

Мы сидели у костра, отбрасывавшего вокруг оранжевые отблески. Искры, подхваченные горячим дымом, взлетали и гасли где-то в вышине. И вот тогда я спросил:

– Пап, а почему ты сказал, что на острове Пасхи живут НАСТОЯЩИЕ индейцы?

– А где же им еще жить? – ответил он вопросом на вопрос. Скажу честно, меня это поставило в тупик.

– Ну как? В Америке. В лесах… Прериях.

Отец презрительно поморщился.

– Там ненастоящие. Там индейцев загнали в резервации. Они разжирели и забыли, как держать в руках лук и стрелы. Они едят тушенку и пьют чай со сгущенным молоком. Они стали толстые и ленивые. Ездят на машинах и хлещут виски. А НАСТОЯЩИХ индейцев разбросало по всему миру. Это веселые бродяги, всегда тощие и голодные. Они не разжирели и не ездят на машинах. Они быстро ходят и никогда не возвращаются. Они все умеют, кроме одного.

– Чего?

– Жить. Жить, как все нормальные люди. Поэтому их считают сумасшедшими. Праздными бездельниками. Безумными изобретателями. Никчемными людьми. Хотя все понимают, что в них… что-то есть. Что-то такое, что делает их особенными. Правда, толку от этого немного: это «что-то» не продашь и не обменяешь. Оно так и остается с ними. На всю жизнь. И никуда от этого не деться. И… Знаешь, это было бы очень грустно. Если бы не одна вещь.

– Какая? – мне показалось, что глаза мои вспыхнули в темноте, как фары.

– Далеко… Посреди Тихого океана. Продуваемый всеми ветрами и омываемый сильными течениями лежит, остров Пасхи. Маленький островок, затерянный в бесконечном водном просторе. Его еще называют «пуп Земли», потому что это – самая удаленная от материков точка суши. До него очень трудно добраться. Практически невозможно. И вот там встречаются все НАСТОЯЩИЕ ИНДЕЙЦЫ, – отец замолчал, а я не решался нарушить его молчание.

– У острова Пасхи есть одна особенность, – внезапно сказал он. – На этом острове стоят огромные каменные изваяния. Никто не знает, откуда они взялись, кто и когда вырубил их из камня. Но, что самое интересное – никто не знает, почему все огромные истуканы смотрят в сторону океана.

– Почему? – у меня даже мурашки побежали по спине: так мне хотелось узнать тайну каменных истуканов.

– Я же тебе сказал: никто не знает, – ответил отец.

– Даже ты? – у меня оставалась последняя надежда.

– Нет, – тоном, не допускающим сомнений, сказал отец. – Я-то как раз знаю.

– Ну и почему? – мне уже не терпелось.

– Днем и ночью, год за годом, за веком век они смотрят на мир вокруг себя и выглядывают НАСТОЯЩИХ ИНДЕЙЦЕВ. Они сразу их узнают и замечают. И им не мешает тот глупый факт, что Земля – круглая. Они видят НАСТОЯЩИХ ИНДЕЙЦЕВ везде. И каждый наблюдает за своим: правильно ли он живет? Достоин ли он того, чтобы оказаться на острове Пасхи? И, когда НАСТОЯЩИЙ ИНДЕЕЦ умирает, его обязательно нужно сжечь. И развеять прах по ветру. Понимаешь, штука в том, что от НАСТОЯЩЕГО ИНДЕЙЦА ничего не должно оставаться. Ничего. Ни фотографий, ни писем. Только здесь, – он ткнул пальцем в лоб, – здесь, – показал на сердце, – и на обратной стороне век. Если ты помнишь о нем, тебе не нужны фотографии – достаточно просто закрыть глаза, и ты его увидишь. А когда индейца сжигают, его прах летит по ветру, проливается дождем, выпадает снегом, несется морскими волнами, и рано или поздно оказывается на острове Пасхи, потому что каменные истуканы, как огромные магниты, притягивают его к себе. И там, на острове, из пылинок и пепла, они возникают и оживают снова. И живут вечно. Наверное, поэтому они ничего не боятся: для них смерти нет.

Я прижался к отцу. Картина, которую он нарисовал, показалась мне страшной и величественной одновременно. Я представил себе белые гребни пены на высоких океанских волнах и мрачных истуканов, притягивающих пепел НАСТОЯЩИХ ИНДЕЙЦЕВ.

– Пап, это правда? – спросил я.

– Никогда не задавай себе этот глупый вопрос: что есть правда и что есть ложь? То, что тебе кажется истиной, другому может показаться пустым враньем.

– Как же быть?

– Правда – это то, во что веришь, Сандрик. И не более того. Но, – он поднял палец и выдержал паузу. – И не менее. Понял?

Я кивнул. Но был еще один вопрос, который не давал мне покоя.

– А откуда ты все это знаешь?

Он загадочно и самодовольно усмехнулся. Тут меня осенило.

– Ты – НАСТОЯЩИЙ ИНДЕЕЦ?

– А разве ты никогда об этом не догадывался? Взгляни на наш тотем, и все поймешь.

Меня охватила жуткая гордость. И радость. Ну конечно, я всегда догадывался об этом. Конечно! Правда, вслед за осознанием того, что мой отец – НАСТОЯЩИЙ ИНДЕЕЦ, и за ним постоянно следит один из истуканов острова Пасхи, возникла следующая мысль.

– Но ведь… Тогда тебя нужно сжечь?

– Обязательно. А ты что, не справишься? Надеюсь, это произойдет еще нескоро.

– Да, но…

– Сандрик, ну подумай сам. Что может быть скучнее, чем лежать под землей и чувствовать, как над тобой растет трава, а ты даже не можешь пошевелиться. Раз в год будет кто-нибудь приходить и класть сверху две гвоздики. Ну что это, жизнь? То ли дело – летать по миру и снова ожить на острове Пасхи.

Черт! Он так убедительно говорил, что я и впрямь подумал: какая скука! Валяться в тесном ящике, когда по тебе ходят ногами. Ужас! Неужели нельзя придумать чего-нибудь получше?

И все же я немножко боялся.

– А тебя не может сжечь кто-нибудь еще?

– Кто?

– Ну, мама, например?

– Как она меня может сжечь? Она же не знает ТАЙНЫ. А если узнает, то скажет, что это – неправда.

– А это – правда?

И отец, крепко прижав меня к себе, повторил:

– Правда, Сандрик, это то, во что веришь. Ты мне веришь? – и, увидев замешательство, отразившееся на моем лице, он сказал. – Остров Пасхи есть. Это правда. И истуканы там есть. Это тоже правда. И стоят они все лицом к океану. И это правда. Так что же ты думаешь, они просто так там стоят? От нечего делать? Могли бы хоть в картишки перекинуться или налепить себе снежных баб, – так нет же, они стоят, смотрят вдаль и ждут. И ты знаешь, кого. Или, может, ты не веришь, что я – НАСТОЯЩИЙ ИНДЕЕЦ?

Это уже было слишком. Даже для моего детского неверия.

– Конечно, верю, – сказал я. Если уж мой отец – не НАСТОЯЩИЙ ИНДЕЕЦ, тогда кто же, хотелось бы мне знать?

– Ну, а если веришь, значит, это и есть правда. Сожжешь?

– Сожгу, – решительно сказал я.

– Ну и молодец. Я бы, конечно, сам. Но боюсь, не справлюсь. Понимаешь? Смотри, – он показал в сторону, противоположную той, куда смотрел тотем. – Видишь бледную полоску в небе?

– Вижу.

– Это отражение солнечного света. Сейчас солнце встанет. В этот момент и надо развеять прах. Запомнил?

– Угу.

* * *

Я знаю, эти разговоры могут вам показаться чудовищными и даже бесчеловечными. На самом деле это не так. Проблема смерти детей тоже очень волнует. Страшит – и прежде всего неизвестностью.

У нас один мальчик, например, говорил, что смерть – это всегда больно. Очень больно. Другой утверждал, что все люди писаются, когда умирают. Неутомимый выдумщик Виталька Баскаков заявлял, что человек вылетает из своего тела и не может вернуться обратно, но если привязать мизинец покойника медной проволокой к батарее, то его можно оживить в течение трех дней. Юра Минкин, наш отличник, начинал плакать при разговорах о смерти: родители внушили ему, что смерть существует, но сами они никогда не умрут, а Юра подозревал подвох и очень этого боялся.

Девочки были как-то практичнее. Анета Туманова однажды сказала, что, если мама умрет, то ей достанутся мамины бусы, туфли и помада, а заодно уж и любовник, дядя Валера.

А ведь мой отец не говорил о самой смерти ничего. Он просто рассказывал, что нужно делать, вот и все. И если я боялся – самую малость! – то совсем не того, что он умрет, а того, что увижу его мертвым: покойники всегда представлялись мне иссиня-белыми и холодными, как ледышки. Правда, это будет недолго: пока я не разведу костер.

* * *

– И ты в это веришь? – спросил Арт. Если бы я ответил: «Да», то он бы обязательно сказал: «Ты такой же сумасшедший, как твой отец». Но я просто пожал плечами.

– Ты что, действительно собрался его сжигать? – недоумевал он.

Вместо ответа я показал ему рисунок на записке. А потом для убедительности добавил:

– А дрова? А канистра с бензином? А «УАЗик», повернутый задом наперед?

– Нет, я не могу, – решительно сказал Арт. – Даже и не думай. Глупость какая!

– Арти, – спросил я. Не знаю, почему, но мне вдруг очень захотелось спросить его об этом. – Арти, а что скажет Рита… Твоя мама, когда узнает, что отец… Что его больше нет?

– Она будет плакать, – был ответ.

– Надеюсь, недолго, – пробормотал я как бы про себя.

– Надеюсь, что нет, – успокоил меня Арт. – Послушай, я позвоню папе, он все устроит. Купит хорошее место на кладбище, оплатит похороны… Давай так и сделаем. Пошли в дом, я позвоню, и он все устроит.

– Нет, Арти. Ты забываешь. Это не твой отец, а мой. И я все сделаю так, как он хотел. Потому что это мое право. И моя обязанность. Потому что это… – «вопрос веры», хотел сказать я, но он бы начал смеяться. И я промолчал. – Я не дам тебе никуда звонить. Если ты не можешь мне помочь, то хотя бы довези нас… – я сказал «нас», будто мы с отцом собирались на пикник, – до берега: я не умею водить машину. А дальше я сам. Идет?

Арт посмотрел на меня, как на безнадежно больного. И отрицательно покачал головой. Я не чувствовал злости. Нет, злости во мне не было. Отчаяние. Вот что подступало ко мне.

Мне казалось, что в паре метров от меня отец лежит и усмехается: «Ну что, Сандрик? Справишься? Или нет?».

– Хорошо, – я огляделся в поисках стула или табурета, но в мастерской ничего не было, а мне так хотелось присесть. И еще жутко хотелось курить, но я боялся оставить Арта одного: вдруг он убежит? – Ты все-таки расскажи мне: почему ты приехал? Ты встречался с ним, – я кивнул в сторону кокона, – после того, как он ушел от Риты?

Арт посмотрел на меня исподлобья и принялся грызть ноготь большого пальца.

– Ведь что-то еще было? – допытывался я. – Не только пожарная машина? Правда? Ну, подумаешь, вовремя ушел? Ерунда! Ты ведь здесь не только поэтому? А? Арти? Не молчи! Пойми, это же – мой отец! Для меня это очень важно!

Я чувствовал, что попал в цель. Как тогда, на ринге, когда встретил Бедю правым кроссом.

– Ну, Арти? – я умолял его рассказать мне истинную причину его появления. Я должен был знать – имею ли я право просить Арта о помощи. Или это – только мое дело.

– Хорошо, – сдался Арт. – Только давай выйдем отсюда. Черт, дай мне наконец сигарету!

Мы вышли из сарая и поплелись к дому: понурые, как два побитых пса. Часы на моей руке показывали половину девятого.

* * *

Я достал из джинсов пачку сигарет и зажигалку. Закурил и увидел, что руки у меня дрожат. Красный уголек выписывал причудливые кривые, и струйки сизого дыма сплетались в легкое изящное кружево.

Арт взял сигарету, но прикуривать не стал. Он жадно вдыхал мой дым, но прикуривать так и не стал.

– Я бросил, – сказал он. – И курить больше не буду.

Он сжал голову между ладоней: так сильно, будто хотел раздавить ее.

– Это было не так давно, – начал Арт. – Я… – он рубанул воздух рукой и решился: словно шагнул в пропасть. – Я погибал, Саня. Дела у папы шли хорошо. Мы купили новую квартиру: большую и просторную. Купили всем по машине: кто какую захотел. Мы ездили по всему миру: Мальта, Лондон, Бали, Канары… А когда я был в Москве, я все время шлялся по разным кабакам и ночным клубам. Не помню, когда я попробовал ЭТО в первый раз. Это была просто игра: белый порошок, ты его нюхаешь и ловишь кайф. Все вокруг тебя оживает, на обоях растут диковинные цветы, воздух дрожит и становится ломким и сладким, как плитка дорогого шоколада. Я не заметил, как втянулся. Я почему-то думал, что всегда смогу остановиться. Все так думают и все ошибаются. Остановиться невозможно. С этого поезда нельзя спрыгнуть, а он все набирает и набирает ход. Потом становится страшно. По-настоящему страшно. Страшно от того, что подохнешь, если вовремя не примешь дозу. И страшно от того, что подохнешь, если ее примешь. Тебе все время страшно, пока не закинешься. И тут страх ненадолго отпускает. Но скоро он появляется вновь. И ты опять бежишь – в поисках дозы.

Родители поздно заметили. К тому времени я уже крепко подсел. Я кругом был должен, но долги – это не самая большая проблема. Проблема в том, что я не мог вырваться. По настоянию папы я лечился во всех модных клиниках, но стоило мне перешагнуть их порог, и все начиналось сначала. Я похудел, – мне в это с трудом верилось: сейчас передо мной сидел упитанный и розовощекий Арти. – Я весь покрылся отвратительной сыпью, на спине высыпали прыщи. Мне было хреново, Саня. И однажды, когда папы не было дома, приехал он. Мама сумела как-то его разыскать. Не знаю, как. Может, через твою мать… А может, как-то еще. Не знаю. Он пришел: бородатый, в старом толстом свитере. Мне показалось, что он сдал не меньше меня. Весь осунулся, похудел. В глазах уже не бегали чертики. Но это по-прежнему был он.

Он только вошел в дом, поздоровался с мамой, и через пять минут мы уже вышли. Он даже не разулся: просто взял меня за шиворот и посадил в такси. А через час мы были в аэропорту. А еще через пятнадцать минут началась регистрация билетов на наш рейс. Он вез меня в Красноярск, а я злорадно думал: что за болван? Я найду дурь везде, в любой дыре, отыщу ее по запаху, и никто не сможет мне помешать. Мы летели шесть часов, с дозаправкой в Челябинске. И я почувствовал, что мне тоже необходимо дозаправиться. Ты знаешь, мы ни о чем не говорили. Мы молчали, потому что говорить было не о чем. Я пытался завести разговор, но он отворачивался. Меня это задело, и я спросил, почему он не хочет со мной говорить. И он ответил: «Потому что прежнего, смелого и решительного Арта, больше нет». Нет…

Мы приземлились, и я уже думал, что сейчас мы пойдем в город: а в городе я сумею от него ускользнуть и найду то, что мне нужно. Но нет. На летном поле нас ждала машина. Он запихнул меня туда, сел рядом и сказал шоферу: «Давай!». Шофер, огромный детина в косматой собачьей шапке, еле скользнул по мне взглядом и лениво спросил: «Этот, что ли?». «Старые долги», – ответил он. Вот и все. И весь их разговор.

Через час мы уже были на другом, маленьком аэродроме. Там стояли МИ-8. Знаешь, такие большие вертолеты. Он обнялся с пилотом и затолкал меня в кабину. В вертолете стоял такой гул, что не до разговоров.

И все равно на меня это подействовало. Эти люди словно берегли слова. Не тратили их понапрасну, будто слова для них были дороже денег. И я думаю, что это действительно так.

Мы летели около часа, вдруг дверь кабины пилотов открылась, и показалась рука в летной куртке и черной кожаной перчатке. Оттопыренный большой палец показывал вниз. Он подхватил рюкзак и, согнувшись, пошел к выходу.

Вертолет даже не стал глушить двигатели: мы просто прыгнули в снег, и вертолет улетел. Когда шум винтов затих вдали, он сказал: «Они вернутся за нами через две недели. Или мы улетим, или останемся здесь навсегда. Тебе решать».

Мы пробирались по пояс в снегу километра два, не меньше. Наконец добрались до маленькой низкой избушки из бревен, наполовину занесенной снегом. Издалека я услышал собачий лай и радостный визг. Он улыбнулся: «Пират нас встречает».

В избушке была печка, стол из неструганых досок и две кровати из таких же досок, стоявших по разные стороны стола.

Мне уже было плохо. Очень плохо. Голова болела, меня тошнило; мышцы были как половые тряпки, которые кто-то безжалостно выкручивал, пытаясь выдавить все до последней капли. Но я знал, что в ботинке у меня запрятана небольшая заначка. Не так, чтобы много, но достаточно, чтобы поправить здоровье. Я просто выжидал удобного момента. Мы вошли в избушку, он затопил печь и сказал мне: «Раздевайся». На кровати лежала его старая одежда. «А пошел ты!» – сказал я. А он не стал со мной спорить. Он просто меня ударил. А потом – еще и еще. Знаешь, Сандрик, удар у него был посильнее твоего. Он сорвал с меня всю одежду и бросил в печь. Я дрожал от холода и орал: «Что ты делаешь? Ты все равно ничего не изменишь! Ты дурак, если думаешь, что сможешь меня вылечить!».

А он присел на кровать, закурил и спокойно сказал: «А я и не собираюсь тебя лечить. Я обещал твоей матери, что помогу тебе. Но я не обещал тебя лечить. Я же не доктор». Его лицо в свете керосиновой лампы было… Да как у тех самых истуканов.

Он объяснил мне: на двести километров вокруг – ни единого жилья. Мы в тайге, дружок. Это те же самые джунгли, но очень холодные. Я знаю, тебе будет плохо. Тебе будет очень плохо. Дверь открыта. Стоит тебе выйти и отойти от избушки сотню-другую шагов, и ты уже не вернешься. Достойнее застрелиться. Если надумаешь, не ходи далеко, чтобы я потом смог найти ружье. На, держи, – он кинул мне патрон. И я сунул патрон под подушку. Потом он уснул, а я не спал всю ночь. Я мучился. Меня бросало то в жар, то в холод. Под утро я заснул, но не проспал и пары часов, как он разбудил меня. Я поставил кашу, следи за ней, – сказал он, надел лыжи, взял ружье и собаку и ушел. Вернулся уже затемно. И молчал. Мне было бы легче, если бы он говорил, но он все время молчал. На следующий день повторилось то же самое: он с рассветом ушел, а я лежал под одеялами и вставал только затем, чтобы подкинуть в печку дров. Так продолжалось неделю. Наконец я уже не смог лежать. Мне надо было что-то делать. И я принялся обшаривать хижину. Ничего особенного я не нашел. Мешки с крупой, мороженое мясо, подвешенное к потолку, бутыль керосина, спички, обмазанные воском, порох, свинец… Ничего особенного. И вдруг мне пришло в голову поискать у него под кроватью. Там был прочный деревянный ящик с углами, обитыми железом: наверное, такие делали еще до революции. Что меня толкнуло? Безделье? Ломка? Страх – от того, что никого не было вокруг, только унылый протяжный вой по ночам? Не знаю. Но я залез в тот ящик и обнаружил, что он до отказа набит письмами. Все письма были в чистых конвертах, нигде не было штемпеля. Это были неотправленные письма. Чужие письма. Я стал их читать. Я хотел позлорадствовать, как-то досадить ему. Насолить. Еще бы – запер меня в этой дыре, избил, сам шляется где-то целыми днями, а я тут… Я стал читать и уже не мог остановиться. Знаешь, кому они были адресованы?

– Рите, – ответил я.

Арт кивнул.

– Да, но не все. Ей и тебе. Ей, правда, больше. Но и тебе – тоже.

Я недоверчиво посмотрел на Арта. Мне казалось, что он врет.

– Да, Саша, да. Я бы никогда не смог так написать. В них, – он потрогал нос. – В них было что-то такое… Слова были какими-то особенными: очень простыми и сильными. Не знаю, как это передать. Он писал ни о чем, и в то же время обо всем. Я соврал: твой отец никогда ничего мне о тебе не рассказывал; я все прочел в этих письмах. Правда, там не было про тотем и остров Пасхи; видимо, эту тайну он не стал доверять бумаге. Я прочел едва половину, когда услышал лай Пирата. Я быстро побросал письма обратно в ящик и задвинул его под кровать. Он в это время уже отряхивал валенки на пороге. Он вошел и сразу все понял: по моему лицу. Нагнулся, бросил взгляд на ящик. Он усмехнулся и сказал: «Упражнения в стиле, не более того. А ты, небось, подумал Бог весть что? Дурак!». И сжег все. До последнего листочка. А потом сказал: «Тебе повезло. Я нашел то, что искал. Поужинаем легко, а завтракать не будем. Постирай одежду и просуши; нам надо быть в чистом».

Я не знал, что он задумал. Но выражение его лица не сулило ничего хорошего. Я спросил, зачем все это, но он сказал: «Завтра. Все – завтра». Мы молча поели и уснули.

Он разбудил меня на рассвете. Как он и обещал, на плите ничего не было. Мое белье за ночь просохло, и я оделся во все чистое.

«Тебе бы еще побриться», – сказал он. «А впрочем… Неважно. Это уже не имеет значения». Он достал вторую пару широких охотничьих лыж, я привязал их к валенкам, и мы пошли. Мы шли долго, и, если бы он не протоптал тропу накануне, то засветло мы бы не успели. Он шел впереди, ориентируясь по своим зарубкам.

Наконец он остановился и стал утаптывать снег. Пират был все время с нами, он дрожал и норовил залаять, но он зажимал ему пасть рукой в толстой меховой рукавице и говорил: «Молчи! Тихо!». Он утоптал ровную площадку, скинул телогрейку – я был одет в его короткий полушубок из вонючей овчины – и сказал мне: «Снимай!». Я бросил полушубок на снег.

Сколько хватало глаз, вокруг была бесконечная тайга. Огромная, страшная и могучая. Тот, кто ни разу не был в тайге, не поймет. Никогда не поймет, какая это сила. Каким маленьким, беззащитным и ничтожным созданием себя ощущаешь. Да что там созданием – вообще никем! Ты значишь меньше могучих кедров, уходящих ввысь рядом с тобой. Ты – ничто.

Он зарядил ружье, отцепил от пояса охотничий нож с широким и длинным лезвием и дал мне.

«Здесь», – он показал большим пальцем через плечо на странный бугор. «Лежит медведь. Не очень большой, килограмм на сто пятьдесят. Но другого мы уже не найдем. Если и есть другой, то он – далеко. Медведи, они – одиночки. Хозяева тайги. Это самый страшный зверь. От него нельзя убежать, потому что он бегает быстрее собаки. От него не спрячешься на дерево, потому что он лазает по деревьям лучше кошки. Если его сейчас разбудить, то он бросится. Стрелять ему в голову бесполезно; череп такой прочный и покатый, что пули будут давать рикошет. Только в сердце. Но для этого надо поднять его на задние лапы. Он для атаки всегда встает на задние лапы, но при одном условии: если ты не дрогнешь и тоже будешь стоять в полный рост. Если испугаешься и побежишь, то шансов нет. Они и так невелики, скажу тебе честно. На каждой лапе у него – пять когтей, и они пострашнее того ножа, что ты держишь в руке. Я натравлю на него Пирата», – пес, услышав свою кличку, громко залаял, но он успокоил его, дернув за поводок. «А сам встану с ружьем за этим деревом. Если ты не испугаешься и не дрогнешь, то он поднимется на задние лапы, и я попытаюсь его убить. Но если побежишь – я ничего не смогу сделать. И тогда он задерет нас обоих».

Я стоял, потрясенный. Даже без полушубка я не чувствовал мороза. Я топтался на месте, и только гордость не позволяла мне сказать: «Эй, хватит чудить! Пошли назад! Я все уже понял! Пошли скорей в избушку! Будем ждать вертолета и улетим отсюда на хрен!». А может, я понимал, что это бесполезно, и он все равно пойдет до конца? Не знаю. Я смог только выдавить из себя: «Зачем я стирал белье? Чтобы не привлечь зверя своим запахом?». Он покачал головой: «Умирать надо в чистом. После человека и так остается много грязи. Ты готов?». Видимо, он расценил мое молчание как согласие. Он спустил собаку с поводка и заорал: «Ату его, ату!», вытащил заранее – скорее всего, накануне – выструганный шест и бросился к бугру. Все вокруг пришло в движение. Все обрело свой подлинный, настоящий смысл. Я переступал на месте, словно делал утреннюю гимнастику, и думал только об одном: «Как бы не побежать! Как бы не побежать!».

Пират заливался хриплым низким лаем, с его брылей капала на снег горячая вязкая слюна, а я молил Бога, чтобы он успел отбросить шест и вернуться к ружью, которое прислонил к дереву.

Воздух сгустился, и время остановилось. Я вдруг почувствовал, что я один. Один против всего мира. Один против своей смерти. И в тот момент, когда я понял, что все теперь зависит только от меня, страх прошел. Осталось ощущение силы и покоя. И еще – радости от того, что я был во всем чистом. Не знаю, но это почему-то придавало мне сил: так, словно я расплатился со всеми долгами, оставил все грязное позади. Не то что позади – я выбросил его и забыл! Ничего больше не было в мире: я и медведь. Он – с клыками и чудовищными когтями, а я – с ножом и во всем чистом. И кто-то из нас должен был погибнуть, а кто-то – остаться жить. А для меня это означало – заново родиться.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я услышал рев. Рев Хозяина тайги. Сначала он спросонья просто досадовал на то, что кто-то осмелился потревожить его сон, но уже через секунду этот рев стал угрожающим. Даже нет, не угрожающим. Зверь не разменивался на угрозы: он сообщал нам о своих намерениях. Выйти и разорвать всех, кто встретится на его пути.

Он так и сделал. Из-за бугра мелькнула когтистая лапа. Зверь целил в собаку, но Пират успел увернуться и теперь давился низким злобным лаем, который с трудом вылетал из его широкой черной груди, словно он его выблевывал. Затем появилась лобастая голова. Маленькие глаза горели, как два угля: черные внутри и окрашенные жаром огня снаружи.

Он бросил шест и побежал обратно к дереву, не переставая науськивать Пирата. Медведь рывком выскочил из берлоги и бросился на собаку. Он достал ее своей страшной могучей лапой, и я увидел, как на снег брызнула алая дымящаяся кровь. Пират отлетел в сторону на несколько метров, но тут же развернулся и снова бросился на зверя. Кишки из распоротого брюха волочились по снегу сизыми веревками, от них шел пар. Пес скулил и лаял одновременно; он подвывал и бил задними ногами.

И тут он поднял ружье и заорал. Заорал страшно, громко, так, что у меня заложило уши. И тогда я тоже заорал: громко и страшно. Крик родился сам собой: наверное, так же орали первобытные люди, охотясь на мамонта. В тот момент я был зверем. У меня не было шкуры, клыков и когтей – только длинный охотничий нож, но я был настоящим зверем.

Медведь резко развернулся и медленно пошел на меня, мотая из стороны в сторону большой головой с маленькими круглыми ушами. Он оскалил клыки, и я успел заметить, что они были белые, как снег. И длинные, как мои пальцы. Я видел черный сморщенный нос, горящие бусины глаз и широкие лапы с огромными когтями. Медведь шел прямо на меня, но он и не думал подниматься на задние лапы.

Какой-то древний инстинкт, о существовании которого я даже не догадывался, сам подсказал мне, что нужно делать. Я принялся размахивать руками и шагнул навстречу зверю. Я не побежал.

Не могу сказать, что я не испугался. Нет. Страх – это осмысленное чувство. Боятся всегда чего-то. Но в моей голове и в моем сердце в тот момент не было места для страха. Потому что не было места для мыслей. Не было места ни для чего. Только злоба и ЖИЗНЬ! Жуткая, звериная жажда жизни!

Как в замедленном кино я увидел, что медведь словно бы нехотя поднимается на задние лапы. Поднимается… Встает…

Он ревел и мотал головой. По-моему, он ревел так же громко, как вертолетный двигатель. Я тоже орал, но не слышал своего крика. И даже выстрелов не слышал. Я просто увидел, что шерсть, светлая на груди и брюхе, вдруг раздвинулась, как трава от ветра, и окрасилась темно-красным. Зверь дернулся, словно из-под его задних лап кто-то резко выдернул половик, на котором он стоял. Затем все повторилось, и медведь стал медленно оседать на снег, а густая темная кровь с шипением била из его груди.

Помню, я бил его ножом: всаживал клинок в еще трепещущее тело по самую рукоять; вытаскивал и снова бил, и руки мои и свитер были залиты липкой горячей кровью. Сколько времени прошло, не знаю. Зверь в последний раз дернулся и затих.

Он – тот невозможный человек, который поставил меня перед разъяренным медведем, считая, что имел на это право – схватил меня за шиворот и сказал: «Хватит!». И побежал к собаке.

Пират уже растерял все кишки. От них больше не поднимался пар. Пес успел лизнуть ему руку и замер рядом с медведем.

А он сидел перед ним на коленях, гладил его по голове и молчал. «Ты никогда меня не предавал», – сказал он вместо слов прощанья.

Затем он заставил меня отрубить медвежьи лапы. До вертолета была еще неделя, и в хижине я сделал роскошное ожерелье из когтей. Была зима. Земля замерзла, и похоронить пса не удалось. Он оставил его там, на снегу, рядом с медведем. Точно так же он мог бы оставить и меня.

За всю неделю мы не перекинулись с ним и парой десятков слов, хотя мне очень хотелось спросить, что бы он сделал, если бы медведь задрал меня. Боюсь, у него не было ответа. Он дал мне его сегодня. «Не все двери открываются ключами. Некоторые приходится ломать». У меня не было выхода: или взломать дверь, или разбиться об нее. Я взломал.

Прилетел вертолет. Он сказал пилоту: «Парень добыл своего первого Зверя», и пилот с уважением пожал мне руку.

В Домодедово он отказался ехать со мной в город. Сказал, что подождет обратного рейса в аэропорту. Он слегка прихрамывал. Еще в хижине я заметил, что на правой ноге у него не хватает нескольких пальцев. Тогда я не спросил его об этом, потому что ответ казался мне очевидным… Отморозил. А сейчас мне вдруг ужасно захотелось узнать: где он бродил? Где шлялся? Где он потерял эти чертовы пальцы?

Знаешь, Саша… Мы простились как-то странно… Я сказал: «До свидания», он кивнул… И больше я его не видел.

Я приехал домой, переоделся. Родители ни о чем меня не спрашивали. Сначала они внимательно следили за мной. Мама прятала деньги, папа не давал ключи от машины. Но… Они напрасно боялись. Я больше не ходил по ночным клубам и кабакам. Мне совершенно не хотелось убивать себя за свои же деньги. Потому что я знал более достойный способ умереть. И более достойный способ жить.

Прошел год. Папа пытался его найти. Он не говорил мне об этом, но я знаю, что пытался. Все бесполезно. Он словно в воду канул. Затем прошло еще полгода, и вот он позвонил. Не знаю, откуда он взял мой номер. Он позвонил и сказал, даже не поздоровавшись: «Жду тебя на даче в семь». И все.

Я был здесь пару раз – еще когда он жил с мамой. Дорогу я нашел быстро. И знаешь, у меня даже не возникло вопроса: ехать или нет? Я вспомнил, как он сказал в красноярском аэропорту шоферу в собачьей шапке: «Старые долги», хотя он-то как раз ничего мне не был должен. Старые долги, Саша…

– Арти, – я посмотрел на него с укоризной. – И ты будешь по-прежнему говорить, что мы не должны его сжечь?

Арт раздавил в пепельнице незажженную сигарету.

* * *

Мы все сделали, как надо. Погрузили в «УАЗик» дрова, положили канистру с бензином, завернули тело в белую тряпку, лежавшую на верстаке (оттуда выпали часы со светящимся циферблатом, они и сейчас, когда я пишу эти строки, у меня на руке) и осторожно погрузили в машину.

Часы стояли. Стрелки указывали на двенадцать. До полуночи еще было время. Я вышел за участок, вырыл яму и закопал там окровавленный полиэтилен. Затем мы отмыли сарай, посыпали пол свежими опилками и побрызгали освежителем воздуха.

Ровно в полночь Арт завел «УАЗик», а я – отцовские часы. Мы приехали на берег и отнесли тело на площадку.

Не скрою, меня мучил этот вопрос: а сохранился ли наш тотем? Конечно, нет. Старый лежал сгнивший; бревно переломилось у основания. Но на его месте был новый, еще лучше прежнего. Хотя мне почему-то больше нравился старый.

Мы сложили дрова, полили их бензином и положили тело сверху. Я поднес спичку, и дрова запылали. Мы не опасались, что нас кто-нибудь увидит: место было глухим и диким. На островок давно уже никто не ходил, а тем более – ночью.

Мы успели до рассвета. Я собирал горячий пепел руками, подбрасывал его в воздух и плакал. Солнце играло своими первыми ласковыми лучами на наших чумазых лицах. Я видел закопченного Арта и видел две белые дорожки, протянувшиеся от его глаз к подбородку. Мы отворачивались друг от друга и плакали.

И потом, когда уже совсем рассвело, и мы устало брели к машине, я вдруг остановился и сказал:

– Знаешь, Арт, что сегодня со мной случилось? – и, уловив его вопросительный кивок, ответил. – Детство кончилось. Понимаешь? Пока отец был жив, дверь в детство все еще была открыта. Я знал, что рано или поздно она закроется. А сегодня… Это случилось.

* * *

Со мной это произошло двадцатого июля. Точнее, в ночь с двадцатого на двадцать первое.

В ту ночь, когда мы с Артом сожгли отца…

* * *

Мы больше не виделись с Артом, и не знаю, увидимся ли еще.

Его отец прогорел и разорился. Они продали все, что у них было, но это не решило всех проблем. Им пришлось уехать в Америку.

Откуда я это знаю? Арт позвонил мне оттуда. Я услышал его голос, доносившийся через океан.

– Привет, Саша! Как дела?

– Все хорошо, Арти! А у тебя?

– У меня тоже ничего.

– Как Рита? – мне не хотелось называть ее «мамой». Для Арта она, конечно, была мамой, а для моего отца – Ритой.

– Она больше не плачет, – сказал Арт бодро. – Она сошла с ума: собирает дождевую воду и поливает ею цветы. А потом что-то говорит им, но тихо-тихо, так, что ничего не разберешь.

– Наверное, безумие – это заразная штука, Арти! Видимо, мы все успели заразиться.

– Наверное. Знаешь, Саша… А я ведь накопил денег: хотел съездить, посмотреть, какой он из себя, этот остров Пасхи. Самолетом до Сантьяго, а оттуда – прямиком на остров.

– Ну и? – я замолчал. Не знал, что говорить. Неужели Арти оказался настолько глуп, чтобы закричать: «А король-то голый!».

– Я не поехал. Сдал билет. Чего-то испугался в последний момент. И даже не знаю, чего я боюсь больше: того, что увижу его там, или того, что не увижу? Не знаю. Не могу понять.

Мне захотелось его обнять. Я понял, что все в порядке. В конце концов, правда – это то, во что веришь. А пока веришь, ТАЙНА существует. Значит, НАСТОЯЩИМ ИНДЕЙЦАМ нечего бояться.

* * *

У меня нет ни одной его фотографии. Я сжег их двадцать первого июля, на помойке в соседнем дворе.

От отца не осталось ничего: ни могилы, ни памятника, ни фотографий, ни писем. Он у меня в голове, в сердце и на обратной стороне век: большой потный человек с красным лицом, отбивающийся луком от вампиров и гоняющий по ночам диких свиней. Когда я закрываю глаза, то вижу его стоящим рядом с каменным истуканом, которому он едва достает до середины. Он стоит, опершись рукой на глыбу из вулканической породы, и улыбается.

У меня растет сын Васька, и когда-нибудь я выберу ясную теплую ночь и отведу на наш маленький островок, покажу ему тотем и расскажу про ТАЙНУ. И я знаю, что он поверит.

Он, конечно, спросит меня:

– Папа, это правда?

И я отвечу:

– Правда – это то, во что веришь. Но так же верно и обратное. То, во что веришь – это и есть правда.

И налью ему чай из термоса.

* * *

Мы есть. Мы существуем. Оглянитесь вокруг и присмотритесь повнимательнее: и в большой многоголосой толпе вы обязательно увидите худого веселого человека. Он никуда не спешит, и загар намертво въелся в его кожу. Он одет как-то просто, но во все чистое. Возможно, он будет с собакой, а может и без. У него немного растерянный и блуждающий взгляд; он глядит на вас с удивлением. За спиной у него тощий вещмешок, а на руке – часы, хотя они ему совсем не нужны; ведь смерти нет, впереди – целая ЖИЗНЬ. Он идет пешком: шагает быстро и никогда не возвращается. Может быть, он любит бокс, а может быть и нет.

Остановитесь на минутку, оглянитесь вокруг и присмотритесь повнимательнее: это идет один из нас.

Мы веселы и талантливы; мы молоды, потому что не закрываем дверь в детство; мы сильно любим женщин, и они нас любят – сильно, но быстро бросают; мы делаем своих детей, но воспитываем чужих; мы любим шумные компании, но они нам быстро надоедают; мы любим одиночество, но вечерами воем от тоски; мы любим сытно поесть, но всегда ходим с пустыми животами; мы что-то находим, но тут же раздаем; мы хотим немного тепла, но отвергаем любую заботу, – и мы, конечно, плачем. Иногда – от того, что не умеем жить, и все совсем не так, как бы нам хотелось.

Но наших слез никто не видит. И не увидит никогда.

Потому что мы – НАСТОЯЩИЕ ИНДЕЙЦЫ.

НАСТОЯЩИЕ, черт нас всех побери!

Час Быка.

Он уже не помнил, кто посоветовал ему этот ресторанчик. Он не вспомнил и потом, сколько ни пытался. Скорее всего, название всплыло в его голове откуда-то из глубин подсознания и совместилось с красными неоновыми буквами, дрожавшими над дверью ресторана.

"Стейк-хауз", – эти два вполне невинных слова горели голубоватым светом. И рядом – красным. Метровыми буквами. "Кусок мяса".

Эти слова заставили его насторожиться. "Ну, зачем так? "Кусок мяса"? Это уже перебор. Дурной вкус", – подумал он. – "Бред разнузданной фантазии".

Последнее определение ему понравилось. "Бред разнузданной фантазии". Это неплохо. Настолько неплохо, что, пожалуй, он бы вставил это куда-нибудь. В какую-нибудь из своих книг. Но только? В какую?

Четыре рукописи лежали в четырех различных редакциях, но ни одна из них не смогла заинтересовать издателей. А это означало… Крах.

Он поставил на карту все – в надежде на крупный выигрыш, но расклад, как оказалось, был не в его пользу. А вообще, что-нибудь в этой жизни будет в его пользу? И если будет, то когда? Хотелось бы сейчас, пока он еще относительно молод и может сполна насладиться успехом. Заслуженным успехом.

Он полагал, что успех его будет заслужен. Четыре книги, написанные словно в горячке, четыре толстые книги, всего за один год, четыре блестящих – как ему казалось – романа, которые непременно должны ВЗОРВАТЬ книжный рынок, потому что ни до него, ни после – никто ТАК не писал.

Или писал?

Он сам не знал, что думать. Иногда, перечитывая тексты, оставшиеся в компьютере, он забывал обо всем. Он без устали нажимал кнопку "Page Down", перелистывая электронные страницы. ИСТОРИЯ, рассказанная умелым рассказчиком, манила его, звала за собой, она была настолько увлекательна, что он забывал, что этот рассказчик – он сам. Он мог одолеть пятисотстраничный текст за день и нигде ни разу не споткнуться, не затормозиться; персонажи выглядели, как живые, порою он слышал их голоса, раздающиеся из разных углов маленькой комнаты, которую снимал у хозяина квартиры – беспробудного пьяницы, дяди Валеры. (Впрочем, Валера был старше его всего на восемь лет, и прозвище "дядя" ничем не заслужил, но все в подъезде называли его "дядей", и он тоже – вслед за всеми).

А иногда… Он неохотно брел к компьютеру, ждал, когда допотопный кусок железа загрузится, и с отвращением открывал файл.

"Бред!" – говорил он себе, морщась от досады. "Это притянуто за уши. Фу, какая мерзость! А эта фраза… "Слезы, как соленая дрожащая пелена, застилали ее прекрасные зеленые глаза…". Кошмар! Настоящая графоманская фраза! Любой пятиклассник мог настрочить такое!". И хотя он знал, что ни пятиклассник, ни даже шестиклассник никогда так не напишет (в лучшем случае – студент Литературного Института, отчисленный после первой же сессии за академическую неуспеваемость), сути это не меняло.

Он был бездарем, и люди никогда не стали бы добровольно расставаться со своими кровными денежками, чтобы приобрести сомнительное удовольствие прочитать его ахинею.

Он снова морщился. "Сомнительное удовольствие…". Штамп, известный от сотворения мира. "Ева имела сомнительное удовольствие откусить румяный бочок от кисленького яблочка, именуемого запретным плодом…". Придурок! Ты даже сам с собой не можешь разговаривать по-человечески. Все у тебя – "сомнительное удовольствие", да "с упорством, достойным лучшего применения". А где – простые, сильные слова? Слова, из которых ты построишь для читателя новый удобный дом – такой, чтобы он не хотел оттуда выходить?

У него не было ответа. В такие дни – дни фатального недовольства собой и собственными литературными опусами – он одевался, выходил на улицу и просто бесцельно шел по городу. Слонялся, глазея по сторонам.

Вечерняя Москва таила в себе множество соблазнов. Он видел их – острым наметанным взглядом, быть может, видел куда отчетливее, чем другие, но что толку? Мелочь, звеневшая в кармане, удерживала его от соблазнов. Удерживала от соблазна предаться соблазнам.

Почти год назад он уволился с работы (стоило признать, достаточно престижной и высокооплачиваемой) и объявил о своем намерении писать. Теперь – только писать.

Тиканье часов – вот что заставило его принять такое решение. Оно с каждым годом становилось все громче и громче. Оно стучало в уши, било по мозгам, заставляло опасливо коситься на циферблат и втягивать голову в плечи, испытывая странное чувство вины. ВРЕМЯ говорило с ним. "Я-то иду, а ты – стоишь на месте. И пока ты будешь ковырять в носу, я уйду… УЙДУ совсем".

Да. ВРЕМЯ уходило. Он уволился с работы (последовал быстрый развод с женой: "Я всегда знала, что ты ненормальный. И мама тоже предупреждала, что ты ненормальный. И подруги все в один голос говорят, что ты – ПРОСТО ДУРАК!!!"), большую часть сбережений оставил бывшей семье ("Это же ТВОЙ сын! Ты хочешь, чтобы он ГОЛОДАЛ?!") и снял комнату в какой-то грязной хрущевке, у дяди Валеры.

Он не мог винить жену, да и в чем ее винить? Она же не слышала тиканья часов. Ее любимой фразой было: "Время покажет". И время показывало. Ей – оно показывало. В зеркале. Показывало, что волосы редеют, а груди отвисают, что кожа на лице становится морщинистой, а зубы – желтеют. Время показывало ей все, без утайки, но она так ничего и не поняла.

Он засел в каморке и, меньше, чем за год, написал четыре толстых романа. Наверное, хороших. Пусть не блестящих, но и не откровенно слабых, – он делил свои ощущения в разные дни пополам и приходил к чему-то среднему. Четыре хороших романа, которые теперь лежали в четырех различных редакциях и обрастали мягкой пылью.

Он сам не понимал, что его волнует больше: что книги не печатают или что деньги на исходе? По сути, они уже кончились. Через месяц жена потребует новую порцию алиментов, дядя Валера – плату за квартиру, а его живот – какой-нибудь еды. Какой-нибудь – за это время он стал неприхотливым.

Конечно, и речи не могло быть о том, чтобы вернуться на старую работу. Нет, его там ценили и не однажды звали вернуться, но… Само это слово – "вернуться". Оно бесило. Оно приводило в отчаяние. Ведь "вернуться" – это в тысячу раз хуже, чем "стоять на месте". В миллион раз хуже.

Как он может вернуться? Куда девать тиканье часов, которое весь этот год набивало его голову, словно опилками? ("Секунды – опилки времени. Хорошая метафора", – машинально отметил он про себя). Как можно песок, просыпавшийся из верхней колбы песочных часов, запихнуть обратно, не перевернув сами часы? Нет, это невозможно. Значит, выхода нет?

"Значит, нет. Или – есть, но он тебе не понравится".

"Выхода нет".

Он стоял перед входом в стейк-хауз с безвкусным названием "Кусок мяса". Он стоял довольно долго, словно никак не мог понять, зачем он сюда пришел и как вообще он здесь оказался.

"Действительно, зачем?" – подумал он, перебирая в кармане мелочь. Этого хватило бы на чашку кофе, не больше.

"Ну и хрен с ним. Пусть только на чашку. Зайду и выпью. Или?…".

Он продолжал в нерешительности стоять на тротуаре. Внезапно дверь распахнулась, и из ресторана вышел какой-то человек. Человек наткнулся на него, отдавил ногу, пробормотал "Извините" и, спотыкаясь, будто пьяный, пошел прочь.

Он перевел взгляд на качающуюся дверь. Красивая деревянная дверь, в центре – большое овальное, будто подернутое морозом, стекло. Но больше всего его поразил шум, на мгновение вывалившийся на улицу вслед за уходящим посетителем.

Мужские крики, музыка в стиле "кантри", громкий смех… Там было весело.

Он постоял еще немного, размышляя о том, что чашка кофе – это не самое большое удовольствие, которое он может здесь получить. Провести полчаса в месте, где царит искреннее веселье – это куда лучше. Это заставит его… Развеяться, что ли?

Он поморщился. Пусть будет развеяться. В книге он бы так и написал. В разговоре сказал бы: "Встряхнуться". А про себя – подумал бы: "Хорошенько пропердеться". Да, он бы так и подумал, но ведь мысли не обязательно заносить на бумагу, не так ли?

Он улыбнулся и толкнул дверь.

* * *

Он не ошибся. В ресторане полным ходом шло веселье. Вроде бы здесь ничего не праздновали: не было чего-то такого, что объединяло сидевших за столиками людей; каждый веселился сам по себе, и вместе с тем, общий смех с еле уловимой алкогольной ноткой звучал дружно, как симфонический оркестр, управляемый властной рукой дирижера.

За стойкой справа от входа возвышался метрдотель.

"Да? Кажется, так это называется?". Он нечасто бывал в ресторанах, гораздо чаще читал об этом. Но чтения хватало.

Метр стоял, уперев в стойку мощные волосатые руки с закатанными до локтей рукавами. "Нет", – поправил он себя. "Лучше так: с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими мощные волосатые руки".

Позади метра, как мираж в пустыне, переливалось зеркало.

Дверь, болтавшаяся свободно, туда-сюда, как в салуне из какого-нибудь вестерна, задела колокольчик, висевший над входом. Раздался звон.

Шум в ресторане на мгновение стих, и он услышал странный звук: скрип, до того громкий и пронзительный, будто сотня пальцев одновременно скользила по мокрому стеклу. Спустя пару секунд до него дошло, что это был за скрип. Это скрипели кожаные штаны на деревянных скамейках. Все присутствующие были одеты в кожаные штаны.

Слово "вестерн" задрожало в голове и стало проступать все четче и четче, как изображение на фотобумаге в ванночке с проявителем.

"Полагаю, не стоит добавлять, что из-под кожаных штанов торчали острые носы ковбойских сапог? По крайней мере, у тех, кто не прятал ноги под столом, а выставил их в проход, то есть – почти все. Интересная деталь…".

Метр поднял брови.

– Ребята, у нас новенький!

Отовсюду послышались громкие одобрительные крики. "Ребята" будто только сейчас заметили, что в ресторан и впрямь вошел новенький.

Метр, не глядя, протянул руку за спину и достал бутылку пива "Миллер лайтс".

– Гостю – от заведения!

Он подошел к стойке. Старался не спешить и все время внимательно смотрел по сторонам: не показалось ли? Не снится ли ему все это?

– Спасибо! – он взял бутылку, отвернул крышку и поискал стакан. Стаканов нигде не было.

Он оглянулся и заметил, что ВСЕ пили пиво прямо из бутылок. Он улыбнулся и отхлебнул. Поднял в приветственном жесте руку и обратился ко всему залу:

– Ваше здоровье!

Мужчины снова одобрительно загудели.

"Еще одна деталь – здесь совсем нет женщин. Одни мужчины. Одни только мужчины".

Его наряд никак не вязался с одеждой завсегдатаев заведения. Здесь в моде были кожаные жилеты и клетчатые фланелевые рубашки. Небрежно повязанные шейные платки висели на жилистых загорелых шеях.

Он снова улыбнулся, стараясь, чтобы его улыбка не выглядела растерянной, и еще раз отхлебнул.

Над стойкой висел плакат: "Для маменькиных сынков имеется молоко. Ближайшая молочная кухня – за углом".

Другой плакат гласил: "Здесь едят МЯСО. МЯСО С КРОВЬЮ. Хочешь картошечки – вали в "Макдональдс"!".

Но он хотел именно мяса. Большой кусок мяса с кровью. Хотя… Его денег хватило бы только на порцию картошечки из "Макдональдса".

Метр какое-то время изучал его – настороженным взглядом из-под черных кустистых бровей, затем поманил пальцем.

– Зачем? – удивился он, но подошел к стойке, будто завороженный этим пальцем.

Метр аккуратно взял его за плечо и повел за собой – через неприметную дверь в углу. Они вошли в узкий темный коридор. Слева в стене была еще одна дверь – массивная, обитая железом. "Наверное, кладовая", – подумал он и поежился – от двери тянуло холодом. Они миновали коридор и оказались на кухне: светлом, просторном помещении с высокими потолками. В воздухе стоял такой чад, что он закашлялся.

Метр подвел его к большому подносу, на котором лежали три куска мяса – свежего, совсем розового, еще сочащегося теплой жидкой кровью.

– Какой желаете? – услужливо спросил метр.

– Э-э-э… Я… Боюсь, что…

– Первый стейк – за счет заведения. Это традиция, которую здесь чтут свято. Вы можете никогда больше не придти к нам, но… Первый стейк – за счет заведения.

Рот наполнился густой вязкой слюной. Он только сейчас понял, как давно не ел мяса – свежего и сочного. А ТАКОГО свежего и сочного – не ел, наверное, никогда.

Все куски выглядели необычайно аппетитно: огромные, почти в килограмм весом, сплошь состоящие из розовых волокон, ни одной белой прожилки.

Метр расценил его молчание по-своему. Он строго кивнул повару, и тот быстро подошел к ним. Почти подбежал.

– Покажи гостю МЯСО, – здесь даже произносили слово "мясо" с большой буквы.

Повар вытер красные руки о передник и взял один кусок. Он вертел его и так, и этак, предоставляя гостю возможность самому убедиться, какой это ОТЛИЧНЫЙ кусок мяса. Он подбрасывал мясо и снова ловил его; кусок шлепался на широкую ладонь с громким УВЕСИСТЫМ звуком.

– Да, вот этот… Пожалуйста.

Метр повел бровью; повар согнулся в почтительном поклоне.

Они опять пошли по темному узкому коридору. Когда он проходил мимо железной двери, то услышал глухой мощный удар. Затем – еще и еще один. В замешательстве он обернулся на метра, тот успокаивающе улыбнулся, но ни сказал ни слова.

Они снова оказались в зале. Метр осмотрел свои владения: свободных столиков не было. Тогда он выбрал тот, что стоял у окна. За столом сидел один старик с седыми обвислыми усами и сосредоточенно пил пиво.

– Прошу туда, – ласково пробасил метр.

Он подошел и сел напротив старика.

– Первый раз здесь, сынок? – подмигнул ему старик. Ответа и не требовалось; это было хорошо видно – хотя бы по одежде.

Он кивнул и стал смотреть в окно. Странно. Он хорошо видел прохожих на улице, но, наверное, стекло было проницаемо только в одну сторону. Да, да, так и есть. Ведь он пять минут назад шел по этой улице мимо освещенных витрин, но не видел, что творится внутри. Иначе – обязательно обратил бы внимание. И – кто знает? – может, побоялся бы войти.

Он усмехнулся.

– Тебе понравится, – старик достал из кармана жилета какой-то предмет, напоминавший черную мохнатую воронку, и положил перед собой. – Официант! Еще пива.

Белая рубашка с закатанными рукавами, развязанная, как у метра, "бабочка" и черный шерстяной жилет выдавали в мужчине официанта. В остальном он ничем не отличался от посетителей – кожаные штаны и ковбойские сапоги с металлическими носами.

Он поставил перед стариком запотевшую бутылку "Миллера", зажал пустую под мышкой и обратился к гостю:

– Шеф спрашивает, чем полить мясо? Можно свежей сметаной с чесноком, можно лимонным соком. Что предпочитаете?

Выбор был явно небольшой, но… Грех жаловаться. Различные соусы со специями могут только испортить ВКУС МЯСА.

– И то, и другое, – он улыбнулся официанту. Тот кивнул и ушел.

– Я здесь уже давно, – сказал старик, словно продолжая прерванный разговор. – Здесь все, как в прежние времена. Мне это нравится. Здесь я не чувствую себя таким старым, не то, что там, – он скосил глаза на окно. – Там все по-другому, но не здесь. Ты понимаешь, о чем я говорю, сынок?

"Черт меня побери, если я понимаю", – подумал он, но утвердительно мотнул головой.

– Здесь здорово, – старик надолго закашлялся и сразу после этого закурил "Кэмел" без фильтра. Так, словно это была не сигарета, а обычный леденец от кашля. – Ты куришь?

– Да.

– Угощайся, – старик протянул ему пачку и щелкнул "Зиппо".

Он закурил и увидел, что пепельницы на столе не было.

"Надо будет попросить официанта…" – промелькнуло в голове, но в следующую секунду старик стряхнул пепел прямо на усыпанный опилками пол. А потом еще и сплюнул: ловко вытолкнул языком слюну между большими и желтыми передними зубами.

– Здесь никто так не может плевать, как я. Поэтому меня и зовут – Джо Смачный Плевок.

"Кажется, это начинает переходить всякие границы", – подумал он. "А, какого черта!" – и тоже стряхнул пепел на пол.

Странно, что он сразу этого не заметил: полы в стейк-хаузе были посыпаны свежими, приятно пахнущими опилками. Он снова вспомнил про удачную метафору. "Секунды – опилки времени". Хорошо бы не забыть.

Старик шумно выпустил дым, запутавшийся в его густых усах, и вздохнул.

– Да-а-а… Старики уходят, и на смену им приходят такие ребята, как ты… Полтора месяца назад проводили Котенка Билла… Вот уж был парень, так парень. У него был глаз и два уха. Не то, что у меня – всего одно ухо и шесть хвостов.

Гость неторопливо курил и потягивал пиво, но слова старика заставили его вздрогнуть.

"Кажется, теперь я начинаю понимать. Здесь собираются сумасшедшие". Он покосился на метра; тот перехватил его взгляд, приветливо помахал рукой и постучал по запястью, а потом выкинул два пальца. Наверное, это должно было означать, что его стейк будет готов через две минуты.

"Одно ухо", – он внимательно осмотрел старика. Длинные седые волосы не давали разглядеть, сколько именно ушей под ними скрывалось, но… "Но уж шести хвостов у него точно нет".

Он напрягся, ожидая от старика какой-нибудь отвратительной выходки: чего еще ждать от безумца?

А тот, как ни в чем ни бывало, продолжал:

– А Прыщавый Ллойд? Конечно, ему далеко до Котенка Билла, но тоже малый был не промах. Он это делал отверткой. Знаешь, ставил ее вот так, – старик хлопнул себя по шее, – и бил по рукоятке. Ну, а уж дальше-то все просто, – он засмеялся сухим каркающим смехом, будто и впрямь сказал что-то смешное. – Да-а-а… У Котенка был глаз и два уха, а у Ллойда – только глаз. И он сдох, как паскуда, так и не успев заработать уши. На прошлой неделе хоронили – может, смотрел по телевизору.

"Вот уж сомневаюсь, что похороны безухого Ллойда показывали по телевизору… Нет, что-то показывали – умер один известный телеведущий, но, по-моему, с ушами у него было все в порядке. Да и на Ллойда он не тянул – больно уж рязанское у него было лицо. Да его так и звали – Василий Степанович…".

– Конечно, – разглагольствовал старик. – Одно дело – окочуриться в своей постели, и совсем другое – умереть в Час Быка. Малютка Стив так и говорит – я, мол, хочу умереть в Час Быка, добывая рог. Э, постой! – спохватился старик. – Да ты, наверное, не знаешь, что два глаза – это рог? А? Знаешь?

– Нет. Но теперь буду знать. Спасибо, – почему-то ему захотелось поскорее съесть свой стейк и отвалить.

– А только таких ребят, которые сумели бы заработать рог, пока нет. Нет! – старик развел руками. – Это не так-то просто, парень. Можно всю жизнь есть мясо с кровью, но так и не заработать рог… Сколько тебе лет? – перебил он себя.

– Тридцать четыре…

– Э-э-э! – старик махнул на него рукой. – По-моему, ты поздно пришел. Не видать тебе рога. Попомни мое слово! Самое большее, на что ты можешь рассчитывать – это глаз. Ну, может, еще пара-тройка ушей, – старик с сомнением оглядел его. – Да нет, что я говорю? Какие пара-тройка ушей? Ты жидковат, парень. Ты наверняка и глаза-то не заработаешь!

– Эй, Смачный Плевок! – окликнул его метр. – Что ты там говоришь нашему гостю? Дай парню сначала отведать мяса!

– Сожрать кусок мяса любой дурак сможет! – огрызнулся старик. – А я говорю ему, что он и глаза-то не заработает!

Метр загадочно улыбнулся и промолчал.

– Не обращай на него внимания, сынок! Красавчик не смыслит в мясе ни хрена – даром что метр! Скажу тебе по секрету – у него даже уха-то нет! Уха! Ты понимаешь, о чем я говорю? – старик взял странный предмет, лежавший перед ним на столе, и потряс перед глазами гостя.

Только теперь до него дошло, что это за предмет. Ухо. Обыкновенное коровье ухо. "Нет, бычье", – поправил он себя. "Похоже, телок здесь не держат".

– Выпей пива, сынок! Тогда ты лучше почувствуешь вкус МЯСА!

Он, как загипнотизированный, взял со стола свою бутылку и вылил остатки пива в рот.

– Так вот, я говорил тебе про Малютку Стива…

– Ну да, про того, который хочет умереть в Час Быка, добывая рог… – механически повторил он. За год писательства у него стала хорошая память на слова.

– Точно, – похвалил старик. – Я так и сказал. Малютке Стиву еще нет и пятидесяти, и, можешь мне поверить, он будет первым, кто добудет рог. Погоди! Дай ему еще годиков пять-шесть, и обязательно добудет. Ему так везет со жребием – как утопленнику! Но самое главное – у Стива есть свой стиль! Он даже кувалду не берет! – старик поднял желтый прокуренный палец. – Ну, может, брал пару раз, пока был такой зеленый, как ты… Но потом – нет. Ни кувалду, ни отвертку! Когда ему везет в жребии – а везет ему часто, я же тебе сказал – Красавчик убирает эту кувалду от греха подальше. Ха-ха-ха! – старик снова закашлялся, плюнул на бычок и ловким щелчком среднего пальца прилепил его к стойке.

Метр укоризненно покачал головой; подоспевший официант убрал бычок тряпкой.

– Да… Красавчик прячет к чертовой матери эту кувалду, потому что если Стив ее увидит, то может разозлиться и засветить ею Красавчику между глаз! Вот такой у него характер! Да ты обернись! Видишь, через два стола от нас мужика со шляпой? Это он и есть!

Гость осторожно обернулся. Через два столика от них сидела шумная компания из четырех здоровенных мужиков, но один, со шляпой, висевшей на спине, выделялся даже среди них. "Не зря его прозвали Малюткой…" – подумал гость. Малютка Стив повернул голову, и его профиль показался гостю знакомым… Он его где-то видел… Точно где-то видел… Это длилось одно короткое мгновение. Малютка Стив поднял руку высоко над столом и ударил по нему так, что пол во всем заведении задрожал.

– Рыба! – хрипло выкрикнул он. – Считаем бабки!

– Ты отрубил мне "баян"! – набросился на него напарник. Странно, но и это лицо показалось гостю знакомым. Причем знакомым не лично, а как бы… По телевизору, что ли… Или из газет.

Яркий свет, густой табачный дым, клубившийся над столами, и эти шутовские наряды делали лица завсегдатаев какими-то другими. Он бы ни за что не подумал, что такие лица можно встретить на улице или в метро. Нет, наверное, только здесь, в "Куске мяса".

– Послушай, сынок… – старик нагнулся к нему и понизил голос до шепота. – Я знаю, что это ничего не меняет, но… Красавчик водил тебя на кухню?

– Да.

– Сколько там лежало кусков мяса, не помнишь? А?

– Три… Один мне сейчас принесут. Метр сказал, что это – за счет заведения…

– Это само собой, – отмахнулся старик. – Разве можно нарушать традицию? Я не про то. Если осталось всего два куска, значит… – он не договорил.

Зазвенел колокольчик, и в ресторан вошли еще два посетителя. Судя по внешнему виду, они бывали здесь часто: кожаные штаны, сапоги и клетчатые фланелевые рубашки.

Тот, что вошел первым, с порога спросил:

– Я не опоздал?

– Ты вовремя, Бумажный Хью! – ответил метр и поставил на стойку две бутылки пива. – А как поживает Засранец Глен? – обратился он ко второму вошедшему. Тот пробурчал в ответ что-то неразборчивое, но не обиделся на такое обращение.

– Засранцем его прозвали потому, что в первый раз он обделался от страха, – хихикая, пояснил старик. – Но парень не сдался – пришел еще раз. А потом еще. Так и ходит теперь. Молодец! Другой бы на его месте носа сюда больше не показал, а этот – нет! Понимает толк в мясе! Понимаешь, сынок, прозвище – это такая штука… Это не имя: прозвище не получаешь, его зарабатываешь. На всю жизнь. Имей в виду! Тебя как зовут, сынок?

– Александр.

– Ну, надеюсь, это недолго. Сам говоришь – на кухне осталось всего два куска. Ты уж не осрамись. Понимаешь, гость в первый раз может и не тянуть жребий! Может просто потребовать свое законное право добыть мясо! Ты можешь потребовать, сынок! У меня в свое время духу не хватило, а сейчас, если бы можно было вернуть все назад…

Они не заметили, как рядом с их столиком оказался Бумажный Хью.

– Заткнись, Плевок! – сказал он и обратился к гостю. – Не надо, парень, этого делать. Пусть все решит жребий. Мне остался всего один хвост до глаза, и не советую становиться у меня на пути…

– Жену дома гоняй! – огрызнулся Смачный Плевок. – Здесь, слава Богу, никто пока не ЗВЕНИТ!

– Не звенит, говоришь… – Бумажный Хью усмехнулся, и гостю совсем не понравилась его усмешка. – Это мы еще посмотрим… – он потрепал гостя по плечу. – Помни, что я сказал, парень.

Вместе с Засранцем Гленом они прошли в дальний угол и заняли свои места.

Происходящее все больше и больше напоминало сумасшедший дом. Он уже хотел встать и уйти, но в это время официант принес стейк. Огромный дымящийся кусок мяса, со следами прутьев от решетки на подрумяненных боках. Мясо, как и обещал плакат, оказалось с кровью, наполовину сырое внутри, но при этом удивительно мягкое; казалось, оно само таяло во рту.

Гость принялся есть.

– Красавчик! – подал голос из своего угла Бумажный Хью. – Два мяса!

Дальше случилось неожиданное. Метр вытащил гонг и поставил его на стойку. Он размахнулся колотушкой, ударил в гонг и громко объявил:

– Час Быка, джентльмены!

* * *

Если бы кто-то рассказал ему об этом, он бы ни за что не поверил. Да что там не поверил? Он поймал себя на мысли, что никогда не смог бы так придумать, а уж с фантазией у него все было в порядке: писательство – это ведь не что иное, как бред разнузданной фантазии. Видимо, у него она была не такая разнузданная, как у тех, кто основал это заведение. Как у тех, кто был его завсегдатаем.

Зал наполнился скрипом и грохотом; скрипели кожаные штаны и падали отодвигаемые скамейки. Мужчины во фланелевых рубашках подошли к метру. Они что-то кричали, говорили, просили… Малютка Стив стучал громадными кулаками по обшарпанной стойке и что-то требовал.

Метр выставил перед собой ладони, призывая их успокоиться, но прошло несколько минут, прежде, чем это подействовало.

Гость отодвинул тарелку (оловянная тарелка была размером с руль тяжелого грузовика – еще одна деталь местного колорита) со стейком, нагнулся к старику и вполголоса спросил:

– Что здесь происходит?

Смачный Плевок посмотрел на него так, словно видел впервые. Он задумчиво пожевал губами:

– На дебила ты, вроде, не похож, сынок… Может, ты просто глухой? – он помолчал немного, будто обдумывал эту глубокую мысль. – Да нет, вроде и не глухой. Мы же с тобой только что разговаривали. Тогда чего ты спрашиваешь? Он же ясно сказал, – старик кивнул на Красавчика, застывшего за стойкой с поднятыми руками, – настал Час Быка.

– Час Быка, джентльмены! – повторил метр, открыл неприметную дверь за стойкой и пригласил. – Прошу всех желающих пройти за мясом!

Толпа превратилась в длинную разноцветную змею, потихоньку втягивающуюся в узкую дверь. Теперь все молчали: слышен был только скрип и звон подковок на каблуках ковбойских сапог.

Старик поднялся из-за стола, заправил рубашку в штаны.

– Пошли, сынок! И – помни мои слова. Тебе лучше воспользоваться правом гостя. Если ты сразу скажешь об этом Красавчику, никакой жеребьевки не будет. Ну, а если не скажешь… Поверь, когда-нибудь ты об этом пожалеешь. Сильно пожалеешь.

Он не понимал, что это должно означать, да и не собирался придавать словам старика большого значения. Он подумал, что сейчас самое время подняться и уйти.

Он так и сделал. Пользуясь тем, что никто на него не смотрел (ковбои, будто крысы, зачарованные дудочкой крысолова, медленно исчезали в темном коридоре), он подошел к двери и только тут заметил, что перед выходом висит еще один плакат.

"Если ты чего-нибудь добился в этой жизни – распишись. Если нет – добейся. А потом приди и распишись".

Дальше было пустое место. Огромный белый лист, на котором не значилось ни одной фамилии: только три прозвища. Первым стояло – Малютка Стив.

Он всего на пару секунд задержался у странного плаката, но этого оказалось достаточно. Метр подошел и крепко взял его за руку чуть повыше локтя.

– Пойдемте. Ваша очередь.

– Куда? Зачем? – он попробовал освободиться, но пальцы у метра были сильнее медвежьего капкана.

– Вы ведь уже поели мяса… Вам понравилось?

– Да, очень вкусно… Спасибо. У меня сейчас нет с собой денег – я оставил их дома… Если какие-то проблемы – я приду позже и заплачу… Но вы сами сказали…

Метр поморщился.

– Здесь нет никаких проблем. Деньги – это ерунда. Поверьте, мужчина всегда найдет, чем заплатить за кусок мяса с кровью. Если он, конечно, не ЗВЕНИТ. Пойдемте, вас ждут. Сегодня у вас, как у гостя, есть исключительное право решить все без жребия. Пойдемте.

Метр мягко увлек его за собой.

"В конце концов, чего я испугался? Я уже был там. Кухня как кухня. Только чаду много. Но ведь так всегда бывает, когда жаришь мясо. Еще один дурацкий ритуал, вроде бесплатного стейка и пива для новичка. Может, мне это пригодится для новой книжки?".

За этот год он научился использовать в деле все. Радости, печали, страхи и множество различных мелких наблюдений, которые делал постоянно.

Весь этот год прошел под девизом: "Если судьба забрасывает тебя лимонами – собери их и сделай лимонад!".

"Час Быка? Это может быть интересным". Он уступил и послушно пошел за метром, правда, не удержался и оглянулся на плакат рядом с дверью: "Если ты чего-нибудь добился в этой жизни…".

Три прозвища… Всего три?

Метр подтолкнул его перед собой, и он вошел в узкую дверь. Он уже собирался направиться на кухню, но метр остановил.

– Нам сюда!

Та дверь… Железная дверь в стене, от которой тянуло холодом, она была открыта. Ему показалось, что из проема валит пар. И еще – доносится запах навоза.

– Сюда? – он надеялся, что ослышался, но метр, оставаясь по-прежнему вежливым, был непреклонен.

– Сюда.

Он вошел и первое, что поразило его – размеры помещения. Казалось, это был большой амфитеатр. Где-то далеко внизу, на бледно-желтом фоне, он различил густое черное пятно. Вдруг пятно дернулось; послышался оглушительный рев.

Метр закрыл за собой дверь на ключ и протянул руку к выключателю. В глаза ударил слепящий молочный свет; настолько мощный, что в первый момент он зажмурился. Когда глаза постепенно привыкли к свету, он огляделся.

Теперь амфитеатр казался ему не просто большим – огромным. На арене, усыпанной опилками, стоял черный бык. Чудовищный бык. Толстая кожа на мощной шее, собираясь тяжелыми складками, свисала почти до самой земли, как борода. Бык что-то жевал, пригнув массивную, как телевизор с диагональю в двадцать дюймов, голову, увенчанную парой острых и длинных рогов.

"Рог", – почему-то вспомнилось ему. "Еще никто не сумел заработать рог".

На морде быка что-то блеснуло, и, приглядевшись, он увидел, что это кольцо, продетое в ноздри. К кольцу была привязана веревочка длиною около полуметра. Не очень-то длинная веревочка.

– Пойдемте, – подтолкнул его метр. – Час Быка настал.

Он заметил, что в руках у метра появился небольшой мешочек.

"Наверняка из бычьей кожи. Ну да, разве может быть по-другому? Ведь это – Час Быка. Или я ошибаюсь?".

Но ошибки не было. Метр еще раз подтолкнул его, и он направился к остальным. Бык, уловив движение на трибунах амфитеатра, снова заревел и стал рыть копытом землю.

Они подошли к группе ковбоев – "ну, а как их прикажете еще называть? ковбои и есть" – и гость почувствовал на себе тяжелые взгляды. Выжидающие взгляды.

– Итак, джентльмены! – громко и торжественно объявил метр, словно открывал аукцион "Сотби'с". – Нам предстоит решить, кто сегодня добудет МЯСО.

В ответ – возбужденное сверкание глаз и нестройный гул голосов.

– Подождите! Не будем торопиться! Не забывайте, что среди нас – гость! У него есть почетное право – отменить жеребьевку и попытаться добыть свое первое в жизни МЯСО!

Он отшатнулся, словно слова метра ударили его.

– Как это? Добыть мясо?

– Как обычно. Впрочем, может, у вас есть какой-нибудь свой, оригинальный способ? Это только приветствуется.

Метр улыбался. Ни дать ни взять – змей-искуситель в райском саду. Вот только гость не видел в этом никакого искушения.

– Позвольте… Вы предлагаете мне… Зарезать его?

Он услышал смех. Малютка Стив потирал багровые ручищи и смеялся ему прямо в лицо, Смачный Плевок с улыбкой кивнул, Засранец Глен часто хихикал, словно рассыпал горох, – все смеялись, и только Бумажный Хью смотрел на него с нескрываемой злобой.

"Мне остался всего один хвост до глаза, и не советую становиться у меня на пути…". Черт побери!

Он снова попытался вспомнить, кто же ему подкинул эту идиотскую идею – заглянуть как-нибудь в стейк-хауз "Кусок мяса". И не смог. По крайней мере, среди ковбоев этого человека не было – в этом он был уверен наверняка.

– Нет, не зарезать, – поправил его метр. – Добыть. Добыть себе и своим приятелям кусок мяса с кровью. Поверьте, в жизни любого мужчины наступает такой момент. Если он, конечно, мужчина. Если он не ЗВЕНИТ.

"Снова толкует про какой-то ЗВОН. Интересно, что он имеет в виду?".

– Я вижу, мне надо объяснить гостю наши правила. Они просты, – метр широко развел руками, словно призывал всех собравшихся в свидетели. Мужики закивали. – Здесь собираются люди, которые едят только мясо. Мясо с кровью…

Эти слова "мясо, кровь"… Они звучали, как заклинание.

– Но мы едим только то мясо, которое добывает один из нас. Мы не режем быка, дорогой мой. Мы же не на мясокомбинате, – метр с отвращением поморщился, словно кто-то предложил ему съесть тухлую лягушку. – Мы его добываем. Этот бык, – он, не глядя, ткнул пальцем за спину, – совсем не та невинная четырнадцатилетняя девочка, которую может оттрахать каждый, у кого в карманах полно зеленых бумажек. Он УМЕЕТ постоять за себя.

Гость, не удержавшись, снова взглянул на быка. "Это точно. Он УМЕЕТ постоять за себя".

– Тот, кому выпадает удача…

"Может, я последний идиот, но убей меня Бог, если я понимаю, в чем здесь заключается удача…"

– …выходит на арену с пустыми руками. Его задача – поймать быка за веревочку, привязанную к кольцу. Тогда бык становится смирным. Нос – очень нежное место. Здесь главное – не переусердствовать. Если дернуть слишком сильно, можно вырвать кольцо, и тогда быка ничем не удержать. Иногда на этом все заканчивается…

Метр выдержал паузу, и ковбои шумно выдохнули. Гостю показалось, что он уловил в этом выдохе что-то сладострастное.

– …но если счастливчику удается поймать быка и привязать его к столбу, тогда дело, можно сказать, в шляпе. Главное – привязать поближе к столбу. После этого счастливчик берет цепь и привязывает быка цепью. Ну, а дальше – на ваше усмотрение, – метр широко улыбнулся; казалось, что он рассказывает о необыкновенном вкусе нового сорта мороженого.

– Тут уж вам предоставляется полный выбор. Вы можете сразу вонзить нож ему в шею и легким взмахом, – метр изящно взмахнул рукой, словно фокусник, сдергивающий платок с цилиндра, откуда должен появиться ушастый кролик, – перерезать ему горло. Сонные артерии, если так понятнее. Можете сначала ударить его кувалдой в лоб, чтобы оглушить. А можете…

– Как Прыщавый Ллойд, – не удержался старик.

– Заткнись, Смачный Плевок, – не оборачиваясь, бросил метр. – А можете приставить ему к шее позади черепа отверку и вогнать ее по самую рукоятку в спинной мозг. Тогда бык упадет на колени и, поверьте, он будет полностью в вашем распоряжении. Как та самая девочка, когда вы дадите ей сотню баксов за отсос.

Гостю показалось, что метр сейчас облизнется от удовольствия.

– Вам, как человеку, впервые отведавшему настоящего мяса, предоставляется исключительное право – отменить жеребьевку. Взять все в свои руки.

"Надо немедленно уйти отсюда…".

– Я хочу уйти, – твердо сказал он. – Я не собираюсь участвовать в вашем шоу. Вы можете забавляться со своим мясом, сколько хотите, а мне это не по душе. Извините, ребята, – теперь ОН смеялся им прямо в глаза. – Но, по-моему, вы все здесь просто чокнутые. Адью! – он махнул рукой и направился к двери.

– Эй! – послышался громкий довольный крик. Он узнал голос Бумажного Хью. – Ребята, да он ЗВЕНИТ!

– Еще как звенит!

– Ха! Здесь не любят тех, кто звенит!

Он остановился и обернулся. Метр подошел к нему, поднял руку, успокаивая всех собравшихся.

– Итак, если я вас правильно понял, вы отказываетесь от своего права гостя?

– Я что, похож на идиота?

– Похож, сынок! – голос Смачного Плевка.

– Тихо! – снова метр. – Ладно. Честно говоря, я так и думал. Тогда будем тянуть жребий, – в его руках снова появился мешочек из бычьей кожи. Метр встряхнул его; послышался стук. – Кто первый?

– Пожалуй, я! – Малютка Стив отделился от толпы. Он запустил руку в мешок, долго там копался и наконец вытащил белый перламутровый шарик. Малютка тяжело вздохнул и отошел на место.

– Моя очередь! – крикнул Бумажный Хью. Он тоже долго возился в мешочке, но и ему достался белый шарик.

Это повторилось восемнадцать раз. Все ковбои вытащили белые шарики.

– Ну, а теперь – вы, – метр протянул ему мешок.

Гость нервно усмехнулся.

– Это что, специально подстроено? – и все же, повинуясь какому-то непонятному порыву, он сунул руку и… Достал черный шарик. – Эй, вы хотите меня подставить, да?

Он смотрел на лица ковбоев, но не видел прежних улыбок; теперь все были очень серьезными.

– Это ваш жребий, – сказал метр.

– Ерунда! Я все равно не собираюсь идти туда… – он дернул подбородком, показывая на арену. – Я не настолько…

– Вы отказались от своего почетного права, – прервал его метр. – Мы отнеслись к этому с пониманием. Открою вам маленькую тайну: никто из стоящих здесь не воспользовался в свое время этим правом, – ковбои смущенно молчали. – Но право – это одно. А жребий – совсем другое. Теперь вы ДОЛЖНЫ добыть мясо.

– Ничего я не должен. Послушайте, я просто не буду этого делать. И не думаю, что вам удастся меня заставить. Открывайте дверь, я пошел!

– В нашем заведении, – медленно, раздумчиво, словно в пустоту, сказал метр, – звенит только колокольчик над входом. И больше никто. Я хочу донести до вас одну простую мысль. То, что висит у мужчины между ног, ко многому его обязывает. Но очень немногие об этом помнят и потому ЗВЕНЯТ. Ходят и звенят своими яйцами, как медными колокольчиками. И даже не замечают этого. Так вот. Если вы не хотите пойти нам навстречу и добыть мясо, тогда мы окажем вам одну услугу, – он щелкнул пальцами. Откуда-то из-за спин ковбоев показался Засранец Глен. Он тащил в руке большой тяжелый сверток из – "ну конечно же, черт возьми, из бычьей кожи!".

Глен положил сверток на бетонный пол и принялся его разворачивать. Гостю стало нехорошо. Он с трудом проглотил слюну и уставился на ТО, что лежало в свертке.

Сначала он увидел кувалду. Древко было отполировано множеством рук и тускло блестело. На самой кувалде он различил прилипшие черные волоски. Его замутило. Дальше появилась отвертка; ее жало заржавело, но никто и не думал счищать ржавчину – может, в память о Прыщавом Ллойде, а может, чтобы никто не забывал ее истинного назначения? Потом – цепь. Полутораметровый кусок, набранный из толстых колец. И, наконец, длинный острый нож.

– Кто хочет добыть мясо? – глухо сказал метр.

Восемнадцать глоток, как одна, выдохнули "Я!". Метр обвел строй ковбоев пристальным взглядом.

– Учитывая исключительность сложившихся обстоятельств, я думаю, что это будет…

Повисла тишина. Пауза тянулась бесконечно. Гость застыл на месте. Он не мог пошевелиться. Чувство нереальности происходящего придавило его, как огромная бетонная плита.

– Бумажный Хью! – выкрикнул метр. – Ему нужен всего один хвост до глаза.

И снова… Бред! Восторженное улюлюканье, крики, смех… И даже – аплодисменты.

– Но сначала Хью должен избавить нас от звона!

Метр схватил гостя за руку. Тот пробовал дернуться, но Засранец Глен, вскочив с колен, схватил его за другую руку.

Бумажный Хью, не торопясь, засучивал рукава. Затем он подошел и, размахнувшись, ударил гостя в живот. У несчастного потемнело в глазах. Если до того момента у него и были какие-то мысли о сопротивлении, то сейчас они пропали. Он согнулся, как складной нож, судорожно хватая ртом воздух.

– Я же предупреждал тебя, парень, – Хью опустился на одно колено и принялся расстегивать гостю штаны. – Эй, ребята, да тут целые колокола! Не выношу я этого ЗВОНА!

– К черту их, Хью!

– Режь, парень!

– Не тяни! Пора добывать мясо!

"Кастрация Бонифация – сложнейшая операция!" – пронеслось в голове у гостя. Эта старая, известная еще со школьных времен присказка теперь казалась ему совсем не смешной. И даже – не глупой. Напротив, очень даже уместной в сложившихся обстоятельствах.

Он дернулся, но все было напрасно. Метр и Засранец Глен крепко держали его.

Он почувствовал прикосновение холодного лезвия и еще – ощутил, насколько оно острое. Как бритва. Один взмах…

Он пытался заглянуть в глаза Бумажному Хью: увидеть, действительно ли он СМОЖЕТ это сделать? "Конечно, сможет. Парень, который только и МЕЧТАЕТ о том, чтобы выйти один на один с огромным быком, отрежет мне яйца, не задумываясь…".

В движениях Бумажного Хью сквозила неторопливая обстоятельность.

– Эй, дайте мне кто-нибудь жгут… Я не хочу пачкаться в его вонючей крови: он же – не бык!

У него больше не оставалось сомнений: здесь собрались одни сумасшедшие. И этот Бумажный Хью – самый опасный из всех.

Хью сильно сдавил его мошонку и оттянул вниз.

– ПОСТОЙТЕ! ПОСТОЙТЕ! – завопил он.

– Вы хотите что-то сказать? – учтиво осведомился метр.

– Да, да… Я… согласен.

Хью остановился. На лице его читалась досада.

– Нет, голубчик, – покачал головой метр. – Так не годится. Мы больше не спрашиваем вашего согласия. Лучше скажите – вы ХОТИТЕ добыть мясо?

Он с трудом перевел дыхание. Посмотрел на свои голые ноги. На то, что, по утверждению этих сумасшедших, звенело. Он почувствовал, как сердце его наполняется злобой и решимостью.

– Я хочу… Я ХОЧУ добыть мясо!

Стальные захваты, державшие его руки, мгновенно ослабли. Метр хлопнул его по плечу.

– Ну так докажите!

Он нагнулся, надел штаны, застегнулся.

Метр указал на узкую лесенку, уходящую вниз.

– Прошу!

Он обернулся и выразительно посмотрел на кувалду и нож.

– Сначала его нужно привязать, – ласково сказал метр.

Он кивнул. И стал медленно спускаться, глядя себе под ноги. На быка он старался не смотреть.

* * *

Когда-то он даже не задумывался, откуда берется МЯСО. Котлеты, пельмени, антрекоты, бефстроганов, гуляш и прочие блюда были для него просто едой. Эту еду не приходилось добывать – достаточно было пойти в магазин и оставить там немножко смятых замусоленных бумажек. А взамен он получал мясо. Не МЯСО, а просто мясо. Замороженное, прокрученное через мясорубку, иногда – охлажденное, иногда – парное… Как бы то ни было, мясо всегда оставалось мясом. С маленькой буквы. И он даже не предполагал, что когда-нибудь будет думать о нем с большой.

Раньше он смотрел корриду по телевизору. Красивый матадор, затянутый в расшитые золотом одежды, красный плащ, бандерильи и, конечно же, мулета – шпага, пронзающая сердце быка. Но… На корриде быка убивали из любви к красивому убийству. Коррида – это искусство, пусть и непонятное многим (в особенности – вегетарианцам, ха-ха!).

А в том, что ему предстояло, не было никакой красоты. Он ДОЛЖЕН был добыть мясо. "Для себя и своих приятелей". МЯСО с кровью – такое, какое они любят.

Это ничуть не напоминало поход в мясной отдел магазина. И уж тем более не смахивало на корриду. Это было… Что-то совсем другое. Он шел добывать МЯСО.

Спустившись по лестнице до самого конца, он замер. Бык стоял на месте и жевал. Он попытался вспомнить все, что знал о быках.

"Бык – это муж коровы… Корова дает молоко. У нее есть титьки, которые называют… Вымя. Да. Но при чем здесь корова? Так. Еще раз. Бык – это… Тьфу, опять не туда! Бык не различает цвета, для него все черно-белое. Вот это уже что-то. Бык плохо видит. Он реагирует только на движущиеся объекты. Если потихоньку, медленно-медленно, подойти к нему и взять за веревочку… Главное, чтобы руки не дрожали, а то я могу вырвать кольцо из его носовой перегородки, и тогда – все…".

Он похолодел, но попытался взять себя в руки и думать дальше.

"Так. А потом – как я его буду резать? Бить его кувалдой в лоб или…".

Внезапно до него дошло, насколько это глупая и смешная мысль. Если он поймает конец веревочки и привяжет быка, то уж зарезать-то как-нибудь сумеет. Сейчас надо думать о другом – как поймать эту чертову веревочку?

Он мысленно вспомнил корриду. Бык бросался на плащ потому, что плащ все время крутился у него перед мордой, а тореадора не трогал, потому что тореадор стоял на месте.

"Ага. Это уже кое-что. Жалко, что у меня нет плаща. Знай я обо всем заранее, я бы, наверное, озаботился. Пошел бы и купил…".

Он представил себя, входящим в универмаг, в отдел мужской одежды. "Мне, пожалуйста, плащ тореадора. Пятидесятый размер, пятый рост". И любезная молодая продавщица с извиняющейся улыбкой ему отвечает: "Какую расцветку предпочитаете? Есть голубые, розовые, желтые, с кружевами и бретельками…". "Красный! Только красный!". "Извините, но красных сейчас нет. Все разобрали. Красные всегда очень быстро разбирают. Особенно новую модель – с двумя удобными кармашками". "Позвольте, а для чего же кармашки?". "Как для чего? Для ЯИЦ, конечно же. Ведь вам отрежут яйца, если вы не добудете МЯСА!".

Он вздрогнул. Подошел к калитке и медленно, словно вытаскивал занозу из пальца, открыл щеколду.

"Фу! Кажется, бык ничего не слышал. И не заметил. Теперь надо потихоньку заходить…".

Он чуть-чуть приоткрыл калитку. В какой-то момент он увидел, что бык пригнул лобастую голову к земле и начал рыть широким копытом землю, усыпанную опилками.

"Чего он так старается? Интересно, быков подковывают или нет? Вроде бы, только лошадей. Странно, а почему быков – нет? У них ведь такие же копыта. Или – крепче? Прочнее?".

Он помедлил. Совсем немного. Ровно столько, чтобы решиться сделать следующий шаг.

"В конце концов, подкованный мне бык достался, или нет, это не имеет значения. Даже если он не подкован, мой череп все равно мягче. И потом, с чего я взял, что он будет топтать меня копытами? Зачем ему в таком случае рога?".

"Два глаза – это рог!". "Я хочу умереть в Час Быка, добывая рог".

Мысли кружились в голове быстрым хороводом. Они вертелись вокруг одной, какой-то самой прочной, стоявшей неподвижно, будто ось. Самая главная мысль. Он пытался ее увидеть, но она все время ускользала от него.

Он остановился и сосредоточился. И наконец смог выделить эту, самую главную мысль. Она была настолько глупой и абсурдной, что он тут же попытался выкинуть ее из головы. Но это оказалось не так-то просто.

Она блестела и переливалась, проступала все четче и четче. Она дрожала у него перед глазами, написанная аршинными красными буквами. Что это за красная краска? Он засмеялся.

"Как что? Конечно, КРОВЬ! Бычья кровь!".

Он снова всмотрелся в большие буквы и подумал, что это можно было бы повесить на стену заведения, как еще один плакат. И, наверное, никто бы не стал возражать. Абсолютно никто.

"А разве плохо умереть в Час Быка, добывая МЯСО – для себя и своих приятелей?".

Ему казалось, что он знает ответ. Причем ответ этот отличается от того, что он дал бы еще сегодня утром. Отличается, как день и ночь; как свет и тьма. Как "да" и "нет".

Он осторожно открыл калитку и вышел на арену. Страх, который только что убежал в пятки, снова прыгнул в сердце и оттуда – выше, в мозг. Хлопнул там, как детский фейрверк, и превратился в еще одну глупую мысль, которую он оборвал на полпути. "Бык – это муж коровы…".

"Ерунда! Бык ничей не муж! Бык, как и я – сам по себе! Бык – это бык! А я – это я!".

Он притворил за собой калитку и закрыл ее на щеколду. Подождал, пока уляжется противное чувство сосания в животе, затем оглушительно выпустил газы и направился к быку, снимая на ходу пиджак.

* * *

Бык заметил движение. Он заревел, как паровоз, пригнул голову и бросился на человека.

Гость остановился. Он приказал себе стоять, замереть, никуда не бежать.

"Иначе он догонит меня и подцепит…".

Человек напряг изо всех сил ноги, чтобы они стали, как колонны – прямые и неподвижные.

Сначала он видел широкую грудь быка, но потом она пропала, скрылась за широколобой головой – бык готовился к атаке. Теперь он видел только дрожащий загривок и перекатывающиеся под черной блестящей шкурой бугры мыщц. "МЯСО… То МЯСО, которое я добуду – для себя и своих приятелей".

Когда до быка оставалось совсем чуть-чуть, он ударил его по морде пиджаком и отскочил в сторону. Бык, словно тяжелый грузовик на полном ходу, пролетел вперед добрый десяток метров и затем, упершись в опилки всеми четырьмя копытами, остановился.

За это время он успел пробежать двадцать шагов к толстому железобетонному столбу, стоявшему в центре арены. В столб было вделано большое кольцо, и теперь он знал, для чего.

Увидев, что бык развернулся и снова бросился в атаку, он опять застыл на месте. Напряг ("зарядил", как говорил когда-то институтский приятель, обучавший его игре в теннис) кисть правой руки, державшей пиджак. И напряг ноги – он очень опасался не выдержать и побежать.

Бык летел на него, но человек уже не ощущал прежнего страха. Теперь время было заодно с ним. Оно замедлило свой ход, проявляя заботу о пустых желудках его приятелей. Как в рапидной съемке, он видел густую вязкую пену, выступившую из черных ноздрей. Пена дрожала, как незастывший холодец, горячие капли медленно отрывались и падали, словно расплавленное олово, а из-под копыт летели во все стороны секунды… "Опилки", – поправил он себя. "Из-под копыт летели опилки".

На этот раз ему показалось, что бык приближается со скоростью асфальтового катка. Он даже подумал, не успеет ли он выкурить сигарету до того момента, когда снова придется отскочить в сторону. Но сигареты – как и зажигалка – лежали в кармане пиджака.

Он снова хлестнул пиджаком по черным бездонным глазам и одним ловким прыжком ушел в сторону. Ему почудился громкий визг тормозов – задние ноги быка задрались в воздух, и рога прочертили в опилках две глубокие узкие борозды.

"МЯСО! Я ХОЧУ ДОБЫТЬ МЯСА!".

Теперь он не бежал – он неторопливо шел к столбу. Он больше не думал, как будет ловить веревочку, привязанную к кольцу – полагался на инстинкт. Оказывается, он ВСЕГДА знал, как добывается МЯСО, и теперь чувствовал, что обязательно добудет его. Обязательно.

Он обернулся на трибуны амфитеатра, ухмыльнулся и помахал рукой. Яркий свет софитов над ареной помешал ему увидеть уменьшенные расстоянием фигурки людей, но он знал, что они машут ему в ответ. Он услышал крики. Пожалуй, можно было сказать – "восторженные" крики.

До столба оставалось совсем немного – всего одна перебежка. Бык искал его. Он не мотал головой, а поворачивался всей тушей.

Человек достал из пиджака сигареты и зажигалку. Прикурил и отбросил пиджак. Теперь он ему не нужен. И то, что это был последний приличный пиджак, ничего не меняло. Он подозревал, что больше никогда не будет носить пиджаки.

– Эй! Я здесь, и я хочу МЯСА! Чем ты можешь ответить?

Бык мгновенно повернулся на его голос и, не раздумывая, бросился вперед. Он словно понимал, что этот человек держит в руках ту волшебную палочку, которая обращает БЫКА в куски МЯСА – большие, вкусные, сочащиеся свежей теплой кровью.

Бык ревел и несся на человека, как торпеда на вражеский линкор… Но… Ему мешали недостатки, свойственные торпеде – он не мог быстро повернуть, изменить свой гибельный курс, и от этого смертельный заряд, заключенный в упругих волокнах его мышц, пропадал впустую. И мышцы с каждой секундой неотвратимо приближались к состоянию МЯСА.

Человек снова отскочил – на этот раз у него даже появилось некоторое изящество в движениях – добежал до столба и ловким щелчком ("ничуть не хуже, чем Смачный Плевок!") отшвырнул сигарету. Он ждал.

* * *

Дальше было неинтересно. Бык в бессильной ярости метался вокруг столба, а человеку достаточно было сделать два шага в сторону, чтобы укрыться от острых рогов. Это продолжалось… Сколько? Пять минут? Десять? Пятнадцать? Он не знал. Он видел перед собой только МЯСО и ждал момента, чтобы положить его на поднос.

Наконец обессилевший бык на мгновение замер, и человек протянул руку и взял веревочку. Он осторожно потянул ее на себя. Бык заревел – но уже не тем, уверенным басом, а тонко, словно обиженный ребенок – и задрал голову, повинуясь движению его руки. Он ДОБЫЛ мясо; пусть не очень красиво, но вполне приемлемо. Простительно – для новичка.

Он привязал веревочку к кольцу, вделанному в столб, и отправился на трибуны. Метр, Малютка Стив и Бумажный Хью ждали его у калитки.

– Кувалду или отвертку? – спросил метр.

Он вспомнил слова официанта.

"Шеф спрашивает, чем полить мясо? Можно свежей сметаной с чесноком, можно лимонным соком. Что предпочитаете?".

"Кувалду или отвертку?".

– Ни то, ни другое, – ответил он. – Только цепь. И нож.

Метр удивленно изогнул кустистую бровь.

– Как угодно.

Он вернулся к столбу. Воткнул нож – почти по самую рукоять – в землю. Развязал веревочку и слегка подтянул ее. Бык задрал голову и прижался к столбу. Веревочка натянулась, как струна.

"Может, у вас есть какой-нибудь свой, оригинальный способ? Это только приветствуется…".

Он не знал, насколько его способ будет оригинален; ни разу в жизни ему не приходилось видеть, как забивают быка; но он думал, что удобнее будет сделать так.

Он обмотал цепью рога ("если привязать за шею, цепь может помешать резать"), завел концы за столб. На одном конце цепи был крючок, и он вставил крючок в звено. Но все равно ему не удалось притянуть быка вплотную к столбу. Тогда он, изогнув руку, локтем надавил на веревочку; бык жалобно заревел и подался вперед, а он, выбрав слабину, зацепил крючок за другое звено цепи.

Наконец он добился чего хотел: бык стоял вплотную к столбу, запрокинув голову набок. Он вытащил нож и подошел к быку.

"Вот она, незащищенная шея! Бери да режь!". Он примерился, собрал в кулак складки толстой кожи, свисавшие, как борода. Оттянул (почти как Бумажный Хью оттянул полчаса назад его яйца, чтобы… Чушь! Он не ЗВЕНЕЛ!) кожу, развернул нож лезвием в сторону шеи и резко ударил. Лезвие вошло в шкуру с хрустом; будто он наступил на капустный лист. Он нажал на нож, удивляясь, насколько тот был хорошо наточен (хотя – чего удивляться, он ведь успел ощутить это своими собственными яйцами…), почувствовал, как под лезвием что-то лопнуло; будто он перерезал туго натянутую резинку; из раны ударил фонтан темной густой крови.

Кровь забрызгала рубашку, попала на брюки и ботинки, но… Это не то, о чем следовало беспокоиться. Он добыл МЯСО!

Он увидел, что глаз у быка, оказывается, вовсе не черный. Фиолетовый.

* * *

Зажав в руке нож, он медленно шел к калитке. Кровь капала с лезвия на опилки. Кровь придавала опилкам Времени – секундам – другой смысл.

Первым у калитки его встретил метр.

– Однако! Вы отлично справились для новичка… Признаюсь, я не ожидал… – но в глазах у него было написано совсем другое. Он именно ожидал.

– А как он громко пернул! – восхитился Малютка Стив. – Я даже на трибунах сказал: "Кто здесь квасит капусту?".

– Пердежник Эл, – припечатал Смачный Плевок.

"Понимаешь, сынок, прозвище – это такая штука… Это не имя: прозвище не получаешь, его зарабатываешь. На всю жизнь. Имей в виду!".

"Пердежник Эл", – повторил он про себя и усмехнулся. Ему понравилось. Он это прозвище и впрямь заработал.

Ковбои наперебой хлопали его по плечу, гоготали, как встревоженные гуси, ухмылялись и притворно зажимали носы, показывая пальцами на его зад. Они поздравляли его с первым добытым МЯСОМ.

И даже Бумажный Хью ("почему это он, интересно, Бумажный? Он что, молотил быка рулоном бумаги?") пожал ему руку и сказал:

– Не обижайся, Пердежник Эл. Увидишь – ты бы на моем месте поступил точно так же.

Он осмотрелся. Ковбои тем временем устремились на арену. Кто-то отвязывал мертвую тушу от столба, кто-то уже готовился снимать шкуру; в некотором отдалении, с подносом наготове, стоял шеф-повар.

Он нагнулся к уху Бумажного Хью:

– А ты бы?… Правда, отрезал?

Хью озадаченно посмотрел на него:

– Эл? Мне же остался один хвост до глаза. А за МЯСОМ идет тот, кто помогает танцору избавиться от ЗВОНА. И потом – звенящую кровь смывают только кровью Быка. Это – закон! – он пожал плечами, словно пересказывал старинному приятелю Пердежнику Элу таблицу умножения и недоумевал: "А что ж ты делал в первом классе, дружок?".

– Танцору?

– Ну да. Танцоры – это там, – Бумажный Хью махнул рукой. – За стеной. Те, которые не едят мясо с кровью.

– Я понял. Значит, я больше не танцор?

– Ты что, успел забыть свое прозвище? – снова удивился Хью. – Пойдем, помоешься, а потом тебя ждет подарок.

– Подарок? Неужели меня еще может ждать подарок? – внезапно он почувствовал огромную усталость.

– Пошли, пошли.

В душе он немного пришел в себя. А когда вымылся и вышел в раздевалку, вытираясь махровым полотенцем, разукрашенным черными быками, то увидел, что на скамье лежат кожаные штаны и фланелевая рубашка, а под скамьей стоят остроносые ковбойские сапоги. Но… Все это было не новое. Кем-то поношенное.

– Это традиция, Эл, – пояснил Хью. – Мы носим одежду тех, кто сдох, как паскуда. Это не дает забыть о том, что лучше умереть в Час Быка. Сапоги тебе достались от Прыщавого Ллойда, а одежда – от Тугодума Ларри.

– А как насчет одежды тех, кто умер в Час Быка?

Хью пожал плечами.

– Они уходят в ней, Эл. Как Котенок Билл. Кто знает, может, на том свете им тоже придется добывать МЯСО с кровью?

* * *

Последнее, что он запомнил в этот вечер. Чистый и причесанный, он вошел в зал. Ковбои уже сидели на своих местах. Они ждали его появления; раздались приветственные крики, он благодарно кивнул и сел за свой столик напротив Смачного Плевка.

Он долго смотрел на недоеденный стейк. Сидел, чувствуя, как внутри него копится злоба. Затем схватил тарелку и запустил ею в метра. Тот едва успел увернуться. Тарелка со звоном ударилась в стену; стейк упал на стойку.

В заведении повисло напряженное молчание. Все замерли, ожидая, что произойдет дальше.

– Какого черта меня здесь пичкают тухлятиной? Я хочу свежего мяса! МЯСА С КРОВЬЮ!

Метр улыбнулся, кивнул официанту. Тот послушно убрал тарелку и остатки стейка и убежал на кухню.

Метр упер волосатые руки в стойку.

– Чем полить мясо? Можно сметаной с чесноком, можно – лимонным соком… Чего желает Пердежник Эл?

Он выпрямился, сел ровно. Медленно выпростал ноги из-под стола и вытянул их в проход.

– Пердежник Эл желает, чтобы полили и тем, и другим!

Ковбои дружно засмеялись – так, будто услышали самую веселую шутку на свете.

Смачный Плевок ласково потрепал его по руке. Кожа у Плевка была сморщенная, в старческих коричневых пятнах.

– Кажется, ты понял вкус МЯСА, сынок… Поверь мне, теперь все будет по-другому…

В тот вечер он напился и ничего больше не помнил.

* * *

Он проснулся незадолго до рассвета. В своей комнатушке, которую снимал у дяди Валеры. Вскочил на кровати и увидел бледное пятно окна.

– Сон! – пробормотал он, утирая пот со лба. – Просто страшный сон! Фу! И надо ж было такому присниться. Наверное, я съел мяса на ночь глядя. А на полный желудок чего только…

Он вытер краем одеяла лицо, шею и грудь, затем снова откинулся на подушку. "Ну, теперь можно спокойно уснуть и проспать полдня, а потом уж наведаться в редакцию…".

Он перевернулся на бок, засунул руки под подушку…

Что-то щекотало тыльную сторону кисти. Что-то мохнатое… Что-то…

Он встал и зажег настольную лампу (для него она была настульной, если уж быть точным) рядом с кроватью. Медленно убрал подушку, словно опасался, что "что-то", лежавшее под ней, может исчезнуть.

На простыне лежал хвост. Обыкновенный бычий хвост – самый его кончик. Кисточка.

* * *

Он уже не заснул. Едва рассвело, он побрился, причесался, надел джинсы и свитер (пиджака дома не оказалось, а кожаные штаны не подходили для этого случая) и отправился пешком в ту редакцию, что была ближе других к его дому.

Ему пришлось ждать открытия полтора часа. Все это время он стоял на ступеньках и курил. Он видел, как в здание редакции заходили сотрудники, но не спешил: зачем с самого утра злить редактора своей физиономией? К чему портить человеку рабочий день?

Он подождал еще полчаса – до половины одиннадцатого. В тот момент, когда он щелчком отправил куда-то в область урны очередной окурок, к зданию подкатил черный "Мерседес". Из него вышел элегантно одетый молодой человек. Он-то как раз носил пиджак. И не просто пиджак, а – замечательно красивый, сшитый на заказ пиджак. В движениях элегантного мужчины сквозила неторопливая уверенность. Судя по всему, он был хозяином этого издательства – генеральным директором, главным редактором или черт его знает, кем. Если говорить одним словом – хозяином.

Он застыл, пораженный. Что-то (что-то неуловимое, он бы не смог точно сказать, что именно) в этом лице показалось ему знакомым.

Он машинально, едва ли сознавая сам, что делает, поднес палец к лицу и потрогал глаз. Мужчина взглянул на него только мельком – уделил ему внимания не больше, чем той урне, которую он полтора часа набивал окурками – и прошел мимо. Он толкнул дверь и…

На мгновение поднес руку к копчику и пошевелил пальцами.

Со стороны это было почти незаметно. Просто движение руки и пальцев.

Глаз…

Хвост!

"Так вот почему он Бумажный Хью. Я бы хотел быть Писакой Элом, но… Прозвище – это такая штука…".

* * *

Два хвоста спустя.

Смачный Плевок задерживался. Пользуясь тем, что Пердежник Эл сидит один, и их разговор никто не может слышать, на скамейку рядом с ним опустился Бумажный Хью. К тому времени он уже заработал глаз.

– У тебя есть еще что-нибудь?

– У меня их четыре.

– Тащи.

* * *

Шесть хвостов спустя.

Первый роман напечатали быстро, и сразу – огромным тиражом. Учитывая рекламную кампанию, раздутую в прессе, это был не такой уж и большой коммерческий риск. Иногда ему казалось, что стоит включить электрический чайник, и тот начнет громко булькать: "блестящий", "культовый", "непревзойденный". Сбывалось предсказание Смачного Плевка – "поверь мне, теперь все будет по-другому".

* * *

Одно ухо и восемь хвостов.

Вышли все четыре романа.

Ему везло в жребии. Везло почище Малютки Стива. Теперь Смачный Плевок бурчал:

– Ну и везунчик ты, парень! Похоже, я ошибался! Ты заработаешь глаз прежде, чем я сдохну, как паскуда!

Он улыбался и ласково трепал старика по руке.

– Не говори ерунды! Ты умрешь в Час Быка, как и положено тому, кто ест МЯСО С КРОВЬЮ.

Плевок криво усмехался и качал головой.

* * *

Два уха и девять хвостов.

Они стояли на трибунах и следили за спектаклем. У него было двадцать девять хвостов – до третьего уха оставался всего один. Теперь он на всякий случай носил в кармане жгут; не исключено, что очередной танцор откажется от жребия (в том, что он откажется от ПРАВА, Пердежник Эл не сомневался), и выбор Красавчика может пасть на него. Тогда, прежде чем отправиться добывать МЯСО и зарабатывать тридцатый хвост, ему придется избавить танцора от ЗВОНА. Лучше быть готовым к этому заранее.

Теперь он знал наверняка, что танцору всегда достается жребий. Как это умудрялся делать Красавчик, оставалось загадкой, но черный шарик неизменно доставался новичку. Он понимал, в чем тут дело – человеку нелегко решиться и начать добывать МЯСО. Куда проще сходить в магазин. Но если ты попробовал первый стейк. За счет заведения…

" Поверьте, мужчина всегда найдет, чем заплатить за кусок мяса с кровью. Если он, конечно, не ЗВЕНИТ". Слова Красавчика. Закон заведения.

Новичок оказался неплохим парнем. Пердежнику не пришлость доставать из кармана жгут.

Правда, парень, добираясь до столба, так измотался, что не смог достойно убить Быка, но… Эл знал, что это пройдет.

Когда парень возвращался через всю арену к калитке, он едва стоял на ногах.

Наметанный глаз Пердежника (он же был писатель – в той, ненастоящей жизни) сразу это заметил.

– Эй, парень идет на кривых ногах! – крикнул он.

– Кривоногий Джим, – завопил Малютка Стив. Он по-прежнему был ближе всех к рогу. Эл завидовал ему.

* * *

Четыре уха и два хвоста.

Вышли еще два романа. Они имели не менее шумный успех, чем предыдущие четыре. Деньги, слава, известность… Какие-то непонятные бабы, мелькающие голыми задницами в его постели, как желтые сигналы светофора ночной порой… Замечал он это?

Он пришел покупать квартиру в новом доме. Услужливый риэлтор спросил:

– Извините, а… На какую сумму вы рассчитываете? Я хотел спросить, какой вам нужен метраж? – и он, не сознавая, что говорит, машинально ответил:

– Мне осталось восемь хвостов до глаза.

– Что, извините? – не понял риэлтор.

Он посмотрел на торговца недвижимостью.

– Простите, задумался. Квадратов сто, как минимум… – он помолчал, оценивающим взглядом окинул парня и спросил. – Простите за нескромный вопрос… Вы хорошо танцуете?

* * *

Четыре уха и восемь хвостов.

Они стояли на Новодевичьем кладбище: Бумажный Хью и Пердежник Эл. Это ни у кого не могло вызвать ненужных подозрений: модный преуспевающий писатель и владелец издательства, которое выпускает его книги. Что в этом такого? Обычное дело.

Если бы обычай хоронить государственных деятелей (видных государственных деятелей) в Кремлевской стене до сих пор не вышел из моды, то Засранца Глена похоронили бы именно там. Прокатился бы напоследок на лафете. Но его похоронили на Новодевичьем.

В закрытом гробу: никто не видел, что его изувеченное тело, истоптанное и истерзанное Быком до состояния окровавленной тряпки, обуто в ковбойские сапоги и завернуто в обрывки кожи.

– Он вовсе не был засранцем… – сказал Бумажный Хью.

– Он просто дернул за веревочку немного сильнее, чем следовало, – отозвался Пердежник Эл.

– Знаешь… – Хью оглянулся. – Он ведь был слепой, как крот. Без очков ни хрена не видел. Но никогда не носил их в "Куске мяса", считал, что это делает его похожим на танцора. Не исключено, что он просто промахнулся, хотя раньше… – он не договорил.

– А контактные линзы?

– Контактные линзы… – Хью усмехнулся. – Это было бы нечестно.

– Он умер в Час Быка, – подвел итог Эл.

"Конечно, неплохо это высечь на камне, как эпитафию, но… Мы и так знаем…".

– Смачный Плевок тоже скоро загнется. У него – рак, – сказал Пердежник Эл куда-то в сторону.

– Он сдохнет, как паскуда?

– Кто знает, может ему повезет?

В гробу Засранца Глена лежали четыре уха и четыре хвоста. Хороший счет. Гармоничное число.

– Ты знаешь, что Малютка Стив собрался снимать фильм по одной из твоих книг? – спросил Хью.

– В первый раз слышу. По какой?

– Скажи, по какой ты хочешь. Он ни одну не читал. Но деньги уже нашел.

– Как всегда, будет снимать с размахом?

– Да, ты же его знаешь. Метит на "Оскара", не меньше.

Пердежник Эл пожал плечами.

– Он ест МЯСО С КРОВЬЮ.

* * *

Глаз.

Он смыл с себя кровь Быка, оделся и вышел в зал.

Метр щелкнул пальцами.

– Официант, свежее МЯСО для Пердежника Эла! Он заработал глаз!

Смачный Плевок затянулся неизменным "Кэмелом" без фильтра и надолго закашлялся. Теперь он плевал с кровью, но держался пока молодцом. Ему просто не везло в жребии, чтобы умереть достойно, в Час Быка.

Пердежник Эл открыл пиво, залпом осушил бутылку. Официант принес вторую.

Пердежник Эл встал и подошел к двери. Он не думал, что когда-нибудь придет этот момент. Когда это было? Давно. Пятьдесят хвостов – целый глаз! – назад. И теперь этот момент настал.

Он подошел к плакату, висевшему справа от двери.

"Если ты чего-нибудь добился в этой жизни – распишись. Если нет – добейся. А потом приди и распишись".

Три прозвища. Когда он впервые – танцующей походкой – вошел в "Кусок мяса", их было три.

Малютка Стив.

Котенок Билл.

Прыщавый Ллойд.

Сейчас их было четыре. С тех пор добавилось еще одно.

Бумажный Хью.

Пердежник Эл подошел к плакату, взял висевший на шнурке ("ровно полметра", – отметил он про себя) маркер. Снял колпачок и замер.

В заведении повисла тишина. Он чувствовал взгляды ковбоев, нацеленные в его спину. Взгляды его приятелей, для которых он добывал МЯСО ровно пятьдесят раз. Глаз.

Он добился чего-нибудь в этой жизни? Шесть романов, слава… Говорят, (кто-то из СВОИХ говорил), что и "Букер" не за горами…

Малютка Стив начал съемки фильма по его третьей книге – она ему показалась самой удачной. Самой слезливой. "То, что нужно для танцоров", – сказал Малютка Стив. – "Половина зала будет рыдать и мять себе титьки, а вторая половина – ЗВЕНЕТЬ". Наверняка он был прав. У Малютки Стива безошибочный нюх на такие вещи.

Пусть рыдают, мнут и ЗВЕНЯТ. Они в это время будут есть МЯСО С КРОВЬЮ.

Шесть романов… "Букер"… Фильм… Глаз!

Он отступил на шаг, прикидывая, как будет смотреться его прозвище на доске. Его законное прозвище, которое он заработал, добывая свой первый хвост.

Наверное, красиво.

Все молчали, только Смачный Плевок продолжал кашлять. Он выхаркал здоровенный розовый кусок в алых прожилках крови, дрожавший, как малиновое желе, и сплюнул в опилки.

"Секунды – опилки времени". Он ведь так никуда и не вставил эту метафору. Она осталась с ним. Здесь. Он вспоминал ее всякий раз, выходя на арену, и всякий раз кровь Быка, капающая с ножа, придавала опилкам другой смысл.

Пердежник Эл постоял еще немного, затем надел колпачок на маркер.

– Какого черта? – крикнул он. – Я еще не добыл рог!

Его последние слова растворились в громких воплях одобрения.

Метр дождался, пока крики стихнут, достал гонг, поставил его на стойку и ударил колотушкой.

– Прошу минуточку внимания, джентльмены! Пердежник Эл не стал расписываться – это его дело. Но хочу повторить правила нашего заведения. Все их помнят? Если, – он отчеканивал каждое слово, и Смачный Плевок, самый старый из ковбоев, беззвучно шевелил губами и согласно кивал, – среди добывающих МЯСО появляются пять человек, заработавших глаз, длина веревочки укорачивается ровно наполовину!

И – снова крики. Радостные.

"Наверное, мы сумасшедшие", – думал Пердежник Эл. – "Хотя нет. Мы просто едим МЯСО С КРОВЬЮ".

Все было хорошо. Время посыпало опилками полы в заведении. Кожаные штаны скрипели на деревянных лавках. Стейки шипели на решетках. Над столами клубился табачный дым. Все хорошо.

Пердежник Эл жалел только об одном – о том же, о чем, наверное, жалели все ковбои. Что когда-то он побоялся и не воспользовался ПРАВОМ добыть первое МЯСО – для себя и своих приятелей.

"Нельзя загнать песок обратно, в верхнюю колбу, не перевернув часы… Но можно попытаться умереть в Час Быка, добывая рог! И я сделаю это! Я больше не ЗВЕНЮ. Целый глаз не ЗВЕНЮ!".

Все было хорошо. Он вернулся за столик и сел напротив Смачного Плевка.

– МЯСА!

* * *

Уважаемый читатель! Прошу не обвинять меня в бессовестном плагиате; лучше я сам во всем честно признаюсь.

Конечно же, «Час Быка» – это И. Ефремов; «Кусок мяса» – название одного из «боксерских» рассказов Д. Лондона (я до сих пор его частенько и с большим удовольствием перечитываю); описание заведения и метра – позаимствовано у Стивена Кинга (короткий отрывок, иллюстрирующий технику описания из «Как писать книги»).

Это – три ключевых момента, запустивших мое собственное повествование. Все остальное – только мое, можете поверить на слово.

Ну, а дымящийся стейк, политый сметаной с чесноком и лимонным соком… Наверное, я просто был голоден – все те три дня, что писал рассказ. По крайней мере, если Вам вдруг вздумается пригласить меня на ужин, Вы не будете долго ломать голову над тем, что поставить на стол. Спасибо за внимание! А сейчас – продолжим игру. Ведь чтение (и писание, смею Вас уверить) – это не что иное, как увлекательная игра.

А иначе – какой от всего этого прок?

Дембельский альбом

Он орал на меня. Плевался так, что я не успевал вытираться. Потом он сказал: «Положи руки на край стола». Я положил.

Он бил меня по пальцам ребром линейки. Это чертовски больно: кто не верит, может попробовать. А я смеялся. Все время – только смеялся. И в конце концов он сдался первый.

Он сел на табурет, закурил и дрожащей рукой бросил на стол пачку фотографий.

– На, посмотри, что ты сделал, подонок! – сказал он.

Даже не сказал, а прошипел: голос он сорвал к концу первого часа допроса.

Ну, а чего мне было смотреть? Неужели я не знал, что я сделал? Что я, по-вашему, идиот? Вот уж нет. Может быть, он считает меня идиотом… Может быть. Даже, я вам скажу – скорее всего, считает.

Он думает, что у меня в голове что-то переклинило, и я сделал то, что я сделал. Но он неправ. Переклинило у меня гораздо раньше, а потом… Ну, когда я это сделал… Я был спокоен. И даже – весел.

Я посмотрел на фотографии – только для того, чтобы убедиться, что я был на уровне, не подвел. Справился. И, знаете, я действительно справился неплохо – для первого раза. Думаю, что в следующий у меня получится еще лучше.

И тогда я снова улыбнулся, а он – опять на меня заорал и схватился за линейку. К тому времени мои пальцы уже распухли и посинели, сделались похожими на переваренные сосиски, хотя… Я нечасто видел переваренные сосиски. Я их вообще нечасто видел.

И тогда я сказал ему:

– Дай мне бумагу и карандаш. Я все напишу. Пока еще могу писать.

Я это сделал не потому, что боялся боли. Нет. Просто не люблю, когда на меня орут. Да к тому же, если бы я стал обо всем рассказывать…

Он бы не поверил. Он бы перебивал меня через слово, ехидно щурил глаза и переспрашивал бы – своим противным осипшим голосом:

– Что-что?

Я решил, что лучше я напишу. А потом уж замолчу. И пусть колотит линейкой по МОИМ пальцам, если не боится. Потому что когда-нибудь ему придется за это ответить. Ведь это – МОИ пальцы. Вы понимаете, что я имею в виду?

Ладно, сейчас поймете, если между ушей у вас, конечно, не манная каша.

Он дал мне бумагу и карандаш.

В школе я не был самым первым учеником по чистописанию. Никогда не умел красиво писать, это правда. Но после его линейки получалось еще хуже. Это ерунда, я же никуда не торопился.

Я сел и стал писать.

* * *

Мы жили вместе в одной квартире: отец, мать, ее младший брат и я. Всего – четверо. И если вы подумали, что у нас была огромная квартира, то вы сильно ошибаетесь. Обыкновенная двухкомнатная: в той комнате, что побольше, жили отец с матерью, а в другой – мы с дядькой.

Дядька… Еще до того, как он пошел в армию, я называл его только по имени, я это четко помню. Мне было двенадцать, а ему – восемнадцать. Но после того, как он в 1972-ом году демобилизовался, я звал его только дядькой. И ему нравилось. Знаете, как ему нравилось? О-о-о! Он улыбался всякий раз, когда слышал: "Дядька! Дядька!". А меня звал только – "племянник". Или – ласково – "племяш".

Вот так мы и жили. Помню, он научил меня обращаться ко всем взрослым по имени-отчеству. Знаете, почему? Потому что хотел быть "дядькой". Смешной! Однажды я назвал соседа, Николая Петровича, "дядей Колей". И "дядька", не задумываясь, отвесил мне затрещину.

– Он тебе не дядя, понял? Дядя у тебя один – это я. А тети – вообще нет. Ты бы еще соседку, Аллу Дмитриевну, "мамой" назвал! Только потому, что она – женщина.

– А как же мне его называть? – потирая ушибленный затылок, спросил я.

– Как-как? Николай Петрович! А дядька у тебя один – это я. Запомни хорошенько, племяш!

Ну, и… В общем, я запомнил. Не сразу, конечно. "Дядька" еще несколько раз поправлял меня. В последний раз он ударил меня наотмашь, по лицу; так, что у меня из носа пошла кровь.

Он стоял и смотрел: побегу я жаловаться матери или нет? Я всхлипнул, и он презрительно скривил губы. Но я не побежал жаловаться. Наверное, чувствовал, что он был прав. Вот так он буквально вдолбил в меня этого "дядьку". Выбил из меня это слово – с кровью. Но, если вы вдруг решите, что он был плохим, то попадете пальцем в небо. Или еще куда-нибудь. Нет. Он не только вдолбил в меня это, но и заслужил. Потом. Чуть позже. Об этом я и хочу рассказать.

Вы, главное, должны запомнить одно – с тех пор он стал для меня "дядькой". И – только он. И – навсегда.

Тогда он казался мне очень взрослым. Он вернулся из армии в форме десантника: красивый, как бог – в голубом берете, в тельняшке, в сапогах гармошкой, со стареньким фибровым чемоданчиком в руке.

Он уходил с ним два года назад, но когда вернулся, чемоданчик выглядел куда лучше – дядька покрасил его и покрыл лаком.

Но больше всего мне запомнился его ремень – тонкий, кожаный, бляха ослепительно блестела на солнце и, казалось, от пятиконечной звезды во все стороны расходились лучи.

Потом он объяснил мне, что ремень – не простой. Дядька рассказывал, как он старательно брил ремень, постепенно снимая слой за слоем – поэтому он и стал таким тонким, но не потерял прочности. В бляху изнутри был залит свинец, и она была такая тяжелая, как стаканчик с мороженым. Нет, скорее, два стаканчика. Вам, наверное, может показаться, что я преувеличиваю, но нет – бляха ДЕЙСТВИТЕЛЬНО была очень тяжелой. И еще – она была заточена со всех трех сторон: сверху, снизу и с той стороны, которая оставалась свободной, когда ремень расстегивался.

Это важно, поверьте. Пока не спрашивайте, почему; просто запомните, и все.

Целый месяц дядька ходил по нашему маленькому сибирскому городку и пил. Просто так. Мой отец, работавший инженером на заводе, всегда говорил мне, что пить надо с поводом. В выходные, в получку, в аванс, по праздникам, по субботникам, дням рождения и так далее. Я знаю, вам может показаться, что это – слишком часто, но тогда все пили, и чаще всего – без повода, так что отец на общем фоне выглядел едва ли не трезвенником.

А дядька пил целый месяц – потому что тогда все хотели угостить солдата, вернувшегося из армии. И девчонки смотрели на него как-то по-особенному. Водка тогда называлась "шоколадкой" – потому что стоила столько же.

И, самое интересное, дядька целый месяц не открывал свой чемоданчик. Он так и стоял у него под кроватью, в нашей общей комнате. Понимаете, он не хотел ПЬЯНЫМ открывать свой чемоданчик, словно считал, что может его этим оскорбить. Это отношение передалось и мне, хотя в четырнадцать лет очень хочется залезть под кровать, щелкнуть блестящими замочками и посмотреть, что же там такое: может, патроны? А может – от этой мысли захватывало дух! – настоящий пистолет?

Мне почему-то казалось, что такому человеку, как мой дядька, обязательно должны были подарить пистолет. На память. В благодарность за отличную службу.

Но я не решался. Нет, не то, чтобы я боялся – просто… как бы это сказать, чтобы не звучало совсем глупо? Не хотел осквернять? Ну, наверное, ничего больше в голову не лезет.

Так вот, спустя месяц дядька остановился. "Тормознулся", как сказал он. Это означало, что пил только дома и только вечерами – плодово-ягодное вино из прокисшего яблочного сока; он называл это "слезы дедушки Мичурина". Потом я услышал и другое название – "чернила", но "слезы" звучало как-то лучше. Красивее.

Бутылку водки он выпивал обычно тремя полными стаканами, а "слезы" – четырьмя неполными. Вот это я тоже почему-то запомнил.

В тот вечер мы сидели все вместе на нашей маленькой кухне, дядька и мать пили "слезы", а отец, как аристократ – он ведь был инженером на машиностроительном заводе – пиво. Что толку уточнять, какое пиво? Тогда пиво было просто пивом. Ну нет, загнул, для гурманов существовал "Ячменный колос", но достать его было почти невозможно. Пиво – это бутылка за тридцать семь копеек (двенадцать стоила посуда), без этикетки, а на крышке выбита дата. То есть – пиво могло быть более или менее свежим, но и только.

Отец не любил пить пиво из горлышка (а дядька только так и пил, если не был в пивной, конечно), он наливал желтую жидкость в стакан, и пена в нем держалась ровно три секунды. Раз, два, три – и пены нету! Правда, она все-таки была – целых три секунды, и мы думали, что так и надо.

Отец сказал:

– Не пора ли тебе устроиться на работу? Я определю тебя в наш цех…

– Кем? – беззаботно спросил дядька. – Начальником?

Отец криво усмехнулся.

– Ну, не сразу, конечно. Я думаю, правильнее будет – уборщиком. Отработаешь месяца три-четыре, потом направим в учебно-производственный комбинат, учиться на токаря… Или сварщика…

– Уборщиком?! – у дядьки было такое лицо… Не берусь описать. Ну, примерно, как если бы Юрию Гагарину, только вернувшемуся из космоса, предложили поработать таксистом. – Ты чего?

Думаю, он бы сказал что-то еще, если бы не было матери. Обязательно сказал бы.

Собственно, если бы не было матери, дядька давно бы начистил отцу физиономию, но… Отец был для него СВОИМ, понимаете? Пусть он его не сильно любил, но все же был СВОИМ.

– Понимаешь, – поспешил объяснить отец. – Это нужно для того, чтобы зарплата сохранялась. Уборщиком ты будешь получать девяносто рублей. Это неплохо. А потом, когда пойдешь учиться, завод сохранит за тобой зарплату. Я могу тебя устроить сразу учеником, но тогда ты будешь получать семьдесят пять процентов от оклада первого разряда. Копейки. Рублей сорок. Все-таки девяносто – это…

– Уборщиком?! – повторил дядька. Казалось, он не слышал резонных доводов отца. Даже мне они тогда казались резонными. Но не дядьке.

– Ну, а что такого? – спросил отец. – Подумаешь, всего три-четыре месяца…

– Да-а-а… – задумчиво сказал дядька и налил еще стакан. – Вот это да…

Он выпил и закурил, лихо смяв картонный мундштук "беломорины". Немного покурил, стряхивая пепел в блюдце, а потом объявил:

– Завтра я пойду на автобазу. Хочу работать шофером автобуса. Говорят, они по четыреста рублей заколачивают…

Странно, но мой отец, несколько минут назад приводивший деньги в качестве основного аргумента, вдруг уперся:

– Нет. На автобазе ничего хорошего. Лучше ко мне, в цех… Серьезно, подумай хорошенько…

Но дядька, выпуская колечки, говорил:

– Ездить от столба к столбу. Возить людей… Четыреста колов… Здорово! Ты, небось, меньше получаешь?

Разговор закончился как-то сам собой. Смялся и затих.

Мы с дядькой пошли спать в свою комнату, и он до полуночи рассказывал мне армейские анекдоты; я не всегда понимал смысл, но громко смеялся.

Потом он сказал:

– Ну все, последнюю! – выкурил еще одну папиросу и, отвернувшись, уснул.

Я едва успел его спросить:

– Когда ты мне покажешь, что лежит в твоем чемоданчике? А?

– Завтра, – сказал он и через минуту захрапел.

Я тогда думал, что все мужчины должны спать именно так – с храпом.

* * *

Ночью я проснулся оттого, что захотел пить и писать. Это у меня всегда случалось одновременно. Я на цыпочках пробрался на кухню, открыл кран – тонкой струйкой, чтобы не шуметь – и напился. Потом сходил в туалет, но воду решил не сливать: огромный бачок, укрепленный где-то под потолком, всегда шумел, как Ниагарский водопад.

Я поплелся обратно к себе и, проходя мимо комнаты родителей, услышал:

– Ты должна… Ты должна убедить его пойти на завод.

– Ну почему обязательно на завод, если он хочет быть шофером? – возражала мать.

– Ничего он не хочет. Он сам не знает, чего он хочет. Он просто бездельник. Ему все равно, где работать, лишь бы не работать.

– Но почему именно на завод? – допытывалась мать.

– Да потому, что я ему сделаю койку в общежитии, вот почему! – приглушенно восклицал отец. – Не век же ему здесь жить! Квартира-то у нас не резиновая!

После этих слов повисло долгое молчание. Я стоял и пытался представить себе свою мать. Как она выглядит в эту минуту? Втягивает голову в плечи, как побитая собака? Или просто молчит, соглашаясь с отцом, предоставляя ему право самому решать судьбу моего дядьки?

Нет, потом я понял, что это не так. Наверное, в эти секунды моя мать стала похожа на рассерженную кошку: спина выгнулась дугой, шерсть встала дыбом, и зрачки нехорошо сузились.

– Эта квартира, – мать говорила тихо, но очень четко; я слышал каждое слово, – моя и моего брата. И пока он МОЙ брат, он будет жить здесь. То есть – слушай внимательно, не отворачивайся! – всегда. Или – пока сам не захочет уйти. А ты… Если тебе что-то не нравится… Можешь устроить себе койку в общежитии.

– Пойми, – теперь голос отца звучал не так уверенно, – я же забочусь прежде всего о тебе. О нашей семье… О сыне…

– А кто будет заботиться о моем брате? Кто будет ему готовить, стирать, гладить, шить? – это может показаться странным, но тогда еще женщины не стремились стать мужчинами; они были просто женщинами. Как моя мать. Она вечно что-то стирала, шила и готовила. Но, если требовалось, она умела быть жесткой – просто она не разменивалась по мелочам. Но в ту ночь она была жесткой, и отцу пришлось отступить.

– Ты так говоришь, словно он тебе… – я не знаю, что хотел сказать отец. "Муж"? "Сын"?

– Он мой брат, – отрезала мать.

Я любил их. И мать, и дядьку. Они были похожи. Чем – не знаю, но очень похожи. Мать – невысокая, темно-каштановая, хрупкая, даже нежная. Дядька – здоровый, с густыми пшеничными волосами и молодецкими – такими же пшеничными – усами. Странно, знаете, если поставить их рядом, никто бы никогда не сказал, что они – брат и сестра. Они были похожи на расстоянии. Если вы сначала видели дядьку, а потом, спустя какое-то время, мать, то вы всегда могли сказать, что они – одна кровь.

Может, я что-то непонятно объясняю… Может быть. Но у меня осталось такое ощущение.

Я любил их обоих. Я и сейчас их очень люблю. Да и отца, наверное, тоже.

* * *

На следующий день, когда все вернулись с работы (это было то блаженное время, когда все приходили с работы почти одновременно), дядька объявил, что устроился на автобазу. Учеником водителя. Не уборщиком.

Отец недовольно хмыкнул, а мать, улыбнувшись (эта милая улыбка очень шла ей, она будто бы освещала ее лицо изнутри), сказала, что по такому случаю надо бы сходить в кино.

В нашем городке было два кинотеатра и четыре дома культуры. Мы решили пойти в ближайший – дом культуры завода, где работал отец.

Какой был фильм, я уже не помню. Помню только, что интересный. Что-то про индейцев. Мы сидели в середине. Отец с краю, потом мать, я и дядька.

Взрослые парни сзади – они сидели на самом последнем ряду, последний ряд вечно доставался хулиганам – все время громко смеялись, что-то обсуждали, а потом один из них закурил.

Билетерша пыталась сделать им замечание, но на них это не действовало. Они лузгали семечки; я слышал звуки плевков и мне казалось, что шелуха летит прямо мне за шиворот, хотя нас разделяли несколько рядов.

Дядька сидел, весь поглощенный фильмом, его глаза светились в темноте не хуже кинопроектора. А мать все время ерзала, словно ей было неуютно. Она что-то сказала отцу, тот пожал плечами и сделал вид, что заинтересованно смотрит на экран.

Тогда мать сказала: как мне показалось, про себя и в то же время – достаточно громко:

– Когда же они наконец уймутся?

– А? – не поворачивая головы, спросил дядька. – Что ты сказала?

– Я говорю, когда же они замолчат, – сказала мать и кивнула головой назад.

Впечатление было такое, будто дядька только сейчас заметил шум за спиной.

– Они тебе мешают?

– Да они, по-моему, всем мешают, – ответила мать. Какая-то тетка с пышной копной на голове, услышав ее слова, громко подхватила:

– Хулиганы! Не дают кино посмотреть!

Дядька встал. Он просто встал, но мать не стала его останавливать. Может, она знала, что это – бесполезно? А может, она этого и добивалась?

Дядька встал и пошел к выходу. По-моему, он кому-то отдавил ногу, потому что я услышал вскрик:

– Осторожнее, парень! – и добродушный ответ дядьки. – Пардон, сударь, без обиды!

Я забыл обо всем, что происходило на экране; развернулся и смотрел на дядьку.

Он вышел в проход и стал подниматься наверх. Хулиганы – я их всех хорошо знал, весь город их знал – притихли, ожидая, что сейчас будет.

Их было четверо: Сахар, Докал, Шиян и Латуха. Провалиться мне на этом месте, если я знал их имена и фамилии. Только клички. Но тогда это было в порядке вещей.

Дядька подошел к тому, что сидел с краю и что-то сказал, показав на дверь. Тот отрицательно покачал головой и оглянулся на своих дружков. Они заржали.

Дядька нагнулся и быстро съездил крайнему по лицу. По-моему, это был Докал. А потом так же спокойно, как и в предыдущий раз, показал на дверь.

Докал сжался в кресле, но выходить никуда не стал. Тогда дядька схватил его за шиворот и выдернул из кресла, как морковку из грядки. Вытащил в проход и отвесил здоровенный пендаль, а потом вышвырнул за дверь.

Зал одобрительно загудел: на экране Гойко Митич доставал томагавк, готовясь поразить презренного бледнолицего. Но я лишь мельком взглянул на экран и снова повернулся назад. Вы думаете, дядька на этом остановился? Нет, он принялся за второго. Теперь досталось Сахару. Все повторилось до мельчайших подробностей. Движения дядьки были спокойными и размеренными. Он словно и не дрался, а так – переставлял мебель. С натугой, но беззлобно.

Шиян и Латуха не стали дожидаться своей очереди; они ринулись в другую сторону.

Остаток фильма мы смотрели спокойно. Дядька вернулся и сразу же уставился на экран, и мать не сказала ни слова. Только отец – я заметил – как-то виновато скосил глаза в нашу сторону.

Мы думали, что все закончилось. Но нет. Все только началось.

* * *

Я это понял, когда мы вышли из дома культуры. Мужчины полезли за сигаретами еще в проходах; это считалось высшим шиком – прикурить в зале и выпустить дым уже на улице. Как бы… Немного пошалить.

Мы вышли на улицу. Толпа постепенно расходилась. Я шел рядом с дядькой, но о происшествии в кинотеатре мы не говорили. Только о фильме.

– А ты видел, как он его топориком? – говорил дядька, размахивая руками.

– Томагавком, – поправлял я его – к тому времени я уже прочел и Фенимора Купера, и Майн Рида.

– Да какая разница? – притворно возмущался дядька.

До дома оставалось совсем немного, когда я уловил в кустах какое-то движение. Серые тени, мелькнувшие на фоне акаций.

Темнота вокруг нас была чернильно-синей, редкие фонари стояли, окруженные оранжевыми шариками света.

Внезапно я увидел, как из кустов вышли Докал и Латуха. Мы – все одновременно, не знаю почему – замедлили шаг. Из подъезда напротив появились Шиян и Сахар. Мы медленно пошли вперед, старательно делая вид, что ничего не случилось. Что мы их не замечаем.

А потом… Потом показался Маханя. Он вышел из детского домика, стоявшего рядом с песочницей. В общем-то, домик только назывался детским, на самом деле – это был штаб местной шпаны, а Маханя – ее предводителем.

Среднего роста, худой, угловатый, с жесткими прямыми волосами, закрывавшими низкий лоб… Его глаза казались кусочками льда.

Маханя всегда горбился и плевал сквозь зубы. А еще у него был нож. Я сам слышал, как Маханя говорил: "Не выходи из дома без ножа и не возвращайся без денег". А однажды я видел, как Маханя резал себе руку – неглубоко, только кожу – и размазывал выступившие капли крови лезвием. Маханя был "центровой". Ему оставалось всего полгода до армии, и участковый его не трогал. Тогда считалось, что не надо портить ребятам жизнь, армия всем вправит мозги.

Может, это было и верно. Но только у Махани не было мозгов. Совсем никаких. И даже участковый понимал это, но все равно тянул его, как мог, до восемнадцати лет – чтобы не нарушать отчетность о подростковой преступности.

Маханя встал в центре. Он нехорошо улыбался. И тогда мы тоже остановились.

Дядька постоял немного, а потом сказал, обращаясь к матери. Он обращался именно к ней.

– Идите. Я скоро приду.

Мать пыталась что-то возразить, но дядька крепко сжал ее плечо. Помню, отец сделал какое-то движение, но дядька лишь махнул рукой.

– Я скоро приду.

И мы пошли. Я знал, что мы совершаем предательство, но только… Это не было предательством. Дядьке так было проще. Тогда не принято было лупить друг друга на глазах у всех. А женщины тогда были женщинами. И мать послушалась. Она взяла под руку отца, другой рукой взяла меня и направилась к дому.

Дядька остался на месте.

Мать шла на наших хулиганов (да, они были НАШИМИ, несмотря ни на что; это была МОЯ жизнь, МОЙ двор, МОИ хулиганы… и МОЙ дядька) так уверенно, что они расступились, пропуская нас. Да, в общем-то, они и не обратили на нас внимания. Мы им были не нужны.

Мы отошли на несколько шагов. Я шел, каждую секунду ожидая услышать за своей спиной возню, сдавленные хрипы, шлепки неумелых ударов, вскрики и стоны… Но все было тихо. Они ждали, когда мы уйдем.

Все ждали, и дядька в том числе.

Я не выдержал и обернулся.

Я разглядел на дядькином лице улыбку и… испугался. Это была нехорошая улыбка, очень нехорошая. Страшная. Он не улыбался, он скалился, положив руки на блестевшую в полумраке начищенную бляху.

В следующую секунду он сделал легкое движение; одними руками, он даже не опустил глаза. Просто большие пальцы вдруг оказались позади бляхи, потом он потянул ее на себя, и тонкий гибкий ремень, как змея, выскользнул из его штанов.

И тогда я понял, почему он всегда носил два ремня: один – маленький, узенький, почти незаметный, он надевал его под низ, а поверх него – широкий, солдатский, с бляхой.

В КОТОРУЮ БЫЛ ЗАЛИТ СВИНЕЦ, И КРАЯ – ЗАТОЧЕНЫ, КАК БРИТВА.

Он поднял бляху на уровень груди и все так же, не глядя, коротко рубанул ребром ладони по свободному концу ремня, и тот послушно обвил правое запястье. Дядька натянул ремень, проверяя надежность захвата. Наверное, он остался доволен, потому что на губах его снова заиграла улыбка.

Только теперь она была не страшная. УЖАСНАЯ.

* * *

Помню, мы пришли домой, и отец заикнулся насчет того, чтобы вызвать милицию, но мать сказала:

– Не надо.

Она оказалась права. Дядька пришел через две минуты. На немой вопрос матери он презрительно ответил:

– Щеглы! – с тех пор я не припомню ругательства более краткого и точного. "Щеглы"…

– Я поставлю картошку, – сказала мать. – И открою тушенку.

Дядька улыбнулся.

– Пойдем, племяш, покажу тебе кое-что, – он положил свою руку мне на плечо и повел в комнату, а я все смотрел на бляху, пытаясь разглядеть на ней кровь. Но бляха сверкала, как всегда.

* * *

Вот тогда я и увидел впервые этот ДЕМБЕЛЬСКИЙ АЛЬБОМ.

Дядька полез под кровать, достал чемоданчик. Он не поставил его на кровать или на столик; я сел на пол и замер в ожидании несметных сокровищ.

Он откинул крышку и выложил тельняшку, толстую пачку писем, перевязанную поблекшей голубой шелковой ленточкой (на верхнем письме я разобрал почерк матери; как оказалось потом, вся пачка была написана ею), голубой берет…

На самом дне лежал дембельский альбом.

Вы, наверное, не знаете, что такое дембельский альбом? Вот отец мой не знает, он же не служил в армии.

Первое впечатление – он очень пушистый, как бархат. Ну, потом-то мне дядька объяснил, откуда в армии берется бархат.

Они взяли новую шинель (у какого-то "молодого", отдав ему взамен старую), разрезали на куски (чтобы хватило на трех дембелей), обтянули солдатским сукном обыкновенный альбом, а потом "начесали" его металлической щеткой. Вот почему он был такой пушистый.

Углы альбома были окованы блестящим металлом; в полумраке комнаты мне показалось, что это – настоящее серебро. Оказалось – тюбик из-под зубной пасты, вывернутый наизнанку.

Страницы у альбома тоже были необычные: у каждой был свой основной тон, поверх которого красовались цветная россыпь и блестки.

– Сначала красишь страницу в какой-то цвет… Потом берешь другую краску – густую, макаешь в нее зубную щетку и пальцем водишь по щетине. Брызги разлетаются, и получается такая россыпь. Если удается достать "серебрянки" – краски, которой красят двигатели машин, то будут и блестки.

Дядька объяснял, и все казалось таким простым и понятным… И вместе с тем – волшебным.

Я смотрел на черно-белые фотографии (то слишком черные, то – наоборот, чересчур белые) и видел его… С автоматом. С гитарой. На турнике. В кубрике. По пояс голым, обтирающимся снегом.

Это было здорово. Особенно потрясла надпись на первой странице: "Кто не был – тот будет, кто был – не забудет" и затем – кудрявыми крупными буквами – СЕМЬСОТ ТРИДЦАТЬ ДНЕЙ В САПОГАХ.

Тогда мне казалось, что это прекрасные стихи. Мне и сейчас так кажется.

Наверное, я даже уснул, повторяя про себя: "Кто не был – то будет, кто был – не забудет… семьсот тридцать дней в сапогах".

И, конечно, в своих мечтах я видел себя десантником. Как дядька.

* * *

Он умер быстро. Хотя, думаю, он бы хотел быстрее.

Это нам казалось, что быстро – всего за две недели. А для него эти две недели были сущим адом.

Может, поэтому я и не верю в ад после смерти; потому что его и при жизни хватает.

Как это случилось? Глупо.

Он стал жаловаться на какую-то боль в животе, но терпел до последнего. Видимо, он не верил, что с ним может случиться что-то плохое.

Как? Со мной? С моим здоровым телом?

Тело подвело его. Как раз потому, что было таким здоровым.

Он слишком долго терпел и не обращался к врачу. Он стал жаловаться на боль (жаловаться только мне, тайком) во вторник, а в пятницу вечером потерял сознание прямо в туалете. Он упал на кафель и разбил лицо об край унитаза.

Конечно, мать вызвала "скорую", и его отвезли в больницу.

Мы сидели в приемном отделении все время, пока шла операция. Сидели, дожидаясь врача.

Наконец дверь операционной открылась, и вышел усталый врач, снимая маску.

Мать тут же бросилась к нему и так просительно заглядывала в его глаза…

Врач закурил и буркнул:

– А где вы были раньше?

– Что значит… Где были раньше? – шепотом спросила она.

– Дотянули до перитонита. Обратились бы раньше – мы бы вырезали этот аппендикс, и дело с концом… – врач глубоко затянулся и выпустил клубы сизого дыма. Тогда в больницах на каждом углу были таблички: "Место для курения", но это относилось только к больным и посетителям. Врачи курили, где хотели.

– И что теперь будет? – спросила мать.

Я точно помню: когда она произносила первое слово, ее голос еще дрожал; она стояла какая-то сутулая, словно придавленная чем-то… Но уже когда она сказала "будет", она распрямилась, будто готовилась достойно встретить то, что будет. Чем бы оно ни было. И голос больше не дрожал.

– Будем лечить… – сказал врач.

* * *

Мы с отцом не ходили в больницу. Мать нам запрещала. И мне не нужно было спрашивать у нее, как дела; я все видел по ее лицу. Мать чернела с каждым днем. Она даже перестала есть; во всяком случае, я не видел, чтобы она что-то ела за эти две недели; если она и ела, то тайком от нас, будто стыдилась этого.

А через две недели она вернулась домой раньше обычного. Обычно она сидела до тех пор, пока больница не закрывалась, а тогда пришла в шесть.

Она сказала:

– Собирайся. Пойдем.

И я не стал задавать вопросов.

* * *

Едва взглянув на дядьку, я понял, как тяжело он умирал. Если и был в тот момент на свете человек, который выглядел бы хуже, чем моя мать, то только один. Дядька.

Он лежал на кровати высохший, совсем голый. Только живот прикрыт простыней, на которой расплывалось желтое пятно. Из-под простыни торчали прозрачные трубки, и по ним постоянно переливалась жидкость. Причем вливалась чистая, из капельниц, а выливалась – мутная, вонючая, в какие-то стеклянные банки, стоявшие на полу. В банках плавали сгустки.

В палате стояла такая вонь, словно дядька гнил заживо. Да по сути, так оно и было.

Ему было очень плохо. Я не сразу заметил, что его руки привязаны скрученными бинтами к сетке кровати.

Я не осмелился спросить у матери, зачем. Я и сам все понял. Наверное, он хотел вырвать эти трубки из своего живота, хотел как-то прекратить мучения, но ему никак не давали умереть. Хотя и шансов выжить у него тоже не было.

Дядька увидел меня и хотел что-то сказать, но не смог. Лицо его сморщилось в ужасной гримасе; показались желтые зубы, и он зарычал – долго и протяжно, на одной низкой ноте.

Наконец он смог выдавить:

– Уйдите! УЙДИТЕ!!

Я не заплакал. Я понимал, почему он хочет, чтобы мы ушли.

И мы ушли. Точнее, остались, но – за стенкой. В коридоре.

Через час он стал кричать. Мать не выдержала и подбежала к медсестре:

– Ну сделайте что-нибудь! Сделайте ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ!!

Если бы я умел, я бы помолился, чтобы он поскорее умер. Но я не умел молиться. Потому что не верил в Бога.

Потому что – его нет. А если есть – то он такой раздолбай, которому и молиться не стоит.

Я и сейчас так думаю. Дядька умирал еще три часа. Сестра время от времени проходила мимо нас со шприцем в руках. Дядька ненадолго замолкал, а потом все начиналось снова.

В одиннадцать он затих. Сестра заглянула в палату, быстро вышла и сказала:

– Умер.

И мать с облегчением вздохнула. Да вот, знаете, с облегчением. Чуть ли не с радостью. Я готов поспорить на что угодно, что она не заплакала, а улыбнулась. Она ведь всегда была женщиной. Настоящей женщиной, которая не стремится стать мужчиной.

* * *

Мы похоронили дядьку рядом с их родителями. Эту историю мать рассказывала мне много раз. Они – дед и бабка, которых я никогда не видел – погибли в автокатастрофе.

Да нет, конечно… У них не было машины. Просто рейсовый "ПАЗик", на котором они возвращались от тещи, перевернулся и упал в кювет.

На их могиле стоял общий памятник – железная пирамидка, выкрашенная в голубой цвет, с красной пятиконечной звездочкой на верхушке.

Я стоял и смотрел на звездочку, и перед глазами у меня была звезда на бляхе у дядьки.

– Сережа… – тихо сказала мать.

– Дядька, – сказал я.

Но только этим не закончилось. С этого все началось.

* * *

Я возвращался из школы. До нашего дома оставалось совсем немного. Может, если бы я вышел из школы пораньше, я бы успел. А может, и нет. Кто знает? Уж, во всяком случае, не Бог. Потому что его нет.

Проходя мимо крайнего подъезда, я услышал какое-то кряхтение.

Кряхтение, сопение и бормотание. Затем – глухие удары и восторженные возгласы.

Потом из подъезда вылетела кошка. Маленькая, еще не взрослая. Я не хотел сказать – выбежала, она именно вылетела, потому что была уже мертвая. Почти мертвая. Она дергалась и билась на асфальте, но встать не могла.

Следом за кошкой из подъезда показался Сахар. Он шел, дергаясь, будто повинуясь какой-то мелодии, которую слышал только он один. Сахар направился к кошке, доставая на ходу зажигалку.

Затем, щурясь от яркого дневного света, из подъезда появился Докал. Его лицо было кирпично-красного цвета. Докал сильно пил; может быть, годам к сорока он бы и умер от цирроза или от чего-нибудь еще, но все сложилось иначе.

Сахар наклонился над издыхающим животным и зажег зажигалку. Он поднес огонек к морде кошки, но подоспевший Докал размахнулся и что было сил пнул мягкое податливое тело. Кошка сложилась пополам, будто у нее вынули позвоночник, и пролетела еще три метра. Сахар едва успел увернуться. Он полез на Докала:

– Эй! Что ты делаешь? Ты чуть меня не долбанул…

– А какого хрена ты загнулся раком? – заржал Докал.

– Я хотел подпалить ее, – ответил Сахар.

– Да она все равно не загорится.

Докал многозначительно ухмыльнулся; наверное, он чувствовал себя мудрым наставником, объясняющим бестолковому ученику самые азы ремесла.

– А вдруг?

– Вдруг бывает только пук… – сказал Докал и снова заржал.

Несколько секунд он стоял, тупо глядя на издохшую кошку. Потом, видимо, понял, что забава кончилась. Надо было искать новый объект.

Он повернулся и увидел меня. Его брови поползли вверх:

– О…

Сахар проследил взглядом направление, куда указывал палец Докала. Палец указывал на меня.

– А! – сказал Сахар.

Моя участь была решена – этим кратким диалогом.

Почему я не побежал? Да я и сам не знаю. Точнее, теперь уже знаю.

Потому что это был МОЙ мир, и я не мог от него отгородиться. Сахар, Докал, Шиян, Латуха и Маханя тоже были частью моего мира, и рано или поздно я все равно встретился бы с ними.

Раньше или позже – какая разница? Когда-нибудь это должно было произойти. Я не побежал. Я стоял и смотрел, как они приближаются ко мне. Стоял и смотрел: смешной мальчик с портфелем в одной руке и мешком со сменной обувью – в другой. Может быть, я чувствовал, что это – переломный момент, момент, после которого обратной дороги уже не будет? Да, наверное, чувствовал. И – самое странное – я испытывал от этого облегчение.

Сахар схватил меня за шиворот.

– А ну-ка, пошли, поговорим! – и потащил в сторону детского садика.

Большая территория для прогулок была обнесена деревянным, в рост человека, забором. В одном месте доски расходились – все знали об этом, туда даже вела протоптанная тропинка, и по этой тропинке Сахар тащил меня.

Докал просто шел рядом и ухмылялся. Он знал, что я не побегу.

Они затащили меня в садик и усадили на какие-то качели.

Сахар сказал:

– Покарауль его, я сейчас вернусь, – и скрылся.

Докал сел напротив: из всей шпаны он был самым крупным, уже тогда он весил, наверное, килограммов семьдесят. Качели подались в его сторону, словно они тоже хотели показать, на чьей стороне перевес.

– Да, пацан… – сказал Докал. – Ты попал. Твой брательник нехорошо поступил, очень нехорошо…

– Он мой дядька! – выкрикнул я, и в тот же миг получил по губам. Докал нагнулся и шлепнул меня ладонью – небрежно и даже неловко, но очень сильно; рот моментально наполнился кровью.

– Твой брательник слишком много выступал, – продолжал он. – Думал, что он самый центровой. Но мы тебе покажем, кто здесь на самом деле – центровой.

Это звучало абсурдно. Во-первых, дядька не был мне брательником, во-вторых, он умер, а, в-третьих, почему они хотели показать именно мне? Но тогда мне это не показалось абсурдным. Тогда все было в порядке вещей.

Докал икнул. Лицо его стало багровым. Он икнул еще раз. А потом – заорал:

– Сука!! – и бросился ко мне.

Я подумал, что сейчас он меня убьет, но Докал пробежал мимо меня три шага, и согнулся, будто его ударили поддых. Его вырвало.

Я слышал и видел это, но по-прежнему сидел на месте.

Наконец он разогнулся, вытер ладонью рот и сказал:

– Ты за это ответишь!

И я понял, что он опять обращался ко мне. И ответить тоже придется мне – за то, что он напился и проблевался.

Но вообще-то, Докала я не боялся. Я боялся Маханю.

И Маханя появился. Они все появились. Их было пятеро, а я один.

* * *

Маханя шел, сплевывая на ходу. Он смотрел на меня исподлобья и засучивал рукава. Они были подонками – вы еще не забыли об этом? Ну так вот, если забыли, я напомню – они были настоящими подонками.

Латуха, самый противный из них, захихикал и взял мой портфель.

– Мальчик пришел из школы, – прогнусил он, расстегивая замки. – И что же он сегодня получил?

Он перевернул портфель и высыпал учебники и тетрадки на землю. Я до сих пор помню, как он улыбался. Он был самый прыщавый из них, и волосы у него были вечно сальные. Латуха присел на корточки и стал перебирать мои книжки и тетрадки.

– Не трогай! – сказал я. Правда, несколько запоздало; мои вещички уже лежали на земле. Латуха открыл одну тетрадку – если не ошибаюсь, по биологии – и стал вырывать из нее листок за листком.

– Не надо! – крикнул я и дернулся, будто хотел броситься на него. Но только я бы не бросился, и они знали об этом.

Шиян – он стоял ближе всех – размахнулся и ударил меня в живот. Я согнулся и стал судорожно хватать ртом воздух, а Шиян наставительно сказал:

– Потише, парень! Без ручек!

Затем он взял меня за подбородок и ударил в лицо – под левый глаз. Я почувствовал, как из меня во все стороны посыпались искры, как из перегоревшего трансформатора, но не упал. В голове загудело, но вместе с тем возникло секундное ощущение легкости, почти эйфории, но оно быстро прошло.

Его удар послужил сигналом; они набросились на меня все, и каждый ударил по разу, но не сильно. Все, кроме Махани.

Маханя сидел на качелях и, прищурившись, смотрел на меня. Не знаю, может, ему кто-то сказал, что все уголовники смотрят с прищуром, может, он сам это выдумал, но только он вечно щурился. Правда, от этого его лицо не становилось страшнее, только – омерзительнее.

Маханя достал ножик и поигрывал им. Он кидал ножик и так, и этак, втыкая его в землю, и в какой-то момент я подумал, что точно так же он кинет этот ножик в меня. Как в землю. Кинет и не задумается.

Он нагибался, вытаскивал нож из земли, сплевывал и снова кидал – прямо в плевок. Он молчал, а эти четверо… Они орали, но что – я не помню. Они орали все вместе, вразнобой. Щеглы!

Они били меня довольно долго. Но – не сильно. Может, у них сил не хватало, а может – им этого было достаточно. Скоро я перестал чувствовать их удары. Я не отводил глаз от Махани.

Маханя достал пачку сигарет "Солнце" – помните, были такие сигаретки? – и закурил. Тогда все пили и курили. Может быть, не все чистили зубы, и не все причесывались, но пили и курили все.

А потом Маханя встал и сказал:

– Держите его!

Докал и Шиян схватили меня за руки и растянули в разные стороны, а Сахар встал сзади и взял за шиворот.

Маханя прохаживался передо мной, поигрывая ножичком. Он говорил: веско, упиваясь собственной силой и властью.

– Ты пацан, не понял, на кого можно залупаться, а на кого – нет. Я тебе сейчас объясню. Мне один хрен – тюрьма, но тебя я научу. Жизни. Я на зоне всегда своим буду, а таким, как ты, дорога одна – в "петухи". Ты что думал, мы твоего брата боимся? Жалко, он рано сдох, а то бы я выпустил ему кишки…

Внезапно Маханя сделал резкий выпад; я услышал свист воздуха, рассекаемого лезвием…

– Обоссался? – сказал Маханя.

Нет, я не обмочился, но довольно громко пукнул, за что получил сильный пинок коленом от Сахара.

– Сейчас обоссышься, – сказал Маханя.

Он подошел ближе, встал прямо передо мной, переминаясь с ноги на ногу… А потом – сильно ударил меня в пах.

Тогда меня в первый раз в жизни так сильно ударили в пах. Я заорал и рухнул на колени; Докал и Шиян едва не выпустили меня, но они тут же растянули мои руки еще сильнее, а Сахар ударил сзади по затылку. Не знаю, чем он ударил; по сравнению с той болью, которая бушевала у меня между ног, это было не сильнее комариного укуса.

Я мотал головой, зажмурив глаза от боли, а когда открыл их, то увидел, что Маханя расстегивает ширинку…

Он долго крутил свой паршивый стручок… Бесконечно долго. А потом я почувствовал, как в лицо мне ударила вонючая струя. Я заорал еще сильнее, а он приговаривал:

– Умойся, сука! Умойся!

Потом они бросили меня, как ту кошку, еще по разу пнув напоследок.

Маханя остановился и сказал:

– Учить вас надо, щенков! Учить и учить, чтобы знали свое место!

И они ушли.

Я ползал по земле, собирая разорванные тетрадки… Не знаю, почему, но тогда мне казалось, что это очень важно – собрать разорванные тетрадки…

И еще – я плакал. Знаете, громко так, от души. Потому что знал, что плачу в последний раз в жизни.

* * *

Ну, что тут можно добавить? Конечно, я не хотел «стучать». Стукачей у нас никогда особенно не любили. Но на моей физиономии все было написано. Напечатано. Выбито.

Мать молчала, а отец ходил по комнате, размахивая руками, и приговаривал, что "по этим подонкам плачет тюрьма". Знаете, у него всегда это хорошо получалось – говорить общеизвестные вещи, сохраняя при этом умное выражение лица. А я сидел на диване, зажав руками распухшую мошонку.

Отец заявил-таки в милицию. И потом к нам в гости потянулись вереницы несчастных родителей. Они уговаривали отца и мать, особенно напирая на их благоразумие… и мягкосердечие.

Почему-то на меня они даже не смотрели. Родители решали эти вопросы между собой. И в конце концов отец забрал заявление. Я сам его об этом попросил.

Потому что… Я хотел совсем другого.

Я знал, как поступил бы дядька. Он бы надел свой ремень и ушел, ничего не спрашивая. А когда бы он вернулся, бляха бы у него не блестела.

* * *

Ну вот, я и дописал до этого места. Пока – ничего особенного, правда? Если вы жили в то время, в маленьких сибирских или уральских городках, то наверняка это знаете. И тот тип, который бил меня линейкой по пальцам, тоже прочитает и поверит. Но тому, что я напишу дальше – вряд ли.

Прошло какое-то время. Для меня оно словно остановилось. Я с опаской выходил на улицу. Сначала я всегда смотрел из окна подъезда, нет ли поблизости кого-нибудь из "шпаны". И только убедившись, что нет, выходил.

Синяки к тому времени прошли, и опухшая мошонка зажила. Все прошло. Кроме страха… И злости. Нет, не злости.

Злобы.

Мне надо было куда-то ее деть. Надо было с кем-то ею поделиться.

И однажды вечером я открыл ДЕМБЕЛЬСКИЙ АЛЬБОМ.

Дядька слушал меня. Вот он с гитарой, вот он на турнике, вот он, по пояс голый, обтирается снегом… Но больше всего мне нравилась фотография, где он был с автоматом. Я представлял, как он выходит на улицу, вскидывает автомат и медленно, одного за другим, убивает их.

Вот сейчас вы решите, что я маленько того… Ну и ладно. Подумаешь. Решите и решите, не имеет значения. Потому что он действительно сделал это.

* * *

Все началось в субботу. Ида Исааковна, милейшая старушенция, которая жила на первом этаже и которая не могла заставить себя хоть на минутку задержаться в постели после восхода солнца, заметила это первая.

Она отодвинула в сторонку занавески, и сначала ей показалось, что в песочнице лежит пьяный. Сердобольная Ида Исааковна решила разбудить его и прочитать краткую лекцию, выполнив таким образом свой гражданский долг. Удачное начало дня для пенсионерки, если учитывать, что в восемь откроются магазины, и она, перебегая из очереди в очередь, будет всем рассказывать, как наставила еще одну заблудшую душу на путь истинный.

Она вышла из подъезда и направилась к песочнице. Но, не дойдя нескольких шагов, она поняла, что ноги ее не слушаются. И тогда Ида Исааковна стала кричать – громко, как пожарная сирена.

В песочнице лежал Докал. Потом мне рассказывали, что милиция никак не могла понять, как его убили. Тело было все усеяно ранами; короткими и неглубокими. Это не было похоже на следы ножа или топора. Это ни на что не было похоже. Песок вокруг него слипся и почернел. Докал умер от потери крови, от боли, и, как мне хочется думать, от страха.

Нет, не от страха. От ужаса.

Потому что я сразу понял, кто его убил.

Я проснулся, разбуженный криками Иды Исааковны, и еще до того, как подошел к окну, испытал какое-то приятное чувство. Знаете, как бывает в детстве, когда просыпаешься с мыслью, что сегодня ты пойдешь в цирк.

Потом, тем же вечером, я открыл дембельский альбом и долго говорил с дядькой, а он мне подмигивал. В чемоданчике под кроватью лежал ремень; я достал его и долго рассматривал бляху. Я смотрел на нее и улыбался.

На ней были засохшие бурые пятна. И что вы думаете, я сделал? Я ее начистил. Она снова сверкала, как новенькая. Потому что это было только начало.

* * *

Я думал, что дядька выйдет на охоту на следующий день, или, точнее – ночь, но этого не случилось. Однако «шпана» присмирела. Сначала они вообще исчезли из нашего двора и появились только на третий день.

Они сидели в деревянном домике, неподалеку от того места, где нашли труп Докала, и пили "слезы дедушки Мичурина". Нет, для них это были "чернила". Так вот, они пили "чернила" и громко матерились.

А жильцы – вы не поверите – им сочувствовали. Проходили мимо, не делая замечаний. "У ребят – горе", – сказала Ида Исааковна.

Горе… Я-то знал, что у них на самом деле. Они просто… были списаны, вот и все.

Сахара убили в ночь того дня, когда похоронили Докала. Сахар жил на окраине, за железнодорожным переездом; вот там его и нашли – между путями. Утром его заметил обходчик.

Над Сахаром дядька потрудился основательно: у трупа был выбит глаз и оторваны оба уха. А для меня эти слова звучали самой лучшей музыкой.

Ну что, наверное, хотите услышать, что я испугался или, чего доброго, вздумал его жалеть? Ну тогда вы еще большие идиоты, чем я.

Вечером за ужином отец сказал, что Шиянов-старший очень беспокоится за Андрея (он был единственным, чье имя и фамилию я узнал). И почему-то посмотрел на меня.

Я промолчал, но тут выступила мать. Вот уж не ожидал от нее ничего подобного.

Мать бросила вилку на тарелку и заявила, что она на месте Шиянова-старшего наложила бы в штаны, потому что с таким ублюдком, как его сынуля, давно уже должно было случиться что-то нехорошее, и вообще она удивлена, почему до сих пор этого не случилось.

Я улыбнулся и чуть было не сказал, что она может не волноваться – случится, и причем в самом скором времени. Она бы меня поняла, но не отец. Отец ходил у Шиянова в подчиненных, и теперь мне стало ясно, почему он так легко согласился забрать заявление. Нет, конечно, он немного упирался – для виду, но я-то помню, какое облегчение появилось у него на лице, когда я попросил его забрать заявление из милиции.

– Я это делаю для тебя. Для твоего же блага… – сказал он и потрепал меня по плечу.

С тех пор я знаю, что люди всегда так говорят, когда хотят кого-нибудь предать: мол, я это делаю для твоего же блага. Нет, я его ни в чем не виню, потому что он тоже – МОЙ.

Но из этого не следовало, что я не приму никаких мер. Отец проболтался, что папаша Шияна хочет отправить его к тетке – на пару месяцев, для общего спокойствия.

Ну, мать не удержалась и язвительно заметила, что с ЕГО стороны это очень мудро и почему он не сделал этого лет пятнадцать назад.

А я пожал плечами, допил компот и сказал, что хочу лечь пораньше.

Я пришел в нашу с дядькой комнату, открыл дембельский альбом и прошептал ему:

– Шиян! Шиян, пожалуйста, не перепутай! А то он уедет. Пожалуйста, Шиян!

Не помню, сколько я с ним разговаривал. И не помню, как заснул. Но проснулся я среди ночи, от того, что хотел пить. Я сходил на кухню и, когда возвращался, обратил внимание, что дверь закрыта на верхний замок и на цепочку.

Если вы помните, в то время в домах было много замков, но они редко когда запирались. Днем, например, мы никогда не закрывали дверь – даже на защелку. Я приходил с улицы и просто толкал ее. А на ночь – захлопывали, и все.

Но сегодня она была закрыта на верхний замок и на цепочку. Я захотел посмотреть, неужели отец закрыл и на нижний замок? Потихоньку открыл верхний, откинул цепочку… Дверь не открывалась. Так и есть. Он запер дверь на нижний замок и спрятал ключ. Зачем, интересно? Неужели он думал, что это я разгуливаю по ночам? Странный какой-то…

Я вернулся в комнату и мне почему-то очень захотелось проверить кое-что еще… Я нырнул под дядькину кровать, открыл чемоданчик…

Дембельский альбом лежал на месте. А вот ремня – не было.

Мне, конечно, очень хотелось посмотреть, как он – в смысле ремень – вернется на место. Обязательно вернется, в этом я не сомневался.

Я затаился в своей кровати под одеялом и долго так лежал, боясь пошевелиться. Лежал, да и не заметил, как заснул. Утром я первым делом вскочил и бросился к чемоданчику.

Ремень лежал рядом с дембельским альбомом. А бляха…

Бляха, как и положено, была в крови.

И все то утро я думал только об одном: Шиян или Латуха? Латуха или Шиян?

– Как тебе спалось? – спросил за завтраком отец.

– Очень хорошо, – ответил я.

– Мне показалось, кто-то ходил ночью по коридору, – в его голосе я различил тревогу. – Ты ничего не слышал?

– Нет, папа. Я спал… как убитый.

Мне показалось, он дернулся, услышав это слово. Чего, спрашивается, он дергался? Я же, ЕГО сын, сидел перед ним живой и здоровый. И мать была веселой – впервые с тех пор, как умер дядька. Ну, а если с нами все было в порядке, то за кого он, интересно, волновался? Разве стоит волноваться из-за чего-нибудь еще?

* * *

Шиян. Это был Шиян. Дядька меня услышал. Он был настоящим дядькой, это я вам точно говорю.

Они хотели уехать рано утром, но потом обнаружили, что нет хлеба. И папаша послал сына сбегать за хлебом – в дежурный магазин, тогда были такие, помните? Дежурный магазин был в том же доме, в котором жил Шиян, и поэтому его папаша думал, что с ним все будет в порядке.

Его нашли в подъезде. Направо лестница вела к квартирам, а слева – пролет уходил в подвал. Вот там, перед дверью подвала, и лежал Шиян.

Он прижимал руки к голове, а вокруг валялись короткие обрубки пальцев; видимо, он так и не убирал рук, а дядька бил прицельно, отрубая ему фалангу за фалангой.

Это был прекрасный денек. Я весь лучился от счастья. И даже то, что моя соседка по парте, Ирка Иванова, демонстративно пересела к Витальке Баскакову, не испортило мне настроения. Сначала, когда я вошел в класс, ее портфель стоял где обычно, но увидев меня, она схватила его и пересела к Витальке. А я только рассмеялся и подумал, что с ней случится, когда она узнает про Шияна. Когда они все узнают.

Тогда с этим было просто – чуть какое ЧП, и наш директор, Павел Федорович, собирал всю школу на линейку. В тот день он собрал нас после четвертого урока. Мы стояли, а он выхаживал перед строем и говорил, что это – уже третье убийство в нашей школе, и всем нам надо быть осторожными, и так далее, и тому подобное.

Но я-то знал, что бояться нечего. Только двум человекам – точнее, одному, потому что Маханя давно уже в школе не учился; его выгнали из восьмого класса – стоило бояться. Да и то – напрасно. Куда бы они делись от дядьки? Как ты убежишь от бляхи, в которую залит свинец, и три стороны которой ЗАТОЧЕНЫ, КАК БРИТВА?

* * *

Ну что? Хотите, я расскажу вам про Латуху? Пожалуй, начать следует с того, как его мать – пьянчужка, известная всему микрорайону – приперлась под наши окна и долго кричала, что сыночек у нее – один, что он – ее кровиночка, и вся такая чушь в том же духе.

Отец несколько раз выходил из дома, смущенный, и пытался ее прогнать. Она уходила, выпивала где-то еще стакан и возвращалась снова. В последний раз, уже под вечер, она вернулась, едва стоя на ногах. Так эта дура завалилась прямо на газон – так, что задралась юбка, и из-под нее показались серые панталоны – и принялась голосить по своему выблядку, как по покойнику.

В конце концов кто-то из соседей вызвал милицию, те – вытрезвитель, и ее забрали туда, где она проводила больше времени, чем в родном доме. Но никто не позвонил в нашу квартиру. И, кстати, я забыл вам сказать… К тому времени соседи уже перестали с нами здороваться… Да и… черт с ними! Но отца это донимало. Он все время старался выглядеть хорошим. Хорошим для всех, будто не знал, что это никогда ни у кого не получается.

А мать… Я стоял за занавеской и смотрел, как забирают в вытрезвитель Латухину мать. Наверное, у меня что-то было с лицом. Что-то такое… Не знаю, что. Я вдруг почувствовал, как кто-то осторожно положил мне руку на плечо. Оглянулся и увидел мать.

Она постояла, а потом сказала:

– Ты так похож на Сережу…

Сказала тихо, но твердо. Без упрека, без сожаления, без грусти, но и без нежности. Просто сказала, что я похож на дядьку. А мне ничего другого и не надо было.

* * *

Латуху нашли в голубятне. Он там прятался. Голубятню построил его отец, давным-давно. Потом, когда Латухе было три года, его отец напился и попал под поезд – примерно на том самом месте, где нашли Сахара. С тех пор голубятня считалась как бы общественной, и вместе с тем – все признавали за Латухой право хозяина.

Голубятня стояла за гаражами, вдали от домов. Латуха, дурак, думал, что сможет там спрятаться.

Утром, когда его обнаружили, его тело было облеплено почерневшим от крови птичьим пухом и обгажено с ног до головы. Кровь на лице запеклась вместе с птичьим пометом. Уж на что он при жизни был прыщавый, а после смерти – превзошел самого себя. Его рожа напоминала торт с клубничным джемом. Торт, по которому кто-то долго топтался.

В общем, приятное зрелище… Хотя вы можете придерживаться обратного мнения – ваше право.

* * *

Ну и, наверное, вам хочется узнать, а при чем же здесь я? Каким образом меня приплели к этому делу?

Все очень просто. Рано или поздно наступает такой момент… Ты его чувствуешь. Он настолько реален и ощутим, что его невозможно ни с чем перепутать. Тут уж выбор за тобой – по какой дорожке ты пойдешь.

Когда из пятерых остался один Маханя, я снова бросился к дядьке. Точнее, к его дембельскому альбому.

Я перелистывал страницы, снова и снова читал: "Кто не был – тот будет, кто был – не забудет…". Я смотрел в его лицо на фотографиях и умолял: "Пожалуйста, остановись. Больше не надо. Ты все уже сделал. Сделал, как надо, и я, твой любимый племяш, прошу тебя – не надо больше!".

Потому что, знаете… Рано или поздно приходит такой момент.

Когда надо ЗАКРЫТЬ дембельский альбом.

* * *

В то утро я проснулся с ощущением того, что я все могу. Абсолютно все. У меня был прекрасный аппетит, я попросил за завтраком добавки, потом собрал портфель и отправился в школу.

Но только в школу я не пошел. Я пошел к гаражам. Там, убедившись, что меня никто не увидит, я достал из портфеля дядькину тельняшку и надел ее. Тельняшка была велика, но под рубашкой это было не видно. Затем я распахнул пиджак школьной формы и достал из портфеля кое-что еще. И надел это на себя.

Портфель и мешок со сменной обувью я засунул между гаражами. Я знал, что там их никто не найдет.

А затем – я просто отправился гулять по городу. Я искал Маханю.

Потому что, знаете ли, рано или поздно наступает такой момент, когда надо закрыть дембельский альбом.

И взяться за ремень.

* * *

Маханю я нашел рядом с пивной. Он покуривал на улице, ожидая каких-нибудь приятелей, которые угостили бы его пивом.

Я подошел и встал напротив.

Надо отдать ему должное – он не испугался. Он все так же лениво покуривал.

Мы молчали. Я и он. Молчали и сверлили друг друга глазами, ожидая, кто же заговорит первый.

Первым заговорил он.

– Ну что, щенок? Чего ты вылупился? Что, мало я тебя учил уважать старших?

А я молчал.

– Пошел отсюда, – сказал Маханя.

А я молчал.

Тогда он стал озираться, но вокруг было слишком много народу, и завязывать драку не имело смысла.

– Пошел вон! – повторил Маханя и двинулся на меня.

Но, знаете, я не боялся.

– Там, за пивной, есть пустырь. Может, поговорим там? – спросил я.

Маханя сплюнул сквозь зубы и обернулся.

– Ссышь? – спросил я.

Если вы думаете, что Маханя стал рвать на груди рубашку и кричать: "Я?! Ссу?!", то вы плохо знаете таких парней.

Нет, он просто улыбнулся, сунул руку за спину (я понял, что он проверил нож) и мотнул головой. Слова были не нужны.

Мы вышли на пустырь, заросший полынью и крапивой. Маханя внимательно огляделся, словно пытаясь найти хитроумную засаду, устроенную мной. Но кого я мог привести? Отца? Ерунда. Я был один.

И тут я начал говорить.

– Ты говорил, что таких, как я, надо учить. Наверное, ты прав. Таких, как я, можно бить, можно рвать у них тетрадки, можно даже мочиться им в лицо… Все можно, кроме одного. Никогда нельзя забывать, что за это придется ответить. И, если ты этому еще не научился, я тебя поучу. Теперь моя очередь.

Маханя оскалился и снова сплюнул. Он сунул руку за спину и достал нож.

– Попишу, щенок! – начал он свою привычную песню.

Но я не боялся. Я расстегнул школьный пиджак.

Я видел это всего один раз; у дядьки получалось ловко, а у меня? Я не знал наверняка, но чувствовал, что и у меня получится. Недаром мать сказала, что я так на него похож.

Я заложил большие пальцы за бляху и ощутил подушечками, как хорошо заточены стороны. Я улыбался.

Затем я втянул живот, и металлическая петля вышла из-за крючка. Левой рукой я осторожно сжал бляху и потянул ремень на себя. Потом – поднял бляху на уровень груди и ребром ладони ударил по свободному концу ремня. Я сам удивился, как он послушно обмотал мое запястье и лег в руку.

Наверное, можно было бы сказать, что Маханя испугался… Только это будет неправдой. Он не испугался. Я-то знал, что он – из той же породы, что и дядька.

Но все же… Между ними была большая разница. Парни вроде Махани хорошо знают, что такие, как дядька, никогда не бьют первыми. Они это чувствуют. И думают, что на их стороне – преимущество.

Все это я прочел у Махани в глазах. Это было даже в его походке – легкой, играющей, когда он двинулся на меня, рассекая сгустившийся воздух ножом.

А вот в этом он ошибался. Я ударил первым.

* * *

Бляха просвистела, и Маханя не успел увернуться. Блеск начищенной бляхи на мгновение озарил его низкий лоб, и в следующее мгновение из рассеченной кожи хлынула кровь, заливая ему глаза.

Но Маханя не покачнулся: он зажал рану левой рукой, и ринулся вперед. Я быстро крутил запястьем, угрожая новым ударом, но в последний момент резко отошел в сторону и, послав локоть вперед, обрушил бляху на его голову. Как в замедленном кино я увидел, что заточенный край бляхи бьет его прямо в висок – туда, где у него пульсировала вздувшаяся синяя жилка – и разрезая кожу, движется к уху. На землю упала отрубленная мочка.

Тогда Маханя дернулся. Сжался. Но не сдался. Ладонью он по-прежнему зажимал лоб, а предплечье прижал к виску. Вид у него был такой, словно он хочет понюхать свою подмышку, и это показалось мне смешным. Легко танцуя на пружинящих ногах, я снова отступил назад – ровно на длину ремня. И ударил еще раз – прямо в предплечье той руки, что закрывала голову.

Я услышал тихий треск. И тогда Маханя впервые закричал. Просто закричал: от боли и от злобы.

– А-а-а-а-а! – орал он.

И я тоже заорал.

Я бил и бил; бляха точно находила место, которое я намечал взглядом. Я ударил его по правой руке, по тыльной стороне ладони, но он не выронил нож, а только перевернул руку. Я, не останавливая полета тяжелой бляхи, еще раз крутанул запястьем и снова нанес удар – по пальцам Махани.

Половина указательного упала в пыль, а средний повис на лоскуте кожи. Он снова заорал, и я увидел, что ладонь его стала разжиматься. Он выронил нож, и был уже не опасен.

Теперь я целился только в голову. И бил его – даже когда он лежал, дергаясь на земле. Я срезал ему кончик носа, выбил глаз и потом заколачивал латунную бляху весом в два стаканчика мороженого прямо в его вонючий рот. Гнилые зубы крошились легко, и кровь, выступавшая из обрывков губ, смывала черные прокуренные осколки.

Я не знаю, сколько времени это продолжалось. Одно знаю точно – пока прибежавшие из пивной мужики не оттащили меня от тела. Не от Махани – от тела. Хотя – благодаря дядькиной бляхе и моей сноровке – это и телом-то назвать было нельзя. Скорее – фарш для котлет.

Котлет, которые я не так уж часто и видел в то время. Не чаще, чем сосиски.

* * *

Ну да, я убил Маханю. Ну и что с того? Вы что, думаете, что я жалею об этом?

Знаете, я скажу вам одну вещь. На самом деле – Бога нет. Ничего нет. Есть только ТЫ и ТВОЕ. Этого ТВОЕГО не так уж и много; так устроена жизнь, что у каждого из нас есть не так уж и много.

Но это ерунда. Штука не в том, что не так уж и много; штука в том, что никому нельзя это отдавать. Надо просто однажды сказать себе: "Это – МОЯ жизнь, это – МОЙ мир, это – МОЯ мать, это – МОЙ отец, это – МОЙ дядька, и это – МОЯ рожа. И я никому не позволю в нее ссать".

А если такое случилось, то надо найти в себе силы ЗАКРЫТЬ дембельский альбом.

И – взяться за ремень.

Вы думаете по-другому? Пожалуйста. Просто – не трогайте МОЕ, и расстанемся друзьями.

* * *

Когда он прочитал все это, то снова стал плеваться и орать на меня. Он орал:

– Ты, щенок, тебе всего четырнадцать лет! Неужели ты не понимаешь, что ты наделал? Ты загубил две жизни… А, может, целых шесть. Тех парней и – свою собственную! Ты понимаешь, каково теперь твоему отцу и твоей матери? Ты вообще соображаешь, что ты наделал?

Он орал долго, а потом сказал мне положить руки на стол.

Я положил. Он взял линейку и ударил меня по пальцам.

Не знаю, чего он ожидал. Что я заору или снова засмеюсь? Но я не сделал ни того, ни другого.

Я просто сказал:

– Тридцать семь…

И он застыл, словно с разбегу наткнулся на бетонную стену. Он долго смотрел на меня, а потом спросил:

– Что ты считаешь?

И я объяснил.

– Очень важно не сбиться со счета. Здесь главное – не ошибиться. Ведь это – МОИ пальцы, понимаешь?

И он убрал линейку.

«Не плачь, я уже еду!»

Слезы

Слезы. Они подступали медленно: ниоткуда и в то же время – отовсюду.

Яркий свет люстры… Почерневшая банановая кожура на белой тарелке… Нераспечатанные журналы, валявшиеся на ковре…

Все, на что натыкался взгляд, причиняло боль.

Секундная стрелка отбивала мерный шаг, внушая обманчивую мысль, что время состоит из кусочков, которые при желании можно поменять местами.

Иллюзия. Время не принимает в расчет глупое тиканье часов. И уж тем более – наивные человеческие желания.

Оно идет – и уходит.

Она испугалась. В какой-то момент подумалось: стоит отпустить слезы наружу, и станет легче.

Она сдалась, и слезы – как-то очень радостно и торопливо – потекли по щекам. Но – странное дело! – они не принесли облегчения. Наоборот – теплый и липкий страх еще сильнее зашевелился в сердце, забил скользким чешуйчатым хвостом.

«Нельзя плакать! Нельзя! Иначе…».

Иначе – все исчезнет. Уйдет из ее жизни. Навсегда. И что останется?

Ненужные журналы и старая банановая кожура? Жадное одиночество, поглощающее, словно черная дыра, – все, без разбора?

Отчаяние заполняло комнату. У него был терпкий и неприятный запах вчерашних окурков.

Отчаяние безжалостно к слезам. Оно ими живет.

И вдруг – в тот момент, когда казалось, что помощи ждать неоткуда – раздался телефонный звонок.

Она, забывшись на мгновение, протянула руку и тут же отдернула. Больше всего на свете она ждала этого звонка.

И боялась снять трубку…

Жизнь

В первый раз это случилось шесть лет назад.

Она работала в крупной компании и зачарованно наблюдала, как мир покорно ложится к ее ногам. Дела шли в гору. Так ей казалось.

Однажды вице-президент предложил заняться непрофильными активами. Дециметровый канал, который почти никто не смотрел, радиостанция, которую почти никто не слушал, пара журналов и газета, которые почти никто не читал. От нее требовалось возглавить, оценить возможные перспективы и доложить на заседании совета директоров.

Она принялась за дело: сидела ночами в кабинете, вычерчивала графики, распечатывала отчеты. Она готовилась к предстоящему заседанию, словно к битве.

Битва не состоялась. Она вывела свое войско на поле, но хитрый противник обошел с флангов и уклонился от баталии. Никто и не думал обсуждать ее работу; вопрос о продаже непрофильных активов был решен заранее.

Точка. А точнее – полный крах. Только теперь до нее дошло, что же на самом деле означало заманчивое предложение: взять на себя ответственность.

Она вернулась домой и заплакала. И тогда раздался телефонный звонок.

– Ты плачешь?

Вопрос не требовал ответа.

– Не плачь, я уже еду.

В тот момент это показалось нормальным. Она даже не спросила, где он пропадал столько лет. А он и не собирался рассказывать: посадил ее в машину и покатил – вперед, не размениваясь на повороты.

– Они меня использовали… – сказала она.

– Разумеется.

– Что теперь делать?

– В жизни полно сложных вопросов. Но ответ на них очень простой: «да» или «нет».

– Ты всегда был слишком категоричен.

Он достал из кармана джинсов пять рублей.

– Видишь монету? Я миллион раз видел, как она падает «орлом». И миллион раз – «решкой». Но я не видел ни одной монеты, висящей в воздухе.

Стемнело, и он включил фары.

– Куда мы едем? – спросила она.

– Уже приехали.

Справа, у обочины, показался тусклый мерцающий огонек. Машина сбавила скорость и начала притормаживать. Послышался шорох гравия под колесами, они остановились перед кирпичным двухэтажным зданием.

– Где мы?

– Понятия не имею.

Он открыл дверь и вошел первым. Неказистое снаружи помещение внутри оказалось неожиданно просторным. Стены были обшиты светлыми досками. Двенадцать столиков стояли тремя ровными рядами. За столами сидели мрачные коренастые мужики: кто ел, кто курил, кто лениво потягивал пиво.

Он выбрал столик, стоявший в дальнем конце зала. Справа, в нескольких метрах, приоткрытая дверь вела на кухню – струйки сизого чада лениво пробивались через щель, наполняя воздух запахом жареного лука.

Хозяин, краснолицый здоровяк в несвежем белом халате, взял кусок картона, заклеенный со всех сторон полиэтиленом («меню!» – догадалась она), вытер мокрой тряпкой и положил перед ними.

– Можете не читать. Есть только мясо и пиво.

– Отлично! Несите!

Хозяин ушел и через некоторое время вернулся с тарелками. Порции были рассчитаны на голодных водителей, но она и не заметила, как буквально проглотила кусок сочной свинины и залпом осушила бокал холодного, с выраженной горечью, пива.

А потом… Случилось то, чего она никак не ожидала.

Он сказал:

– Подожди! – и ушел.

Она уже начала нервничать, а он все никак не возвращался.

Подошел хозяин и положил перед ней чек.

– Что это? – спросила она.

– Счет.

– Счет?! Одну минутку… А где… мой приятель?

– Он уехал. Сказал, что вы расплатитесь.

– Как «уехал»?

– Вот так! У машины – четыре колеса и один руль. Он сел за руль, колеса завертелись, и он уехал, – в голосе хозяина чувствовалось раздражение.

– Но…

Она вдруг с ужасом вспомнила, что сумочка, деньги, документы и даже мобильный остались в машине.

– Милая! Вы поели? Теперь надо заплатить!

– Он… Наверное, он вернется… И вообще, это какое-то недоразумение…

– Платить будете?

На шум стали оглядываться мужики.

– У меня нет денег, – шепотом сказала она.

– Значит, отработаете!

– Послушайте! В конце концов, я ведь – женщина…

– Тем более глупо – попадать одной, ночью, в мужскую компанию!

Мужики за столиками повернулись и выжидательно смотрели на нее.

Эти мужики – конечно, не члены совета директоров. Не та одежда, речь, прически… Но в повадках и жестах неуловимо проглядывало что-то знакомое.

Хозяин отошел к выходу, загородил его широкой спиной.

Она встала, криво усмехнулась и… метнулась к двери, ведущей на кухню. Захлопнула ее за собой и дрожащими руками накинула хлипкий крючок.

У плиты стояла худая женщина с печальными глазами. Женщина лишь взглянула на нее и махнула рукой – куда-то себе за спину.

Там оказалась еще одна дверь. Она выскочила на улицу и увидела машину. За рулем сидел он. И улыбался!

– Сволочь!

– Выбирай, что сначала: мы ругаемся или едем?

– Едем! – она запрыгнула на сиденье.

Он включил фары и резко рванул с места.

Они долго молчали. Потом она сказала:

– Знаешь… Я успела отвыкнуть от твоих идиотских шуточек!

– Ты никогда не могла к ним привыкнуть.

– Еще бы! Что это было?

– Это – жизнь. Иногда кажется, что ты – в тупике. Тогда нужно сделать шаг.

– Отвези меня домой…

* * *

На следующий день она распорядилась о продаже радиостанции, журналов и газеты. Вырученные деньги пошли на оплату рекламы нового телеканала и трех – пока еще несуществующих нигде, кроме как в ее воображении – телесериалов.

Через неделю ее вызвал вице-президент. Поздно. Мосты уже были сожжены.

– Надеюсь, вы понимаете, что делаете? – спросил он.

Она улыбнулась.

– Это – жизнь. Иногда нужно сделать шаг, – ответила она.

Любовь

Прошел год, в котором не было ничего, кроме работы. Результатом стал большой и заслуженный успех. Рейтинги росли, а вместе с ними – зарплата.

Колесо Фортуны заскрипело, сделало пол-оборота и остановилось.

В ее жизни появился Тимофей – обаятельный мерзавец с мягкими волнистыми кудрями до плеч. Он называл ее «мамочкой», беззастенчиво воровал деньги и тратил (как она подозревала) на шлюх.

Тимофей был младше на девять лет, и она все прощала. Ее переполняло огромное гибельное чувство – без ответа и без выхода. Страдание превратилось в обязательный ежедневный ритуал.

Тимофей торопил со свадьбой – и она покорно соглашалась, прекрасно понимая, что им движет исключительно холодный расчет.

Она взяла на себя все хлопоты и расходы. Деньги казались чем-то вроде искупительной жертвы, а хлопоты помогали не думать, где ее неверный избранник, заявлявшийся лишь под утро, проводит ночи.

Это случилось за два дня до бракосочетания. Тимофей проснулся поздно. Он съел приготовленный завтрак, лениво примерил свадебный костюм.

– Молодец, мамочка!

Затем попросил денег – и ушел. «Насыщаться идеями».

Тимофей называл себя «творческой личностью». Он говорил, что хочет стать актером. Или – режиссером. Может быть, певцом. На худой конец – писателем. Неважно кем, но непременно – великим.

По крайней мере, он был великим бездельником. И – обманщиком.

Она осталась одна и… заплакала. И тут раздался телефонный звонок.

– Ты плачешь?

– Нет, притворяюсь!

– Не плачь, я уже еду.

Через полчаса он сидел на кухне, пил крепкий кофе и, покачивая ногой, курил коричневую сигарету.

– Он вертит мной, как хочет.

– Ты поступала точно так же.

– Я тебя любила!

– Наверняка он говорит то же самое.

– Мне плохо с ним. Но без него – еще хуже.

– Знакомое ощущение.

– Надо все бросить и уйти! Как ты – тогда… Но у меня не хватает сил!

Он аккуратно затушил сигарету.

– Когда свадьба?

– Послезавтра. В двенадцать.

– Не плачь. Все будет хорошо.

Он встал и пошел к двери.

– Ты думаешь, все образуется? – крикнула она вслед.

Он обернулся.

– Конечно. Посмотри на меня.

Улыбнулся и кивнул.

– Я привезу тебе подарок.

* * *

Сверкающий черный лимузин доставил ее ко Дворцу бракосочетаний. Гости уже толклись у входа. От аромата цветов кружилась голова. Тимофей стоял в сторонке и поглядывал на нее, словно прицеливался.

В груди бушевала маленькая незатоптанная радость – оттого, что она – невеста, и вся в белом, и подруги, независимо от семейного статуса, смотрят с нескрываемой завистью.

Эта радость была удивительно яркой, словно бабочка. Потому, что жизни ей было отмерено ровно один день. Завтра уже все будет по-другому. А послезавтра… Она не хотела об этом думать.

До начала церемонии оставалось не более четверти часа. Она озиралась по сторонам, но нигде не видела его. И это казалось странным – учитывая его изысканную пунктуальность.

За белыми, украшенными позолотой дверями гремел марш Мендельсона. Предыдущая пара ставила подписи, обменивалась кольцами и смущенно целовалась.

– Дай мне косметичку! – сказала она подружке.

– Я с тобой.

– Не надо. Я быстро.

Она прошла по коридору в дамскую комнату, закрыла за собой дверь. Подошла к зеркалу, чтобы еще раз проверить: может, она все-таки выглядит счастливой? Посмотрела и…

Увидела в отражении его.

Он стоял с какой-то коробкой в руках.

– Что это? – спросила она.

– Подарок. Я же обещал.

Он опустился перед ней на колено и открыл коробку.

Она опешила.

– Кроссовки?

– Тридцать шестой. Я помню все твои размеры. Давай я помогу надеть.

– Зачем?!

Он улыбнулся.

– В них легче бежать.

– Я не собираюсь…

– Ты знаешь, что это кончится плохо. Дрязгами, склоками, грязью… Я предлагаю сделать то, что случается только однажды. Легко и красиво – чтобы помнить всю оставшуюся жизнь.

– А как же… гости? Тимофей?

– Не думай ни о ком. Беги! Это – любовь. Порой она бывает невыносима. И тогда нужно сделать решительный шаг.

– Ты так говоришь, будто все знаешь…

– Я за это заплатил. Машина – за углом.

Он вышел первым. А она, подобрав юбки, поспешила за ним. Бежать в кроссовках было легко и приятно.

В душе звенела радость – оттого, что она – красивая, вся в белом и – свободна. И эту радость никто не мог отнять.

* * *

Весь день они катались по городу. Она высовывалась в открытое окно и кричала:

– Я сбежала! Боже мой, я сбежала со своей свадьбы!

Налетевший ветер унес фату.

Когда стемнело, он повез ее домой.

– Ты останешься? – спросила она.

– Зачем?

– Я же – невеста. А первая брачная ночь?

Он покачал головой.

– Это ни к чему.

– Я хочу, чтобы ты был рядом! – заявила она.

Тем, прежним тоном, который когда-то (много лет назад) так на него действовал. Но не сейчас.

– Тогда ты меня опять потеряешь, – сказал он.

– Ни за что!

Он остановил машину на мосту. Они вышли и облокотились на перила.

– Что у тебя в косметичке? – спросил он.

– Пудра, тушь, помада…

Он взял помаду.

– Она – твоя? Она – рядом?

– Да.

Он бросил помаду в воду. Черная вода сомкнулась над блестящей гильзой, даже не оставив кругов.

– Ее нет. Теперь посмотри на небо.

Она подняла голову.

– Видишь звезды? Они – твои. Навсегда. Никто их у тебя не отнимет. И ты никогда не сможешь их потерять.

Он довез ее до дома. Открыл дверцу, подал руку.

– Ты меня любишь? – спросила она.

– Очень.

– Ты… так и не женился?

– Я не смог убежать от тебя. Это не всегда получается.

Он помедлил, потом направился к водительской двери.

– Почему ты уходишь? – спросила она.

– Хочу попробовать еще раз…

* * *

Она уснула и спала так крепко, что не слышала длинных звонков Тимофея. Был полдень, когда она, в помятом подвенечном платье, все же вышла на лестничную площадку.

Тимофей наливался краской и смешно размахивал руками. Он выглядел нелепым и забавным.

– Что случилось? – вопила «творческая личность», вяло изображая гнев.

– Ничего, – смеялась она. – Тебе придется поискать другую «мамочку».

– Как ты могла так поступить со мной? – Тимофей сжимал кулаки, но предпочитал держаться на расстоянии.

– Это – любовь, – ответила она. – Порой она бывает невыносима. И тогда нужно сделать решительный шаг.

Смерть

Это было два года назад. Она встретила хорошего человека и вышла за него замуж.

В тридцать семь выбирать особо не приходится. В этом возрасте брак – уже не союз двух любящих сердец; скорее, – заговор единомышленников.

Муж был спокойным и размеренным, как швейцарский хронометр; приятным и полезным, как йогурт на завтрак.

С тихой радостью она сообщила ему, что беременна; он отреагировал так же тихо и радостно.

Семь месяцев она носила ребенка; придумывала имена, покупала распашонки, костюмчики и не хотела знать, кто у нее родится – мальчик или девочка.

А на седьмой месяц маленькое сердечко перестало биться. И тогда жизнь остановилась…

Она лежала на диване, отвернувшись к стене, уставившись в одну точку на обоях. Она чувствовала себя бревном, у которого отняли все, кроме боли. Муж молчал и гладил по плечу.

Лучше бы он плакал. Рыдал, как она: в этом затянувшемся молчании ей виделся упрек. Но муж продолжал молчать.

И тогда… Конечно, это должно было случиться. Он позвонил.

И сказал:

– Ты плачешь?

Она не плакала – тихонько выла.

– Не плачь. Я уже еду, – сказал он.

Через полчаса он пришел. Вежливо отстранил мужа и грубо взял ее за шиворот.

– Собирайся. Поехали.

Он привез ее в какой-то огромный дом и заставил подняться на крышу. Взял за руку, и они медленно пошли к самому краю.

– Еще шаг, – говорил он. – Еще один. Еще…

Дальше идти было некуда. Носки ее ботинок нависали над черной пропастью. Ветер рвал плащ с ее плеч; бросал в лицо пригоршни холодного сентябрьского дождя.

– Смотри! – сказал он.

Она посмотрела вниз, и ей стало дурно. Застывшие эмоции начали оживать.

Далеко внизу мокрый асфальт сверкал отблесками фонарей. Тупая игла в сердце дрогнула и ослабила нажим. Впервые за последние дни она почувствовала что-то еще, кроме боли. Что-то человеческое. Пусть даже и страх.

– Это – смерть! – сказал он. – Смерть – это последний шаг. Не смей его делать! Никогда! Слышишь? Я хочу, чтобы ты жила!

Надежда

Она и жила. Все проходит. Раны заживают, остаются рубцы.

С мужем они расстались – тихо и незаметно, она и не запомнила, как.

Прошло еще два года. Она больше не плакала.

Не плакала даже тогда, когда узнала, что его больше нет.

Кто-то – из числа наполовину забытых приятелей и друзей – говорил, что он погиб. Или – умер. Или – убили. Единого мнения на этот счет не было; никто не знал, когда и как. Это позволяло думать, что он – жив. Просто куда-то пропал; ведь это – в его стиле.

Она не плакала. А сегодня почему-то захотелось.

Почерневшая банановая кожура на белой тарелке, нераспечатанные журналы, разбросанные по ковру…

Все, на что натыкался взгляд, было окрашено невыразимо печальным оттенком одиночества. Комнату заполняло отчаяние.

Слезы потекли сами собой; не было никакой возможности их остановить.

И вдруг – в тот момент, когда казалось, что помощи ждать неоткуда – раздался телефонный звонок.

Она, забывшись на мгновение, протянула руку и тут же отдернула.

Нельзя делать последний шаг!

Можно пережить все, что угодно – кроме одного. Нельзя снять трубку и не услышать его голос: «Ты плачешь? Не плачь! Я уже еду!».

Это – все равно, что выйти на балкон и не увидеть на небе звезд. Это значит – потерять всю свою жизнь.

Она отдернула руку.

– Я не буду брать трубку. Я лучше вытру слезы… Смотри, – она вытерла кулаками глаза и попыталась улыбнуться. – Я больше не плачу. Но, знаешь… Мне иногда так плохо… Ты все-таки… Если я снова соберусь… Ты звони, ладно?

Жизнь лишена очевидного смысла. Жизнь – промежуток времени, заполненный Любовью. Любовь порой невыносима. Смерть не всегда бывает достойной.

Единственное, что помогает нам на этом пути – робкое и слабое чувство. Надежда.

И не надо ее убивать. Нельзя делать последний шаг.

Слезы высохли. Звонки прекратились.

Он улыбнулся. Она знала наверняка – где бы он ни был, в этот момент он улыбнулся.

А она… Тоже улыбнулась. Привела себя в порядок и пошла в ресторан.

Столик она всегда заказывала на двоих – даже если ужинала одна.

Content

Дмитрий Сафонов
Дорога на остров Пасхи

Дорога на остров Пасхи

Дембельский альбом

«Не плачь, я уже еду!»

Слезы

Жизнь

Любовь

Смерть

Надежда