Джон Холлинс

Золото дураков

Jon Hollins

The dragon lords: fool’s gold

© 2016 by Jonathan Wood

© Д. Могилевцев, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Тами, Чарли и Эмме

О, если б муза вознеслась пылая…

У. Шекспир. Генрих V

Часть 1. Хорошо сделанная работа

1. Билл

Эта вражда была древнее мироздания. Ее семена проросли, когда боги незапамятного прошлого вдохнули жизнь в глиняное тело и опустили его на землю. Эта вражда — повесть о непокоренных, восставших против поработителя, о варварстве, бьющем в стены цивилизации.

О человеке, пошедшем против зверя.

Пригнувшись, Билл медленно, осторожно обходил добычу. Под ногами чавкала холодная грязь. Меж бровями стекал пот.

Дюйм за дюймом — ближе к цели.

Свинья Бесси угрожающе хрюкнула.

— Ставлю пять шеков — она его посадит на задницу, — проговорил Албор, первый батрак Билла.

Албор стоял, вывалив объемистое, торчащее из-под рубахи брюхо на хлипкую жердь изгороди. Брюхо было очень волосатое — гораздо волосатее подбородка, который Албор непрестанно чесал. Его жена недавно отправилась на месяц в соседнюю деревню, чтобы ухаживать за новорожденным племянником, и Албор уже три дня с наслаждением выращивал бороду. Жена бороду ненавидела.

— По мне, лицом в грязь шлепнется, — отозвался Дунстан, второй батрак.

Он был полной противоположностью Албору. У того на пояснице тряслись жиры, а Дунстану широкий кожаный ремень приходилось оборачивать вокруг себя дважды, и все равно пряжка болталась. Зато узкое лицо Дунстана почти скрывалось под тучей кустистой поросли. Жена Дунстана любила мужнюю бороду и развлекалась, заплетая ее в косички и украшая бантиками.

— Принято! — Албор плюнул на грязную ладонь и протянул ее Дунстану.

Билл, в свою очередь, плевал и на бороды, и на жен. Сейчас его занимала только трижды клятая призовая отцова свиноматка, Бесси. Уже полчаса она танцевала с Биллом по всему загону. Парень настолько измазался, что, ляг он на пол, сделался бы совершенно незаметным. А может, и в самом деле попробовать? Залечь, прикинуться навозом и подкараулить? Но скотина как пить дать раскусит трюк. У твари в глазах прямо-таки светится злобная хитрость. Однако Бесси — старая. Билл — молод и полон сил. Юная сила выиграет!

Он приблизился еще на дюйм.

Бесси сощурилась.

Еще дюйм.

Свинья взвизгнула и бросилась в бой. Билл прыгнул, встречая атаку лицом, и мощно схватил свиные бока.

Бесси выскользнула из покрытых грязью ладоней и врезалась Биллу в ноги. Весила Бесси много. Мир сделал сальто-мортале и ударил Билла в лицо.

Он встал, плюясь грязью, и услышал реплику Дунстана:

— С тебя пять шеков.

Бесси стояла за спиной, невозмутимая и даже расслабленная.

Решимость Билла крепла: Бесси должна умереть. Он заревел и бросился на свинью. Та дико шарахнулась — но человеческая рука ухватила костлявую свиную ногу. Билл дернул что есть мочи.

Однако Бесси жила на ферме дольше Билла. Бесси пережила голодные зимы, тяжелые роды, несколько лютых хворей и твердо решила пережить хозяина. Несмотря на преклонные годы, свинья не сдалась под тяжестью Билла и попросту поволокла его за собой по грязи. После нескольких кругов по загону Билл сдался. Чтобы закрепить урок, свободным копытцем Бесси припечатала несчастного в лоб и удалилась.

— Думаю, ты на этот раз почти ее уделал, — сообщил Албор тоном, лишь с большой натяжкой заслуживающим эпитета «ободряющий».

Билл не ответил. На кону уже стояла мужская честь. И все-таки всему есть предел — довольно хлебать грязь. Билл встал и отступил, обдумывая новую стратегию.

Он оперся на изгородь — а точнее, почти повис на ней, — и Дунстан похлопал его по плечу. Бесси злобно глянула на батрака.

— Уж слишком она зловредная, — пожаловался Билл, отдышавшись.

— Ты это говоришь почти про всех женщин, — заметил Албор.

— Нужно обхитрить ее.

— И это ты почти всегда говоришь, — напомнил Дунстан.

— А твои хитрости выходят боком, — с мудрым видом добавил Албор, жуя соломину.

— Вы хоть бы посоветовали что-нибудь толковое, а не булькали, как дерьмо в старом нужнике, — выдал разозленный Билл. — Эта свинья должна превратиться в скворчащий бекон. Если не можете сказать ничего полезного — возвращайтесь в сад, рвать яблоки.

Воцарилось молчание, нарушаемое лишь бурными ветрами, испускаемыми свиньей.

По синему небу плыли тонкие облака. Горы вдали казались туманно-пурпурными, полупрозрачными.

Билл смягчился. В свином упрямстве Дунстан с Албором не виноваты, пусть они и не хотят видеть, как старую свинью поволокут на забой. Глубоко в душе — хотя, пожалуй, и глубже, чем час назад, — Билл тоже этого не хотел. Сколько он себя помнил, Бесси была частью фермы. Отец сажал Билла ей на спину и гнал по загону, ухая и вопя, пока мама стояла, цокая языком. И Дунстан с Албором орали, подбадривая. И даже старина Фиркин.

Но родители умерли так рано, а старый Фиркин сошел с ума. Бесси постарела и больше не может пороситься. Билл поневоле оказался хозяином почти разоренной фермы.

— Послушайте, — выговорил он спокойнее, — я не больше вашего хочу ее убивать. Но что мне остается? Консорциум снова повысил налоги. Я заплатил, в сундуке пусто. Если я хочу продержаться еще год, надо зарезать свинью и продать мясо как можно дороже. Так будет лучше и для нее, потому что следующей зимой она ослепнет и охромеет.

Снова воцарилось молчание.

— Билл, а можно подождать еще немного? — спросил Албор, передвинув соломину в угол рта. — Дать ей последний годок?

— Если дам, то забивать ее будет некому, — вздохнул Билл. — Здесь все уйдет Консорциуму, я окажусь в долговой тюрьме, а вы двое — в таверне старины Корнуолла, но без единого шека, чтобы заплатить за эль.

Батраки переглянулись. Наконец Дунстан пожал плечами и печально улыбнулся.

— Мне эта гребаная свинья никогда не нравилась!

Улыбка Албора была копией Дунстановой.

— Другое дело, — заметил Билл. — А теперь посмотрим, смогут ли три взрослых мужика перемудрить одно дряхлое животное.

Билл, Албор и Дунстан медленно, болезненно ковыляли к дому. Албор потирал тяжко ушибленное бедро. Дунстан выжимал грязь из промокшей, спутавшейся бороды.

— Все нормально, — утешил их Билл. — Попробуем завтра.

Потом он раскладывал свежее сено по кормушкам, загонял скотину в хлев. А после того наконец пришел к очагу, где грелся тяжелый железный котел с супом. Среди овощного крошева бултыхались жалкие куски курятины.

Билл никогда не давал цыплятам имен. Безымянных есть проще.

Он вздохнул, глядя на тихо побулькивающее варево. Следовало проверить жом для сыра, вынуть оставленное в маслобойке масло и разложить по горшкам и даже, наверное, проверить гроссбух, чтобы выяснить, сколько же и кому он должен. А вместо того Билл стоял у очага и глядел на суп.

Ночи на ферме тянулись долго. До деревни — пять миль полей и лесов. В детстве казалось — рукой подать. Но тогда были живы папа с мамой. Тогда Дунстан с Албором, а иногда и Фиркин, оставались на ужин, дом полнился смехом и шутками, скрипка пиликала до поздней ночи. Тогда хлопоты по хозяйству не казались серьезной работой, а куча дров в очаге, греющем весь дом, не считалась расточительством.

Дрожащий свет ложился на тяжелые шкафы, толстый дубовый стол, стулья. Билл изо всех сил цеплялся за воспоминания, не желая думать о сегодняшнем дне. А может, Бесси опоросится еще раз? Может, дать ей еще год? Хороший выводок принесет немало денег. Их почти хватит, чтобы свести концы с концами — конечно, если налоги снова не пойдут в гору. Плюс к тому — затянуть потуже пояс, поскрести по сусекам… а может, и продать пару стульев. Все равно нужен только один.

Надо верить: все получится, сбудется и станет хорошо. Хотя скорее Лол или кто-нибудь другой из пантеона вдруг объявится в обветшалом деревенском храме и осыплет всех золотом.

Медленное варево мыслей Билла прервал резкий стук в дверь. Парень глянул на толстую дубовую решетку, защищавшую окна. Дождь выстукивал сложный волнообразный ритм по соломенной крыше. Отсюда до деревни — больше часа ходьбы. И кому понадобилось тащиться в глухомань в такую пору?

Может, ветер обломал ветку и ударил ею в дверь?

Но постучали снова. Если это ветка, то уж очень настойчивая. Мощная, резкая — аж затрясся засов.

Билл снял котел с огня, затем быстро пересек комнату, отодвинул засов, открыл дверь и уставился в холодную ветреную ночь.

На пороге стояли четверо солдат и тяжело глядели из-под шлемов, с которых текла вода на большие солдатские носы. Большие солдатские пояса оттягивали большие мечи с рукоятками, украшенными рисунком пары нетопырьих крыльев. Эмблема Консорциума драконов. На тяжелых кольчугах висели мокрые кожаные плащи с такой же эмблемой.

Большие люди с недобрыми лицами. Причем очень похожие на тех, кто унес почти все деньги, на которые Билл собирался прожить зиму.

— Чем могу помочь? — осведомился Билл со всей возможной любезностью.

Хотя он гораздо охотнее узнал бы, чем им можно напакостить.

— Проход освободи! — рявкнул первый. — Клятый ливень нас уже достал.

Он был выше остальных и отличался удивительно приплюснутым носом. Похоже, все детство первого прошло в попытках остановить лицом летящую сковороду. При разговоре в его носу со свистом циркулировал воздух.

— Конечно, — согласился Билл, отходя в сторону.

Билл не очень хотел видеть стражников Консорциума драконов под своей крышей. Но получить взбучку от них он хотел еще меньше.

Четверка, тяжко топая и сгибаясь под тяжестью мокрых доспехов, ввалилась внутрь.

— Благодарствую, — выговорил последний, чье лицо было чуть добрее, чем у остальных.

Первый закатил в отчаянии глаза.

Непрошеные гости обступили догорающий очаг и с нескрываемым презрением принялись рассматривать дом. От двери к очагу протянулись здоровенные грязные отпечатки подошв. Четвертый глянул на них и виновато пожал плечами.

На мгновение все застыли: солдаты — у огня, Билл — уцепившись за дверь, такую твердую, тяжелую, надежную. Он словно черпал силы из дерева, срезанного и обтесанного отцом еще до рождения Билла. Иначе трудно было бы глядеть на солдат у огня. В горле — один сплошной колючий ком, в голове — безумная каша.

Наконец Билл подошел к солдатам, очагу и своему супу. И принялся наливать варево в большую, скверно сделанную миску. Есть уже не хотелось, но хоть чем-то надо было занять себя. Солдаты свое дело все равно сделают, хочет того хозяин или нет.

Пока суп перекочевывал в миску, первый солдат копался в кожаном кошеле у пояса.

— Приятный дом, — заметил четвертый, которого молчание тяготило более остальных.

— Спасибо, — выговорил Билл, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Его построили мои родители.

— А я все своей благоверной говорю, мол, не худо бы себе такой заиметь, — продолжил четвертый, — но ей не нравится, как оно на ферме жить. Любит моя… ну… в самом центре событий. А на самом-то деле ей бы к алхимику поближе. Много у него берет всякого. Очень о здоровье заботится. Всегда мне что-нибудь в питание добавляет.

Он похлопал себя по животу, лязгая перчаткой о кольчугу, и его глаза затуманились.

— Но вот проку мне совсем никакого. Мой-то брат говорит, что эта подсевшая на наркотики гарпия наставляет мне рога, но брат всегда видит в жизни одни гадости.

Четвертый наконец заметил, что все уставились на него.

— Ох, пардон. Само собой, ничего из сказанного не имеет отношения к нашей, гм, официальной цели. Я просто хотел, ну, знаете…

Он умолк, придавленный начальственным взглядом.

Тогда первый снова уставился на кусок коричневатой пергаментной бумаги, извлеченный из кошеля. А после применил давящий начальственный взгляд к Биллу.

— Вы — Уиллет Альтиор Фэллоуз, сын Микеля Бетерра Фэллоуза, сына Теорна Пентаука Фэллоуза, владелец и фактический держатель прав обладания данным фермерским хозяйством?

Первый не был прирожденным оратором и запинался на каждом слове, однако твердо удерживал презрительную ухмылку.

— Так мне всегда говорила мама, — подтвердил Билл, кивая.

Четвертый хохотнул, но под взглядами коллег удушил свое веселье — будто бросил ребенка в колодец.

Лицо первого не дрогнуло ни на мгновение. Билл воочию представил, как огонек шутки гаснет перед стеной каменного безразличия. Первый производил впечатление человека, который сделал карьеру благодаря редкому свойству: полному отсутствию воображения. Такие люди выполняют приказы слепо и упрямо, и без малейших угрызений совести.

— Дракон Мантракс и, следовательно, Консорциум драконов как целое, — продолжил командир, по-прежнему запинаясь при чтении, — находят ваше уклонение от уплаты очередного годичного налога значительным оскорблением их благородства, чести и божественного статуса. Вследствие того вы…

— Постойте-ка, — выговорил Билл, ошеломленно глядя на первого, стиснув черпак так сильно, что побелели костяшки. — Находят что?!

Когда первый заговорил, Биллу показалось, что ледяной вихрь пронесся по всему нутру, а потом исчез, оставив после себя пустое чистое спокойствие. Будто все чувства унес мощный ужасный ураган, какие дочиста обдирают землю и швыряют коров, будто катапульты.

Когда солдат договорил, градус Билловой ярости поразил самого Билла. Он всегда считал себя мирным человеком. За двадцать восемь лет ввязался всего в три драки, лишь одну начав первым, и в каждой ударил ровно один раз. Но теперь в том месте, откуда поднялся ледяной вихрь, словно по велению могучего волшебника, невидимого и сдерживавшегося до поры, вспыхнула адская ярость.

— Годичного налога?! — сумел выдавить он, борясь с желанием забить черпак в глотку первому так глубоко, чтобы дочерпаться до причинного места. — Ваш великий и могучий гребаный дракон Мантракс выгреб у меня все до последнего пенни. Моя ферма загублена вашей гребаной жадностью. А я и не пожаловался ни разу! И не пикнул, пока вы забирали у меня каждый унаследованный медный шек, серебряный драх и золотой балл.

Билл стоял, чуть не исходя пеной от злобы, перед тощим, равнодушным, совершенно не впечатленным его речью командиром стражников.

— Наверное, бухгалтерия ошиблась, — вставил четвертый, почти забытый на периферии событий. — Знаете, в юрисдикции Матракса ну просто невероятное количество народу, каждый год находятся те, против чьего имени попросту забыли поставить галочку. Понимаете, это неизбежно при всякой бюрократии.

И Билл, и командир с ненавистью уставились на четвертого.

— Так поставьте эту чертову галочку, — процедил хозяин фермы, и в его голосе лютовал огонь.

— Ох, но ведь мы этого не можем, — в глубокой растерянности и смущении выговорил четвертый. — Это ж вообще не по нашему департаменту. Вы-то можете подать апелляцию, но сперва надо заплатить второй раз, а уже потом подавать.

— Заплатить второй раз? — произнес Билл, у которого все поплыло перед глазами от нереальности происходящего. — Да не могу я заплатить гребаный налог второй раз за год! Никто в округе не сможет. Это же безумие!

— Да, — печально подтвердил стражник. — Не очень честная система.

Биллу показалось, что края комнаты оторвались от реальности и сама комната угрожает сложиться, съежиться в ничто, оставив его наедине с черной пустотой безумия.

— Уиллет Альтиор Фэллоуз, — провозгласил первый с безразличной жестокой тупостью, достигаемой лишь долгими годами тренировок в безразличной жестокой тупости, — отныне я лишаю вас прав владения в компенсацию за неуплаченный налог. Отсюда вас немедля препроводят в долговую тюрьму.

— А, долговая тюрьма, — воскликнул четвертый, хлопая ладонью по лбу. — Я совсем про нее забыл. А ведь апеллировать-то нельзя, пока ты в тюрьме, — добавил он, кивая сам себе, — никто туда не придет и слушать тебя не станет. Но конечно, когда выйдешь, непременно подашь, никаких сомнений. Думаю, сейчас очередь года на четыре. Но честно говоря, странно, что она такая, ведь смертность в долговой тюрьме — о-го-го…

Он запнулся и стих, а затем обвел глазами коллег.

— Не слишком оно обнадеживающе звучит, правда? — рассеянно выговорил он.

Билл почти не слышал его. Как же такое может быть? Он строил планы по выживанию, тщательно обдумывал будущее. И все пошло прахом, раздавленное каблуками жадности и некомпетентности, и стало лишь топливом в костре безудержной ярости. В ушах зашумело. Глаза застила красная пелена.

Билл попытался что-то сказать, открыл рот — но вырвалось только нечленораздельное клокотание.

— Скуйте ему руки! — приказал первый.

И Билла перемкнуло. Внезапно в руках оказалась миска с варевом — и мощно понеслась к лицу первого. Она с приятным хрустом врезалась в нос и разлетелась на части. Осколки прочертили борозды по солдафонскому лицу. Билл внезапно вспомнил, что сделал эту миску сам. Простая лепка из глины, подарок для мамы. Билл хотел сделать вазу, но по малолетству не представлял, как выглядят вазы, — и закатил сцену, когда увидел, что мама ест из подарка. А теперь миски нет, исчезла вместе со всем остальным.

Солдат отпрянул и заорал. Билл почти не обращал на него внимания, кинувшись за железным котлом, полным горячей жижи.

Но стражник успел раньше — ударил стальной перчаткой и опрокинул котел, вылив суп.

Билл услышал, как скрежещет о кожу сталь. Мечи вылетали из ножен.

Билл размахнулся черпаком, шмякнул кинувшегося на него солдата по щеке. Нападающий отшатнулся, и Билл оказался лицом к лицу с четвертым — тот глядел круглыми от ужаса глазами. Билл сделал выпад, и черпак врезался во вражескую глотку. Стражник рухнул на пол, задыхаясь, с недоумением и обидой на лице.

А потом меч последнего стражника вышиб черпак из Билловых рук. Тот полетел, кувыркаясь, по полу. Его безоружный хозяин быстро оценил обстановку. Первый солдат рычал, приходя в себя. Обваренная кожа полопалась и сочилась кровью. Четвертый еще охал, но двое остальных уже выдернули мечи. И они подходили.

Осталось или отступать, или стать очень дырявым. Билл проворно отступил.

— Не уверен, что ты доживешь до тюрьмы, — сообщил солдат, ухмыляясь.

Они с напарником шли, широко ступая, глядя исподлобья.

Билл осмотрелся. Мама всегда говорила, что в доме должен быть дом, а ферма — снаружи. Привычки всей жизни умирают трудно. Под рукой — ни острой длинной косы, ни разделочного ножа, ни даже лопаты. Билл поскользнулся на грязи, оставленной стражниками. Ухмыляющийся солдат приблизился еще на ярд.

— Чего возитесь? — зарычал обваренный первый. — Кончайте чертов кусок дерьма!

Слова ударили как хлыст. Солдаты кинулись на Билла, а Билл бросился наутек: распахнул кухонную дверь, услышал свист клинка, сжался, ожидая боли, — но к тому времени, когда ноги вынесли за порог, в темноту, боль так и не явилась.

Он выскочил из пятна желтого света за дверью и со всех ног помчался к амбару. Ведь есть способ отбиться, остановить все это. Должен быть.

— За ним! За ублюдком! — несся вслед хриплый рев обваренного.

— Он меня ударил, — проскулил четвертый.

— Я тебя убью, на хрен, если не принесешь мне его печенку!

Остальные стражники неслись по пятам. Дождь хлестал в лицо. Билл врезался в дверь амбара, отскочил — плечи и руки обожгло болью от удара, — заскребся, ухватил, распахнул, шмыгнул за нее. В притолоку запоздало воткнулся меч. Стражник чертыхнулся.

Вокруг — темнота, запах мокрой соломы. Коровы — Этель и Беатрин — пыхтят, копытят землю. Тяжело похрапывают овцы, Атта и Петра. Все родное. Домашнее. Кроме стражников позади. Они — страшно чужие. Не к месту. Рваная рана во всем, что дорого и близко.

В отчаянии он обвел амбар взглядом, не в силах сориентироваться от страха. Сейчас бы хоть что-то острое! Косу. Нужна коса!

— Поджигайте! — донеслось снаружи.

Билл не сразу понял, о чем они. Зашептало, затрещало пламя. Сначала тихо — но с каждой секундой все громче. В дверях полыхнуло желтым, внутрь влетел факел и, кувыркаясь, шлепнулся в солому.

Билл кинулся к огню. Огонь кинулся навстречу. Билл принялся затаптывать его.

Второй факел ударил в грудь. Билл отступил, шатаясь, хлопая ладонями по занявшейся пламенем куртке. За пару секунд, ушедших на самотушение, в амбар влетело еще два факела. Один приземлился в сено — и оно вспыхнуло, словно очески. В мгновение ока взвился дым, полез в горло, заставил закашляться.

Коровы проснулись и поняли, что пришла пора паники. За дверью перекрикивались стражники.

Но это же дом! Этого не может быть!

Но это было.

Билл замер среди пламени, дыма, криков испуганных зверей, застыл между жутким будущим и осколками настоящего, рассыпанными под ногами.

Что-то треснуло. Билл посмотрел вверх, боясь падающей балки. Но стук копыт ясно сказал: треснули ворота загона, которые Билл уже месяц хотел починить. А потом хозяина чуть не сшибла с ног Этель, выломавшаяся из загона.

— Чертова корова! — пискнуло внутри что-то прежнее, домашнее. — Завтра она вернется злая как дьявол, потому что останется недоеной, с больным переполненным выменем.

Но никакого «завтра» не будет, если не выбраться отсюда сейчас же.

А для этого нужно отыскать путь наружу, не перекрытый солдатами с мечами.

Билл впервые обрадовался тому, что не ладилось справляться с фермой. Над сеновалом в крыше остались гнилые доски, поменять которые так и не дошли руки.

Билл кинулся к лестнице, распахнув по дороге дверь загона для овец. Перекладины были грубо обтесанные, пальцы ощущали мягкую упругость — гниль. Билл лез наверх в облаке едкого дыма, содрогаясь от мучительного кашля. Пальцы не хотели держаться.

Упираясь локтями и коленями, Билл долез доверху, стукнулся головой о крышу и принялся ощупывать доски. Наконец они подались под рукой.

Легкие пылали. Билл напрягся, ударил кулаком, один раз, второй. На третьем ударе доски треснули. Четвертый и пятый расширили проход, после чего Билл просунулся сквозь дыру, ухватился пальцами за край, завис. Вокруг клубился дым, застил глаза. Как близко к стене стоит тележка для овощей? Не хватало еще сломать шею о ее край. Но нет времени копаться в памяти.

Он изо всех сил оттолкнулся и, махая руками, полетел в темноту.

И с треском приземлился на доски тележки. По всему телу будто хряснули молотом, челюсти захлопнулись с такой силой, что застонали десны. В ночном небе заплясали звезды.

В затуманенный разум ворвался крик. Стражник, обошедший сарай, заметил беглеца. Приходить в себя времени не оставалось — только удирать. Так что Билл пригнулся и помчался.

Из ниоткуда выскочила изгородь, бросилась навстречу. Ливень лупил вовсю. Билл перевалился через мокрую жердь, шатаясь, кинулся в поле, в спелую высокую пшеницу, способную укрыть от чужих глаз. Колосья хлестали по лицу.

Билл мчался, не раздумывая, заботясь лишь о том, чтобы ставить одну ногу впереди другой, желая убежать подальше, оставив все прошлое за спиной.

В конце концов сумасшедший бег остановило дерево. Похоже, оно не терпело перепуганных глупцов и потому крепко приложило беглеца стволом. Билл воспользовался возможностью плюхнуться на пятую точку и некоторое время не думать ни о чем вообще.

Постепенно он пришел в себя. Но не полностью. Не настолько, чтобы целиком понять и принять произошедшее вечером, но достаточно, чтобы уразуметь: он заблудился, вокруг дождь, а возвращение домой исключено.

Затем побежали больные путаные мысли. Дом сгинул. Потерян навсегда. Так завершилась черная полоса, начавшаяся безумием Фиркина и продолжившаяся смертью родителей. Сгинуло будущее. И все мечты. Уже не отыщешь способ сделать ферму доходной. И не найдешь в деревне хорошую девушку, которая бы стала хозяйкой. Никто не наполнит старый дом светом, любовью и песнями. В одну ночь Билл потерял все, оставленное родителями. У него украли шанс воплотить их надежды.

Что касается будущего… трудно его представить. А лучше и не представлять, а заняться чем-то попроще. Например, определить, куда, во имя пантеона, его занесло.

Когда Билл наконец решил означенную проблему, легче не стало. Скорее наоборот. Он забежал в Брекканский лес, обширный, дикий и дремучий, лежавший к северу от фермы. В Бреккане тяжело ходить и днем, по знакомой тропе. А ночью туда идти попросту идиотизм. Каждая мать рассказывала своему чаду, как опасно в лесной темноте. Там живут гоблины, великаны и кое-кто похуже. Однако сквозь панику пробилась утешающая мысль: никакая погоня в здравом уме сюда не сунется.

Билл задрожал. Ему хотелось под крышу. И отдохнуть. И свыкнуться с мыслью о сгоревшем доме и смертном приговоре. Потому что он подписал себе именно смертный приговор. Слова вроде «добрые» и «понимающие» вряд ли применимы к солдатам на службе у дракона Мантракса. С теми, кто противится их приказам, стражники не сядут за стаканчик горячего меда, чтобы вежливо разъяснить недоразумение. Стражников обычно набирают из типов, решающих проблемы выпусканием кишок и выбрасыванием тебя в канаву. Хотя и тут есть свои плюсы, конечно. Если повезет, друзья отыщут тебя раньше крыс.

Но Билл не чувствовал себя везучим. Отнюдь.

Все тело болело. Но, принимая во внимание усилия, потребовавшиеся, чтобы это тело сохранить, Билл решил идти вперед и найти место, где можно не замерзнуть до смерти.

Шлось медленно. Деревья заслоняли почти весь лунный свет, а оставшийся не очень-то хотел показывать, куда идти не стоит. Камни ушибали ноги, плющ цеплялся за пятки. Сверху капало, безошибочно находя просвет между воротом и шеей.

Когда Билл вышел к скале, он дрожал всем телом. Впереди — отвесная гранитная стена ярдов двадцати высотой, отросток окаймлявших долину гор. Такие скальные гряды часто встречались в долине и нередко служили границей между наделами. Билл знал, что в них нередко попадаются пещеры.

Осталось всего-то найти одну. Желательно без медведя внутри.

— О Лол, отец Всех Наверху, владыка закона и жизни, — молился про себя Билл, пробираясь на ощупь вдоль стены, — ты сегодня нагадил в мой суп. Я не знаю, чем я заслужил такое. Но всем сердцем надеюсь, что ты в своей необъятной милости простишь меня.

Не успел он домолиться, как рука ощутила пустоту. Билл чуть не упал ничком и едва не выругался, но тут же сообразил: это пещера.

«Вот и эффект молитвы, — подумал он. — Спасибо, боже!»

Он ступил под каменную крышу, неимоверно обрадовавшись избавлению от дождя, выдохнул с облегчением, глубоко вдохнул…

Лучше бы он этого не делал.

Такого он не нюхал никогда в жизни. Если тут и жил медведь, то, наверное, здесь же и околел — после долгого жуткого поноса, вызванного, должно быть, неумеренным поеданием скунсов. Тоже, наверное, умерших от поноса. Причем за несколько недель до съедения.

Билл слегка поперхнулся и заколебался. Но в конце концов, кто он такой, чтобы сомневаться в божественной воле? Хотя вонь тухлятины и может привлечь трупоедов, такой смрад сочтет ниже своего достоинства даже ворона. И не то чтобы выбор был очень уж велик.

Вытянув мокрую тряпку из мокрого кармана, Билл прикрыл ею нос и ступил дальше. Вопреки тряпке, вонь усиливалась с каждым шагом. Когда она сделалась невыносимой — хоть и невидимой, но совершенно непреодолимой стеной отвращения, — Билл немного отступил ко входу и улегся. Камень был твердым и холодным, но, к счастью, не питал никаких убийственных намерений. Билл посмотрел на вход, на мир за ним. Во тьме чуть различались деревья: темно-синие пятна среди черноты. Билл отвернулся, передвинулся, устраиваясь поудобнее…

И придавил что-то маленькое, мохнатое и теплое.

Он завизжал.

Он всегда надеялся, что в подобной ситуации его возглас можно будет описать как «гневный рев». Но Билл именно завизжал.

Самооценку Билла спас тот факт, что придавленное издало такой же пронзительный звук. К сожалению, на звук откликнулись. И еще раз. И еще. Визг подхватили десятки глоток. Из пещеры обрушилась мутная волна дрожащих нечеловеческих голосов.

В ответ пещера озарилась огнем. Среди мрака запылали факелы. И осветили Билла как раз тогда, когда он вскочил и посмотрел в скальный зал, от стены до стены заполненный маленькими зелеными телами, свирепыми мордочками и остроконечными ушами, мелкими черными глазками, полными злости, оскаленными зубами.

Билл напомнил себе: бойся сумрака Брекканского леса. А этот конкретный кусок сумрака приютил целую гребаную орду гоблинов.

«Эй, Лол, — подумал Билл, — да ты же полный ублюдок!»

2. Летти и Балур

Главная беда любителей приключений — крайне хреновые заработки. Летти подумала об этом, вытирая пот со лба. Проклятый перевал! Горы, по идее, должны быть с холодами и снегом. Почему же ее задница так потеет?

Впрочем, Летти знала ответ. И он ей очень не нравился. Потому она принялась размышлять о туманной и загадочной сфере финансов. А именно о том, как эта сфера пересекается с карьерой.

Давно, в самом ее начале, промысел мечом и ногами казался очень хорошей идеей. Лупишь монстров — получаешь деньги и славу. С деньгами вышло не очень. Со славой — немного лучше. Но лишь в определенных рамках. Песен о наемных убийцах почти не слагали. Летти знала всего троих коллег, о чьей профессиональной доблести пели в тавернах. Хотя, если уж быть честной до конца, надо упомянуть и четвертого, небезызвестного типа по прозвищу Честноглот. Но баллада про него отличалась скабрезностью, намекала на продажную любовь, и в конце ее Честноглот частично лишился анатомии. Так что четвертый номер вряд ли числился по разделу «славы».

Но даже если представить, что про тебя сложили песню и публика сумела разглядеть за потным окровавленным головорезом сияющего героя, остается печальный факт. Доходы. Они у сияющего героя всегда результат насилия и телесных увечий. А процесс их получения всегда норовит выйти из-под контроля. Причем — очень далеко выйти.

В общем, Летти решительно отказалась рефлексировать о прошлом. Вместо этого она сосредоточилась на своей готовности к новой спокойной жизни.

— А как насчет пекарни? — спросила Летти.

Ее спутник долго молча глядел на нее.

Балур был восьми футов роста, без унции жира, зато с хвостом. Балур был аналезом, человекоящером Западных пустынь. Широкая длинная морда, желтые глаза, внимательно глядящие из-под узловатых, толстых коричневых чешуй, похожих на камни размером с кулак.

— Нет, — выговорил Балур.

Его голос напоминал скрежет трущихся жерновов. Он медленно покачал головой.

— Нет, — повторил он.

Аналезы — суровый народ. Летти слыхала, что в их языке есть сорок слов для описания звука, производимого человеческой головой при соприкосновении с боевым молотом. Но как-то не улучалось подходящей минуты, чтобы расспросить Балура, правда это или нет.

— Ты сейчас произнес «нет» безотчетно, совсем не подумав, — сказала Летти.

Ранее Балур отверг оружейное дело, кузнечное ремесло, фермерство, объездку лошадей и танцы для взрослых. Честно говоря, жизненные умения Балура в основном сводились к навыку лупить молотом по разнообразным предметам — потому кузнечное ремесло и показалось привлекательным. Летти решила, что Балур просто упрямится.

— Гляди, — сказала она, — видишь?

Впереди наконец показалось седло перевала. За ним лежала плодородная, полная жизни долина Кондорра.

— Вот он, наш второй шанс, новая страница в нашей истории. Когда мы придем туда, сможем сделаться кем угодно!

— Да, — ответил Балур, кивая.

Лицо Летти просветлело. Наконец-то. Толстолобый олух…

— Я суть хочу сделаться наемником, — окончил мысль Балур.

Летти тяжко вздохнула.

— О да. У нас так хорошо получалось, лучше некуда.

Ветер ненадолго переменился, задул снизу, и ноздри Летти наполнились вонью падали и гари. Летти вздохнула снова.

К Рыгу все это. Надо смотреть вперед. В новое начало.

Балур размеренно вышагивал. На седловине, точке раздела, за которой начиналось новое, Балур остановился и протянул к напарнице толстую четырехпалую руку.

— Я не имею рук для пекарни, — сообщил он. — У меня нет проворных пальцев.

— Ты можешь просто замешивать тесто, — предложила Летти.

На ее взгляд, Балуру следовало бы конструктивнее глядеть на проблемы.

Она ступила на перевал, и перед нею, под ее ногами, разостлалось будущее. Долина Кондорра.

Ранняя осень, вечер. От гор легли длинные тени. Еще жаркие лучи солнца пробиваются между пиками, золотят лес, сбегающий по склонам. Вдали, на дне долины, лес уступает место лоскутным одеялам фермерских полей, укрывшим долину до самого дальнего края, где темнеют осыпи на склонах и белеют вершины. Ярко высвеченная медленная, ленивая река Кон кажется лентой белого пламени.

Эта долина — мир в себе. Микрокосм. Вон замки, похожие на детские игрушки, озера, топь и даже что-то, отчетливо напоминающее вулкан. Издали все такое маленькое, чистенькое — будто на рисунке из детской книги. Реальность слишком далеко, чтобы испортить вид.

— Посмотри на это. — Летти указала вниз. — Там мы можем стать кем угодно.

— Мне суть нравится быть наемником, — сообщил Балур, пожав плечами.

— А как насчет забойщика? — предложила Летти в порыве вдохновения. — Забойщик может убивать, да. Всякий скот. Ты идеален для такой работы. Быстрый удар по черепу. По каждому.

— Забой суть преимущественная работа ножа, — сообщил Балур, склонив голову набок.

— Я люблю работать ножом, — призналась Летти.

В ее пальцах возник нож, упорхнул, возник в другой руке.

— Бац — и зарезал скотинку. И все.

Балур задумался снова. Его нечеловеческие мысли двигались медленно и вполне нечеловечно.

— А скот будет отбивающимся? — спросил он наконец.

Настал черед задуматься Летти.

— Скот? — уточнила она на всякий случай.

— Они суть представляют из себя проблемы? — спросил он, кивая. — Я не хочу произойти мягким, работая забойщиком.

Летти моргнула раз, другой. Нет, вопрос не был галлюцинацией.

— Балур, коровы — это просто гребаные коровы, — разъяснила она. — Они не отбиваются. Они едят траву, получают молотом по черепу и превращаются во вкусные мясные деликатесы.

Балур обдумал услышанное.

— Я думаю, что еще в сути предпочитаю быть наемником, — уведомил он спустя некоторое время.

Летти подавила желание схватить его за плечи и хорошенько потрясти. Хотя желание нелепое — до его плеч все равно не дотянешься. И потрясти не получится, даже если дотянешься. Вместо этого она вытянула из-за пояса кошель с золотом и потрясла им. Только этот кошель и скрашивал память о кошмаре, оставленном за спиной.

— Балур, ты посмотри туда, — попросила она. — Там все, чего мы только ни пожелаем. Новая жизнь. Лучшая жизнь.

Балур сощурился.

— Там произойдут вино и шлюхи?

— Ты — иностранец из далекой земли. Экзотический. Интересный. Женщины будут липнуть к тебе.

— Я имею восемь футов роста, будучи со странным синтаксисом. Такой я суть интересный.

Летти задумалась, куда лучше врезать: в промежность или в глаз.

От мучительных сомнений ее избавила мелкая визжащая тварь, кинувшаяся из-за камня. Гоблин! Паршивец взвился и на лету выхватил кошель.

— Мой! Мой! Мой! — заверещал он, приземлившись, и бросился наутек по тропинке, яростно перебирая ногами. — Я взял! Я взял! Он мой!

После выкрика он сделал ровно один шаг. Нож Летти угодил в основание шеи между позвонками и подпортил спинной мозг. Гоблин издох, не успев упасть.

— Видишь, ты суть хороший наемник, — заметил Балур. — Тебе нужно быть слушающей своих талантов.

— Мои таланты изрядно усугубили человеческие несчастья, — отозвалась Летти, подходя к гоблину и пытаясь вытянуть нож из его шеи.

Труп воспротивился. Летти не любила убивать гоблинов. Странные липкие твари, потом целую вечность отчищаешь их куски с лезвия.

Летти нагнулась за кошельком…

…и его выхватили прямо из-под руки, помчали по дорожке.

— О волосатая мошна Рыга! Сколько же вас тут?

Второй гоблин, видимо, учел опыт медленно остывающего компаньона и потому верещать не стал. Он всю силу вложил в ноги. Но если ты всего четырех футов ростом, сколько сил ни вкладывай, длину шага не увеличишь. Шаг Балура намного длиннее.

Его молот опустился. Маленький уродливый гуманоид превратился в маленькое уродливое пятно.

— Плюнь господня, Балур, ты осторожнее с кошельком!

— Оно суть нормально, — заметил ящер, закатив желтые глаза, прикрытые третьим веком.

Летти тяжко вздохнула. С таким же успехом можно бранить валун, поэтому она предпочла обозревать окрестности. Как только тропа пошла вниз, начался лес с кучей бурелома и кустов. Пахло сыростью, жирной землей. Да, есть где спрятаться.

— Надеюсь, вы заметили, что тут происходит?! — заорала Летти, адресуясь ко всем возможным прячущимся гоблинам. — Если возьмете кошель, сдохнете!

Она думала, что подобный расклад станет ясен и гоблину.

Она ошиблась.

В кустах зашуршало. Выскочил гоблин, визжащий, будто чайник на огне. Он схватил кошель и помчался, нелепо размахивая тощими конечностями.

Летти вздохнула. Этот был хороший бегун. Крошечное круглое тельце, подвешенное на длинных узловатых ногах и руках. Но кинжал быстрее. В ладони снова возникло лезвие, и Летти прицелилась.

А потом гоблины, прятавшиеся на деревьях, посыпались как дождь. Десять, двадцать. Может, больше. Все визжат. Все скачут. У всех — зазубренные ржавые ножи.

Летти швырнула нож, но лезвие не догнало беглеца с кошельком. Оно попало в шею некстати прыгнувшему гоблину. Пищащую тварь пригвоздило к стволу. Она обмякла и затихла.

— Плюнь господня на всех вас!

Меч Летти вылетел из ножен. Она отсекла ноги гоблину, пытающемуся приземлиться на нее.

Молот Балура крутился и соударялся с телами с такой скоростью, что звуки сливались воедино. Летти прыгнула на расчищенное ящером пространство.

На нее кинулся гоблин. Она развернула клинок, рассекла твари горло — но другой гоблин зашел сзади и попытался резануть по сухожилиям. Молот Балура пал на него вертикально, описав дугу, — и гоблин исчез, издав прощальный звук. В рассудке Летти мелькнула шальная мысль о том, что аналезы, наверное, поспорили бы о правильном описании такого звука: он ближе к «плюх» или «шмяк»?

Она наконец заметила гоблина, удиравшего с кошельком. Тварь уже удалилась на двадцать ярдов и замедляться не думала. Уродливая головенка болталась на недоразвитом теле. Мелкая мишень. В руке Летти появился новый нож. Она медленно вдохнула. Прицелилась.

В ее правый наплечник врезалось что-то твердое и острое. Рука дернулась. Нож улетел в никуда. Изрыгая проклятия, Летти развернулась — и меч вошел в гоблинскую шею. Брызнула кровь, тварь затряслась и умерла.

Летти попыталась выдернуть меч. Он не слушался. Она потрясла клинок. Гоблин мотался и корчился, но не сдирался с лезвия — марионетка на единственной, очень острой нити. Летти помянула весь пантеон, вместе взятый. Боги святые, ну отчего гоблины всегда такие липкие?

Две твари, заметив проблемы Летти, забежали с противоположных сторон.

Меч дернулся. Труп мотнулся. Она выругалась.

Гоблины прыгнули одновременно. И одинаково: подлетели высоко, выгнулись, обеими руками занеся над головой ножи.

Интересно, где они обучились такому? Точно ведь учились. Слишком уж идеальная симметрия. Гоблины что, тренируются для боя? Зря они это. Целиком предсказуемое движение. Даже неинтересно.

Летти развернулась на одной ноге, коротко ударила второй, угодив гоблину в бок. Хрустнули ребра, гоблин поменял траекторию полета, устремившись к ближайшему дереву. Содержимое черепа твари растеклось красным пятном по стволу.

А Летти, не останавливаясь, в повороте развернула меч с нанизанным трупом, и второй гоблин ударился в почившего собрата, напоровшись брюхом на торчащее острие. Гоблин заверещал, дернулся и остался прочно нанизанным.

— Ох, плюй на вас боже!

Меч, теперь превратившийся в дубину, сделанную из мелких умирающих тварей, стал слишком тяжелым для пользования. А навстречу бежали еще четверо.

Молот Балура опустился три раза. Летти подумала, что сейчас звук определенно «хлюп». Четвертого гоблина Балур ухватил свободной рукой за шею и поднял. Тварь затрепыхалась, мотая ногами.

Летти осмотрелась. Гоблин с кошелем исчез. Вокруг — мертвые и умирающие твари. Она посмотрела вверх, на небо. На обиталище пантеона. Чем же она так достала их? Ведь исправно молилась, жертвовала на храм. И что это за божественная комедия? Они там придурки на небе. Все поголовно.

Она повернулась к гоблину, вынула кинжал. Короткое лезвие ярко полыхнуло, поймав солнечный луч. Гоблин на мгновение отвлекся от руки Балура, стискивающей его загривок.

— Ты! — указала лезвием Летти на корчащуюся тварь. — Тебе сейчас в прямом смысле выпустят кишки. А пока они будут вылезать, ты мне все расскажешь. Где, боги вас раздери, мой кошель?

— Мусор! — выдохнул гоблин. — Его забрал Мусор! И убежал.

Гоблин был с кругленьким пузом. Кожа — зелено-бурая, грязная, оттенка, напоминающего кишечные выделения после аналезианского пирожка. Глаза у гоблина — большие, темные и совсем круглые. Хотя, может быть, их форма — результат легкого стискивания лапой аналеза.

— Мне не надо его гребаное имя, — сообщила Летти, подступая с кинжалом в руке. — Мне надо знать, где он.

— Нам деньги нужны, — бормотал ошалевший гоблин. — Чтоб первый взнос, да. Нужны деньги!

Летти закрыла глаза. Этого ей слышать не хотелось. Она всего лишь хотела знать, куда делось проклятое создание, унесшее кошель. Но…

— Первый взнос? — поинтересовался Балур.

Гоблин извернулся, чтобы посмотреть на мучителя.

— На пекарню, — пропищала тварь.

Гребучая божественная комедия!

— Пекарню? — спросил Балур.

Затем он посмотрел на Летти. Та опустила глаза.

— Да, да! — подтвердил гоблин, пытаясь улыбнуться, несмотря на боль. — Мы думаем, здесь отличный рынок для гоблинских пирожков. Они такие деликатные. Тают во рту. У нас очень проворные пальцы.

Гоблин прекратил попытки разжать Балуров кулак и помахал рукой. Его пальцы и в самом деле были длинные и тонкие.

— Это хорошо замечается, — сообщил Балур, понимающе кивая. — Проворные пальцы суть важное для печения.

Он значительно поглядел на Летти.

— Ох, да кончай уже! — рявкнула та, потеряв наконец терпение. — Ладно. Я сама выслежу гада и отберу кошелек!

Полоса ломаных веток и мятой травы, уходящая от места боя, была хорошо заметной. Догнать вора — никаких проблем.

Балур удовлетворенно кивнул, мускулы на его руке вздулись. Гоблин заверещал.

— Боги, Балур! Не так же!

Летти схватилась за голову. Он же сейчас череп ему раздавит!

— Не забудь: мы пытаемся стать лучше, понял?

— Ты суть пытаешься, — недобро изрек Балур.

— Оставь! Давай выследим поганца Мусора. Его убьешь вместо этого, ладно?

— Ладно, — тяжело вздохнув, согласился Балур.

Он равнодушно махнул рукой, отшвыривая гоблина.

К сожалению, параболическая гоблинская траектория пересеклась с деревом в пяти ярдах от Балура. Мерзко хрупнуло. Остатки гоблина свалились наземь.

Летти молча посмотрела на ящера.

Тот попробовал изобразить обиду и картинно закатил глаза.

— Ну и что? Это суть произошла подлинная ошибка.

Летти вздохнула, обводя взглядом окрестности. Трупы. Кровь и падаль. Вороны уже кружат над головой, кричат протяжно, будто насмехаются.

Прекрасное начало новой жизни.

Когда Летти углубилась в лес, в разуме всплыло одно слово — точный итог всего произошедшего.

— Дерьмо.

3. Встречи под луной

Билл стоял, оцепенев от вида пещеры, полной гоблинов.

Малая часть рассудка, сохранившая здравомыслие, истошно вопила: «Беги!» Но отчего-то ноги не желали ее слушать. Они сделались фаталистами. Наверное, у них была дневная норма спасения Билловой жизни. Отработали свое — и хватит. Дальнейшее — уже судьба.

— Пардон, не моя пещера, — выговорил он. — Моя — несколькими входами дальше.

Затем Билл шагнул прочь. Вернее, захотел шагнуть, но трусливые ноги пока еще отказывались слушать голову.

Из каждого мелкого рта каждой мелкой твари в пещере вырвался тихий рык, сделавшийся оглушительным из-за неимоверной плотности упакованных в каменной дыре тел.

— Я, пожалуй, пойду, — сообщил Билл скорее не гоблинам, а собственной анатомии.

Колени отозвались дрожью. Но кажется, это предвещало не горизонтальное перемещение, а вертикальное. Сверху вниз.

Внезапно сквозь ночь прокатился лютый кровожадный вой. Он лишил Билла последних остатков воли, превратив в дрожащую телесную оболочку.

Билл помимо воли подумал о пантеоне. О Лоле, отце богов. О Вруне, его жене и всеобщей матери. Об их детях, Звяке, Впахе и Нолле — богах и богинях денег, работы и мудрости. О жене-дочери Лола — Суе, богине похоти и желаний. О сыне-муже Вруны — Рыге, боге буйного застолья. И кому же помолиться? Кто пришлет хоть что-нибудь, способное отвлечь гоблинов?

«Мать вашу! — подумал Билл. — Я принесу в жертву целое гребаное стадо свиней первому из вашей своры, кто поможет мне».

Нелепая надежда. Пантеон верил в Билла не больше, чем Билл в него.

Руки, еще подчинявшиеся голове, поднялись над нею. Он почти воспрянул духом, ощутив движение в оцепенелых ногах. Зря. Ноги решили согнуться. Билл упал на колени.

«Погоди-ка, — выговорил тихий голос здравой части рассудка, той, что советовала бежать. — Вой донесся из-за спины».

«Заткнись! — заорал весь остальной рассудок. — Нет времени на это дерьмо! Боги вас разрази, я занят! Я подыхаю!»

Мимо него пронеслось что-то массивное. Волна ветра ударила в лицо. Басовитый рев отдался в груди, а мощный топот — в ногах.

Потом — тишина. Мгновение абсолютной тишины.

Затем — ветер. Страшный звук рассекаемого воздуха.

И звуки смерти.

Билл вырос на ферме. Он перевидал много скота и хорошо знал звуки, издаваемые ломающимися костями и раздираемым мясом.

Но звучало не тело бедолаги Билла. И потому он решился приоткрыть глаз.

Божественное вмешательство. Поначалу в голову пришло лишь это. Не иначе сработала молитва. Лол и в самом деле сошел с небес и вступился. То есть божество наконец-то явилось в Кондорру. Единственно ради Билла.

Но потом он взглянул на пришельца, и хотя с годами Билл узнавал все больше странного о Лоле, Вруне, Рыге и прочем Пантеоне — увиденного не встречал ни в какой книжке.

Создание где-то восьми футов ростом, целиком слепленное из колоссальных мышечных пластов, усаженное чешуями размером с брусчатый камень. Чудовище махало боевым молотом, чье било неслось сквозь гоблинские ряды, будто коса сквозь пшеницу. Дождем летели искореженные мелкие тела, далеко и высоко брызгали жидкости. Пещерную вонь заглушил запах крови и свежего дерьма.

Гоблины в ужасе визжали, пытались удрать вглубь пещеры. Но там — тупик. Несколько храбрецов проскользнули мимо железной крутящейся смерти, побежали к выходу. Они промчались мимо Билла в ночь, он проводил их взглядом…

…и увидел ее — ангела на пару с демоном, ворвавшимся в пещеру. Ангела ярко очертила луна. Мокрые от пота волосы наспех собраны в пучок, рот искажен гримасой ярости. В одной руке — меч, в другой — кинжал. Ангел разрубила глотку первому гоблину, пытавшему проскочить мимо, подсекла ноги второму. Тварь упала на обрубки и заорала так страшно, что начала блевать.

Огромный ящеродемон шел по пещере, расплескивая смерть по стенам и полу, а за ним пошла женщина, обрывая жизни избежавших демона с заботливой филигранной точностью. Словно вслед за мясником шел хирург.

Может, они — полубоги?

Когда боги сходят на землю, на уме у них одно. Хотя барышни, которым не повезло попасть под их очарование, обычно до полного срока плод не донашивали. Отпрыски Пантеона — полубоги — создавали слишком много беспорядка в мире. Они были слишком могущественными и непредсказуемыми. И могли разрушить хрупкое равновесие сил между странами.

Но как орудует мясник! Каков размах, какая эффективность! Без малого — божественно. Ангел с демоном работали тихо. После воя при атаке — никаких воплей или торжествующих возгласов. Вокруг орали гоблины, а пара старалась, угрюмо стиснув челюсти.

Но, понаблюдав, Билл решил: нет, не божественно. Хотя такой размер и качество забоя раньше видеть не приходилось, похоже, для пары это повседневная работа. Никаких молний, всплесков психокинетики. Только сталь, кровь и кости.

Боги, да кто они?

Наконец резня завершилась. Повсюду лежали мертвые и умирающие. Убийцы остановились, тяжело дыша, посмотрели друг на друга и пожали плечами.

— Видишь, — выговорил ящер голосом, похожим на скрежет трущихся камней, — забава суть большая, чем в пекарне.

— Заткнись и ищи кошелек, — посоветовала женщина.

Она вдруг развернулась, ткнула в Билла пальцем и вопросила:

— Ты! Кошелек видел?

Билл ошеломленно глядел на нее. В его жизни больше не осталось смысла. Он вспомнил, что говаривал давно сгинувший отцов батрак Фиркин в минуты трезвости, со временем случавшиеся все реже. Тот говаривал, что жизнь происходит так, словно ее хозяин там, наверху, отлучился по делам, а вожжи оставил разъяренному карапузу, и вот божья рука прошлась по судьбе, все повалила и стряхнула наземь.

— Я? — спросил Билл у женщины, показывающей на него пальцем.

— Нет, — тряхнула она головой. — Наверное, кто-то другой такой же, который позади.

Застигнутый врасплох Билл обернулся. Никого. Затем рассудок все-таки переварил ситуацию. Билл смущенно взглянул на ангела.

Теперь он лучше смог рассмотреть ее в свете усеявших пол гоблинских факелов. Лицо — костистое, суровое, будто состыкованное из пластин, сходившихся под резкими углами на челюсти и скулах. Женщина одета в кожу, усаженную стальными клепками. Там и сям — на голенях, плечах, руках — детали пластинчатого доспеха. Резкости черт отвечали и глаза, неестественно яркие и живые среди жуткого побоища.

За ее спиной здоровенный человекоящер держал за щиколотки и оживленно тряс два гоблинских трупа. Результатом тряски стали несколько обрывков кожи, грязь и много крови. Но никакого кошелька. Ящер заворчал и швырнул тела в угол. Трупы приземлились с мокрым хрустом, заставив Билла поморщиться.

Во взгляде женщины появилась теплота.

— Да уж, нетипичный вечер, а? — осведомилась она.

— И день был не очень, — ответил Билл, беспомощно пожав плечами.

Женщина ободряюще улыбнулась. Резкие углы преобразились, щеки вдруг приобрели мягкую округлость, и на них даже обнаружились маленькие ямочки.

— Я Летти, — сказала она. — А он — Балур.

Билл посмотрел на ящера. Балур. Звучит иностранно. Билл понимал, что сейчас любопытство может оказаться тем, что губит кошачьих, но сдержаться не смог.

— А кто он? — спросил Билл.

— Упрямый идиот, — мгновенно ответила Летти.

Балур потряс еще пару гоблинов и швырнул их в угол.

— Если флиртовать, то это суть не помогающее находить наши деньги быстрее, — сказал ящер, не глядя на напарницу.

— Зато моя версия флирта слегка культурней сбрасывания штанов и предложения денег за услуги, — огрызнулась Летти и добавила на том же дыхании, обращаясь к Биллу: — Если подумаешь чего, накормлю тебя твоей же мошонкой.

А Билл все еще глядел на мир сквозь тонкую пелену замешательства. Голова еще болела от встречи с деревом. Биллу хотелось присесть и отключиться от всего, в надежде, что весь этот бред куда-нибудь уйдет. Впрочем, за исключением Летти. Она пусть останется.

Он понял, что еще не представился.

— Я — Билл. Фермер.

Летти кивнула и поглядела на Балура.

— А как насчет фермерства? — спросила она у ящера, видимо продолжая давний разговор. — Работать руками. Это очень трудно и тяжело, на ферме.

— Суть скверно для рефлексов, — проворчал Балур, продолжая непонятную Биллу дискуссию. — Губительное для мышечной памяти.

Летти вздохнула, опустилась на колени и зашарила в пожитках ближайшего трупа. Балур переместился в другую часть пещеры. Он потряс еще двух гоблинов, затем, разочарованный, швырнул их прочь, начав свежую кучу.

Но когда тела приземлились, раздался сдавленный вопль.

Балур, стоя с вытянутой рукой, нерешительно выговорил:

— Там живой.

К глотке Билла подкатился тошный ком, колючий и едкий. Билл глянул на вход в пещеру. Можно тихо ускользнуть. Они не заметят. Можно…

И что можно? Нажить себе новые беды? Вряд ли повезет снова наткнуться на хорошо вооруженных незнакомцев, перебивающих все проблемы. Принимая во внимание разнообразие и тяжесть способов, какими за последние сутки судьба пыталась покончить с Биллом, вариант «остаться с Балуром и Летти» казался самым безопасным.

Летти опять вытащила короткий меч. Напарники двинулись к источнику звука и замерли, приблизившись. Затем Балур с удивительным проворством кинулся, ухватил и поднял. Схваченное извивалось и корчилось в толстой руке ящера.

Оно было больше гоблинов, усеивающих пол пещеры. И обмотано веревкой. Балур держал добычу за щиколотки, и Билл не сразу сообразил, что копна волос внизу — это шевелюра и борода.

— Это не гоблин, — заметил Билл на всякий случай.

— Может быть, суть их союзник, — отозвался Балур, он, сощурившись, рассматривал дергающегося гуманоида.

Тот захрипел и запищал — поверх рта проходила веревка, будто кляп.

— Может, будем кончать на всякий случай? — предложил ящер.

— Союзник? Связанный по рукам и ногам? — выговорил удивленный Билл.

— Парнишка с фермы говорит дело, — отметила Летти, кивая.

— А я по-прежнему суть считаю о необходимости его расплющить. На всякий случай…

— А я по-прежнему считаю о необходимости тебя выхолостить. На всякий случай, — перебила Летти. — Отпусти бедолагу.

Ворча, Балур опустил находку на пол. В руке Летти появился нож, мгновенно и невидимо проскочивший расстояние от чехла на поясе до ладони. Один взмах — и веревка спала.

Из-за веревочной кучи показался нечистый, вопящий, взлохмаченный тип — голый, не считая исподнего трудноразличимого цвета и немалого слоя грязи, тощий как прут, но с торчащим круглым пузом, словно проглотил детский мяч и тот застрял в животе. Но руки были непропорционально мускулистыми для тощего тела, а ладони — слишком большими. Лицо почти скрывалось под всклокоченной бородой и усами, дикими, торчащими, завившимися в жесткие кольца.

— Парагнусы! — орал он. — Проклятые Рыгом самохваты! Зверинец! Клятые дратые тараканы! Им меня не предотвратить! Я неизбежен! Я — слово грядущего! Я — неизбываемая смердь!

Летти с Балуром отступили на шаг. У нее в руках снова появился меч.

А Билл, ужаснувшись и поразившись, понял, что знает несчастного.

— Фиркин?

— Ты его знаешь? — спросила Летти, глянув искоса на Билла, и тут же снова уставилась на безумствующего полуголого типа.

Билл шагнул вперед. Да, ошибки нет. Это и в самом деле старый отцов батрак Фиркин.

Воспоминания хлынули рекой. Летний день вместе с отцом и батраками, и все смеются от невероятных побасенок Фиркина. Сумасшедшая езда через поле на плечах у Фиркина, с украденным яблоком во рту, бегущий следом и ругающийся отец. Отец клеймит свиней, а Фиркин шутит напропалую. Краюхи хлеба, передаваемые из кухни за спиной у матери. Фиркин прячет их в подол рубахи. Долгие разговоры про драконов и мечты о восстании. Фиркин царапает коровий зад иглой дикобраза, корова лягается, и Фиркин отлетает за полдвора. Билл тогда хохотал так, что чуть не порвал себе нутро. Фиркин с отцом, раскрасневшись, орут друг на друга. Билл с Фиркином сидят под деревом и мечтают о том, как выкрадут драконово золото из-под драконьего носа. А вот Фиркин выпил столько, что упал под стол, а отец, ненамного отставший в выпивке, хохотал, пока тоже не свалился на пол. Вот мать отвешивает Фиркину пощечину, и красный отпечаток пятерни хорошо различим на бледной коже. А потом Фиркин сказал, что ему не нужна компания, и Билл впервые почувствовал себя ненужным и отвергнутым. Вот Билл бешено мчит под гору верхом на корове, а Фиркин несется сзади и нахлестывает животину. Мама обнимает Фиркина, всхлипывая и ругаясь одновременно. Билл спрашивает у папы, где Фиркин, потом день за днем бродит, тревожась и не находя покоя. Потом — семья за столом, в дверь стучат, отец идет открыть, говорит с кем-то во дворе, поднимается крик, доносится шум драки, в дверях показывается Фиркин, отец на полу с разбитой губой, в глазах Фиркина — ужас. Потом Фиркин — лишь далекая тень у изгороди. Билл едет в город с отцом, и видит мужчину, орущего на кого-то невидимого, и лишь по дороге домой понимает, что мужчина этот — Фиркин. А еще — мгновение, когда Билл понимает, что вид несчастного ополоумевшего Фиркина больше не волнует и не печалит. На похоронах отца Фиркин тоже слонялся за далекой изгородью. А вот Фиркина выбрасывают из таверны. И снова. И снова.

И вот он здесь. Фиркин. Деревенский пьянчужка. Дурачок. Безумный бедолага, желающий забыть всех и поссориться со всеми. А люди еще помнят, кем он был. Потому дают объедки и даже делятся медными шеками, хотя делиться уже не по карману.

В этот миг Фиркин решил звучно и размашисто проблеваться. Движение казалось отработанным: нагнуться и вылиться. Затем Фиркин выпрямился, вытер рот рукой.

— Проклятые парагнусы. Накормили меня ихным пупсом.

Никто не решился спросить, что же такое «ихный пупс».

Балур осмотрел грязного тощего типа, пожал плечами и заявил:

— По мне, так в сути похож на гоблина.

И поднял молот.

— Нет! — заорал Билл, кидаясь к старому батраку. — Нет! Это друг!

Фиркин, сощурившись, посмотрел на Билла и выговорил с поразительной ясностью:

— Мне не нравишься ни ты, ни твоя банда.

— Я тебя суть спасающий от плохого вкуса в друзьях, — сообщил Балур, не опуская молот.

Фиркин осмотрел массивного ящера, оттопырил нижнюю губу и зажмурил глаз.

— Ты дылда. Люблю дылд. Принеси мне еще эля. Вперед, к земле веселья, и счастливо там утопнем. Да.

Он дважды причмокнул.

— Балур, мы не можем его убить, — выговорила Летти из-за спины Билла.

Ее голос звучал устало. Билла затопила жаркая волна благодарности.

— Очень можем, — сказал Балур, заставляя волну отхлынуть. — Суть простое. Я опускаю молот с некоторым количеством скорости. Его голова делает хруп, и у нас суть мертвец.

— Конечно, в буквальном смысле ты можешь убить…

— Спасибо, — сказал Балур, снова занося молот.

— Нет! — закричал Билл. — Он мой друг. Он помогал растить меня!

Балур скептически посмотрел на Билла.

— Может, мне нужно убивать его, чтобы суть спасение от дурного вкуса в друзьях, но тогда мне лучше убить и тебя, чтобы суть спасение Летти от дурного вкуса в мужчинах.

— Нет! — воскликнул Билл, чувствуя, что его слова отчасти утратили оригинальность, но не зная, как еще отговорить одержимого убийством ящера-маньяка.

— Если мы спасаем от дурного вкуса в друзьях, может, мне прикончить тебя? — предложила Летти.

Молот завис.

— Послушайте, — взмолился Билл. — Он всего лишь старый пьянчуга, которого поймали и связали гоблины. Кто знает, как долго он провел в плену? Ему бы хоть толику доброты, а не смертельных угроз.

Это казалось Биллу очевидным. Хоть какая-то часть мироздания выглядела ясной.

— Все это — детали моего плана, — заявил Фиркин, почесывая нос. — Именно там, где я и хотел их видеть.

— Ты суть не там, где я тебя хотеть видеть, — проворчал Балур, но молот наконец-то опустил.

Било лязгнуло о пол, загудело звучно и басовито. И как же ящер удерживал такую тяжесть на весу?

— Позвольте Фиркину остаться хоть на одну ночь, — попросил Билл Летти, чувствуя, что очередная угроза миновала. — Под дождем он умрет, а вы только что спасли его от гоблинов.

— Да, неохота превращать хорошую работу в напрасную. Только чур: он спит от меня с подветренной стороны — и никаких проблем.

Балур заворчал. Возможно, в знак одобрения.

— Эй, — сказала Летти, словно озаренная внезапной идеей, — ты, случайно, не видел кошелек?

— Я видел мир, — мечтательно ответил Фиркин. — Я видел планы. Я видел письмена на панцире черепахи. Я видел внутренности коровы.

Он кивнул, довольный собой.

— Там, внутри, было тепло, — добавил он.

— Понятно, — заключила Летти. — Я посмотрю вон там.

Пока продолжались розыски, Фиркин убрел к выходу из пещеры. Билл испугался: вдруг старик вздумает уйти в ночь? Но Фиркин остановился и, смутно обрисованный лунным светом, воззрился в темень, бормоча непристойности.

Летти с Балуром, похоже, теряли остатки терпения, которых и без того было не очень.

— Ох ты, драный конец клятого Суя, где ж этот кошель?! — прошипела Летти, сплюнув. — Куда его дел тот мелкий ублюдок?

— Может, ты его суть неправильно выследила? Может, оно суть не той пещерой?

— Ну да, давай будем оскорблять мой профессионализм. И тогда, по-твоему, ситуация выправится? Разве что достанешь меня до предела, и я тебя выпотрошу, а шкуру продам. Хотя тут…

Она шлепнула себя ладонью по голове.

— Проклятье, толку с тебя! Мешок с объедками — и то лучший напарник.

— Да, и разговаривать с ним суть приятнее, — добавил Балур, пожав плечами.

Билл понимал: сейчас лезть в их разговор — все равно что совать руку в огонь. Узнать-то узнаешь, насколько он горячий, но заплатишь своей шкурой. Летти — привлекательная женщина, но груды трупов вокруг очень убедительно показывают: она свои угрозы с легкостью претворит в жизнь, если захочет. Но все же, несмотря на протесты рассудка, Билл обнаружил, что двигает челюстью.

— А может, он прав, — предположил Билл, указывая на ящера. — Вдруг здесь есть и другая пещера?

Летти закатила глаза. Углы на лице стали резче.

— Осмотрись, — посоветовала она. — Здесь шестьдесят четыре трупа. Еще восемнадцать мы оставили на перевале. То есть гоблинам приходилось ловить лесную живность для прокорма восьмидесяти двух ртов. А это значит, что кусок леса, нужный для прокорма этой орды, — самое малое миль двадцать вокруг пещеры. А это значит, что, если другое племя позарится на этот кусок леса, гоблины будут драться, пока одно из племен не передохнет полностью, а вареные глаза побежденных не станут послеобеденным лакомством победителей. А это значит, что если только я не полная гребаная идиотка, не способная выследить даже собственную бабку на пути из спальни к нужнику, то эта пещера — единственное гребаное место, куда мог прибежать гоблин, укравший кошель. Но гребаный кошель, мать его, не здесь!

В ее руке снова, как по волшебству, появился кинжал. Летти швырнула его в кучу трупов. Он вошел по рукоять в спину мертвого гоблина. Летти плюнула вслед.

Билл подумал, что в профессионализме Летти есть что-то очень сексуальное. Конечно, сама область этого профессионализма — жуткая донельзя, но, с другой стороны, она гораздо интереснее сбивания масла, разведения скота и прочих занятий девушек деревни.

— А может, он уронил кошель? — предположил Билл вопреки инстинкту самосохранения.

Он пытался объяснить себе, что общение с огнем обычно портит внешний вид мотыльков и лезть не стоит, — но сдержаться не мог.

Летти закрыла глаза.

— Он бывал крепко бегущим, — проворчал Балур. — И думающим про не умереть больше, чем про разбогатеть.

Летти застонала.

— Суть очень простое для нас пропустить, — продолжил Балур. — Мы сосредотачивались на самой твари.

Летти закрыла ладонями лицо.

— Возможно, тайник, — неумолимо продолжал ящер. — Суть специальное прятальное место. Оставить кошель и вернуться потом, когда проясняется. Зашвырнуть даже на дерево. Суть тайник на бегу.

— Заткнись! Просто заткнись, — попросила Летти, опускаясь на колени. — Да что б этому всему провалиться!

Билл протянул руку, чтобы ободряюще похлопать по спине, но Балур покачал головой.

— У меня однажды была монета, — прокомментировал Фиркин от входа. — Но ушла от меня. Вот ведь сука!

Дальнейшее случилось так быстро, что Билл едва заметил движение. Летти яростно заревела. Перед глазами мелькнуло. И вот уже она придавила Фиркина к стене, схватив одной рукой за глотку, во второй сжимая кинжал.

— Ты, гребаный!..

— Простите? — послышалось снаружи.

Новый голос, причем очень женственный, заставил Летти замереть. Все уставились на гостью, стоящую у входа в пещеру. Гостью укрывал серый дорожный плащ с низко опущенным капюшоном, затенявшим лицо. Смуглые руки с длинными тонкими пальцами были сцеплены на груди. Глядя на них, Билл подумал о маленьких певчих птичках.

На мгновение воцарилась тишина.

— Мошонка Рыга, — выговорила Летти, не отпуская извивающегося Фиркина, — сколько еще людей забредут в эту проклятую пещеру? Может, я пропустила какой-то трижды гребаный указатель?

— Суть пропустила так же, как наше гоблином выброшенное золото, — проворчал Балур.

Летти развернулась, наставила в его сторону острие.

— Не вздумай, мать твою, начинать!

— Знаете, мне все-таки кажется, что я ошиблась пещерой, — сказала женщина у входа.

В ее голосе проскользнула нотка утонченности, заставившая Билла слегка выпрямиться и пригладить ладонями рубаху. Вернее, размазать по ней пятна крови.

— Э-э, ну я пошла, — выговорила женщина в плаще и ступила наружу, назад к сплошной пелене дождя, окутавшей ночь.

Но дрожь в ее голосе не ускользнула от Билла. Он видел: с краев капюшона вода льется ручьем. Полы тяжело раскачиваются. Женщина наверняка промокла до костей.

— Постойте! — сказал он. — Вам нельзя под дождь.

Все посмотрели на него. Даже Фиркин, припертый к стене.

— Но она ведь промокла, — сказал Билл и обвел рукой пещеру. — Она под дождем умрет.

— Кажется, ты слишком много говорящий это, — заметил Балур. — Это суть нездоровое пристрастие.

Билл поглядел на шестьдесят четыре гоблинских трупа. Конечно, это у него, бедного фермера, нездоровые пристрастия. Хотя, принимая во внимание разницу в размерах между фермером и ящером, лучше помолчать о пристрастиях.

— Да уж, такая выдалась ночь, — заключил вместо этого Билл.

Летти хохотнула и отпустила Фиркина. Лохматый безумец осел на пол и отполз.

— Добро пожаловать, — сказала Летти женщине. — Давайте разведем огонь и погреемся. Сделаем хоть что-нибудь толковое в этот поразительно дерьмовый день.

4. Чуда

Летти внимательно изучила вошедшую женщину: походку, жесты, манеру глядеть по сторонам.

Затем Летти расслабилась. Кем бы гостья ни была, она точно не из тех, кто прокладывает жизненный путь сталью. Женщина приняла приглашение за чистую монету, Летти же всего лишь захотела хорошенько ее рассмотреть и не выпускать из виду. Эта женщина простодушна и наивна, как и паренек-фермер, Билл.

Хотя, хм… не совсем.

В пареньке было что-то особенное. Летти не могла в точности определить, что именно. Хотя и хотела бы. Летти нравились широкогрудые, крутоплечие парни. Она знавала таких наемников — Билл на них не похож. Зато он лишен их самодовольной гордыни. Билл тощий, но у него сильные сухие мышцы человека, работавшего руками днем и ночью. Летти когда-то встречалась с таким. Он был милый. Когда она бросила его, бедняга скорчил такую же идиотскую гримасу, как и Билл сейчас, — будто пнули в яйца и несчастный впервые понял, что они у него есть.

И все-таки, вопреки суждению, Летти при виде женщины инстинктивно выдернула кинжал. Затем, скривившись, вернула его в ножны.

А может, Балур прав? Единственное, на что Летти годна, — это убийства и разгром? Трудно будет объяснить, откуда, к примеру, у мирной портнихи или фермерши привычка сначала резать по живому, а уже потом задавать вопросы.

Она не одна пристально рассматривала вошедшую. Балур тоже глядел, сощурившись.

— Отчего вы суть заколебались, прежде как входить? — прорычал он.

Женщина снова застыла. Летти различала лишь ее глаза под капюшоном — большие, карие. Полные испуга. Но не только. В них виднелось и любопытство, чего Летти не ожидала.

Тяжелый клинок в рукаве запросился наружу.

— А в вашу голову не приходило, что она может испугаться вида огромного ящера, заляпанного кровью наших собратьев по разуму? — вопросил Билл, ступая к женщине и не подозревая о возможной опасности.

— Это суть гоблинская кровь, — поправил Балур, пожав плечами. — Гоблины — не собратья.

— Знаете, если уж точно… — выговорила женщина и вдруг замялась.

Она нервно глянула из-под капюшона. Может, притворяется? Трудно сказать, изготовилась она или нет, но всякое бывает. Летти изготовилась сама. Долгие дни болезненных тренировок позволили ей выглядеть непринужденно, держать плечи расслабленными, а пальцы — чуть согнутыми.

Достаточно одного движения кисти — и…

Летти вдруг подумала о Билле. Какой ужас исказит его глупое лицо, когда лезвие войдет в живот женщины. Странно. Подобная ерунда Летти не должна беспокоить. Но ведь беспокоит. Конечно, лишь чуточку. Самую малость. Но ведь беспокоит. И даже это крошечное сомнение было в новинку.

Может, это знак перемен? Летти начала меняться?

Она рискнула бросить на паренька оценивающий взгляд.

У Балура сомнений не было.

— Если суть точно что? — прорычал он.

— Ну, — сказала гостья, облизнув губы, — я всего лишь имела в виду, что есть любопытный трактат, написанный в прошлом веке отцом-монахом Мать-и-сыном о том, в достаточной ли мере гоблины умны для зачисления их в собратья по разуму — или они лишь низшая форма жизни, сродни скоту. Вы, наверное, рады будете узнать, что Мать-и-сын придерживался вашей точки зрения. То есть считал их личность пренебрежимо малой. Но с другой стороны, Мать-и-сын был яростным защитником использования брокколи в качестве осадного оружия. А это толкнуло многих ученых в противоположном направлении. Сейчас принято думать, что если обращаться с гоблинами цивилизованно, то и они цивилизуются. Но проблема в том, — женщина нервно рассмеялась, — чтобы найти город, согласный испытать цивилизацию гоблинов. Риск неудачи, знаете ли…

После тирады воцарилось глубокомысленное молчание. Первым не вытерпел Фиркин.

— Знавал я гоблина однажды, — сообщил он. — Марвином себя звал.

Фиркин кивнул несколько раз и затем добавил:

— Очень был костистый.

Повисшая тишина показалась еще тяжелее и глубокомысленнее.

— Вы суть много говорите, — заметил Балур с подозрением.

— Да, — согласилась женщина. — Как справедливо заметил молодой человек, я нервничаю. А когда я нервничаю, начинаю много болтать.

Затем она добавила, совершенно без связи с предыдущим разговором:

— Вы ведь аналез, да?

Било молота оторвалось от земли. Чуть-чуть, всего на дюйм, почти незаметно, но достаточно, чтобы выдать напряжение за нарочитой внешней расслабленностью.

— Как вы это суть узнающие? — воинственно рявкнул Балур.

Ящер любил выглядеть таинственным и неведомым могучим воином и не терпел умников.

— Знаете, — выговорила женщина и дважды кашлянула, — аналезы, пожалуй, единственная в мире раса восьмифутовых разумных ящеров. Ошибиться трудно.

— У ней есть мозги, таки да, — поделился наблюдением Фиркин.

Он все никак не мог уползти от места, где его придавила Летти.

— Все у ней в голове и через рот лезет. Точно как муравьи, когда головы им плющишь.

Билл попытался встать между Балуром и женщиной. Летти подумала, что парнишка либо отчаянный храбрец, либо совсем кретин. А скорее, опасная смесь того и другого.

— Послушайте, нельзя же угрожать насилием лишь потому, что кому-то случилось в жизни прочитать пару книжек. Можно нам просто развести огонь и высушиться, чтобы нормально дотянуть до утра?

На мгновение Летти позабыла об отчаянии, ноющей усталости в мышцах, девичьем интересе к Биллу и тому, что он может вытворять такими крепкими мозолистыми руками. На мгновение Летти вся сделалась отточенной сталью. Клинком. И подумала холодно, четко, остро:

Фиркин у входа в пещеру. Он неповоротлив — но непредсказуем. Его первого. Нож в шею. Билл — следующая угроза. Он молод и силен. Но Балур успеет раньше. Фермер оцепенеет, глядя в ужасе на фонтан крови, бьющий из шеи Фиркина. И не успеет даже дернуться — Балур превратит Билла в мокрое пятно. Останется только женщина. Тоже непредсказуемый фактор, но счет уже сильно не в ее пользу. Прыжок, полоснуть ножом по глазам, затормозить ее, потом Летти с Балуром выяснят, чем женщина способна их попотчевать. Все кончится за секунды. А потом…

Нет.

Летти пришла в себя. Выключила холодный анализ убийства. Здесь такого не надо. Да, потихоньку начинаешь понимать, что паранойя хотя и полезна для выживания, но сильно затрудняет общественную жизнь.

— Согласна, — выговорила Летти, с трудом разжав челюсти. — Огонь. Звучит мило.

Балур озадаченно поглядел на нее. Она посмотрела в ответ так, будто желала проткнуть его ножами, которые не пустила в дело.

Несколько гоблинских факелов еще горели. Летти взялась собирать их в кучу посреди пещеры. А Билл подошел к женщине.

— Я — Билл. Рад видеть вас.

Летти заколебалась, наблюдая, как рука женщины протянулась к парню. Можно швырнуть факел в лицо…

Ее ладонь показалась такой маленькой в лапе Билла.

— Меня зовут Чуделла Бал Техран, — произнесла она с легким акцентом. По оценке Летти — южным. И с толикой западного. — Люди в этой части мира предпочитают звать меня Чуда. Очень рада видеть вас.

Летти внимательно наблюдала, как они пожимают друг другу руки. Но Билл не забился в конвульсиях. Не отдернулся с криком. Не подавился собственным языком, не вцепился в руку, корчась в агонии.

Летти осторожно положила подхваченный факел.

— Я — фермер, — продолжил Билл. — Это Летти.

Он показал на нее.

— А это Балур. Они…

Он заколебался.

— В общем, они хорошие, но драчливые незнакомцы.

Билл нервно пожал плечами, а Летти подумала, что описание вполне ничего.

— А это Фиркин. Он, хм…

— Я — дыхание лунного света! — провозгласил тот. — Я — тень и клинок. Я — голос прыгающего из ночи, одетого в алое, в пламя, в смерть! Я — глас, который нельзя не услышать. Я…

Он прервал свою диатрибу звучной отрыжкой, затем уставился в ночь.

— Да, он такой, — подтвердил Билл.

Женщина Чуда кивнула, соглашаясь со всем. Она до сих пор стояла в пропитанном водой плаще. До сих пор дрожала.

— Так кто вы? — спросила Летти, подбирая еще пару факелов.

Между Чудой и выходом из пещеры встал Балур, прикидывающийся расслабленным, а на самом деле напрягшийся и готовый ко всему.

— Она же сказала, — сказал Билл.

Летти удивилась тому, что он умудрился дожить до своих лет. Может, она не первый добрый незнакомец, спасающий несчастного чудака от тяжелой кончины, накликанной избытком простодушия?

— Я тавматобиолог, — сообщила Чуда, очевидно соображающая быстрее Билла, — если вы имеете в виду профессию. У меня постоянная позиция в Тамантийском университете.

Тамантия. Юг и запад. Летти не позволяла губам растянуться в улыбке, но все равно улыбнулась.

— Раз уж говоришь, так давай человеческими словами, — прошипел Фиркин, сидящий у входа.

— Святые боги, я в сути соглашаюсь с безумцем! — изрек Балур.

— Уйди из моих мозгов, монстрочеловек, — предупредил Фиркин, переставший глазеть в ночь. — Оставь их в покое.

Балур косо глянул на старика. Летти знала: ящер к такому тону не привык. Потому возможны нехорошие последствия. Но краткая биография Чуды сейчас представлялась куда интересней, чем жизнь и смерть Фиркина.

— Тамантия? Это же в нескольких сотнях лиг отсюда, — сказала Летти, снова оценивая женщину.

Никто не может проехать несколько сот лиг, не зная парочку-другую способов обеспечить личную безопасность.

— Насколько я могу оценить, в трехстах шестьдесяти девяти, — согласилась Чуда. — Но долина Кондорра — единственное место на континенте, где есть драконы, так что я должна была приехать сюда.

Билл шагнул прочь от нее. А на его лице появилось… хм, отвращение? Эта гримаса совсем ему не идет.

— Драконы? — выговорил он, и в его голосе явственно послышалась злоба. — Вы хотели… вы проехали столько, чтобы увидеть этих помешанных на золоте тварей?

Летти подумала, что это даже не отвращение — а ненависть. Сельский рохля, куча соломы — а внутри отточенный меч. Может, не Чуду стоило оценить заново?

Что вообще она, Летти, знает о Кондорре? Долиной правит нестройный союз драконов-купцов. Они управляют несколькими успешнейшими торговыми путями континента. На драконьи караваны нападают либо совсем уж отчаявшиеся, либо те, кто твердо уверен, что их не отыщут и не подвесят за кишки на ближайшем дереве.

Чуду, кажется, тоже озадачила внезапная перемена в Билле.

— Простите, мне казалось, я упомянула, что я тавматобиолог, — вежливо сказала Чуда.

Билл равнодушно глядел на нее.

— Думаю, — изрекла Летти голосом твердым, как дуэльная рапира, — что это слово нуждается в пояснениях.

Неожиданно Чуда посмотрела, словно побитый щенок.

— Тавматобиология? Вы не знаете? Никто из вас не слышал об этом поле исследований?

— Я знаю, что такое поле, — с обидой выговорил Фиркин. — Я в нем давеча нужду справлял, таки да.

— Вы работаете на драконов? — спросил Билл, и на его лице Летти ясно прочла и свои подозрения.

— На них? Нет же! — Чуда затрясла головой, сбитая с толку вопросами. — Я изучаю драконов!

Все в пещере замерли, пытаясь переварить услышанное. Костер весело потрескивал, стало ощутимо теплее.

— Изучаете? — спросил Билл, похоже еще не решивший, стоит ли менять ненависть на изумление.

— Да, — честно ответила Чуда. — Тавматобиология — это изучение магической флоры и фауны.

Она осмотрелась, ощутила себя увереннее и добавила слегка разочарованно:

— То бишь волшебных растений и животных.

— Вы суть изучающая траву? — спросил Балур, искренне презиравший всех, кто копается в земле.

— Ну да. Ботаника — очень полезная область знаний. Я имею в виду: если бы вы поговорили с присутствующим здесь Биллом, он поведал бы вам массу интересного про севооборот и какие поля лучше для каких культур. Такая информация неоценима. Я уже не говорю про лекарей, использующих травы для своих снадобий. И красильщиков, которым нужны определенные ягоды для краски. Все они — эксперты в своей области ботаники. Так уж вышло, что моя специальность — магические растения. Хотя мой главный интерес — тавматофауна. Вернее — мегатавматофауна.

Было очень тихо, но Летти все же различила подспудный рык Балура. Он не любил многосложных слов. Ему казалось, что его водят вокруг пальца из-за иностранности и грамматического дефицита.

— Это значит, очень большие магические существа? — рискнула Летти.

— Да.

Летти показалось, что это «да» прозвучало отчасти снисходительно.

Магические существа. Летти подумала о трехстах шестидесяти девяти лигах, которые проехала Чуда.

— Значит, — заключила Летти, позволяя кинжалу вновь скользнуть в ладонь, — вы маг?

Теперь все встало на места. Чуда неуклюжа, потому что ей не нужна ловкость. Она медлительна, потому что ей не нужно проворство. Ее оружие быстро, как мысль, стремительно, как прошептанное слово. Чуда может выпотрошить всех заживо усилием разума.

Единственная надежда — быстро и незаметно брошенный кинжал.

— Ох! — проговорила Чуда, будто споткнувшись на ровном месте. — Нет, совсем нет. Ни в каком виде, форме либо типе. Сейчас — нет, во всяком случае. Вообще.

Летти не позволила руке расслабиться ни на мгновение.

— Магом по своей воле быть не перестанешь, — сказала она.

Это все равно что по своей воле не дышать воздухом и не есть ртом. Ты либо маг, либо нет. Иногда Лол, или Суй, или Звяк, или Впаха, или кто-нибудь еще из капризной божественной банды тянулся вниз божественным пальцем и совал его в раздутый живот будущей мамы. Ребенок оказывался меченым на всю жизнь. Магия не пятно грязи, ее не смоешь.

— Я перевоспиталась, — неловко выговорила Чуда. — Я отошла от использования магических искусств и теперь лишь изучаю магию в живых существах.

Балур взвалил молот на плечо.

— То есть вы суть разговариваете, что можете делать магию, но выбираете не делать? — поинтересовался ящер.

Сказать, что в его голосе прозвучало сомнение — все равно что заметить, описывая Суя, гермафродита, бога/богиню любви, плодородия и свободных нравов в целом, будто он/она чересчур прямолинеен/прямолинейна с девушками.

Чуда выпрямилась, расправила плечи, выставила подбородок. Наверное, решила изобразить уверенность и гордость собой. К сожалению, вышла очередная иллюстрация к общему мнению о крайней спесивости магической братии.

— Именно это я и выбрала, — сурово изрекла Чуда. — Я захотела остаться собой, хозяйкой своей судьбы.

Триста шестьдесят девять лиг. В одиночку. И без единого заклинания? Трудновато поверить. Впрочем, можно допустить, что Чуда искренне желала не пользоваться магией. Вопрос в том, насколько ей это удавалось? И как определить, не сорвется ли она вот-вот?

— Это в сути как иметь молот и пытаться забить гвоздь рукой, — сказал Балур, качая головой.

Чуда высокомерно глянула на него и снизошла до риторического вопроса:

— А что, если всякий раз при использовании молота вместе с нужным гвоздем забиваются насмерть и трое-четверо посторонних? Как быть тогда?

И вдруг, нежданно-негаданно, Летти ощутила: эта женщина — своя до мозга костей. Ее сомнения и беды словно вынули из нутра самой Летти. В ней то же желание стать лучше. Та же борьба с собой.

— Да подходите, — сказала она, забыв о тяжести лезвия, прячущегося в рукаве. — Мне казалось, мы и костер-то развели, чтобы не дать вам замерзнуть. Снимайте плащ и давайте поближе.

5. Проблемы вивисекции драконов

Билл смотрел, как Летти подходит к Чуде. Наконец-то драчливый ангел расслабилась, словно выпустила пар. Отчего-то Летти вдруг перестала видеть в гостье скопление угроз для жизни и кошелька и разглядела несчастную замерзшую женщину.

А мнение Билла изменилось в противоположную сторону.

Изучать драконов? Единственная тому разумная причина: выяснить, где у них слабые места. А у этой женщины нет ни армии, ни самоубийственных наклонностей, требующихся для выяснения и использования слабых драконьих мест.

Чуда стряхнула плащ, затем поискала на полу место, свободное от трупов и телесных жиж, чтобы разложить одежду для просушки. На женщине оказалось простое бледно-зеленое платье, подпоясанное голубым шнуром. Платье было ненамного суше плаща.

Без капюшона, скрывающего лицо, Чуда выглядела лет на сорок, не старше. У нее были темные курчавые, коротко постриженные волосы и округлое лицо с широкими губами и носом. На правом ухе, вдоль края, — череда золотых клепок. Во взгляде суровая деловая прямота, хотя морщинки вокруг глаз подсказывают: улыбка прячется невдалеке.

Чуда уселась у костра, Летти устроилась рядом. От входа приковылял Фиркин, весь словно слепленный из узловатых суставов и болтающихся конечностей. Потом пришел Балур. Он, похоже, еще не избавился от подозрений.

Изучать драконов! Билл помимо воли стискивал кулаки снова и снова. Изучать ублюдков, отнявших у него ферму!

Он старался дышать спокойно и ровно, чтобы пелена ярости не застила глаза. Он заставил себя разжать пальцы, присел вместе со всеми у огня. Вряд ли станет лучше, если так и будешь глядеть на женщину с ненавистью. Папа говаривал по этому поводу, что, мол, неправильно лежащий в корове теленок не повернется сам по себе, сколько ни пялься на корову и ни чертыхайся. Если хочешь решить проблему, лучше суй руку по локоть в коровью матку.

Да, папа не отличался душевной тонкостью.

Однако совет толковый.

— Простите, — сказал Билл Чуде, — но я никак не могу понять, зачем и почему вы изучаете драконов.

— В самом деле?

Похоже, она искренне изумилась.

— Но они же такие удивительные существа! И мы почти ничего не знаем о них. Не имеем понятия, как они выдыхают пламя. Самое вероятное объяснение: горючая жидкость, выделяемая из резервуара где-нибудь за челюстями или в горле, — но как драконы поджигают ее? И как они вообще поднимаются в воздух? С такой массой — невозможно. Конечно, лучше и проще всего было бы вскрыть какого-нибудь дракона…

— Вскрыть? — повторил Билл, не понимая, кипеть ему от злости или дико хохотать. — Конечно, это же так просто: подойти к члену Консорциума и попросить разрешения порезать ему брюхо.

Билл ухватился за голову.

— Боже, изучать их?! Вы хоть видели их? Вы не…

Он запнулся, глядя, как Чуда отводит глаза. Не может быть.

Но факт налицо, выписанный большими буквами на языке человеческих эмоций.

— Погодите-ка, вы изучаете драконов и никогда не видели ни одного?

— Э-э, я видела рисунки, — виновато призналась Чуда. — И читала очень подробные, хотя и не вполне законченные, описания. Хотя некоторые, честно говоря, откровенно преувеличены.

Она тихонько рассмеялась.

— В одном говорится о существе двадцати футов длиной. Представляете? Я имею в виду — по механике полета существо даже половинной длины…

— Двадцать футов? — снова перебил ее Билл. — Вы думаете, двадцать футов длины — невероятно для дракона?!

Хохот его прозвучал почти истерически. Какое безумие, боже ж мой!

— Но ведь очевидно, — сказала Чуда, слегка отодвигаясь от костра. — Вы только подумайте, какая тяга нужна, чтобы поднять с земли подобное…

После чего до нее наконец-то дошло.

— Так вы видели дракона? По-настоящему? Живого?!

— Видел? — Билл презрительно сплюнул. — Да он похоронил мою гребаную жизнь!

— И он был больше двадцати футов длиной? — тут же спросила Чуда.

Ее тон показался Биллу не слишком вежливым.

— Ну, здоровенные паразитоны, — сообщил решивший встрять Фиркин. — Небесные крысы, я б сказал. Ну, если б крысы летали и жрали скотину.

Взгляд его сделался мечтательным.

— Да, это была бы крыса, ей-богу. Мне б она нравилась. Я б завел такую и звал Лоуренсом.

Билл решил, что настало время открыть Чуде кое-какие тайны.

— Дракон Мантракс, который управляет северной оконечностью долины Кондорра, где нам повезло находиться прямо сейчас, — пятидесяти ярдов длиной, если учитывать хвост. И при том Мантракс считается среди сородичей недомерком. Наверное, оттого у него дерьмовый характер. Правда, характер дерьмовый у всех драконов. Возможно, Мантракс ненамного хуже остальных. Они живут в огромных крепостях, окруженные стражей, набранной из самой задницы человечества, больше всего на свете любящей бродить по окрестностям и вколачивать в людей законы, выдуманные на больную голову. А еще драконы каждый год высылают сборщиков налога, чтобы украсть как можно больше денег у людей, а потом громоздят на кучу денег свое брюхо и чувствуют себя гребаными красавцами. Вытаскивают они свои дряблые туши из логова только затем, чтобы стибрить пару коров для послеполуденной закуски и в буквальном смысле нагадить на людей, которыми управляют. Кстати, любимая забава Мантракса — накрыть дерьмом как можно больше народу за одно испражнение. Как биологический вид драконы настолько тщеславны, что собираются на посиделки в жерле действующего вулкана. Они из кожи вон лезут, чтобы еще и выглядеть настоящими злобными тиранами. Вот кого вы изучаете. Самовлюбленных деспотов. Вонючих крылатых засранцев.

Билл внезапно понял, что чуть не залез в костер, брызжа от ненависти слюной. Билла трясло от ярости.

— Они забрали мою ферму, — выговорил он, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. — Они забрали у меня все. Совсем все. Ферму, которую отец и мать построили собственными руками.

Последняя фраза далась Биллу с трудом. Казалось, будто режет себя по живому.

— А теперь я сижу в пещере, где полно мертвых гоблинов и воняет дерьмом.

Балур смущенно поерзал. Хлопнул себя по животу.

— Э-э, имею пардон. Сырая гоблинятина… она суть нехорошо держится внутри.

Долгое время висела тяжелая тишина.

— В общем, проблема в том, — наконец виновато сообщила Чуда, — что уже век с лишним тавматобиологи не выезжают в поле. Главным образом из чувства самосохранения. Объекты изучения весьма склонны поедать изучающих. Фактически, если я не ошибаюсь, я первый за последние двести лет тавматобиолог, попытавшийся изучить драконов в их среде обитания.

Билл отметил, что в ее голосе проскользнула невольная — и неприятная — нотка гордости.

— Знаете, проблема в том, что вы решили их изучать, вместо того чтобы перебить и распродать на вес, как свинину.

Билл сам удивился тому, как грубо и цинично рассмеялся над своей же шуткой. Такого он за собой раньше не замечал. Вот чем еще Мантракс наградил его: горечью.

Да, если распродать драконятину, может, хватило бы денег заплатить налоги и выкупить ферму.

— Из моего опыта, — поведал Балур, вытаскивая из-за пояса небольшую стальную фляжку, — если суть необходимы монеты, лучше их просто взять.

Билл опять услышал свой горький смех, прозвучал он так же гадко, как и предыдущий.

— Единственный, у кого водится монета в здешних краях, — это Мантракс.

Балур откупорил фляжку, поболтал ее и улыбнулся, показав весь набор нечистых желтых клыков.

— Значит, в сути будем крадущими у Мантракса.

Украсть у Мантракса.

Память хлынула на Билла рекой, унесла в другое время, другое место.

Был теплый летний вечер. Билл сидел, привалившись спиной к дереву. Над головой — голубое небо. Вокруг — птичьи трели, смех. Память — россыпь деталей среди обрисованного крупными мазками мира. Билл еще малыш. Наверное, шесть лет. Или семь? Отец послал собрать яблоки в саду, пока не сгнили, но Билл лодырничал. И Фиркин тоже.

А он тогда… разве он сильно отличался от человека, найденного в пещере? Наверное, борода была аккуратнее подстрижена. Но шевелюра такая же дико всклокоченная, хотя немного опрятнее и умереннее, чем сейчас. Скажем, выглядела дико по-заячьи, а не по-волчьи. Пузо не торчало. И на висках было больше темных волос, чем седых. А вот глаза… Билл хорошо помнил их. Тогда в них светились ясность и покой. Теперь от ясности не осталось и следа.

Восемнадцать лет назад. Вроде не так уж давно. А ведь целая жизнь прошла.

— Фиркин, а здесь хорошо, — пропищал малыш Билл, с трудом проталкивая слова сквозь набитый яблоком рот.

Фиркин кивнул, прожевал и проглотил, затем ответил:

— Твой папка хорошее место устроил.

— Нет, — сказал Билл, не это имевший в виду. — Я про все.

Он повел рукой вокруг.

— Про долину. Кондорру.

Билл ожидал, что Фиркин улыбнется. У него была удивительная улыбка — будто солнце заглядывало в окно. Его улыбка озаряла душу, давала силы и несла за холмы и горы. Но Фиркин не улыбнулся. Он скривился.

— Парень, бывали дни и получше. Бывали — у всей долины.

Билл не понял. Но не хотел показать, что не понял. Фиркин не делал скидки на малолетство. Обращался с ним как со взрослым. И забавный был очень — так шутил с мамой, что та цокала языком. Билл не хотел, чтобы Фиркин посчитал его маленьким и перестал шутить.

— Да, — подтвердил Билл. — Но драконы следят за порядком.

Он однажды видел Мантракса. Честно говоря, жуткий зверь — крылья грохочут, пасть ревет, коровы от страха шарахаются. Билл помнил и мамин визг, и суровость в глазах отца. Но потом… потом явилось восхищение и даже гордость. Такой огромный, могучий — и не чей-нибудь. Наш дракон. Наш хозяин. Как хорошо, что он выбрал именно Кондорру и сделал ее особенным местом.

Конечно, Билл знал про богов. Мама и папа особо позаботились, чтобы сын научился распознавать Лола, его жену Вруну, их детей Впаху, Звяка и Ноллу. Но с богами много неясностей. Например, с Суей, дочерью Лола и сестрой-дочерью Впахи. А еще был отсутствующий бог Рыг, сын Суи и одновременно ее любовник, но в то же время и дочь Вруны.

Билл бога Суя не понимал. Вообще.

Но в конце концов, все упиралось в одно: боги не являлись в Кондорру уже многие годы. Так все говорили. В отличие от богов, в Мантраксе сомневаться не приходилось. Он был здесь. Настоящий.

Потому Билл растерялся и сконфузился, внезапно получив от Фиркина подзатыльник.

— Парень, никогда больше не говори такого! Понял?

Глаза Фиркина сделались каменные и очень нехорошие. И смотрел он совсем без улыбки.

У мальчика задрожали губы, еще секунда — и слезы хлынут рекой.

— Ох ты, клянусь хером Суя, надо же! — выговорил Фиркин. — Я вовсе не хотел…

Он неуклюже притянул парнишку к себе, крепко обнял.

— Ладно, сделаем вид, что я ничего не говорил про Суя и его писающего божка. Ох, и сделаем вид, что я… кстати, скажу тебе кое-что насчет богов.

Он поднял Билла так, чтобы посмотреть ему в лицо, не нагибаясь.

— Боги бросили эту долину, и пока ты не говоришь маме, что я тебе сказал такое, можешь смело плевать на них. И даже писать. Хотя Сую оно, наверное, понравится.

Билл не понимал, о чем это Фиркин, но не сомневался: если мама услышит, она не просто цокнет языком. Билл рассмеялся сквозь слезы.

— Ты уж прости, что я наговорил тебе грубостей, но ты сказал эдакое чуть раньше, и оно меня зацепило, а кое-кому оно совсем не по нраву, если понимаешь, о чем я.

— Я понимаю, — сказал Билл, шмыгнув носом.

И почти не соврал.

— Тебя еще не было до драконов. Я иногда про это забываю.

Он отпустил Билла, подхватил яблоко с земли, откусил.

— Не то чтобы оно было ох и ах, — продолжил он, жуя и брызжа белой яблочной плотью чуть ли не через весь сад.

Билл заулыбался.

— Лорды — они всегда лорды, и с налогами так же, и знать — всегда чудовищные ублюдки, куда ни глянь.

Он наклонился и добавил с мудрым видом:

— Человека называют ублюдком, если он не знает своего папу, но если кто-нибудь скажет тебе, что знает папу, и папу папы, и так далее до восьмого колена, — вот тогда перед тобой самый настоящий ублюдок.

Билл уже давно позабыл про слезы.

— Да, идеально оно не было — но ведь работало. Конечно, народ ныл и жаловался. И я ныл и жаловался тоже. Но мы-то сводили концы с концами. Никаких там вшивых побасенок про золотой век, как рассказывают теперь.

Билл захихикал снова.

— Но ведь жили, и ничего.

Фиркин скривился.

— А потом явился Мантракс и остальные… ну, знаешь, скажу тебе по секрету, что ты еще слишком малый для слова, каким я называю этих летучих тварей. Эх, когда они явились, произошла большая драка.

Билл был достаточно взрослым, чтобы знать о той войне. Он видел могильные метки вокруг храма. И слышал обрывки историй, которыми мама обменивалась с людьми, каждое утро приходившими за яйцами и молоком.

— Фиркин, а чего люди дерутся? — спросил парнишка.

— Ну, в общем, — Фиркин пожал плечами, — лорды — они ублюдки, это да, но они знают: если здоровенный огнедышащий ящер приземлился посреди твоих полей, нужно ящера пырнуть чем-нибудь острым, пока он не сожрал слишком много твоих фермеров. Видишь ли, основная идея налогов как раз в том, чтобы фермер платил лорду, а тот — солдатам и чтобы те пыряли всяких тварей до того, как твари сожрут фермера. С тех пор как явился Мантракс с компанией, идея потерялась. Теперь солдаты скорее пыряют фермеров. Но должно же быть не так.

— Драконы ели фермеров? — изумленно спросил Билл.

— Большей частью солдат. Такая вот ирония судьбы.

— А если б солдаты не пыряли драконов? — спросил Билл, которому казалось, что, не начнись драка, все были бы счастливее, включая Фиркина.

— Ну знаешь, — ответил тот, ероша волосы Билла, — тогда бы драконы съели всю знать, а если есть что-нибудь, чего знать не любит больше поедания своих фермеров, так это поедание самой знати.

Раньше паренек не особо задумывался над тем, что ест Мантракс. А задумавшись, перепугался — как и тогда, когда увидел пролетающего дракона. И хотя Билл почти не сомневался, что Фиркин, по обыкновению, вешает на уши лапшу, дракон уж точно мог съесть человека. Ведь Мантракс огромный. От этой мысли мальчик содрогнулся.

— В общем, драконы съели солдат, потом съели знать, а где-то в процессе поедания в драку ввязались и фермеры.

— Почему?!

Биллу еще казалось, что никто по-настоящему не грозил фермерам съедением и все рассказанное Фиркином очень похоже на историю гигантского недоразумения.

— Потому что они гребаные идиоты, — выговорил Фиркин с чувством.

Что-то в его тоне показалось странным даже шестилетнему Биллу.

— А ты дрался? — спросил он.

— Разреши мне подумать над тем, как тебе ответить, хорошо?

Билл изобразил закрытый наглухо рот. Фиркин рассмеялся. Когда Билл изображал закрытый рот, Фиркин всегда смеялся. И оттого смеялся и Билл, хотя отчаянно старался не разжимать губ.

— Фермеры полезли в драку потому, что… в общем, люди привыкают к своей жизни, пусть не слишком богатой и хорошей. И тогда люди защищают свою жизнь. Дерутся. Они пугаются будущего, которого не понимают. Оно как комната, где темно и где никогда не был. Потому хочется оставаться в знакомой комнате — и со светом. Понимаешь?

Билл кивнул. Он понял достаточно.

— И честно говоря, если ты знаешь, что в соседней комнате дракон, ты уж постараешься остаться в своей, — выговорил Фиркин со странной печальной улыбкой. — Я думаю: когда все только начиналось, фермеры всерьез считали, будто у них есть шанс. В те дни боги еще появлялись в Кондорре. Кажется, фермеры думали, будто великий отец Лол, или мать-защитница Вруна, или трудяга Впаха, или кто-нибудь еще явятся и спасут от напасти. Хотя обычно боги, сойдя на землю, только трахались направо и налево и крошили мир вокруг.

Фиркин покачал головой.

— А что такое «трахались направо и налево»? — рискнул спросить Билл.

Фиркин поглядел на него и скривился.

— Э-э, хм, это как бегать по всем окрестным фермерским домам и совать пальцы во все пироги — и потом облизывать пальцы, а не мыть. Только хуже.

Билл представил ярость домохозяек и не смог вообразить ничего хуже. Однако выяснение деталей он оставил на потом. Фиркин отлично рассказывал.

— Так бог явился? — спросил Билл.

— Ни хрена он не явился. Все нагадили в штаны, — заявил Фиркин и с такой силой швырнул огрызок, что тот, ударившись в ствол, разлетелся надвое. — Ни звука, ни намека. Даже на трудягу Впаху, которая считалась фермерским покровителем. Даже на мать-защитницу Вруну. Даже на помешанного на законе Лола. Никого. И фермеров съели вместе с остальными.

— Всех? — усомнился Билл.

— Эх, глупыш ты, как же всех? Ведь я же здесь, разве нет? И папа твой, и мама. Но съели многих. И что совсем уж паршиво, ели до тех пор, пока мы не сдались, не сказали им, что исполним все приказы.

— И что они приказывают? — спросил Билл, пытаясь представить, как Мантракс слетает с горы, садится у кухонной двери и требует у мамы пирог.

Фиркин улыбнулся во весь рот, но в улыбке не было радости.

— Совсем немного. Они всего лишь приказали нам жить в страхе. Приказали отдавать по первому требованию все, что нам дорого. Приказали жить в нищете. Приказали ползать там, где мы раньше ходили — пусть не гордо выпрямившись, но и не крадучись.

Билл снова подумал о тени в небе, панике на полях, мамином крике. И о другом тоже. Например, о том, сколько раз ложился спать голодный. О том, сколько часов потратил отец, ремонтируя ржавеющий инвентарь. О мужчинах и женщинах в военном снаряжении, приходящих каждый год и забирающих все из маленького сундучка с монетами, который отец держал в углу кухни.

И в воображении Билла тень в небе росла, а солнце уже не светило так ярко над головой. Но больше всего его взволновало не это.

— Фиркин, а почему ты не дрался? — спросил он.

— Не только знать хочет жить, — ответил тот, снова безрадостно и уныло растянув губы.

Это показалось Биллу разумным, и он сменил тему:

— Значит, нам надо убить Мантракса!

Ясно ведь, что, когда прилетели драконы, люди с оружием не доделали свою работу. Значит, доделать выпало их детям.

Фиркин рассмеялся в голос. Обычно Биллу нравился смех Фиркина. Это значило: случилось что-то забавное. Но теперь Биллу показалось, что забавное — именно он.

— Что такого? Ты же сам сказал — он злодей.

— Ну да. И я рад, что ты меня внимательно выслушал и понял. Однако народ много лучше нас пытался убить драконов. С каким успехом, видишь сам. Мне, конечно, не хочется быть пожранным заживо. А еще меньше хочется, чтобы твоя мамочка содрала с меня шкуру, когда я сообщу новость о пожирании драконом тебя.

И это показалось Биллу разумным. Но ведь получается тупик! Злодея ведь надо побеждать. Во всех историях, какие рассказывали папа с мамой, во всех волшебных сказках и учениях церкви злодеев посрамляли и в конце концов убивали.

— И что нам делать?

Вдруг в улыбке Фиркина появились настоящие веселье и радость. Биллу снова сделалось тепло, покойно и сыто, и солнце опять засияло над головой, а спина ощутила крепкий яблоневый ствол.

— Уиллет Фэллоуз, потому ты и нравишься мне, — объявил Фиркин.

Затем он вынул флягу, которую всегда носил с собой, и быстренько отпил.

— Ты всегда мыслишь правильно. Само собой, нам не убить старину Мантракса в его крепости. Но нам вполне по силам другое.

— Что же? — прошептал Билл, весь превратившись в слух.

Фиркин ухмыльнулся на полмира.

— Молодой Билл Фэллоуз, я хочу обокрасть Мантракса.

Затем Фиркин нагнулся к парню и прошептал заговорщицки:

— И я точно знаю, как это сделать.

6. Худшие планы ящеров и людей

Поток воспоминаний бушевал всего-то мгновение. После слов Балура память Билла вдруг принесла вкус свежего яблока. А затем сразу — вкус пепла, горечь тысячи нарушенных обещаний. Яд всего случившегося потом.

Билл поглядел на Фиркина, сгорбленного, бездумно уставившегося в пламя, — и нутро скрутило от ненависти и злобы. Билл настолько разъярился впервые в жизни.

— Ага, по-вашему, так просто? — ядовито и без должного уважения к размерам ящера выговорил Билл. — Давайте пойдем и возьмем у Мантракса золото. У дракона. А еще, погодите-ка, хм… у целой крепости, полной стражи. Наверное же, в Кондорре никто раньше не смотрел на свою паскудную жизнь и не спрашивал себя: а что, если забрать все золото у драконов? Лучше же будет, разве нет? И никто не провел ни единого вечера в таверне, обсуждая кражу и прочее. У всех нас, наверное, были дела поважнее… Хотя это я зря. У нас всех и в самом деле было дело важнее. Оно называется «спасение своей шкуры от дракона». Так вот забавно развлекается здешний народ.

Балур осклабился, показав клыки. Биллово сердце провалилось ниже пяток.

— А, мы имеем суть обидчивого мелкого засранца? — осведомился ящер.

Билл сглотнул, выдохнул и посмотрел на Летти в робкой надежде на помощь.

— Э-э, сегодня был тяжелый день, — промямлил он.

— Ну, если мы уж потеряли гребаный кошель, — сказала Летти, — и ни у кого здесь не хватит монеты, чтобы нанять нас, тогда надо либо крутиться тут, либо валить дальше.

Балур удивленно выгнул… э-э, что именно он выгнул, Билл толком не понял. Похоже, костный гребень, заменявший ему бровь.

— Значит, суть никакого хлебопечения? — спросил он ехидно и, по мнению Билла, бессмысленно.

— Лучше заткнись и дай мне пойло, — посоветовала Летти.

Балур кинул фляжку. Летти подхватила, сделала глоток, причмокнула. Билл подумал, что Летти очень грациозная. По-своему, конечно. Само собой, не как придворные дамы, про которых рассказывал жестянщик в таверне старого Корнуолла. Грация из рассказов была, хм, не такой брутальной. Но все-таки грация.

— Вы ж не откажете человеку в малой толике нектара, пожалуйста, а? — произнес Фиркин, жадно уставившись на фляжку. — Неужто откажете только потому, что он обозвал ваших матерей шлюхами?

Он улыбнулся, показав одинокие остатки зубов.

— А когда ты успел? — сказал Билл.

— Разве человек не может бормотать под нос? — заорал Фиркин.

Затем он протянул руки к Летти.

— Умоляю! Оно мне нужно, чтобы жить!

Летти мольбы не тронули. Она поглядела на Билла и спросила:

— Тихий или буйный?

Билл поморщился. Так хотелось хоть иногда сказать Летти что-нибудь хорошее. Но увы.

— Практически такой же все время, — ответил он.

Летти вздохнула и передала фляжку.

— Эй! — возмутился Балур.

— Да тут всем хватит, — отмахнулась Летти.

Фиркин задрал голову. Послышалось тихое бульканье — Фиркин жадно глотал. Когда от ящерова рыка задрожала пещера, Билл положил ладонь на руку старика.

— Может, хватит?

— Нет! — взвыл Фиркин.

Пойло брызнуло в лицо Биллу. Капли упали в костер, немедленно полыхнувший.

— Огонь! — выл Фиркин. — Ой, в моем брюхе! В яйцах! Он нужен мне в яйцах! Мне нужен огонь! Я — пламя! Я горю! В яйцах!

Он громко икнул, дважды подмигнул Биллу, отпил еще глоток и рухнул на спину. Поразительно: даже падая, старик умудрился держать флягу горлом кверху. Билл вынул ее из пальцев старого батрака, и Фиркин немедленно захрапел. Билл нерешительно протянул фляжку Балуру. Тот подхватил ее, скривившись.

— По крайней мере, он успокоился, — заметил Билл. — Думаю, траты того стоили.

Чуда наблюдала все это в легком замешательстве. Билл предположил, что в университетских залах люди существуют несколько иным образом. Она пошевелилась, и Билл подумал, что сейчас исправившаяся колдунья встанет и уйдет, но та просто подалась вперед, глядя поочередно то на Летти, то на Балура.

— Вы что, всерьез хотите обокрасть драконье логово? — осведомилась она и замолчала, задумчиво рассматривая разбросанные по пещере трупы.

Летти с Балуром переглянулись.

— Мне не суть известно, — сварливо заметил ящер. — Нам происходило делать и тупее.

— За себя говори, — огрызнулась Летти.

— Уж поверьте мне, трудно придумать что-нибудь тупее попытки ограбить драконье логово, — сказал Билл, нахмурившись.

Балур открыл рот.

— Только, мать твою, попробуй! — пресекла в зародыше Летти, чей язык был столь же проворен, как и нож.

Балур с тектонической величественностью пожал плечами.

— Было бы так здорово увидеть взаправдашнего дракона на куче его золота, — произнесла Чуда. — Такое видят очень редко.

Биллу интонации Чуды показались неприлично мечтательными.

Она скорбно улыбнулась.

— Наверное, это потому, что увидевших сразу съедают. Теперь, когда я знаю истинные размеры драконов, съедение кажется очень вероятным. Хотя в полетах я по-прежнему сомневаюсь. Билл, вы уверены, что они летают?

— Вы всю жизнь изучаете их и не уверены, летают ли они? — с сомнением спросил Билл, глядя на остальных и ожидая поддержки.

— Драконы больше не живут в Тамантии, — с отчетливым раздражением выговорила Чуда. — Последнего убили перед восстанием барона Господи-Боже — десять поколений назад.

— Убили? — недоверчиво переспросил Билл, думая, что ослышался.

Чуда кивнула.

И это простое движение подействовало как пощечина. У Билла закружилась голова. Драконов невозможно убить! Это же все знают. Драконы — они как часть пейзажа, к примеру горы или земля под ногами. Они — вечные, несокрушимые. Даже и представить трудно, что они могут умереть от старости. А убить их… да это безумнее, чем идея грабить их логова.

— Но как? Где?

Биллу казалась сумасшествием даже мысль о том, что драконы могут жить где-то еще, кроме Кондорры.

— А, с четверть тысячелетия тому назад в Тамантии, — пояснила Чуда, не замечая, что рушит Биллову картину мира. — Знаете, согласно найденным мною хроникам, драконы были весьма распространены в Аварре. И часто нападали на людские поселения. Но люди развивали технику и стратегию боя и преуспели в убийстве драконов. Считалось, что их вообще всех перебили — до вторжения в Кондорру тридцать лет назад.

Билл лишь растерянно моргал. Перебили? Почему об этом никто не рассказал в детстве?

— Описания тех битв сохранились, — продолжила Чуда. — Они происходили таким образом…

Она замолчала, глядя в пустоту.

— Боги, я-то всегда думала, что хроникеры напутали с цифрами. Но нет. Боевая группа включала полторы тысячи человек. Фактически — небольшая армия. Из них тысяча лучников — по пятьсот на каждое крыло. Стрелы не пробивают чешую, но кожа на крыльях уязвима. Две сотни пикинеров располагаются так, чтобы поразить брюхо. Они должны выстоять в огне и надеяться лишь на то, что не очень сильно обожгутся к тому времени, когда придет пора тыкать копьями. Конечно, потери были ужасные. Но в те времена люди до безумия озлились на драконов. В общем, когда дракона наконец сшибали наземь, триста солдат с топорами доканчивали работу. И вот такое тогдашние люди называли «честным боем». Забой, а никакой не «честный бой».

Она печально понурилась.

— Думаю, мне бы понравилось жить в Тамантии, — выговорил Билл таким же мечтательным голосом, каким Чуда поминала живых драконов.

— У вас драконы, а у них являются боги, — проворчала Летти. — Оттого там постоянные восстания. Лет десять тому назад явились Нолла и Суя, произошла гражданская война. Тамантии пришлось отстраиваться долгие годы. После тамошние люди стали недобрыми к гостям.

Летти поскребла затылок.

— Нужно платить за въезд, и немало.

— Тоже суть причина ограбить гребаного дракона, — проворчал Балур.

Только еще одной разбитой иллюзии Биллу и не хватало. Больше воображению держаться было не за что, и парень рухнул из мира фантазий в реальность.

— Обокрасть дракона невозможно! — рявкнул он и тут же накинулся на Чуду: — И убить его невозможно. Они как дерьмо. Никто его не хочет, но все с ним носятся.

— Обокрасть суть возможно любого, — холодно ответил Балур.

— В самом деле? — осведомился Билл и горько расхохотался снова.

Ему вдруг захотелось разнести в клочья высокомерное невежество ящера.

— Ладно. Мантракс живет в горной пещере. А вокруг нее… я ведь упоминал крепость, полную стражи, да? А золото — в пещере. И Мантракс — тоже. Весь день. И всю ночь. Он охраняет его. Вместе со стражей. Вылетает он только раз в день, размяться и опорожнить кишки на несчастного, ничего не подозревающего недотепу вроде меня.

— Ага, вот и суть, — сказал заинтересовавшийся ящер.

— Не выйдет, — срезал его Билл. — У пещеры — огромные подвесные ворота. Заветная мечта кузнеца-маньяка. Работают они от нажимной пластины. А единственное существо, способное опустить ее, — это богомерзкий гад Мантракс, которого вы хотите ограбить.

Летти прищурилась. На ее лице отразилась тяжелая работа мысли. Билл подумал, что всерьез затронул профессиональную гордость.

— Погоди-ка, хм… пещера — над крепостью. Солдаты должны, хм…

Она умолкла и пытливо глянула на Билла.

— Ну конечно, — подтвердил Билл, и его слова были по-прежнему полны горечи. — У охраны есть проход за ворота, прямиком в пещеру. Стражники раз в день тащат Мантраксу на обед большого сочного быка. Но где же этот проход? Или вы успели забыть про огромную, полную солдат крепость, о которой я постоянно напоминаю? И буду напоминать снова и снова.

Балур задумчиво, оценивающе посмотрел на Билла:

— А откуда тебе суть так многое знать про пещеру и крепость? Есть собирателем досье?

Билл глянул на Фиркина и вместе с горечью ощутил давний вкус яблок. Биллу вдруг захотелось прекратить этот разговор.

— Досье? — Билл неумело изобразил смешок. — Я обычный фермер. Я уже говорил: здесь все хотят обокрасть Мантракса. Все говорят. Все знают. Но Мантраксу наплевать, знают или нет. Потому что это не важно. Он неуязвим.

Билл плюнул в огонь. Слюна разделила судьбу со всеми надеждами ограбить дракона — испарилась.

Балур по-прежнему задумчиво созерцал Билла.

— Ты имеешь на виду, любой в здешних землях может мне сказать, что у Мантракса на входе суть нажимная пластина, отрегулированная суть специально на его вес? Совсем любой, до последнего?

Билл подумал, что влетел. Позволил гневу и, возможно, желанию впечатлить Летти познаниями взять верх над здравым смыслом.

— Ну, может, и не каждый.

— Но почти каждый? — усугубила Летти.

— Ну, не совсем, — промямлил Билл, отчаянно соображающий, как выбраться из ловушки. — Э-э, мне сказали, да. Кое-кто знал.

— Кто?

«Вот потому я не способен перехитрить даже свинью, — подумал Билл. — Надо просчитывать события хотя бы на шаг вперед».

Билл закусил губу, поглядел на спящего рядом вонючего волосатого старика и сообщил:

— Фиркин.

Все тяжело поглядели на Билла.

— Он? — спросили в унисон Летти с Чудой.

— А что б его суть трипперной мошной Рыга! — изрек Балур.

— Да, он, — заявил Билл.

Он хотел, чтобы прозвучало дерзко. Вышло виновато.

— Это было еще в моем детстве. Перед тем, как он, — Билл неопределенно махнул рукой, — беспробудно запил.

Все по-прежнему тяжело глядели на Билла. Он вздохнул. Придется рассказывать — но, конечно, приглаженную версию.

— Так вот, в моем детстве мы и обсуждали это. Ну, вроде как играючи.

Он пожал плечами.

— В общем, я не знаю, что он сам об этом думал. Но получилось — полное дерьмо.

Он посмотрел на Фиркина — с ненавистью, которую не смог обуздать. И с жалостью, и с печалью. И с теплотой, повеявшей летним ветром из памяти.

Новое воспоминание — острее и четче прежнего. Он сидит на матрасе, тщательно отгородившись от родителей занавеской. Перед ним на матрасе — адский арсенал заговорщика, выкраденный с фермы и маминой кухни. Билл внимательно осматривает свои сокровища: старый ржавый столовый нож, огрызок угольного карандаша, обрывок вощеной бумаги, пригоршня остро заточенных палочек, лопатка…

Шорох за спиной заставил мальчика стремительно набросить покрывало на сокровищницу, но когда он обернулся и увидел отца, глядящего в щель у края занавески, то понял: слишком поздно. Поймали.

— Эй, младший. Чего у тебя тут? — спросил папа.

У отца — круглое добродушное лицо, выгоревшие на солнце волосы, обветренная загорелая кожа. Биллу папа кажется крепче горной скалы, сильнее богов. Больше его о мире знает только мама.

Сопротивление бесполезно.

Запинаясь и с трудом подбирая слова, Билл объяснил, что это. И зачем.

— Пап, у Фиркина есть план, — сказал Билл наконец. — Чтоб дать сдачи им. Ну, не как драться кулаками. Ты мне говорил, чтоб не драться, так я и без драки. Но чтобы им навредить, а нам нет. Он все это придумал. Точно.

Билл волновался. Папа должен увидеть: отлично придумано! Он ведь точно увидит.

Но отец лишь улыбнулся. Ах, эта терпеливая улыбка взрослого при виде детской глупости. А Билл схватил лопатку и дерзко потряс ею, не совсем понимая, что с ее помощью можно сделать, но отчаянно желая изобразить гордое бунтарство.

— Пап, он все правильно придумал!

Улыбка поблекла. Отец кивнул и сел на край постели.

— Сын, а как насчет опустить эту штуку и поговорить?

— Пап, он действительно!.. — выговорил в отчаянии Билл, но опустил лопатку, втайне очень довольный, что его не отругали.

— Фиркин рассказал тебе про битвы сразу после прилета драконов?

Билл яростно закивал.

— Страшное было время. Вся жизнь менялась. У нас вырвали с кровью все наше прошлое. Мы испугались, и мы дрались.

Хоть Биллу было всего шесть лет, он понял, к чему клонит отец. Он хотел сказать, что Фиркин — трус, что ему нельзя доверять, но Билл по-настоящему верил Фиркину. Они разговаривали как мужчины. В этом отец не сможет разубедить сына.

— Пап, я знаю, что он не бился. Он сам сказал мне.

Ответом стал папин кивок — медленный и неумолимый, будто смена времен года.

— Да, парень. А ты знаешь, что Фиркин делал?

Билл нерешительно покачал головой. Фиркин на этот счет особо не распространялся.

— Да, Фиркин не пошел с оружием в поля и леса, это правда. Но он не сидел сложа руки, не бежал и не прятался. Он не был трусом, а был, как говорят люди, «стратегом». Он говорил нам, как воевать, — если понимаешь, о чем я. Он знал, куда нам идти и когда. И как туда попасть, и что делать, когда попадем. И как лучше добиться своего. Он знал не известное никому, и я до сих пор не понимаю — откуда. Может, ему кто-то подсказывал? Правда, иногда он уходил. Наверное, тогда и разузнавал, что к чему. Я не знаю. Но в этой части долины он был самым важным человеком для нашей войны.

Папа обнял Билла, притянул к себе.

— Парень, мы проиграли, — сказал папа.

В его голосе прозвучала такая боль и тоска, что Билл в свои шесть лет мог ощутить лишь малую их часть.

— Все планы Фиркина закончились тем, что Мантракс засел в крепости и принялся слать солдат по наши деньги. А ведь у него были хорошие планы. Просто они оказались недостаточно хорошими.

После этих слов Билл лучше понял, что такое настоящая взрослая горечь. А папа поглядел в глаза сыну и обнял крепче.

— Билл, я люблю Фиркина, как брата. Когда-то я тоже воевал за него. Но наш проигрыш, власть дракона, страх… в общем, Фиркина надломило. Он стал как плуг, которым уже не пропахать ровной борозды.

Отец посмотрел на Билла и умолк. Разве тут помогут слова?

Билл обвел взглядом пещеру, посмотрел в лицо Летти, полное ожидания. Хорошо бы сказать ей именно то, что она желает услышать. Билл подумал, что Фиркином, наверное, владело похожее желание понравиться людям, говорить то, что они хотят услышать. Но теперь Фиркин — валяющийся под ногами пьянчуга. Билл не станет таким.

— Я понимаю: вам кажется, что мне многое известно и меня можно использовать, — проговорил Билл, ухмыляясь, но не ощущая ни грана веселья. — Но вот беда: все мое знание говорит: ограбить дракона невозможно.

Повисла долгая тишина. Билл расслабился. Наверное, с авантюрами уже покончено. Можно попробовать выспаться и распланировать остаток жизни поутру.

Балур повернулся к Летти и спросил:

— Как суть, по-твоему?

Та дернула плечом.

— Способ всегда есть.

Билл стиснул зубы. А что, если эти идиоты и вправду попробуют? Подумают, что умения расправляться с гоблинами хватит на Мантракса? Жуть. Тогда придется не только уносить ноги от Консорциума, но и стать сообщником покушавшихся на Консорциум.

Билл попытался описать головорезам всю непрактичность плана.

— Единственный способ открыть ворота — загнать все население деревни в горы и заставить столпиться на плите.

— Да, — кивнула Летти. — Это сработает.

В ее голосе прозвучала деловитая констатация факта, сильно напугавшая Билла.

— Нет, не сработает! — возразил он.

Лицо Летти сделалось подозрительно вдумчивым.

— Деревенские ни за что не пойдут! — в отчаянии заявил Билл. — У всех имеется маленькое глупое желание дожить до завтра.

— Да, их суть нужно побуждать, — пробормотал Балур, кивая.

— Чем? — засмеялся Билл. — Денег не посулишь. Их нет. Потому мы и говорим про ограбление. Конечно, побудить-то всегда можно, если наварить огненного зелья на всю деревню. С зельем море по колено и драконы на завтрак. Но где ж ты отыщешь того, кто наварит?

Он фыркнул.

Чуда неожиданно расправила плечи и объявила слегка удивленно:

— А что такого? Я могу наварить.

Затем она поймала взгляд Балура и быстро добавила:

— Это алхимия. Мое хобби. Ну… расслабляет…

Она глянула на Балура.

— Но это не магия, нет! Я же говорила вам, я поклялась!

— Нет! — выдавил обескураженный Билл.

И что же он наделал? Все вдруг сделалось хуже некуда.

— Ох, я, конечно, не приветствую подобной активности вообще, — поторопилась пояснить Чуда. — Это мысленный эксперимент, не более того. Правда, увидеть драконье логово — воистину захватывающая перспектива. Определить, что именно собирает животное. Это произведет научную революцию, я уверена!

— Революцию?! — выговорил Билл и схватился за голову.

Он-то посчитал Чуду в здравом уме, несмотря на странное мнение о местных хозяевах. От нее буквально исходит аура интеллектуальности. Но похоже, эта аура всего лишь тщательно сделанная маска, прикрывающая кучу абсолютного сумасшествия.

— Вы все свихнулись! — воскликнул Билл, шлепнув себя по лбу. — Думаете, можно скормить всей деревне забродивший огненный корень? Но, во имя Пантеона, как? Или вы собрались подмешать его в утренний хлеб?

Балур с Летти переглянулись.

— А ведь отличная идея! — восхищенно определила Летти.

— Не-ет! — снова взвыл Билл, лихорадочно озираясь, отыскивая хоть какой-нибудь островок спокойствия среди безумного урагана, несущего в полное дерьмо.

На земле спокойно похрапывал Фиркин. Билл уставился на него — и понял, что, если в поисках средства от безумия глядишь на Фиркина, дела уж совсем табак. Язык не хотел ворочаться во рту, но Билл заставил себя.

— Допустим — оно сработает. Но что вы поделаете с огромной гребаной ящерицей, вдруг увидевшей, что ее парадное взломали? И что — с людьми, которых вот она, — Билл указал на Чуду, — отправит на верную смерть? Для них у вас тоже найдется зелье?

— Это зависит от того, сколько уют-травы растет в здешних лесах, — пожала плечами Чуда.

Билл потерял равновесие, несмотря на то что сидел. Он охнул, воздев руки к небу.

— Значит, план теперь — отравить Мантракса, да? Ха, конечно! Как же иначе, прости господи! Наверное, отравим бедную коровку, предназначенную ящеру в пищу, и сунем ему под нос, ха-ха. И волшебным образом пролезем в замок. Наверное, притворимся стражниками. А как еще, ха-ха!

Повисла тишина. Билл глубоко вдохнул, приняв ее за благоприятный знак. Наконец-то дошло.

— Святые боги, — выдохнула Летти, — ты и в самом деле все это продумал?

— Ты суть очень хороший во всем этом, — кивая, подтвердил Балур.

Нет. Нет. Неет! НЕЕЕТ!

Билл, обезумев, схватился за голову.

— Почему? — спросил он.

Нет, даже не спросил — взмолился. Он отчаянно искал хоть что-нибудь, не поддающееся извращению этими чудовищами.

— Ну хорошо, вы отравите утренний хлеб, — выговорил он, — но Мантракс не ест до вечера. И что будет с несчастными людьми? Вы их заставите целый день топтаться под воротами на глазах у стражи?

Балур поглядел на Чуду. Та покачала головой.

— С животным размером в пятьдесят ярдов уют-трава даст вам от силы несколько часов, — мечтательно сообщила Чуда, но тут же взяла себя в руки и добавила: — Конечно, с академической точки зрения несколько часов с лишившимся сознания драконом — бесценны. Но это отнюдь не говорит в пользу упомянутого здесь плана.

Похоже, Чуда взяла себя в руки не очень крепко. Осуждение плана прозвучало не слишком искренне.

— Ох ты, суть вислые сиськи Вруны! — уныло произнес Балур и понурился.

Билл стукнул себя костяшками по лбу, желая, чтобы скопившаяся в голове жуть рассеялась, но та исчезать не пожелала. Все кончено. Он увяз, и выхода нет.

Когда он открыл глаза, то обнаружил, что Летти впилась в него взглядом.

— Билл, как с этим справиться?

В ее голосе звучала почти мольба, и Билл задумался. Она что, до сих пор не поняла?

— Как? Хм. Прежде всего — не пытаться ограбить дракона.

Но Летти не отвела взгляда и не улыбнулась.

— Ты уже знаешь ответ, — уверенно заключила она. — Я не сомневаюсь. Ты уже обнаружил способ.

Билл очень крепко стиснул зубы.

В ее лице мелькнуло раздражение. Она прищурилась.

— Ладно, я начну, — согласилась Летти. — Мы пригоняем крестьян к двери, они нажимают пластину, ворота открываются, дракон выходит, разгоняет крестьян, те разбегаются, и в результате, — она торжествующе посмотрела на Чуду, — никто не гибнет.

— Никто? — удивился Балур. — В чем тогда суть плана?

Летти зажмурилась, глубоко вдохнула.

— Ну, возможно, несколько стражников.

— Стражников? — спросила Чуда.

Новый вздох Летти был значительно глубже прежнего.

— Они засранцы. Они отобрали ферму Билла. А теперь мы можем вернуться к обсуждению плана?

Биллу захотелось сказать «нет», но он усомнился в мудрости такого ответа.

— Ладно, — продолжила Летти, — мы открыли дверь, крестьяне разбежались, а мы…

Она задумалась.

— Да, дракона придется травить потом. Так что, — она указала на Билла, — кому-то придется спрятаться внутри пещеры. И подождать, пока дракон заснет.

— Мне суть нравится, — сообщил Балур, но затем его гребни-брови озабоченно сдвинулись, и ящер спросил: — А где ты спрячешься?

Летти посмотрела на Билла с надеждой.

— Я не знаю… Наверное, я смогу найти тенистый угол в пещере…

Билл пытался стиснуть зубы. Честно. Но он совсем не был уверен, что Летти блефует. А он твердо и несомненно знал: в пещере Мантракса нет тенистых углов. Дракон, прокляни его Лол, был не настолько туп, чтобы оставлять их. Если Летти войдет в пещеру — умрет.

Билл поглядел на Летти.

Нет, ей нельзя умирать.

Да пошло оно все!

— Замочный механизм! — выпалил Билл.

— Да? А как я попаду внутрь? — лукаво осведомилась она.

Билл тяжело вздохнул. Эх! Ее смерть не должна остаться на его совести.

— Чтобы поднимать такие ворота, нужна большая и толстая цепь. И потому в скале для нее пришлось прорезать очень большую дыру. А дыра ведет к замочному механизму, спрятанному под пластиной. Это слабое место всего устройства.

Он посмотрел на Летти, кривясь.

— В дыру можно проскочить и спрятаться внизу.

Балур хлопнул в ладоши. По лицу Летти медленно расползлась чудесная солнечная улыбка.

— Конечно, — сказала она, не переставая улыбаться, — конечно.

Ее улыбка сделалась еще шире и счастливее.

— Вот она, финальная точка плана!

7. Финальная точка

Билл поморщился снова.

— А-а, так вот какой он, ваш с Фиркином план? — спросила Летти, и, не дожидаясь ответа, добавила: — Мы травим поселян. Ведем их в горы. Они открывают ворота. Мантракс выскакивает с ревом. Они разбегаются. Но перед тем я юркаю внутрь и прячусь в замке. Я могу взломать его. Я знаю как. Потому сижу там. Все успокаивается. Я принимаюсь работать с механизмом. Переделываю его так, чтобы для открытия ворот хватало малого веса. Тем временем кто-то проскальзывает внутрь и травит дракона. Темнеет. Мантракс лежит без сознания. Вы, ребята, шмыгаете вверх, к горе, становитесь на подпорченную пластину и вычищаете драконье логово. Готово!

Билл повесил голову. Все, теперь не отделаешься.

— Но это же план Фиркина, — все-таки попробовал он, указывая на человеческий огрызок, храпящий на полу. — Вы же его видели и представляете, что он такое. План не сработает.

— Конечно, у вас бы он не сработал, — фыркнула Летти. — Вы же не знали, как отравить дракона. А еще вы не знали, как управиться со стражей. И это потому, что вы — фермеры. А мы — нет.

Она ухмыльнулась.

На краткое мгновение в груди Билла затеплилась надежда. Тусклый мимолетный образ возможного будущего. Билл постарался как можно быстрее стереть его.

— Я суть вижу план на троих, — поведал Балур и указал на Летти. — Ты есть нужная прятаться в замке. Кто-то есть должный гнать поселян наверх. Еще кто-то есть обязанный завести отравленную корову в крепость и накормить дракона.

— Кто-то перед тем должен отравить корову, — сказала Летти, глядя на Чуду.

Та посмотрела в ответ будто олененок, пойманный в полночь светом факела.

— Кто бы суть говорил, что алхимик не может работать два дела? — спросил Балур. — Суть хорошо иметь ее в крепости, чтобы она проверяла, как суть происходящее отравление дракона.

— Погодите-ка, это же все просто мысленный эксперимент? — рассеянно спросила Чуда.

— Если он станет практикой, щупайте дракона, как хотите, пока не проснется, — сказала слегка раздраженная Летти.

Билл подумал, что лучше бы Чуда не облизывала губы, заслышав такое. Билл совсем перестал верить в нее.

— Я не думаю… — заговорила она.

— Нет, думаете! — холодно и безжалостно перебила Летти.

Балур ухмыльнулся, сверкнул угрожающим количеством зубов.

— Так вот суть оно как. Есть в сути трое для плана на троих.

— Я хочу Билла, — отрезала Летти.

У того замерло в груди сердце. Он попытался что-то сказать, открыть всем глаза на неописуемое безумие затеи.

Но видение блестящего будущего, нарисованное когда-то Фиркином, замерцало в разуме, словно свеча под ураганом здравого смысла.

— Отчего хотеть фермера? — осведомился Балур. — Он суть просто фермер.

— Это его план, — сказала Летти.

— Что? Суть его личный план? Тебе суть нечестно взять у него план?

Билл подумал, что они обсуждают его, будто рецепт приготовления цыпленка, уже ощипанного и лежащего со свернутой шеей на столе.

— Я не буду… — заговорил фермер, но его никто не слушал.

— Дело не в честности, а в практичности, — сказала Летти. — Ситуация меняется. Приспосабливаться надо на ходу. Он знает про дракона больше всех. Да он хренов кладезь драконоведения!

На лице Балура отразились сомнения. На лице восьмифутового создания их умещалось немало.

— Это есть даже не его план. Он говорил, это суть план пьянчуги.

— Отлично. Значит, берем и пьянчугу, — равнодушно отпарировала Летти. — Все равно придется разбиваться на группы. Лучше, если у обоих будет источник информации.

— Суть источник чего? Галитоза и заразы? — осведомился Балур.

— А мое мнение тут никому не интересно? — наконец сумел вставить Билл.

Летти посмотрела на него. Наверное, она посмотрела бы так же, если бы он предложил соревнование по количеству убитых за минуту гоблинов.

— В самом деле? Ты действительно этого не хочешь? — спросила она. — Ты не хочешь увидеть, как исполнится все, о чем ты мечтал в детстве? Не хочешь, чтобы наконец пришел тот самый, настоящий солнечный день твоего Фиркина? Не хочешь представить, как Мантракс наконец проснется и узреет, что у него украли все богатства, всю его силу? А этот укравший, лишивший дракона силы, — ты?

Голос Летти звучал тихо — и соблазнительно. Билл заметил, как отчаянно закатывал за ее спиной желтые глаза Балур, но оставил ящера без внимания.

— А когда ты заберешь у него все — так же, как он забрал все у тебя, — у тебя хватит денег на десять ферм. Ты будешь абсурдно богат. Ты сможешь бросить к Рыгу эту долину. Уйти далеко, чтобы больше никогда не видеть и драконьей тени. Стать свободным человеком без долгов и тревог. Стать тем, у кого хватит сил пробить свою дорогу в мире.

Ох, как же она сумела так хорошо понять его? Как научилась класть слова с такой же точностью, как лезвия ножей? Билл понял: сопротивляться сейчас — все равно что отрицать несущуюся навстречу землю, падая с дерева. У Летти получилось. Она поставила финальную точку плана.

Билл посмотрел на Фиркина. Старый друг. Который, наверное, давно уже не друг. Но если вернуть магию тех давних летних вечеров, мечтаний и смеха… А может, к Фиркину вернется хоть часть того, кем он был?

В конце концов Билл кивнул. И улыбнулся.

— Что же, если уж все участвуют в предприятии… — задумчиво выговорила Чуда.

На нее никто не обратил внимания.

Вдруг Фиркин сел, дико уставился на компаньонов, затем ткнул пальцем в Балура.

— Слышь, подстрекать деревенских — оно по мне. Я весь подстрекаю, всем и вся. Так вот.

С тем он снова рухнул на пол и захрапел.

8. Утро, завтрак и потрясения

Чуде снился сон: что-то про кота, научные статьи и про дракона, рассказывающего о скверной успеваемости семейства кошачьих. Чуда же все повторяла и коту, и дракону, что дом горит и нужно срочно выбираться наружу. Но дракон утверждал, что он главный эксперт по горючим веществам, а она несет чушь. Кот все твердил о том, что разные и конфликтующие модели вселенной объединились в его теории кошачьих струн. А тем временем пламя разгоралось — и становилось все жарче.

Чуда проснулась, облитая потом. Свет пронизывал кроны деревьев, заливал вход в пещеру, едкой жижей сочился в глаза. Чуда откатилась в сторону, застонала, моргая. В голове — сплошная вата. Смутно вспомнилась фляжка Балура. Нет сомнений, в ней — некая зловещая форма жидкого огня.

Зажмурившись, Чуда прокляла себя. Не следовало ничего пить! Роковая ошибка. От алкоголя слабеет самоконтроль, а терять его нельзя. Еще раз — ни в коем случае.

Но она же так радовалась! Чуда помнила: ощущение было, словно пригласили на удивительный праздник.

Но отчего она так радовалась?

Она решила произвести эксперимент и снова открыть глаза. Гипотеза, утверждавшая, что если отвернуться от входа в пещеру, то интенсивность и спектр падающего на глаза света станут более переносимыми, — оправдалась странным образом. А именно образом Фиркина, сидевшего нагишом на корточках в трех шагах от Чуды и оживленно подтиравшегося сосновой шишкой.

— Забочусь о гадопаразитах, — сообщил он со счастливой улыбкой.

Улыбка обнаружила гораздо меньше зубов, чем пристало человеку.

Чуда закрыла глаза снова. Очень быстро.

— Проще позволить ему, — смущенно отозвался Билл. — Иначе он обязательно сделает то же самое, но уже на людях.

Чуде было наплевать, на людях произойдет непотребство или нет. Но у самого ее носа заниматься подобным вовсе не стоило.

Она усилием воли отогнала нехорошую мысль, глубоко и спокойно задышала, повторила про себя мантру: «Будь поверхностью озера. Будь отсутствием ветра».

Она медленно проделала упражнения, которым ее научила жрица Ноллы, богини мудрости. Чуда отыскала внутренний центр покоя и, окутанная безмятежной душевной тишиной, сложила запомнившиеся частички прошлого вечера воедино. Билл. Летти. Фиркин. Балур, аналез. Все сложилось и встало на места: ночь, план. И дракон.

Поверхность озера всколыхнулась, забурлила — и взорвалась.

Чуда вздрогнула.

Дракон!

Его можно увидеть. Потрогать. Потыкать, проверить, измерить. Оценить текстуру каждой чешуйки, определить, как двигается каждый сустав. Каждая мелочь — это статья, которую она, Чуда, сможет опубликовать. Острота и расположение когтей. Содержимое помета. Ширина бедер.

Дыхание Чуды ускорилось. Сердце выстукивало шальной синкопированный ритм в такт мощному ударнику похмелья. Дракон. Она увидит дракона.

Нет. Будь поверхностью озера. Будь отсутствием ветра. Отсутствием звука. Лакуной среди мира.

Нет. К Рыгу в мошонку лакуну среди мира.

Чуда увидит дракона.

Гребаного дракона!

Чуда отчаянно сражалась с собой, пытаясь успокоиться. Она понимала, что будет, если не справится. Но ведь из-за драконов она и приехала в Кондорру. Чудесная долина, почти целиком отрезанная от остальной Аварры, если не считать нескольких прибыльных торговых путей. И — полная драконов, явившихся из легендарной истории. Во всем мире они остались только здесь, на крайнем юго-востоке, на обрывке земли, огороженном низкими горами. Драконы не суются за пределы своих владений. Ждут, пока она, Чуда, явится и выведает все их секреты.

«Спокойствие! — потребовала она от себя. — Будь отстраненной. Академичной. Если не можешь взглянуть отстраненно, лучше не глядеть вообще. Уйти прочь».

Она едва не рассмеялась. Уйти прочь, надо же!

«Нужно уйти, — не отступал спокойный голос рассудка. — Ты долго сражалась и добивалась цели. Нельзя просто так выбрасывать достигнутое».

Она медленно встала, двигаясь с точностью и грацией танцовщицы и ощущая на себе взгляд аналеза. Вот уж от кого хочется убраться подальше. Он страшнее зловония мертвых гоблинов. А те уже начали подгнивать, жужжание множества мух слилось в сплошной гул.

Чуда пошла к дневному свету. Шлось плохо. После ночи на каменном полу суставы одеревенели.

«Обдумай, — повторила она себе, — будь рациональной».

Прежде всего, вчерашний план — предприятие целиком уголовное. Подобного она не ожидала. Она знала, что драконы в Кондорре играют некую социальную роль, но чтобы правили как бароны? Наверное, по пути из Тамантии в Кондорру доводилось слышать и об этом, но слухам о драконах несть числа. В них драконы представали и богами, и могучими владыками, и хищниками, и просто сказками, и скотиной вроде коров, и боевыми животными. А одна женщина громко и продолжительно настаивала, что все драконы — ее любовники, испытывающие странные пристрастия к козьему молоку. Выжимать правду из таких историй — все равно что вытягивать наугад книгу из тамантийской библиотеки в надежде получить нужную. Единственный надежный источник сведений о положении в Кондорре — это регулярно торгующие с ней купеческие гильдии. Но они и их многочисленная стража очень ясно дали понять: у них нет времени на бродячих ученых.

В результате Чуда помогает ворам и бандитам придумывать план ограбления дракона. И намеревается целиком отдаться преступлению. А ведь решила посвятить жизнь науке и спокойным молитвам Нолле.

Да пусть оно летит ко всему Пантеону! Она ведь сможет почесать сонному дракону брюхо и увидеть, как он хихикает во сне! Да сама Нолла — богиня мудрости, знания, интуиции, науки — отдала бы правую грудь за такую возможность!

Вызванная воображением поверхность озера дрожала и колебалась. Чуда медленно выдохнула и вышла наружу, позволила солнцу согреть болящее тело.

Но ведь план очень опасен — не только для нее и компаньонов, но и для всех людей, кому она, Чуда, решила дать микстуру огненного корня.

Боги, поверить невозможно, что и правду пообещала такое. Сколько же она вчера выпила?

Но ведь она может дать фермерам микстуру. И вправду может…

Летти пообещала сохранить им жизнь. Насколько возможно, конечно. Но даже это зыбкое обещание не распространяется на охранников Мантракса. Они-то останутся на совести Чуды. Причем все. Балур сказал, что хочет убить их. Само собой. Такой уж обычай у его народа. Она читала про аналезов: суровый народ на суровой земле, отчаянно выскребающий жизнь среди скал и песка Аналезианской пустыни. Живущие там убивают за каждый глоток воздуха, убивают потенциальную пищу, друг друга, всех — пока не убьют их самих.

Нет, лучше держаться подальше от подобного насилия.

Но получится ли?

Ведь стражники дракона — негодяи. И драконы — негодяи. Правда, рептилий можно извинить: они ведь не люди. У драконов свои потребности и обычаи, не всегда совместимые с человеческими. Так уж оно в тавматобиологии. Но стража… они все добровольно сделались ворами и убийцами. Разве они не заслужили смерти?

Возможно. Но только не от ее руки. В этом она поклялась. Нерушимо.

Но от ее воли… нет. Нельзя взваливать на свои плечи вину за их смерть.

Однако — почесать, погладить брюхо дракону!

Чуда сжала и расслабила кулаки, затем занялась гимнастикой, предписанной ритуалом. Каждое упражнение нацелено на то, чтобы теснее сблизить тело и разум. Каждое — успокаивает внутреннее озеро. Каждое — гасит волнующий его ветер. Каждое — совершенствует спокойствие.

— Мать моя! Что это, во имя черного глаза Лола, такое?!

Грубость вырвала Чуду из совершенной душевно-телесной гармонии и швырнула наземь. Душа звучно плюхнулась в грязь. В паре шагов стояла Летти и показывала пальцем на фургон.

— Это моя повозка, — ответила Чуда, потому что это и в самом деле была ее повозка.

Кажется, Летти ответ не удовлетворил.

— Боги святые, а как она сюда попала?

Увы, поверхность озера потеряла спокойствие. Кажется, приближался шторм.

— Я приехала на ней вчера вечером, — сообщила Чуда, чувствуя солнечное тепло на правой щеке.

— Так где, во имя Пантеона, твоя лошадь? Где трижды клятая оглобля для нее? Где упряжь? Где гребаные поводья?

Он здесь, жар ее сна. И жар солнца. Жар огня — сгущающийся, собирающийся в ладонях, кончиках пальцев.

Чуда медленно выдохнула, сжала кулаки, надеясь, что наемница не заметила струек дыма, сочащихся между пальцев.

— Это тавматургическая повозка, — выговорила Чуда спокойно и размеренно. — Ее двигает тавматургический двигатель.

— То есть вон та штука в середине, выглядящая отпрыском духовки, отдавшейся спьяну набору алхимической параферналии?

— Да, — ответила Чуда, стараясь давать простые ответы и сохранять внешнее спокойствие.

Главное — имитировать то, чем хочешь быть.

За спиной послышались шаги. Летти скосила глаза, и ее лицо скривилось от омерзения. Наверное, Фиркин так и не пополнил свой утренний костюм.

Но Летти это не отвлекло.

— А что случилось с гребаной клятвой больше не колдовать? — прошипела она.

Еще один успокаивающий вдох. Теперь пошло легче. Чуда понимала недоверие людей к магии. Она сама не доверяла магии, хотя и занималась ею. Никто не любит, когда его опровергают, особенно если имеешь дело с фундаментальными законами мироздания.

— Я не практикую магию, — пояснила Чуда. — Но человек, создавший повозку, — практикует. Я всего лишь купила у него двигатель и теперь езжу на нем.

— Применяете магию? — недоверчиво спросила Летти.

— Суть нанимает в пользование, имея, как хозяин небольшого бизнеса, — пояснил из-за спины Чуды Балур, изображая дружескую помощь.

Чуда воспользовалась замешательством Летти и уверенно заявила:

— Я не совсем понимаю вашу озабоченность.

— Мою озабоченность? — рассмеялась Летти.

Чуда почти достоверно определила смех как не очень искренний.

— Я озабочена потому, что проспала целую ночь в дюжине ярдов от магической бомбы, о которой мне ничего не сказали!

— Это не бомба, — терпеливо и ободряюще заверила Чуда. — Это двигатель.

— Двигатель — это бомба, которой еще не пришло в голову взорваться.

Чуда открыла рот, чтобы ответить, — и закрыла его. Она не определилась, как реагировать на столь примитивные взгляды. Но вообще-то, определение «бомба, которой еще не пришло в голову взорваться» с неприятной точностью описывало ситуацию.

— Жизненный опыт суть окрашивает мир в цвета, которые не все видят, — глубокомысленно изрек Балур.

— Заткнись, — посоветовала Летти, по-прежнему кипя гневом.

Чуда подумала, что следует рассказать ей про мантру внутреннего спокойствия, поверхности озера и отсутствия ветра. Но наверное, следует выбрать время получше. Сейчас велика вероятность увидеть в результате собственные кишки.

Однако Билл выбором правильного времени решил не заморачиваться…

— Простите, почему бы нам всем не погодить с минуту и не поразмыслить спокойно? — предложил он.

Чуда улыбнулась. Такой хороший парень. Наивный. И умрет скоро. Но хороший. А это многого стоит.

— Заверяю вас: двигатель совершенно безопасен, — заверила она. — Он очень облегчил перевозку моего оборудования. Он проделал триста пятьдесят лиг без единой неисправности. Я уверена: он и в дальнейшем будет работать безукоризненно.

— Я не люблю магию, — тихо сказала Летти, закусив губу.

Чуда поняла ее правильно: Летти попросту боялась магии. И потому Чуда отозвалась в тон:

— Я тоже.

Балур положил руку на плечо напарнице, потрепал почти нежно.

— В Кондорре суть отсутствие магии. Боги есть отваливающими отсюда и оставляющими все драконам.

— Правда? — спросила у Билла Чуда, обуянная любопытством. — Я и не подумала об этом. Так здесь есть магия?

На лице Билла выражение терпеливого добродушия сменилось отчаянием.

— Боги не оставили нас! Что, вправду люди за Кондоррой считают, будто боги нас бросили? Конечно, они не помогли нам в битвах с драконами, и, наверное, никто из богов не являлся здесь уже давно, но времена года меняются, как предписал Лол, урожай зреет по закону Суя и Впахи, дети рождаются здоровыми и крепкими по воле Вруны, монета бежит по заповедям Звяка, и небеса не падают на голову. Нолла знает, что ей надо. Божье происходит по-божьему, и все хорошо. И никто не приходит делать полубогов, творя хаос и войны.

— Но все же как насчет магов? — не унималась Чуда.

— Ладно. Сдаюсь. Я ничего не знаю о проклятых магах.

— А я слышал о вас суть про молитвы драконам вместо богов, — заметил Балур, пожимая плечами. — И что у вас есть оргии девственниц и вы их суть приносите в жертву.

Летти посмотрела на Балура как на старую падаль.

— Святые боги, ты где слышал такое?

— Парень суть поведал в одном баре, — ответил Балур, смущенно скребя чешуи на затылке. — Ну, немного потому я и был предлагающим сюда.

— Мать вашу, и чего я не догадалась? — тихо произнесла Летти.

— Вы что, ничегошеньки не знали про Кондорру? — в ужасе спросил Билл.

Летти посмотрела на него с легкой жалостью.

— Парень, тут задница Аварры. Кому, как думаешь, придет в голову говорить о ней?

Билл покачал головой. Чуда подумала, что он наверняка не видел ничего, кроме своего угла долины.

— Но ты не переживай, — не без приязни утешила Летти. — Зато никто не говорит и о том, какая здесь у вас депрессивная унылая дыра.

— Знаете что? — тяжело вздохнув, сказал Билл. — Слишком еще рано. Давайте поедим, а потом удостоверимся, что мы не передумали.

Но им и в голову не пришло передумать. Никаких сомнений. План в дело! Даже Билл, поершившись для проформы, быстро согласился с общим энтузиазмом. Наивный добрый человек, но полный ненавистью до краев — Билл пытается ее спрятать, но она все равно вылезает наружу. Очень уж он хочет уязвить дракона.

За завтраком план обсудили, обговорили, что, как и когда, и приступили к работе. Чуда направилась в лес по травы.

— Это дело суть имеющее занимать долгое время, — сообщил Балур, прислонившись к дереву и развлекаясь насилием над грамматикой.

Летти поручила ящеру присматривать за сбором трав: как не один раз повторил Билл, в лесу небезопасно. Но Чуда проехала триста с лишним лиг. Она пересекла лесистые долины Дола. Она кланялась вождям, пряталась от пауков, травила орочьи племена, дарила подарки эльфийским королям и…

И главное не в этом.

А в том, что она выжила. Летти хорошо представляла, что значит пережить эти триста с лишним лиг. А чего не представляла, о том подозревала. Вряд ли Чуде нужна защита. Балур не охранял ее — но следил за ней в лесу.

Чуда наклонилась, приподняла нижние ветки боярышника, проверила слой опавшей листвы под ним. Как относиться к подобному недоверию? Может, все-таки сбежать?

— Уют-трава привередливая и не станет расти повсюду, — пояснила Чуда. — Она любит тень, но не в избытке, сырость, но умеренную, глинистую, но не слишком глинистую почву.

Перечисление фактов успокаивало. Унимало ворох вопросов, так и просившихся на язык.

Она нашла искомое и забросила сноп уют-травы в тавматургическую повозку, катившуюся по лесу следом за хозяйкой. Травы много — но вряд ли хватит усыпить дракона описанных размеров.

— Не знаю, зачем нам суть вообще иметь эту траву, — проворчал Балур.

— Полагаю, — со всей возможной осторожностью выговорила Чуда, — мы пришли к выводу, что будет лучше для нашего плана, если не придется отбиваться от разъяренного дракона.

— Клыки, когти и кровь, — заявил Балур, фыркнув. — Так оно должное идти по-настоящему. Измерение силой и яростью. Суть высвобождение внутреннего животного. Жизнь на границе себя и цивилизации. Бывать честным с собой о том, кто ты есть.

Чуда не ответила. Ей подобное направление мыслей казалось очень опасным. Чуда молча подошла к очередному кусту боярышника.

— План суть звучащий хорошо, — продолжил Балур. — Но планы всегда есть таковые. Они всегда в сути на раз заходить и на два выходить, и будто дерьмо пахнет розами. Но на деле ты суть заходишь на раз и получающий хлоп по черепу, и потом терзающий врагов клыками, и когда в сути выходишь, твое дерьмо есть пахнущее внутренним кровотечением.

Поколебавшись, он добавил:

— Это суть частным примером.

Чуда по-прежнему молчала. Она пыталась сосредоточиться на большом пучке уют-травы перед собой. Надо всего лишь сорвать его и уйти.

Но на поверхности озера появилась рябь. Тревога засновала в водах перепуганной рыбой.

Никаких убийств. Летти пообещала. За исключением стражи. Но Летти пыталась улестить Балура. На самом деле она не хочет убивать стражу. Или хочет?

Нужно отыскать что-нибудь простое и спокойное. Обязательно. План обещал быть бескровным. Правильно? Никаких трупов. Никаких проблем. Все просто. И спокойно. Чуда ухватила пучок травы у самой земли.

— Ты мне суть доверяй, — сообщил Балур. — Мы будем увидевшими дракона, и скоро горы истекают кровью. С травой или без травы.

В руке Чуды сверкнуло пламя — яркое, быстрое. Маленькие пурпурные цветки уют-травы почернели и скукожились. Мгновение — и в ладони осталась лишь пригоршня пепла.

Чуда выпрямилась и глянула на ящера: не заметил. Она растянула губы в мертвой улыбке.

— Здесь ничего нет, — сказала Чуда. — Попробуем в другом месте.

9. Странные отвары

Утро, шатаясь, прибрело к обеду, поковыляло дальше и сделалось вечером. Узкий язык Балура мелькал в воздухе. Запах творимого Чудой варева тучей висел у входа в пещеру. Густой тяжелый смрад лез в глотку и прилипал, будто кровь. Ящер отошел дальше в лес. Летти разозлится, если он не удержится и оторвет пьянчуге голову.

Балур нашел Летти там, где ее не было видно от входа в пещеру. Летти не повернулась к ящеру, но он прочел в едва заметных движениях тела, что она расслабилась, ощутив его присутствие. Летти с Балуром были племя. Те, кто сильнее вместе.

Это длилось уже десять лет. Столько они дрались, убивали и трахались бок о бок. Десять лет кровавого следа из Аналезианской пустыни через Салеру, Батарру и Винланд, перед тем как пересечь Кондоррский хребет и спуститься…

Спуститься куда?

К новым возможностям? Бесполезной растрате времени? Или — к полному дерьму?

Кое-что ящер уже понимал и представлял, чем хотел бы здесь заняться. Главное — в Кондорре жили драконы. Остальное — не важно. Главное — у могучего воина Балура появилась возможность окровавить свой молот о голову дракона. Возможность ощутить огненное дыхание зверя, испепеляющее кожу. Возможность показать драконий клык тощей маленькой человеческой женщине — а таких Балур очень любил, — и увидеть ее большие от восторга глаза. И рассказывать, рассказывать, пока от эля горячится кровь в жилах.

Но для Летти все совсем не так. Она ищет другое, хотя и не знает, что именно. И это тревожило. Племя должно знать себя и своих. Так было уже десять лет.

Она нашла его в пустыне десять лет назад. Она пришла в пески провожатой группки умников. Ученых. Они были племя друг другу. Но не ей. Они заплатили ей за охрану и собрались идти в пустыню, потому что хотели ограбить глубины земли аналезов.

Они думали о пустыне как о девочке, первую ночь стоящей на балконе борделя. Балур вырос в пустыне. Он знал ее — жесточайшую из убийц. У нее много лиц и глубоких сокровищ, но она не отдает ничего. Она крадет жизнь или быстро и дико — или медленно и с улыбкой.

Наниматели Летти, хоть и называли себя «учеными», были кучей глупцов.

Тогда Балуру было все равно, кто они. Он был очень занят. Он умирал. Пустыня не торопясь убивала его.

Он уже три дня оставался без воды. Пятнадцать — без мяса. Чешуи висели мешком. Язык — будто кусок дерева во рту. Глаза пылали огнем. Кожа между чешуй потрескалась, но кровь так загустела, что текла с трудом. Разум покидал Балура.

Он спрятался в руинах, засел между обломанной колонной и огрызком стены. Наверное, там был храм, затерянный, почти погибший среди дюн. Как и Балур. А он сдался. Им больше не двигала даже жажда выжить. Он свернулся клубком и ожидал смерти.

А потом услышал их. Услышал ее. Она советовала им устроить лагерь, потому что близилась буря, и едва сдерживала смех, потому что они совсем ничего не умели.

— Я их буквально спасла, когда они взялись забивать колышки для палатки, а то поразбивали бы себе головы, — рассказывала потом Летти. — Я так ржала, что, если бы не крайнее обезвоживание, наверное, описалась бы.

Балур слышал их разговор. Но смысл не входил в голову. Ученые. Идиоты. Чем бы они ни были, Балур видел в них одно.

Пищу.

Он погрузился в песок, так что наверху остались только хребет, ноздри и глаза, и заскользил вперед. Медленно. Очень. Легко двигаться медленно, когда ты почти мертв. Он убил одного, пока другие еще ничего не заподозрили. Дотянулся, вскрыл ему живот, а они еще не поняли. Балур зарылся мордой в кишки, пил кровь, ощущал, как гладкие потроха скользят в глотку. Пустой желудок скрутило от пищи.

Умники отступили в ужасе, ошеломленные. А он улыбнулся. В пустыне некогда удивляться.

А потом, за мгновение перед тем, как челюсти сомкнулись на глотке второго, прилетела Летти.

Балур сначала подумал: «Она такая маленькая». Он повернулся, чтобы раздавить ее, и додумал: «Маленькая, но острая». Ее клинки полосовали чешуи и ослабевшую, трескающуюся кожу между ними. Он попытался прихлопнуть ее. Она отпрыгнула. Маленькая, острая и быстрая. Затем пришла мысль, подытожившая все: «Надоедливая».

Тогда он взялся драться всерьез, выкладывая все, что осталось от ярости и силы. Он замахал когтями. Она отпрыгнула; кроша старые камни, залезла на стену, на колонну. Колонну Балур разбил. Летти откатилась, он ударил ногой — не попал. Он схватил умника, впился, поедая, стараясь восстановить силу. Летти швырнула нож в глаза. Балур закрылся умником. Она подскочила, стараясь полоснуть по сухожилиям. Он пнул ее, отпихнул. Она отлетела, но покатилась и вскочила.

Так оно шло и шло. Появлялись все новые порезы и царапины — но без смертельных ран. Потом забылись и умники, даже те, что лежали, проливая бесценную влагу в песок. Остался только танец боя. Проверка умения. Друг против друга, выпад против обмана. Кто нанес смертельный удар? У кого первого иссякнут силы?

Сила Балура изменила ему. Он упал, ожидая клинка.

А когда с трудом поднял голову, то увидел, почему не пришла смерть: она стояла на коленях, тяжело дышала и не могла подняться.

Они лежали рядом, рука об руку, а вокруг выл песок.

Через неделю они вместе выползли из пустыни. И с тех пор не расставались.

Племя.

А теперь…

— Ты чего суть думаешь? — проворчал он.

Балур никогда не затруднялся дипломатией. К разговору он относился будто к бою. Бей изо всех сил до тех пор, пока что-нибудь не лопнет и не потечет.

— Это хороший план, — сказала Летти, не глядя на ящера.

— Так ты есть снующая сюда, чтобы уныло глядеть на среднее расстояние, потому что думаешь о том, какой суть хороший план? — изрек Балур, поразмыслив. — Я полагаю в сути, что обоняю запах коровьего навоза.

— А если я полагаю, что не хочу об этом говорить?

Ее слова прозвучали обиженно. Должно быть, она понимала: этот бой ей не выиграть.

— Племя суть делится с племенем.

— Твое племя умерло.

Летти знала: Балур злился, когда она изображала упорное непонимание.

— Мое старое племя суть изгнало меня. Потому я в сути озабоченный не повторять опыт с новым племенем.

Наконец она обернулась. Глаза были — будто вот-вот заплачет. Или ударит.

— Балур, у нас было золото. Наша новая жизнь. Способ начать все заново в Кондорре, вдали от богов, королей, войн, предательства и всякого дерьма. Устроить все по-другому. Теперь все пропало. И мы снова занимаемся тем же самым.

— Ну да, — подтвердил Балур. — Теперь мы есть делающие больше золота. В сути немного подождать, и совсем новая жизнь. Может, она там, где есть немного меньше драконов.

— Я понимаю. Знаешь, тревожит меня вовсе не это.

— И что же тебя в сути тревожит? — старательно выговорил Балур.

Он очень уважал человеческий синтаксис и прилагал все усилия к его цивилизованному соблюдению — чтобы казаться неотесанным дикарем только с виду.

— Теперь, когда у нас есть план — и хороший план, заметь, — я даже довольна, что мы потеряли золото.

Балур не отличался умственным проворством и гибкостью. Но он знал, как убивать беззвучно и незаметно, прокравшись во вражеский лагерь. И потому он запрятал усмешку глубоко в сердце.

— Я думаю, суть дела обстоит больше не в плане, а в партнере. Я думаю, ты суть действуешь, чтобы погасить пламя в своих брюках.

Летти замялась. Потом ухмыльнулась.

— С пламенем в штанах у нас ты — после той шлюхи в Винланде.

Усмешка Балура слегка потускнела.

— Да, я суть не смог рассчитать, — согласился он, кивая.

Летти ухмыльнулась, сверкнув белизной зубов на закатном солнце. Балур ухмыльнулся в ответ. Сзади донесся пронзительный голос Чуды:

— Зелье сварилось!

— Пойдем, — предложил Балур. — В сути спускается ночь. Зелье сварили. А ты имеешь трахнуть в мозг целую деревню.

10. Бедная Этель

Главная проблема приключений, в особенности рискованных, — в неимоверной скуке. Львиная доля любой авантюры — терпение, стоптанные подошвы и просиженные штаны. Летти убедилась в этом сама. Никакому древнему таинственному культу не приходило в голову построить, удобства ради, зловещий храм всего в одном дне езды от города. Никакой давно умерший король не заботился о том, чтобы его похоронили поблизости от его королевства. А учитывая частоту, с какой ужасные чудовища тиранили деревни, эти чудовища обитали чертовски далеко от людей.

Увы, за те минуты, что поют о твоем геройстве, не успеешь выпить и кружку пива. И даже для сочинения целой баллады требуется куда меньше времени, чем для самого завалящего приключения — например, для оглоушивания пары солдат и кражи коровы.

Солдат и корову — надо сказать, весьма ухоженное и упитанное животное — Летти заметила еще в полумиле от засады. Дорога в деревню — полоса гравия в грязи — пьяно вилась вниз по склону, уныло выползала из лощины и пряталась за гребнем холма. Слева и справа расстилались убогие пастбища, где прыщами торчали одинокие деревья. Пейзаж обозревали несколько овец, унылых, как погода. В небе тяжко собирался дождь, но так и не отваживался пойти.

Летти мрачнела вместе с тучами над головой.

— Я говорил тебе продолжительно поспать этим утром, — заметил Балур, по-видимому решивший выступить в роли заботливой мамы. — Ты всегда суть не в себе после утренних преступлений.

Она посмотрела на ящера, сидевшего рядом на корточках. Кусты огромного аналеза скрыть не могли. Но укрыться помогала родовая особенность человекоящеров: прекратив двигаться, они тут же делались похожими скорее на тупой предмет вроде пня или булыжника, чем на живое существо.

— Я что-нибудь не то сказала? — огрызнулась Летти. — Или пожаловалась?

— Ты суть дышишь сердито.

— Это что, снова какая-нибудь ерунда про племя?

— Когда ты бываешь сердитая, ты суть дышишь очень пронзительно, — по-прежнему терпеливо и спокойно объяснил Балур. — Я думаю о твоей тенденции сужения ноздрей. Очень вероятно, что это имеет быть связано с твоими постоянными проигрышами в карты. Ты суть даешь слишком много знаков.

— Я сейчас дам тебе знак, куда засунуть свой хвост, понял?

Хорошо знающий напарницу Балур попал в точку. Летти и в самом деле встала слишком рано. С тех пор ее настроение только ухудшалось.

Сваренное Чудой зелье следовало залить в хлеб. Оказалось, что если и есть профессия гаже наемного искателя приключений, так это хренов пекарь. Они встают с самым проклятым рассветом. Нет, даже не с рассветом, а с его гребучей розовой вонью, которая только показывается из-за горизонта, словно пук срамных волосьев на монстре. Они встают, когда петух еще переминается с лапы на лапу и думает сонно, что хрен с ними, ничего не станет, если поваляются еще четверть часа.

Летти искренне порадовалась, что Балур не позволил ей начать карьеру пекаря.

К тому же вставать пришлось гораздо раньше хренова хлебодела. От Брекканского леса до деревни — добрых две лиги. Все предприятие чуть не покатилось в тартарары из-за того, что Летти звучно зевнула во весь рот. Но когда пекарь сонно вломился в кладовку, чтобы выяснить природу шума, Летти уже висела, прилепившись к потолочным балкам, а деревенский болван не сообразил поднять голову.

Когда он отвернулся, Летти спрыгнула, хряснула ему в основание черепа тяжелой дубинкой, разлила молоко на пол, чтобы изобразить, будто бедняга поскользнулся, отравила тесто и была такова.

И не вздремнула после. А теперь Летти собиралась учинить разбой, жалела о потерянном сне и злилась из-за невозможности пожаловаться на жизнь. Угораздило же сделать своим лучшим другом самодовольного ехидного засранца!

Летти вздохнула. Хотеть лучшей жизни одно дело — но попробуй стать достойной такой жизни. Попробуй переделать себя.

Ограбить дракона — и то легче.

Летти наблюдала за солдатами, коровой, встающим солнцем. И проклинала их по очереди.

Сзади зашуршало. Летти поморщилась. Лучше было бы держать Билла, Чуду и Фиркина подальше от разбоя. Но Билла с Чудой нужно переодеть, а Фиркина никто не хотел оставлять одного ни на секунду.

Летти обернулась — посмотреть, кто именно пытается все испортить. Билл. Помимо воли Летти ощутила, что злость слегка унялась.

А потом Билл взял и вправду все испортил. Он открыл рот и сказал: «Этель?»

— Нет, Летти, — поправила она. — Мы приятели уже два дня.

— Нет же, — возразил Билл и потряс бестолковой головой. — Я знаю эту корову. Это Этель!

Летти закрыла глаза. «Я знаю эту корову»! Надо же! Конечно, были подозрения насчет того, что Кондорра — глухая деревня, но не настолько же! Потому Летти предпочитала работать в городах. Там пристрастия более предсказуемы.

— Я предполагаю, ты в сути желающий привлечь ее как сообщницу? — осведомился Балур.

— Вы оба помните ту часть плана, где мы должны напасть из засады? — прошипела Летти.

— Это моя корова, — упрямо повторил Билл.

— Технически — это суть не твоя корова, — сказал Балур, зачем-то желающий продолжить диалог.

— Я растил ее с телячьего возраста, — возразил Билл.

— Главная причина, по которой мы имеемся здесь, суть конфискация драконом Мантраксом твоей фермы, включая… — Балур умолк на мгновение, подчеркивая финал фразы, — Этель.

На краткое, но благословенное время Билл прикусил язык и за эти секунды, похоже, пересмотрел понятие здравого смысла применительно к ситуации, а потому заметил:

— Но ведь они ведут ее на корм дракону. Чтоб Мантракс размял желудок нежной говядиной.

— Да! — прошипела Летти. — Именно потому мы берем ее, накачиваем отравой и скармливаем дракону. Это же твой чертов план!

— Но это моя корова, — повторил Билл. — Я ее растил.

Летти закрыла лицо ладонями, затем сквозь пальцы поглядела на дорогу. Солдаты приблизились.

— Лезь назад, в вонючий куст! — прошипела Летти.

Но Биллу взбрело в голову выйти на дорогу!

— Эй, это моя корова! — заорал он.

Летти глянула на Балура.

— Может, это суть такое искусное отвлечение, — предположил ящер.

— А когда его распотрошат двое солдат, это тоже будет искусным отвлечением? — осведомилась Летти.

Балур слегка задумался.

— Значит, добычу в сути придется делить на четверых, а не на пятерых, — наконец изрек он.

На дороге дела приняли дурной оборот. Первый признак: оба стражника обнажили мечи и глядели на Билла с недоверием и страхом — словно на мышь, выскочившую из норы, взобравшуюся на обеденную тарелку и требующую сыра.

— Ты, мать твою, кто такой? — спросил первый солдат.

— Он сказал: это его корова, — сообщил второй.

— Смешно, — заметил первый.

— Не смешно, — возразил второй.

— Он не похож на Мантракса, — сказал первый.

— Он же шутку не договорил, — не согласился второй.

— А это корова Мантракса.

— А вот это, клянусь мамой, уже смешно.

— И если ты не Мантракс… — выговорил первый, адресуясь к Биллу.

— А вот это, — заметил второй, — отличный финал шутки.

— Катись к гребаной матери отсюда, — заключил первый.

Стражники были разные. Один высокий, другой низкий. Один толстый, другой тощий. Один с редкими сальными локонами цвета соломы, другой с плотными рыжими кудряшками. Один бледный, другой смуглый. Одинаковой у них была только презрительная ухмылка.

— Это моя корова, — очень четко и раздельно выговорил Билл.

Первый солдат посмотрел на второго, затем снова на Билла.

— Ну ты и тупой болван!

Летти отметила, что с этим трудно не согласиться.

— Мы всегда в сути использования его кишок наружу как искусного отвлечения, — задумчиво прошептал Балур, — планировал он отвлечение или нет.

Летти вздохнула. Да, искушение велико. Ящер иногда говорит дело. Да, Билл приятно выглядит, но в мире много симпатичных молодых людей, и многих можно нанять за деньги. Правда, план-то придумал Билл. И пусть он не имеет понятия о разбое и не смыслит в засадах, но ведь знает план замка. Если сейчас не вмешаться, кому тащить отравленную корову от входных ворот до драконьего логова?

К тому же делать из компаньонов, пусть и недавних, подсадную утку — не слишком-то благородно. А ведь Летти искренне хотела исправиться.

Она вышла из тисового куста и пошла к Биллу. Стражники отпрянули. Летти с удовольствием отметила, что еще не растеряла класс. Эти олухи и не подозревали о том, что кто-то сидит в кустах.

Затем пошевелился Балур.

— Ну, суть ладно, — проворчал он, возникая из кустов, словно геологическое явление.

Это подействовало на солдат гораздо сильнее, чем вид недоспавшей Летти. Та выругалась про себя.

— Это что за хрень? — выговорил первый.

— Это самодеятельность недоумков-дилетантов, — ответила Летти, оглядываясь по сторонам, и сказала Биллу: — В кусты! Немедленно!

— Но мы не можем, — промямлил он. — Это же моя корова!

— Да, — подтвердила Летти, тряхнув головой. — Я знаю. Ты уже повторил три раза. Но нам нужна корова, а тут, — она обвела рукой окрестные поля, — их мало. Вернее, совсем ничего. Потому нам нужна эта корова. Так что, пожалуйста, иди в кусты и позволь взрослым сделать дело.

— Вы освободите хренову дорогу прямо сейчас, — приказал второй и робко махнул мечом. — Мы по делам Мантракса. А он не любит, когда его делам мешают, э-э… — Он поглядел на Балура и закончил: — Штуки вроде тебя.

— Не могли бы вы помолчать, пока я вразумляю коллегу? — осведомилась Летти.

Солдат открыл рот.

— Суть лучше слушать ее, когда она такова, — посоветовал Балур. — С ней бывает очень трудно договориться, когда она такова.

Солдат закрыл рот.

— Я хотела бы сказать, что мне очень жаль твою корову, — сообщила Летти. — Но не скажу. Потому что мне трижды наплевать. Мне просто нужна корова. Эта гребаная жирная корова позволит мне заиметь столько гребаного золота, что я смогу, расплавив его, сделать целое гребаное стадо гребаных жирных золотых коров. Так что ты сейчас уберешься с моей дороги, перестанешь мешать и уйдешь в трижды клятые кусты. Ты понял?

Похоже, фермерский рассудок наконец-то зашевелился. Билл оторвал взгляд от коровы и посмотрел на кусты.

— Вам нужна корова? — спросил первый солдат. — Вы надеетесь, что сумеете украсть…

Летти взмахнула рукой — не глядя. В горле стражника возник воткнувшийся по рукоятку нож. Хрипя, солдат осел наземь.

— А я суть предупреждал, — заметил Балур, качая головой. — И был очень ясный.

Секунду второй солдат лишь сопел, широко раскрыв рот. Затем из него вырвался вой. Солдат бросился на Летти.

Точнее, он бросился на летящий боевой молот Балура.

Второй упал наземь. Не захрипел даже.

Летти посмотрела на оцепеневшего Билла.

— Ну и? — спросила она.

— Кажется, идти в кусты уже незачем, — ответил он, глядя на мертвых солдат.

Когда Чуда и Билл принялись одеваться в снятую с трупов форму, Балур отвел Летти в сторонку.

— Что такое? — рявкнула она.

— С тобой суть все в порядке?

Летти не сразу поняла, чем Балур так серьезно озабочен.

— Да. Конечно. А в чем дело?

Она так удивилась, что почти перестала злиться. Вот ведь — громила, а заботливый, переживает.

В воздухе мелькнул длинный раздвоенный язык. Ящер посмотрел на Билла.

— Ты в сути спасла его. Ты не имела ожидания, пока они нападут. Не захотела его бросать на отвлечение. Ты в сути встала и подверглась опасности.

Летти бросила взгляд на мертвых и голых стражников.

— Опасность? В самом деле?

— Суть немного. — Балур пожал плечами. — Но все же опасность. В ненужном количестве.

Под его взглядом Летти поежилась. Ящер не шутил. И его намеки Летти совсем не нравились.

— Ну и? — спросила она.

— Может, оно в сути совсем ничего, — сказал Балур, — но только имею думать, что Летти за границей Кондорры не стала бы делать то, что сделала сейчас.

Он поднял голову к свинцовому низкому небу.

— Вот из-за таких вот событий я суть тревожусь, что ты становишься лучшим человеком.

На том Балур умолк и оставил Летти в одиночестве — обдумывать намеки во время долгого подъема по горным склонам к пещере Мантракса.

11. Ням-ням пророчество

Прежде всего Балур убедился, что Биллу вправлены мозги, а посему фермер прекратит ныть и послушно потащит нафаршированную отравой коровью задницу на корм Мантраксу. Затем ящер удостоверился в том, что Чуда заворожена перспективой близкого знакомства с драконом, а потому присмотрит за фермером и призовет к порядку, если что. После исполнения этих двух важнейших миссий ящер ухватил Фиркина за шкирку и направился к цивилизации — точнее, к тому, что считалось цивилизацией на захолустном севере Кондорры.

Балур не видел деревню, но слышал о ней многое. После утреннего визита к пекарю Летти описала ее как «гнойный прыщ человечества, ожидающий, пока его выдавят пальцы тирании».

Фиркин, казалось, был счастлив тем, что его гонят и понукают, и непрерывно бормотал себе под нос. Балур собрался с духом, приготовился к дозе лютого словесного поноса и прислушался. Понос хлынул, будто паводок из открытого шлюза.

— …озабочены монетой. В этом их проблема. Блестящие штуки. Об этом они думают. Я могу сделать штуки блестящими. Чтоб сверкали как надо. Немного рыбьего жира. И я засверкаю под солнцем ого как! Тогда все меня захотят. И Мантракс захочет тоже. Возьмет домой и назовет красавчиком. И скормит мне все коровьи потроха. Я засверкаю, как пуговица. И все подерутся за меня. А потом я прикажу танцевать в мою честь. И все пойдут кругом. А потом все захотят наложить на меня руки, но не смогут. Рыбий жир, он скользкий. Скользкий и блестящий. Вдвое лучше золота, вот какой он, рыбий жир.

Балур захлопнул шлюз с такой силой, что у Фиркина загудело в голове.

Значит, подстрекнуть деревенских к бунту. Фиркином.

Это все равно что получить размякшую макаронину и приказ захлестать ею кого-нибудь до смерти. Проще уж бросить ее к Рыгу и положиться на свои кулаки — как обычно.

Как ни странно, деревня превзошла ожидания Балура. В ней оказалось четыре десятка домов, выстроившихся вдоль главной дороги, и таверна с побитой вывеской, лаконично гласившей: «Свинья на вертеле». Еще обнаружились несколько торговых лавок и лавка гробовщика с выставленными наружу образчиками продукции. Похоже, у него дела шли лучше всех. Имелся и храм, поддерживаемый в довольно приличном состоянии, несмотря на то что шансы на явление бога в Кондорре несколько уступали шансам отыскать девственницу в борделе.

Все построено из солидных бревен, крыши — смесь соломы и шифера, несколько домов побелено, а таверна выглядит так, словно лет десять назад ее выкрасили настоящей дорогой краской.

Но, несмотря на солидность построек, деревня оставляла впечатление жалкой перепуганной нищеты. Ни одно строение по-настоящему не покосилось, но все выглядело так, словно вот-вот осядет, покосится и уйдет в землю. Ни дорога, ни дома не были толком досмотрены. Растущие вдоль дороги ивы казались не живописными, а дикими и вредными, словно кожная зараза, слишком долго оставленная без лечения.

Балур посмотрел на все еще бормочущего Фиркина.

— Ну же, как это в сути называет себя?

Фиркин посмотрел на ящера. В глазах пьянчуги тлели угли странного вдохновения. То ли безумие отступало, то ли накатывало с новой силой — Балур определить не мог.

— Деревня, — ответил Фиркин, кивая.

— И? — осведомился Балур, подумавший, что сообщенное совершенно очевидно.

В самом деле, он же не спрашивал, как называется рощица слева от дороги.

— Деревня, — повторил Фиркин.

— Как она суть называется? — допытывался Балур.

— Деревня, — сказал Фиркин в третий раз.

Балур выдернул молот из петель на спине. Летти можно потом все объяснить. Она поймет. И не станет слишком уж переживать.

Затем из непонятного далека явилась мысль: а вдруг старик вовсе не бормочет полнейшую глупейшую чушь?

— Погоди-ка, так суть, значит, название этой деревни есть просто «деревня»?

— Деревня, — подтвердил Фиркин, но вовремя понял, как истолковать появившееся на морде ящера выражение, и, спасаясь от скорой и лютой смерти, забормотал: — Да! Конечно, я хотел сказать «да», но вырвалось не то. Меня предал мой язык. Мои губы спят с моим врагом. Склоняются к братанию, да. Я им не доверяю!

Балур подумал, что ключ к успеху предприятия — замок, повешенный на рот Фиркина.

Когда подошли ближе, Балуру бросилась в глаза странная многолюдность. Когда ящер прикинул количество возможных жертв и лучший способ проломиться сквозь толпу в случае надобности, то понял: на улице почти все население. Оно слонялось бесцельно, натыкаясь друг на друга и на стены.

— А что с ними суть такое? — поинтересовался Балур, снова вытягивая молот.

Все-таки хлипкая толпа. Проломиться можно на раз плюнуть.

— Опоила сочищем их, таки да, — сообщил Фиркин, лязгая зубами с каждым произнесенным словом.

Зубов было немного, причем гнилых и полуразваленных. Но лязгали они с поразительной громкостью.

— Напустила порчи в их мозги и кишки. Они полные дерьма и огня. Огненного дерьма. Хотя для того есть лекарство.

Он кивнул себе, мотая сальным клоком волос.

— И хорошее оно, — добавил пьянчуга.

Балур попробовал языком воздух. Тот неприятно пах Фиркином. Но и его вонь не перебила человеческого запашка из деревни. Ненормального. Больного из-за снадобья Чуды. Дурманящий кровавый смрад цеплялся за Балуровы ноздри.

Гости успели зайти за второй дом, когда их заметили местные. Но даже и тогда их взгляды казались обращенными не столько на пришельцев, сколько внутрь себя. Балур посмотрел на женщину средних лет — тощерукую, но с округлым пузом. Ее седеющие волосы были заправлены под засаленный чепец. На истощенном лице — ненормально большие глаза с огромными зрачками, не способными сфокусироваться. Она запрокинула голову, раздула ноздри, в приоткрытом рту мелькал язык, облизывающий зубы. Из ее глотки плыл непрерывный полустон-полурык.

Такими были все деревенские: и не совсем отключившиеся, и не совсем в здравом уме, глядящие покорно и бессмысленно. За вонью зелья ощущалось тяжелое долгое отчаяние. Эти люди давно сдались. В них бушевало зелье, раздувая огонь в головах и утробах, но глубокая, исконная ярость, которую зелье могло бы разжечь, ушла слишком глубоко. Пламя отравы не тронуло ее.

Гости шли — а вокруг медленно собиралась толпа. Мужчины, женщины, дети. Все ковыляли следом. В середине деревни гостей окружили полностью.

Балур обернулся, рассматривая толпу. Обычно, чтобы произвести общее волнение и беспорядки, достаточно прикончить пару важных особ. Но тут никто не выглядел важным. И, честно говоря, было непонятно, сколько местных можно превратить в фарш. Кто знает, сколько их потребуется, чтобы нажать на пластину, открывающую ворота в пещеру Мантракса?

Придется убеждать словами.

Да прокляни Суй все их концы!

Балур вспомнил, как положено начинать речи перед толпой, и воззвал:

— Соотечественники! Братья!

Толпа молчала.

Балур поправился:

— Жители деревни!

Вот, уже лучше.

Окрыленный, ящер прибавил громкости:

— Вас суть угнетает дракон Мантракс! Вас в сути лишили данного богами права обдирать плоть с костей своими клыками!

Он заколебался. Проклятье, разве людям нравится обдирать зубами мясо с костей? Надо же внимательнее присмотреться к ним. Он представил Летти с ногой индейки в зубах. Кажется, ей это нравилось. Значит, начало верное.

— Вас держат в загоне, как в сути животных. У вас имеют украсть гордость. У вас суть украли ваше племя! Вашу войну! Вас делали…

Он умолк, ощутив легкий удар в области живота. Ящер посмотрел вниз. Мужчина за сорок, наверное фермер, с толстой бородой в косичках и кудряшках, стоял, глядя на большой сук, которым только что стукнул Балура. Осмотрев сук, фермер раздумчиво стукнул опять. Палка отскочила от чешуй. Если бы Балур не глядел, то, наверное, и не заметил бы удара.

Затем фермер посмотрел на морду Балура и выронил сук.

Ящер подумал, что, увы, таки придется кончить парочку деревенщин.

— Яйца! — пронзительно завыли за спиной.

Балур обернулся. Вот же дерьмо! Совсем забыл про Фиркина. Сорвавшаяся с катушек мелюзга шагнула вперед и завопила во всю мочь.

— У вас есть яйца! — выл Фиркин. — Вот здесь, впереди, в штанах! Я знаю — они там есть! У меня тоже есть пара. Я не могу отделаться от них, Суй их возьми. Они со мной как тень. Тень, которая прячется от солнца. Как дело демонов!

— Ладно, — проворчал Балур, — суть время тебе затыкаться.

— Вы помните свои яйца, вы, стадо хорькового муда? — орал Фиркин, не обращая внимания на ящера. — Ты!!! — взвыл он, и его палец отскочил от черепа женщины. — Ты помнишь свои яйца?

Та сконфуженно уставилась на палец, то открывая рот, то закрывая с отчетливым клацаньем.

— Вы помните, когда Мантракс запретил вам пользоваться ими? — заголосил старикашка.

«Ладно, — подумал Балур, с хрустом разминая костяшки. — Кровь Фиркина суть первое приношение, чтобы благословилась мама-земля».

— Что вы за проссанные тряпки, слушаться здоровенной летающей ящерицы?! — спросил Фиркин у толпы.

Балур изготовился.

И вдруг толпа ожила. Из нее пошел звук, похожий и на стон, и на слово. Тихое «у-у» из каждого рта.

Балур заколебался. Что, сработало? Или как?

— Летающие ящерицы? — орал Фиркин — ожившая, неистово трясущаяся связка костей. — Это ж гребаная дурь! Это как в мозги срать! Здоровенная ящерица. С крыльями. И летает? Да еть ее к херам!

Фиркин упер палец в толпу.

— В мошонку Рыга ее! Это ж ни к селу, ни в жопу. Это ж миропорядку в глаз нассать. Чем оно больше, тем земляней, так? Так оно по уму. Они в земле копать должны. Я могу уважать копающего дракона. Наверное. Но здоровенного летающего? Да яйца ему! Ваши яйца! Ваши родные!

То ли Фиркин показывал куда-то, то ли судорожно дергался — Балур понять не мог.

— Но он сказал, что вам нельзя яйца, так?! — ревел старикашка. — А вы послушали, потому что он сказал большими гребаными зубами. У-о-у-о-у! Жу-уть!

Фиркин изобразил страх.

— А, у него такие цапы и хваты!

— О-у-о-у-у! — отозвалась толпа.

Сквозь ее сонное отупение проступил настоящий страх.

Балур поежился. Фиркин достучался до них, без сомнений, но куда он их толкает? С Фиркином же никогда не поймешь.

Балуру мир вдруг показался полным пропастей и острых скал.

— Бойтесь цапов! Бойтесь хватов! Ну, разумно. Мы ж не психи, да? Мы ж не здоровенные летающие драконы? Нет! Добрые люди. Вы все — добрые люди. На своей земле. Крепко — на своем. Но вот только мы — выше драконов. Меньше, но выше. Наверху. А он залез наверх. Из-за цапов. Да трахать его цапы!

Фиркин разодрал рубаху на груди, сорвал напрочь, стукнул себя в цыплячью грудку.

— Но кто послушает меня? Я старый буль-буль Фиркин. Весь выпивка и психи. Вы говорите, раз вы живете с драконом наверху, Фиркин пусть будет внизу. Вы живете в мире на голове, все навыворот. Глядишь, и на птицах стоять будете. И почему? Да из-за цапов!

Фиркин обвел толпу желчным взглядом. В ней зародился ропот. Воинственный.

— Цапы! — повторил старик. — Цапы. Цапы. Хваты! И цапы. И хваты. И цап! И хвать! И цап, цап, цап!

Он гвоздил толпу словом, широко раскидывая руки, затем — с громким хлопком ударяя ладонь о ладонь в такт и подкрепление слову. Оно зацепилось, разлетелось по толпе, как чесотка, и вернулось.

— Цап! Цап! Цап! — скандировала толпа.

Балур сдался. Он полностью потерял представление о происходящем. Фиркин танцевал вокруг ящера словно полоумный монах, выписывал пируэты, крутился, размахивая бороденкой. А когда толпа готова была разразиться ревом, Фиркин резко опустил руки, хлопнул — словно дирижер, приказывающий оркестру молчать. Толпа затихла.

— У нас нет цапов, — печально сообщил Фиркин. — Не как у большой старой ящерицы. У нас махонькие. Такие с птичками улетают. И уплывают, наверное. Нельзя укусить дракона цапами, которые улетают. Это ж как десны голые, таки да.

Толпа одобрительно загудела. Балур подумал, что если он отойдет в сторонку и присядет, никто и не заметит.

— Ну а что, если у нас есть свой цап? — выговорил Фиркин театральным заговорщицким шепотом. — Притом самый большой и острый? Цап, чтобы цапать драконов? Глубоко кусать, далеко? Такой цап, чтобы большая летучая ящерица наделала под себя? Достаточный, чтобы она вернула вам эти ваши яйца? А?

Кажется, толпа была в таком же замешательстве, как и Балур.

— А что, если предсказано: большой цап прибудет сегодня? А что, если он здесь и сейчас? Прямо среди нас? А что, если страшное великое пророчество, и цап будет цапать среди нас? И ему потребуемся мы? Потребуются наши яйца! Наши яйца будут цапать с ним! Чтобы зацапать цапунов! А что, если пророчество живет и дышит среди нас?

Балур нахмурился. Хм, герой. Фиркин обещает им героя. Или пророка.

И откуда, мать вашу, они его сейчас возьмут?

Да, слишком многое позволил ящер Балур Фиркину. Слишком долго тянул. Растянул до дыры, и в нее сейчас провалятся все.

Старикашка слегка удалился от аналеза, и тот пошел к Фиркину сквозь толпу. Фиркин заметил и оттанцевал дальше.

— Сегодня — день, когда наши яйца говорят: дальше нельзя! Сегодня наш пророк освободит их! Сегодня мы станем рядом с ним, наши штаны оттопырятся бодро и смело! И мы загоним дракона Мантракса туда, где ему самое место, — в землю!

Балур почти достиг цели.

— А ну-ка погоди, — начал он, но его прервал могучий крик ликования, захлестнувший деревенскую площадь.

Не просто крик, а пронзительный кровожадный вой зверя, сорвавшегося с цепи. Мужчины, женщины и дети запрокинули головы и завыли, изливая рожденную огненным корнем ярость.

— Пещера Мантракса! — завизжал Фиркин, и его гнусавый тонкий писк удивительным образом перекрыл вой. — Он ждет нас у входа в пещеру! Он ждет с нашими яйцами!

На мгновение толпа замерла, выпучив глаза, раскрыв жадные рты. Затем до одурманенных мозгов дошло.

Все рванулись как одно целое — рявкающая ревущая масса раскрепощенного человечества. Кинулись наверх, к пещере, к Мантраксу. Балур понял: свершилось. Крайняя точка достигнута и пройдена. Лавина покатилась. Но вот куда — ящер пока не представлял.

Фиркин нагнулся и поднял жука, только что выбравшегося из лужи, уронил его в рот, с хрустом разжевал и причмокнул, наблюдая движущуюся толпу.

— Подстрекательство к побоям всегда родит во мне мощный голод, — ухмыляясь, сообщил Фиркин.

Глаза старика горели лютым огнем.

— Пошли, подстрекнем еще немного.

12. Здоровенная летучая ящерица

Примостившись высоко над долиной Кондорра, защищенный мощными скальными стенами, сидя на куче золота столь огромной, что в ней однажды взаправду утонул вор, дракон Мантракс терзался неизбывным желанием испражниться на все вокруг.

Проклятая задница Кондорры. Усеянная полями, захламленная лесами каменистая задница. Вот что они посчитали нужным дать ему. Самому Мантраксу. Тому, кто испепелил тысячи врагов. Тому, кто золочеными когтями выпустил кишки еще десяти тысячам. Тому, кто сидел на сокровищах десяти королей. Вот что дал Мантраксу Консорциум драконов. Самый северный кончик долины. Район такой далекий, столь редко населенный, что единственное сколько-нибудь значительное человеческое поселение называлось, простите, «деревня».

Даже не «местечко». И никаких шансов на то, что оно вскоре гордо назовет себя «местечко». Честно говоря, «возомнивший о себе хутор» — более подходящее название, чем «деревня». А вокруг — фермерские халупы, будто бородавки на заднице шлюхи, населенные человеческим гноем. И что сквернее всего — нищим человеческим гноем.

Самая гнусность, самая издевка заключалась именно в этом. Если бы только в горах залегала ценная руда, если бы в глубоких шахтах сверкали золото и алмазы, если бы вместо убогих халуп среди холмов стояли особняки богатой элиты — тогда депрессия хоть немного развеялась бы. Но нет. Здесь только крестьяне, безграмотные бродяги и умственно ущербные стражники. Вот кем выпало править. Только ими.

Мантракс пошевелился. Вниз покатились корона и несколько усаженных рубинами ожерелий, они залязгали о серебряные тарелки, тиары и разрозненные самоцветы. Массивные кольца тела дрогнули, кожистые крылья слегка расправились — дракон устроился поудобнее.

Мысли Мантракса заворочались вместе с телом и устремились к совсем мрачному.

Дантракс. Раздувшийся, жирный, ленивый игуанов сын Дантракс, сыто и беспечно сидящий в соседней провинции, наслаждающийся своими владениями. Там озеро Африл. Там города рыболовов. Не один город — города! Множество их. И горожане с карманами, тугими от дохода с вонючих уловов.

Налоги. Мантракс едва не застонал, подумав о них. Он почесал брюхо позолоченным когтем, представляя, как едут повозки, скрипя осями от тяжести груза: огромных пузатых сундуков, переполненных, брызжущих золотыми монетами, так и просящих, чтобы их разодрали хозяйские когти.

И все это — у Дантракса.

Конечно, Мантракс его может свалить. И свалит со временем. Но для этого нужна армия. А для армии нужны деньги. А для них нужно кое-что большее, чем вонючая куча сопливых крестьян, с которых и брать нечего.

Но у Мантракса были только они.

И потому все, что он мог сделать, — это расправить крылья, подняться в воздух и хорошенько обгадить свой народ.

13. Приглашение на вечеринку с Этель

Билл стискивал веревку, привязанную к шее Этель, так крепко, что ногти грозили прорвать кожу. Веревка была старая, разлохмаченная, грубая. Билл представил ее у себя на шее: медленное трение, постоянное скольжение туда и сюда, растущее раздражение кожи. Билл подумал о грубой гальке под копытами, так не похожей на травянистые луга, по которым Этель бродила всю жизнь.

Билл представил, как челюсти Мантракса смыкаются вокруг ее шеи.

— Ты плачешь? — спросила Чуда.

Она окинула Билла тревожным взглядом, словно подозревала в нем скрытую, но опасную поломку.

Билл повернулся так, чтобы солдатский шлем скрыл лицо. Это было нетрудно. Одежда ранее принадлежала толстяку, и его тряпки висели на Билле мешком. Да все висело мешком: кольчуга звякала у колен, перевязь постоянно соскальзывала, штаны лежали складками в непомерно больших сапогах. К тому же все насквозь пропиталось кровью. Молот Балура хряснул прежнего хозяина в грудь и вышиб большую часть легких сквозь обломки ребер.

Вот так же челюсти Мантракса вышибут жизнь из Этель.

— Я знаю ее с первых дней ее жизни, — сказал Билл, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Принимал ее папа, но растил первые годы я. Папа обычно давал мне молодняк для присмотра. Ну тот, который пасут. Я ее чистил. Подбирал ей самое лучшее сено. Вычесывал колючки и репьи.

— Да, это тяжело — видеть и начало жизни, и ее конец, — согласилась Чуда, сочувственно кивая. — Я и представить такое не могу. И не хочу.

Билл кивнул, позволив себе всхлипнуть.

— Честно скажу: я впечатлена, — призналась Чуда, положив ему руку на плечо. — Ты был настолько полон энтузиазма, а теперь так опечалился. Но я понимаю: мстительную страсть, рожденную сиюминутным порывом души, тяжело поддерживать — в особенности когда приходится жертвовать тем, кто тебе дорог.

Она улыбнулась, полная понимания и сопереживания.

— Билл, жалость не слабость, но демонстрация гуманности, сострадания.

Благодарный Билл кивнул снова. Как хорошо, что Чуда поддерживает его. С Балуром или Фиркином пришлось бы куда тяжелее. Эти не поймут.

— А теперь, пожалуйста, придержи Этель так, чтобы она не могла пошевелиться, — попросила Чуда. — Мне нужно запихнуть в нее по меньшей мере галлон зелья.

Все утро и немалую часть дня они вышагивали по большой дороге, поднимавшейся зигзагами от дна долины. Один медленный поворот за другим, час за часом — и поля сменились лесом, потом скалами и осыпями.

Наконец впереди показались колоссальные дубовые ворота, выглядящие до предела зловеще и негостеприимно. К их угрюмости и добавить нечего. Даже набитая железными гвоздями надпись: «Катись отсюда» — вряд ли усилила бы желание убраться подальше. Ворота торчали в груде камней — барбакане, не менее зловещем. За ним открывалась бегущая зигзагом сухая расщелина — замковый ров. На другом его краю возвышалась крепость Мантракса.

Если считать ворота всего лишь негостеприимными, то сама крепость была невыносимо и хамски груба: уродливая угловатая каменная глыба, давящая долину тенью и ненавистью. Ее вырезали из горы, стены отполировали, чтобы нападающие не смогли за них зацепиться, и стесали снизу чуть больше, чтобы затруднить приставление лестниц и облегчить литье кипящего масла на врагов. Всю громаду испещрили бойницы, и за каждой виднелась пара глаз.

Против кого думал обороняться Мантракс, Билл не мог представить. Или дракон опасался массового самоубийственного помешательства населения долины? Боялся, что все скопом промаршируют сюда и разобьют мозги о стены? Единственная мыслимая угроза — другой дракон. Но тот будет летать над крепостью и неторопливо поджаривать лучников, чьи стрелы бессильно отскакивают от драконьего брюха. В конце концов Мантракс потеряет терпение и вылезет драться. А может, этот ленивый жирный ублюдок будет сидеть до тех пор, пока другому дракону не надоест и он не уберется восвояси.

Почти как стражник, сидящий у стены и пялящийся на Чуду, Билла и Этель.

Стражник почесал один из множества подбородков, заполняющих пространство между кольчугой и шлемом, и спросил:

— Во имя сисек Вруны! Что не так с этой коровой?

Надо сказать, Этель и вправду вела себя странно. Чтобы уют-трава не сразу отключила корову и позволила добраться до замка своим ходом, Чуда залила зелье в несколько пузырей из свиной кишки, а те запихнула корове в глотку. По идее, свиные кишки должны были медленно растворяться в желудочных соках и высвободить зелье только после коровьей смерти. Однако желудок Этель работал быстрее предусмотренного, и коровий организм реагировал на это не лучшим образом.

Ее голова качалась из стороны в сторону, болтался высунутый язык. Один глаз глядел вперед, другой — в сторону хвоста. Передние ноги нерешительно переминались, задние рыли землю так, будто принадлежали разъяренному быку. Хвост крутился с такой скоростью, что почти не был виден. Не дайте боги, коровий зад зависнет в воздухе.

Билл глянул на корову, затем снова на солдата. Может, и пронесет. Стража Мантракса имела смутное представление о крупном рогатом скоте.

— Она, э-э, в поре, — промямлил Билл, наспех перебрав варианты ответа.

— Куда? — спросил солдат, не переставая чесать подбородок.

— В поре. Ну, значит, брачный сезон у нее.

Стражник прищурился. Билл рискнул бросить взгляд на Чуду. Та тоже глядела, прищурившись, — и это не показалось Биллу правильным отношением к солдатам.

— А-а, торчит у ней, — определил наконец солдат.

— Ну да, — поспешно подтвердил Билл, пожав плечами, и рискнул добавить: — Да, рога острые.

Чуда издала звук, отчетливо напоминающий задавленный смешок.

Стражнику дальше прищуриваться было почти некуда — но он сделал героическое усилие и уставился на Этель почти закрытыми глазами.

— Странная корова, — изрек он. — Я ей не доверяю.

— Ну пожалуйста, — попросила Чуда. — Это же просто корова. Для Мантракса. Его обед. Какой вред от обеда?

Билл подумал, что, к сожалению, вежливость кажется стражникам Мантракса еще более подозрительной, чем пляшущая корова.

Прищурившись до упора, стражник закусил нижнюю губу.

— Может, это фальшивка, — выдал он. — А внутри она полная враждебных вояк.

Билл с Чудой уставились на Этель.

— Полная? — выдавила из себя Чуда. — И сколько в ней поместится?

Билл подумал, что вопрос так себе. Но — принимая во внимание ситуацию…

— А может, там гномы, — с талантливо изображенной наивностью возразил стражник.

Чуда раскинула руки, измеряя корову. Билл подумал, что нельзя потакать безумию.

— Вы беспокоитесь о том, что в этой полностью живой и здоровой корове прячутся, э-э, два гнома?

— А может, там феи? — быстро возразил солдат. — Они же чертовски маленькие, да. В ней сотня может поместиться. Может быть, она фальшивая корова, полная фей.

Чуда грустно покачала головой.

— Фактически, феи — заядлые индивидуалисты. Собрание в одном месте больше трех-четырех быстро приводит к жестокому конфликту. Конечно, они используют всего лишь цветки как оружие, а агрессивные позы при защите своей территории часто кажутся милой игрой, но на самом деле феи очень злобные…

Наконец Чуда заметила полный ужаса взгляд Билла.

— Низзя им! Низзя гофохить такоффо! — шепеляво прошептал он.

Членство в страже Мантракса не требовало большого образования. Способность исполнять приказы не задумываясь ценилась больше, чем умение хоть как-то мыслить. Стражник выхаркнул порцию коричневой жижи, приземлившейся возле Биллова сапога.

— А может, там бомба? Кто-то запихнул ее в корову, и теперь она не того. Ее укусят, а она — бабах! И что тогда с моей работой и со мной, а? Никакой взрывающейся коровы я не пущу!

Билл заметил, что терпение Чуды на исходе. Она постоянно стискивала и разжимала кулаки. Костяшки побелели, но ладони — ярко-красные.

Насилие, боль, смерть и впечатляющее крушение плана в зародыше казались неизбежными, и когда Билл задумался над тем, успеет ли убежать, спасая жизнь, с горного склона донесся могучий рокот. Взгляд Билла покинул стражника и метнулся налево, где в полусотне ярдов внизу солдаты суетились на широкой скальной полке. В скале что-то двигалось. Скребло о камень.

— Подъемные ворота! — внезапно понял Билл.

Там вход в пещеру. К золоту. К мести. Так близко, что голова идет кругом!

А затем явился Мантракс — огромная, разворачивающая тугие кольца махина мышц и чешуи. Титаническая голова — больше телеги, горящие желтым огнем глаза — такие маленькие на фоне огромной, выдающейся вперед нижней челюсти. Зубы торчат изо рта частоколом ломаных сучьев. На спине — костяной гребень. Чешуи — мутно-красные, цвета сырого мяса, оставленного на дневной жаре. Полураскрытые крылья до невозможности огромны. Плоть, растянутая между длинными узловатыми костями крыла, — почти прозрачна, густо усеяна жилами.

Дракон лениво зевнул, вяло клацнул зубами, пугая стражников, и быстро пошел вверх, разгоняясь мощными быстрыми взмахами крыльев.

Внимание Билла привлек тихий стон. Чуда из дрожащего от ярости смертоносного снаряда превратилась в воплощенное изумление. Она разжала кулаки, вытянула руки, чуть ли не умоляя, пожирая дракона глазами. Когда тварь скрылась за облаками, Чуда уставилась на Билла.

— Мы должны попасть туда! — выдохнула она.

Билл тоже с трудом сдерживался. Но в нем вместо восхищения клокотала ярость.

— Тогда убеди этого засранца пропустить нас! — прошипел он.

— Послушайте, — воззвала Чуда к стражнику, растянув губы в улыбке, получившейся мертвенным оскалом. — А что, если мы прямо сейчас корову и прибьем? Тогда вы увидите, взорвется она или нет, выпрыгнут оттуда гномы или не выпрыгнут и все прочее. Тогда станет легче решать, правда?

На мгновение весь мир Билла замер и сжался. Сердце оглушительно стукнуло в груди. Он уставился на Чуду. Она посмотрела на него, добродушно улыбаясь во весь рот. Затем она снова поглядела на стражника, выдерживая ту же улыбку.

— Боюсь, это придется сделать тебе, — прошептала Чуда чуть слышно. — Я пацифист.

— Что? — пискнул он. — Придется что?

Наверное, он смог бы смириться с мыслью о смерти Этель. Со временем, возможно, — и желательно в домашнем покое — он смог бы простить себя за то, что отдал ее стражникам, которые где-то вдалеке вручат ее дракону. А после двух-трех недель раздумий и крепких напитков Билл, наверное, и сам сумел бы привести Этель ко входу в пещеру — разумеется, при условии, что дверь бы закрылась и не пришлось бы созерцать неизбежное кровопролитие.

Но здесь и сейчас?

Он поглядел в глаза Этель.

Каждый вращался по-своему в своей глазнице.

— Давайте тогда! — заорал стражник. — Забивайте!

— Честно говоря, я поражаюсь, что она еще жива, учитывая количество уют-травы в ней, — прошептала Чуда. — Если ты ее убьешь раньше, чем зелье, снимешь с моей совести огромный груз.

Билл ощутил, как сжимаются челюсти, закипает бешеная ярость. Но он глубоко вдохнул, повернулся к Этель, положил ей руку на голову. Голова качнулась вбок, изо рта вырвалось невнятное «му-у».

— Послушайте, я вам помогу, — предложил стражник. — Пойду и принесу арбалет, и если, когда я вернусь, корова еще будет живая, я прикончу и вас, и корову. Это ведь по-честному, правда?

— Мы такие же стражники, как и вы! — возопила в отчаянии Чуда, раскинув руки. — Да посмотри на нашу форму!

В ее голосе прозвучала толика неподдельной обиды. Эта форма стоила таких усилий!

— А может, вы чужое взяли да и надели, — сказал стражник.

Сердце Билла встрепенулось.

— А может, вы вообще набитые феями чучела.

— Я ведь говорила про невозможность… — начала Чуда, но стражник уже скрылся.

Она развернулась к Биллу:

— Давай же! Делай!

Чужой меч тяжело оттягивал пояс. А ладонь ощущала тепло Этель.

— Я не могу, — беспомощно сказал Билл.

— Послушай, — выговорила Чуда, придвинувшись ближе. — Ни в какой версии плана — твоего плана — Этель не выживает. Зато есть версия, в которой выживаем мы. И я не умру у ворот этого замка, пробитая стрелой гнусавого кретина, только оттого, что ты не можешь заставить себя убить умирающую корову. Если я и умру, так от лап жуткого монстра, как и положено уважающему себя тавматобиологу. А теперь возьми себя в кулак и зарежь корову!

Качающаяся голова Этель шлепнула Билла о живот, сопли замарали болтающуюся нагрудную пластину.

Сколько раз он пил ее молоко? Сколько лет ее сыр был неизменным спутником жизни? А ее масло? Она же была настоящей кормилицей!

Билл нежно обнял ее голову. Коровий язык неуклюже потыкался в локоть.

— Разве ты не фермер? — спросила Чуда.

В ее голосе почти не осталось дружелюбия.

— Разве ты не забиваешь животных все время?

— Не тех, которым я дал имя. Те — часть семьи.

— Послушай, — попросила Чуда, придвигаясь еще ближе. — Кого ты скорее хотел бы видеть мертвым — меня или корову?

— Корову я знаю лучше, — ляпнул Билл, необдуманно упреждая инстинкт самосохранения.

Чуду ответ поразил настолько, что она ничего не ответила, пока не вернулся стражник.

— Отлично! — сказал тот. — Я и надеялся, что вы подождете. Теперь посмотрим, как я смогу нацелить эту штуку.

— Билл!

Чуда больше не шептала.

Он держал Этель. Она столько лет поддерживала его жизнь и его ферму. Но фермы больше нет. И теперь Этель может поддержать его лишь своей смертью.

Одним плавным движением он выдернул меч из ножен и рубанул по горлу коровы.

Лезвие вошло на четверть дюйма. Билл надавил сильнее. Оно вошло еще на четверть.

Этель замычала, взбрыкнула.

Обуянный растущим ужасом, Билл надавил снова. Если бы предыдущий хозяин меча не лежал замертво на дороге, Билл бы выследил его, поймал и преподал основы ухода за клинками. На ферме столовые ножи были острее этого меча.

Дрожащие ноги Этель подкосились, она грохнулась наземь, всем весом припечатав Чуду.

— О боги! — выдохнул Билл, извлекая клинок.

Брызнула кровь, залила лицо. Этель пронзительно закричала, дрыгая ногами. Чуда закричала вместе с ней.

«Да чтоб Лол сглазил все это дерьмо!» — подумал Билл и махнул мечом.

При ударе лезвие издало тупой плюхающий звук.

Потребовалась еще минута рубки и пилежки, прежде чем Этель затихла, лежа в расползающейся луже крови.

Чуда сумела вылезти из-под умирающего животного и попыталась стереть с себя следы кровопролития. Билл же стоял, капая кровью, и пытался сдержать тошноту.

Неудачно.

Страж свысока поглядел на согнувшегося пополам Билла, и на его лице появилось смутное разочарование.

— Ладно, — сказал он. — Заходите. Добро пожаловать домой, в Черный замок.

14. Нелепости и стража у ворот

Когда Мантракс вылез из пещеры, Летти сидела в засаде на опушке леса ярдах в двухстах от подъемных ворот, под осыпным склоном.

Конечно, в общих чертах Летти представляла, чего ожидать. В детстве она получила кое-какое образование. Летти немного читала о прошлом и знала, что драконы — большие и могучие. Ей и самой случалось убивать больших и могучих. Например, вендиго в горах к востоку от Салерии, такого огромного, что по сравнению с ним Балур казался младенцем. Или виверну в северном Винтере. Но та настолько объелась забродившего винограда, что описалась в бою. Был еще полубог в Батарре, отпрыск Впахи, каким-то чудом сумевший прожить два с небольшим десятка лет, благословленный талантом заставлять людей упахиваться до смерти. К счастью, когда он обратил пылающие зенки на Летти, оказалось, что ее работа — убивать засранцев-полубогов.

Но даже по сравнению с сотрясающими землю чадами богов Мантракс — явление абсолютно иного калибра.

Он был не просто большой. Можно назвать большими лошадь, дерево и дом. Их размер разум сразу схватывает и оценивает. Но Мантракс был велик совершенно иным образом, он был гораздо сложнее и глубже привычных вещей. Дракон был велик, как раскинувшийся пейзаж, видимый с высоты. Велик как страна. Или как река, которой требуются месяцы, чтобы донести воду от истоков к океану. Дракон был настолько велик, что Летти с трудом могла подумать о нем как о живом существе. Он был словно кусок горы, сумевший оторваться и взлететь.

И его Летти собиралась ограбить.

По плану, Мантракса должны накормить дурманом. Но разве можно отравить тварь настолько огромную? Хватит ли собранной уют-травы?

Но это не самая большая проблема. О светлые, трижды гребаные боги пантеона, все разом и каждый в отдельности, как же, мать его, остановить Балура? Он же полезет убивать дракона. Чем больше тварь, тем пуще Балур рвется сцепиться с ней. У него крутизна самоубийственных размеров.

Да, похоже, день впереди долгий и крайне муторный.

Но прежде всего должен явиться Балур с толпой деревенских. Затащить их, охмелевших идиотов, на платформу, чтоб нажали на пластину. Главное — открыть дорогу внутрь.

Услышала она их раньше, чем увидела. Над лесом разнеслось яростное воинственное разноголосое вытье. Оно металось, обваливалось, взмывало, рассыпалось на десятки злобных тонов и собиралось в единое бешеное целое. Летти на всякий случай вскарабкалась повыше.

Несмотря на впечатляющий звук, вид у скрежещущих зубами кондоррцев был довольно запыхавшийся. От деревни досюда шесть-семь миль, а последние две — изрядного подъема. Трудно сохранять безумную жажду убийства, когда приходится тащиться наверх. На крутом склоне злобу не выместишь. Сколько его ни пыряй, кровь не брызнет.

Когда деревенские подобрались к опушке леса, выдохлись они вконец. Они ковыляли наружу, под солнце — и застывали, пыхтя.

Проклятье, а где Балур с Фиркином? Они же должны погонять это отребье. Летти присмотрелась к деревьям внизу. Если Балур занят ухайдокиванием пьяного дружка Билла, то ящер определенно нажил себе большую кучу неприятностей.

Затем она увидела обоих, бредущих вверх по склону. Непонятно, отчего и как, но Фиркин сидел на шее у Балура, шлепал ладонями по его темени и визжал:

— Яй-я-я-а! Вперед, доблестный конь! Вперед и вверх, о ты, могучее тягловое животное!

Летти глубоко поразилась выдержке аналеза. И полезла вниз — встречать сообщников.

— Эй, ваши подопечные выдохлись, — сообщила она, ступив на усыпанную иглицей почву.

— Это они, их мать, в сути выдохлись? — проворчал Балур, подойдя к Летти. — Разве им пришлось иметь, чтобы тащить в гору треклятого ерзающего идиота? Как мне в сути терпеть такое?

— Но ты же — восемь футов мышц и ярости, — сказала Летти, похлопав его по руке. — Не будь таким слюнтяем. Тебе не идет.

Балур фыркнул.

Фиркин непрерывно молотил по шее и голове ящера.

— Что такое? Эй, стиснуть зубы и вперед, разнести все к Суевой бабушке! Да, знавал я эту бабушку в молодости — такая была девушка! Очень влекущая. Вперед, к ней!

— Слушай, а какова у него в сути роль в нашем плане? — осведомился Балур. — Я бы ее имел очень поменять на роль мешка с мясным фаршем.

— Он важен для Билла, а Билл важен для плана, потому что придумал его, — объяснила Летти.

— Но план уже есть придуманный. Зачем Билл дальше?

— На тот случай, когда ты наломаешь дров. А это, как известно, неизбежно.

Летти знала, что говорит. Прецеденты были. Потому Балур, немного подумав, кивнул.

— Ну так, оно суть видится разумно.

Она направилась за деревенскими и обнаружила их толпящимися под скальным выступом у входа в пещеру Мантракса. Полтора десятка охранников с подозрением глядели на земляков, перебрасывая мечи и копья из руки в руку.

— Ох, клянусь сиськами Вруны!.. — только и сказала Летти, оценив ситуацию.

Остро ощущая враждебное внимание, Летти выбралась из леса и подошла к толпе. Ближе стало слышно, что в толпе нарастает пока тихий, но явственный ропот.

— И никакого гребаного пророка, — проворчал кто-то.

— И что, есть у нас цапы?

— Я сам ни в жисть туда не попрусь!

— Сказал же — будет долбаный пророк!

— Я подумал, он, того, побежит в атаку. Все опасности на себя.

Последнему высказыванию многократно и агрессивно поддакнули. Летти повернулась к Балуру, рассекавшему толпу, как ледокол, и на пределе ядовитости осведомилась:

— Значит, пророк?

— А-а, ну, — ответил он, переминаясь с ноги на ногу, — в общем, видишь ли…

— Нет, Балур. Я не вижу.

— В сути Фиркин позволил себе весьма унестись на крыльях артистического воображения, мотивируя толпу…

— Я не мотивирую! — заорал Фиркин с плеч ящера. — Нет! Я подстрекаю! Я надстрекаю! Я стрекаю вовсю! Я стрю и укаиваю!

— Его суть сложно понуждать к точному плану, — заметил Балур, пожимая плечами.

Летти постаралась сохранить ядовитый и холодный вид, хотя и была донельзя удивлена тем, что Фиркин не превратился в липкое пятно на пейзаже.

— Ты можешь в сути быть пророком, — предложил Балур.

— Болван, да как я могу? — отрезала Летти, естественно возвращаясь к холодной ядовитости. — По идее, я должна проскользнуть незамеченной в механизм открытия ворот, которые ты с толпой, тоже по идее, уже должен был открыть. Вряд ли я смогу возглавить атаку и остаться незамеченной.

— Эй, вы! — крикнул стражник с безопасной высоты скального выступа. — Валите отсюда!

Летти решила, что настало время для решительных действий.

— Ты! — рявкнула она на Фиркина. — Ты нас загнал в этот блуд — ты и выпутывай!

Фиркин воззрился на нее, показал рукой несколько неприличных жестов, потом завизжал:

— Толпа! Селяне! Безмозглые слушатели могучего слова пророка! Ушлепки, грязные обормоты, жирные жабьи морды! Свиные выродки! Плавильный котел, который запереплавил! Я несу вам слово пророка, и вы должны слушать команду и говорить, что да, это разумное слово, так и сделаем! И вы сделаете прямо сейчас, и спасибо за то, что он дал вашему, прежде бессмысленному существованию смысл бесценным советом, родил легкость в вашем сердце и свет в глазах. И все это я говорю вам так, как поведал мне он!

Фиркин умолк, и Летти поразилась стихшей и застывшей толпе. Все глядели на Фиркина.

А тот свирепо ухмыльнулся и ткнул узловатым пальцем в сторону незаметно спустившейся к ним стражи.

— Ату ублюдков!

Толпа, как один, повернулась к солдатам — и заколебалась.

— Э-э, — громко выговорил первый крестьянин.

— Да ну, — поддакнул второй.

— Насчет этого… — вставил третий.

— И да, я не то чтобы хочу ныть, — добавил четвертый, — но пророк — он как-то не очень здесь. Я думал, нас по-настоящему возглавят.

— Вот же голос пророка, — сказал пятый, и внимание толпы снова переключилось на Фиркина.

Летти приуныла.

— А с чего мы вообще слушаем Фиркина? — спросили из толпы.

Летти отметила уместность вопроса.

— Ну так иди и нападай, если охрененно умный, — посоветовал кто-то, кому вся затея уже встала поперек горла.

— Знаешь, а я не совсем против, — сказал Балур.

Летти застонала. Нужно было всего лишь загнать толпу селян на нажимную пластину. И все. Что тут трудного? Зачем людям умирать? Отчего хотя бы самая малость не получается просто и чисто?

Но Балур уже несся вверх, разнеся в пыль все сомнения Летти. Фиркин визжал и завывал, трепыхался на плечах ящера, отчаянно стараясь не упасть, пока Балур перебрасывал молот из-за спины в руки.

Толпа и стража изумленно глядели на высокую двучленную фигуру, кинувшуюся навстречу пятнадцати копьям.

Первым опомнился капитан и заорал. Солдаты, спотыкаясь, выстроились, попытались выставить копья.

Летти подумала: «Бедняги».

Балур ударил в живую стену будто таран. Древки ломались, когда острия утыкались в броню ящера, в толстую шкуру. Молот описал дугу. Выпуклый панцирь солдата стал вогнутым. Его хозяин хрипло выдохнул кровью и скончался.

Летти поняла: вот он, момент истины. Толпа или двинется на помощь — или испугается и разбежится.

— Ату! — заорала Летти, будто загоняя лошадиный табун в галоп. — Кончайте сопли! За мной! Вы, безвольные мешки дерьма, сделайте хоть что-нибудь ради своего траханного богами пророка!

Толпа заколебалась, глядя, как Балур поймал атакующий меч рукой, подтянул держащего меч солдата и хряснул головой в нос, мгновенно отправив бедолагу к праотцам.

— Мать вашу, вперед! — заорала Летти.

К немалому ее ужасу — подействовало.

«Я оратор-вдохновитель, — подумала Летти, — может, этим в дальнейшем и заняться?»

Затем она побежала вслед за толпой, подгоняя и вопя.

Увы, капитан оказался не столь тупым, как посчитала Летти. Он понял, что Балур страже не по зубам, — и оценил вес молота. Пусть ящер нечеловечески сильный, но ведь и он в конце концов устанет. Значит, нужно его отвлекать и утомлять. А вот с толпой справиться гораздо легче. Капитан торопливо выкрикнул приказы — и два самых проворных солдата заплясали вокруг Балура, тыкая остриями, раздражая и вместе с тем отчаянно стараясь убраться с траектории молота. Остальные стражники собрались вокруг командира.

Толпа ударилась в стену солдат. Крестьян было намного больше, но сталь быстро уравнивает силы. Летти пропихнулась вперед, чтобы освободить поле зрения. Оп — и кинжал уже в солдатском горле. Но на второй наткнулся спиной крестьянин, отшатнувшийся от копья. Мужчина взмахнул руками от боли, раскрывшись. Стражник не упустил момент и тут же распорол несчастному живот.

Летти выругалась. Проклятье, планировали же сделать работу чисто! Но еще не все потеряно. Всего-то один рывок, один хороший натиск — и люди окажутся на пластине. А потом пусть разбегаются.

— Давай! — зарычала она. — Дави их!

Она оказалась на самом краю толпы, на острие атаки. Балур расплющил одного солдата, но второй еще наседал.

Стражник заорал. Летти швырнула нож, и он проткнул крикуну глаз. Солдат упал. Нужно скрыться из виду, исчезнуть, затаиться до времени, когда откроют ворота. Но где ж тут затаишься? Что делать? Кто кого?

Солдаты наседали, толпа поддавалась. Но потом стражники отступили, чтобы перегруппироваться. Селяне неуверенно пошли вперед. Ура, план сработает!

Внезапно все пошло прахом.

Внезапно все замерли.

Внезапно звук крыльев.

Ху-уп!

Ху-уп!

Хуп!

Мантракс приземлился, подняв облако пыли, растопырил крылья, широко раззявил пасть. От рева задрожал воздух. Огромная голова повернулась, зависнув над всеми. Хвост хлестнул — и оказавшиеся на его пути крестьяне разлетелись, будто кегли.

От драконовой тяжести и мощи затрясся горный склон. Весь мир сжался, и чудовищный зверь стал его центром — его глазами, челюстями, зубами. Все звуки мира сосредоточились в его реве. Весь ветер — в биении его крыльев. Вся твердь — в тяжкой поступи его лап. Весь мир стал драконом.

Вопреки этой чудовищности, ничтожности всех чувств и дел перед нею, Балур заревел — крошечный, ничтожный звук, затерявшийся в ярости драконьей глотки. Но все же он смог зареветь. Балур не сдался, не пожелал склонить голову.

Ящер кинулся в атаку!

Летти видела, как Мантракс взирает на бегущего Балура. Оба наблюдали, как ящер занес боевой молот и заревел изо всех сил, раздувая вены на шее, вкладывая в удар всего себя.

Но молот не коснулся дракона.

Тот слегка двинул лапой — незаметное, равнодушное движение, — и Балур взлетел. Он описал дугу в небе, врезался в деревья и рухнул, круша ветки.

Толпа проследила за полетом, затем поглядела на Мантракса, оценила, в какую задницу попала, и понеслась прочь так, словно Лол спустил всех демонов преисподней. Летти видела, как посреди толпы несся вприпрыжку Фиркин, истошно вопя.

Летти не побежала. И даже не отошла от края площадки.

Пещера открылась. Мантракс сидел на нажимной пластине, ревя и рыча вслед убегающим крестьянам. За ним зиял вход. Ворота — настежь, за ними — зазывно темнеет дыра в горе.

Летти видела черную железную цепь, соединявшую ворота с противовесами. Огромная. Каждое звено — толще ее талии. И уходит вниз сквозь дыру в скале. Сквозь дыру можно протиснуться. И сделать именно то, ради чего Летти сюда пришла.

Осталось только пробраться туда не замеченной драконом и стражей. Но нет времени тихонько красться, придумывать хитрости. Осталось лишь пригнуться и мчаться со всех ног.

Единственный недостаток этого плана в том, что он стопроцентно самоубийственный.

Летти прижалась к скале. Еще пару секунд — и план потеряет смысл. Стражники заметят, укажут дракону. Потом будет свидание с драконьей глоткой. Интересное зрелище, наверное. Правда, недолгое — пока не разжуют. И это все потому, что Летти поверила в план, придуманный фермером.

Она покачала головой.

Следовало мягко намекнуть на то, куда ему лучше засунуть свой план, а еще дать понять, что не худо бы отвезти Летти на какую-нибудь новую ферму, а там кувыркаться в соломе и растить свиней.

Последняя мысль явилась непрошеной, и прежде чем Летти успела загнать ее в темный угол подсознания, сверху послышался шум — словно набирали воздух в огромные мехи.

Летти посмотрела. Мантракс вдыхал, широко разинув пасть.

О долбаные боги, что сейчас будет!

Мантракс выдохнул.

Мир заполнила ревущая пелена огня. Она просвистела мимо, опалив кожу. Огонь полетел вслед бегущим селянам, проломившись по дороге сквозь стражу. Истошно завопили; кто-то, шатаясь, выбрел из пламенной стены, с него валилась обгорелая плоть, обнажая кости.

На мгновение Летти оцепенела, завороженная жутью и великолепием. Такая мощь! Такая первобытная сила, стирающая жизнь с лица земли!

Затем явилось понимание: вот он, долгожданный момент.

Она пригнулась и побежала. Она пронеслась мимо дракона, мимо входа в пещеру — прямиком к темной сырой дыре, куда уходила цепь. Ни один стражник не поднял тревогу, не закричал, показывая пальцем. Они были очень заняты. Их жарил разъяренный хозяин.

Летти врезалась в цепь, ухватилась и, верткая и гибкая, будто угорь, соскользнула в темень и безопасность.

15. Потроха и чудовище

Как и все замки, драконий построили с единственной целью — отбиваться от нападающих. Центральный форт окружали стены с воротами, смещенными друг относительно друга так, чтобы заставить агрессора подолгу бегать между стен под перекрестным обстрелом.

Конечно, стратегия разумная — но не для того, кто тащит коровий труп. В особенности если труп неподъемно тяжелый, а с напарницы никакого проку.

— Трижды проклятая дочь коровьей шлюхи, — бормотал Билл, хватаясь за копыто. — И какого хрена я все пихал тебе лишнее зерно? Ты, жирная стерва!..

Затем последовал ворох неприличностей.

— Не понимаю, на что ты жалуешься, — проворчала Чуда, изо всех сил подталкивая коровий зад. — Ты же фермер. И днями напролет занимаешься физическим трудом. А вот я создана для умственных упражнений.

— А разве ты не колдунья? — спросил Билл, чьи сомнения в Чуде росли с каждой минутой.

Да, она варит зелье, сомнений нет, но ведь алхимия и знание трав — это совсем не мистические силы, плюющие в лицо божественным и природным законам. Пусть Чуда и никудышный маг, но хоть как-то помочь она могла бы?

— А ты можешь наслать заклятие, чтобы корова поднялась над землей или вроде того? — спросил он.

— Я пытаюсь с этим покончить, — прошипела Чуда, зарывшись лицом в коровий зад и упираясь ногами в землю.

— И как это понимать? Что это за колдун, если он не хочет колдовать? Разве самая суть не в том, чтобы призвать богатство и власть всякими колдунскими силами?

— Это колдун, у которого есть моральные принципы! — отрезала Чуда.

— Но ты здесь, чтобы ограбить дракона!

Чуда оторвала лицо от коровьего зада и тяжело уставилась на Билла.

Тот вдруг очень остро ощутил, что стоит одетый в мертвецкие доспехи рядом с мертвой отравленной коровой посреди вражеского замка, окруженный людьми, умеющими и любящими убивать людей.

Бровь Чуды медленно поползла вверх.

Билл пригнулся и снова потянул переднее копыто Этель.

Они успели пройти вторые ворота, когда стало ясно: что-то пошло не так. Совсем. Первый признак — рев, такой громкий, что задрожала земля и затряслась мертвая плоть Этель.

Билл с Чудой тут же уставились друг на друга — и каждый увидел едва сдерживаемую панику. Билл глубоко вдохнул, быстро перебрал в уме детали плана. Да, точно — никакого драконьего разъяренного рева ни на какой стадии. По сути, каждый пункт плана был продуман с целью избежать этого самого рева.

Дело дрянь.

— Мы удираем? — спросила Чуда шепотом, когда рев прекратился и перестало звенеть в ушах.

Не успел Билл ответить, как послышался шелестящий, свистящий звук. Пламя. Мантракс кого-то поджаривал.

Летти!

«Нет, — сказал себе Билл, покачав головой. — Ее не могли убить. Она умная. И очень сильная».

«Это ты виноват, — произнес тихий предательский голос откуда-то из подсознания. — План твой».

«Но я ведь пытался отговорить их!»

«И так замечательно справился! Только представь, как ты выкладывал им ваш с Фиркином план. Отличный способ отговорить, правда? А теперь Летти мертва. Тебе следовало бы сказать ей, в какое место засунуть план, и увести куда-нибудь на новую ферму, где вы бы кувыркались в соломе и растили свиней».

«Нет, она жива!»

Наконец в подсознание пробился шепот Чуды:

— Билл, так мы отступаем?

Она посмотрела на корову, на ворота.

Билл не мог решиться.

«Да разрази тут все гром, оно того не стоит! Я…»

— Нет! — рявкнул он.

Чуда замерла, а затем попросила:

— Давай уйдем, пожалуйста. Что-то ведь сорвалось.

Билл кивнул. Скорее всего, так и есть.

— Однако, если бросить все и помчаться, визжа, подальше отсюда, это покажется подозрительным, — возразил он.

Чуда закусила губу.

— Мы придерживаемся плана, — сказал Билл. — Мы скормим Мантраксу Этель. Затем спрячемся в подвале и выждем. Когда дракон отключится, постараемся встретиться с Летти.

— А если не сможем?

Глаза Чуды заполнил ужас. Пальцы тряслись, выбивали стаккато. Похоже, она уже решила, что не сможет.

— Значит, окажемся в полной золота пещере при спящем драконе! — прошипел Билл.

Он попытался взять себя в руки. Лучше бы паника обуяла его, а не Чуду. Это неправильно, что она забирает весь доступный страх, а Биллу остается лишь заниматься выживанием.

— Мы набьем карманы монетой, ты сделаешь свои измерения, или что там еще тебе надо, и мы проскользнем назад через замок под покровом ночи.

Чуда никак не могла решиться. Биллу захотелось схватить ее и хорошенько потрясти.

— Нам можно только так, и не иначе, — сказал он.

И это было правдой.

Но Чуда не решалась. Билл подумал о том, что дела говорят громче слов, и ухватился за копыто.

— Ну, давай! — призвал он, напрягаясь.

Мгновение спустя Чуда налегла всем весом на коровий зад, и перетаскивание коровьего трупа возобновилось.

— Вы! — гаркнули сзади. — Стоп! Бросайте эту херню немедленно!

«Ну конечно, вылетело из головы, — подумал Билл. — Боги ненавидят меня. Вся хренова шайка: Лол, Вруна, Звяк, Впаха, Суй, Нолла, даже отсутствующий Рыг. Все они, сидя на небесах, прокляли мою жизнь до последнего кусочка. Небось до самой говенной минутки разобрали, чтоб не упустить малейшей возможности трахнуть меня».

Билл почти восхитился такой основательности. Вот оно, настоящее божественное провидение.

Он медленно обернулся. Чуда еще упиралась плечом в зад Этель, еще отталкивалась ногами. Еще отчаянно сражалась с реальностью.

Безуспешно.

Здоровенный солдат уже стоял рядом. Шлем на нем был с погнутым наносником. На лице большая ярко-красная опухоль от ожога — след супа, выплеснутого Биллом несколько дней назад.

Билл замер. В глотке внезапно и страшно пересохло. Вот оно, тихое предвестие будущей боли.

Солдат шлепнул Чуду по затылку.

— Разве я не сказал оторвать морду от гребаной коровьей жопы?

Чуда поднялась — и Билл заметил ее стиснутые кулаки. И где же ее пацифизм? Тут он бы ой как пригодился. Затевать драку сейчас — не слишком уместно. Сейчас следовало бы вести себя тише воды и ниже травы.

Солдат скривился. Чуда пошатнулась и сумела превратить кулачную стойку в неуклюжий салют. Солдат презрительно хохотнул. Билл попробовал отвернуться.

— У Мантракса очередной припадок, — сообщил наконец стражник. — Нужно больше людей на подъемные ворота. Ты, шевели задом! — добавил он, указывая на Чуду.

Она застыла, салютуя, и на ее лице отобразился ледяной ужас.

— Но ведь корова… она для Мантракса. Это же для него. Его ужин.

Биллу захотелось прокричать: «Нет! Соглашайся! Кивай! Улыбайся! Делай все, чтобы он отстал, чтобы увел тебя и больше не обращал внимания на меня!» И тут же из-за страха выглянул тихий ехидный голосок здравомыслия, добавивший: «Ага, останься один в замке, тащи Этель сам. Боги, ты просто набит гениальными идеями!»

Чуда по-прежнему стояла неподвижно, словно в ее телесном устройстве отказала важная деталь, механизм заклинило и стала очевидна его неестественность и фальшь.

— Значит, эта корова — еда Мантракса? — осведомился стражник с очевидным безразличием. — Ну-ка, подумаем секунду, не наплевать ли мне раза три на ваши заботы?

Он приложил палец к подбородку, изображая задумчивость.

— Знаешь, устал я от чужих забот. И так хлопотно, гоняю всяких дятлов днем и ночью, — сообщил он, затем побагровел здоровой щекой так, что она сравнялась цветом с обожженной и, наклонившись к Чуде, добавил: — Я сказал тебе тащить свою вонючую червивую задницу к воротам? Сказал или нет?! Ну так тащи, пока я не превратил тебя в кучу кровавого дерьма! Ясно?

Чуда отшатнулась от брызг слюны из солдатского рта и умоляюще поглядела на Билла.

Тот сжался. Вот оно. Ему сейчас придется открыть рот.

— Но нам по-настоящему нужно… — заговорил он, понизив голос на октаву.

Солдат ткнул кулаком, не глядя. Металл его перчатки рассек Биллову губу.

— Научись молчать, пока не спрашивают! И…

Он умолк и наконец повернулся к Биллу. У того сердце замерло, а потом попыталось сломать грудную клетку и выскочить наружу.

— Конечно, клево наблюдать, как вы, тупые задницы, волочите тушу, — продолжил стражник. — Но мать вашу, мозги ж от вас кипят! Чурки стоеросовые, вам хренову тачку взять не пришло в голову?

Он грустно покачал головой.

— Эх, сельское пополнение. Клянусь, вы с каждым набором все тупее, — сообщил он и повернулся к Чуде, более не удостаивая Билла вниманием.

— Ну?! — яростно заорал солдат. — Какого хрена ты торчишь здесь и пялишься на меня?! Вперед!

Наконец Чуда очнулась и исполнила приказ почти бегом, на ходу бросая на Билла несчастные взгляды.

Билл понуро встал над трупом Этель, думая, что все кончено. Затем пришла мысль, что еще слишком рано приходить к подобным выводам. Солдат по-прежнему стоял в нескольких шагах, глядя вслед Чуде. Он снова покачал головой.

— Благой Рыг плюнь им в мозги! — спокойно пожелал стражник.

И ушел.

Как вскоре обнаружил Билл, стражники Мантракса проявляли к коллегам не больше благодушия, чем к фермерам. А если и случались проблески, то в них часть, созвучная «душить», заметно опережала «благо». Билл долго расспрашивал, где найти хреновы тачки. Спрошенные лишь равнодушно отмалчивались либо описывали родственников Билла до седьмого колена, причем представляли их в очень извращенном виде.

Тачка отыскалась ближе к вечеру. Целиком запихнуть в нее Этель оказалось невозможным, пришлось рубить на части. Билл, конечно, имел мясницкий опыт, но тупой солдатский меч — не лучший инструмент для работы. Хотя нет худа без добра: после разделки Билл с головы до ног заляпался кровью, надежно укрывшей старые кровавые пятна.

Солнце уже садилось, когда Билл, хлюпая и оставляя за собой темно-красные отпечатки, побрел к цитадели. Все встречные таращились на него, отчего у Билла тряслись руки. Но никто не решился подойти близко.

«И о чем я думал? — спрашивал он себя, катя останки Этель, сопровождаемые свитой ожиревших мух, через главные ворота цитадели. — Я же фермер. Я не вор. Я ввязался в полное безумие».

Во дворе Билл огляделся. В памяти вспыли полузабытые разговоры с Фиркином. Старик говорил что-то про путь вниз.

И не просто путь — эстакаду. Вот она — слева, за освещенной факелами аркой. Пол спускается по спирали.

Вот бы привести сюда старого забулдыгу! То-то он обрадовался бы: сбывается мечта всей жизни. Но увы: немыслимо выдать Фиркина за солдата. Однако, если бы он увидел, что был прав, что план может сработать, — может, вылечился бы и не захотел топить рассудок в пойле?

Как знать?

Впрочем, фантазировать нет времени. Билл побрел налево и вниз, по спирали, все дальше и ниже. Факелы на подставках, вделанных в стену, казались все дальше друг от друга. Пламя шипело, и в его мерцающем свете дрожали испятнанные сажей стены.

Останки Этель уже смердели, причем отнюдь не свежиной. Слишком сладко. До тошноты. Обеспамятевшие мухи усеивали всю тачку — уют-трава работала.

Билл оглянулся, обуянный сомнениями. Еще внизу, в долине, Чуда вручила последнюю бутылку с зельем, чтобы втереть в мясо непосредственно перед доставкой Мантраксу. Эдакий последний штрих, подводящий к совершенству.

«А если не хватит? — осведомился ехидный голосок в разуме Билла. — Чуда не имела понятия о размерах дракона. Она о них вообще ничего не знает. А вдруг его пищеварение устроено совсем не так, как у обычных тварей?»

Билл слабо разбирался в анатомии, но имел понятие о животноводстве. Он хорошо знал, какими непослушными ублюдками бывают звери и как любят пускать прахом человеческие планы.

Но что толку теперь сомневаться? Уже увяз по уши. Билл открыл бутылку, вылил булькающую жижу на мясо, быстро втер, выдавливая пальцами кровь. После чего липкие скользкие пальцы едва не отказались держать тачку.

Стараясь дышать ровно и размеренно, Билл опустился еще на два витка эстакады и очутился в маленькой сумрачной комнатушке, содержащей один табурет, одного стражника и одну очень солидно выглядящую железную дверь, так густо усеянную шипами, что казалась: ее создатель пытался компенсировать личную нехватку торчащего и твердого.

Стражник не столько сидел на табурете, сколько обвисал с него. Табурет казался странным наростом на седалище — так бывает, когда растущее дерево постепенно поглощает забытый на нем предмет. Кольчуга пыталась обтянуть брюхо, но не справлялась и оставляла под собой мясистую голую складку, которую стражник задумчиво почесывал. Кожу покрывал слой пота. Несколько горящих в комнатушке факелов давали больше тепла, чем могли поглотить каменные стены и низкий потолок.

— Ты опоздал, — выговорил стражник голосом, казалось клокочущим из кучи вязкой липкой плоти. — На гребаные часы!

— У меня, э-э, были, э-э, проблемы с тачкой.

Стражник рыгнул.

— Тебе повезло, что Мантракс согнал злость на бедолагах, охранявших ворота. Иначе…

Он покачал головой, родив серию мелких тектонических колебаний, волнами побежавших по жировым складкам.

Билл с опаской подумал, что если стражник вспотеет чуть больше, то растечется и просочится в щели между камнями пола.

— Ну я же сейчас тут, — выговорил Билл, с трудом уняв дрожь. — Так пропусти меня, и пусть Мантракс получит свой ужин.

Фальшивая бодрость в голосе даже самому Биллу показалась слегка истеричной.

Глаза стражника, торчащие поверх покатых объемистых щек, отступили глубже в мясистые складки. Билл кивнул в сторону двери — как надеялся, с энтузиазмом. От усилия с его носа закапал пот.

— Знаешь, давай я зайду да и выложу все для него, — выговорил Билл, с каждой секундой теряя решительность и подозревая, что вовсе не понимает, о чем говорит.

Брови стражника попытались вылезти из складок над глазами и взобраться на лоб.

— Зайти туда? Ты что? Жена бросила? Или проигрался в пух и прах?

Биллу не осталось ничего, кроме как выдать нечленораздельное:

— Э-э?

— Обычно они такие нервные, слезливые. Ну, которые самоубийства хотят, — пояснил стражник.

— Э-хм, — выговорил Билл, решив слегка расширить словарь междометий.

Страж разразился отрывистым, захлебывающимся хохотом. Складки затряслись, и Билл подумал, что если бы кольчуга умела глядеть укоризненно, то, наверное, поглядела бы.

— Внутрь! — выговорил солдат, тяжело дыша, — смех, очевидно, требовал от него больших усилий.

Его щеки стали зловеще-фиолетовыми.

— Внутрь! — выдохнул он снова, колотя в грудь мясистым кулаком. — Долбаный тупарь, никто не ходит внутрь. Там же личные апартаменты лорда Мантракса! Там не место простым смертным. И уж точно не место для гребанных в мозги молодых идиотов вроде тебя. А теперь…

Он протянул руку, схватил рычаг, скрытый среди шипов на двери и потянул за него. Нижняя треть двери поднялась, открыв проход.

— Бросай все мясо туда! И убирайся, пока не провалился, на хрен, в преисподнюю!

Билл быстро исполнил приказ. А пока исполнял, стражник кривился.

— Мать твою, оно и видно, что опоздал! Воняет жутко!

Билла мутило — но не от вони. Ведь ему нужно было попасть в пещеру, собственноручно запихать отравленное дерьмо в пасть дракону. А Билл не в пещере, и мясо так смердит зельем, что запах ощущает даже гнилая куча жира на табурете, хотя сама жутко воняет под мышками. Значит, почует и Мантракс. И увидит, как Летти вылезает из укрытия — конечно, если она еще жива, — и сожрет ее вместо несчастной Этель, умершей напрасно. А когда появятся Фиркин с Балуром, дракон пожрет и их. И наверное, проглотит Чуду.

А Биллу еще повезет, если его просто съедят. Солдаты примутся состязаться в умении глубоко пырнуть, не убивая насмерть, и будут развлекаться до тех пор, пока не оставят живого места, а потом выставят за ворота истекать кровью в назидание всем, кто подумал, будто злость может заменить здравый смысл.

Мокро хлюпнув, последний кусок Этель шлепнулся в темноту за дверью и вязко заскользил вниз по желобу. Стражник потянул за рычаг, просвет в двери закрылся.

Билл в замешательстве уставился на шипастую дверь.

— Давай вали отсюда, — рыгнув, прохрипел солдат.

Билл повернулся и пошел, едва волоча отяжелевшие ноги. Но, едва ступив за арку, на поднимающуюся спиралью эстакаду, он понял: для него пути назад уже нет.

16. Крепкие напитки и слабые умы

Намного ниже драконова замка, на дне долины Кондорра, утомленный прошедшим днем Балур наблюдал, как солнце медленно опускается за горную стену. Тени удлинялись. Приходила тьма.

Если даже Фиркин сомневается в твоих делах, значит ты уж точно напортил и пустил план наперекосяк. Но, в общем-то, Балуру было глубоко наплевать.

Если быть честным с собой, вся нынешняя хандра сводилась к одному: к стыду. Ящер так хвастался. Самодовольно заверил Летти, что насилие обязательно будет, пусть и немного. А себе сказал, что уж точно заработает место в людской памяти. Впереди — миг славы. Нечто чудесное, поразительное.

И что? Мантракс пострадал? Заревел от страха и боли?

Нет. Мантракс его даже не заметил. Мантракс отмахнулся. Одним легким движением лапы. А Балур и не ударил ни разу. Не оставил даже вмятины на память. Это жалко и ничтожно. Хуже, чем жалко. Мантракс не вспомнит о Балуре даже как о надоедливой мухе. Ведь вспоминать нечего.

Ящер думал бы об этом, реши он остаться честным с самим собой. Но он не решил. И принял все меры, чтобы не остаться. Ящер пил. Тяжело и много.

И оттого Фиркин возражал. Не то чтобы в натуре Фиркина было возражать против тяжелого усердного пьянства. Если искать самого истового приверженца нектаров Рыга — так барды называли эль, — приверженнее Фиркина не найти.

Но как указывали последние толики здравого смысла, еще оставшиеся у Балура, Фиркин, скорее всего, возражал против разбавления эля остатками зелья из огненного корня.

А это сперва показалось отличной идеей.

Балур очнулся в лесу под пещерой Мантракса, утыканный щепками, с ноющими мышцами. Толпа исчезла. Убежала в деревню. Дракон неторопливо залез в пещеру и закрыл за собой ворота. И ни признака Летти поблизости. Признаки Фиркина, к сожалению, отчетливо наблюдались. Он сидел перед ящером и тряс его, пытаясь привести в себя. Балур пришел в себя, сел и неприятно удивился. И ощутил горький стыд. И тут же на месте решил: так он этого не спустит. Из глотки вырвался рык. Хотя, если припомнить тщательнее, было не совсем так. Рык не просто вырвался. Весь Балур сделался рыком. Мышцы стали рыком. И мысли, и даже шаги, когда ящер ступал вниз, к деревне.

Так.

Он.

Этого.

Не спустит.

Он стыдился. Деревня смущала и стыдила его. Фиркин тащился следом, суетился, выкрикивал слова. Наверное, спрашивал о чем-то. А скорее, излагал некие тезисы о преимуществах совокупления с белками. Балуру было все равно. Рык не слушает бормотания. Он наливается ненавистью. Он растет. Он взрывается.

Конечно, выследить деревенских — проще простого. Они — легкая добыча. В их дома можно проскользнуть беззвучно. Можно стать их ночным кошмаром. Раздирать их, пить их кровь, погружать лицо в их внутренности.

Но Балур такого не сделает. Эти селяне недостойны стать частью аналеза. Нет. Они должны стать продолжением его трижды проклятой богами воли. Тем, чего захочет он, Балур!

А вздумают отказаться… что ж, если сунуть лицо в пару распоротых животов, тебя быстро начнут слушать. Эту странную человеческую особенность Балур заметил давно — и не мог взять в толк. Но она есть, и это несомненный факт.

В деревне Балур обнаружил всех сгрудившимися в таверне. А заходя, стукнулся головой о притолоку, что не улучшило настроения. И настроение публики тоже. Она сжалась в ужасе.

Рык вылился в слово.

— Никчемные!

Он схватил кого-то за шею, поднял. Рык вылился в команду.

— Сражаться! — гаркнул Балур в лицо.

Но фермер не стал сражаться. Он не справился с мочевым пузырем. Фу, мерзость! Ящер уронил несчастного труса.

— Биться! — заорал Балур собравшимся в таверне. — Хватайте свои яйца и бейтесь!

Ящер вспомнил, что слово «яйца» было популярной частью речей Фиркина. И Балур был не против подстроиться под идиотов ради дела.

Но реакция поселян его удивила. Может, слово «биться» имеет здесь другой смысл? А именно: «спрятаться за ближайший предмет мебели, скорчиться и сидеть там, хныча»?

Вперед выступил Фиркин и выпятил грудь. Балур прямо-таки ощущал, как воздух заходит в тщедушного старика и внутри превращается в чепуху, готовую вырваться наружу. Ящер схватил пьянчугу и выдавил из него воздух. А Фиркин и в самом деле попробовал биться. Именно это и побудило Балура не стискивать его сильнее. Он выронил старика и позволил ему малость отдышаться.

Что не так с этим народом? Они что, и вправду настолько испугались? А ведь этим утром…

И ящер вспомнил. Дурман! От ярости и стыда начисто вылетело из головы. Утром в крестьянах бушевало зелье. А ведь Летти использовала не все. Вроде не хотела задурманивать всех насмерть. Что за слабодушный бред! Серьезно, ей пора выдернуть голову из собственной задницы и вернуться к надиранию чужих. И добыче желтого блеска.

Балур покопался в поясном кошеле, затем огляделся по сторонам в поисках хлеба, чтоб намешать в него зелье. Отчего-то хлеба поблизости не оказалось. Балур схватил сельчанина, которому предлагал драку, встряхнул пару раз, чтобы привлечь внимание, и потребовал:

— Где есть хлеб?

— Хлеб? Есть? — спросил несчастный.

Он немного поплакал, когда его ударили о балку головой, и повторил обреченно:

— Хлеб?

— Где есть?!

Селянин заплакал навзрыд. Балур совсем потерял смысл происходящего.

Кто-то осторожно постукал по боку ящера. Тот глянул вниз и увидел мужчину — за пятьдесят, в переднике, при усах и значительной залысине. В руке, не трогавшей ящера, мужчина держал кружку эля.

— Может, хотите отведать нашего наваристого пивка? — предложил он дрожащим голосом. — Думаю, сегодня для всех был очень трудный день.

Балур задумался. Затем кивнул. Мужчина испустил вздох облегчения.

— Он есть хорошей идеей, — сказал ему Балур, довольный, что хоть кто-то посторонний проявил инициативу. — Мне принесешь пять бочек.

— Пять бочек? — спросил мужчина с ужасом, а Балур в упор не понял, чему здесь ужасаться.

Он обвел оценивающим взглядом комнату.

— Четырех, наверное, суть достаточно. Хотя вы являетесь вовсе бесхребетным.

Мужчина всхлипнул и ушел. Балур ждал, с трудом сдерживая нетерпение. Фиркин оправился настолько, что снова захотел открыть рот. Балур удостоил его долгим взглядом, призванным передать, как надоела чепуха и лживые обещания пророков и что, если Фиркин снова откроет глупый рот для глупых идей, чей-то глупый язык обернут вокруг чьей-то глупой шеи. И завяжут узлом.

У Фиркина осталось достаточно разума, чтобы ощутить угрозу.

Наконец явился мужчина с помощниками. Они все-таки притащили пять бочек. Балур когтями выдрал крышки, щедро наделил каждую бочку дозой огненного корня и даже запустил руку, чтобы хорошенько размешать. Затем он облизал коготь. Рык в Балуре возрос.

— Пить! — гаркнул он толпе.

Может, дело в нем, или в его акценте, или в синтаксисе. Иногда у людей возникали проблемы, хотя Балур и старался говорить как можно проще. А может, они тут все перетрахались друг с дружкой, выродились и отупели? Тогда понятно, откуда взялся Фиркин.

Впрочем, дела говорят громче слов.

Он снова подхватил несчастного обделавшего селянина — того самого, который не знал про хлеб, — окунул его головой в эль и держал до тех пор, пока несчастный не начал брыкаться. Значит, сделал хороший глоток.

Из эля селянин вынырнул ревущим, вопящим и дерущимся. А, наконец-то набрался мужества. Замечательно!

— Пить! — снова скомандовал Балур.

Селяне, очень довольные возможностью услужить, сгрудились вокруг бочек, отталкивая друг друга.

И пусть Летти говорит что угодно про командирские таланты. Вот оно, доказательство того, что Балур может повести трудящиеся массы за собой!

После осталось лишь дожидаться, пока крестьяне упьются, а естественная трусость исчезнет, задавленная полным желудком алхимически заваренной жажды убийства. Ожидание порождало раздумья, раздумья неизбежно вели к невеселым воспоминаниям о том, как не глядя отмахнулся дракон, а это погружало в стыд и уныние. А они тянули к элю.

К тому мгновению, когда возникла жажда, большинство кружек уже разбилось о чьи-то головы. Селяне вовсю бушевали, дрались и крушили таверну. Потому Балур схватил бочку, поднял, наклонил и влил содержимое в глотку.

Затем ящер опустил бочку, причмокнул и заметил легкий ужас на лице Фиркина. В мозгу Балура промелькнула мысль о том, что, наверное, напиваться зельем из огненного корня — не самая разумная идея. Но огненный корень ухватил эту мысль и разбил ее голову о стену.

И ящер напился.

Все напились.

Ящер пил и пил. Огонь растекался из его живота к рукам, ногам, пальцам. Балур больше не был рыком. Он превзошел его. Он стал ураганом ярости, несущимся в ночи. Он стал неизбежностью насилия. Угрозой гибели всего и вся. И он устал ждать.

Наверху, скорчившись в жалкой пещере, спал Мантракс и совсем не думал о ящере Балуре. Так вот, это скоро изменится. Мантракс еще задумается — тщательно и надолго. По крайней мере, до тех пор, пока Балур не раскрошит ему череп.

Понятие времени уже ускользнуло из разума ящера.

Ускользнуло и понятие о том, как отыскивать дверь. Проломать дыру в стене, сделанной из соломы и конского навоза, оказалось проще. Балур, воя, выскочил в ночь. Фермеры с ревом кинулись за ним.

17. Светлейшая голова в компании

«Вот же хрень! — подумал Фиркин, пускаясь следом за толпой. — Оно теперь не лучше, чем в тот раз, когда я засунул хорька себе в штаны».

18. Ням-ням, Этель

Мантракс уныло жевал обед. Мясо было странное на вкус. Может, пора снова назначать официального отведывателя? Раньше были — но Мантракс никак не мог сработаться с ними. Когда ждешь корову, злишься и легко раздражаешься. И рано или поздно обязательно съедаешь докучливого слугу.

Дракон раздраженно поерзал на куче золота. С нее покатились звенящие лавинки. Он подцепил когтем корону: чистое массивное золото, украшенное резным узором, местами настолько глубоким и тонким, что металл, казалось, приобрел текстуру бумажного листа. Да, техника ушедшего прошлого. Наверное, корону добыли ученые копатели из гробницы древнего короля Винданда — безумца, который посвятил себя и страну Рыгу. Болван надеялся предаваться жизни, полной роскоши и излишеств.

Мантракс дохнул — и корона расплавилась. Он размазал подтекающую золотую кляксу по стене пещеры. Ее всю стоило бы покрыть золотом. Камень величественен и зловещ — но так уныл и уродлив! Как славно было бы иметь золотую пещеру! На что угодно можно спорить: у болвана Дантракса нет золотой пещеры. Он ведь живет на комке грязи посреди озера. У Мантракса будет злато, у Дантракса — плесневато! Ха! Славная шутка. Мантракс фыркнул.

Но все же плавить самому золото — большая работа. Может, восстановить рабство? Но Консорциум запретил его на ежегодной встрече в жерле старого вулкана. Кажется, чтобы «не возбуждать массы». Но тут — никаких масс. Одни идиоты вроде тех, кто недавно толпился у пещеры. Боги, до чего они раздражают! А еще эти нелепые бесполезные стражники. Стоят себе и дохнут. Все приходится делать самому!

Мантракс подавил зевок. Странная такая сонливость. Наверное, от убийств разморило. Идиоты-стражники еще и утомили хозяина.

Дракон съел новый кусок мяса. Хм, и что в нем не так? Еще пара-тройка кусков… Что за привкус? Наверное, эти кретины пытались добавить к мясу специи. О боги!..

Может, лучше оставить мясо в покое? Но ведь он съел целых три стражника. А от панцирей всегда бывает несварение. Самое то заесть простым полезным коровьим мясом.

Мантракс подавил очередной зевок и принялся жевать.

19. Знакомое лицо

Билл над своим характером особо не задумывался, но всегда полагал себя человеком душевно крепким и волевым. Мама называла его твердолобым упрямцем. И папа тоже. И Албор с Дунстаном, и все прочие батраки на ферме. Но Билл считал себя не упрямцем, а человеком со своим мнением и способностью это мнение отстоять.

Но и сколь угодно крепкая воля не поможет усидеть в замковом нужнике. Вонь побеждает любую душевную крепость.

Когда Билл выбрался из уборной, солнце уже спряталось за горные пики. Опускалась милосердная ночь. Среди теней в звездном свете можно безопасно выскользнуть из замка и потом…

М-да, потом. Честно говоря, совсем непонятно, куда «потом». Судя по всему, план улетел в мошонку Рыга. Наверное, стоит войти в контакт с Чудой. Или отыскать Фиркина с Балуром. Или хотя бы камни на их могилах.

Ох, милосердные боги!..

Он покачал головой. Вообще-то, покамест впереди столько хлопот, что думать о будущем нелепо. Будущие беды пусть строятся и ждут своей очереди.

Прижимаясь к стене, Билл медленно пробирался к первым внутренним воротам, пытаясь вспомнить маршрут, выстроенный по полузабытым картам и описанный в полузабытых разговорах с Фиркином полжизни назад.

Беда в том, что замок с трех сторон зажат горами. Оттого и проблема с боковыми выходами. А единственные ведущие наружу ворота охраняются абсолютными засранцами, больными паранойей.

Надо придумать легенду. Что-нибудь вроде срочного задания. Выдумка должна быть настолько убедительной, чтобы в нее поверили даже налитые бессмысленной злостью кровожадные идиоты.

Он вздохнул. По идее — замок вешается для того, чтобы помешать входу, а не выходу.

— Эй, эй, ты! Я сказал — эй!

Билл замер — и тут же пожалел об этом. Не запаникуй он на долю секунды, мог бы сделать вид, что не расслышал или не понял. Возможно, кинься он наутек, сумел бы удрать, а нет — придумал бы правдоподобное объяснение. Теперь поздно. Всего-то успел пройти жалких полдесятка ярдов.

Стражник бежал наперерез. Догнал, встал, согнулся вдвое, судорожно вдыхая и выдыхая и лязгая при этом броней.

— Эй, — выговорил он, задыхаясь. — В смысле, привет.

Он опять согнулся, всасывая воздух.

— Пардон, бежать в такой одежке — сущее убийство. — Он показал на доспехи. — Всякий раз я так…

— Э-э, — выговорил Билл, чувствуя, что должен поучаствовать в общении, но не представляя, как именно.

Испуганный крик и спасение бегством теперь уж точно не назовешь лучшей линией поведения.

— Пардон. У меня всегда не выходит с представлением. Такой вот капитальный недостаток. Мне кажется, что все будет нормально, если как-нибудь переживу самое начало знакомства, но само это переживание нужно переживать и преодолевать. Потому я и застреваю на представлении. Выходит совсем неловко. Жуть одна. Э-э, ну как сейчас.

— Простите? — выдал Билл наугад.

Он пожалел, что не знает магии. Эх, если бы владеть чем-нибудь из арсенала Чуды! Пара слов — и земля расступается под ногами, провалишься, и нет тебя. Было бы здорово…

— Да не за что, право слово. Это я тут, в общем… Ох, проклятье, я забыл, что при представлении надо представиться. Я же говорил — совсем у меня не выходит.

К Биллу медленно пришло понимание того, что заговорившийся стражник — знакомый. Причем недавний. И неприятный.

— Я Беван, — представился солдат. — А ты Билл, ведь так?

Желудок Билла подпрыгнул. И еще раз. Затем он совершил сложное гимнастическое упражнение. Билл почувствовал на языке вкус желчи, — наверное, ей захотелось поглядеть на спектакль, а не кувыркаться в кишках.

Билл снова открыл рот, чтобы вставить подходящую реплику. Он был уверен, что убедительно и веско отрицает знакомство, но на самом деле вырвалось хлюпанье, кваканье и хрип — словно предсмертные вопли тяжело ожиревшей жабы.

— Наверное, и не помнишь меня, — произнес Беван, грустно качая головой. — Да, мое лицо совсем не запоминается. По крайней мере, мне жена всегда так говорит. Мол, обыкновенное оно, плоское, похожее на рыхлое тесто, и лично она хотела бы его забыть.

Он рассмеялся.

— Да, забавная женщина. В общем, знаешь, я один из тех солдат, что давеча пришли к тебе на ферму забирать за долги. Ну, из-за того бюрократического недоразумения.

О боги! За что вы так ненавидите несчастного Билла? Может, он забыл вознести вам жертвы? Или слишком много богохульствует?

Язык — словно деревяшка во рту. Билл заставил слово протиснуться мимо него.

— Нет.

— Но да! — воскликнул лучащийся добродушием и радостью Беван. — И вот ты здесь! Я так рад, что ты не упал, но встал на ноги! В смысле — тебе жутко не повезло с фермой. Я уж думал, тебе наверняка светит долговая тюрьма. А ты здесь — живой и здоровый!

У Билла задергалось лицо. Надо ответить, изобразить удивление или негодование — но мышцы лица не слушаются, по-своему двигаются и переживают. Брови поднимались и опускались, губы кривились.

Беван же выглядел так, словно ему заменили мозг глиняным горшком.

Вдруг Беван глянул через плечо Билла и крикнул:

— Эй, Джоэф! Иди сюда! Посмотри, кто здесь! Это Билл!

Ясное дело, время заполнять паузы в разговоре безвозвратно ушло. Билл словесную дуэль безнадежно провалил. Но зато проблема выбора стала гораздо проще. Нужно бежать. Попросту поставить одну ногу впереди другой и оттолкнуться.

Он поставил правую ногу впереди левой. Он согнул колено, и…

Мясистая рука Бевана легла на плечо, чтобы развернуть несчастного лицом к Джоэфу. Из-за этого приготовившийся к рывку Билл потерял равновесие, не побежал и не повернулся, но завалился набок, ударился головой о стену и подумал, насколько же дрянные кузнецы у Мантракса, если шлемы стражников — их лучшая продукция.

— Билл? — спросил Джоэф, подходя к шатающейся паре. — Кто это, на хрен, Билл?

Наконец Билл совладал с языком.

— Я? Да я никто.

Все прочие стражники, несомненно, Бевана ненавидели. Нежелание общаться было очень ясно написано на скривившемся крысьем личике Джоэфа.

— Ну, мать твою, точно, — изрек Джоэф, изрыгнул струю коричневой слюны под ноги Биллу, развернулся и пошел прочь.

— Нет! — не отставал Беван, поскольку, очевидно, он был адским демоном, спрятавшимся под обличьем лепечущего имбецила. — Джоэф, ты же помнишь! Ну, ту ночь. Мы забрали его ферму и хотели отвести в долговую тюрьму, а он побежал в амбар, и мы подожгли ферму. А Курр все говорил, как убьет его, потому что Билл обжег ему лицо, и Курр очень разозлился. Но ты посмотри! Мы его не убили, а он призвался! Ну разве не забавный случай?

Джоэф оказался не настолько тупым, как Беван. Что не удивительно — у Билла на ферме табуретки были умнее Бевана.

Билл успел шагнуть всего один раз. Потом его схватили за плечо и швырнули наземь. Билл лягнул изо всех сил и ощутил приятный хруст, когда нога ударилась во что-то твердое. Затем приятное окончилось, потому что на Билла свалился воющий Беван.

— Джоэф! Что ты делаешь?! — взвыл он.

— Ты, недоумный выродок Суя, этот тип — вовсе не гребаный солдат! Ему присудили тюрьму! Он сжег половину лица Курру! А мы беглецов от тюрьмы не призываем! Если б мы не призывали идиотов, то мудаки вроде тебя не смогли бы пролезть сюда — уж не знаю зачем!

Джоэф оказался превосходным оратором. Он очень громко, отчетливо и выразительно прокричал все это Бевану в лицо, чем привлек к себе большое внимание. В миг, когда Билл спихнул с себя Бевана, появились несколько стражников, помогших Биллу подняться на ноги, ударивших Билла лицом о стену и завернувших ему руки за спину под очень болезненным углом на то время, пока их связывали.

Разговор не получился. Побег не получился. Биллу оставалось лишь надеяться, что не получится и мучительная смерть.

20. Благодать неведения

Храп всегда отравлял жизнь чутко спящей Летти. А Балур был завзятый храпун. Во сне из глубин Балуровой глотки вырывался звук, который, наверное, могли бы порождать две занявшиеся любовью горы. Гортанный задыхающийся хрип елозил по разуму ржавой пилой. Сон под такой аккомпанемент превращался в тяжелое, опасное для жизни испытание. Однажды Летти даже прошла лишнюю милю по кишащему кобольдами лесу, чтобы не слышать храпа ящера.

Но теперь она сидела, зажатая между шестерней размером в тележное колесо и цепью толщиной в бычий зад, и слушала совсем другой храп: глубокий, рокочущий, зычный — словно сама земля дремала и сладко грезила. В такт ему вибрировал камень вокруг.

Так храпел Мантракс, одурманенный до кончиков ушей.

Летти двинулась — очень медленно и крайне осторожно. Первый час заточения она провела, выясняя, как передвигаться в темноте замочной камеры, где и в какие проходы можно пролезть. Следующий час она посвятила изучению механизма, его критически важных деталей и слабых мест. Затем она ждала, пока зазвучат голоса Чуды и Билла, — но услышала только Мантракса, елозящего, пыхтящего и обиженно ворчащего себе под нос. Во имя Впахи, скажите, на что жаловаться дракону, катающемуся в золоте и жратве? Но кажется, жирный мешок огненного дерьма ничего не заподозрил. Так что пока для работы требовались лишь терпение и гибкость.

Летти не особо волновалась за здоровье Балура. Драконий удар — чепуха. Балуру доставалось и горше. Батарранский гигант однажды подхватил его и махал им как дубиной, стараясь размозжить Летти, — пока Балур не высвободил руку, не оторвал гиганту коготь и не перерезал им вены на гигантском запястье. Так что пролететь сотню ярдов и врезаться в деревья — сущая ерунда.

Беспокоило Летти то, что Балурова часть плана уже пошла наперекосяк, а ящер был единственным, кроме Летти, членом команды с профессиональным опытом. Теперь только сердитый фермер и неуклюжий университетский профессор могли спасти Летти от превращения в жаркое.

А если Мантракс не одурманился? Если он просто спит? По слухам, драконы замечают пропажу одной-единственной монеты из своей сокровищницы. Правда, Летти в этом сильно сомневалась. И рассчитывала проверить драконью бдительность несколькими мешками золота и драгоценностей.

Она медленно и беззвучно переместилась, перетекая из движения в движение, гибкая и упругая, как скользящая змея, — и вынырнула в пещеру и тьму. Наверху Летти замерла, тень среди теней, и окинула взглядом помещение. При дневном свете, торопясь спрятаться в механизме, Летти не успела разглядеть пещеру. Та оказалась гораздо больше, чем представлялась сперва, тянулась далеко и сворачивала вбок, потому Летти, стоящая у входа на ровном песчаном полу, не видела ни Мантракса, ни его кучи золота — только слабый желто-красный отблеск, пробивающийся сквозь густеющий сумрак.

За спиной, на расстоянии протянутой руки, — решетка, закрывшая вход. Сквозь щели пробивался лунный свет, чертил на полу шахматную доску. Снаружи — всего два стражника. Хоть тут повезло. Раньше их стояло гораздо больше.

Ступая по песку так медленно и плавно, что посторонний глаз едва воспринял бы движение, тихая как призрак, Летти пересекла устье пещеры. Ее тень слилась с тенями стражников. Храп Мантракса не изменился ни на йоту. Солдаты не обернулись.

В ладони скользнули ножи. Летти прицелилась. Бросила.

Клинок просвистел меду балками ворот и с деревянным стуком вошел в шею первого стражника.

Летти прицелилась снова.

— О хер Суя! — взвизгнул второй стражник, отпрыгнув почти на пол-ярда.

Впрочем, Летти попала бы с легкостью, но…

Не может быть!

Летти не успела толком оценить соотношение полов в драконовом войске. Но на первый взгляд оно было таким же, как и у большинства армий большинства правителей, попадавшихся Летти на глаза. Хм, женщина в страже? И голос очень знакомый…

— Чуда?

— Летти?

Да, Чуда. Летти даже узнала пятна крови на краденых доспехах. Знакомый рисунок. Своя работа.

— Во имя богов, да что ты делаешь снаружи пещеры? — прошипела она. — Разве по плану ты не должна прятаться в пещере, чтобы помочь мне перетаскивать золото, пока не явятся Фиркин и Балур с телегой?

Чуда не ответила. Летти вдохнула глубоко, чтобы разразиться выговором, но вовремя заметила трясущиеся руки женщины и ее прерывистое хриплое дыхание. Чуда неотрывно глядела на мертвого стражника, сжимая и разжимая кулаки.

— Ладно, все в порядке, — заверила Летти, желавшая видеть Чуду спокойной и пригодной к делу.

Ничего страшного, мир на головы не обвалился. Чуду легко протащить внутрь.

Затем пришла другая мысль. Летти с ужасом поглядела на тело.

— Погоди, — выдавила она с трудом. — Это Билл?

Чуда яростно затрясла головой.

— Нет, нет же. Он остался внутри. Попался.

— Попался? Стражникам? А ты чего здесь? — спросила Летти.

Ну и влипли! Автор плана попался, раздери его Лол! А эта дура здесь торчит!

— Да я не это имела в виду! — возразила Чуда, ожесточенно тряся головой. — Его вовсе не разоблачили!

— Может, толком все объяснишь? — предложила Летти. — С самого начала.

Чуда начала с начала. Затем она перескочила к самому концу, затем — к чему-то посередине и оттуда принялась скакать, будто свихнувшийся кролик, пока наконец Летти не смогла представить цельную картину катастрофы.

— Дракон заснул от зелья или нет? — потребовала ответа Летти.

Чуда и раньше уклонилась от ответа на этот важный вопрос, и сейчас принялась ломать руки. Летти добавила свирепости взгляду. Что ж, если успокоить не получится — будем запугивать.

— Не знаю, — жалко и потерянно ответила Чуда.

— А Билл внутри пещеры?

— Тоже не знаю, — столь же жалко призналась Чуда.

Летти стиснула зубы и удержала пару слов, которые просились наружу.

— Ладно, — в конце концов выговорила она. — Значит, первое, что надо сделать, — поднять ворота. Ты уверена, что поблизости нет других стражников?

— Нет их. В крепости не хватает людей на посты, после того как Мантракс перебил стражу у ворот. Потому только нас двоих и поставили.

— Хорошо. Я сейчас залезу в машину и опущу ворота. Тогда хотя бы смогу выскочить отсюда в случае чего.

Не дожидаясь ответа, Летти скользнула назад, в черную дыру, к подъемному механизму, и лазила до тех пор, пока не отыскала нужную шестерню размером всего с кулак, найденную при первом обследовании. Пять ударов рукояткой кинжала — и шестерня соскочила.

Летти вовремя отпрыгнула. Вокруг все ожило: закрутились шестерни, завизжали цепи, с раскатистым грохотом рухнули противовесы. За миг до финала завизжала Чуда — будто поставила точку. Сидящая в одиночестве и тьме Летти позволила себе вздохнуть.

Затем она приготовилась к реву, тяжкому топоту драконьих лап, спешащих к выходу, к жару пламени, окатывающего камни вокруг.

Но услышала она лишь прежний мерный храп.

Летти улыбнулась. Вопреки всему нынешнему невезению, хоть что-то получилось на отлично.

21. Когда что-то на отлично

Высоко над Летти в чреве Мантраксова замка зазвенел колокол, оповещая о тревоге.

— Что такое? — спросил стражник и задрал голову.

Впрочем, ногу с Билловой поясницы не убрал.

Вот же скотина!

— И на кой ляд его хреновы дружки вздумали открывать ворота?

Да, вопрос отличный и своевременный. Стражникам стоит поспешить и проверить, что там к чему. Билл сам бы озвучил эту идею, если бы мясистые ручищи не вдавили его лицом в грязь.

— Да какая нам, на хрен, разница! — сообщил Курр.

Увы — тот самый Курр, которому, к несчастью, Билл обварил лицо. Конечно, получилось до крайности нелепо. Если бы не оплошность канцелярии, никого бы не обварили и ничего бы не сгорело. Зачем драться? Можно же все объяснить!

К сожалению, Курра не интересовали объяснения и он не желал знать, насколько Билл сожалеет о случившемся. Курра интересовал лишь один вопрос: куда лучше пнуть пленника стальным носком сапога.

Курр попробовал новое место. Очень успешно.

Билл забулькал грязью от боли.

— Если Мантракс хочет полетать, пусть его, — сказал кто-то, держащий ноги Билла. — У нас есть час, прежде чем он вернется и сожрет кого-нибудь.

Еще пинок. По щекам Билла покатились слезы.

— Проблема в том, что Мантракс не летает по ночам, — заметил первый стражник. — Этот ублюдок дрыхнет как пень.

— Правда, — подтвердил кто-то.

Новый пинок.

— Да какая нам, на хрен, разница? — повторил Курр.

Билл уже понял: Курр был человеком целеустремленным, но односторонним.

— Ну, я думаю, что, пока мы здесь, с этим лазутчиком… — начал первый стражник.

— Сукиным сыном, — перебил Курр, отвешивая новый пинок.

Билл попытался скорчиться. Безуспешно.

— Да, сукиным сыном. Но ведь он сукин сын, который лазутчик, — сказал первый стражник.

— И что? — спросил стражник, державший голову Билла.

— Ну, кажется, что, пока мы здесь с лазутчиком…

— Сукиным сыном.

— Который лазутчик.

— Серьезно, да скажи уже, в чем дело!

Билл согласился всей душой.

— Ну да, так, пока мы здесь с лазутчиком…

— Ты уже говорил это.

— Мать твою, я знаю, что я уже повторил три раза, но каждый раз, когда я заговариваю, ты, мать твою, на хрен, перебиваешь, потому что хочешь узнать больше, но если ты, мать твою, заткнешь хавальник, тогда, мать твою, и узнаешь больше! Например, как вытирать свою обосранную задницу, ты, паршивый мудак! — выдал первый стражник.

На мгновение повисла тишина.

— Чего он так? — пробормотал стражник, державший голову Билла.

— Так вон, у нас сукин сын, который лазутчик. А мы все знаем, что Мантракс крепко спит каждую ночь.

Первый стражник сделал драматическую паузу, во время которой Курр отвесил еще один пинок.

— Так вот, зазвенела тревога. Значит, ворота открылись!

Снова долгая пауза. Билл сжался, ожидая пинка.

— Ох, дерьмо! — выговорил наконец Курр.

— Вонючее, — поддакнул стражник, державший голову, и разжал пальцы.

Билл выплюнул грязь, закашлялся и захрипел.

Его поле зрения заполнил Курр.

— Ты, урод, с кем притащился сюда? Ну, говори!

— Мать его, на это нет времени! — заорал первый стражник, хватая Курра за плечо. — Он лежит связанный. Пошли к воротам, прикончим тех, кто нам испортил вечерний отдых, а потом вернемся и кончим этого. Никуда он не денется.

Курр раздраженно скривился. Затем он плюнул Биллу в лицо и встал.

— Только попробуй двинуться! Прикончу!

Биллу угроза не показалась разумной. Если не двигаться, то останешься именно там, где Курр уж точно найдет и прикончит.

Трое мучителей умчались прочь, мимо пронеслось еще несколько пар сапог. Все бежали к драконовым воротам.

Билл подумал, что их, скорее всего, открыла Летти. Ведь она не знала про сигнализацию. Ведь Билл не рассказал. Хотя, честно говоря, он не знал и сам. Фиркин про нее никогда не говорил. Но ведь можно было догадаться! Пошевелить мозгами и сделать выводы.

Глупец! Рохля!

К счастью, Билл недолго занимался самокопанием. В голову скоро пришла здравая мысль, гласящая, что полезнее не причитать, а встать, сбежать и попытаться спасти Летти от стражи.

С другой стороны, ребра очень веско убеждали, что лучше свернуться калачиком и поплакать. А еще трусливо лезла мыслишка о том, что стражи много, а Билл один.

Но Билл послал ее ко всему пантеону.

Процесс перехода в сидячее состояние был долог, мучителен и перемежался ругательствами, каких, наверное, устыдился бы и Фиркин.

Подняться на ноги со связанными руками оказалось еще тяжелее и больнее. А каждый шаг стал пыткой. От боли перехватывало дух. Перед глазами все плыло.

Летти. Нужно обязательно попасть к ней. Хотя непонятно зачем. Чем он сможет помочь профессиональной наемнице?

Проклятье, да это не важно. Надо, и все. Нельзя же бросать Летти на погибель!

И пусть тут не геройская битва за дом и честь, а грабеж — однако же нельзя удирать из драки, подставляя друзей под удары.

Ну не болван ли ты, фермер Билл?

Боги, удары! При мысли о них холодеет нутро. Может, назавтра будешь писать кровью с такими-то делами. Но Билл поборол себя и поковылял дальше.

Постепенно в его голове сложился план. За освещенным факелами входом в зал Билл бросился искать острое и обнаружил его в виде топора, забытого на оружейной стойке у стены. Билл осторожно придвинулся к нему спиной и пододвинул связанные запястья к лезвию.

Минуту спустя, прекратив разминать онемевшие кисти, он сунул подушечку большого пальца к лезвию — и убедился, что оно гораздо острее меча, отобранного мучителями. Билл поднял топор, покачал в руке. Затем кивнул. Конечно, не то, что старый отцов колун, но рубить уж точно способен и легкий — можно крутить одной рукой.

Вооружившись, Билл ступил в спиральный коридор и двинулся вниз.

22. Пробуждение зверя

Чуда стояла, разинув рот. Она никогда в жизни не видела ничего подобного.

— О вислые сиськи Вруны! — выдохнула Летти. — Навидалась я золота за свою жизнь, но это…

Чуда обратила внимание и на золото. Да, немало. Монеты, короны, медальоны, ожерелья, броши, браслеты, скипетры, золотые рамы, серьги, изумруды, рубины, топазы, бриллианты, жемчуг…

Чуда равнодушно отвернулась и снова уставилась на НЕГО.

Мантракс — огромная извивчатая колонна мышц и чешуи — распростерся на груде сокровищ. Кожистые крылья свешивались, прикрывая злато. Голова — огромный острый клин. Ноздри такие широкие, что можно просунуть сжатую в кулак руку и притом не коснуться тонких волосков, растущих по стенкам. Каждый коготь на лапах — длиннее ее предплечья.

Чуда едва могла вдохнуть от изумления. Ее распирало. Легкие раздувались, норовя вырваться наружу из клетки ребер. Несмотря на сгущающуюся ночь, пещера казалась залитой ярким светом. Но все, кроме НЕГО, будто обволакивалось туманом, пропадало.

Чуда шла к дракону, словно сомнамбула. Ступала на груды золота и украшений, подминала целые состояния, осыпающиеся под ногами. Она вытянула руку. Его нужно коснуться.

Интересно, чешуи грубые на ощупь? Гладкие? Теплые? Твердые или мягкие? А может, они упругие и податливые?

Чуда вспомнила, как впервые коснулась магии — ребенком, в одиночестве, в темноте родительской хижины. Чуда играла в прятки с братом, Андатте, и залегла, сжавшись, в груде грязных тряпок. Дремота тяжелила веки. Было жарко. В душном углу жара сделалась почти невыносимой — и прекрасной. Чуда ощутила: что-то проталкивается к ней сквозь накаленную духоту. Чей-то огромный, недоступный пониманию разум тянулся к ней, протыкая пласты реальности. Чуда потянулась навстречу, протолкнулась — и они встретились. На краткий миг. Но прикосновение полностью изменило ее. Переделало ее суть. Заклеймило. Превратило в иное.

И теперь прошлое всплыло.

Какой-то уголок разума отмечал, как Летти набивает карманы, идиотски хихикая. Как это злит! Такие ничтожные желания перед могуществом и великолепием! Неужели эта жалкая женщина не способна видеть красоту? Может, эта баба сознательно плюет на прекрасное?

Нет. Надо успокоиться. Ничто не должно испортить восхитительное мгновение. Оно должно остаться чистым, не затронутым миром вокруг, муками, смертями, тягостью постоянного самоконтроля. Ради этого мгновения миновало столько лет, заполненных тяжким трудом! Ничто не разрушит миг блаженства! Чуда этого не допустит. Она ощущала, как дыхание Мантракса веет над ее руками, обдает жаром пальцы…

От устья пещеры донесся шум. Кто-то закричал. И еще.

Чуда замерла.

— Дерьмо! — выговорила Летти.

Нет! Этого не должно произойти! Это же ценнейшее из мгновений!

Снова крик.

— Балур! — выдохнула Летти. — И Фиркин. С телегой и мешками. Только и всего.

Чуда снова обратилась к созерцанию биологического шедевра. К венцу своих усилий. К Мантраксу.

От устья пещеры донесся лязг стали о сталь.

— О-о, клянусь мошонкой Лола! — прорычала Летти и помчалась к источнику криков, безжалостно топча сокровища.

Под ее ногами сыпались и расползались склоны золотой кучи. Когда Летти пробежала мимо Чуды, стронулся весь ближний склон.

Нет. Нет!

Чуда кинулась в отчаянии наверх, вытянув руки. И ее пальцы почти достигли, почти коснулись Мантракса. Но ногам было не на что опереться. Она повалилась. Завизжала. Все, все ускользало от нее. Миг блаженства улетел.

Она покатилась кувырком, шлепнулась неуклюже, задрав ноги, в раскинутых руках — пустота.

Пару секунд Чуда лежала, наливаясь злостью. Чуда ощущала: она вот-вот потеряет контроль, все признаки налицо.

«Нет! — закричал изнемогающий здравый смысл. — Так быть не должно! Должно совсем не так! Это же лучший миг в жизни!»

Она заставила себя встать. Заскрежетала зубами. Ладони горели огнем. Между пальцами вился дым.

Кто-то выбежал из-за поворота пещеры. Стражник. Его кольчуга блестела в лунном свете. Рот распялен в крике, меч занесен. Завидев Чуду, стражник закрыл рот, раскрыл снова, испустил вопль и бросился на нее.

Чуда не видела солдата. Во всяком случае, видела не таким, каким он был здесь и сейчас. Она не замечала пещеры вокруг. Не ощущала горячего драконьего дыхания на своей коже.

Вместо этого перед Чудой расстелились покатые холмы ее детства, усаженные чахлыми кустами, где колючек росло больше, чем листьев. Щеки жег горячий ветер тамантийских пустошей. Навстречу бежал разбойник в лохмотьях, с саблей, занесенной над головой, с лихорадочно блестящими глазами, помешавшийся от голода.

«Нет! — закричал рассудок. — Это все миновало! Это прошлое! Ты теперь не такая!»

Но власть рассудка рушилась. Маска самоконтроля едва держалась. В ярости, отчаянии и ужасе Чуда сорвала ее напрочь.

Она вытянула руку. В ладони возник жар. Чуда ощутила в себе божественную силу. Слова, которых она никогда не учила, сами пришли на язык. Слова, прорывающие ткань реальности, укрывающей мир.

Ткань лопнула.

Стражник навис над Чудой, замахнулся мечом.

Жар в ладони стал болью — опаляющим, жгучим воплощением ненависти и ярости. Чуда завыла, перекрывая боевой крик солдата.

И затем во тьме пещеры Чуда родила пламя.

23. Время бить

— Огненный корень — полнейшее дерьмо, — подумал Балур в одно из редких мгновений просветления.

Ящеру случалось слышать, как шлюхи обсуждали подспорья стыдному ремеслу — снадобья из трав, алхимические зелья. Но, честно говоря, под огненным корнем даже шлюхам не пришло бы в голову ничего, кроме массовых убийств доступными шлюхам средствами. Гребаная крутейшая хрень!

— Йи-и-и! — визжал Балур, крутясь, держа молот в вытянутых руках, ощущая плечами его вес.

Пятки ящера оставляли воронки в песке, а вокруг разлетались тела. Струи крови выписывали спирали в воздухе, сверкая, словно поток рубинов. Балур почуял ее — и словно падающая звезда взорвалась в его глотке.

Какой сюрприз! Конечно, Балур уже не понимал, чего ждать, а чего нет, но солдат не ожидал точно. Правда, он не слишком расстроился: выбежал из лесу, увидел их, несущихся к воротам пещеры, и испустил радостный вопль. За спиной эхом откликнулись деревенские.

Стражники развернулись, увидели, напали. Две толпы сцепились, как новобрачные.

Балур схватил ближайшего солдата, откусил ему лицо и пьяно захихикал, когда с подбородка побежала кровь.

Для этого Балур жил. Он мечтал о таких мгновениях. И о возможности распрощаться с мыслями, моралью, цивилизованностью. Шагнуть за пределы культуры и всех ее норм. Вот она, чистая совершенная жизнь во всей животности. Без претензий и лжи, без масок и фальши. Жизнь, сведенная к мясу, костям и ярости.

Он выписал пируэт, молот взлетел, пробив по дороге чье-то тело. Не важно чье. Теперь все равно, где друзья и где враги. Над головой мокро блестел молот. С него капала кровь. Балур опустил било — и услышал мясистый хруст.

Кто-то пырнул его. Лезвие вошло между чешуями, острие скользнуло под них, проткнуло мускул. Яркая жаркая боль пронзила ящера. Он рассмеялся снова, ухватил клинок, а потом и его хозяина. Человеческая шея хрустнула в кулаке Балура.

Он погрузился в кровавый туман. Мир сделался влажным и красным. Когда муть рассеялась, Балур слегка растерялся и, чтобы восстановить душевное равновесие, хряснул ближайшему человеку кулаком в лицо.

Вокруг орали, бежали, проталкивались — и селяне, и стражники.

— Дракон! Мантракс проснулся!

Потом Балур увидел огненно-яркий свет в пещере, прекрасный, как цветок. Огромные желто-алые языки пламени заплясали в глазах ящера.

Дракон! Вот зачем Балур пришел сюда. Он покажет миру, что сможет победить дракона. Заставит тварь узнать имя Балура, даже если придется заплатить за это жизнью.

Малая трезвая часть рассудка оценила пламя и резонно спросила: стоит ли мудрость заменять бесшабашной храбростью? Но большая и в дрезину пьяная часть послала малую в мошонку Рыга. Мол, ящер знает, что делает. К чему постоянное нытье о здравом смысле? Да разрази гром, ведь Балур — ВОИН! Его дело — совершать подвиги потому, что их можно совершить. Зачем искать другой смысл?

Полный решимости, Балур ринулся вглубь пещеры, к жару, огню, ярости и славе. Люди отчаянно пытались отползти, отбежать и отпрыгнуть прочь с дороги ящера. Те, кто не успел, разлетались, будто кегли. Все вопили:

— Дракон! Дракон!!! Он убьет нас всех!

«Нет, — подумал Балур, пьяно ухмыляясь, — убью вас я!»

Он свернул за угол — и застыл на месте.

Там стояла Чуда. Нет, не стояла — плыла.

Ее ноги зависли в добром футе над полом. Ее одежды развевались, раздуваемые горячим вихрем. Она распростерла руки, обратив их ладонями вперед.

Она была прекрасна.

Из ее рук вырывались ленты пламени, сплетались в причудливый лабиринт смерти. Несчастный стражник попал в струю жидкого огня — и не успел даже вскрикнуть. Его почерневший труп затрясся и задергался. Вокруг Чуды валялось множество тел.

Чуда молчала, словно ничего не видя вокруг, а перед ней плясали огненные ленты. Ударяя в пол, они взрывались, обдавая трупы раскаленной докрасна каменной крошкой.

Балура сцена поразила до мозга костей. Он посмотрел на Чуду с нескрываемой похотью. Но затем его взгляд упал на дракона.

Мантракс валялся на огромной куче золота и самоцветов, неряшливо распустив крылья. Из угла драконьей пасти тек толстый вязкий ручей слюны.

На мгновение Балур онемел. Он лишь сумел выдавить из себя короткий гортанный рык, полный ярости. Свирепость. Жажда крови. Неистовое желание. Балур хотел этого дракона. Он вожделел увидеть его кровь на своей коже, ощутить остроту его разгрызенных, сломаных костей на своих деснах.

Ящера несли волны неистовства, мутное облако, навеянное дурманом бешенства. Сгибаясь, прыгая и увертываясь, ящер миновал разрушительную завесу огня. Огромная голова зверя заполнила взгляд Балура. Его вселенной стал дракон. Смерть Мантракса от руки Балура была столь же неизбежной, как восход солнца. Молот взлетел над головой. Мускулы кипели гибельной силой, рвущейся наружу.

Молот упал. Удар отдался дрожью в руках. Клюв скользнул по чешуе. Балур отшатнулся, поскользнулся в куче монет, обволокших ступни, словно трясина.

На мгновение показалось: бесполезно. Все — жалкая ложь, навеянная дурманом; фантазия, порожденная бессилием, стыдом и горечью поражения. Для Балура дракон — неуязвим.

Но затем Балур заметил тонкую, не шире волоса, трещину, пробежавшую по чешуе. Из трещины сочилась прозрачная жижа. То есть драконову шкуру можно пробить. Мантракса можно победить. Для этого нужно лишь немного времени.

Балур поднял молот и опустил его. И еще раз. И еще. И еще. И еще. И еще. И еще. И еще. И еще.

24. Победитель дракона

Стискивая топор обеими руками, Билл прокрался в комнату с шипастой дверью. Там его сердце ушло в пятки. Он надеялся, что стражник спит, уронив голову на свои непристойные жировые горы, мягкие как пух. Однако стражник стоял. Билл не представлял, как ему это удавалось. По его прикидкам, человеческие ноги не способны выдержать такую массу. Но тем не менее солдат стоял у шипастой двери и, наклонив голову, прислушивался. Несмотря на толщину металла, из-за нее отчетливо доносились звуки полного хаоса: рев, стоны, вой, лязг стали, мокрые чавкающие хлюпы. Тяжело пахло медью.

Какофония напомнила Биллу холостяцкую вечеринку в деревне — ту, после которой Билл решил вообще не ходить на холостяцкие вечеринки.

Боги, да что внизу происходит? Трудно понять. Но уж точно не часть смехотворной выдумки, которую в шутку назвали планом.

Похоже, внизу творилась кровавая резня.

Дурацкий тупой план! И кто бы подумал, что из-за него придется идти с топором в руках в подвал, к охраннику монстра?

А толстяк даже не вздрогнул, когда вошел Билл, — настолько увлекся подслушиванием.

Топор вдруг показался страшно тяжелым.

Тварь ли Билл дрожащая? Сможет ли он вонзить топор в спину?

Билл решил, что сможет. Ведь и боги убивали, разве нет? Разве сам Лол не губил тысячи людей в припадке ревности? Ведь он переспал со Впахой, своей дочерью, а та вышла замуж за Суе, своего ребенка… в общем, боги не всегда лучший пример.

«Болван, подумай о Летти! Она сейчас режет и убивает. Дело требует жестокости. Руби!»

Ладони взмокли от пота. Билл шагнул вперед.

— Как думаешь, что там происходит?

От слов стражника Билл оцепенел. А ведь солдат даже не обернулся поглядеть на гостя и говорил спокойно, без малого равнодушно.

— Э-э, — только и сумел выговорить Билл.

Затем он прокашлялся. Интересно, что можно сказать тому, кого вознамерился убить? Такое в правилах хорошего тона не написано.

— Сперва я подумал: бунт, — продолжил стражник. — Верхушка решила, что с них уже хватит, и решила действовать. Такое случается время от времени. Но большой босс быстро наводит порядок. Я это зову «большая уборка».

Стражник тихонько рассмеялся — мягкий, булькающий звук, будто весенний ручей пробивается сквозь гору сала. Но добродушным смешок показался лишь поначалу.

— Проблема в том, что я не слышу Мантракса, — произнес солдат с тревогой. — Рева нет. И не слышно треска горящих трупов.

Он покачал головой.

— Нет, я слышу кое-что другое.

Он вытянул жирную руку и поманил Билла.

— Подойди послушай. Скажи, что думаешь.

Билл заколебался. Он еще держал топор наготове, но теперь чувствовал себя не решительным зловещим убийцей, а жалким, растерянным фермером.

Он опустил топор, осторожно шагнул вперед. Надо пробраться мимо толстяка. Возможно, удастся открыть задвижку и выскочить прежде, чем тот среагирует. С таким брюхом он уж точно не пролезет.

— Ты послушай, — повторил стражник, по-прежнему не глядя на Билла.

— Э-э, — неопределенно потянул Билл, ему ужасно не хотелось подходить к толстяку.

— Я же сказал — подойди!

Его голос сорвался на визг.

— И послушай!

Страж развернулся. Его рука двинулась, и Билл заметил блеск стали.

И отшатнулся в миг, когда толстяк ударил. Клинок со свистом вспорол воздух там, где недавно был Биллов живот со всем разнообразием важных внутренних органов.

Билл закачался, потеряв равновесие.

— В мой дом! — заорал толстяк. — Ты принес отравленное мясо в мой дом! Скормил моему господину! В мою вахту!

Для такой громадины он оказался на удивление проворным. Рука так и мелькала, меч свистел, целясь в живот, Билл пятился, стараясь вставить топор между собой и стражником.

— Ты обманул меня! — шипел стражник.

Его лицо, прежде унылое и бессмысленное, исказила гримаса злости.

— Моя работа — защищать его. Кормить его. А ты отравил его! Перед моим носом!

Билл понял, что стражник, сидя в темноте и духоте, целиком и полностью свихнулся.

— Мантракс — дракон, — сказал Билл. — Он управляет целой долиной. Думаю, он прекрасно обойдется и без тебя.

Как оказалось, говорить этого не стоило.

— Я нужен ему! — завыл страж и бросился в атаку.

Однако, хотя и проворный, солдат все-таки был огромной жирной тушей. Вес подвел его. Бросок получился коротким и жалким. Застигнутый врасплох Билл ощутил лишь легкий укол, когда острие меча скользнуло по кольчуге.

Билл коротко и резко рубанул. Лезвие топора обрушилось на локтевой сгиб стража. Раздался мерзкий мясистый хруст. Толстяк заорал. Выпущенный клинок глухо зазвенел на каменном полу.

Билл стоял, тяжело дыша. Стражник схватился за покалеченную руку, изрыгая проклятия и слюни.

Билл же изрядно гордился собой. Четвертая в жизни драка — первая с оружием! — и происходит гораздо лучше трех предыдущих.

— Ладно, — сказал он. — Ты уж извини. Но если ты отойдешь в сторонку, я просто пойду и ограблю твоего хозяина подчистую.

Билл подумал, что высказался круто. С шиком. Стильно и дерзко. Жаль, что Летти не слышала. Ей бы понравилось.

Заревев, словно раненый зверь, стражник бросился на Билла.

Билл многие годы работал на ферме, со всем справлялся и хлюпиком себя отнюдь не считал. Но шансов выстоять перед огромным толстяком было не больше, чем перед взбесившимся буйволом. Билла снесло, впечатало в дальнюю стену. Голова врезалась в камень, перед глазами взорвался ослепительный свет, в черепе завертелось и запрыгало.

Билл пришел в себя, ощутив пальцы стражника на своей глотке. Едва прояснившийся взгляд затуманился снова.

Билла придавило к полу. Трепыхания и рывки туда-сюда не помогли — тушу стражника не сдвинуть и не поколебать.

Легкие запылали. Поле зрения сузилось до клочка, целиком занятого красным, обрызганным слюной солдатским носом.

— Я нужен ему! — прошипел толстяк. — Нужен, чтобы защитить от мелкого дерьма вроде тебя!

Билл затрепыхался сильнее, наконец высвободил руку, судорожно зашарил вокруг — и ладонь уткнулась в холодное и гладкое.

Сталь.

А за ней — рукоятка из твердого дерева.

Из последних сил он ударил рукояткой в висок стражника. Послышался обнадеживающий хруст.

На мгновение тяжесть ослабла. Билл мучительно вдохнул. Воздух хлынул в пылающие легкие, и Билл чуть не захлебнулся им.

Но туша обрушилась снова. Билл затрепыхался опять — но с меньшим успехом. Топор оказался зажатым между телами. Жирные пальцы сомкнулись на уже помятом горле.

Билл отчаянно дергался, борясь за воздух, за точку опоры. Жаркое голое брюхо стражника уперлось в руку — кольчуга не доставала до штанов, и жирные складки торчали наружу.

Рывок — и Билл высвободил ногу, махнул ею, попал в икроножную мышцу. Бесполезно. В глазах совсем потемнело.

Он выгнулся, отыскивая хоть какую-то опору, нашел, уперся и резко двинул коленом между ног солдата. Тот охнул от боли, разжал пальцы.

И в этот краткий миг, когда перед глазами вместо черноты заплясали зыбкие огоньки, Билл повернул топор и резанул. И ощутил, как поддается плоть. Он протащил лезвие вдоль огромного брюха.

Билла обдало горячим. На него тяжко плюхнулись кровь и комья потрохов. Стражник вздернулся, вскрикнул, забулькал, схватился за вываливающиеся веревки кишок. А потом свалился на Билла и очень шумно и грязно умер.

25. Гребаное пророчество

«Если подумать хорошенько, — подумал Билл, убирая мертвый — в буквальном смысле — груз с плеч, — это очень даже здорово, что Летти не видела».

Он выбрался из-под трупа, покрытый кровью и требухой, но ликующий. Затем Билл вытащил из-под тела топор. В сапогах чавкнуло.

Да, с топором в руках было спокойнее. Билл перевернул его, рассматривая. Хорошая штука. Спасла жизнь. Ей нужно дать имя. В легендах у геройского оружия всегда есть имя.

— Я назову тебя «Предчувствие неминуемой катастрофы», — сказал Билл пустой комнате.

Название показалось ему подходящим.

Вооружившись, Билл обратил внимание на дверь. Впрочем, быстро выяснилось, что это вовсе не дверь. Ни ручки, ни петель — просто заслон, прикрывающий дыру, в которую бросают мясо. Он нажал на рычаг, нижняя треть заслона поднялась, открыв желоб, скользкий от крови и жира.

Из дыры донеслись приглушенные звуки резни. Билл заглянул внутрь, но увидел только тусклое мерцание. Что внизу — не разглядеть. Все пахнет медью и дымом.

Да, картина, не предвещающая приятного будущего.

Однако там, внизу, Летти. И она ждет. И ждут все другие, связавшие свои жизни с его, Билла, планом. Хотя и вопреки совету не пользоваться этим планом. Несмотря на совет не пользоваться, Билл все же чувствовал себя ответственным.

Поморщившись, он протиснулся в дыру и заскользил во мрак.

Приземлился он тяжело. Под ногами звякнуло. Билл нагнулся, набрал пригоршню монет.

«Ну, теперь я богатый, — подумал он. — Теперь посмотрим, смогу ли я остаться богатым и живым хотя бы две минуты»

Он не был в этом уверен. Дым и отблески в пещере указывали на то, что попытка одурманить тварь оказалась не вполне успешной.

Несмотря на огонь неподалеку, света не хватало. Билл медленно пробирался вперед, а потом стукнулся носом о стену, предательски вставшую на пути. Билл отшатнулся, споткнулся обо что-то длинное — то ли скипетр, то ли жезл — и мысленно послал всех наблюдающих богов подальше. Затем Билл пополз на четвереньках, тыча вперед топором, чтобы проверить путь.

Он перелез скальный выступ, ушибив пальцы, одолел кучу золота — и замер, зажмурившись от внезапного света. Шум толпы стал отчетливее. Лязга стали о сталь больше не было слышно — но все еще кричали, стонали, рыдали.

Билл осторожно раскрыл глаза. На покатом золотом склоне лежал источник света: идеально круглая сфера размером с бычью голову. Сияние от нее рассеивало сумрак на добрых два ярда вокруг, открывая взгляду окровавленные монеты. За светлым кругом стояла стеной темнота, наполненная криками.

Билл слегка задумался. Со светом в пещере легче, но с таким же успехом можно заорать: «Я тут, пыряйте меня в мягкое место!» Впрочем, со светом или нет, но надо идти к голосам и толпе. От судьбы не убежишь — и очень скоро ее узнаешь, так или иначе.

Он полез к шару, ухватил — теплый на ощупь, но неприятно склизкий. Однако светил он ровно, и Билл уверенно зашагал вперед, не боясь споткнуться и разбиться.

Золото исчезло. Появились трупы — и стражники, и селяне. Над некоторыми потрудились — изрезали и искололи. Других сожгли почти до неузнаваемости, превратили в головешки. Билл подумал, что ему не очень хочется узнавать о произошедшем здесь. Он снова свернул за угол — и увидел перед собой выход из пещеры.

И толпу. Она загораживала выход, но больше не кричала, не выла и не сливалась в смертельной драке. Все переминались с ноги на ногу, растерянные, ошалевшие, потерянные, глупо скребущиеся, потирающие лица. Люди прикрыли руками глаза от внезапного света.

Билл стал как вкопанный с окровавленным топором в одной руке, светящимся шаром — в другой, покрытый с ног до головы чужой кровью.

Один за другим люди повернулись к сияющему незнакомцу.

«Наверное, зря я все-таки схватил этот фонарь», — подумал Билл.

Все уставились на него, повисла странная тишина. Будто в дурном сне.

— Знаете… — нерешительно выговорил Билл и задумался над тем, что же, собственно, они должны знать.

Додумать он не успел. Из толпы внезапно зазвенел голос, такой громкий и ясный среди ночной тиши:

— Это победитель! Убийца дракона!

Толпа задрожала, словно пыталась двинуться вперед и назад одновременно. Все напряженно зашептались.

Билл оглянулся. Ради богов, да о чем это они?

— Победитель! — крикнул один.

— Как и было сказано! — добавил другой.

— Он исполнил пророчество!

Билл нахмурился. Какое еще пророчество? О чем они все?

— Посмотрите, что он держит в левой руке!

Инстинктивно Билл посмотрел налево и вниз. Ну, светящийся шар. Ничего больше.

Какая бессмыслица. Вокруг темнота. Билл поднял шар выше, чтобы лучше разглядеть окрестности. Шар повернулся в руке. А что это на нем? Узор какой-то…

Билл развернул шар, желая рассмотреть, — и понял, на что уставилась толпа.

Не узор.

Значок в светящейся оранжевой сфере.

Нет, не сфере. Глазном яблоке.

В руке Билла, поднятый так, чтобы могли видеть все, был мертвый глаз Мантракса.

Толпа взвыла.

Часть 2. Скверно сделанная работа

26. Утреннее поклонение

Летти подумала, что проснуться поутру от детского смеха — горшее свидетельство полного профессионального краха. Что-нибудь хуже этого трудно и вообразить.

Она встала с лежбища из сосновой иглицы, вытерла слюни с подбородка и попыталась состыковать в памяти картину произошедшего накануне.

Летти спряталась в механизм подъемных ворот. Затем выбралась наружу, убила стражника, нашла Чуду. Все шло нормально. Потом Летти открыла ворота. И это, наверное, всполошило стражу. Летти упустила из вида сигнализацию — или, скорее, в принципе не могла о ней знать. Одновременно прибежали солдаты и поселяне. С последними, наверное, что-то учинили Фиркин с Балуром, но ящер рассказывать не захотел. В общем, солдаты сцепились с селянами у входа в пещеру. Дерущиеся забежали внутрь, к сокровищнице. А там ждала Чуда…

И сколько же мирный тавматобиолог перебила народу? Два десятка? Три? Во всяком случае, достаточно, чтобы проняло Балура. Ящер выглядел так, будто всю ночь шлепал девок по попам, но не сумел ничего больше. Мирный тавматобиолог швыряла повсюду огонь, будто бармен выпивку на празднике Рыга. Женщина прямо-таки корчилась в экстазе. Что в эти минуты было у нее на уме, Летти не представляла и не хотела представлять. Урезонить ее не было никакой возможности. Хвала всем богам, что она в конце концов выбилась из сил и лишилась чувств — и свалилась, обмякнув и подтекая слюной. Хотя перед тем она успела убедить всех, что Мантракс очень жив и сердит. Летти пришлось признать, что и у нее при виде первого языка пламени сердце ушло в пятки.

Правда, Мантракс валялся в полном ауте. И не очнулся, даже когда Балур вышибал ему мозги.

Боги, какое было месиво! Аналез пришел почти в такой же экстаз, что и Чуда. Летти так и не поняла, как сумела оттащить Балура от драконьего тела, тем более что ящер уже залез по локоть в драконьи мозги. Но ведь удалось же. Правда, к тому времени стало очевидным, что единственный оставшийся выход для них — раствориться в толпе и быстро дать деру. Летти заставила Балура подхватить Чуду, потом все успешно внедрились в толпу, целые и невредимые, и в безопасности…

И тут появился Билл с дурацким драконьим глазом в руке.

Летти осмотрелась. Женщины и дети собрались у входа в пещеру. Вокруг пылали костры. Люди танцевали и пели. Их полудикая детвора носилась повсюду, ухая, завывая и — спаси нас милостивые боги — неистово хохоча.

«Да откуда детишки взялись? — подумала Летти. — Если их притащил прошлой ночью Балур вместе с прочей толпой, надо прикончить чешуйчатую скотину!»

В импровизированном лагере царил праздник. И хотя голый горный склон ничуть не походил на многолюдные улицы Эссоа, где выросла Летти, сам дух праздника и настроение отчетливо напомнили ежегодный городской карнавал. Тогда на день отменялись все правила. Дети управляли семейством. Докеры указывали дворянам, что и как делать. Можно было зайти в любую лавку и взять с полки что угодно. Все горожане выходили на улицы — плясать, кричать и неистовствовать.

В первый карнавал, который Летти отчетливо помнила, она зашла в пирожную лавку — ту самую, мимо которой Летти с братьями и сестрами проходили каждую неделю по пути к храму, где жертвовали богам и молились, прося Впаху благословить работу отца, а Звяка — благословить отцовский кошелек. Все в окне лавки выглядело таким пышным и вкусным, покрытым многими слоями сахарной пудры. Владелец лавки пригласил Летти внутрь, широко улыбаясь, и помог задрать юбку так, чтобы в подоле поместилась охапка пирогов. Потом Летти нашла уединенную крышу, где можно было сидеть и спокойно объедаться, глядя на праздник. Так было славно! Весь день восхитительного обжорства и удовольствий.

Назавтра Летти четырежды тошнило. А мутило еще два дня. С тех пор всякий раз, когда она проходила мимо пирожной лавки, накатывала дурнота. И не только на Летти. После карнавала весь Эссоа ползал на четвереньках, стонал и охал — словно смердящий зверь, копошащийся в гнусных последствиях своей невоздержанности.

Да, обстановка вокруг сильно напоминала карнавал.

Убираться отсюда нужно как можно скорее.

С одной поправкой: нужно забрать как можно больше золота из пещеры Мантракса, а времени на это остается все меньше.

Летти покрутила шеей, хрустнув позвонками, вытащила из волос приставший мусор и пошла к лагерю. Мимо пронеслись дети, вопящие что-то о пророке.

Пророк… Да уж, свалилась проблема на голову.

Летти прислушалась к голосам толпы, продолжая внимательно осматриваться. Для тех, кто зарабатывает на свою жизнь отнятием чужих, очень важно разобраться, насколько глубокое дерьмо вокруг. Люди вроде мирного тавматобиолога Чуды распознание окрестных дерьмовых глубин называют «ситуационной осознанностью». Летти описывала процесс фразой: «Надо понимать, откуда прилетит».

— И откуда он взялся? — говорили в толпе.

— Он останется с нами?

— Что, Мантракс и вправду мертвый?

— Наверное, он — воплощение бога. Простому смертному ни за что не прикончить дракона. Наверное, работа Звяка. Дракон-то сгрудил золото в одном месте, а это непорядок. Деньги-то должны течь, ходить по людям. Разозлил старина Мантракс Звяка и заплатил.

— Ха, я руку-то наложила б на евойного дракона…

— Тьфу, похабство!

— По мне, дело в топоре. Наверное ж, выкопал с какой гробницы. Забери топор — и наш пророк ничего особенного.

— А пророк-то, говорят, пророчить будет. Про будущее, значит, говорить. В этом и суть-то. Скажу тебе, Мантракс — только начало. Пророк пришел, чтоб повести нас.

— Да какой он пророк? Фермер, да и все. Парнишка с топором.

— Богом меня в бок, что мы пили прошлой ночью?

Люди разбились на небольшие кучки. Вон трое сидят на камнях, наклонившись друг к другу. Две женщины водой из лужи смывают грязь с лиц. Юная парочка прислонилась к сломанному дереву, тесно обнявшись. Кучка подростков собралась вокруг валяющейся нагрудной пластины с обшарпанной эмблемой Консорциума драконов. И все говорят о Билле. Все до единого.

Да, с пророком будут проблемы.

Вдруг Летти поняла, что толпа стронулась, потекла в сторону, будто притянутые магнитом опилки. Летти поддалась, двинулась вместе с народом, ощущая себя волком в овечьей шкуре. Приятное чувство. Обнадеживающее.

Когда Летти обнаружила источник притяжения, то подумала, что могла бы и сама догадаться.

Фиркин угнездился на торчащем из склона камне — эдакой невеликой каменной кафедре. Фиркин сидел, скрестив ноги, выставив круглое пузо над нечистым бельем. Борода развевалась на утреннем ветру, разносившем слова над небольшой толпой, собравшейся у подножия.

— …И воистину провозвещено было, э-э, хм, фермеру, да, думаю, ему и было. В общем, в поле он работал. Хороший человек. Угощал народ выпивкой. Это важно. Пророк всегда говорил, что угостить выпивкой — это, хм, самое высокое, в общем, в пророческом деле. Думаю, корень всякой добродетели. Проставь человеку — и, воистину, э-э, тебя вознесет. Очень даже. И высоко. Вон туда, далеко очень.

У Фиркина серьезно заплетался язык. И слипались глаза.

— В общем, провозвещено, и правдиво, и он внимал. И вы внимайте. Э-э, кто хочет обрести свои яйца, должно воистину следовать за погубителем дракона. Ибо дракон воистину погублен, как вы видели сами.

Летти очень хотелось погубить Фиркина. Но толпа вокруг стопроцентно была тем, откуда могло прилететь. И не раз.

Потому Летти ограничилась вопросом:

— Фиркин, что ты, на хрен, делаешь, а?

Тот качнулся, будто разбуженная сомнамбула. Вероятно, он и в самом деле засыпал с перепою. Фиркин смутно глянул на Летти, подергал спутанную войлочную бороду и закинул ее за плечо.

— Я проповедую глубокие истины, — изрек он.

Толпа одобрительно заворчала.

— Ты отстой с самого дна бочки, — сказала Летти с чувством, — ты протекаешь и пачкаешь всех этих добрых людей.

Да, Летти не была хорошим оратором. Но проклятье, она не собиралась отступать перед таким ничтожеством.

Толпа, похоже, считала по-другому. Ворчание из одобрительного превратилось в злое. В нем послышались агрессивные нотки.

— Разве мы не видели его с глазом Мантракса в руках? — выкрикнул кто-то.

— Он пришел из ниоткуда!

— Его послали боги!

Последнее выкрикнули сразу несколько человек.

— Наверное, Рыг, — предположил Фиркин, икнув. — Хороший бог. Всегда мой любимый. Он знает, что хорошо человеку.

— Да вы же слушаете слова пьянчуги, которого сами бы вышибли из таверны при первом же удобном случае! — сказала Летти, скрипнув зубами. — А ваш пророк — Билл Фэллоуз, парень-фермер, которого большинство знает с детства!

Ворчание запнулось.

— А вроде похож, — заметил кто-то.

— Лично я за гребаным Биллом Фэллоузом никуда не иду! — откликнулись из толпы.

Летти улыбнулась.

Но другой голос громко объявил:

— Билл Фэллоуз мертв!

Повисла тишина.

— Мое имя — Дунстан Мефитт, — объявил широкий и крепкий мужчина с клочковатой бородой, кое-как растущей на округлом подбородке. — Работал я с Биллом с самого его детства. И с отцом его работал до того. А три дня назад пошел на ферму и нашел там солдат Мантракса. Сарай там дотла сгорел. Солдаты сказали: Билл в нем остался. У одного стражника лицо было обожженное, он сказал, мол, заходил в сарай и сам видел.

Мужчина вдруг понял, что на него все смотрят, дернул себя за бороду и ссутулился.

— Ну, так мне сказали, по крайней мере.

Он поспешил затеряться в толпе. Летти напряглась, выстраивая в голове поток насмешек и презрения, должный обрушиться на несчастного Дунстана, — но не успела.

— Он вернулся! — заорал старик.

Летти вздрогнула. Для существа с таким писклявым голосом громкость поразительная.

— Боги вернули его нам! Они ниспослали нам пророка в обличье Билла Фэллоуза! Чудо! Новое чудо! Он восстал из мертвых! Он убил дракона!

— Три ночи назад он чуть не наделал в штаны в пещере со мной, — сказала Летти, но уже слишком поздно.

Толпа воспламенилась. Повсюду заорали: «Чудо!» Фиркин оперся спиной о камень, блаженно и невинно улыбаясь. Он закрыл глаза и, похоже, засыпал.

Летти осознала, что если скрипнет зубами чуть сильнее, то раскрошит их. И все же есть тот, кто может прекратить безумие. Она продавилась сквозь толпу и пошла искать Билла.

Нашла она его сидящим в одиночестве под деревом на краю леса. Билл уныло посмотрел на Летти. Выглядел он жутко. Корка засохшей крови — словно шелушащаяся борода под глазами. Топор, с которым Билл явился ночью, лежал рядом на палых листьях. Похоже, Билл не спал всю ночь. Летти поморщилась. Он поморщился в ответ.

— Что ты сделал с глазом? — спросила она наконец.

— Выбросил.

— Слава богам, хоть с этим хорошо, — сказала Летти и затем, чтобы заполнить мучительную паузу, спросила: — Что случилось?

— Я перепугался, — ответил он, покачав головой. — Все меня хвалили, кричали, что я их спас. Но это ведь я и мой дурацкий план подвергли их всех опасности. А они наседали, толпились. Святые боги, я думал, они раздавят меня насмерть или вроде того.

Он содрогнулся.

— Когда я высвободился, то убежал и скрылся.

Летти осмотрела место укрытия: край обширной голой осыпи.

— Дерьмово ты скрываешься, — заметила Летти, усмехаясь.

— Спасибо. — Билл усмехнулся в ответ. — Здравая критика мне сейчас самое то.

— Ну да, — подтвердила Летти и, поскольку получила не все желаемые ответы, уточнила вопрос: — Я знаю, что ты не убивал Мантракса. Так чья это кровь?

Летти указала на лицо, на топор.

Билл рассказал про толстого стражника. Летти помимо воли впечатлилась. Надо же, Биллу хватило запала прикончить кого-то! Вот так и не угадаешь заранее, что у кого на душе.

Выговорившись, тот слегка успокоился.

Значит, время принимать меры.

— Знаешь, Фиркин сидит на булыжнике и проповедует кому ни попадя о том, что ты пророк.

Билл всполошился снова. И съежился.

— Пожалуйста, иди к ним и скажи, что это все жуткая чепуха. Пожалуйста!

— Нет. Иди ты.

— Клянусь, я это все уже говорил им, когда вышел из пещеры, — умоляющим тоном сообщил Билл. — Они же не слушают. Или сердятся. Один тип назвал меня лживым мошенником, и пришлось замахнуться топором, чтобы отцепился. А когда я замахнулся, собрался народ и стал орать на типа, мол, он поганый язычник. В общем, они хотят пророка, но слушать его — у них никакого желания.

Летти поморщилась снова. Конечно, все просто до крайности. Фиркин говорит то, что люди хотят слышать. А Билл — нет.

Что приводит к изначальному плану.

— Нам следует быстро убираться отсюда, — поделилась мнением Летти. — Фиркин собирает народ. А народ в толпе только и думает о том, чтобы кого-нибудь поднять на вилы или прилюдно сжечь на костре. Так что мы ищем Балура, потом ищем фургон, потом грузим его золотом до предела, а потом удираем так, будто Лол открыл врата преисподней за нами.

Похоже, план пришелся Биллу по душе. Он встал, осмотрелся, проверяя, не кричит ли кто восхищенно и обожающе, указывая на него пальцем. Однако проповедь Фиркина привлекала — и отвлекала — все больше людей. Что Летти нашла единственным ее достоинством.

Балур лежал вниз головой на крутом склоне неподалеку от входа в пещеру, распростертый на обломках и ошметках, оставшихся с прошлой ночи, и раскатисто храпел. Храп походил на звуки соития гигантских ожирелых свиней.

Летти пнула ящера в висок. Балур хрюкнул. Летти пнула снова.

— Женщина, ты суть оставишь меня до хрена одного, — пророкотал Балур.

Пошевелил он при том лишь нижней челюстью.

— Женщина, да?

— Ах ты сволочь! Не полежишь ты вольготно. — Летти отвела ногу для нового пинка — и рука Балура метнулась, как змея. Летти едва заметила движение.

Пальцы сомкнулись на щиколотке.

— И так мне в сути, будто Мантракс продолжительно гадит в мой череп. Я бы попросил тебя не продолжать пинки. У нас имело происходить долгое и плодотворное сотрудничество, и было бы постыдно мне окончить его отдиранием твоей ноги и засовыванием в твою задницу.

— Посмотрела б я, как у тебя получится, — обронила Летти насмешливо.

Хотя, по правде говоря, если бы Балур захотел, Летти и в самом деле посмотрела бы, как у него получается, — если бы не сомлела от боли до окончания процесса.

Балур застонал, выпустил ногу и перетек в сидячее положение. Затем он застонал снова, глубже и проникновеннее, и обхватил голову руками.

— Не забывай напоминать мне о том, что суть нельзя выпивать зелья из огненного корня, — изрек Балур могильно суровым голосом.

Летти охнула. Так вот в чем дело!

— Глупый ты дурак! — буркнула она в сердцах.

— Но я же суть убийца дракона! — простонал ящер.

Летти знала: в глазах Балура это оправдывает что угодно, — к примеру, можно явиться на баатарскую свадьбу, разодрать невесту надвое и воспользоваться половинками как ночным горшком. Если при том удастся показать свою воинскую доблесть и мощь, Балур будет искренне горд подвигом.

— Бессознательного дракона, — сказала Летти из душевной вредности.

— Что-то я не видел тебя суть убивающей даже такого.

Она вдруг поняла, что Билл выпучил глаза и тычет пальцем. Балур с Летти повернулись и уставились на фермера.

— Ты? — только и выговорил Билл, тряся рукой.

— Конечно он, — подтвердила Летти. — Кто еще может напиться до такой степени, чтобы проломить череп дракону?

— Так, э-э… — Билл напряженно пошевелил челюстью и глянул в сторону сидящего на скале Фиркина. — Балур — это пророк? Тогда молиться должны ему, а не мне.

Настал черед Балура конфузиться.

— Они тебе молятся? Летти, отчего они суть молящиеся фермеру?

Летти не смогла удержаться от пинка в Балурову гордость.

— Они думают, что Билл убил дракона.

Превращение свершилось мгновенно. Вот Балур — унылый, болящий повсюду чешуйчатый тюк, а спустя секунду — восьмифутовая статуя, живой памятник праведному гневу. Рука метнулась, ухватила Билла за шею.

— Ты суть что? — зарычал ящер, брызжа бурой жижей в лицо Биллу. — Украл мою добычу?

Летти подумала, что пинок в гордость вышел слишком резким.

— Балур, — терпеливо выговорила Летти.

Билл захрипел.

— Я буду тебя иметь убивать, — прорычал Балур. — И ты сделаешь вид самоубийства!

— Балур! — повторила Летти.

— Я выложу твои кишки так, что в них будут читающими: «Я посмел кражу подвига Балура, самого могучего аналеза».

Ящера всегда слишком уж увлекала идея мести.

— Ба!.. — начала Летти, но передумала и сказала прямо: — Эй ты, сын ящеричной шлюхи!

Внимание Балура переключилось.

— Что?!

— Ты, непомерный кретин, отпусти его сейчас же!

Ящер оскалился, но исполнил просимое. Билл шлепнулся наземь, охая и хватаясь за помятое горло.

— Почему? — прорычал Балур.

Летти не поняла, имеет он в виду ее мотивы или Билловы. Может, Балур и сам не понимал.

— Я ничего у тебя не крал, — хрипло выговорил Билл. — Я все время говорил людям, что это не я. Я просто нашел глаз, который ты оставил на полу, и использовал как фонарь. Я даже не знал, что это такое.

— Это толпа, — пояснила Летти. — Она всегда ведет себя одинаково. Думает глупое. И всегда находится тот, который соглашается с глупостью толпы и пользуется ею.

Это, насколько понимала Летти, и было основным принципом управления государством.

— Кто?!

Наверное, в организме Балура еще остался огненный корень. Когда ящер говорил односложно, это всегда предвещало нехорошее.

— Фиркин, — неохотно выговорила она, поскольку знала: Балур выпытает имя не мытьем, так катаньем.

— Тогда я знаю, кого суть убивать потом.

— Нет! — крикнула Летти с немалой яростью — Его окружает толпа в сотню человек, безоговорочно ему верящая!

— Тогда имею убивать всех на пути, — сообщил Балур, поворачиваясь.

— Нет! — взвизгнула Летти, о чем немедленно пожалела.

Но визг остановил ящера. Он обернулся, посмотрел.

— Нет, — повторила она. — Мы уже не такие… я больше не такая.

Балур уставился на нее. В его взгляде читались недоверие и разочарование. Но Летти хотела стать лучшим человеком, а не слабейшим. Потому Летти выдержала взгляд напарника.

— Мы суть племя, — проворчал Балур.

— Тогда наше племя не убивает сегодня сотню невинных.

Балур осклабился, и Летти подумала, что дело обернется дракой. Аналезские привычки доказывать правоту уходят трудно. Но Балур покачал головой, ссутулился.

— Больше с тобой суть неинтересно.

— Собираем золото и уходим отсюда, — сказала Летти, вздохнув с облегчением. — И больше ничего.

Она повернулась к Биллу, желая проверить, соглашается ли он участвовать в деле. Он смотрел на нее с отчетливой нервностью.

— ?

— Я могу пойти и сказать им, что Мантракса убил Балур.

— Да заткнись ты, — посоветовала она. — Помоги лучше мне стать богатой.

По мере приближения к пещере нервы Летти натягивались как тетива. Там собралась еще одна толпа. Не столь большая, как возле Фиркина, но достаточная, чтобы надолго обеспечить ночные кошмары, если придется прорубаться к золоту.

«Первым запустим Балура, — сказала холодная, привыкшая все рассчитывать часть рассудка. — Устрашим, сломим. Пусть пробьет дорогу. Люди побегут вниз, по легчайшему пути. Я вырежу их, когда они окажутся на краю паники. Пятерых, шестерых. Лучше женщин и детей. Они оцепенеют от страха, дадут время Балуру. Люди кинутся обратно в гору. Я прикончу любого, убегающего в сторону. Потом мы прижмем оставшихся к скале и прикончим. Минутная работа».

Летти отчасти содрогнулась и покачала головой. Ей не хотелось слушать эту часть рассудка.

«Но благодаря ей ты жива до сих пор», — прошептала себе Летти.

— Это Чуда? — спросил Билл.

Он остановился и сощурился, приглядываясь.

Желудок Летти медленно совершил подъем с переворотом. Вспыхнуло в памяти — огонь, страх, смрад горелого мяса. Летти поглядела на Балура.

— Э-э, постой-ка, да ты никак торчишь? — спросила она.

На шее Балура вздыбились узорчатые тонкие чешуи, открывая узкие подрагивающие фиолетовые полосы под ними, — будто приоткрылись жабры. Это телесное действо было рефлекторным и происходило, когда Балур задумывался о брачных ритуалах.

Ящер провел рукой по шее — и отвернулся.

— Я… ну, в общем, это суть когда просыпающийся поутру. Ну, так у меня суть происходит. Это ничего. В смысле, суть ничего тут ни при чем.

— Ах ты, больной ублюдок! Ты же торчишь от того, сколько она уложила народу!

Балур замялся, затем пожал плечами.

— Прошлой ночью в пещере имело пребывать много сожженных тел.

Летти тяжело вздохнула. Гнусно. Но факт: она уже привыкла к извращенным похабствам напарника. Многим шлюхам Балура хотелось поделиться впечатлениями с Летти. Наверное, они считали ее и себя сопричастными боевому братству, как раненые солдаты одной войны. Лучше б они не делились.

Судя по плохо сдерживаемым звукам, выражающим крайнее отвращение, Билл тоже не хотел слушать об извращенном похабстве. Да, наивность и невинность — удивительные свойства. Сейчас даже и не представить, каково оно — терять их.

— Если ты так уж таешь по ней, отчего бы тебе не пойти первым и не удостовериться, не тянет ли ее снова на геноцид? — предложила Летти, не обращая внимания на Билла.

— Уложила народу? Геноцид? — спросил Билл, наконец одолевший воображение, разыгравшееся от Балуровых откровений. — Вы это о чем? Чуда даже не могла убить Этель вчера вечером. Чуда — пацифистка. Думаю, она ухаживает за ранеными.

Он указал пальцем. Народ в пещере был большей частью перебинтован и хромал.

— А, ну да, — заметила Летти, улыбаясь. — Наша тавматобиолог чудесным образом бросила магию. Оставила ее за спиной, превозмогла себя и стала лучше.

Билл кивнул.

— Так вот, это полная чушь.

— Но она… — начал Билл.

— Поджарила пару дюжин людей вчера? — докончила мысль Летти. — Да, именно так.

— Ох, мать!..

— Это было в сути огненный шторм в ночи, — мечтательно изрек Балур. — Вокруг нее плясали ленты пламени.

— Эй, придержи ширинку, — посоветовала Летти.

Балур машинально пригладил шею.

— Она лечит раненых, — повторил Билл.

— Наверное, она же большинство их и ранила.

— Должны же быть, ну, обстоятельства, в конце концов. Которые заставили.

— Обстоятельство вроде того, что она маг-психопат, шизанутый пироманьяк и утаила это от нас? — осведомилась Летти.

Конечно, Билл наивный и милый, но всему есть предел.

— А почему б нам суть просто не подойти к ней и спрашивать? — предложил Балур.

— Я же сказала — придержи ширинку.

— Думаю, что «просто подойти и спрашивать» — это близко к тому, чтобы придерживать ширинку, — сказал Билл.

Летти вздохнула и прикинула, успеет ли спрятать Билла до того, как его заметит толпа. Нет, настолько хорошей Летти быть точно не собиралась.

— Ладно, — в конце концов согласилась она. — Давай спросим.

Они пропихнулись сквозь толпу. Чуда на них не глядела, занятая штопаньем руки юного парнишки. Пальцы Чуды двигались с безукоризненной размеренной точностью. Нити из свиной кишки затягивались, сдвигая края раны.

— Ты разве не знаешь способа проще и быстрее? — спросила Летти без обиняков.

Балур с Летти нависли над магом. Парнишка испуганно посмотрел на них. Пока Чуда работала, он стискивал зубами кусок кожи.

— Я уже сказала вам, — ответила Чуда, не глядя на компаньонов. — Я изменилась.

Ни та ни другая не произнесли слова «магия». Не упоминали и «заклинания». Потому толпа не поняла главного. И просвещать ее не стоило.

— Изменилась? — повторила Летти, добавив в голос чуточку яда. — Наверное, в особенности прошлой ночью.

Резким движением кисти Чуда затянула нить. Паренек поморщился и тихо застонал. Чуда вздохнула с облегчением и изобразила улыбку.

— Прости, — сказала она парнишке. — Это был последний стежок. Теперь иди к маме, скажи, какой ты был храбрый. — Она искоса глянула на Билла. — Почти как сам пророк.

Мальчик ошалело улыбнулся — и убежал, улыбаясь во весь рот.

— Так ты слышала? — спокойно спросил Билл, оглядываясь по сторонам.

— Когда раненый с рукой на ампутацию говорит только об этом, поневоле поверишь в важность темы.

Билл покачал головой.

— Мне суть представляется чрезмерно очевидная попытка сменить тему, — пророкотал Балур.

Улыбка, так приятно смотревшаяся на лице Чуды, исчезла. Чуда уставилась в пол и пробормотала:

— Мне надо лечить людей.

— Прижигать раны, наверное? — осведомилась Летти.

Конечно, она понимала: не стоит злить того, кто может тебя сварить заживо вместе с одеждой. Но боги, эта особа сидит так спокойно, будто ничего не случилось. Она ведь солгала, она убила. Летти не собиралась оставлять это безнаказанным.

Но когда Чуда посмотрела ей в лицо, Летти поняла, что ударила слишком сильно. В глазах колдуньи замерцало что-то яркое и резкое. И очень опасное.

— А чего еще вы от меня хотите? — прошипела Чуда — словно вырвалось наружу пламя. — Я нанесла половину этих ран. Я не могу повернуть время вспять. Не могу исправить сделанное. Я сорвалась. Я иногда срываюсь. Нечасто. Но прошлой ночью — сорвалась. Так что я могу встать и объявить всем: да, это сделала я. А они меня свяжут и сожгут или сделают что-нибудь не менее скверное. И я умру. Но если я буду молчать, я смогу сделать хоть что-то полезное. Например, лечить раненых.

Летти заколебалась. Сказано было резонно.

— И все суть пребывающее хорошо и спокойно, пока ты не делаешь это снова, — сказал Балур.

— Ты прав, — подтвердила Чуда, резко мотнув головой. — Наверное, мне стоит покончить с собой. Я слыхала, что ножом по запястью — очень эффективно. А может, мне не убивать себя — а попросту поддаться своей природе? Позволить прошлому взять верх? А если уж поддамся, отчего бы мне не поджарить вас всех? Я с удовольствием погляжу, как вы горите.

Она глянула на Балура.

— Твое мясо обвалится с костей прежде, чем ты занесешь свой молот. Вы понимаете, что часть меня до сих пор этого хочет? С тех пор как я повстречала вас, мне искренне хочется узнать, как вы будете пахнуть, зажаренные.

Чуда медленно обвела всех взглядом — тяжелым и не очень добрым.

— Но я не жарю вас. Потому что я стала лучше. Потому что я могу делать нужное другим. Потому что я еще верю в то, кем могу стать.

Летти искренне пожалела Чуду. И честно говоря, даже ощутила прилив симпатии. В определенном смысле обе они так похожи. Как-то это забылось за последние сутки — наверное, вылетело из головы в тот миг, когда огонь Чуды изрядно подпортил прическу Летти.

Но сейчас ее больше заботила не прическа и взаимное сходство, а пальцы Чуды — они тряслись и дымились.

— А как близко вы к срыву прямо сейчас? — осведомился Билл, отступая на шаг.

— Просто позвольте мне лечить этих людей, — попросила Чуда, стиснув кулаки. — Позвольте исправить хоть малую часть вреда, который я причинила.

Летти с Балуром переглянулись. Ящер пожал плечами.

— Она суть жалеет, — сказал он. — Многие убийцы имеют жалеть потом. Но это не предотвращает нас от становления теми, кто вешает убийц по деревьям или становления теми, кто бьет убийц до тех пор, пока они не перестают двигаться.

Чуда вскочила. Очень быстро. Ножи скользнули в ладони Летти в тот же миг, когда с губ сорвалась божба. Балур отшагнул, чтобы дать место замаху. Билл застыл, широко раскрыв рот.

От места проповеди ветер донес пронзительный голос Фиркина. С ним мешались смех и стоны.

— Смотрите, клянусь Лолом, это он! В самом деле, он!

В воздухе закружился восторженный девичий вскрик, врезался в повисшую неловкость, отразился от тяжелого молчания ее соучастников и наконец рикошетом попал Летти в рассудок.

— О боги! Посмотрите на него! — столь же сочно и возбужденно вскрикнула другая девица.

Медленно, стараясь как можно дольше удержать в поле зрения Чуду, Летти повернулась в сторону голосов.

Широко раскрыв рты, сопя и пламенея взглядами, с энергией и яростью стаи адских гончих, только что вырвавшихся из преисподней, на Билла бросились две девицы подросткового возраста.

— Ты же пророк! — выдохнула одна. — Как настоящий!

— О боги, у него топор! — взвизгнула вторая.

Она ткнула пальцами в рукоятку. Девице было, наверное, лет четырнадцать. Брюнетка, волнистые волосы собраны в два хвостика, одета в длинную, запятнанную кровью рубаху со слишком низким, на взгляд Летти, вырезом на груди. У подруги вырез было заполнить в особенности нечем, но зато имелись большущие, как плошки, глаза, вперившиеся в лицо Биллу.

Он же выглядел как невольный участник скандала, в который попал, навещая почтенного престарелого родственника. Ситуация жуткая, но что сказать или сделать — непонятно.

— Можно мне, э-э, дотронуться до вас? — спросила брюнетка.

Летти увидела, как губы Билла задвигались, образуя слово «нет», но звук так и не родился. Она глянула на Чуду. Тавматобиолог наблюдала сцену озадаченно, но с очевидным отвращением.

Делать нечего. Надо брать инициативу в свои руки.

— Билл, ради всего святого, отправь ее подальше, пока не явился ее отец и не обвинил тебя в чем-нибудь непристойном.

Слишком поздно.

— Эй, ты! — рявкнул мужчина, подходящий снизу. — Что за хрень ты творишь с моей Мэйзи?

Мужчина был обширный и очень крепкий с виду. На талии — немного жирка, туго стянутого завязкой передника, но при этом — толстенные запястья и широченные плечи. На голове — кепка, на верхней губе — несуразные усики.

Билл отпрянул, беспомощно развел руками.

— Да я ничего, клянусь… я ничего такого не хотел… разве что… ну…

Летти скрипнула зубами. Она еще не спрятала ножи. А от Балура сейчас помощи не дождешься. Вон, лыбится во весь рот.

Но разгневанный отец пригляделся к Биллу.

— Ох! — выговорил родитель и смущенно добавил: — А-а, это вы. Я, в общем, простите, ваша, э-э, пророческость… ну, я мешать не хочу, в общем.

Он стянул с головы кепку и принялся ее мять.

— В общем, если вам Мейзи приглянулась, она девица что надо. И если вы, ну, того… то это для нас честь… ну, если вы с ней…

Билл шире развел руками и дальше отступил от Мейзи. Но выражение ужаса на его лице не изменилось.

— Ну, ей же всего четырнадцать, — пробормотал он, и, окинув девицу взглядом, добавил: — Или вроде того…

— Точно четырнадцать! — подтвердил папа, отнюдь не смущенный, а скорее в благоговейном восхищении.

Он глянул на дочь.

— Видишь, вот прямо года твои и вызнал!

Он постучал пальцем у правого глаза.

— Прозрение у него, вон. Прям как евойный голос — и вещает.

Обуянная отчаянием Летти так закатила глаза, что едва не увидела собственную голову изнутри. Боги, прозрение! Да четырнадцать лет у девицы на лбу написаны. И на прочих частях тела тоже. Впрочем, на лице фермера тоже кое-что написалось. Родитель придвинулся к Биллу.

— Э-э, простите. — Он замялся, страшнее прежнего терзая кепку, и его обширные щеки вдруг запунцовели. — А мне, это, можно притронуться к вам?

Билл попятился, издавая неопределенные звуки.

Больше Летти терпеть не смогла.

— Ладно, хватит на сегодня интимностей, — сообщила она, ступая между Биллом и поклонниками. — Его пророческости нужно отдохнуть от ваших, э-э, чудачеств. Он провозвещает вам отвалить, пока я не отвесила вам пинка.

— Да, это суть пророчески, — прошептал Балур, кивая.

Летти его проигнорировала.

Родитель и дочь с подругой попятились, причем папаша попробовал поклониться, споткнулся о собственную ногу и чуть не грохнулся наземь. Летти повернулась к ним спиной и попыталась донести до Билла всю сложность и неприятность ситуации:

— Со временем станет еще хуже. И будет до тех пор, пока они не осознают, сколько дерьма Фиркин напихал им в уши. А когда осознают, настанет полный финал. Так что позволь мне повторить еще раз: надо собрать золото, привести фургон, погрузиться и убираться отсюда куда подальше.

— Ты просто собралась бросить этих людей? — осведомилась Чуда.

У Летти сжались кулаки. Похоже, кое у кого начисто отсутствует инстинкт самосохранения. У Балура, конечно, хватает недостатков — но не таких. Ящер уже направился вглубь пещеры.

— Я не только собралась их бросить, — сказала Летти. — Я собралась очень активно удрать от них и убедить их не следовать за мной. Если надо, острием меча.

— Но когда Консорциум драконов выяснит, что здесь произошло, узнает, что все эти люди участвовали… боги, и ты обвинила меня в убийствах!

— Да, — подтвердила Летти. — Ведь ты убийца.

Летти не раз говорили, что такт — не самая сильная ее сторона. Но Летти не испытывала в такте никакой потребности. Мир вокруг не слишком-то тактичен. Его нужно принимать как есть — или делать вид, что он другой, в один прекрасный миг принять от него железо в кишки и наконец показать всем и вся свое настоящее нутро.

— Заметь, сюда этих людей привела не я. Я даже этого и не предлагала. Не я убила Мантракса. Свою часть плана я не испортила ни в малейшей части.

Летти слегка — но вполне жестоко и цинично — усмехнулась в ответ.

— Но их убьют.

— Скорее всего, — подтвердила Летти.

Билл коснулся ладонью ее руки.

— Погоди. Это что, в самом деле?

Такой симпатичный. И наивный.

— Как думаешь, что сделает Консорциум, когда узнает о смерти своего члена? — спросила Летти. — По-твоему, пожмет плечами, спишет все на невезение и примется за очередную конфетку? Или примчится сюда, полыхая огнем направо и налево, чтобы показать, что бывает с осмелившимися задираться?

Балур хохотнул. Все посмотрели на него.

— Пардон. Мне случилось подумать, что драконы суть не вполне уважающие конфеты. Я понимаю, оно есть не вполне уместно сейчас.

— Нельзя этого позволить! — бухнул Билл. — Надо что-то сделать!

Летти решила потратить немного времени и хорошенько все объяснить, чтобы потом спокойно приступить к убегательной части плана.

— И что же ты собираешься делать? — осведомилась она. — Прошлой ночью нам неимоверно повезло. План сработал, потому что мы застигли Мантракса врасплох. И все же пострадало так много людей из твоей деревни.

Она указала на раненых и перебинтованных.

— И погибли многие. А что будет, когда над нашими головами зависнет дракон, а может, два, три, четыре дракона, пылающих огнем и местью?

— Четыре дракона?! — выдохнула Чуда. — Над нашими головами? Ты и в самом деле считаешь, что такое возможно?

— Придержи ширинку! — рявкнула Летти.

Да что это за беда с компаньонами? Нашли с чего возбуждаться, право слово!

— Нам есть невозможным спасать этих людей, — вмешался Балур, басовитым рокотом придавая словам вес окончательного вердикта. — Летти суть правая. Нам имеется только спасение себя.

— Это неправильно, — возразила Чуда.

— Ну и оставайся здесь без золота, — посоветовала Летти, пожимая плечами, — и жди, пока стая разъяренных драконов поджарит тебя заживо. Конечно, чем ты станешь здесь заниматься — дело твое. Я попросту описываю самое вероятное развитие событий.

Похоже, Чуда с Биллом пришли в замешательство. Летти пожала плечами. Она выложила этой парочке все. И ничего им больше не должна.

— Пошли, — сказала она Балуру, и оба направились в недра пещеры.

Первым присоединился Билл. Чуда отстала ненамного. Все четверо встали, глядя на золото.

— Говорят, оно не может купить счастье, — заявил Билл, скривившись.

— Так говорят бедняки, — усмехнулась Летти. — Так что давай подгоним фургон и перестанем быть ими.

27. Чем больше божественности, тем больше проблем

— Ты должен поговорить с ними, — сказала Летти.

Билл промолчал, потупившись и избегая ее взгляда. Под ними подпрыгивала и качалась тавматургическая повозка Чуды, одолевающая изрытую колеистую тропу. Позади слитно позвякивали мешки с золотом, обеспечивая приятный аккомпанемент разговору. Вокруг расстилался корявый, изобилующий кустами лес. Над головой оценивающе поглядывали вниз клочковатые серые облака.

Прошла неделя с тех пор, как сообщники покинули пещеру Мантракса. За это время Летти не раз увещала Билла. И всякий раз была целиком и полностью права.

Сзади донесся звук шагов, избавивший Билла от необходимости в очередной раз признавать чужую правоту. Он обернулся и увидел бегущего мальчугана лет тринадцати, силящегося догнать повозку. На верхней губе мальчишки уже темнел пушок, щеки горели румянцем, глаза восторженно сияли.

— А вот, ваша, э-э, пророческость!

Он замедлился, приноравливаясь к повозочному темпу, и сунул Биллу кипу мятых бумаг.

— Они по всей дороге развешаны! Мы все сняли, как вы и просили!

Напрягшись, фермер-пророк изобразил благодарную улыбку, нарисовал на лице благожелательность и радушие и сладко пропел:

— Спасибо! Я крайне вам благодарен.

Улыбнись мальчишка чуть шире, верхняя губа с усиками и прочими верхне-лицевыми частями наверняка бы отделилась от нижней губы и свалилась наземь. Мальчишка умчался прочь, ликуя.

— А вот такое вот дерьмо совсем не помогает делу, — сказала Летти.

— Что, вежливость не помогает? — с искренним недоумением спросил Билл.

— Да! — прошипела Летти. — Ты подумай сам: с момента рождения мальчишки жизнь гадила на него. Гадили родители. Братья и сестры. И Мантракс. Даже, возможно, в самом буквальном смысле. Да на него гадила вся гребаная долина. И вот у него появился герой, на которого можно равняться и даже молиться. И что этот гребаный герой, этот засранец делает?

Билл не очень любил, когда его называли «засранцем».

— Обращается вежливо, — огрызнулся он.

— Да! — столь же резко огрызнулась в ответ Летти. — Подонок вежлив. Он говорит «пожалуйста» и «спасибо» и благословляет молодую дурную голову улыбками и пошлостями.

— Ты права. Я полный подонок, — заверил Билл. — Никаких гребаных сомнений.

— Да ты же его подставляешь! Делаешь все, чтобы тебе продолжали молиться. Подтверждаешь всю чушь, которую несет Фиркин. И к чему это ведет?

Билл закатил глаза, отметив, что эту манеру выражать отчаяние подцепил у Летти.

— К тому, чтобы лучше ладить с людьми? К тому, чтобы они помогали нам, а мы — им?

— Билл, толпа убьет нас, — предсказала Летти без тени улыбки. — А мы убьем ее.

Билл поглядел на повозку, на мешки с золотом, на дорогу из грязи и щебенки, терзавшую его хребет последнюю неделю. Затем Билл поглядел на толпу.

Неделю назад в пещере Мантракса все казалось таким простым. Мир был полон перспектив. Чуда согласилась предоставить свою телегу. Отыскались и мешки — их набили настолько, что они едва не лопались. Весь день прошел в веселом грабеже драконовых сокровищ, которых было так много, что повозку грузили до сумерек. Так много, что пришлось укреплять оси. Так много, что жабры на шее Балура возбужденно торчали все время.

Потом, веселые, смеющиеся — а Билл, между прочим, под руку с Летти, — они вышли наружу, моргая под закатным солнцем. А снаружи ожидала толпа.

Причем без Фиркина во главе. Старый прощелыга вовремя смылся и не попал под горячую руку. Но зажженный в умах огонь бушевал адским пламенем. Люди больше не слушали ничего и никого, кроме Фиркина. Не слушали и самого Билла — но все решили за него и готовы были следовать за ним хоть на край земли.

Билл посчитал, что со временем люди потеряют к нему интерес. Сдадутся, потихоньку расползутся восвояси. Вместо этого толпа разрослась втрое. С каждым днем прибывало пополнение — и чем дальше, тем больше.

— А если хочешь доказательств, — добавила Летти с нежностью и тактом кузнечного молота, — посмотри на гребаные бумажки у себя в руках.

Летти зря добавляла ехидство к ужасу воспоминаний. Билл не глядел на бумажки, точно зная, что на них изображено. Они усеивали перекрестки, белели вдоль всех главных дорог. На бумажках красовались портреты Билла, Чуды, Летти и Балура, слабо напоминающие оригиналы, плюс цифры, описывающие кучи денег, которые Консорциум готов заплатить за их головы. Причем кучи росли быстрее, чем толпа.

— Кто-нибудь из них предаст тебя, — пробормотала Летти в спину Билла. — Клянусь черным глазом Лола, кто-нибудь — и я сильно удивлюсь, если не большинство, — здесь не из-за твоей вежливости, а из-за этих денег. Из-за жизни, которую можно купить за эти деньги.

Биллу хотелось поспорить. Он и поспорил бы, если бы не знал, каково жить под драконами и насколько невыносимым бывает существование бедняков. Люди предают любимых за малую толику золота. Разве могут они сохранять верность засранцу, сидящему на мешках с сокровищами?

— Чем больше толпа, тем она хуже и опаснее, — безжалостно и неумолимо продолжила Летти. — Тем больше людей, способных пустить прахом все наши усилия. Тем больше людей погибнет, когда мы наконец пожнем бурю от посеянного нами ветра. Ты должен поговорить с ними. И убедить их разойтись.

Билл поморщился. И снова беда была в полной и абсолютной правоте Летти.

— Интересно, сколько теперь предлагают за нас? — пробормотал он, желая сменить тему, и принялся копаться в бумагах.

И схватился за нижнюю челюсть, чтобы не вывихнуть ее, раззявив рот от изумления.

— Восемь тысяч золотых?! — выговорил он, справившись с челюстью.

В самые доходные времена ферма родителей стоила, дай бог памяти, полтысячи золотых. Ну, самое большее, шесть сотен. А тут столько! Да за восемь тысяч можно купить половину деревни!

— А за меня? — поинтересовалась Летти, побежденная любопытством.

Билл еще поражался тому, сколько всего можно накупить за него, потому молча сунул бумаги Летти. Та поворошила их и выговорила с кислой миной:

— А я по-прежнему стою две тысячи.

— Всего две? Но ты ведь перебила народу намного больше меня, — удивился Билл.

Конечно, две тысячи тоже сумма огромная, но ведь вчетверо меньшая восьми. Как-то оно совсем нечестно.

— Дискриминация женщин, вот что это такое! Чуда — тоже две тысячи. Балур — шесть, а ты — восемь. Дурацкое мужское двуличие!

— Я стою больше Балура?

Билл подумал, что таких восторженно-щенячьих ноток в голосе не помнил за собой с тех пор, как начала расти борода.

— Ну, если б ты по-настоящему отрастил кое-что в штанах, набрался храбрости и приказал толпе валить на все четыре стороны, поскольку ты вовсе не пророк, то тебя бы не считали опасным заводилой бунта. И проблем бы не было.

Билл подумал, что Летти вовсе не проявляет симпатии, какой, по идее, требует ситуация.

— Думаю, вполне возможно истребовать эти деньги с Консорциума, — сказала Чуда.

Билл вздрогнул. Он не услышал, как тавматобиолог подъехала к повозке на толстоногой крестьянской лошади. Балур шагал рядом, без труда поспевая за животным.

— Я б в сути предложил сдавать Летти, — заметил ящер. — Быстрое эффективное вливание наличности. Ее суть возможно потратить на вино и женщин. Не обязательно в упоминаемом порядке.

— К сожалению, — отозвалась Летти, печальное кивая, — даже со всеми этими деньгами вам не купить что-либо, достойное вкуса и уровня Балура.

Тот раскрыл пасть, чтобы выдать ответный залп, но Билл успел раньше, ввинтившись в открывшуюся паузу.

— Может, нам лучше не язвить друг друга, а послушать, что хочет сообщить Чуда? Полагаю, она вряд ли предложит сдавать друг дружку властям за наличность, чтобы развеять скуку.

Из всей команды Чуда лучше других приспособилась к ситуации, проводя большую часть времени вдали от повозки и золота, но вблизи толпы. Чуда лечила больных и раненых, рассказывала детям сказки, запевала в хоре и играла малозаметную, но значительную роль в деле под названием «не оставь ближних голодными и раздетыми». Билл подумал, что если толпе и стоит боготворить кого-нибудь, то не его, а Чуду.

— У нас проблема, — сказала она, низводя его с небес на землю.

— Если это суть не про способ тратить наше золото, то я имеюсь не слишком заинтересованный, — прокомментировал Балур.

— К счастью, проблема касается именно золота, — с ноткой язвительности сообщила Чуда.

Летти внимательно посмотрела на ладони тавматобиолога. Кожаные поводья не задымились. Похоже, пока все в порядке.

— Ох… — виновато выговорил ящер.

— Видите ли, дело в том, что мы тратим деньги, — уже спокойнее поведала Чуда.

— В самом деле? — усомнился озадаченный Билл.

— И где суть имеются шлюхи? — осведомился Балур, сияя желтыми глазами так, словно наблюдал вражескую сталь у самого горла. — Где имеется вино?

Чуда мрачнела на глазах. Билл подумал, что начинает понимать, отчего она проводит столько времени с толпой.

— За этой повозкой следуют больше трех сотен мужчин, женщин и детей, — терпеливо пояснила Чуда. — Большинство прожило жизнь в полнейшей нищете. Они ничего не взяли с собой, потому что у них все отнял Консорциум. Их нужно кормить, одевать, лечить…

— Погодите-ка тебя на минуту, — перебил Балур, — и это мы суть за все платим?

Чуда развернулась к нему. Верхом она доставала аналезу почти до шеи, что добавляло железной решительности взгляду.

— А ты предпочел бы, чтобы они умерли от голода? Или от заразы?

— Ну конечно! Как вообще можно иметь задание аналогичных вопросов? — развел руками Балур.

На этот раз руки Чуды явственно засветились красным.

— Летти, мы же не хотим погубить три сотни душ, — быстро вставил Билл, — мы просто слегка их…

Взгляд Летти накаленностью немногим уступал ладоням тавматобиолога.

— Я же сказала тебе поговорить с ними! Ты ничего не сделал! Теперь я требую: иди и поговори! Покончи с этим! Или я покончу с тобой и попытаю свое треклятое счастье, удирая от толпы приставших к тебе дегенератов!

— Они фермеры! — отрезала Чуда с той же яростью. — Стригальщики, портнихи, пастухи. Простой честный рабочий люд.

— Как ты сама сказала, они голодают, голы и босы и больны. По мне, это так близко к дегенерации, что я не улавливаю разницы.

Билл подумал, что ситуация стремительно накаляется, и вмешался.

— Кстати, а сколько именно мы расходуем? — спросил он, надеясь, что траты совсем небольшие.

Ведь золота — целый фургон.

— При текущих расходах золото кончится через восемнадцать месяцев, — ответила Чуда. — Но, принимая во внимание постоянный рост толпы, похоже, деньги закончатся раньше.

— Полтора года? — спросил Билл, похоже единственный не онемевший от изумления.

Он обернулся и поглядел на кучу мешков. Как же этого может хватить всего на восемнадцать месяцев?

— Но Мантракс собирал годами…

— Он почти ничего не тратил. Только брал. Брал. Брал!

Каждое повторение все больше походило на пощечину.

— Он обложил налогами все и не давал ничего. Его состояние лишь росло.

— Ну, так и мы можем… — заговорил Билл — и осекся, представив, как звучат его слова.

— Ты хочешь править как Мантракс? — спросила Чуда, склонившись к нему.

Билл видел огонь, пляшущий в ее глазах.

— Ты хочешь стать таким?

Ох, боги! Нет, конечно. Ведь Билл и ввязался в бучу, чтобы послать подальше драконью жизнь и начать человеческую.

Но… всего полтора года…

Он захотел обернуться и снова поглядеть на золото, понять, как быть и что делать. Удалось лишь наполовину — Летти ухватила за шиворот и дернула.

— Они — опасность. Они, мать их, обкрадывают нас! Поговори с ними. Останови все это! Иначе я возьму то, что ты называешь своим мужским достоинством, и забью тебе в глотку так глубоко, что ты просрешься яйцами!

Похоже, привычка расчленять дала Летти глубокие познания в анатомии.

— Ну да, — промямлил Билл, физически ощущая накаленную добела злость. — Ладно. Я попытаюсь разубедить их. Ну, чтоб они разошлись или вроде того.

Летти коротко и резко кивнула — скорее, не в знак одобрения, а чтобы дать выход гневу.

— Но если они, э-э, станут меня рвать на части, я был бы очень благодарен, если бы ты вступилась, — добавил Билл и замолчал, ожидая ободрения.

Балур промолчал. Чуда отвернулась. А Билл глядел на Летти в надежде на согласие. Долго.

И напрасно.

28. Исследуя его расцветающие достоинства

Билл нервно откашлялся.

— Все могут меня слышать?

Повисла тишина.

Фургон поставили у края дороги, рядом с небольшой рощей. Билл взгромоздился на него, ощущая себя припертым к стене. Впереди топтались, добивая чахлое пшеничное поле, три сотни народу. Летти с Балуром и Чуда стояли сбоку от фургона, поглядывая то на оратора, то на толпу, и не казались готовыми прийти на помощь.

Билл поискал взглядом Фиркина — тот торчал в задних рядах, сжимал в руках большой глиняный кувшин и вдохновенно пил из него. Глаза красные, бороденка мотается туда-сюда в такт глоткам. Наконец старик прервался, чтобы вдохнуть, уставился на Билла и приветливо помахал ему.

Пьянчуга почти все время бродил в толпе, проповедуя слово пророка, — но и не думал поговорить с Биллом, чтобы это слово услышать. Билл удивлялся не меньше остальных, находя вдруг новые собственные эдикты. И похоже, главный из них гласил: «Дайте Фиркину напиться вдоволь!»

Интересно, попадет Летти в старика ножом с такого расстояния? Правда, не факт, что она попытается, даже если ее попросить. Но все-таки она по-прежнему нравилась Биллу. Глупо, конечно. Куда ни глянь, хуже человека не сыскать. Быстро злится и сразу пускает в ход железо. И думает почти только о себе и о золоте.

Однако под яростью и гневом пряталась другая Летти — другой человек в том же теле, — столь же скорая на шутку, как та, первая, на удар.

Помнится, спустя два дня после того, как опустошили пещеру Мантракса, Летти с Биллом ехали в фургоне, Балур, еще разгневанный собравшейся толпой, вышагивал на полмили впереди, а Чуда с Фиркином, каждый по-своему, утешали и окормляли народ.

— А что ты собираешься делать с ним? — спросил Билл.

— С чем?

Он указал пальцем на золото. Летти закинула выбившийся локон за ухо, нерешительно качнула головой. В эту минуту она показалась на удивление беспомощной и беззащитной.

— Не знаю, — смущенно выговорила она.

Ответ застиг Билла врасплох. Во всем остальном Летти казалась такой уверенной и деловитой.

— Ты даже не мечтала о том, что сделаешь?

Она пожала плечами и ответила вопросом:

— А ты мечтал?

Настал черед Билла смущенно замолчать.

— Я не знаю… — выговорил он, но спохватился — ведь это не совсем так, а Летти, похоже, говорит от чистого сердца. — То есть, в общем-то, когда мечтал о богатстве, я всегда думал, как обойдусь с родительской фермой. Как вложу деньги в поля и животных, чтоб она стала настоящей фермой, доходной, а не способом перебиться с пятого на десятое. Тем, чем всегда хотели ее сделать мои родители.

— А что сейчас? — спросила Летти, глядя на петляющую тропу, на колеи и рытвины и крутой поворот впереди, уводящий к неизвестности.

— Я не знаю. Не было времени мечтать, с тех пор как я потерял ферму. Я сосредоточился на том, как отнять ее у Мантракса, а не на том, как буду хозяйничать.

— Раз не знаешь — отдай мне, — сказала она, по-прежнему не глядя на него, однако улыбаясь самыми уголками губ.

— Но ты и сама не знаешь, что делать с деньгами.

Она крутанула головой, взмахнув собранными в хвост волосами.

— Я расплавлю твою долю, сделаю статуи и поставлю в каждом городе на площади.

— Стильно.

— О, статуи будут чудовищной вульгарности: большие, крикливо раскрашенные, усаженные здоровенными самоцветами. Но вот лица я прикажу сделать в точности как мое. Чтобы я узнавалась. Никто не будет знать, кого статуи изображают, но решат, что, наверное, кого-то очень важного. И когда я появлюсь в городе, из-за статуи все меня узнают.

— А ты тоже будешь в здоровенных крикливых каменьях? — осведомился Билл, откинувшись на борт фургона, с удовольствием слушая неожиданно шутливую спутницу.

— Несомненно.

Он едва не расхохотался, но сдержался, соблюдая правила игры.

— Мне же нужно, чтобы меня узнавали, — пояснила Летти.

— Ну узнают, и что тогда?

— Тогда они скажут друг дружке: «Это же та, в честь которой статуи! Наверное, она великий человек». И все станут выполнять мои приказы, ведь никто не захочет узнавать на своей шкуре, что случится, если не выполнить приказ. И принесут мне все, чего захочу. И мне больше не придется тратить ни единого пенни.

Он захохотал раньше, чем она, — но всего-то на долю секунды.

А теперь она стояла с каменным лицом, глядя на толпу, которая большей частью игнорировала Летти. Все глядели только на Билла.

— Все могут слышать меня? — спросил он снова.

Само собой, никто из тех, кто слышать не мог, вопроса не слышал и потому голоса не подал. Билл лишь тянул время, не зная, с чего начать.

— Э-э, — наконец начал он.

Эх, надо было написать речь заранее. Но Билл слишком долго откладывал, надеясь, что пронесет и выйдет само собой. Оно и выходит, но как-то боком.

— В общем, вот что привлекло мое внимание, — продолжил Билл.

Так его отец всегда начинал суровые отповеди.

В общем, вот что привлекло мое внимание: ты пнул цыпленка и он пролетел аж полдвора.

В общем, вот что привлекло мое внимание: у тебя, похоже, руки растут из задницы.

В общем, вот что привлекло мое внимание: твоя мама поймала тебя исследующим свои расцветающие достоинства.

Да, немного суровости, серьезно и начистоту…

— В общем, вот что привлекло мое внимание, — повторил он, набираясь решительности и стараясь, чтобы голос звучал тверже. — Кое-кто из вас считает, будто я пророк. Будто я убил Мантракса. Будто я…

Его слова заглушил шторм восторженного уханья и завывания. Люди запрыгали, завопили. Билл увидел обливающегося — в буквальном смысле слова — слезами мужчину. К Биллу потянулось множество рук. Люди сгрудились у фургона. Билл отступил на шаг и споткнулся о мешок с золотом. Из толпы вылетел белый лоскут и приземлился на лицо. Билл снял его, посмотрел: трусы. Женские.

— Что вы делаете? — спросил он.

Ему никто не ответил.

— Стоп! — возопил он во всю мочь. — Вы должны слушать меня!

Они не слушали. Прошло минут пять, прежде чем они успокоились настолько, чтобы расслышать его крик. Билл глянул на Летти — та отступила за мощную тушу Балура. Да, Летти была права. Слишком долго Билл откладывал.

— Я сказал, — сообщил Билл хриплым от крика голосом, — что вы думаете, будто я убил Мантракса.

Новая волна ликующих криков. Билл поднял руки в отчаянной попытке добиться тишины.

— Мы не думаем, — раздался голос из толпы, — мы знаем!

— Потому мы здесь! — прокричал другой.

— Пророк! Пророк! Пророк! — заголосили там и сям в толпе.

Билл понурился.

— Я не пророк! — крикнул он во всю глотку.

Его голос был полон отчаяния и отвращения.

Он поглядел на свои ноги. Дорожная грязь и пыль испещрили башмаки. Доски под ними вытерлись и потрескались.

Толпа затихла. Он посмотрел на нее.

Ее взгляд изменился. Он больше не походил на взгляд юной девушки, устремленный в лицо любимого. Скорее, эта девушка застигла любимого со спущенными штанами, а свою сестру — на коленях перед ним.

Билл судорожно сглотнул. В толпе родилось недовольное бормотание, поплыло к осеннему небу. Оно замирало и опадало, но в среднем росло и делалось злее.

Билл прокашлялся — но не нашел что еще сказать. Он осмотрелся в поисках путей к бегству. Увы. Люди со всех сторон.

— Нет, он не пророк, — послышался голос из толпы.

Та отозвалась эхом. Бормотание сделалось физически плотным. По окружающим фургон телам пробежала дрожь.

— Ты что говоришь? — спросил другой голос, и в нем отчетливо ощущалось близкое насилие.

— Он не пророк, — упрямо повторил первый диссидент.

— Ну, я… — начал Билл.

— Он бог! — прокричал диссидент.

У Билла отвисла челюсть. Он попытался выговорить «нет», но не успел — толпа взорвалась диким ревом. Билл все же закричал: «Нет!» Но толпа уже не слушала. Он посмотрел на Летти. Та трясла головой. Балур потирал лоб. Чуда глядела остекленевшими глазами.

Билл подумал, что на этот раз его почитатели разобьют фургон, — он уже зловеще поскрипывал под натиском истеричного восторга. Равно как и здравый смысл горе-пророка. Билл в отчаянии посмотрел на толпу.

— Я не бог, — тихо выговорил он. — Я идиот, залезший по самую глотку в дерьмо.

Вперед протолкался маленький мальчик. Он встал у самой повозки, не спуская глаз с Билла. Вопреки хаосу вокруг, мальчик — один из всех — все же услышал слова своего героя. Билл посмотрел вниз, в глаза мальчугану. И увидел, как из них пропадают всякая надежда и радость. А на их место приходят ужас и отчаяние.

Билл глянул на Летти. Та наблюдала толпу с гримасой отвращения на лице.

У мальчика задрожали губы. Билл выдавил из себя улыбку, протащив ее мимо засевшего в горле кома, и тихо сказал мальчику:

— Нет. Все в порядке. Если вам нужен пророк — вот он я.

Мальчик застыл, потом нерешительно улыбнулся. Билл отвел взгляд.

29. Последствия

— Лучше б ты просто перед ними повесился, — заметила Летти. — Это было бы гораздо убедительнее.

Билл понурился. А что тут скажешь? Но все же…

— Ведь ты их видела. И что мне оставалось делать? Они в таком состоянии, что, если я разобью их мечту, они разобьют меня.

— Мать твою, ты суть этого заслуживаешь, — проворчал Балур.

Компания все еще стояла у тавматургической повозки. Толпа рассеялась. Маленькие группки бродили там и сям, болтали друг с другом. Все покамест казались счастливыми. Наверное, они так и останутся счастливыми вплоть до минуты, когда явится дракон.

— Может, все не так и плохо, — заметила Чуда.

Все поглядели на нее. Она пожала плечами.

— В смысле — какой вред с их веры? — пояснила она.

— Это вера в бессмысленную глупость, — сказала Летти. — К тому же они одержимы идиотской надеждой до такой степени, что мешают нам жить.

— Хорошо, давайте представим, что вы сумели отнять у них всякую надежду. И как это вам поможет?

— Знаете, у нас теперь есть выбор: либо умереть от лап драконов, либо от рук разъяренной толпы, — сообщила Летти, больше не обращая внимания на слова Чуды.

— Драконы, — изрек Балур, кивая.

Все замолчали. Ящер слегка встревоженно обвел коллег взглядом.

— Но ведь в них суть весь вопрос, разве нет?

Билл подумал, что Летти ошибается. Есть и третий путь. Ведь Мантракса сумели убить. И золото имеется.

— Должен быть другой выход, — сказал он.

— Почему? — спросила Чуда с искренним интересом.

— Потому что оба первых — полное дерьмо.

На губах Летти появилась легчайшая тень улыбки.

— Наш паренек с фермы, возможно, в чем-то прав.

Билл знал, что прав. И потому продолжил:

— А что может спрятать нас? В смысле — по-настоящему. Похоронить там, где никто не вздумает искать?

— Мне имеется думать, что похоронить суть не самое лучшее слово, — проворчал Балур.

— Да заткнись! — посоветовал Билл, мгновенно пораженный собственной храбростью.

Наверное, Балур поразился тоже, поскольку не снял голову Билла с плеч, а в самом деле замолчал.

Чуда с Летти поглядели на фермера с одинаковым скепсисом.

— Я серьезно.

Летти обвела взглядом компаньонов, затем снова посмотрела на Билла, пожала плечами, криво усмехнулась.

— Наверное же, деньги.

— Именно! — воскликнул Билл, взмахнув руками. — У нас же целый фургон денег!

— Стремительно легчающий фургон денег, — заметила Летти.

— Но почему нам должно не хватить их? — вопросил Билл, оборачиваясь к целой куче полных мешков.

Конечно, вполне законный вопрос. Как может не хватить такого на что угодно?

— Похоже, ты не слишком представляешь, сколько у Консорциума денег, — поведала Летти отвратительным учительским тоном. — Ты все время твердишь, что никто ничего не знает про Кондорру. Однако есть кое-что, известное всем: местные драконы богаче богов. Ты говорил про вулкан, где собираются крылатые твари. Клянусь тебе: проклятая дыра забита золотом доверху. Драконы выследят нас у самого края мира. Хуже того, им хватит денег построить несколько новых миров, чтобы только достать нас.

Тут Балур решил, что настало время для остроумия.

— Мы суть ввязались в такой блуд, что мадам борделя уже имеет считать нас зарабатывающими на ее девках.

— Я не уверена, что во всем этом мире достаточно денег, чтобы спрятать нас, — заключила Летти, вероятно решившая быть предельно честной и откровенной. — Но если уж полагаться на деньги, то единственный выход — далеко убежать и купить себе максимально глубокую нору.

Повисла тяжелая тишина. А что сказать, с такими-то перспективами?

А потом, вопреки всему, рожа Балура расплылась в зубастой ухмылке: один за другим поблескивающие клыки открылись погасающему закатному сиянию.

— Что такое? — спросила Летти.

— Ты суть говоришь — очень много денег?

— Ну да, — подтвердила Летти, глядя на него с любопытством.

Ухмылка расплылась еще шире. Ящер хлопнул в ладоши.

— Мы совсем собираемся убивать нам еще одного дракона! — сообщил Балур.

30. Никогда не говори «никогда»

— Нет, — сказал Билл, борясь с подкатывающим к горлу комом желчи.

Такое — никогда больше. Ни за что. Абсолютно.

Летти встала, обошла коллег. Смерила взглядом Балура, потом Билла, потом снова Балура.

Остановилась позади ящера, положила ладонь на его массивное плечо.

— А он прав, — сказала Летти Биллу.

И чуть пожала плечами — будто в знак сожаления. Мол, бывает.

— И как он может быть прав? — воскликнул Билл, воздев руки к небу.

Затем он ткнул пальцем в сторону Мантраксова замка.

— Разве может быть правильной потеря стольких людей?

— С чисто академической точки зрения, — заметила Чуда, — потери, в сущности, были на удивление малыми.

— Малыми? Да ты стараешься успокоить совесть, потому что большинство их — на тебе! — закричал Билл, чувствуя, что подошел к самой критической точке. — Потому что Мантракс сам никого не убил! Только мы! Мы и наши постоянные глупости! А теперь я ответственен за всех собравшихся людей. Я. Не ты.

Он указал пальцем на Чуду:

— И не важно, сколько ты суетишься подле них. Они все смотрят на меня! А вы просите меня повести их на смерть! Убить их нашими же руками. Нет! Я не сделаю этого! Никогда! И можете валить подальше.

Воцарилось молчание. Над головой кружили и перекликались птицы. Постукивали и шелестели на ветру ветки. Те селяне, которые не отошли далеко, обернулись посмотреть: о чем это развопился пророк? Биллу было наплевать. Пошли они все!

Чуда изучала свои ладони. Балур скреб в затылке. Летти с хрустом потянулась, глядя на что-то неподалеку.

Билл решил, что настало время уйти. Да, повернуться к ним спиной и удалиться.

— Ты ведь знаешь, как это сделать, — сказала Летти ему в спину. — Вы с Фиркином обсуждали и это. Разве нет?

Билл пошел быстрее.

31. Полная лопата соломы и дерьма

Это случилось за день до того, как Биллу исполнилось семь. Он тогда чистил загон старушки Бесси, сгребал навоз и солому и, перед тем как взмахнуть лопатой, украдкой поглядывал на Фиркина.

— Что-то молчаливый ты ужасно, — заметил Фиркин после десятой минуты тишины.

Билл не ответил.

— А я вот думал о проблеме скармливания огненной травы селянам поутру. Ведь уют-траву Мантраксу можно доставить только к вечеру.

— Мой папка говорит, что все твои планы идут на хрен, — выпалил мальчишка.

Больше он терпеть не мог. Слишком уж давило ощущение предательства. Папа, конечно, сказал не так. Так бы сказал сам Фиркин, и так он лучше поймет. И почему бы не сказать именно так?

— А-а, — выговорил Фиркин, кивнул и повторил: — А-а.

Затем он подцепил очередную лопату навоза и плюхнул в тачку.

— Значит, ты ему рассказал?

Билл лишь пожал плечами. Не то чтобы рассказал… Но объяснять не хотелось. Хотелось, чтобы объяснил Фиркин.

А тот по-прежнему орудовал лопатой. Билл подумал, что будет лучше, если сказать прямо и в открытую, но не мог набраться сил. А в душе все кипело и давило, и думалось, что вот-вот взорвешься от злости и разочарования. В глотку толкался крик, дикий вопль, и Билл боялся, что расплачется. А лить слезы перед Фиркином не хотелось.

Фиркин остановился, оперся на лопату.

— Похоже, таки идут. Ну да.

И тут же в душе перестало кипеть и давить, но чувство потери и разочарования сделалось еще горше.

— Так что, все это было… — Билл замялся, отыскивая подходящее слово, — враньем?

Мальчишка еще не знал всех слов, описывающих предательство.

Фиркин яростно затряс головой.

— Нет, Билл, нет! Совсем не так. А что сказал твой папка…

— Мой папа не врун! — заявил мальчик с яростной ревностью, удивившей его самого.

Фиркин хохотнул и потянулся к фляжке.

— Нет, Билл. Твой папа точно не врун. И я никогда не говорил, что он врун.

Он надолго присосался к фляжке.

— Твой папка говорит правду. За годы я придумал до хрена планов. И много их обернулось просто дерьмом. И живем мы в долине под засранцами-драконами отчасти потому, что я так и не придумал достаточно хорошего плана. Это правда.

— Так это все… все…

Билл зашарил взглядом по сторонам, отыскивая подходящее определение, уставился на тачку.

— Солома и дерьмо?

Фиркин рассмеялся. Но не обычным смехом — горьким.

— Билл, я не знаю, — сказал он, отсмеявшись. — На самом деле не знаю. Некоторые точно были дерьмом. А может, и все. Всегда трудно сказать наперед, чем обернется план. И да, прорва их полетела в дерьмо. Но бывали и успехи. Иногда. Может, не очень часто. Может, даже «изредка» — неправильное слово. Но успехи на самом деле были. И каждый — прекрасное, ценнейшее сокровище.

Он снова присосался к фляге.

— А некоторые стали прекрасными неудачами. Понимаешь, о чем я? Хотя план не удавался, но добивались другого. Того, чем я горжусь. Как по тебе, есть в этом смысл?

В сумраке грязного свиного загона Фиркин выглядел таким потерянным — не взрослым, а встревоженным отчаявшимся ребенком. Биллу показалось, что глядит на свое отражение.

— Наверное, есть, — ответил Билл, чей гнев и разочарование немного унялись.

Он не то чтобы целиком поверил Фиркину — но хотел верить. И совсем не хотел, чтобы Фиркин оказался вруном.

— Спасибо, — сказал Фиркин и основательно выпил, запрокинув флягу, затем причмокнул и вернул полегчавшую посудину на пояс.

— Значит, мы все-таки можем ограбить Мантракса? — спросил для уверенности Билл.

Фиркин рассмеялся снова — громко и зычно.

— Может быть. Билл, я не знаю. Но попытаться — сможем. В этом и есть прекрасное в жизни и планах. Планировать, рассчитывать на успех, пытаться. Кто знает, что из этого выйдет? Во всем прекрасный хаос. Выйти может что угодно. А может, мы таки сумеем ограбить их всех. Я изучил их. И Мантракса, и Дантракса, и Киантракса, и всю их остальную клятую компанию. Я могу рассказать тебе о них все. Мы можем придумать планы для них всех. Ты можешь придумать планы. А потом…

Он улыбнулся и снова потянулся за флягой.

— Потом — прекрасный хаос.

32. Исповедимые пути и желания Билла

Летти обнаружила его сидящим у канавы, но не подошла сразу, понаблюдала издали. Он сидел, подтянув колени к подбородку, бессильный, сгорбленный, — воплощенное уныние. Он сорвал длинную травину и сплетал из нее тонкий жгутик. Летти вдруг поняла, что ей жаль Билла. Хоть дурак — но добрый. В эту самую минуту за ними наблюдало человек сорок, ожидавших хоть какого указания, чтобы мгновенно и счастливо исполнить веление пророка. Но Билл не велел, не обращал внимания, и вообще, даже если бы знал о затаившихся кругом поклонниках, он и не подумал бы распоряжаться ими. Потому что, Рыг побери, такой уж он по натуре. Добрый дурак. Боги, да его приручить — раз плюнуть. Стоит только захотеть.

Иногда ей казалось: захотеть очень стоит.

Во всяком случае, сейчас надо его обуздать, улестить и использовать.

Она задумалась. Вряд ли будет сложно убедить его. Надо лишь сподвигнуть паренька взглянуть на дело с ее стороны. Немного лапши на уши — и станешь богатой. Балур целиком одобрил бы такой подход. И был бы прав. К чему усложнять простое и ясное? Если искать премудростей в выеденной скорлупе — долго не проживешь. Этот мир — место жестокое и безжалостное. Хуже того, требующее жестокости и безжалостности. Потому мир неизбежно убьет наивного простофилю Билла.

Но парнишку так жаль…

Летти наблюдала за тем, как он сплел причудливый узел, положил наземь, сорвал новую травинку.

Она внезапно заметила, что и сама, не отдавая себе отчета, нагнулась, сорвала травинку — и перекрутила, смяла ее. Никаких причудливых узлов, только неряшливые сгибы. Летти отшвырнула траву и пошла к Биллу.

— Билл!

Он дернулся, заслышав ее голос, но не обернулся. Летти приблизилась, ступая очень осторожно, словно подкрадывалась к кролику. Одно неверное движение, и вместо ужина — сверкающие кроличьи пятки.

— Они это сделают, — сказала Летти. — С тобой или без тебя. Надеюсь, ты уже понял. Балур завелся. Он попытается ограбить Дантракса.

Билл наконец обернулся. Посмотрел в ее глаза.

«Проклятье, снова как обиженный щенок», — подумала Летти.

— И ты опять взваливаешь ответственность на мои плечи, — сказал он и горько усмехнулся. — «Билл, помоги, а то они будут на твоей совести»!

Летти подкралась и встала у края канавы. И захотела коснуться Билла. Сперва она воспротивилась желанию: личное и так уже слишком перемешалось с работой. Но потом поддалась — и положила руку ему на плечо. Он задрожал под ладонью, словно пронизанный внезапным током.

— Брось упрямиться, — посоветовала Летти. — Это же такой шанс для тебя! Мантракс — не единственный дракон, гадящий на людские жизни. Все драконы стоят друг друга. У нас есть возможность навредить еще одному. А ты сможешь помочь людям, идущим за нами.

— А мне показалось, ты считаешь их всех уже покойниками.

Билл не то чтобы огрызнулся — но слова прозвучали агрессивнее обычного.

Летти кивнула, но руку с его плеча не убрала. Так было теплее этим безрадостным холодным днем.

— Да, — призналась она. — Вероятно.

Она слегка качнула головой. Самую малость. Но Билл заметит. Обязательно.

— Кто знает, может, если мы причиним достаточный ущерб…

Билл рассмеялся — по-прежнему цинично, но ощутимо теплее и искреннее. Летти знала, что он чувствует на самом деле. И чего хочет.

— Ты считаешь, мы сможем ушатать весь Консорциум? Честно?

— Честно? — повторила она, чуточку улыбнувшись. — Нет. Не сможем.

Она выдержала паузу. Пусть он поймет, что это всерьез.

— Но думаю, мы способны сильно навредить им. С твоей помощью мы заставим их подумать дважды, прежде чем гнаться за нами.

Он ответил не сразу. Откинулся назад, задумавшись.

Хороший знак.

— Билл, ну давай же! Ты ведь знаешь: ты можешь помочь нам! И это важно. Ты же знаешь, чего на самом деле хочешь.

Она крепче сжала его плечо.

— Не поддавайся страху.

Летти не раз — далеко не раз, если уж на то пошло, — соблазняла мужчин. Но настолько грубо, напористо и бесцеремонно — никогда. Оттого было неловко, даже тошно. Хотя Летти собиралась сыграть честно. Проклятье, у парнишки замечательные мышцы: сухие, твердые, красивые.

Летти сама толком не понимала, что творится в ее голове. Может, так оно и происходит — превращение в лучшего человека? Через слабость?

Билл все еще молчал. Летти облизнула губы. В рассудке клубились тучи слов, но до глотки ни одно не добралось. Все — не те. Значит, остается сохранять нейтрально-благожелательный вид. И смотреть, как все летит в пропасть.

Летти выругалась про себя.

Билл поглядел на связанный из травы узелок в своих руках. Летти он показался немыслимо сложным. Начало переходит в конец. Непрерывная причудливая петля.

Билл проследил за взглядом Летти. И сквозь хмарь на его лице прорвалась улыбка.

— Мама научила меня делать их. Это «вечный узел». Она связала такой моему отцу, когда он попросил ее руки. Он носил узел на шее в день свадьбы.

Летти не понимала, куда клонится разговор, и потому решила поддаться его течению.

— Мило, — поддакнула она.

И ободряюще улыбнулась.

— Однако в конце концов все они гниют, — сказал Билл, отшвыривая скрученную траву. — «Вечные»! Какая чушь!

Он отвернулся, посмотрел на бурую от грязи воду в канаве.

— Эти люди… ну, которые пошли за мной, они ведь умрут в любом случае?

Внезапный поворот застал Летти врасплох. Она промолчала, не зная, что сказать.

— Я так и думал.

Она закрыла глаза. Рыг бы побрал все это!

— Побежим — словят. Спрячемся — найдут. Начнем драться — сотрут в порошок.

С каждой печальной очевидностью голос Билла звучал все унылее.

Летти задумалась над тем, как объяснит неудачу Балуру.

— Остается только обокрасть их! — неожиданно заключил Билл.

Она поглядела на него. А он — на нее. В его глазах не светились ни надежда, ни радость — но Летти безошибочно распознала отблеск прежнего огня. И больше живости, чем за всю прошлую неделю.

— Я хочу хоть как-нибудь навредить им. Конечно, сил у нас с гулькин нос и план может полететь Сую в задницу, но все-таки у нас есть шанс насыпать драконам соли под хвост!

33. Пророк дохода

— Ладно, — утвердил Билл. — Слушайте, как оно все складывается.

Чуда не могла представить, каким же образом Летти удалось его убедить. Умеет, ничего не скажешь.

Все снова сидели на тавматургической повозке. А та катилась по тропе в авангарде длинного хвоста последователей, разросшегося пуще прежнего, — пока Билл сомневался у канавы, пришло еще тридцать душ.

Чуда подумала, что вскоре надо вернуться к народу. У нее долг перед этими людьми. Забота о них — малая плата в счет него.

Долг перед вдовами.

Вдовцами.

Сиротами.

Она закрыла глаза, отгоняя жуткие мысли.

— Прежде всего, учтите: мы с Фиркином всего не обговорили, — предупредил Билл. — Он предоставил информацию о Дантраксе, но до полноценного плана мы так и не дошли. Так что мой нынешний план я собрал сам по имеющимся фактам.

Чуда подумала, что это скорее плюс, чем минус.

— Так иметь сообщать нам уже план, — проворчал Балур. — Суть хватит предварительных ласк.

Да, временами и аналезы могут выдавать здравые мысли.

Билл вздохнул, тряхнул головой.

— Дантракс живет в центре озера Африл. На острове. Один. Без охраны. Без замка.

— То есть он суть гребаным идиотом! — провозгласил Балур и хлопнул в ладоши.

Хлопок отдался в самом нутре Чуды.

— У него нет охраны, потому что нет нужды в охране, — заметил Билл. — В озере Африл живут левиафаны.

Чуда с интересом глянула на него, оторвавшись от созерцания рытвин и луж.

— Левиафаны?

— Тебе они понравятся, — заверил Билл, усмехаясь и поглядывая на Летти. — Рыбы-монстры. Никто не знает, откуда они взялись. Говорят, когда-то они были обычными рыбами, а потом драконьи объедки стали падать в озеро, рыба к ним приохотилась, сделалась жирнее и больше, а чем больше становилась, тем сильнее любила мясо.

Чуда усмехнулась. Она умела распознавать лапшу для ушей простодушного населения. Однако нелепые байки о происхождении левиафанов не исключали существования этих рыб и их научного интереса. Возможно, удастся раскрыть их истинное происхождение, наблюдать их ритуальное поведение, связанное с поглощением пищи и совокуплением, выяснить, как они размножаются. Возможно, удастся проникнуть под окружающий их покров тайны, развернуть его чешуя за чешуей.

В памяти всплыла пещера Мантракса. Протянутые руки на волосок от восхитительной чешуи. И — ничего. Ей не позволили. Не дали.

Но вдовы.

Вдовцы.

Сироты.

— Погодите, — прервал Балур ее задумчивость. — Значит, озеро суть полнится гигантской убийственной рыбой?

— Да, левиафанами, — подтвердил Билл.

— И там суть рыбацкая деревня?

— Скорее город. Да.

— Я пребываю в удивлении: они суть заменяют рыбаков каждодневно? Или туда имеют съезжаться рыбаки, одержимые самоубийством?

Билл закатил глаза — хотя вопрос показался Чуде разумным.

— Они ж большие! Потому держатся глубоководья. Пока рыбаки не отплывают от мелей, ловят мелочь — все в порядке. Беда начинается, если хочешь попасть на остров.

— И как тогда попасть на остров? — поинтересовалась Летти, глядя на Билла, будто зачарованная.

Странно. Она редко позволяет себе так увлечься и раскрыться.

— Непросто — но возможно. Дантракс, как и все драконы, жадный урод. Он дерет семь шкур со всех, кто живет вблизи озера. Обдиркой занимается гарнизон его стражников в городе. Будучи драконом, Дантракс еще и ленивый урод. Ему недосуг возиться с мелочью. Собирать дань каждый день — слишком большая работа для гигантского мешка чешуи с дерьмом. Он любит все сразу, большой приятной суммой. Потому все золото лежит в гарнизоне Африла, пока не настанет время ежегодного плавания по озеру.

— Но как же левиафаны? — спросила Летти, подавшись вперед и уперев подбородок в ладони.

Чуда подумала, что, если в эту минуту Билл предложил бы ей съесть конфетку с ладони, Летти наверняка согласилась бы. Что это — любовь? Жадность? Слепое обожание?

Честно говоря, романтические отношения оставались для Чуды предметом загадочным. В детстве она их не могла себе позволить. Тогда не было места ничему нежному, доброму или хотя бы приятному.

Ну а после…

После пришлось уживаться с последствиями такого детства. Потому — никакой романтики, хотя масса профессоров и студентов живо заинтересовалась яркой и необузданной дикаркой, приведенной деканом.

А сейчас… слишком уж она глубоко ушла в науку. Исследования давали цель в жизни. Сосредотачивали. Позволяли контролировать себя. А расслабляться, терять самоконтроль — нельзя.

Потому что вдовы.

Вдовцы.

Сироты.

— У гарнизона — тяжело бронированный корабль, который доставляет золото к Дантраксу, — сообщил Билл, глядя на Летти еще пламеннее, чем она на него. — Левиафаны нападают, но не могут прогрызть броню.

У Билла все звучало так просто. Так легко склеить воедино разбитые мечты о богатстве и свободе. Чуда попыталась мысленно отступить на шаг и окинуть план взглядом со здравого расстояния. Когда Билл описывал прошлый план, все тоже звучало очень просто. А жертв оказалось порядком.

Вдовы.

Вдовцы…

Чуда встряхнулась, силой воли задавив жалостную ноту. Нельзя ныть и кусать себя же за пятки! Надо подумать, что принесет новый план людям, увязавшимся за доморощенным пророком. Наверняка Летти пообещала Биллу помочь людям, раз сумела его убедить. А он наверняка искренне говорил, что переживает за них. Может, ответственность и свалилась на его голову непрошеной, но ему хватило совести честно ее нести. Вопрос — куда его могут завести Летти с Балуром?

А сама Чуда? Она на самом деле видит в новом плане возможность спасти людей? Или дело лишь в желании увидеть и пощупать нового дракона?

А может, лучше не копаться в себе, определяя свои истинные желания, а подумать о стрессе, вполне вероятном при новой авантюре? Останется ли она, Чуда, безопасной для окружающих? Сможет ли гарантировать жизнь и здоровье людям, которые окажутся рядом?

«Конечно!» — крайне резко ответила Чуда самой себе.

Ха! Но ведь была пещера Мантракса, правда? Сколько ни тверди и ни приказывай себе, сколько ни тренируйся — там, в глубине, огонь по-прежнему жив.

А если он жив… тогда Чуда по-прежнему несчастная полубезумная девчонка, которую вытащили из дикой степи в цивилизацию.

Она вздрогнула, пытаясь отогнать назойливые сомнения. И заметила, что Балур смотрит на нее.

— С тобой суть все в порядке?

Она вздрогнула снова, уже не так судорожно.

— Все в порядке. Озябла немного, только и всего.

Все по-прежнему не сводили с нее глаз. Надо отвлечь внимание.

— Значит, у гарнизона украсть легче, чем у дракона? — спросила она.

Чуде и в самом деле казалось, что легче, — хотя разница, вероятно, в нескольких процентах.

— Не в том дело, — сказал Билл. — Золото в гарнизоне — это лишь годовой сбор. Настоящее сокровище — с Дантраксом посреди озера.

— За левиафанами? — спросил Балур.

— За ними, — подтвердил Билл.

— И твой план суть подразумевает нас переплывающими озеро, полное смертоносной гигантской рыбы? — продолжил Балур.

— Да.

— Я знаю, мы не имеем вдаваться в глубокие детали, но пока мне план считается дерьмоватым, — подытожил ящер.

Чуде хотелось согласиться. Любой план, подразумевающий победу над небольшой армией, озером, полным монструозной рыбы, и огромной огнедышащей ящерицей на острове, — по меньшей мере сомнителен.

— Вы сперва выслушайте нашего фермера! — посоветовала Летти.

Но воображение Чуды снова унесло ее вдаль. Ей представились мешки золота. Они, конечно, обещали свободу от Консорциума. Но только ли ее?

Хотела ли она, Чуда, разбогатеть? Раньше подобные мысли никогда не приходили ей в голову. Она не слишком задумывалась о деньгах. Университет платит стипендию, покрывающую расходы на еду и новую одежду, если в старой образовывалось больше дыр, чем общество считало приемлемым. Но за книги платить не приходилось. И за припасы для нынешней экспедиции. Университет позаботился обо всем.

По-настоящему она желала лишь знаний. А они лежали за озером, на острове.

— Думаю, оно того стоит, — подтвердил фермер, ухмыляясь. — Какая часть плана с Мантраксом, по-вашему, действительно сработала?

— Золото с нами, — сказала Летти, похлопав соседний мешок.

— Это да. Но с ним пришла и нелепая проблема с толпой.

Билл обвел взглядом компаньонов. Чуда подумала, что он выдерживает драматическую паузу. И где тот унылый потерянный паренек, немногим раньше убежавший от неприятных вопросов?

— По-моему, единственная безукоризненно сработавшая часть плана — это уют-трава, — продолжил фермер. — Мы засунули зелье в корову, а корову — в Мантракса, и он отключился так, что не включился, даже когда Балур разносил его, к сиськам Вруны.

— Все равно суть считается, — отчасти смущенно проворчал ящер.

— Ну конечно, полностью, — кивая, великодушно согласился Билл.

— То есть мы отключаем Дантракса, — подытожила Летти, словно вычеркивая пункт из воображаемого списка.

— Именно. Притом не нужно приканчивать дракона и разъярять Консорциум еще сильнее.

Чуда подумала, что это уж слишком оптимистично. С другой стороны, ей достанется еще один бесчувственный дракон для близкого изучения. На этот раз живой.

Вопреки всем сомнениям она ощутила прилив энтузиазма.

— Но как мы засунем в него зелье? — спросила Чуда.

— Сейчас. Потерпите меня еще немного, — продолжил Билл. — Итак, Дантракс, как и Мантракс…

— Погоди-ка, — прервал Балур. — М-антракс и Д-антракс. Это суть и в самом деле честно их имена? Откуда они имеют взяться?

— Это честно их имена. Откуда они — не имею понятия. Меня заботит только возможность ограбить драконов, а не то, откуда и почему у них такие имена, — ответил Билл, пожав плечами.

«И очень жаль», — отметила про себя Чуда.

— В общем, возвращаясь к нашим баранам, я хотел сказать, что Дантракс любит летать по окрестностям и наблюдать за своими владениями.

— То есть мы суть плывем на остров, пока он летает, и крадем золото? — предположил Балур.

— Нет. Не складывается по времени, — не моргнув глазом срезал Билл. — Мы теперь знаем, сколько его нужно, чтобы загрузить повозку золотом.

Чуда знала. Шесть замечательнейших часов, чтобы исследовать великолепного мертвого Мантракса. А может, на этот раз будет дольше? Если уж Дантракс живет один, сколько нужно дней, чтобы стражу встревожила его странная голодовка? Если Дантракс правит, запугивая всех и вся, пройдет много времени, прежде чем стража рискнет проведать хозяина. А наварить достаточно зелья труда не составляет…

— Но мы можем использовать его облеты, — сказал Билл, прерывая поток ее фантазий. — В это время Дантракс ищет коров, чтобы пообедать, и людей, чтобы запугать.

— А, он ест коров, — констатировала Летти, улыбнувшись. — И мы отравим корову. Резонно.

— Нет! — отрезал Билл, безапелляционный даже с Летти.

Чуда подумала, что он уже получает удовольствие от власти. И это встревожило бы ее всерьез, если бы не мысли об острове, о многих днях наедине с драконом…

— Откуда нам знать, какую корову выберет Дантракс? — сказал Билл. — Отравить всех у озера мы не сможем. Их слишком много. Потому остается одно. А именно то, что драконы любят больше коров и запугивания слабых. Что же это?

Билл напомнил Чуде профессора, увлеченного лекцией, вдохновенно вещающего о любимом предмете исследований.

Балур открыл рот.

— Золото! — опередил ящера Билл — как и ожидала Чуда. — Они жаждут золота. И когда Дантракс увидит золото, то примчится мгновенно.

Повисла тишина. К своему удивлению, Чуда обнаружила, что улыбается посреди этой тишины. Ведь и в самом деле — без малого гениально! Это дошло и до Балура, судя по страху в его глазах, и до Летти, понявшей, что чересчур много позволила парнишке-фермеру, и до него самого, широко и беззастенчиво ухмыляющегося. Биллу стоило немалых усилий подвести компанию к центральному пункту плана — и он знал, с каким трудом этот пункт уложится в головах. Билл просчитал их реакцию наперед.

— Мы имеем отдать ему наше золото? — почти робко спросил Балур.

«Ха, неужели ты возразишь? Ты ведь целиком подписался на новую авантюру. Поставил на Билла все».

— Мы используем наше золото как наживку, — заявил Билл с безжалостным спокойствием.

— Но когда рыба съедает наживку, той суть больше не имеется, — возразил ящер.

— А куда дракон унесет золото? — спросил Билл, по-прежнему ухмыляясь. — На остров. А куда направляемся мы?

— Ага, имею понимать, — пробормотал просветленный вдруг ящер.

— Но как мы попадем туда? — спросила еще не достигшая просветления Чуда.

— Ха! — Билл лукаво поглядел на тавматобиолога, затем перевел взгляд на Летти и спросил: — Догадайтесь, кто будет сидеть в сокровище, вооруженный флягами с зельем из уют-травы?

Балур раскрыл пасть и молча закрыл ее.

— Ты хочешь спрятаться среди золота? — удивленно спросила Чуда.

Да, идея несложная. И кажется донельзя простой. Но часто простое в теории оказывается никуда не годным на практике. К примеру, есть старый рецепт вырывания зуба: привязать его к дверной ручке и резко захлопнуть дверь. Все слышали — но кто пробовал?

— Ты хочешь, чтобы Дантракс отнес тебя на остров сам?

Биллу хватило скромности показаться в этот миг слегка смущенным.

— Э-э, ну, на самом деле — не только меня, но и Летти.

Чуда усилием воли подавила желание закатить в отчаянии глаза.

— Что? — прорычал Балур, мгновенно заводясь. — Ты ищешь украсть еще один мой подвиг? Хочешь забрать мою праведную славу?

— Нет, конечно нет! — поспешно заверил Билл, впервые за последний час выглядящий сконфуженным. — Причина, по которой только я и Летти… в общем, причины две: прежде всего, мы достаточно маленькие, чтобы втиснуться в сундук вместе. Ты не поместишься. А вторая связана с тем, что попасть на остров — не самое сложное.

— Не самое? — спросила Летти, похоже все больше жалеющая, что доверилась фермеру Биллу.

— Самое трудное — это убраться с острова.

Билл поглядел на Балура и улыбнулся.

— Потому я и хочу, чтобы ты угнал у стражи бронированный корабль.

34. Сундук мертвеца

В своей жизни Летти приняла много прискорбно неверных решений. Например, однажды она презрительно спросила атамана огромного бандитского сборища: «Значит, эта жалкая горстка голодранцев — твоя армия?» Хотя знала, что под рукой атамана — десять тысяч умелых, хорошо оснащенных бойцов. А еще Летти случилось пойти на свидание с полутроллем. И допустить Балура на кухню. Как результат — в жизненном опыте Летти возник список поступков, которые никогда нельзя повторять даже под угрозой сваренного Балуром карри. Однако список оставался умеренным и удлинялся с благоразумно малой скоростью. Летти была жива и здорова — в отличие от очень многих коллег.

Но, несмотря на огромный опыт выживания и множество оставленных за спиной миль, Летти всерьез опасалась, что затея Билла станет финальным пунктом списка.

Сундук стоял посреди широкой поляны. Лучше всего его описывало слово «солидный». Дубовые доски, железные полосы, шесть футов в длину, пять — в ширину. Сундук притащил некий фермер, уложивший в это чудовище все пожитки и взгромоздивший его на телегу, едва не надорвав пуп лошаденке, вынужденной волочь монстра. Тот излучал ауру древности и был здорово истерт за многие годы пользования. Любимое семейное сокровище. Такое не бросают. В дерево врезаны инициалы, от времени уже неразличимые. И тем не менее сундук отдали по первому слову Билла, а все пожитки бесцеремонно высыпали в телегу. Но фермер выглядел довольным. Его жена все твердила про необыкновенную честь. А сын с дочерью немо стояли и восхищенно таращили на Билла ошалелые от обожания глаза.

Билл, пожалуй, смутился по-настоящему — хотя, вероятно, и не так сильно, как мог бы неделю назад.

И вот он склонился над сундуком, погруженный в приготовления.

— Если эта штука убьет меня, вина целиком на тебе, — заметила Летти.

Билл вздрогнул, поглядел на нее, оторвавшись от своего занятия, — похоже, не услышал, как она подошла. Летти покачала головой. Из них двоих она воистину как лев среди агнцев, и при этом лишь она по-настоящему обеспокоена.

— Да не должна, — заверил Билл, искренний, как божий день. — Я обил стены всеми тряпками, какие смог найти. При долгом падении, конечно, не спасет, но смягчит существенно. Притом дубовые доски в стенках — толщиной в три дюйма. Дантракс не расплющит, когда схватит. Чуда так подсчитала. Да и не захочет он. Балур с Чудой изобразят, будто барахло прямо вываливается наружу — ну, ожерелья всякие и прочее.

Сундук лежал, окруженный мешками добытого с таким трудом золота. Пара мешков слегка приоткрылась, и золото сверкало на солнце. Его вид причинял Летти почти физическую боль. Сами, по своей воле — и отдадут. Выбросят.

Конечно, она понимала зачем. Это вложение капитала. Способ удвоить выручку. Но все равно душа болит и ноет, будто после очередного прискорбно неверного решения.

— А если явится кто-то другой? Не Дантракс?

— Тогда Балур ему отсоветует к нам приближаться, — заметил Билл, снова глядя на сундук.

Летти скривилась. Вряд ли Билл понимает, что именно Балур имеет в виду под словом «отсоветовать». Хотя часть Летти — причем большая, если уж честно, — совсем не хотела, чтобы Билл понял. Нельзя допускать, чтобы Балур быстро заразил парня цинизмом и жестокостью. А лучше, чтобы не заразил вообще.

Вдруг Летти улыбнулась. Не чудесно ли: сама загнала Билла на роль вождя секты и изобретателя планов грабежа — но не хочет, чтобы он сделался циничным и жестоким. Ох ты ж, святые боги!

Билл заметил ее улыбку — и, конечно же, понял по-своему.

— Видишь, — сказал он, — главное — отважиться! Так держать!

Летти улыбнулась снова. Он такой наивный. Надо снова в чем-нибудь усомниться, а то еще примется нахваливать, подбадривая.

— А ты уверен, что можно оставить Балура с Фиркином во главе толпы? Ты же помнишь, что вышло в прошлый раз.

— С ними теперь будет Чуда.

— Конечно, она ведь зарекомендовала себя очень надежным партнером, — сказала Летти, смеясь.

— Я подумал: будет лучше, если она попадет на остров после того, как Дантракс беспробудно заснет, — заметил Билл, не глядя подруге в лицо.

Может, не такой уж он и наивный? Увы, все растет и портится. Тут и Балурова влияния не надо.

От сомнений в невинности Билла Летти спасло появление Чуды и громыхающей тавматургической повозки.

— Думаю, я сделала все нужное для вас, — объявила тавматобиолог с радостной улыбкой.

Радость насторожила Летти. В общем-то, реакция Летти на чужое веселье нередко пугала всех вокруг. У нее был пунктик насчет похабных ухмылок. Слишком много их она повидала. При виде самодовольно кривящихся губ ей очень хотелось лишить их хозяина мужских достоинств.

Тавматургическая повозка лязгнула и остановилась рядом с хозяйкой. Чуда принялась осторожно выгружать стеклянную посуду.

— И что это? — спросила Летти.

Не то чтобы она не знала ответа… Но ей предстояло залезть в тесный ящик, который могут швырнуть далеко и сильно. Идея сунуть туда еще и хрупкие бутыли, полные мощного наркотика, не добавляла надежды и спокойствия.

— Зелье из уют-травы, — пояснила Чуда и, заметив озабоченность Летти, добавила: — Я знаю: стекло, конечно, не слишком подходит к обстоятельствам — но университет снабдил меня только стеклянной посудой.

Столько простодушия, святые боги, хоть ты бери и удави им ученую дуру! «Не тебе, конечно, лететь с зельем!» — хотела рявкнуть Летти.

Все же она справилась с собой и лишь холодно осведомилась:

— А если Дантракс уронит нас?

— Обивка, — сказал Билл.

Но не слишком убедительно.

— Чудесно, — подытожила Летти. — Значит, если я не разобьюсь, не расплющусь, не буду съедена, то заимею шанс удушиться испаряющимся зельем.

Билл превратился в воплощенное уныние. Он уставился на Летти щенячьими глазами. Та мгновенно разъярилась, ткнула в него палец и потребовала:

— Немедля прикажи своим идиотам-фанатикам снабдить нас бурдюками для воды!

— Нельзя! — окрысилась Чуда. — Люди же идут пешком! А воду можно запасать только в попадающихся на пути ручьях. Иметь запас воды — важно для выживания!

Нож оказался в ладони Летти прежде, чем она обдумала слова Чуды. И не из-за самих слов, а из-за их тона.

Хоть бы эта дура поскорее сорвалась опять. А тогда…

Но не сейчас. Пусть живет пока. Вон, смотрит на Билла, надеется, что он скажет последнее слово. Нехорошо было бы выпускать ей кишки на глазах у Билла. Ему еще далеко до такого уровня, хм, жизненной правды.

Билл пожал плечами, по-прежнему возясь с дурацкой обивкой.

— Мне не хотелось бы ничего у них просить. Получается, будто они приносят мне дань. Жертву на алтарь пророка. И тем больше думают обо мне как о защитнике или вроде того.

— Но чем больше они думают так, тем позже наступит день, когда они разорвут тебя, самозванца, в клочья. Ну объясни же мне, отчего ты не хочешь казаться защитником?

— Я не хочу извлекать выгоду из их слепой веры.

Летти вдохнула глубже, чтобы успокоиться.

— Весь твой план построен на том, чтобы Фиркин подзудил толпу отвлечь стражников Африла. Тяжело вооруженных стражников. Безоружной толпой. Уже поздновато тревожиться о злоупотреблениях слепой верой.

— Но ведь с ними будет Балур!

Летти честно попыталась не рассмеяться.

— Ты плохо знаешь Балура. Ему трижды плевать на то, сколько стражников и фермеров отдаст концы.

— Но я тоже буду там, — сказала Чуда, похоже еще не решившая, обижаться ей или нет.

— Ты собираешься жарить им мясо? Или их самих?

Глаза Чуды на мгновение полыхнули яростью. И еще настоящей болью. Так глядит человек, когда разрубишь ему грудь и воздух из легких с присвистом выносится наружу. Как хорошо, что нож уже в ладони, потому что через секунду Чуде предстоит узнать, каково это. Правда, Чуда очень уж проворно швыряется огнем…

Затем Чуда развернулась и ушла. Мгновение спустя повозка загрохотала, катясь следом, и в ее покачивании ощущалась виноватая неловкость, словно магическое устройство сожалело о ссоре.

— Жестко ты ее, — заметил Билл, наконец отрываясь от сундука.

Он грузил туда бутылки. Интересно, удосужился ли Билл заметить, что именно он загнал Летти в тупик и довел до белого каления?

— Ей толпа дороже нас, — сказала она.

К сиськам Вруны желание сделаться лучше и чище! Летти отнюдь не хотелось умирать ради всеобщего блага.

— Она знает нас всего на пару дней дольше, чем их, — сказал Билл, пожав плечами. — А мы вполне способны позаботиться о себе.

Летти скептически посмотрела на сундук. Позаботиться о себе, мать твою! Летя в этом гробу.

Билл проследил за ее взглядом и усмехнулся.

— Давай попробуем вместе!

Он схватился рукой за край, перелез внутрь и уселся, скрестив ноги. Летти тяжело вздохнула, но последовала примеру и уселась напротив Билла. Не сказать, что внутри уж очень тесно, — но и просторным сундук не назовешь. А вокруг, между прочим, хрупкое стекло с отравой, завернутое лишь в тонкие тряпки.

— Ах, мило, — пророкотали сверху, — суть наблюдать пару голубков, устраивающих уютность в гнездышке.

— Балур, — нежно заметила Летти, — если бы твои яйца подходили по размеру, я бы отрезала их и употребила как шары здоровья.

— Все дело суть в твоих по-мужски больших руках, — раздумчиво сообщил ящер. — В них даже самое большое имеет казаться малым.

Летти не обратила бы внимания на оскорбление, не заметь она, что Билл украдкой глянул на ее руки.

— Ну, если кто-то привык к ощущению мужских рук на своих яйцах… — начала Летти.

Но не закончила. Балур склонился над сундуком, улыбнулся настолько нежно, насколько позволила полная клыков пасть, и с лязгом захлопнул крышку. Внутри грохот ударил по барабанным перепонкам. Билл скорчился, прижав ладони к ушам.

— Суть время начинать, — сообщил приглушенный дубовыми досками и тряпками голос Балура. — Скоро Дантракс будет предпринимающим обыденный послеобеденный моцион.

Пусть и три дюйма дуба, пусть тряпки — но Летти была твердо уверена, что ящер расслышал ее лютый крик: «Сукин ты сын!»

35. Надо всем

Дантракс расправил крылья и закружился высоко над озером Африл. Восходящие потоки играли под ним, будто шаловливые любовницы, поднимая все выше. Да, это как совокупление с ветром. Стихия низка и мелка в сравнении с великим Дантраксом, по праву оседлавшим, подчинившим себе ветер, сделав его тягловым животным.

Мимо пролетела птица, нагло игнорируя превосходство Дантракса. Тот щелкнул зубами, выхватывая тварь из воздуха. Да, кусочек ничтожный. Дракон ненавидел птиц. Пошлые существа, претендующие на место среди…

Мысли дракона прервал свирепый приступ кашля. В воздухе заплясали искры.

Дракон отчаянно взмахнул крыльями, поднимаясь выше, к самым тучам. Что они великому? Тусклый пар. Да плевал он на тучи! Плевал на…

Дантракс закашлялся снова. Проклятая птица! Перья засели в глотке и щекочут. С кашлем вылетел новый сноп вялых искр. Дракон изогнул шею, мощно кашлянул. Из пасти вылетели перья и небольшое черное облачко. Дантракс снова ударил крыльями, поспешно удаляясь от мерзости.

Он сам толком не помнил, в какой день и час потерял свое пламя. И не сказать ведь, что часто им пользовался. Когда был моложе, да-а-а. В молодости палил буквально все. Положив глаз на Кондорру, он и прочие драконы Консорциума явились в долину в облаке лютого пламени. Мир блистал перед ними, а они испепеляли его. Не осталось нетронутым ни единое дерево. Ни одно поле. Ох, как величественен, могуч и неукротим был огонь Дантракса! Временами, когда на поклон являлись послы из соседних Винланда или Батарры, пламя вырывалось само. Эдакие мощные непроизвольные извержения. Он был знаменит ими. Приступы огня великого Дантракса стали притчей во языцех.

Но со временем надобность в огне отпала. Народ запуган, подчинен. Золото плывет обильно и без помех по дорожке, хорошо накатанной страхом и привычкой. Остается сидеть на острове, закидывать в глотку коров и наслаждаться простыми удовольствиями сокровищницы.

Где-то посреди сонных ленивых лет благополучия пламя покинуло Дантракса. Остались искры и дым. Если об этом узнают…

Но они не узнают. Откуда? Дантракс неизмеримо выше их. Их нечего бояться. Они — ничто. А он — могуч. Огонь был лишь ничтожной частью его арсенала. Зубы — как бритвы. Когти покрыты золотом врагов и режут стальную броню, словно бумагу. От одного удара хвостом рассыпаются дома. Дантракс неуязвим, неудержим, непобедим. Он — Дантракс.

Дракон закашлялся снова. Наружу вылетело очередное облачко черных перьев. В глотке жгло. Увы, всего лишь желчь. И ничего больше.

Дантракс продолжал мерно взмахивать крыльями, хотя единственным его желанием было вернуться на остров и закопаться головой под тысячу корон.

И вдруг он увидел под собой…

Хм, а как же это возможно?

Неужели?

И все-таки… рассыпанное по поляне… оно? Но как? Откуда? Состояние проезжего купца? Отобранный разбойниками куш?

Чем бы это ни было, сверкало оно как золото.

И чье бы это ни было, теперь оно принадлежало Дантраксу.

Дракон сложил крылья, вошел в пике и отправился за добычей.

36. Вира

— Прости, — сказал Билл, по самым скромным оценкам, в четырехсотый раз.

— Послушай, — посоветовала она, — я понимаю твое желание выглядеть истинным джентльменом, оно тебе идет, честное слово. Но если ты собираешься извиняться всякий раз, когда твоя нога скребнет по стеклу, честное слово, мне это очень скоро надоест.

«Очень скоро. Ха!» — добавила Летти про себя.

— Э-э, прости? — выговорил Билл.

— Да заткнись же! — взмолилась Летти, искренне обрадованная кромешной темнотой внутри сундука.

Летти не хотела, чтобы Билл заметил улыбку, невольно приползшую на лицо.

— Ты улыбаешься, — сообщил он.

Сволочь!

— Представила, как ты запищишь, когда я отрежу твои неуклюжие пальцы и забью тебе же в глотку!

Наверняка проклятый фермер скорчил насмешливую гримасу. Как пить дать. Но уж постарался, чтобы гримаса не звучала. Мудак!

Фу, какая духота. И он рядом. От него — словно жаркий ветер, и все сильнее.

— Хочу сказать, — сказал Билл, — что свирепый вид очень тебе идет.

Летти предпочла не отвечать. Если язвить в ответ, можно распалиться и не выдержать. И учинить нехорошее. Осмелел в темноте наш Билл. Летти пошевелились, скребнула по чему-то ногой.

— Прости, — сказала Летти.

Он рассмеялся. До нее же наконец дошло, что она ткнула ногой в стекло.

— Да заткнись же, — повторила она, но на обычную ядовитость не достало сил.

Летти в сердцах обругала себя. А Билл все смеялся — тихонько, но сочно.

Боги, до чего же жарко в сундуке! Не следовало напяливать кольчугу. Но как же можно поджидать Дантракса совершенно незащищенной? Будешь сидеть и нервничать попусту.

Она передвинулась, снова ощутила, как нога скребнула по чему-то, и вовремя прикусила язык.

— Это был я, — сообщил Билл.

— Так я и не прошу прощения.

— Я бы обиделся, если бы попросила.

Прокляни Суй его хозяйство, да он же флиртует! Тут лежишь, ждешь, пока тебя схватит и унесет дышащий огнем смертоносный ящер, а этот поселянин нашел подходящее время набраться уверенности и заигрывать!

Сиськи Вруны, это у него гениальное тактическое чутье или повезло дураку? Но ведь улучил именно то мгновение, когда Летти вовсе раскрыта и беззащитна. Она закрыла глаза. Мать его, какая разница! Все равно темень как в заднице.

Летти открыла глаза снова. Не смешно ли? Ведь наемница же. Ветеран сотни стычек и битв. На руках — кровь самое малое тысячи людей. А может, и двух. На пути к этой проклятой богами долине Летти оставила кровавый след через три страны. О ее делах рассказывают шепотом, озираясь.

Если она хочет получить что-нибудь, то просто забирает.

Билл издал звук. Наверное, собрался порадовать новым откровением. Но не успел. Летти разогнулась, подалась вперед, проскользнула мимо бутылей на стенках — и легла на Билла, прижала свои губы к его губам. Мягким. А щеки грубые, щетина колется.

Летти крепче прижалась к нему, не дала стону вырваться из его губ. Потом на секунду ее сердце защемило — она к нему так дерзко прильнула, а он лежит как бревно. Чего это он? Летти не боялась, что Билл отпихнет или вовсе не откликнется, но вдруг поведет себя так же вяло и нерешительно, как раньше?

Но его руки легли — сильно и нежно — на ее спину, зашарили, коснулись шеи, ухватили за ягодицы. Ее язык скользнул меж его губ.

Летти успела расстегнуть ему рубашку, ощущая грубую мускулистость груди, твердость сосков. И тут в сундук врезалось что-то тяжелое. Мир закачался. Звякнули бутылки. Вдруг тело потеряло вес — и Летти чуть не вывернуло наизнанку.

Билл с шипением втянул воздух.

— Если ты сейчас хоть слово скажешь о том, что под нами закачалась земля, у нас с тобой все кончено! — предупредила она.

Он молчал. Сундук ритмично покачивался. Что за хлопающий звук? Огромные крылья?

— Я и не собирался такого говорить, — сказал Билл, удручающе нервный. — Хотя, — в его голосе вновь зазвучала веселая сила, — я хотел представить тебя моему дракону.

Летти решила, что получит больше удовольствия, если закроет ему рот поцелуем.

37. Взбунтовать чернь

Балур подумал, что выдался хороший день умирать. И еще лучший — чтобы умер кто-нибудь другой.

Он легко шагал по дороге. Боевой молот тяжело покачивался на плече. Над головой сияло осеннее солнце, свежо пахло озером, а будущее обещало хорошую драку.

Единственной ложкой дегтя на этом празднике жизни были три сотни марширующих позади крестьян. Они поднимали пыль. Они бормотали себе под нос. И существенно уменьшали прелесть запахов этого осеннего дня.

Балур посмотрел на Чуду.

— Я знаю — Билл есть нашим криминальным задумывателем и все прочее, — сказал он, — но не думаешь ли ты, что мы можем совершать все прочее без них?

Он кивнул в сторону толпы.

Чуда не улыбнулась — но и не скривилась.

— Я не уверена, что наши мнения на этот счет что-нибудь значат.

Балур фыркнул. Ему не понравился ответ.

— Билл суть набирается власти очень скоро и без опыта, — сказал ящер. — Возможно, его мнение об этом суть не должное что-нибудь значить.

Он подумал, что говорит лишнее. Хотя с Чудой можно и поболтать немного. Она человек разумный, практичный. Как она тогда, в пещере Мантракса, дала жару! Эх, славно было!

— Честно говоря, я не совсем уверена, что у Билла есть хоть какая-нибудь власть, — заметила Чуда. — Ты же знаешь не хуже меня, что он с удовольствием избавился бы от толпы.

Не в первый раз за свою жизнь Балур пожалел, что чешуя мешает состроить гримасу. Человеческое лицо такое подвижное! Даже завидно.

— Если они и слушают кого-нибудь, то одного лишь Фиркина, — добавила Чуда.

— Но Билл суть ходит к Фиркину и говорит, что делать, — задумчиво продолжил Балур. — А потом Фиркин делает, что его в сути попросил Билл.

Командование Балур понимал хорошо, будь оно прямое или через кого-то.

— Тот факт, что сейчас желания Билла и Фиркина совпадают, — сказала Чуда, — еще не означает подчинения Фиркина приказам.

Она выдержала паузу, дала Балуру время переварить услышанное и выдала:

— Вопрос в том, чего именно желает Фиркин.

Балуру ее слова не понравились еще больше, чем в прошлый раз. Тоже мне нашла проблему! Одно большое «хрясь» куском железа по круглой маковке — и больше никаких забот.

Хотя — нет. Если это маковка Фиркина — бед обвалится прорва. Не разгребешь. А это помеха плану. А испорченный план Билла, как показала недавняя практика, не очень помогает жизни и заработку. Мелкий гад Фиркин послал план в пропасть — вот и приходится возиться с толпой. Эх, как бы его так хитро уделать, чтобы и с концами, и не напортачить?

Помучившись сомнениями, Балур решил, что все хитрости и выдумки — дерьмо и лучше оставить все как есть. Возможно, сегодня не такой уж и хороший день умирать. Но все-таки подходящий, чтобы убить много людей.

Африл — город большой и оживленный. В его озеро втекают, а также вытекают из него несколько рек, и если держаться берега и обходить акваторию левиафанов, открываются приличные возможности для навигации. Конечно, налоги Дантракса — сплошное разорение, но разве не везде дерут так же? И если сравнивать с вонючими вшивыми подмышками мира под названием деревня, Африл — настоящая столица.

Половина домов не выбелены, а покрашены. Люди снуют, слишком занятые, чтобы обращать друг на друга внимание. Торговцы зазывают от дверей настоящих магазинов — крепких домов со стеклами в окнах, а не от застеленных тряпками лотков. Время от времени показываются толпы стражников, всегда бдительно выискивающих любые злоумышления, на какие еще способна задавленная драконом публика.

У берега, на безопасном мелководье, теснятся рыбацкие баркасы. Их хозяева сидят на берегу, чинят сети и точат лясы друг с дружкой. От запруженной рыночной площади в центре разноголосый слитный гул доносится до самого палисада, где в эту минуту трое раздраженных стражников меряют взглядами Балура, Чуду, Фиркина и несколько сотен их ближайших друзей.

— Хотите зайти? — спросил первый стражник так, будто сама идея зайти в город казалась ему делом новым и неслыханным, а подле ворот стражник оказался по нелепой случайности.

Он глянул на коллег.

— Не знаю, как быть, — откликнулся коллега. — Дантракс ничего не говорил про большие толпы.

— Он сказал — никого подозрительного, — сказал первый. — А мне эта толпа кажется подозрительной.

— Нельзя настолько обобщать, — пропищал третий стражник. — Например, тот верзила с молотом ужас какой подозрительный. Но вон там пара детишек. Вряд ли они подозрительные.

— Вдруг они гномы? — предположил второй. — Они же подозрительные.

— А вот это совсем расизм, — заметил третий. — Нельзя запросто говорить, что все гномы подозрительные. Очень разнообразный народ. Конечно, некоторые совсем засранцы, но есть и милые.

— А-а, он запал на ту коротышку в борделе, — сообщил второй.

— Что, если и запал? — огрызнулся третий. — О вкусах не спорят. А я человек без предрассудков. Очень даже. Попробуй сам задницу-коротышку. Поймешь тогда, чего не знал в жизни.

Балур заметил, что Чуда стиснула зубы. Сильно.

— Проблема в том, что никто нам не дал определения «подозрительности», — поделился сомнениями второй. — Слишком тут много субъективности.

— Не слишком, мать его, не слишком, — тяжело выговорил первый стражник. — Субъективность, мать его, тут главное. Ты же стражник. Профессионал. Тебе платят за то, чтобы ты различал. Если ты не можешь определить, кто тут подозрительный, а кто нет, ты не стражник, а гребаный зевака из толпы.

— Джоэль, потише! К чему так сильно выражаться? — возмутился третий.

— Это ты называешь «сильно»?

Второй стражник сделался несчастным и оперся спиной о палисад, ковыряя ногою землю.

Балур открыл рот, чтобы просветить стражников. Но не успел ничего сказать.

— Так ты предлагаешь поделить их на две группы — подозрительных и милых? — спросил Джоэль у третьего.

— Думаю, нам нужно оценивать их по отдельности, — заметил тот. — Это единственный честный способ работы.

— Фредерик, это же непрактично, — сказал Джоэль.

Балур снова открыл рот, желая высказаться, — и снова на него не обратили внимание.

— Нужно оценивать толпу как единую сущность, — заключил Джоэль. — Это единственный практичный способ.

— Я человек принципов, — заявил Фредерик, выпячивая грудь. — А принципы выше практичности.

— Теперь мы знаем, почему я капитан, а ты нет, — заметил Джоэль.

— Из-за коррупции в наших рядах! — горячо возразил Фредерик.

— Не коррупции, — поправил Джоэль, качая головой, — всего лишь из-за несовершенной кадровой системы в несовершенном мире.

Именно в этот миг Балур начал бить стражников по головам. Бац! Бац! Бац! Один за другим — на земле. Легли, как дрова в поленницу. Балур протянул руку и распахнул ворота Африла, затем отступил в сторону и позволил Фиркину завести толпу в город.

— Весьма по-джентльменски, — отметила Чуда, глядя на ящера.

— Варварство суть не исключает вежливости, — сказал Балур, по-прежнему глядящий на стражников.

Улыбка Чуды была ему приятна.

38. Худшие планы крыс и людей

Дантракс знал, что масса людей завидовала умению драконов летать. Но почему — не мог взять в толк.

Дышать огнем? Это да. Величественность разрушения. Длинные ужасные когти? Острые жуткие клыки? Кого угодно разорвут в клочья. Враг не успеет и замахнуться. Да, такому кто угодно позавидует.

И длинному гибкому телу — тоже. Оно такое привлекательное, изящное, гладкое. Отнюдь не громоздкое, как у больших земных зверей. А какое грациозное! Природная драконья красота кого угодно оставит бездыханным от восхищения…

Но летать? Тащить свою величественную задницу по небу, медленно, болезненно пропихиваясь сквозь воздух каждым махом огромных крыльев? Столько разбегаться, столько искать место для посадки, да еще прикидывать, как именно сесть, и в придачу заиметь нудную боль меж лопаток? Нет, Дантракс решительно не видел в этом ничего привлекательного.

Конечно, дело еще и в золоте. Люди завидуют драконам из-за него тоже. Но это как раз понятно. Золото — прекрасное. Оно блестит. Успокаивает. Нежно и плотно обнимает в ночи, когда спишь. Оно убаюкивает, лечит душу, истерзанную испытаниями и невзгодами суровой жизни.

Если бы только золото не было таким тяжелым!

Дантракс летел, неся полный сундук любимого золота, и Дантраксу все меньше хотелось его нести.

Неудивительно, что Дантракс на полпути до острова, над крепостью своей стражи, выпустил из когтей большой сундук с золотом и самоцветами, который тащил домой. А вместе с ним — и все прочее, найденное на поляне. Дантракс решил, что сокровище все равно прибудет в конце месяца вместе с налогами за год. А до того времени есть чем развлечься.

Дальше Дантракс полетел налегке. А сундук понесся вниз, прочь от беспечного нового хозяина.

39. Когда душа уходит в пятки

От губ Билла Летти отвлек неприятный толчок в животе. Может наконец-то проснулась совесть? Или рассудок? Летти осмотрелась.

Тьфу, черным-черно.

Рука Билла скользнула, нащупала затылок Летти, запустила пальцы в волосы.

— Иди ко мне, — шепнул он.

— Я совершенно уверена, что мы падаем, — сказала она и подумала, что следовало бы перепугаться.

— Нас держит дракон, — напомнил Билл. — Он наверняка не рухнет наземь. Он снова наберет высоту.

Билл попытался отвлечь Летти, положив руки на ее попу. Честно говоря, это и в самом деле здорово отвлекло.

Именно в этот миг сундук врезался в берег озера Африл. Билл с Летти пережили падение благодаря толстой обивке, очень тщательно прикрепленной фермером-пророком к стенкам сундука. Но бутылки с зельем из уют-травы, увы, не вынесли надругательства.

В мгновение ока сундук заполнился стеклом, жижей и испарениями. Летти успела выдохнуть: «Вот же дерьмо!» Затем ее легкие заполнились парами — и наступило беспамятство.

40. В ожидании богов

Балуру не хотелось думать о своем времяпровождении как о злостном безделье. Он выжидал. Сделал тактическую паузу. И заполнил ее… в общем, воспользовался возможностью промочить горло. Было бы странно ее упустить.

За окном таверны солнце склонилось к горизонту, тронуло воду озера Африл. Мутная коричневая гладь преобразилась в огненный разлив.

И это не единственный огонь сегодняшнего вечера.

Сперва Балур приписал ораторские успехи Фиркина огненной траве, из-за которой у несчастных жителей деревни поехали мозги. Успех проповедей по дороге сюда… ну, бедные поселяне серьезно пострадали, а душевные травмы действуют на рассудок. Ведь это тяжело — видеть, как убивают хозяина и господина, пусть и тирана. Очень путает мысли. Балур это понимал. А те, кто сбежался поглазеть на Билла и послушать Фиркина… ну, их очень угнетал Консорциум драконов, ясное же дело. Беглые крестьяне — они не в себе и легко западают на фиркинское безумие. Оно притягательное, в особенности для чокнутых. А если бедолаги бросили дом, чтобы идти за дурацкими слухами, — здравым умом у них и не пахнет.

Но ведь Африл совсем другое дело. По меркам Кондорры, это оживленный цветущий город. Подумав об этом, Балур опрокинул оставшиеся полпинты в глотку и заключил, что в Африле еще и хорошее пиво. И если только не совсем отказало зрение, вон те три женщины за стойкой строят глазки. А это означает квартал красных фонарей. Во имя богов, на что же горожанам жаловаться? А они слетелись на проповеди полоумного старикашки, будто мухи на дерьмо.

Безумие началось сразу за воротами. Фиркин завелся: задышал глубоко, выпятил цыплячью грудку — и пронзительно завопил:

— Граждане! Соотечественники! Угнетенные собратья! Я принес вам слово пророка!

Население Африла выказало удивительную готовность слушать эту белиберду. Оно оставило свои дела и дома с лавками, явилось внимать и при этом, в общем и целом, бормотало одобрительно. Балур немедленно отошел подальше от Фиркина. К удовольствию ящера, Чуда держалась рядом с ним.

Он хорошо помнил свои обещания приглядывать за Фиркином и не выпускать ситуацию из-под контроля. Но держать слово — это одно, а без повода совать шею под меч — совсем другое.

Балур всей душой хотел разбогатеть. Однако надрываться ради золота не желал. Ограбить Дантракса — это хорошо, хотя и рискованно. Притом вовсе не обязательно гибнуть Фиркину с толпой и народцу Африла. Однако если они хотят побунтовать и получить в пузо по куску железа от стражи — пусть. Никто мешать не станет. И кстати, чем больше стража занята проделыванием дырок в населении, тем меньше желающих делать дырки в Балуре. А когда вломишься в крепость, лучше оказаться без дырок.

Перспектива встречи со стражей, кажется, вовсе не проникла в рассудки горожан. Конечно, они не подозревали о том, что Билл с Балуром используют их для диверсии. Но все же с какой легкостью они забросили привычную жизнь и нырнули с головой в кровавую смуту!

Странно оно и пугающе. С одной стороны, хорошо, что план происходит без сучка без задоринки. А дальше? Вдруг бунтовщики и потом удумают мутить?

Балур не любил думать о грядущем. Когда про него думаешь, забываешь о насущных делах. Мысли о завтрашнем похмелье поганят сегодняшнюю пьянку. А от мыслей о завтрашней чесотке и красных пятнах на причинном месте тоскливо со шлюхами.

Балур был существом немедленного действия. Планы — дело скучное, тягомотное. Надо выжидать, примеряться, высчитывать. Отсиживать задницу. В общем, к Рыгу в мошонку все планы. Однако без плана ну никак. А в плане есть Фиркин. А от Фиркина у толпы безумие. Мать же вашу, что будет?!

Чтобы разрядить стресс, Балур грохнул кулаком о стойку и заорал:

— Пива!

А потом, на случай, если в первый раз не дошло, заорал снова:

— Пива!

— А не лучше было бы приняться за работу с ясной головой? — предположила Чуда.

— С ясной головой? — изрек ящер.

Он обвел взглядом таверну, склонил голову, прислушиваясь. И за пару секунд четырежды услышал слово «пророк».

— Если буду с ясной головой, то в сути оказываюсь единственным таким в целом городе.

Чуда удостоила его легкой улыбки.

— Это несомненно так, но если отставить сардоническую браваду и подумать здраво… разве не легче вламываться в гарнизон трезвым?

— Трезвым?!

Ящер честно попытался представить драку по своей воле на трезвую голову: наморщил лоб, сощурился, надул щеки и даже высунул язык. Чуда скривилась — наверное, решила, что он издевается. Но она ошиблась. Ящер думал.

В Аналезианской пустыне всякая жидкость драгоценна. Доступные запасы распределялись в соответствии с заслугами. Сильные воины заслуживали больше жидкости. А большинство жидкостей, которыми располагали аналезы, содержало алкоголь.

В голове Балура со скрипом совмещались идеи трезвости, жажды и драки. Результат выглядел жутко.

— Нет! — отрезал ящер, яростно затряс головой и, с надеждой придать отрицанию должный вес, повторил: — Нет!

На всякий случай он повторил и еще раз: «Нет!» И вздрогнул.

— Ты что, хочешь, чтобы я в сути делал такое трезвым? — спросил он, глядя на Чуду с ужасом. — Это же варварство!

Она поглядела на него с удивлением, затем покачала головой. А Балур приступил к освоению второй пинты и уже значительно продвинулся, когда его взгляд привлекло происходящее за окном. Там бежал человек, и Балур не сразу понял, что он — не огненно-рыжий.

У человека пылала голова. Бедняга размахивал руками и неистово орал.

Балур прищурился. Он раньше не бывал в Африле. Да и вообще, несмотря на столько времени среди людей, ящер не вполне освоил людские обычаи. Однако поджигание собственной головы вряд ли было любимым развлечением человечества.

Человек исчез, оставив за собой дымный след. Издалека донеслись крики, грохот разламывающихся деталей архитектуры. Больших и увесистых.

Балур перевел взгляд на Чуду:

— Ты слышишь?

— Я надеялась, — сказала Чуда, уставившись в бокал с вином, который вертела в руках весь последний час, — что мне чудится.

Балур тяжело усмехнулся, выставив весь свой арсенал зубов. Есть лишь одно объяснение слышимому. И когда Балур это объяснение отыщет, прикончит его без лишних слов.

41. Отговориться до беды

Фиркину было хорошо. Хорошо ему было с тех пор, как компаньоны отравили деревенский хлеб. Фиркин и припомнить не мог, когда в последний раз было так хорошо. Хотя, честно говоря, он многое не мог припомнить — включая, время от времени, свое собственное имя. Однако Фиркин не сомневался в том, что стесненные обстоятельства не позволяли ему радоваться уже много лет. А теперь, хвала всем сукиным сынам и дочкам могучего пантеона, Фиркин радовался так, что мог и обделаться от веселья.

— Братья! — вопил он. — Сестры! Очень близкие кузены! И кузины! Отцы! Мамы! И те, кто одновременно и то и другое! Пророк пришел!

Фиркин находил абсолютно и невероятно безумным тот факт, что его слушали. Он вываливал все, что приходило в голову, — а они слушали. Всего-то и надо было заверить их, что так сказал пророк, или собирался сказать через секунду, или, возможно, скажет в ближайшем будущем, или вовсе не сказал, но все равно хотел, чтобы все знали. И они слушали!

— Разбейте старый мир! Выкиньте старье! Верните свою правду!

Этот лозунг толпа любила. Иногда — в особенности когда за Фиркином ухаживали юные, но уже созревшие для брачных уз создания — старик задумывался над тем, что же именно видит толпа за любимым лозунгом. Наблюдая за оравой подростков, крушащих витрины и распихивающих украденное по карманам, Фиркин решил, что вреда от лозунга не много. А пользы изрядно. Похоже, люди, как и он сам, радовались впервые за много лет.

— Спалите свои пропащие годы! Сожгите пепел своей истории!

Фиркин знал: уж в этом точно нет никакого смысла. Нельзя поджечь пепел. Его уже сожгли. Но никто Фиркина не одернул. Не закричал, требуя прекратить чепуху. Не обозвал идиотом. Если сказать им, что пророк приказал утопить Фиркина в спирте, — они утопят. Мать честная, что за раздолье!

— К небесам! Скачите ввысь!

Это пришло в голову впервые. Интересно, что подумает толпа? Здорово время от времени попутать их.

К западу гаснущий свет заходящего солнца сменился багровым заревом — дома занимались один за другим. Навстречу по улицам волной катился жар.

— Переродитесь — и вас приведут к новому! Переделайте себя по образу и подобию пророка!

В этот самый миг на другой стороне улицы мужчина облился маслом, ткнул в себя горящим факелом и, завывая, помчался по улице, размахивая руками, врезаясь в здания, оставляя за собой полосу огненного хаоса.

Фиркин улыбнулся. Да, давненько не выходило так повеселиться.

42. Адское родео

Подступающие сумерки рассеивало зарево пожаров. Балур наблюдал, как стража плотной толпой выбегала из-за гарнизонной ограды.

— Признай: он отлично справляется со своим делом, — сказала Чуда.

Своим делом. Хм. Балур задумался. Слова «свое дело» подразумевают некий профессионализм, умственный настрой и верность избранному поприщу. Однако трудно считать Фиркина профессионалом хоть в чем-то. Воистину, самое лучшее, что можно о нем сказать: вдохновенный дилетант.

Но в деле он эффективен. Тут не поспоришь. Правда, этот вдохновенный энтузиазм постоянно вылезает боком. Последствия вылезания боком — вроде бегущих по улице горящих людей — и вытолкнули Балура из таверны. Эффективность налицо — и потому ящеру пришлось в очередной раз отложить расправу над стариком.

Но Балур не сомневался: об отсрочке придется долго жалеть.

Итак, диверсия Фиркина в разгаре, настало время вломиться в гарнизон, украсть бронированный корабль и отправиться к Летти с Биллом на остров дракона. Поток стражников из ворот уже сильно ослаб. За палисадом осталась жалкая горстка людей в доспехах. Стража ушла драться за свой город.

— Время наступать, — сообщил Балур, отстегивая молот.

Чуда облизала губы.

— Как думаешь, скольких жизней стоила возможность пробраться в гарнизон? — спросила она, глядя на свои руки. — В плане Билла все казалось таким простым. Клинически чистым. Всего лишь диверсия, чтобы отвлечь гарнизон. Что-то мелкое. Незначительное. Но на самом-то деле стража рубит людей на улицах.

Балур кивнул. Любит ученая банальные умствования, что поделаешь.

— То есть это тебе в сути кажется неконгруэнтным с утрированием тобою ситуации как представляется минуты назад?

— Неконгруэнтным с утрированием? — спросила с некоторым удивлением Чуда.

Балур поглядел на нее так, как привык глядеть на особо хвастливых и дерзких драчунов.

— Хотя я и имею питать склонность к сокрушению черепов, это не значит, что мною не отыскано время для расширения моих словарных запасов.

— Думаю, тут дело не в словарном запасе, а в синтаксисе, — сказала Чуда, покачав головой.

— Что суть составляет очередную неконгруэнтность, — заметил Балур, не ослабляя взгляда.

Чуда рассмеялась. Не очень весело.

— Ты когда-нибудь слышал о выражении «делать хорошую мину при плохой игре»? — спросила она.

Балур пожал плечами. Мимо пробежал человек с обильно кровоточащим порезом на лбу.

— Я не нуждаюсь в хорошей мине. Я суть уверен в своей возможности прорубить путь на корабль.

На этот раз Чуда не смогла изобразить улыбку.

— Балур, именно потому я и пытаюсь сделать хорошую мину. Ведь я пацифист. Все мое детство — невероятный уродливый кошмар убийств, насилия и крови. Но я сумела оставить его за спиной. Стала новым человеком. Лучшим человеком. Простым исследователем. И вот теперь, когда я могла бы заниматься любимым делом, не оглядываясь на прошлое, все вокруг снова превращается в кровавый кошмар.

Балур подумал, что покамест это не совсем кошмар, а попросту мелкотравчатый бунт с грабежами и хулиганством, но мысль Чуды уловил.

— Ну да, тут в сути идущее не совсем так, — согласился он.

Чуда испустила звук, который можно было бы назвать смешком, не звучи он так, будто перебил все остальные смешки на своем пути.

— Нет, — сказала она, — лично для меня беда не в том, что план пошел наперекось, а в том, что меня совсем не пугают и не тревожат кровь и смерть. У меня словно опять отключилось человеческое в душе. Я ищу, а там одно только…

Она замолчала, скривилась, напряглась, будто пыталась состроить подобающую случаю гримасу и не могла ее вспомнить.

— Одно лишь легкое сожаление. Гляди, вон!

Она махнула рукой в сторону города, откуда доносились стоны и дикие вопли. В конце улицы три смутно различимые фигуры вколачивали стражника в землю.

— Я гляжу на хаос. На безумие. А в душе — ничего!

Балур кивнул, ощущая, как по лицу помимо воли расплывается ухмылка.

— Но в хаосе и безумии войны суть и величественное, — сказал он.

— Величественное? Боги, ты пьян? Неужто трезвый может сказать такое?

— Я не верю, что ты имела хоть когда наблюдать меня полностью трезвым, — заверил Балур, по-прежнему ухмыляясь.

Эта реплика, похоже, выбила Чуду из колеи — и из приступа самокопания.

— Меня не радует это откровение, — сообщила она чуть растерянно. — Но меня злит, что оно могло бы меня обрадовать. В смысле — немного легче от мысли, что ты, когда машешь молотом и убиваешь, тоже не совсем в себе…

Чуда отвернулась, затем снова уставилась на свои руки. Она сжала кулаки — но несильно, потом пожала плечами.

— Наверное, нужно просто принять себя какая есть, — глубокомысленно заключила она.

На этом терпение Балура истощилось. Он зашагал к воротам, размахивая на ходу молотом, и его ход, как рычаг, сжимал пружину ярости. Мускулы на плечах расслабились, кровь вскипела адреналином, обострилось зрение. Балур высунул язык, пробуя воздух, — и ощутил кровь, пот и страх.

— Я совсем не понимаю, — бормотала Чуда, семеня рядом. — То есть очень странно, разве нет? Деревня обезумела от моего зелья и помчалась драться. Но ведь здесь никакого дурмана!

Она покачала головой.

— Отчего они так? Что с ними?

Балур кивнул. Он тоже думал об этом. Да, странно. Люди Африла с изумительной, пугающей легкостью кинулись бунтовать и убивать. Неужели ненависть народа к Консорциуму драконов настолько велика, что хватило единственной спички для всеобщего пожара?

Правда, раздумывала над странностями лишь малая часть Балурова рассудка. Большая часть считала, что глубокие размышления можно оставить на потом. Сначала надо разобраться со стражей. Ворота в лагерь гарнизона прямо по курсу и быстро приближаются.

Постучать проще всего молотом. Бум, бум, хрясь, грох! Ворота распахнулись. Стражники встали полукольцом, выставили мечи — но опоздали. Молот опустился. Череп треснул. Человек упал.

— Хрясь, — пробормотал ящер под нос.

Стражник с тремя горизонтальными шрамами, будто полосками ранга на лице, нырнул под молот, нацелив короткий меч Балуру в ребра. Тот перехватил оружие, подняв боек, опустил древко — и с хрустом впечатал его стражнику в нос. Солдата отшвырнуло, он врезался в коллегу, оба рухнули наземь, нелепо дергая руками и ногами. Сверху упал молот ящера.

— Двоих одним, — подытожил тот, глядя на кровавое месиво у ног.

Трое стражников замялись, не решаясь подойти близко. Никто не торопился им на помощь. Солдаты не хотели уходить от стен, боясь, что бунтовщики полезут с другой стороны. Балур сделал выпад. Стражники отскочили, нервно переглядываясь и вздрагивая. Балур замахнулся. Двое отпрыгнули, но третий кинулся вперед. Балур снял одну руку с древка, ткнул кулаком, угодил солдату в шею, схватил и швырнул его в оставшихся двоих. Те, спотыкаясь, кинулись наутек. Напрасно. Балур не знал жалости.

И тогда в него воткнулась первая стрела.

Она прилетела слева и не соскользнула по чешуе, а нашла мягкое место на стыке трех пластин. Балур пошатнулся от удара. И даже сквозь вопли и стоны бунтующих расслышал, как охнула Чуда.

Балур обернулся, отыскивая стрелявшего.

Стрелы посыпались градом. Ящер выругался. Стреляют как минимум трое. А то и пятеро. Он заколебался на секунду, обдумывая ситуацию, — и дал лучникам время положить на тетивы стрелы.

— Двигай! — заорал он Чуде, пал на четвереньки и помчался, будто зверь в поисках укрытия.

Он врезался в стену, ощутил, как она подалась под его весом. Стрелы воткнулись в другой бок. Вопя, примчалась Чуда, рухнула у его ног.

— Святые титьки Ноллы! — взвизгнула она. — Я думала, мы проберемся тайно!

— Ну, я полагаю, суть самое подходящее время для тайного пробирания, — раздраженно заметил Балур.

Конечно, Чуду не стоило злить без нужды, но сейчас ящеру было плевать.

— А может, теперь суть наилучшее время для тебя бросить дерьмо пацифизма и значительно поджарить всех ублюдков? — предложил он — и, заглянув в ее глаза, понял, что перегнул палку.

Увы, не слишком сильно для того, чтобы мирный тавматобиолог разъярилась и зажарила хотя бы его, Балура, задницу. Но на тяжелую глубокую обиду хватило вполне.

— Да пошел ты! — пробормотала Чуда.

Она сгорбилась, сжалась. Боги, нашла же время уйти в себя! Тут нос страшно высунуть и дышать нечем, того и гляди поперхнешься железом. Глупая женщина.

Он осмотрелся. Стена, конечно, защищает от стрел — но лучники могут зайти с другой стороны. Нужно двигаться. Сохранять инициативу. Он высунул голову над стеной, быстро оценил обстановку и вовремя спрятался, спасшись от трех стрел.

Гарнизон построили на озерном берегу. За воротами начинался склон, уводящий к причалу. По пути там и сям торчали невысокие строения: бараки, оружейная, столовая, амбары с припасами. У причала — несколько лодок.

Балур рискнул выглянуть еще раз. Стрела скользнула по голове, пробороздив чешуи — но ящер увидел нужное.

Тяжелый корабль стоял за низким палисадом с торчащими заостренными кольями. Бронированная громада производила внушительное впечатление, несмотря на измятую и проржавевшую броневую чешую. Нос — будто выпяченная нижняя челюсть, низкие надстройки — словно плечи злобного горбуна, засаленный грязный парус.

Балур ощутил странное родство с кораблем. Его построили ради мощи и власти, и ни для чего более. Одна цель, единственный смысл. Уродливый он или нет — но дело сделает.

Осталось лишь угнать его.

43. Жаркое желание

Стук втыкающихся в дерево стрел. Ветер и смрад горящей плоти. Визг женщин, детские крики. Чуда закрыла глаза и постаралась не думать о детстве.

Когда за ней пришли, Чуде уже исполнилось семь.

Наехавшие всадники были толсторукие, коренастые, свирепые, с заплетенными в косицы светлыми волосами.

Позже она узнала: война тянулась уже много лет. С Чудой случилась обычная история. Тогда жгли много деревень, вырезали население. В столице Тамантии солдаты дрались за власть над городом, а за власть над окраинами страны дрались бандиты.

Но знание этого отнюдь не смягчило пережитого. Они убили ее родителей. И друзей. И собирались убить ее. Она не знала, что спасется, если расскажет им про свою магию. Она и не рассказывала про нее людям. Знал только брат, Андатте. Милый, добрый, чудесный Андатте. Двумя годами старше ее и полный решимости защитить, заслонить сестренку от всего мира. Андатте спас ее от мечей, рассказал им про магию.

Чуда до сих пор считала, что лучше бы он промолчал и позволил убить ее.

Тогда они с Андатте прижались к стене хижины, где погибли их отец и мать. Чуда всю жизнь помнила горячую кровь на щеке, медный вкус крови на губах. И смрад лошадиного пота, перекрывший вонь побоища. Всадник поглядел на них, ухмыляясь. Андатте бросился на колени и закричал:

— Она тронутая! Ее коснулись боги!

Клинок на мгновение замер над ним. Всадник поглядел, ухмыляясь, на девочку.

И в глазах его искрилось недоверие.

— Покажи ему! — взмолился Андатте. — Покажи, а то он убьет нас!

Она и тогда боялась своей магии. И не понимала ее. Что это значит: быть тронутой богом? И почему она? Чуда не хотела показывать магию всаднику. Чуда никому ее не показывала. Прятала свою тайну. Свой стыд. Андатте знал только потому, что подсмотрел однажды. Но Чуда не винила его — он подглядывал, потому что заботился о ней. И тогда, и теперь.

И она показала свой дар всаднику.

На его крик быстро съехались другие — и увидели живой костер, пылающий на лошади. Ладони Чуды еще дымились. Всадники обнажили мечи, но приближались уже осторожнее, медленнее. Когда Андатте вновь взмолился о пощаде, к нему прислушались.

Брата с сестрой притащили к Хефрену, монстру, учинившему побоище. Он был восьми футов ростом, весь в мускулах и шрамах. Над головой пылал ореол божественной силы. Полубог. Сверхъестественное отродье, явившееся покуролесить по миру. Ему представили Чуду, измазанную кровью, грязью и пеплом первого убитого ею человека. Напуганная, она хлестнула полубога огнем. А Хефрен рассмеялся, глядя, как его лижет пламя, как вздуваются и тут же опадают волдыри. Он поаплодировал ей, затем приставил нож к шее Андатте и велел Чуде убить еще одного всадника.

И это повторялось снова и снова. Хефрен забрал брата и сестру с собой — и сломил их. Когда она убивала его людей и пыталась убежать — он награждал ее, но наказывал Андатте. Хефрен сломил их волю, мораль и человечность. Выдрал живьем из нутра.

Чуда теперь с трудом вспоминала, каким был Андатте до плена. Брат был очень добрый. И красивый. Но то, чем он стал потом, леденило рассудок. Хефрен полюбил его. И полюбил приставлять меч к его шее, приказывая Чуде сжечь весь мир. А Чуда перестала нуждаться в приказаниях задолго до того, как ошалевший фермер вогнал вилы брату в живот и вырвал жизнь вместе с кишками.

Чуда сделала Хефрена сильным. Она перестала опаливать полубога и сжигать его людей. Она укрепила все его племя. Заставила вырасти. Заставила остальных корчиться от страха. И жгла их.

В конце концов, из-за нее Хефрен разгорелся слишком сильно. Он бесновался десять лет. Гражданская война давно закончилась. В Тамантию вернулся порядок. А Хефрен вырос и сделался чересчур заметным.

Его было трудно убить, полубога заросших травой степей. Он исцелялся быстрее, чем его успевали ранить. Но Тамантия послала не одного бойца — полтысячи. Хефрен не успевал выдергивать из себя стрелы. Его нашли окруженным умирающими людьми — дергающийся колючий клубок — и отсекли полубожественную голову. Потерю головы не исцелишь.

Тогда была страшная бойня. Чуде следовало погибнуть с остальными. Но даже и полоумный ошалевший маг слишком ценен, чтобы просто убить его. Чуде обернули руки несгораемыми тряпками, посадили ее в бочку с водой, закинули в телегу и отвезли в столицу.

Тряпки с ее рук сняли только через шесть лет — когда удостоверились в том, что она не попытается сжечь всех вокруг. Чуда помнила, как заново училась пользоваться пальцами. Они так ослабли, что не могли удержать даже кусочек еды. И еще два года Чуде не давали ножей.

Восемь лет. Столько она шла назад, к себе. Восемь лет уговоров, ничем не заслуженной доброты, бесконечного терпения. Восемь лет ее капризов, истерик, ярости и агрессии, неисцелимого страха. Но все-таки она смогла вернуться к себе. В возрасте двадцати пяти лет ее приняли в университет Тамантии.

Чуда моргнула еще раз — и вернулась в настоящее. И подумала, что с удовольствием увидела бы, как пылает все вокруг. Так легко протянуть руку и дотронуться. Коснуться огненной сути мира, как боги коснулись самой Чуды. Эти люди слабы, а она сильна. Она вправе сжечь их. Мир любит силу и жаждет ее. Слабые должны приноситься в жертву. Так понимают жизнь драконы, создания огня. Они угнетают, потому что мир жаждет угнетения. И от Чуды он требует силы и огня.

Так сказал бы Хефрен.

Она считала, что заглушила его голос, заслонила многими годами работы и исследований. Но теперь она снова отчетливо слышала его: низкий, хрипловатый, то ли соблазняющий, то ли грозящий.

А ведь он прав. Было бы так легко. Чуда чувствовала, как пламя щекочет ладони, просится наружу. Огонь говорил голосом Хефрена.

Именно потому она с наслаждением отказывала огню. Она лучше. Она больше не прежняя Чуда, но профессор Тамантийского университета. Она посол культуры и мира и не станет отвечать насилием на агрессию. Не усугубит безумия вокруг.

А вместо этого воспользуется богоданным правом обделаться со страху.

— Ма-а-ать! — завизжала она и понеслась от стены к бараку в десяти ярдах от нее.

У самых ушей свистели стрелы. Чуда слышала, как они щелкали по чешуе Балура. Он врезался в стену рядом с ней. Доски хрустнули и проломились. Чуда окинула ящера взглядом: чешуя отразила далеко не все стрелы, несколько щетиной торчали из плеч, одна — из груди.

Уловив ее взгляд, он пожал плечами. Древки стрел заколыхались.

— Неглубоко, — только и сказал он.

И все это лишь для того, чтобы она могла увидеть дракона…

Но вопреки сомнениям и терзаниям Чуда дрожала от возбуждения. Он же так близко. Огромная тварь. Дракон. Пары́ уют-травы победили его пламя, приковали чудовище к земле. И оно лежит, поджидая Чуду, словно девственница в первую брачную ночь.

Вот ее истинный огонь! Его она принесет миру. Воспламенит интеллекты, а не тела.

«Ну и пусть мир горит огнем ради знания, — прошептал Хефрен ей на ухо. — Лучше тебе прижечь рану немедля, чтобы он не истек кровью».

Любимая игра Хефрена: надрезать Андатте шею, не слишком глубоко, но все же сильно, и заставить ее прижигать рану.

— Мы именно что прижигаем раны, — говорил Хефрен, перед тем как послать спотыкающуюся, растерянную Чуду испепелить очередную деревню. — Мы не даем вытечь хаосу. Мы подавляем его, ты и я. Мы — спасители.

Хефрен лгал. Чуда никогда не могла всего лишь прижечь. Она сжигала дотла.

— Давай! — заревел позади Балур. — Марш!

Его рука швырнула Чуду, и та шлепнулась в грязную колею между строениями. Чуда попыталась спрятаться, сжаться. Проклятье — как? И где? Стрелы летят, Балур рычит — они втыкались в него одна за другой.

— Мы все еще не пробираемся тайно! — заорала Чуда.

Ящер пихнул ее вбок, в укрытие.

— Вскоре приступим, — пообещал он, тяжело дыша и обливаясь кровью.

Она потянулась к стрелам. Надо же сделать хоть что-то. Перевязать его.

Так же, как она перевязывала раны людям, которых снова завела в смертельную ловушку. Что-то в ней, Чуде, было неправильным. Совсем. И осталось неправильным.

— Давай, а то нельзя же, торчит все, — выговорила она.

— Можно. Я суть в порядке, — проворчал ящер.

— Всего лишь царапины? — сказала она, пытаясь улыбнуться.

— Всего лишь мускулы. Большей частью, — ответил он, помотав головой. — Суть является болезненным, но лишь немного долговременного повреждения.

Чуда раскрыла рот, переваривая услышанное. Просто болезненно. Двадцать торчащих стрел.

— Ох! — выговорила она наконец.

— Боль в сути то, что мешает совершать нужное нам. Боль живет вот здесь, — сообщил ящер и постучал пальцем себя по виску. — А нужное нам суть вон там.

Он махнул рукой в сторону разбушевавшегося гарнизона.

— Сейчас не время жить в своей голове. Сейчас суть время жить в мире вокруг. Время жить в голове имеет приходить потом.

Чуда подумала, что раньше он никогда так длинно не говорил. Время для красноречия не самое лучшее.

Он пожал плечами.

— Суть не бери в голову. Это у меня имеется из-за бытности воином с кодексом воина и остальной чепухи. Аналезы, которые не могут убивать достаточно людей, суть слишком разговорчивые. Я думаю, это имеет помочь тебе сейчас. Лично я не беспокоюсь про жизнь в своей голове вообще, и со мной суть все нормально.

Чуда дважды моргнула. А ведь хороший совет. Когда позади яростно орут злые солдаты, а на голову падают стрелы — не лучшее время латать душевные дыры. Сейчас надо поскорее уносить задницу, чтобы потом, в тиши и безопасности, предаться угрызениям и созерцанию собственного пупка.

— Ладно, принято, — согласилась Чуда. — Значит ли это, что сейчас мы начнем тайно пробираться?

— Да, — раздраженно ответил Балур. — Мы суть начинаем становиться тайно пробирающимися.

44. Бог войны

Фиркин откинулся назад и посмотрел на хорошо сделанную работу. Истекающий кровью стражник, на которого случилось присесть Фиркину, слабо застонал. Тогда Фиркин хряснул украденной бутылкой вина по солдатскому затылку, и стражник перестал стонать. Бутылка треснула. Фиркин подставил лицо под струю, вино потекло по губам, подбородку. Вкусно.

Фиркин был доволен. Билл сказал ему идти и проповедовать слово пророка в Африле. Фиркин проповедовал. Даже очень.

На каждом углу люди вопили:

— Пророк!

И на каждой улице. И на площадях.

— Во имя пророка!

Этот крик несся со всех сторон, летел вместе с дымом от сотни пожаров. И похоже, крикуны потихоньку одерживали верх. Фиркин поначалу не слишком верил в городскую голытьбу. Во всяком случае, не настолько, как она в него. Но за последние несколько часов она здорово пошатнула его скепсис.

Фиркин знал, что люди очень злы. Все варианты их житейских историй он слышал множество раз, со всеми оттенками ярости. Украденное добро. Украденные жизни. Но как бедняки со всей их яростью победят острую сталь и военную подготовку?

В конце концов все оказалось проще пареной репы. Консорциум драконов хотел целиком подавить людей и позаботился, чтобы у них не осталось ничего за душой — от слова «совсем». Но теперь в пустоту упали слова пророка — и у людей появилось то, за что можно умирать.

Они кидались на стражников. Они тупили их клинки своими телами. Они брали числом и яростью, какую Дантраксу не купить за все его сокровища.

Фиркин видел, как толстая кухарка из таверны душила солдата собственной косой, хотя тот рубил ей руки кинжалом. Фиркин видел, как шестеро оборванцев до смерти забили ногами латника. В живых остался лишь один из шестерых. Фиркин видел, как люди поджигали себя и бросались в сторожевые башни, чтобы больше не выйти оттуда.

За пророка.

Не за Билла. Нет. Никто не кричал его имя. Только за пророка.

Фиркин ощущал, как меняется баланс сил. Стража ощущала тоже.

— Отступаем! — заорали их командиры. — Отходим! К гарнизону!

И вдруг горожане оказались на пустых улицах. Впереди — никого. Не с кем сражаться.

Фиркин почувствовал их колебание. Их рождающееся сомнение.

Он встал и побежал. И заголосил.

— Вперед! Пророк приказывает! Он велит вам взять этот город! Он хочет, чтобы вы поразили ваших врагов!

И горожане откликнулись. Не ради Билла. Но из-за слова пророка. Ведь им приказал его голос.

И, мчась по улицам, качая дряблым круглым пузом, отяжелевшим от вина, Фиркин улыбался.

45. И что там в сундуке?

Везде — хаос и смятение. Стражники метались по всему доступному пространству, бежали во все стороны сразу, кричали и требовали друг у друга сведений о происходящем. Все вокруг заволокло дымом. Отважившиеся сунуть нос в город вид имели отступающий, но никто в гарнизоне не понимал отчего.

От такой обстановки Балур по-настоящему торчал. Он поглаживал оттопырившиеся гребни на шее и надеялся, что Чуда сосредоточилась на грядущей гибели и не замечает ничего странного.

Оба сидели на корточках в тени бронированного корабля. Мимо пробежал стражник, поглядел, открыл рот и умер — Балур воткнул ему палец в кадык.

— Мы почти там, — прошептал ящер.

Чуда кивнула. Она немного собралась с духом после назидательной речи Балура. Тот усмехнулся. Летти никогда бы не подумала, что он годится для карьеры врачевателя душ. Прискорбный недосмотр по ее части. Однако сумей Летти уговорить его сменить профессию, о драконьем золоте осталось бы только мечтать. А оно — вот. В двух шагах. Эх, ограбить двух драконов за три недели — предел желаний любого аналеза.

Интересно, что она поделывает сейчас? Очень хочется думать, что таскает к берегу мешки с золотом, а не поглощена бугром на штанах Билла.

Хотя, если она всласть покувыркается в траве рядом со спящим драконом, — может, и в голове прояснится? Выветрится чепуха про «лучшую жизнь», мысли вернутся в прежнюю колею. И Летти с Балуром снова станут племенем.

Ящер раздул ревнивую злость, будто костер, — и она швырнула его, рычащего, наверх. Он ухватился за край фальшборта, подтянулся на одной руке, легко перемахнул, с треском и разлетающейся щепой впечатался в палубу обеими ногами.

Рядом у борта стояла баллиста, закрепленная на палубе, а подле нее — одинокий солдат, прицелившийся в гарнизон. Солдат вздрогнул, пискнул и принялся разворачивать массивное осадное орудие к Балуру.

— Ты и в самом деле считаешь, что это тебе поможет? — спросила солдата Чуда, взгромоздившаяся на борт следом за ящером. — Вправду?

Она перекинула ноги через фальшборт, шлепнулась попой на доски и сочувственно поглядела на стражника.

— Ему же всего два шага, и он вобьет тебя в дно гавани молотом. Лучше прыгай за борт и постарайся дожить до утра, — не унималась Чуда.

Балур обернулся и нахмурился. Зачем портить забаву?

К счастью, стражник — тощий рыжий тип, чьи веснушки напоминали кровавые брызги, — от ее слов только усерднее взялся за баллисту.

Балур сделал три шага и кулаком пресек историю рыжего типа. Обмякшее тело улетело за борт и там упало с мокрым хрустом.

— По крайней мере, я попыталась спасти хоть одного, — печально заключила Чуда.

— Мне думается, твою совесть можно называть в сути безукоризненной чистотой, — сказал Балур.

Чуда тяжело посмотрела на него и сообщила:

— По тебе трудно понять, сарказм это или нет.

Балур не стал ее просвещать, но отвернулся и пошел искать швартовы.

И почти нашел их, но Чуда нагло прервала поиски воплем:

— Святые тити Ноллы!

Вообще-то, богиню (или бога) мудрости и знаний все считали существом бесполым. К тому же в данное время ни Чуду, ни Балура никто не пытался убить. Потому выкрик побудил Балура к действиям. Прежде всего он проверил, не сошло ли Нолло на землю и не взялось ли за окружающих. Нет. И стражники пока не заметили происходящего на корабле. Их занимали толпы обезумевших бунтовщиков, пытающихся выцарапать солдатам потроха.

Отбросив очевидные версии, Балур отправился исследовать прочие. Исследование не заняло много времени.

— Ох ты, сладкая жопа Ноллы! — только и выдохнул ящер.

Рядом с будкой штурмана в трюм уходил трап. А внизу, у его основания лежало золото. Не, не золото — ЗОЛОТО! Мешки за мешками. Набитые так туго, что ткань лопалась и монеты высыпались наружу. Их было столько, что человек мог утонуть в них. Они заполняли весь немаленький трюм корабля.

— Это что, суть сокровищница? Прямо здесь? — пробормотал ящер.

— Не может быть. — Чуда тряхнула головой. — В сокровищнице был бы и Дантракс. Драконы спят с сокровищами.

Воображение Балура истощилось.

— И? — спросил он, пытаясь повернуться и посмотреть на Чуду, но золото не отпускало взгляд.

— Это налоги. Всего лишь за год. Дантракс собирает их, чтобы потом стражники отвезли их на остров.

Ящер очень широко раскрыл глаза. Потом еще шире.

— Это суть всего за год?!

Чуда кивнула.

— А Консорциум сейчас уже сколько есть у власти?

— По меньшей мере тридцать лет.

Балур попробовал языком воздух, желая ощутить несказанный, окатывающий с головы до ног аромат золота. Гребни на шее оттопырились до болезненной степени. Но ящеру было наплевать.

— Ох, — выговорила Чуда, глядя на его шею, — я не знала, что ты так можешь. Красиво.

Эти слова, мягко говоря, не помогли успокоиться. Балур спустился в трюм, уткнулся лицом в мешок, глубоко вдохнул.

Что-то знакомое отозвалось в глотке. Он наклонил голову, снова понюхал мешок, глубоко вдыхая.

— Чуда? — наконец сказал он.

— Да, — отозвалась она, тоже спускаясь в трюм.

— Отчего этот мешок золота пахнет Летти?

Чуда провела пальцем вдоль узорной резьбы на большом сундуке, полузасыпанном золотом.

— Потому что… — заговорила она, осеклась, вздрогнула и спросила: — Ты уверен?

— Летти суть мое племя, — раздраженно сказал он. — Я продолжительно знаю ее запах и уж наверняка определяюсь.

— А может… — начала Чуда, но снова осеклась. — Невероятно…

Она робко осмотрелась, словно ожидая, что Летти вот-вот выскочит из сундука с воплем: «Сюрприз!» Затем Чуда поскребла в коротко стриженной шевелюре.

— А мог один из нас принести запах? Ведь мы столько времени вместе.

Балур покачал головой. Он знал, как запах Летти смешивается с другими запахами. Не то. Это точно и безошибочно запах самой Летти.

Ящер внимательно осмотрелся. Может, она где-то поблизости?

— Ох, вашу мать!.. — выговорила вдруг Чуда.

— Что такое?

— Это наше золото. Оно пахнет Летти, потому что это наше золото!

Она тяжело уселась на сундук, по чьей крышке только что водила пальцем.

— Ублюдок Дантракс не отнес его на остров. Гад слишком разленился и донес лишь до своего гарнизона, чтобы стражники позже привезли золото. Потому корабль и набит так. Он полон золота Мантракса. Это не просто налоги за год. Это дерьмо. Ох, мать же его!

Балур почувствовал, как его счастье медленно утекает, словно кровь из раны, и хлюпает у ног.

— Но тогда как есть с Биллом и Летти? — спросил он, пытаясь связать детали воедино. — Как им суть попасть на остров, чтобы отключать Дантракса?

— О-о-о-ох! — продолжительно и волнообразно произнесла Чуда, последовательно добавляя ужаса в вокализацию. — О-о-о-о-о-о-ох!..

Она вскочила, глядя в ужасе на сундук под собой.

— Что? — воскликнул Балур, изнемогающий от напряжения.

— Сундук! Внутри сундука!

Он все еще не понял.

— И что же? — спросил он. — Что суть в сундуке?

46. Откройте глаза!

Билл видел сон. Приятный. О себе и Летти. И о бешеном бабле.

А когда тебя вышибают из такого сна оплеухами — очень неприятно.

— У-у? — сонно спросил он у расплывчатой фигуры, держащей Билла за шиворот. — Мы уже там?

— Нет! — заорал источник оплеух, и Билл обнаружил, что получил еще одну.

Глаза сфокусировались, и перед ними возник Балур. Ящер уронил Билла, и тот шлепнулся на пол. Ощущение было, словно рот полон крови, а голова — медвежьего дерьма. Билл застонал, сплюнул и схватился за виски.

— Что происходит? — спросил — вернее, хотел спросить он.

Вышло у него: «Шта-пры-ы-ы?»

Балур не ответил. Он перешел к другому занятию: поднял за шиворот кого-то еще и будил оплеухами.

Летти. Бедная.

Билл попытался состыковать в голове события и факты. Был план. Компания что-то затеяла и потому придумала план. А что именно?

Золото. Украсть его у Дантракса. Ограбить сокровищницу.

Под ногами — золото. Цела куча. А значит, дела, скорее всего, пошли хорошо.

Билл попытался заговорить снова.

— Что происходит?

На этот раз вышло гораздо лучше.

— Во имя святого имени Ноллы, с какой стати мне слушать тебя? — вопросила Чуда.

Похоже, вопрос риторический, и это к лучшему, потому что Билл был не в состоянии ответить.

— Билл, мы все еще на корабле, — ответила она сама, не дождавшись реакции Билла. — На гребаном корабле!

Значит, план включал и корабль…

Летти звучно шлепнулась рядом. Балур встал над ней с выражением легкого отвращения на лице. Она сонно повернула к Биллу заспанное лицо и, растерянно глядя, вопросила: «Шта-пр-ы-ы-ы?»

И тут на него обвалилось все до последней мелочи. Весь план. И тот факт, что сейчас им следовало сидеть на острове рядом со спящим драконом, а не просыпаться с похмельной головой. А Чуде с Балуром следовало плыть на корабле к острову по водам, кишащим монстрами. За золотом.

Билл вскочил. Адреналин в мгновение ока выжег остатки сонного отупения.

— Мы на озере? — спросил он. — Уже выбрались из города?

— Нет! — провизжала Чуда. — Мы только что забрались на корабль и обнаружили вас вместе с нашим золотом!

«Нашим золотом». Билл попытался уложить эту новость в общую картину. Куски со щелчком встали на место.

Ох мать его! Гребаный ленивый дракон!

Этот поганец не стал тащить золото через озеро. Он сбросил его у гарнизона, чтобы те привезли на корабле.

Крылатая сволочь!

— Вот дерьмо! — выдохнул Билл, обводя взглядом лицо коллег.

— Что? — спросила Летти, похоже не развившая навыка телепатии за время сна в сундуке.

— Дантракс, — сказал Билл. — Он все еще в сознании.

— Ну и что? — Летти пожала плечами. — Мы же не сделали ничего, чтобы привлечь внимание высочайшей ленивой вонючки Дантракса.

Она зевнула.

Но Билл заметил, как переглянулись Балур с Чудой. Летти проследила за его взглядом. И спросила:

— Что?

А потом добавила в повисшую неловкую тишину:

— Что?!

— А-а, — сказала Чуда и снова принялась нервно расхаживать, — тут есть нюанс…

47. Нет дыма без…

Отдыхающий на острове после обильной трапезы Дантракс приподнял голову. Хм, странный запах. Трудно определить его природу.

Дантракс размышлял о Мантраксе. А точнее, о безвременной кончине Мантракса. Дантракс никогда не любил Мантракса. Конечно, назвать его соперником — значит сильно ему польстить и допустить, что Мантракс находится на уровне, достойном сравнения с самим Дантраксом. Но из всего Консорциума чаще всего приходилось иметь дело именно с Мантраксом, и притом самым неловким, неудобным и уязвляющим образом.

По многим причинам следовало бы радоваться гибели этого зловредного червя. Он посмел перехватывать выгодные контракты с Винландом и Батаррой. А чрезвычайно прибыльный торговый путь, каким Дантракс вез виноград, с подозрительным постоянством навещали бандиты, причем именно там, где путь пересекал земли Мантракса.

Но вот способ его гибели…

Если б он подавился бычьей костью, или обнаружил особо примечательный способ подохнуть от подагры, или удушился под обвалом собственного золота… ну, торговые гильдии Винланда и Батарры это бы поняли и даже, возможно, исполнились бы уважения. Они все втайне желали смерти от сладостных излишеств. Но Мантраксу не хватило приличия умереть так. И в жизни, и в смерти Мантракс оставался наглым ублюдком шлюхи-игуаны.

Народное восстание. От известия Дантракс чуть не плюнул огнем.

Правда, Дантракс бы очень обрадовался, если бы и в самом деле удалось плюнуть огнем. Но не в этом дело.

Дело в хреновом пророке. Гребаном герое оборванцев. Цена за него все выше. Боги святые, за него загнули столько, что можно отправиться на охоту самому!

Дантракс фыркнул. Ему понравилась собственная шутка. Из ноздрей вылетели две жалкие струйки дыма и рассеялись на вечернем ветру.

Вот оно что — дым.

Именно он щекочет ноздри.

А раз дым, значит…

Но он же сам не мог. Хотя, в принципе, хм, мог, но вот только не получается в последнее время. Наверное, глотка раздражена. Простыл, что ли? Само собой, огонь вернется со дня на день.

Дантракс поднялся на лапы, втянул воздух, пытаясь отследить запах. Неужели остальные драконы узнали про его временную проблему? Но разве все они сейчас не сидели в жерле Пасти преисподней, издеваясь над великим Дантраксом?

Он вскарабкался на край огромной воронки, где лежали его сокровища. Короны и монеты скользили под лапами, лезть было тяжело. Но Дантракс превозмог неудобство, расправил крылья, взмахнул ими, взлетел и обозрел горизонт. Там, вдалеке, напротив заходящего солнца, — красное пятно. Африл. Его, Дантракса, опора. Сосредоточие мощи, гарнизон, сборный пункт для всех клятых богами налогов.

И опора пылала. Ее дым полз к хозяину над озерной водой.

Оскалившись, Дантракс ударил крыльями и отправился творить ад тому, кто посмел нарушить вечерний отдых властелина Африла.

48. Слишком поздно

Билл поднялся из трюма в мир, полный огня и хаоса.

— Боги, что же вы сотворили?

Африл превратился в пылающий скелет города. Повсюду клубы пепла, облака дыма и лютые вопли. По всему гарнизону солдаты и горожане — кучи, толпы, груды окровавленной дергающейся плоти, мелькающих рук и ног.

— Это все Фиркин, — пробормотала Чуда.

— Но вы должны были руководить всем! — рявкнул Билл.

Злость и обвинения не лучший способ разрядить ситуацию. Но Билл не мог сдержаться. Он не верил глазам. Ну как же так?!

Снова все полетело Сую в задницу. О чем он только думал? Как позволил Летти подбить себя на такое?

Он поглядел на нее — и увидел отражение собственного ужаса в ее глазах. Ее губы сложились в маленькое удивленное «о».

Ах, эти губы…

Они на пару секунд прервали его замешательство. Нет, конечно же, нельзя винить Летти, даже если она в чем-то и заслуживает осуждения. Ведь Билл сам понимал, что не вполне представляет последствия своего плана, — но тем не менее решился выложить его начистоту. Хотя знал, сколько жизней поставлено на карту.

Боги, сколько же тел усеяло сегодня улицы Африла? За сколько еще смертей он, Билл, ответственен?

— Это не город, — пробормотал он. — Это, мать его, похоронный костер.

Летти покачала головой.

— Нет. Гораздо хуже. Это маяк. Сигнал Дантраксу, что кто-то напакостил в его вотчине. Нам нужно выбираться отсюда, пока он не заметил. Пока не прилетел и не изжарил нас заживо.

Боги святые, она права. Но Билл не мог и двинуться с места, остолбенелый от чудовищности катастрофы.

— Пошли! — вскрикнула Летти, ухватив его за рукав. — Нужно убираться, пока не поздно!

— Э-хм, — пророкотал Балур. — Насчет пока не поздно, хм…

49. Не плюй в дракона — мало не покажется

— Ох! — выдохнула Чуда.

Основательно выдохнула, чтобы освободить место все разрастающемуся изумлению.

Дантракс парил над водами озера Африла.

Он был величественен: обрывок небес, отделенный от космической сферы и получивший жизнь. Размах крыльев — длиною во дворец. Чешуя — цвета разгорающихся углей, чернота, подернутая раскаленным багровым сиянием. Когти — серая полированная сталь, зубы — желтизна старого пергамента. Дракон плыл на термальных потоках над озером, словно король, направляющий скакуна в битву. Его жилистый хвост рубил воздух. Чешуи на спине вздымались, словно рыбий плавник. Массивная голова — размером с фургон, и почти во всю ее длину — колоссальные челюсти.

И глаза — яркие, желтые, пылающие.

На мгновение Чуде показалось: их взгляды встретились сквозь воды и расстояния, словно любовники на первом танце. Драконьи глаза врезались в душу, снесли напрочь все ее слои, всю заботливо выстроенную броню учености, морали, человечности, оставили только пламя, мотыльком пляшущее в огромной зенице.

Но Чуда не осталась одинокой в наготе души. В короткое, но показавшееся упоительной вечностью мгновение Чуда поняла: у дракона та же пылающая неистовая природа, первобытное зверство — но и величие. Он правил долиной, потому что в его природе заложено править. Он — властелин, король, венец творения.

А потом Дантракс заревел.

Чуда охнула — и не смогла вдохнуть. В ней не осталось места для воздуха, вытесненного изумлением.

Звук прокатился сквозь нее, отозвался живой дрожью в каждой клетке — и стал никем не слыханной, сокровенной музыкой духа.

Чуда жадно впитывала каждую, даже самую крошечную мелочь, стараясь намертво запечатлеть ее в памяти: число зубов, их примерную длину и ширину, размах крыльев, количество костей в каждом, их движение при махе относительно спины, форму мускулов, напрягшихся, когда дракон замедлился над берегом и завис на мгновение в воздухе, даже тип и размер жировых складок, свисавших с грудной клетки. Величественным было даже драконье брюхо. Такой размер и дерзкая округлость! Такой пупырь!

Чуда попыталась разложить все по полочкам. Заставить себя запомнить все так, как будет представлять потом.

С берега доносились дикие крики убивающих и убиваемых — тех самых людей, о которых Чуда заботилась по пути сюда, кого отчаянно старалась сделать довольными и здоровыми. А теперь ей было наплевать. Все осталось за спиной, заслоненное представшей взгляду упоительной роскошью.

— Прекрасен! Он душераздирающе прекрасен! — выдохнула Чуда.

Дантракс с треском и грохотом шлепнулся на внешнюю стену гарнизона, когтями задних лап размалывая в щепу ухваченные бревна. Стена дрогнула, просела и рухнула. Дантракс упал на лапы.

— Фе! — выговорил стоящий рядом Балур, о котором Чуда уже забыла. — Гребаная жирная ящерица! Она суть подохнет тут.

50. В бега

«Ну вот, так я и умру», — подумал Билл.

Дантракс заревел снова. Солдаты и горожане затрепетали. Словно вычищенное силой драконовой ярости, вокруг Дантракса образовалось пустое пространство. Люди спотыкались и налетали друг на друга, стараясь удрать. Дантракс нагнулся, загреб челюстью, словно сетью, укусил. Тела лопнули на зубах. От силы укуса органы выдавились между костей, разлетелись над толпой кровавым градом.

А потом, вопреки драконову реву, с безумным упорством разнесся многоголосый крик:

— Пророк! Пророк!

«Заткнитесь! — в отчаянии подумал Билл. — Прекратите звать меня!»

Дантракс пошел сквозь поредевший гарнизон. Люди разбегались. Он рычал, рвал и ревел. Он откусывал углы бараков. В его зубах крошились клинки.

— Отчего он попросту не сожжет нас? — спросил себя Билл.

Он все ждал, что Дантракс вздыбится, выгнувшись, и в жерле драконьей глотки родится пламя. Билл сжался, ожидая огненного облака, — а оно все не летело.

Надо что-то делать. Атаковать бесполезно. Прятаться негде. Остается бежать.

— Корабль! — заорал он. — Мы на корабле!

— Да, — спокойно подтвердил Балур. — Это суть правильно.

Билл обернулся и ударил его кулаком в лицо. Кулак столкнулся с чем-то, по твердости напоминающим скалу. Билл задавил стон, чтобы заорать:

— Ты, нелюдь, кончай с этим! Убираемся отсюда! Плывем!

— Зачем? — спросил Балур, выглядящий искренне удивленным.

— Ох, я не знаю, — процедил Билл. — Но мне отчего-то кажется очень важной та часть плана, где мы удираем со всеми деньгами и совсем, на хрен, не умираем!

Эффект слов превзошел кулак.

— Но я суть хотел убивать это, — заметил глубоко обиженный Балур, указывая на Дантракса.

— Хорошо, оставайся здесь и занимайся любимым делом, а мы тем временем удерем, — предложил Билл и добавил, глядя на Летти и Чуду: — Как вам план?

— Отличный, — одобрила Летти, уже двигаясь к швартовам.

Чуда же застыла, глядя на Дантракса. Похоже, ополоумела от страха.

— Эй! — воззвал Балур, все еще сильно обиженный.

Но Билл уже двинулся к швартовам и на воззвания внимания не обращал. Он принялся разматывать канат. Через секунду рядом оказалась Летти и рубанула коротким мечом. Канат распался.

— Вот, держи, — сказала она, вручая Биллу меч.

— Зачем? — удивился Билл.

— Затем, мать твою, что на это туча гребаных причин, — мягко пожурила его Летти.

Дантракс приблизился. Сразу и не поймешь: сам он заметил воров на корабле или просто боги дружно и сразу со всех небесных сторон плевали на Билла. Ясно одно: если не заставить корабль двигаться, очень скоро все умрут.

Билл перерубил еще один канат. Летти секла большим мечом с другой стороны.

Билл ударил по очередному швартову. Тот звучно лопнул. Корабль качнулся под ногами, оседая на полозья, заскользил к воде, разгоняясь все сильнее. Сталь обшивки заскрежетала по грубо обтесанным камням.

Плеснуло, взметнулись брызги — и корабль оказался на плаву, заскользил вперед. Над головой Билла, хлопнув, надулись паруса. Он поглядел наверх и увидел Летти, снующую по такелажу, натягивающую снасти, распускающую узлы.

Наконец-то Билл вдохнул полной грудью. «Все, уплываем. Удираем с трюмом, набитым золотом».

«Боги, удираем даже от Фиркина и толпы почитателей пророка».

Да, план, может, и не слишком хорошо сработал. Даже, честно говоря, сработал скверно. Но и того, что все-таки получилось, хватит вполне.

— Я все еще имею протестовать против чепухи с бегством, — заявил подошедший Балур. — Я совсем не суть любителем оборачиваться и удирать.

Билл пожал плечами. Ему было трижды наплевать на то, что Балур любит, а что нет.

— Ох! — выдохнула Чуда, все еще стоящая у борта и вглядывающаяся в берег. — Кажется, с бегством у нас вышло не слишком.

Билл обернулся, бледнея.

Их окатил пронесшийся над водами рев.

Растопырив крылья, Дантракс поднялся из руин Африла и кинулся в погоню.

51. В заднице

«Ну вот, — подумал Билл, — теперь мы уж точно умрем».

— Баллиста! — пронзительно завизжали сверху.

Билл снова поглядел на паруса и такелаж. Если бы Летти спускалась чуть быстрее, это уже называлось бы «падением».

— Беги к гребаной баллисте! — заорала она и даже умудрилась показать, куда именно.

Как ей это удалось — он не понял. Может, у нее три руки, просто третью она не показывала до поры?

Но сомнения Билл решил отложить на потом. Он повернулся и увидел три баллисты в ряд у борта. Одна заряжена, туго натянутый канат готов швырнуть стрелу в небеса.

Или возможно, в брюхо огромной смертоносной твари, несущейся к кораблю.

Стрела была величиною с медвежью рогатину.

Билл кинулся к механизму, ухватил массивный приклад. Баллиста держалась на стальном столбе, могла поворачиваться и горизонтально, и вертикально. В спокойной обстановке Билл наверняка бы восхитился исполнением и замыслом оружия, а заодно бы и разозлился. Дантракс тратит столько денег на оружие для защиты своей баржи с налогами и притом оставляет горожан в жуткой нищете и ничтожестве. Но обстановка была далеко не спокойной, потому Билл заорал:

— Хрен тебе!

И выстрелил.

Баллиста дернулась в руках — ударила мощно, тяжело, дрожь пробежала по рукам, заставила клацнуть зубами. Ноги поехали по палубе.

Стрела взлетела, описала арку в ночи, зарево пожара багрово сверкало на ее острие.

Но она прошла на двадцать футов ниже цели. Дракон заорал, взмыл, выходя из досягаемости баллисты, приготовляясь к смертоносному пике.

— И что ты суть делаешь?! — зарычали Биллу в ухо.

— Прости, я не оценил расстояние. Летти сказала мне, то есть я думал, она имела в виду…

Его прервала рука Балура. От сильного толчка в грудь Билл шлепнулся на палубу.

— Ты суть хочешь украсть мою добычу! — проревел ящер.

В голове Билла заплясали полосы огня и боли, мысли закрутились в тошном хороводе.

«Ох же твою мать!» — подумал фермер-пророк, хватаясь за побитое место.

— Мы суть встречаем зверя на палубе. Как мужчины! — прорычал Балур. — Тогда мы и посмотрим, чья доблесть суть достойнее. Тогда я иметь увидеть, стоишь ли ты восторга твоих приверженцев!

— Я никогда не говорил, что убил дракона! — заорал Билл, болезненно ощущая близость Дантракса. — Я пытался очень ясно им все объяснить! Они не слушают.

— Дантракс суть моя добыча! — ревел Балур. — Тебе не суть украсть его у меня!

Рядом хлопнула, зазвенела спущенная тетива. Вторая стрела взмыла в небеса. Балур с Биллом мгновенно развернулись.

Сверху заверещал Дантракс.

Летти уже накручивала баллисту снова, а Чуда умещала новую стрелу в желоб.

— У меня есть предложение, — сообщила Летти, не глядя на мужчин. — Почему бы вам обоим не спрятать концы в ширинки и не помочь по-настоящему?

— Пардон, но я его не вынимал, — промямлил Билл.

Дантракс завопил снова. Хлопанье крыльев стихло. А чуть позже у Билла появилось занятие важнее, чем доказательство своей невиновности.

Дантракс рухнул на корабль, как пылающий осколок ночи. Клыки, когти, ярость — будто разверзлись врата преисподней. Надстройка с мостиком разлетелись в брызгах щепы. Дантракс проломился насквозь, вытянув когтистые лапы.

«А ведь кто-то должен был стоять там и управлять кораблем», — пронеслось в голове Билла.

Вот же радость какая! Безалаберность впервые помогла, а не навредила. Спасла кому-то жизнь.

Дантракс прыгнул, взвился, понесся в темноту и мгновенно сделался всего лишь тенью в ночном небе.

Билл оцепенел от ужаса. Тварь в мгновение ока разнесла половину палубы!

— Он хочет разрушить корабль, — объяснила Летти, налегая на приклад баллисты, задирая ложе до предела. — Лишить нас маневренности. Кто-нибудь, уведите нас подальше от берега! Туда, где мы сможем уклоняться.

— Пусть его летит! — заорал Балур. — Пусть испытывает молот в своей глотке!

— Заткнись на хер и рули! — заорала Летти.

— Я сделаю! — пообещала Чуда и бросилась к штурвалу.

Балур поймал ее за плечо.

— Нет! — прорычал он. — Сожги его! Пусть он суть засветится в темноте!

Такого двуличия Билл не стерпел.

— Значит, ей можно стрелять огнем, а мне за баллисту кулак в ребра? — завопил Билл, чьи ребра еще саднили.

Но похоже, никто не прислушивался к его праведному гневу.

— Нет, — ответила Чуда, глядя на разваленную рубку. — Я не буду. Я больше не такая.

— Нам нужно видеть, — сказала из-за ее спины Летти. — Мы сейчас слепые. Нам нужно знать, где он, чтобы подстрелить его.

Чуда, все еще глядя на руины рубки, что-то пробормотала под нос.

— Что? — не расслышала Летти.

Но Билл расслышал — и пожалел об этом. Чуда сказала: «Он великолепен».

Но от тягостных раздумий и сомнений по поводу странной фразы его спас Дантракс.

Он рухнул, яростно завывая, из ночи и врезался в фок-мачту. Толстая дубовая колонна разломилась под его когтями, будто щепка. Снасти лопнули, как струны, засвистели в воздухе, паруса захлопали, затрепетали, словно тела в корчах. А обломок мачты рухнул на палубу и покатился.

Балур заревел и отшвырнул Чуду — и та полетела, размахивая руками, к борту, а сам ящер опрокинулся на спину, поехал головой вперед по ступенькам к золоту.

— Трипперный хер Суя! — дико выкрикнула Летти.

Оцепенев, Билл глядел, как обломок мачты несется к нему, пропахивая борозды в палубе, сносит в воду баллисту. В воздухе стало густо от летящих щепок.

Опомнившись, Билл кинулся к Летти, пытавшейся развернуть другую баллисту, а навстречу несся ком перепутанного дерева и канатов. Летти дернула спуск — и в нее врезался Билл. Баллиста качнулась. Плечо Билла пришлось прямо в живот Летти, оба взмыли в воздух и приземлились с хрустом и хряском. Ком врезался в лук баллисты, подскочил, стрела ушла круто вверх. Над головами хлестнули веревки.

Дантракс взвыл. И на этот раз не от ярости, а от настоящей боли.

— На, получай! — с удовлетворением прокомментировала Летти из-под Билла.

Тот отдернулся, поднялся на ноги, протянул руку Летти — но она уже встала сама и руку проигнорировала.

Корабль превратился в месиво из рваной парусины и обвисших, перепутанных фалов, линей и канатов. Грот-мачта торчала под странным углом.

— Вот дерьмо, — выразился Билл. — Мы тут хромые утки.

Он очень живо представил, как Дантракс готовится напасть со стороны, не прикрываемой баллистами, кружит, высматривает, где кто на корабле. А компаньонам осталось только сидеть и ждать.

— Ладно, ладно, я возьмусь за гребаный руль, — пообещал Балур и затопал к штурвалу, одиноко и потерянно стоящему посреди руины, бывшей когда-то рубкой.

— Помоги мне зарядить! — закричала Летти, уже накручивая баллисту.

Стрелы валялись на палубе. А на баллисте еще лежала куча такелажа от рухнувшей мачты.

Чуда оцепенело стояла и глядела в никуда.

Приводить ее в чувство не было времени. Билл кинулся, схватил стрелу, попытался засунуть в желоб и не смог. Слишком много ломаного дерева на пути. Билл зашарил рукой, неуклюже пытаясь расчистить желоб и одновременно не уронить стрелу. Получалось плохо. Стрела была толщиной в руку и длиной в четыре фута.

— Ну давай же! — рявкнула Летти, обшаривая взглядом небеса.

Билл тоже посмотрел вверх.

— Где он?

Рядом что-то пробормотала Чуда. У Билла не было ни времени, ни желания вслушиваться и вдумываться в ее слова.

— Я не вижу его, — сказала Летти, дергая баллисту туда и сюда, в то время как Билл пытался загнать стрелу в желоб.

— Ну давай же, — прошептал он, — ну, скорее!

Единственный взмах крыльев, внезапный приглушенный шелест огромных кожистых мембран. Ничего больше — но достаточно, чтобы приковать внимание.

И прилетел он не сверху.

Билл и Летти обернулись. Она налегла на баллисту — слишком тяжелую, с шарнирами, проржавевшими за многие годы от озерной влаги.

Дантракс несся низко над водой, растопырив крылья. Их оконечности колыхались на ночном ветру.

Наверное, дракон улетел, держась высоко, и спустился, когда скрылся из виду. Лунный свет отражался от воды, и казалось, что угольные чешуи брюха испускают холодное мерцающее сияние.

Дракон раскрыл пасть. Так медленно! Казалось, на это ушли дни.

Чудовищная пасть закрыла собой весь мир Билла. Забрала в себя и ночь, и корабль, и все людские обещания. Все сузилось и поместилось в неумолимо приближающейся бездонной глотке — черном пятне размером со вселенную.

А потом явился свет: ярчайший, ослепительный, колоссальный, как эта пасть. Пламя, залившее небо, будто новое солнце. Пожирающее. Голодное. Смертельное.

Билл сжался перед грядущей болью, перед секундами, когда кожа и мышцы обвалятся с костей, когда невыносимо вспыхнет каждое волоконце тела, а потом…

А потом все кончилось. Пламя и свет исчезли. Истошно завывая, Дантракс помчался прочь. А Билл остался в живых.

Чуда стояла рядом с вытянутой рукой. Ее ладонь дымилась.

52. Жаркий темперамент

Однажды, еще в Тамантийском университете, очень увлеченный проблемой зрения молодой маг сообщил Чуде, что создал систему линз, способную воспринимать тавматический мир, видеть незаметные обычному глазу нити силы, использованные богами для соединения реальности воедино. Маг попросил Чуду заглянуть в систему и сообщить об увиденном. Позднее Чуда поняла, что маг всего лишь неуклюже пытался ухаживать за ней. А она простодушно согласилась на предложение, интересуясь только наукой.

Чуда села в деревянное кресло, маг закрепил у ее головы огромное устройство, подергал за рычаги и принялся вставлять в окуляры круглые кусочки разноцветного стекла. При этом он постоянно спрашивал:

— А сейчас ты видишь? На что оно похоже теперь?

— Слегка фиолетовое, — отвечала она. — А теперь как твое лицо, только пурпурное.

Он занервничал; похоже, уже готов был сказать, что во всем виновата она сама, не умеющая глядеть, и пусть провалятся все романтические мысли. Но вдруг неожиданно и чудесно все настроилось. Маг опустил кажущийся прозрачным кусок стекла перед правым глазом Чуды — и мир изменился.

Она увидела не просто вещи, но и все связи между ними, как они слажены, как входят в пространство между собой. На секунду перед ней предстало устройство вселенной во всем богатстве взаимодействий и сил.

Затем машина перегрелась, взорвалась и подожгла Чуде волосы.

Вид пикирующего на корабль Дантракса родил у Чуды то самое ощущение вселенского познания. Она стояла, парализованная мощью твари. И памятью об огне. Чуда восприняла дракона целиком, каждую связанную деталь составляющей его головоломки, и не отдельно мышцы, сухожилия и вены, не способ полета и механику крыльев — но все вместе. Целокупного идеального зверя.

Чуда ощутила, как его присутствие связывается с мыслями и воспоминаниями, прыгающими на задворках рассудка, как кривизна когтей сочетается с бедами жителей Африла, как изгиб драконьей шеи интерферирует с ее, Чуды, виной за массовую гибель драконьих подданных.

А когда Дантракс зашел на цель, Чуда поняла: все противоречивые, нелепые, безумные мысли, вихрящиеся в голове, сложились в одну яркую, чистую, ясную идею.

Попросту она, Чуда, испугалась. И до такой степени, что чуть не описалась.

Она толком не понимала, что и зачем делала, — ни в скитаниях вдали от университета, ни на этом корабле. Зачем она сунулась в откровенно уголовную махинацию и вдобавок полезла в драку с драконом?

Ответов нет. В голове — темень.

И очевидно, она сейчас умрет.

Но когда мир сузился до этой простой истины, до яркого, как солнце, ее осознания, все сделалось до крайности простым.

Вот он, ответ:

— Этот мудак должен гореть!

53. Вломить и добавить

Огонь? Гребаный огонь? Они пытаются сжечь его, Дантракса?

Дантракс взревел, изливая ярость в небеса.

Да как посмели? Как отважились даже подумать о таком? Это было, ну, было…

Да чтоб их боги обгадили! И так стыдно — хуже некуда. А если к тому же придется объяснять на следующем собрании Консорциума, откуда ожоги… Нет, если уж придется, так только с черепом клятого пророка, застрявшим между зубами, и никак иначе! Да разрази его гром!

Дантракс взмыл в небо, сбивая набегающим потоком огонь с плеч, одним когтем выдернул стрелу из груди и попытался замаскировать стон яростным воем.

Надо же, растерял форму! Тридцать лет назад такие упражнения — как позавтракать. А теперь драки казались чем-то отдаленным, нереальным и недостойным властителя озера.

Ничтожные воры сидели на корабле. Дантракс пошарил в памяти. У кого-то из Консорциума… может, у Киантракса… было железное правило насчет кораблей. Но какое? Всегда садиться на них и перебивать команду или, наоборот, не садиться никогда?

Но почему же никогда не садиться?

Да пошло оно! Хватит уже терпеть эти гребаные стрелы в упор из гребаных баллист! Это же его, Дантракса, баллисты! Они защищали его золото! То самое, которое подонки на корабле пытаются украсть.

Дракон сложил крылья. Он решил показать ворам, каково это — драться с великим Дантраксом врукопашную. И он решил сожрать каждого живьем.

54. Нам нужен больший корабль

— По левому борту! — заорал Билл.

— Это правый, — заметила Летти.

Чуда запустила в небо струю огня. Отблеск высветил черную чешую, мгновенно ускользнувшую в темноту.

Новая огненная струя. Дантракс уже с другого борта. Летти развернула баллисту — но слишком медленно. Дракон был очень проворен.

Наконец Билл сумел протиснуть стрелу сквозь путаницу веревок и ломаного дерева, уложил ее в желоб. Колени Билла дрожали, с ладоней капал пот.

Дантракс упал с небес, будто метеор. Завывая, он нацелился в самое сердце корабля. Одним своим весом он мог разнести его в щепы.

Летти стиснула зубы, прицелилась и процедила:

— Попался.

Билл подумал, что до столкновения с драконом две секунды. Кажется, Летти слишком самонадеянна. Попались, скорее, все они — а не Дантракс.

Летти нажала спуск. Стрела помчалась ввысь. Но не в одиночку. Она зацепила путаницу веревок, обвившую баллисту. Машина выпустила в сердце дракона не стрелу, а разлетающуюся массу канатов, фалов, парусов и обломков дерева.

Масса взлетела, пронеслась в считаных дюймах от головы дракона и ударила в правое крыло близ толстого узла мускулов, крепившего крыло к огромному тулову. Затем масса развернулась, будто простыня. Веревки и паруса закутали Дантракса, запутали и затянули.

Дракон заверещал. Удар сбил его с курса в самое последнее мгновение. Дантракса закрутило, и он врезался в борт. Корабль качнулся, вздыбив волну. Свистнул хвост, рубанул по второй мачте. Дерево треснуло, поддалось.

Мачта рухнула. Воздух заполнился новой порцией рваных веревок и полотнищ. Билл нырнул в укрытие, забыв о баллисте. Вокруг дождем посыпалась щепа. Дантракс прыгнул, оттолкнувшись от корабля, неуклюже замахал крыльями, кое-как полетел наверх.

Чуда выстрелила вслед огнем. С ее ладоней залпами срывались огромные клубы пламени, ярко расцветали в ночи. Огонь несся над палубой.

Как оказалось, не полностью вымокшей.

К хаосу развала на борту добавился пожар.

Билл заставил себя подняться. По палубе топало что-то тяжелое. Фермер-пророк приготовился к мучительной смерти от лап и зубов жуткой рептилии… которая, однако, оказалась Балуром.

— Суть возвращайся! — заорал он вслед исчезающему Дантраксу, вращая молот над головой. — Вернись и прими бой как мужчина!

Билл заморгал, пытаясь умственно сориентироваться. Если уж Балур здесь…

Билл развернулся и посмотрел на штурвал, стоящий посреди руин надстройки. Одинокий. И горящий.

Корабль проплыл уже полпути до острова. Потеряв обе мачты, с горящим штурвалом, кажется, он собирался на полпути и остаться.

В корабль ударило что-то большое. Языки пламени, проворно расползающегося по кораблю, замерцали в такт качке.

— Вода! — заорала Летти. — Дантракс в воде!

Она поднялась на ноги, ухватившись за остатки баллисты — честно говоря, уже не очень напоминавшие баллисту. Уцелел только поддерживавший ее столб. Остальные осадные арбалеты были не в лучшем состоянии.

Проделав полпути до борта, Билл понял, что Дантракс не может сейчас атаковать с воды, — дракон неуклюже хлопал крыльями и сердито ревел.

Снова что-то ударило в корпус. Сильно. Корабль качнулся. Билл зашатался. Корабль ударили еще раз, и еще. Билла швырнуло вперед, животом на фальшборт. Билл перегнулся, посмотрел вниз. Вода неистово бурлила. От ужаса перехватило дыхание.

«И зачем, спрашивается, Дантраксу вздумалось монтировать баллисты на корабль?» — подумалось Биллу.

Ответ выпрыгнул из воды и попытался откусить Биллу лицо.

Летти, могучее божество, воплощение спасительного «вовремя», схватила фермера за шиворот и оттащила от фальшборта.

Левиафан — рыба-мутант, выросшая не туда и не так из-за кровавых остатков драконовой диеты, — насчитывал добрых десять футов от морды до хвоста. И по меньшей мере шесть этих футов занимала пасть с угловатыми, толстыми, несуразными челюстями, несмотря на длину придававшими созданию вид приплюснутого кирпича. Зубы торчали из челюсти под углами, говорившими о том, что у бога-создателя был конец долгой трудной смены. Бог кое-как заколотил на место зубов пригоршню попавшегося под руку острого мусора и поспешил в свою лачугу к вечерней кружке чая и койке.

Чешуи поблескивали оттенками гниющей мертвечины, а плавники больше напоминали раковые опухоли, чем средство передвижения в водной среде.

Выпрыгнувший из воды левиафан пронесся мимо Биллова лица, воняя, щелкая зубами и яростно тряся ущемленным богами телом. На мгновение Билл заглянул твари в глаз: желатиновый шар размером в человеческую голову, под завязку налитый безумной ненавистью. Затем гравитация победила монстра, и тот шлепнулся в черную воду.

В корабль теперь били со всех сторон. Он не столько качался, сколько дрожал. Назначение баллист сделалось абсолютно ясным.

На баке все еще орал Балур, вызывая Дантракса на бой.

— Твоя мать подумала тебя пятном дерьма на полу! — ревел ящер. — Ее суть осеменили игуаны! Если бы она не надралась весьма в доску, тебя бы не есть существовало!

Левиафан опять выпрыгнул из воды, завис над головой ящера, разинув пасть. Схватив молот, Балур хряснул монстра в череп.

— У тебя имеются гениталии полевой мыши! — проревел он без паузы.

Левиафан шлепнулся в воду.

Чуда бежала и визжала, посылая струи огня в воду, поднимая тут и там клубы обжигающего пара.

А над головами кружил Дантракс, дожидаясь своего шанса.

55. Свободное падение

С душераздирающим ревом Дантракс ринулся вниз и врезался в корабль. Билл успел заметить, что на этот раз дракон не был молниеносной сокрушающей бурей когтей и клыков. Никакого мгновенного уничтожения не предвиделось. Вокруг драконьего тела затянулся узел парусов и такелажа. Правое крыло безнадежно перепуталось с правой задней лапой, шею сурово загнуло влево. Дракон летел к кораблю боком, едва проталкивая себя сквозь воздух.

Балур все еще торчал на баке, высоко поняв молот, ощерившись, торжествующе воя.

Дантракс ударил.

Бак рассыпался в щепы и мусор. Балур взмыл, размахивая молотом, пролетел весь бак и полубак, упал, доломав штурвал, и больше не двигался.

На осознание произошедшего судьба выделила Биллу полсекунды. Затем его внимание снова приковал дракон. Огромная туша корчилась на палубе, пытаясь распрямиться и выпутаться, а корабль резко качнулся. Разбитый нос черпанул воду.

Раздавленные доски палубы, куски поломанных мачт, комья переплетшихся веревок и канатов, стрелы для баллист, сами баллисты — все кувырком понеслось к Дантраксу. Билл со всех ног кинулся в сторону, чтобы спастись от потока бочек, катящихся к дракону.

Тот снова затрепыхался, собирая вокруг себя все больше мусора, попытался упереться лапой, но палуба изломанного корабля не выдержала веса, лапа провалилась и застряла в трюме.

Корабль кренился все сильнее. Тело Балура заскользило к баку. Лежащий на палубе Билл заскользил тоже, но смог во что-то упереться ногой и ухватился за уцелевший кусок фальшборта.

Опора для ноги вдруг закричала, оказавшись лицом Летти. Она мрачно и решительно держалась за фальшборт под Биллом. Чуда висела ярдом ниже. Под ее ладонями дымилось дерево.

За отчаянно трепыхающимся Дантраксом вода бурлила от множества уродливых тел. Поверхность резали острые плавники.

Корабль погружался все глубже.

— Хватай Балура! — заорала Летти.

Ящер уже поравнялся с Биллом и набирал скорость.

«Разве он не твой партнер? — хотел спросить Билл, но не спросил, а добавил про себя: — Чего только не сделаешь, влюбившись!»

Он уперся ногами в фальшборт и недолго думая прыгнул, уже толком не понимая, вертикально летит или горизонтально. Билл проломился сквозь кучу сползающего мусора, устремился к Балуру.

И грохнулся на палубу. Недолет. А зацепиться не за что. Билл заскользил вниз. С одной стороны, и к лучшему: прямиком навстречу Балуру. С другой стороны, сразу за местом встречи ждала разинутая пасть Дантракса.

Теперь в огненных глазах ящера отчетливо виделась паника. Дракон мотнул головой, вцепился зубами в обломок мачты, желая удержаться. Мачта раскрошилась. Дантракс выплюнул тучу щепок и черного дыма, отчаянно завыл.

Что-то в Билле — пусть и скользящем по вздыбившейся палубе тонущего корабля к неминуемой смерти — люто обрадовалось зрелищу. Пусть впереди гибель, но подохнет и этот тиран, этот деспот. Этот засранец!

В мгновенном проблеске надежды в рассудке Билла вспыхнул план. Самоубийственный. Идиотский. Глупый сверх всякой меры. Но то же самое можно сказать про все планы Билла. И что? Ведь до сих пор жив.

Да, хорошая получилась шутка. Если бы хватало времени, Билл посмеялся бы.

Но времени не осталось, потому пришлось действовать. Он поджал ноги, оттолкнулся от палубы, полетел в пространство, будто брошенный камень. Ни спасательной сетки внизу, ни даже палубы. Только трясущаяся, клацающая челюстями голова дракона Дантракса.

Билл врезался в драконий череп и ощутил, как чешуи рвут кожу. «Тьфу, поохаем потом». Билл соскользнул по лбу, ощущая вонючий жар драконова дыхания, пышущего из раздутых от ярости ноздрей, уперся ногой в желтый драконий глаз и протянул к Балуру руку как раз в миг, когда ящер уже летел в пасть.

Билл поймал его.

И подумал: «Мать вашу, до чего вышло круто!»

Затем вес Балура нарушил зыбкое Биллово равновесие, развернул обоих, как балерину в пируэте, каблук Билла соскользнул по глазу, и компаньоны полетели в воздух. И, кувыркаясь, рука в руке, понеслись к водам внизу.

56. Зарисовка зрительской симпатии

«Да, это выглядело впечатляюще, — подумала Летти. — Невероятно тупо. Но впечатляюще».

57. Плюх-шоу

Спасло Билла лишь то, что его опередил Дантракс — упал в воду раньше.

Дракон наконец потерял контакт с рассыпающимся кораблем и рухнул, трепеща и силясь взмахнуть крыльями, связанный и запутанный.

Билл стукнулся о наполовину расправленное крыло, ощутил, как внутри соударяется множество важных органов, схватился за селезенку, почувствовал, как тяжесть Балура выворачивает руку из сустава, и полетел над озером.

Дракон, всю свою долгую мерзкую жизнь не знавший над собой никакой власти, но наконец попавший под власть закона сохранения импульса, врезался в темные озерные воды.

Левиафаны ошалели.

Билл старался удержаться на поверхности, содрогаясь от драконьих криков. Вдруг чья-то мощная рука ухватила его за шиворот, подняла. Он завопил и обнаружил, что глядит в лицо Балура. Ящер плыл на спине, мощно отталкиваясь ногами, хвост его извивался. Похоже, плавание давалось Балуру безо всяких усилий. Однако его глаза со зрачками-щелями глядели косо, а на лбу кровоточила длинная резаная рана.

— Мы есть в воде, — сварливо заметил он. — Как мы суть попали в воду?

— Ох, — выговорил Билл, еще не пришедший в себя, — обычным образом: напал дракон, разодрал наш корабль и выкинул нас в озеро, кишащее гигантскими рыбами-мутантами.

Глаза Балура слегка сфокусировались. Он даже смог сурово поглядеть в сторону Билла.

— Дракон? Я должен убивать его!

Темноту разодрал очередной отчаянный вопль.

— Извини. Похоже, левиафаны тебя опередили.

Дантракс еще шевелился, но все больше походил на кусок мяса, регулярно ударяемый молотком для отбивных. Драконье трепыхание сделалось хаотичным и бессмысленным. Корабль превратился в быстро уменьшающуюся кучку дерева на воде.

— Шлюхосуй! — заорал Балур. — Это суть моя добыча! Эти рыбы суть крадут ее у меня!

Билла, однако, больше волновало другое.

— Летти, — произнес он.

Она осталась на борту. И под ней не оказалось дракона, способного отшвырнуть от тонущего корабля. Она осталась в круговороте страшных челюстей и смерти.

— И что суть с ней? — спросил Балур, чуя по голосу неладное.

Его боевая ярость мгновенно угасла, и он ощупал рукой рану на лбу. Кровь заливала глаза, стекала по щекам.

Билл засомневался. Как же это преподнести? Летти и Балур были… «близки», кажется, не самое подходящее слово. В нем — неуместный оттенок интимности. Правильнее сказать «едины» — две кривоватые половинки неделимого целого. А оно только что разделилось навсегда.

В общем, главное — деликатность.

— Летти умерла, — поведал Билл.

Балур затих. Совершенно. Ноги не отталкивались. Хвост не извивался. Ящер начал медленно погружаться. Вместе с Биллом.

— И Чуда тоже, — запоздало добавил Билл.

Вода плеснула в лицо.

— Она суть мертва? — прорычал Балур так тихо, что Билл едва расслышал.

Он открыл рот…

— И кто это мертв? — ехидно поинтересовались сзади.

Билл извернулся, посмотрел.

— Ты, — выговорил он, когда справился с отвисшей челюстью.

Летти на плаву умудрилась пожать плечами.

— Со мной бывало и хуже.

— В задницу Ноллы вас всех! — сообщила Чуда, ожесточенно загребая руками, чтобы не отстать от Летти.

Похоже, она восприняла события слишком близко к сердцу.

— Если ты хоть раз еще будешь говорить мне, что она есть умершая, то я буду наблюдать, как сильно мне сжать руку, чтобы ты выблевал свои внутренности, — пообещал Балур.

Это замечание омрачило душу Билла, и его мысли поползли в темную сторону.

— А почему же нас еще не съели? — удивился он вслух.

— Похоже, левиафаны заняты Дантраксом, — предположила Летти. — Наверное, он вкуснее. Или попросту больше.

Она уже дышала с трудом.

— А отчего бы нам не направиться к берегу, пока они не захотели десерта после обеда? — предложил Билл.

— Звучит неплохо, — согласилась Летти.

— В задницу Ноллы вас всех! — повторила Чуда.

Так компаньоны и поплыли по темным водам озера к горящему городу Африл. За их спинами погружались в волны кровавые останки дракона Дантракса.

Часть 3. Работа, которую стоит сделать хорошо

58. Любовь и война

Измученная, с дрожащими от усталости руками и ногами, Летти вскарабкалась на причал. Она легла на спину, попыталась отдышаться, не смогла и решила выждать, собрать силы для новой попытки.

Следующим явился Балур, восставший из вод, словно доисторический оборотень, пережиток эпохи легенд и мифов. В одной руке он тащил Билла, в другой — Чуду. Обоих ящер бесцеремонно плюхнул наземь. Те остались лежать, охая и дрожа на холодной брусчатке. Они едва не утонули в сотне ярдов от берега, и Балуру пришлось взять их на буксир. Ящер смог встать на ноги, но сгорбился, тяжело дыша. Из раны на лбу все еще капала кровь, пятнала причал.

Компаньоны были в жалком состоянии, но все-таки живые. Внимание левиафанов целиком приковала ожиревшая туша Дантракса. Люди и ящер доплыли без помех.

Летти вспомнила последние мгновения катастрофы. Корабль встает на дыбы, все ломается, падает, катится вниз. Балур летит к ужасной смерти в драконьей пасти. И — Билл. Зачем она, Летти, попросила его о помощи? Почему не действовала сама?

Оно вспомнила, каково болтаться над драконом и левиафанами. А вокруг все горит. Ноздри щиплет вонь сырого дерева, тлеющего под ладонями Чуды.

Летти испугалась. И, поддавшись мгновенной слабости, попросила о помощи. Иначе не объяснить никак.

Летти воспоминание не понравилось. Она же — боевая разбойница, прожженная мошенница, головорез из головорезов. Проклятье, надо поддерживать репутацию!

Но Билл-то не колебался, прыгнул и полетел навстречу смерти. И спас Балура.

А кто он для Билла? Для Летти ящер — свое племя. Семья. Партнер. Даже в некотором, довольно извращенном смысле — дом. А для Билла ящер — всего лишь дикий гигант, варвар. Что в целом соответствует истине. Он — существо простое. Боевой молот, бьющий в лицо жизни и не просящий за то прощения.

Кто рискнет жизнью за такого?

Хотя, в общем-то, ответ простой. Но Летти не сразу позволила ему всплыть на поверхность.

Билл спас Балура, зная, что ящер много значил для нее.

И что двигало Биллом? Любовь? Летти содрогнулась. Как неловко и странно. Она не из тех, кого любят. Конечно, если под любовью понимать не бутылку спиртного и койку на пару часов в таверне. Однако, если заменить «любовь» на «похоть», внутри делается как-то пусто.

А может, «запал» то самое слово? Она ему понравилась, он на нее запал. С этим еще можно жить.

Но какая гребаная пронзительная тупость — кинуться в пасть дракону! Однако впечатляющая безбашенностью. Грандиозностью идиотизма. Он словно кричит: «Я могу быть абсолютным кретином ради тебя!» Очень, знаете ли, лестно.

Летти подползла ближе к Биллу, дотронулась, сжала его руку. Он поглядел на нее, и на его лице родилась улыбка. Но тут же умерла с бульканьем, хрипом и приступом рвоты. Впрочем, Билл вовремя отвернулся и Летти не задел.

— А-а, звук победы? — смогла выговорить она.

Он посмотрел на нее, виновато улыбнулся, вытер подбородок свободной рукой. Летти подумала, что Билл все-таки до ужаса милый и романтичный.

— По крайней мере, мы живы, — сказал он. — А это кое-чего стоит.

— Да, кое-чего, — согласилась Летти.

— Я очень хочу снова поцеловать тебя. Но я, хм… — Он указал на свою блевотину.

— Мы можем просто держаться за руки.

— Пожалуйста, не могли бы вы в общем и целом заткнуться? — чуть слышно попросила Чуда. — Умоляю.

Летти поглядела на женщину, по давней привычке прикидывая угол, под которым лучше загнать лезвие в ребра, чтобы сердце Чуды выплеснуло свое содержимое в легкие. Но, измученная и побитая, та едва ли казалась опасной и походила скорее на мачту корабля, теперь лежавшего на дне Африла, — растрескавшуюся, сломленную.

— Тут я суть согласен с Чудой, — заключил Балур.

— И ты заткнись, — посоветовала та.

Не иначе тавматобиолог утопила свое обычное терпеливое спокойствие в озере.

И Балур совсем выбился из сил. Даже звука не издал после совета заткнуться. Все четверо валялись на берегу, тяжело дыша, с ужасом ожидая, когда явится кто-нибудь и заставит встать, а потом брести в беспросветный ад, в который превратилось будущее. Летти не хватало сил думать ни о чем, кроме следующего вдоха.

И зря. Ей следовало бы предвидеть, что Балур не удержит рот на замке.

— Когда мы уплывали, тут имелись все дерущиеся, — сообщил он. — И куда они все суть подевались?

Летти неохотно приподнялась. Хотя и полумертвая от усталости, она отчаянно не хотела умирать. Гребаный ящер прав. Какая зловещая тишина!

В городе царил покой. Еще потрескивали догорающие огни, временами рушились фасады. Но поблизости — никого с оружием, с отрубленными головами на копьях. Так спокойно по сравнению с последним визитом в Африл.

— Наверное, стоит узнать, где местные, — проговорил Билл.

— Тебя, наверное, сильно ударили по голове? — осведомилась Летти. — Уж кто, а местное население нам сейчас нужно меньше всего.

Она отдернула руку.

— Мы сейчас тихо и быстро делаем ноги, пока нас никто не заметил. Мы только что убили еще одного члена гребаного Консорциума.

— И отправили все наши деньги на дно озера, — добавила Чуда.

Заполнившее новую паузу молчание продержалось недолго, но было существенно глубже и насыщеннее прежнего. Когда голос Летти разорвал его, показалось, будто лопается что-то осязаемо-плотное.

— Мы — что? — спросила она.

На последней букве слова «что» голос Летти забрался на самую верхнюю октаву и, обломившись, зацарапал там острым краем.

Но ведь она знала ответ. Однако не позволила знанию просочиться в рассудок. А теперь факт лез из памяти, словно обглоданная драконья туша, превратившаяся в зомби, чтобы вечно преследовать убийцу.

Дантракс забрал все сокровище, превращенное в наживку, сбросил на гарнизон, и золото погрузили на корабль. А тот отправился на дно озера, кишащего рыбами-мутантами, которые вскоре очень сильно проголодаются.

— Нет, — сказала себе Летти и повторила: — Нет!

Увы, снова ни денег, ни перспектив. Но раньше будущее не включало полный Консорциум невероятно могущественных драконов, целеустремленно и неутомимо ищущих ее, Летти, смерти.

Летти посмотрела на Билла.

Это все он. Его вина. Его план. А она еще…

Святые боги!

Он же единственный путь к спасению, какой можно вообразить.

— Что же нам делать? — спросила она, ненавидя себя за слабость. И ненавидя его — за то, что он единственная оставшаяся надежда.

— Бежать, — сказал он, эхом возвращая ее же мысль. — Нам нужно бежать.

— Слишком поздно, — обреченно выговорил Балур. — Я слышу шаги. Много их.

Он встал, запустил руку за спину. Рука не нашла ничего.

— Где суть, мать его, мой молот? — спокойно спросил ящер.

О боги! Как будто мало проблем!

Увы, Билл не распознал бы смертельную угрозу, даже если бы она вдруг заговорила с ним в таверне, завела в свою комнату, опоила сонным зельем и ограбила подчистую.

— На дне озера, — простодушно сообщил он.

Где-то в нутре Балура лопнула материя мироздания, и сквозь прореху полилась злоба и ярость преисподней. Ящер встал над Биллом, словно вестник апокалипсиса.

Однако зловещую предубийственную паузу прервала толпа.

Балур не отступил — но замер, глядя в суеверном ужасе, как на ведущей к причалам улице появился Фиркин. Он возглавлял сильно потрепанное, окровавленное, ободранное, но очевидно торжествующее сборище.

— Пророк! — заорал Фиркин.

Билл поморщился.

— Господин! Повелитель! Изрекатель слов, падающих в уши тем, кто имеет уши! Мы пришли изречь слова для тебя! Донести тебе слова людей, имеющих уши! Слова и уши очень связаны! Они критически важны. Ибо так говорил ты, и так снова говорю я. И уже сказал.

Кажется, Фиркин не поладил с собственным красноречием. Он сердито дернул себя за бороду.

— Фиркин, — устало выговорил Билл. — Я не…

— Пророк! — завизжал старик. — Люди Африла принесли тебе великий дар!

Толпа ликующе заголосила. Фиркин глядел на своего пророка, лучась гордостью. Летти не совсем поняла отчего. Толпа несла только пот, грязь, лохмотья и разномастное оружие.

— Я не хочу… — начал Билл, но его никто не слушал.

Как и в прошлый раз.

— Люди Африла! — завизжал Фиркин. — Люди со словами и ушами для твоих ушей! Впрочем, часть с ушами не считается. Их ушами. Поскольку твои уши, определенно, часть события. Люди пришли с великими дарами для твоих ушей.

Фиркин заколебался и добавил:

— И глаз тоже. И ног. Практически для всех частей твоего тела.

Он снова заколебался.

— В общем, совсем для всех частей. Люди Африла приносят твоему телу великий дар, пусть даже некоторые телесные части и стыдные, и не очень симпатичные постороннему взгляду. Потому что нам не важны их взгляды — только рты. И слова. И дар, которые принесли тебе люди Африла. В руках. Так что они принесли тебе и свои руки. В переносном смысле, конечно.

За спиной Фиркина недовольно заворчали. Наконец-то он достал толпу! Летти уселась поудобнее. После такого дня хоть что-то приятное: возможность увидеть, как разъяренная толпа отрывает старикашке руки и ноги.

И тут Билл взял и так вот запросто спас мерзавца.

— Что за дар? — спросил Билл.

Летти закрыла ладонями лицо.

Толпа снова радостно загудела. Фиркин ухмыльнулся.

— Люди Африла дарят тебе Африл! — объявил он, продолжая ухмыляться.

59. Я — монарх всего вокруг

Казалось, солнце не слишком хотело вставать над запустением, когда-то звавшимся «город Африл». А когда встало, угрюмо поглядело на руины, полускрытые медленно расползающейся пеленой дыма.

— Расчетливое ублюдочное светило, — подумал Билл.

Он нашел здание, уцелевшее как минимум на две трети, поднялся по лестнице на третий этаж. Крыша обвалилась на улицу, унеся с собой изрядный кусок стены, так что глаз радовался виду города и полей за ним.

И — собирающейся толпы.

Солнце еще не успело встать, а люди уже явились посмотреть, что поделывает пророк.

Когда они успели его найти? Загадка. Наверное, следует сказать им что-то. Какие-нибудь мудрые слова.

«Привет всем, — пронеслось у него в голове. — Добро пожаловать в то, что недавно было оживленным деловым городом. Не обращайте внимания на трупы. Это просто потому, что все сходят с ума, когда слышат мое имя. И не беспокойтесь о команде драконов, которые вскоре свалятся сюда, как тонна кирпичей. Из того, что я видел до сих пор, можно заключить: смерть от них хотя и насильственная, но очень быстрая. Почти никаких метаний в предсмертных муках. Конечно, можно обгадиться со страху, но все вокруг умрут в ближайшие несколько минут, а потому особо смущаться и стыдиться смысла нет. Вопросы есть?»

Ох, такое, скорее всего, не поймут. А что еще сказать им? Ничего толкового не лезет в голову. Представить трудно, что совсем недавно наибольшей проблемой в его жизни была попытка решиться на убийство отцовой свиньи.

Интересно, как там Бесси? Хоть бы она удрала от стражников. Наверное, удрала. Хитрая и зловредная старая бестия. И точно умнее Билла. Летти, Балур, Чуда и даже Фиркин — им всем повезло бы больше, командуй ими Бесси. Может, стоит ее выследить — и она приведет всех к спасению?

Но ведь она, будучи умной, попросту пошлет искателей спасения к Суевой бабушке.

Он хихикнул под нос.

— А-а, — сказали за спиной, — ты здесь.

Он вздрогнул и обернулся. У входа на лестницу стояла неслышно подошедшая Чуда.

— Прости, — пробормотал Билл.

Та покачала головой. Чуда где-то раздобыла чистое платье — серебристо-белое льняное — и выглядела почти как жрица.

— Я искала место потише, вдали от суеты, — промямлила она.

— Я тоже, — сообщил Билл, устало улыбнувшись. — Но знаешь, и такие места не очень помогают.

— Смеешься? — осведомилась Чуда.

Она выглядела подозрительно. Совсем не так, как две недели назад, когда явилась в пещеру посреди дождливой ночи. Похоже, последние события потрепали ее профессиональный лоск и надломили выдержку. И в трещинах проглядывало что-то дикое и свирепое.

— Ну ты же знаешь, кто обычно сидит один и смеется себе под нос, — заметил Билл.

— Да, хорошо замечено, — согласилась Чуда.

— Впрочем, я рад обществу, — сказал он.

Отчего бы не пригласить ее остаться? Очень разумный шаг, учитывая, как давит на нервы одиночество.

— Не знаю, рада ли я, — задумчиво произнесла она.

— Если не рада, так я уберусь. Мне все равно здесь не думается.

— О чем? — спросила она и, кажется, тут же пожалела о сказанном.

Но Билл промахов не упускал.

— О том, что делать дальше.

Сначала Билл подумал: она улыбается. Но нет, скорее, она оскалила зубы.

— Пытаешься сообразить новый план?

— Пытаюсь сообразить, стоит ли соображать новый план.

С плеч Чуды словно свалилась тяжесть. Она слегка понурилась, подошла к нему, присела на скрипучие половицы. Он подумал, что здесь когда-то была чердачная кладовая, — вокруг валялось уже никому не нужное истрепанное старье. Хозяевам обычно жаль выбрасывать подобный мусор, напитанный прошлым: кое-как намалеванные маслом портреты людей с криво торчащими зубами и глазами разных оттенков, святые писания, которые покупали все, но никто не читал, сундуки с одеждой, превратившиеся в гнезда моли.

— Они ведь по-настоящему вывихнули тебе рассудок, — сказала Чуда.

— Кто?

— Летти. И Балур. И Фиркин. Все они.

Билл задумался. И как же, скажите, реагировать на такое? Балур с Фиркином не слишком годились на роль завзятых интриганов-махинаторов. А Чуда считает, будто Билл — их марионетка. Хм. Правда, Летти — другое дело.

— А ты сама как? — виновато спросил он. — Тебе совсем не интересно, что я собираюсь делать?

Неожиданно она посмотрела на него, словно загнанное животное — беззащитное, одинокое.

— Да пошел ты! — сказала она и встала.

Билл не понял, что именно произошло. Он удивленно уставился на нее.

— Ты чего? Во имя всего святого, что я сделал не так?

— Чего я? И в самом деле, чего это я?

В ее глазах плескались злость и страх. Летящий над городом ветер раздувал ее платье. Губы застыли — наполовину в улыбке, наполовину в гримасе отчаяния.

— Билл, я ведь решила. Я выбрала.

Он вспомнил вчерашний вечер. Чуда оцепенела, глядя на Дантракса. И шептала: «Он великолепен».

— Хорошо выбрала? — спросил Билл с надеждой.

Хотя в текущей ситуации, честно говоря, он не видел ничего обнадеживающего.

— Давным-давно я пообещала себе больше не использовать магию. Потому что с ней я была…

Она помолчала с полминуты.

— Я была кое с кем. Его звали Хефрен. Он был бандитом. Нет, даже хуже. Он глядел на меня и видел только магию. А в магии видел только оружие. И потому превратил в оружие меня. Он заставил меня калечить и убивать людей. И заставил полюбить смерть и муки. Заставил полюбить гибель в моей магии. Но, Билл, меня вытянули. Спасли. И совсем не боги. Не Лол, сидящий на высоком троне. Не вечно гулящий Рыг, чья радость — танцы до упаду и пьянство. Не Суй, протрахавшаяся в бессмертие. Не Нолла, хотя все в университете молятся ей, богине знаний. Не Звяк, со всеми его богатствами и сокровищами. Не Впах, приносящий жизнь полям. И даже не всеобщая мать Вруна, обещающая прижать к груди всех без разбора — даже тех, кого судит Лол. Всем я была безразлична. Спасли меня хорошие люди. Их было немного — тех, кто видел во мне не оружие и не магию, а лишь несчастного искалеченного ребенка. Эти люди помогли мне стать лучше. Они помогли мне прийти туда, где я смогла сказать сама: «Больше никогда. Я покончила с магией».

Ветер трепал платье. Чуда глядела на Билла, не видя его.

— И я полюбила свою жизнь. Полюбила радость в глазах людей, глядящих на перемены во мне. Мне нравились мои открытия. Мои теории. Я хотела стать лучшим тавматобиологом в мире — ради спасших меня. Я хорошо работала и держалась очень долго. Я отправилась в путешествие, чтобы исполнить мечту и стать лучшей. И знаешь, что вышло?

Она посмотрела на него, словно наконец заметила, — и улыбнулась. Искренне. Билл не осмеливался издать ни звука, опасаясь ненароком вырвать Чуду из ее диковинного благодушия.

— В путешествии у меня ничего не выходило. Я не могла найти дракона. Я совсем не знала, чего ищу. Но потом я встретила тебя. И Летти с Балуром. И даже Фиркина. Конечно, ограбление дракона — это не исследование, но я посчитала, что, по крайней мере, смогу подобраться поближе к цели. И я подобралась так близко. Я даже смогла дотронуться.

Она покачала головой.

— Но я не совладала с чувствами. Не справилась. И ранила, погубила так много людей! И очень разозлилась на себя. И на вас тоже — ведь вы загнали меня в такое положение. Но в первый раз все получилось случайно. Последствия старой травмы выскочили наружу. Я это могу понять. И извинить.

Все веселье ускользнуло, унеслось прочь. На чердаке остался только мусор.

— Но прошлой ночью я сделала выбор. В здравом уме и трезвой памяти. Я могла отказаться. Но не отказалась…

Теперь она с трудом подбирала, выдавливала наружу слова.

— Я снова захотела… сжечь этот мир.

Она покачала головой и посмотрела в лицо Биллу. Ее взгляд был тяжелее Балурова молота.

— Ты хочешь узнать, чего я хотела бы для твоего нового плана? Уиллет Фэллоуз, я хотела бы, чтобы ты катился к Рыгу в мошонку и оставил меня в одиночестве. Я хочу понять, что делать с обломками той личности, которую я считала собой.

Она снова уселась на пол. И она, и Билл уставились в никуда. Он видел, что в город идут толпы. Первые группы уже достигли ворот. Тот факт, что ворота едва держались, перекосившись, на изуродованных петлях, никого особо не расхолаживал.

— Извини, — спустя некоторое время сказала Чуда. — Это, наверное, было нечестно.

— Отчего же? Вполне себе честно.

— Я знаю. Но наверное, не стоило так уж грубо.

— Принимая во внимание то, сколько людей умерло из-за меня, вряд ли стоит тратить время на вежливость со мной, — заметил Билл.

Она кивнула. Он подумал, что кивать было не обязательно — хотя бы из вежливости.

— Билл, ты почитаешь богов? — спросила она ни с того ни с сего.

— Э-э, — выговорил он, застигнутый врасплох. Затем добавил: — Да, конечно.

Ведь так принято говорить. Но звучит как-то несуразно. Потому он добавил:

— Ну, не то что бы я был верующим.

Снова нелепость.

— Хотя нет. Я верующий, конечно. Как иначе почитать богов? А я же почитаю, значит — верующий. Но я не следую всем заповедям буква в букву. Да и никто не следует. Во всяком случае — большинство людей. Я праздную главные праздники. Иногда приношу жертвы. Ну, вроде того. Почти как все.

Чуда молча глядела на него.

Билл почувствовал себя виноватым и захотел оправдаться, хотя и сам толком не понял в чем.

— В смысле, они же и в самом деле есть там, наверху, — сказал он. — Конечно, когда они не внизу и не трахаются с фермерскими женами.

Когда богам хотелось пообщаться со своими творениями, чаще всего общение происходило в постели. Причем боги часто прикидывались животными — странная извращенная тенденция всего пантеона.

Билл решил, что не стоит уходить от темы, и завершил мысль:

— Думаю, не стоит их злить.

Возможно, с точки зрения теологии и не самый убедительный аргумент, но Билла он удовлетворял.

— И как тебе теперь почитание богов? — осведомилась Чуда.

Ноздри Билла терзал терпкий запах крови и пепла.

— Есть свои плюсы и минусы, — ответил Билл.

Затем, встрепенувшись от внезапной леденящей мысли, он спросил:

— А ты разве не почитаешь богов?

Ведь и вправду, если Чуда неверующая, то соседство с ней крайне опасно. А вдруг все неприятности Билла именно оттого, что он повелся с язычницей, которую боги желают сокрушить?

— Почитаю, конечно, — ответила Чуда. — Большей частью Ноллу. Ведь она богиня мудрости и все такое. Она важна для университета. Там много статуй ее святых, надзирающих за библиотеками и лабораториями. Университет такой красивый!

На секунду ее лицо стало мечтательным и задумчивым.

— Но я спросила не потому, — туманно пояснила она.

— А почему же? — уточнил Билл, не представляющий, к чему вообще разговор про почитание богов.

— Потому что ты бог, — ответила Чуда.

— Может, тебе лучше прилечь? — осведомился Билл после некоторого раздумья.

Она легонько хмыкнула.

— Не в буквальном смысле, конечно. Я еще не совсем сошла с ума. Я имела в виду, что для вон тех людей ты — бог.

Она указала на расстилающееся перед ними поле обгорелых руин в кольце обгорелых стен: разоренный город и его разоренное население.

— Они думают о тебе так же, как думают о своих богах.

— Э-э, — произнес Билл, вернувшийся к стадии односложных высказываний.

— Когда ты молишься Лолу, приносишь жертву Сую или Рыгу перед разгульной ночью в таверне, ты разве всерьез ожидаешь, что они спустятся с небес к тебе на помощь? Покорно откликнутся на любой каприз? Разве ты ожидаешь, что они хотя бы подумают о тебе и твоих делах? Что они хоть когда-нибудь думают о тебе? Или ты считаешь, что они подчиняются исключительно собственным прихотям, а на тебя им трижды наплевать?

— Ну… — изрек Билл.

Разговор слишком близко подошел к ереси, а Билл и так уже достал невероятное количество могущественных существ. Добавлять в их список весь пантеон не очень хотелось.

— Ты не считаешь и не ожидаешь, — ответила за Билла Чуда. — Ты надеешься. Думаешь: а может, твои жертвы и молитвы хоть чуточку подтолкнут их взгляд в твою сторону?

Билл задумался, затем неохотно кивнул. Ведь подмечено довольно-таки точно.

— То же самое и с тобой. Для людей долины ты еще одна мировая сила. Сущность, способная изменить положение дел. А люди отчаянно хотят изменить его. Люди не верят, что могут всерьез повлиять на тебя. Но они надеются, что твои дела в мире принесут перемены к лучшему. Когда живешь в полном кромешном отчаянии, любые перемены кажутся к лучшему.

Билл слушал и думал, что по такой логике ни к чему сожалеть о гибели Мантракса и Дантракса, как и о своей неминуемой кончине. Ведь простой фермер Билл совершил то, что люди считают доступным лишь богу. Возвысился. Вошел в историю.

— Значит, ты говоришь, что я — как ты и мне тоже следует принять решение? — спросил он, посчитав, что сумел состыковать концы с концами.

Хотя, если задуматься, какое ему, собственно, принимать решение? Разве не все уже решено?

Чуда поглядела на него так, словно он сходит с ума у нее на глазах.

— Э-э, а разве не так? — осторожно осведомился Билл.

— В наших ситуациях нет ничего даже отдаленно сходного. У меня моральный и экзистенциальный кризис. А ты всего лишь пытаешься успокоить совесть, чтобы не чувствовать вины за смерть нескольких тысяч человек.

Да, это уж точно расставило точки над «i». Зародившиеся в Билле надежда и вдохновение вылетели наружу нечаянным тяжелым вздохом.

Он закрыл ладонями лицо.

— Мне только… в общем, мне нужно обдумать. Но ты права: я — бог. Если мне что-то нужно от людей, я могу заставить их. Я могу сделать… что-нибудь…

Чуда презрительно фыркнула. Он вздрогнул, робко посмотрел на нее.

— Что такое?

— Ты совсем не бог, — сказала она, печально покачав головой, словно урезонивала несмышленыша, кричащего, что он сын Лола, и пытающегося схватить отцовский меч.

— Но ведь ты сказала сама! — запротестовал Билл.

Ведь она и вправду сказала!

— О боги! — изрекла Чуда и вздохнула. — Бог. В самом деле. В Тамантии ты не прожил бы и дня.

— Я не пытаюсь прожить день в Тамантии, — огрызнулся Билл. — Я пытаюсь прожить целую кучу их здесь, в Кондорре.

— Я сказала всего лишь, что они видят в тебе бога. И думают так о тебе.

— Но ты же сказала, что я — приносящий перемены, — напомнил Билл и покраснел.

Боги, какая наивная глупость!..

— И сколько раз эти перемены приводили именно к тому, что тебе нужно? — осведомилась Чуда.

Да уж, тут не поспоришь.

Он робко заглянул Чуде в глаза.

— А как часто толпа делала то, чего желал Фиркин? — добавила она.

Эта арифметика Биллу не слишком понравилась. Но затем к нему пришло чувство мрачной удовлетворенной решимости. Вот она, истинная цель!

— Так, значит, сейчас я пойду к Фиркину и скажу, что ему, Суй побери, делать!

Чуда вновь испустила презрительный смешок.

— Я вижу, ты и в самом деле еще ничего не понял.

Мрачная удовлетворенность присоединилась к былому веселью Чуды и рассыпалась среди мусора на полу.

— Так что же мне делать? — жалобно спросил Билл.

— Узнать у Фиркина, чего он хочет от тебя, и молиться о том, чтобы пережить его хотения.

60. Рука кукловода

— Фиркин, нам надо поговорить! — заявил Билл.

Старик сидел на чаше для святой воды посреди сгоревшего храма Лола. Король богов пытался сурово глядеть на смертных чад, но статую пару раз сильно стукнули, и теперь бог казался слегка косоглазым. Над головой группа мужчин деловито обдирала свинцовую черепицу с крыши. Оттуда то и дело низвергались ливни пыли, щепок и гвоздей.

— Губошлепанье! — объявил Фиркин пустому залу. — Языкошмякающее колдовство! Ты пришел, чтобы вплести его в мой мозг звучнозначными словами. Внести свои мысли в мой мозг своим лексическим магоколдунством.

Он широко ухмыльнулся Биллу и заверил:

— Не выйдет.

Затем Фиркин повернул голову, откинул спутанный косматый клок волос и открыл почернелый пожеванный объект, смутно похожий на ухо, заткнутое чем-то желтым, мерзким.

— Так что слова — это лютая глупость, — заключил Фиркин и многозначительно подмигнул.

— Но ты же меня слышишь!

Ухмылка Фиркина убежала, будто таракан в щель.

— Это опытный образец, — недовольно пробурчал старик и уныло уставился на свои ноги.

На пол в углу с грохотом свалилось несколько фунтов свинца. Плитки пола треснули.

— Извините, — довольно-таки равнодушно крикнули сверху.

М-да. Учитывая, что люди отовсюду стремились сюда во имя пророка, Билл ожидал чуть больше уважения.

Он глубоко вдохнул и снова попытался обуздать течение разговора.

— Знаешь, — сказал он, суя руки в карманы и нервно расхаживая по храму, — эта история с пророком уже совсем отбилась от рук.

— Не от рук, — возразил Фиркин, подаваясь вперед.

В чаше еще оставалась вода, и она перелилась через край. Фиркин постучал пальцем по голове.

— Отсюда. Слова помещают идеи в голову. Внутрь. Как маленькие жучки-древоточцы. Да.

Он трижды кивнул.

— Слова — жучки-головоточцы с идеями-семенами. Семена прорастают в мозгах. И вырастают. И вырываются изо ртов.

Он изобразил рвоту.

— И становятся словами. Так они размножаются — большие длинные слова из многих слогов. Я знаю это. И ты знаешь это. Оно из-за семян в наших мозгах, — объявил Фиркин, закатив глаза.

— Хорошо, — согласился Билл, усердно стараясь осмыслить и использовать аналогию. — Но мне кажется — одну идею стоило бы благоразумно выполоть.

— Какую?

На мгновение Фиркин показался в полностью здравом уме — и притом в очень сконфуженном уме. Редкостно обескураживающее зрелище.

— Идею о том, что я пророк, — ответил Билл, пытаясь сохранить душевное равновесие.

— А ты не пророк? — озадаченно поинтересовался Фиркин.

— Нет, — отрезал Билл.

Он не понимал, что происходит, но, кажется, в данную минуту Фиркин мог нормально воспринимать чужие слова. Потому следовало запихнуть в его восприятие как можно больше слов.

— А кто сказал, что ты пророк? — заинтересованно спросил Фиркин.

— Ты сказал.

— Какое смелое утверждение с моей стороны.

— Но неверное, — сказал Билл, желающий добиться полной ясности.

— Ну, тогда мне надо исправить мою ошибку.

Билл улыбнулся. Внезапно все пошло на удивление легко и просто.

Фиркин встал, осмотрелся. Его взгляд упал на работников наверху.

— Эй! — заорал старик во всю глотку.

Пара человек остановилась, посмотрела вниз.

— Что такое? — крикнул один.

— Этот парень! — крикнул Фиркин, указывая на Билла. — Он не пророк.

Произошла физически ощутимая пауза. Билл почувствовал себя так, словно его исподтишка ударили под дых. Но ведь именно этого он и добивался, разве нет?

— Э-э, ну хорошо, — заметил рабочий. — Полезно знать.

Торжествующий Фиркин повернулся к Биллу и объявил:

— Видишь, недоразумение исправили.

Билл отчего-то сконфузился и растерялся пуще прежнего.

— Эй! — позвал разговорчивый работник сверху. — Куда нам нести свинец?

— На центральную площадь! — объявил Фиркин, в чьем визгливом голосе вдруг прорезалась властная нота. — Пророк призывает вас!

— Все славят пророка! — в один голос откликнулись рабочие.

Билл в недоумении уставился на Фиркина.

— Я думал, мы только что договорились, — сказал Билл.

— О чем? — спросил Фиркин, снова весь — сконфуженная невинность.

— Ну, про эти штуки с пророком. Ведь он никого ни к чему не призывает.

По лицу Фиркина пробежала гамма выражений, которых Билл не смог толком распознать. Перемены завершились устойчивой гримасой отвращения и оскорбленного достоинства.

— Откуда, мать твою, тебе знать? — осведомился Фиркин. — Ты же сам только что сказал: ты не пророк.

61. Племя по имени «не так»

Летти обнаружила Балура прислонившимся к разбитым воротам Африла. Рядом торчали на импровизированных копьях головы стражников. Летти удивленно посмотрела на ящера.

— Я суть делаюсь беспокойный, когда нечего делать, — проворчал он.

Мимо тек медленный, но непрерывный поток людей. Большинство — фермеры. Некоторые с семьями. Там и сям — торговцы. Людей пока немного, но будет все больше и больше. Жители уютных городских домов не сразу решатся покинуть родные стены. Но в конце концов решатся. И придут. Со всей Кондорры. Сила людского прилива вырвет всех из привычных жилищ, принесет к ногам Билла.

Глаза Балура обшаривали всех приходящих.

— Ты не хочешь, чтобы к Биллу подобрался кто-нибудь с железом, — сказала она, улыбнувшись. — Здоровяк-добрячок.

— Я суть не понимаю, о чем ты, — заметил Балур, не глядя ей в лицо.

— Ты беспокоишься за него. Тревожишься насчет шпионов Консорциума. Потому стоишь здесь и высматриваешь их. Ведь тебе это важно. Ведь под заскорузлой шкурой закоренелого головореза у тебя большое жалостливое сердце шестилетней малышки.

— Он суть потерял мой молот, — прорычал Балур с такой свирепостью, что прохожие шарахнулись. — Ему везение, что я не выдавил его внутренности через задницу и не удушил его ими.

Теперь Балур был вооружен варварского вида длинным куском железа, похожим на выдранный из ограды столб.

— Но так или иначе, ты его охраняешь, — сказала Летти.

Ящер буркнул под нос и демонстративно уставился на толпу, чтобы не глядеть Летти в глаза. А она подумала, что, скорее всего, дело не в Билле. И тогда куски головоломки легли на места.

— Ты здесь не ради него, — сказала она. — А ради меня.

Балур скрипнул зубами.

— В конце концов, мы суть племя.

— А, так ты защищаешь не его, — отметила Летти, чья злость пустилась с места в галоп. — Ты защищаешь меня.

Это было утверждение, а не вопрос. Но Летти все равно ожидала ответа.

А Балур просто глядел на толпу.

— Вон тот имеет прятать меч под плащом.

— Потому что он пришел драться! — отрезала Летти. — За Билла. За слово и дело пророка. А ты дезертир. Ты говоришь: мы — племя. И я знаю, что ты имеешь в виду. Я понимаю, как это важно для тебя. Мы и в самом деле племя, и единственный в нем, кто нуждается в защите, это ты — конечно, до той минуты, когда я вспорю тебе брюхо и помочусь на кишки.

Она подошла ближе, не сводя глаз с его лица, будто говоря: «Ну, давай попробуй».

Он глянул искоса ей в глаза, понял, что сделал ошибку, быстро отвернулся — но она успела заметить.

— Мне не нужна твоя гребаная защита!

Эти слова толпа расслышала хорошо. Люди остановились, образовался затор.

— Вы, мать вашу, двигайтесь! — рявкнула Летти. — А не то я отсеку вам яйца и запущу вас вдогонку за ними!

Увещание подействовало.

Балур, однако, по-прежнему избегал ее взгляда.

— Мне не нужна… — опять начала Летти.

— Прежней Летти в сути моя защита была ни к чему, — наконец выговорил ящер.

Чем выбил почву из-под ног.

— Что ты имеешь в виду под «прежней Летти»? — растерянно спросила она.

Балур пожал плечами — будто пара континентов подползла друг к другу и столкнулась.

— Та Летти, которую мы имели оставить в Винланде. Которая суть клала в карманы золото и плевала богам в глаза. А не есть та Летти, которая очень строит щенячьи глаза дураку-землерою. И не та Летти, которая суть раздумывает, прежде чем вогнать клинок по эфес. И не та, которая суть волнуется за толпу дураков, — он свирепо мотнул головой в сторону толпы, — больше, чем есть за себя. Но та, с которой я суть работал и жил десять лет и которой доверяю свою жизнь. Но та, которой я ожидаю возвращение.

Он скрежетнул зубами. Металл столба застонал под пальцами ящера.

Летти показалось, что она вся дрожит, словно тетива, отпустившая стрелу. Но — постойте-ка — надо еще выяснить, куда улетела стрела.

— То есть у меня не должно быть никаких амбиций? Никаких целей? Балур, знаешь, чем обычно занимаются люди? Подскажу: своей жизнью. Желаниями. Мечтами. Люди хотят измениться. И я хочу стать лучше.

— Лучше в чем? В том, чтобы в сути сделаться одной из этих тягловых скотов?

— Лучше в том, чтобы мочь спокойно заснуть ночью, — огрызнулась Летти, не желая отступать ни на дюйм. — Лучше в том, чтобы мочь спокойно заглянуть своему отражению в глаза.

— О, так у нас теперь есть совесть?

Летти заколебалась. Балур попал в мягкое место.

— Нет, — в конце концов ответила она. — Но я пытаюсь ее отрастить.

Он наконец повернулся к ней. Его желтые глаза походили на два бурава.

— В самом деле? — спросил он, и в его голосе звучала такая же обида, какая захлестнула и Летти. — Ты суть и в самом деле хочешь стать больше — как они?

Снова он махнул рукой в сторону толпы. Люди шарахались от Летти с Балуром, прижимались к дальней стороне арки, старались не смотреть в их сторону.

— Ну, не совсем как они. Впрочем, как они — но с мозгами и яйцами.

Балур положил руку ей на плечо. Колени Летти вежливо попросили никогда больше так не делать.

— А у нас это уже есть, — сказал ящер. — У нас имеем мозги. И яйца. Нам не скучно. И мы успешные. Потому мы и суть племя.

Надо же, здоровенный жестокий психопат — и преданный ей намного больше, чем она заслуживает. А она собирается произнести фразу, которая наверняка ударит его в самое нутро.

— Они — тоже мое племя.

В Балуре восемь футов роста. Он покрыт броней толще и крепче, чем любые доспехи. Он машет двуручным молотом, словно детской игрушкой. У Балура пасть полна клыков, острых как ножи. Он весит три центнера.

А Летти простыми словами сломала и разбила его дух.

Он снял руку с ее плеча, отступил, чуть не споткнувшись.

— Балур, мы племя, — сказала Летти. — Но ведь я человек. И всегда им буду. От этого не избавишься.

По лицу Балура пролетел призрак улыбки — похоже, встретившей в особенности жуткую и мучительную смерть.

— Я всегда суть знал, что в тебе есть что-то в особенности эдакое.

Теперь настал ее черед класть руку. Предплечье Балура было такое толстое, плотное, тяжелое.

— Балур, ты ведь знаешь: это еще не конец.

— Ну да. Просто в сути начало конца.

Она отвернулась. Здесь слова уже не помогут. Балур вообще не из тех, кого можно убедить словами. На него действуют только удары по мягким частям тела. Но к сожалению, именно таких способов убеждения она пыталась избегнуть в последние дни.

— По крайней мере, это не я брожу по развалинам, вооруженная столбом от изгороди, — сказала она.

— Это не есть столб от изгороди, — запротестовал Балур.

Летти поняла, что худшее позади: ящер изображал, будто уязвлен жутким оскорблением.

— Это суть стрелка храмовых часов!

Летти вздохнула. М-да, и он еще спрашивает, отчего она хочет измениться!

— Ты осквернил божий храм, чтобы добыть оружие?

Балур пожал плечами.

— Ну, в данный момент суть ясно, что мы достали всех богов там, наверху. Как у меня есть понимание текущего момента, пошло оно все лесом!

Летти крепче сжала его руку.

— Именно. Пошло оно все!

62. Планирование похорон

Они встретились в гарнизоне. Все. Даже Фиркин. Билл не представлял, отчего и зачем. Ведь не договаривались. И не строили планов. Но когда Билл прибрел туда, пиная головни и кольца от расплющенных бочек, Летти с Балуром зашли через руины западных ворот, Чуда уже сидела на останках барака, а Фиркин — вдруг одинокий — пришел от озерного берега.

Может, они уже сроднились друг с другом? Сковали связь еще в той пещере возле фермы Билла и теперь, не сознавая того, держатся вместе? Или просто их всех неудержимо несет к эпицентру катастрофы?

Билл наблюдал за идущей Летти. Наблюдал за тем, как она наблюдает за ним. Интересно, как с ней пойдет дальше? Она скверно перенесла известие о потере всех денег и умчалась прочь вскоре после того, как Фиркин презентовал ему город. Кажется, у зарождающегося романа трудности с выживанием.

Но когда наемники подошли к Чуде, Летти шагнула от Балура к Биллу. Всего один шаг. Но и его хватило, чтобы надежда подняла упавшую на руки голову и улыбнулась.

— Что вы здесь делаете? — спросила Чуда.

Похоже, она не избавилась от проблем с душевным равновесием. Билл рассмеялся.

— Думаю, никто из нас не имеет понятия. Ни малейшего.

— У меня есть понятие, — слегка обиженно возразил Балур. — Я ищу оружие лучшее, чем стрелка от часов, а потом, к Суевой заднице, суть убираюсь отсюда.

— Честно говоря, я давно не слышала настолько хорошего плана, — поддакнула Летти.

— Ну да, — кивнув, согласилась Чуда. — Бросить всех, спасаться самому. Отличный план. Очень благородный.

— Я никогда не пытаюсь претендентом на благородство, — заметил ящер. — И я суть не вполне уверенный, что ты полная альтруизма, судя по твоим словам в прошлой ночи.

— У меня внутренний конфликт, понятно?

— Со здравым смыслом, — закончила мысль Летти.

Билл подумал, что его слова вряд ли улучшат друзьям настроение. С другой стороны, если стоять и молчать, делу уж точно не поможешь.

— Не уверен, что хоть кто-нибудь из нас сможет убежать, — сказал он. — Ни от Консорциума. Ни от здешней толпы.

— Может, ты и не суть убежишь, — отрезал ящер. — Но я не есть пророк. Никто не хочет, чтобы я оставался тут.

— Я тоже не пророк, — огрызнулся Билл. — И как это мне помогает?

— Спорить о том, пророк ты или нет, бессмысленно, если все считают тебя пророком, — заметила Летти.

Биллу ее голос показался слегка усталым. Правда, оно и не удивительно. Все выглядели усталыми — за исключением Фиркина. Тот всегда выглядел как нечто, найденное на дне пивной бочки, от долгого простоя обзаведшейся крайне отталкивающей живностью, неведомой науке.

— Но ведь они не верят, что я пророк! — запротестовал Билл.

Это утверждение встретили с очевидной холодностью. Тогда он рассказал о визите к Фиркину и о его результатах.

Холодные недобрые взгляды устремились на старика. Тот встал, выпятил куриную грудку, изобразил высокомерие. Со стороны казалось, будто старика настиг приступ тяжелого запора.

— Люди пришли! — возвестил Фиркин. — Они пришли не для вас. Они пришли не для меня. Они пришли не для Билла. Не для Балура. Не для Летти.

— Ты сейчас в сути будешь рассказывать мне, для чего они пришли, — проинформировал Балур. — А иначе я буду показывать тебе, каковы твои кишки на вкус.

— Они пришли для пророка, — объяснил им Фиркин, будто полным идиотам.

Будто он и так не довел Балура почти до критической стадии.

— Пророк — Билл, — сказала Чуда.

— Но он же сказал мне, что он не пророк, — обиженно заметил Фиркин.

— Да, не пророк! — подтвердил Билл, уверенный, что это стоит повторять до тех пор, пока не усвоят все.

— Тогда чего ты болтаешь челюстью, словно тебе нассали за щеку? — осведомился Фиркин.

— Так им наплевать, кто пророк? — сконфуженно спросила Летти.

— А тебе не наплевать? — спросила Чуда у Билла.

— Ты хочешь сказать — у тебя одной сейчас право на внутренний конфликт? — осведомился Билл.

— Я в сути не понимаю, что значат слова «внутренний конфликт», — сообщил Балур.

Летти вздохнула.

— Ну хорошо. Представь, что ты очень хочешь некую шлюху. Но она переспит с тобой, только если ты убьешь тролля. Но если ты убьешь тролля, шлюха тоже погибнет. Обязательно. Твое состояние в данной ситуации и есть «внутренний конфликт».

Билл подумал, что Летти уж точно не стоит вступать на педагогическую стезю.

— А с чего в сути шлюхе гибнуть? — спросил Балур, которого, похоже, оскорбила самая мысль о гибели настолько полезного и приятного существа. — Бессмыслица какая!

— Это просто иллюстрация принципа. Чтобы было проще, — объяснила Летти.

— Ну, если суть в принципе, то я бы соврал шлюхе про тролля, утаскивал в постель, а потом убивал обоих.

— Конечно, я в тебе не сомневаюсь, — вздохнув, согласилась Летти.

Судя по лицу Чуды, ее мнение о компаньонах отнюдь не улучшалось. Но разум Билла уже двигался по другой дороге.

— Погодите-ка, — выговорил он. — Может, в этом что-то и есть…

— Признаки крайне тяжелого болезненного детства? — предположила Чуда.

— А что, если мне сейчас выйти к толпе и сказать, что я пророк, а потом тихо слинять? — предположил Билл.

— Да уж, мораль — как у хорька, — заметила Чуда, но Билл уже не обращал на нее внимания.

— Зачем? — спросила Летти таким тоном, словно Билл принародно навалил в штаны.

— А чтобы толпа послушала, когда я прикажу ей убираться отсюда и не становиться живой мишенью для Консорциума, когда драконы явятся полить нас огненным дождиком.

Летти задумалась, затем осторожно подытожила:

— Да, нам нужно как-то выбраться отсюда.

— Погодите! — возвестил Балур и даже выставил палец для привлечения внимания.

— Что? — рявкнула Летти.

Билл подумал, что ящер ничем не заслужил подобной грубости.

— А в конфликте суть всегда участвуют шлюхи? — осведомился ящер. — Потому что если участвуют…

— Заткнись, — посоветовала Летти.

Билл подумал, что, может, и заслужил.

— И что потом? — спросила Летти, игнорируя ящера. — Убравшись на достаточное расстояние, ты предашь их доверие, откроешь им, что понятия не имеешь, как спасти их, и используешь людей как живой щит, надеясь, что драконы убьют их, а не тебя?

— Если представлять так, оно звучит очень скверно, — сокрушенно заметил Билл.

— Уж поверь, оно звучит скверно, как ни представишь, — сказала Чуда.

— Суть думается мне, что у шлюх бывал внутренний конфликт насчет меня, — пророкотал Балур.

— Клянусь, я сейчас вытащу твои кишки и сделаю из них циферблат для твоей гребаной часовой стрелки!

— Слова! — вдруг заверещал Фиркин. — Они по кругу и по кругу, будто кот, которого за хвост! Визг, царапанье, укусы, ругань! Но никогда не отпустят, чтобы вперед и головой о стену!

Он повернулся к Биллу, ткнул в его сторону костлявым пальцем и пропищал:

— Так ты гребаный пророк или нет?

Летти решила в последний раз воззвать к здравомыслию.

— Нет никакого пророка. Ты его придумал. А люди подумали, что он — это Билл. И тогда все полетело в тартарары.

— Оно полетело задо-о-олго до того, — сказала Чуда.

Билл впервые задумался, выпивает она или нет.

— Я вообще суть ничего не понимаю, — заявил Балур, тряся головой. — Так есть пророк или нет?

Билл понял, что все глядят на него. Он не понимал, отчего все и всегда ожидают окончательного ответа именно от него. Откуда ему знать? До сих пор все его догадки и домыслы неизменно попадали впросак. Но компаньоны упорно желают догадок и домыслов.

Билл попытался разложить по полочкам наличные факты — бесспорные и неизбежные. Итак, Дантракс мертв. Вести об этом распространяются. Вернее, уже распространились — люди стекаются в Африл. Скоро узнает и Консорциум. Тогда прилетят драконы и убьют всех. Последнее не составит им особого труда, если сидеть на месте, запруженном толпами народа. Билл мог бы ускользнуть, бросив всех здесь, — но тогда на его совести окажется неисчислимое количество жизней. И никакой реальной гарантии, что проживешь дольше толпы. А можно принять роль пророка и утащить толпу за собой. Но тем лишь отсрочить неизбежное.

В общем, как ни крути, перспективы дерьмовые.

Но все же оттягивать неизбежное — значит прожить немного дольше. А разве сама жизнь — не попытка отсрочить неизбежную смерть? Если оттянуть ее лет на пятьдесят, то пусть драконы едят хоть заживо, милости просим.

Хотя сейчас отсрочка хотя бы на пять минут — уже достижение, которым можно гордиться.

— Да, — объявил Билл. — Я пророк.

Летти потупилась. Чуда сделала вид, будто ей совершенно наплевать. Балур, похоже, снова думал о шлюхах.

— Ну, надо было сказать раньше, — упрекнул Фиркин. — А то духовно-пророческое предание получается уж очень путаным.

Биллу на путаность преданий было начхать.

— В общем так, — продолжил он. — Сначала — главное. Я провозвещаю покинуть город. Отправиться в странствие.

Фиркин посмотрел на него, пошевелил губами и усомнился:

— Ты провозвещаешь?

— Да!

— А как насчет пророка? — уточнил Фиркин с глубоким подозрением.

— Пророк — я. Все, что говорю я, говорит пророк.

— Все, что ты говоришь? — недоверчиво спросил Фиркин.

— Да.

— Но я же высший жрец пророка, его огненный рот, обращенный в этот тусклый и примитивный мир, и пророк ни хрена мне не говорил про тебя!

— Я же только что сказал! — утвердил Билл.

— Но в миг, когда ты сказал, ты же не был пророк, разве нет? — лукаво сощурившись, вопросил Фиркин. — Ведь когда ты был пророком, ты сказал мне, что не пророк! Это ведь была правда, раз ты сам сказал?

— Сейчас я пророк и говорю, что я пророк.

— Но ты же не был, — возразил Фиркин. — И потому не можешь сказать, что ты пророк. Только рот пророка может возвещать слова пророка. Только я, изрекающий его драгоценные истины…

Фиркин не договорил. Балур стукнул его основанием часовой стрелки в основание черепа. Фиркин обмяк и шлепнулся на пол.

— Хм, — изрек Балур, осматривая импровизированное оружие. — Думаю, я в сути буду к нему привыкать.

63. Концы в воду и ноги в руки

В конце концов, после «легкого подбадривания» — как описал это Балур, — Фиркин вышел к толпе и объявил, что пророк «в его мудрости значительной протяженности и чрезвычайно удовлетворительной обширности» повелел толпе «удалить из глаз вид места священной борьбы и выступить, взывая к новой битве».

Тем Фиркин отступил от обговоренного, и Летти потратила пять минут, удерживая Балура от убийства грязного вшивого старикашки. «Главное: трогаемся с места, — увещала она. — Этого достаточно».

И все же, стоя на уцелевшей гарнизонной стене и наблюдая общий исход, Летти не могла отделаться от мысли: слишком поздно и уже бесполезно.

Людей так много! Не сотни, но тысячи. Похоже, каждый мужчина, женщина либо ребенок, погибший в Африле, был заменен по меньшей мере десятком новоприбывших. Люди напрочь забрасывали прежнюю жизнь. Толпу из города сопровождали стада коров, овец и коз. Фургоны были до краев набиты курами, индейками и прочей птицей, которую Летти различала только на вкус. Брели менестрели, горланящие песни о пророке, его великих делах и поверженных в прах драконах. Тут и там толпа замедлялась, скапливаясь вокруг хиромантов и авгуров, бросающих кости и предсказывающих падение Консорциума. Вокруг суетились жрецы разнообразных богов, заявляя права патрона на пророка: мол, его вдохновил Лол или Впаха — или пророк явился знамением давно ожидаемого возвращения Рыга. Между почитателями различных богов вспыхивали потасовки. За пророком потянулась даже немалая вереница шлюх, а некая предприимчивая особа привезла телегу с рабочими рубашками, на которых грубо вышила слово «пророк». Судя по спросу, деньги особа зарабатывала немалые.

И все это было так заразительно! В воздухе витал хмельной дух свободы. Глядя на людей, легко было подцепить их надежду, расслабиться и позволить общей уверенности нести и убаюкивать себя.

«И сколько шпионов уже здесь? — спросил Летти холодный голос рассудка. — Сколько этих свободолюбцев продаст тебя, как только Консорциум добавит еще один ноль на листовке? Сколько нолей драконам нужно добавить, чтобы ты продала Билла? Денег теперь нет. Золото утонуло. Никакой новой жизни. Если удрать первой, шансов выжить больше».

Летти покачала головой. К чему обманывать себя? С толпой или без нее, шансы выжить — ничтожные.

Тогда к чему рассусоливать? Нечего забивать голову ерундой — надо как можно лучше провести оставшееся время. Что она оставит после себя? Какой ее запомнят люди? Подумает ли кто-нибудь о ней с теплотой?

Балур? Или Билл? Может быть — в те семь-восемь секунд, на какие они переживут ее в кишечном лабиринте дракона, сподобившегося сожрать компаньонов.

А если никто и не вспомнит — что с того? Летти знала, что сказал бы по этому поводу Балур. У них обоих — карт-бланш. Жизнь без последствий. Можно делать все, что хочешь, когда хочешь и как хочешь. И не бояться последствий. Хуже нынешнего уже не будет.

А как насчет богов?

«В преисподнюю богов! — сказала душа голосом Балура. — Если они в сути хоть на секунду отрывают головы от своих божественных мисок, то лишь для того, чтобы залезть на ближайшее доступное тело. Этот мир суть нечто, созданное чудовищными дегенератами».

Конечно, голос был прав. Не поспоришь. Но за ним слышался и другой. Летти не сразу распознала его. А когда распознала, удивилась. Как же он попал в душу?

«Может, никто и не запомнит тебя по делам, которые ты творила до сих пор, — сказал голос Билла. — Ну а если ты сумеешь сделать что-нибудь достойное памяти перед концом?»

Как же он успел так глубоко забраться? Ведь он и она даже не…

Летти задумалась. Может, в этом-то и была настоящая проблема. И конечно, если уж времени в обрез, есть не самый худший способ потратить его…

64. Немного мыльной оперы

Сначала Билл подумал, что его убивают. Он хотел заорать и позвать на помощь, но был подавлен. Его руки и ноги стиснули и сковали. Казалось, напали сразу отовсюду.

К тому времени, когда он понял, что именно делает Летти, ему осталось только подчиниться.

Ради самосохранения.

65. Огненный оскорбленный темперамент

Глубоко в жерле вулкана Пасть преисподней дракон Киантракс вдохнул, а затем выдул идеальное дымное кольцо. Оно, образцово симметричное, уплыло прочь, серебристо блестя.

Дракон выдул кольцо по нескольким причинам. Во-первых, он очень хорошо умел выдувать кольца и испытывал чистое нарциссическое удовольствие, глядя на их плавный ход. Во-вторых, обладая недюжинным разумом, Киантракс страдал от скуки до такой степени, что приветствовал даже простейшее развлечение. А в-третьих — и в-главных, — кольца крайне раздражали Хорантракса.

Ох, Хорантракс! Грязный, вонючий, дерьмоватый отброс драконьего рода. Хорантракс сидел на корточках напротив Киантракса. Обрюзгшая бурая туша выглядела так, словно ее выплюнула от омерзения трясина. Хорантракс лениво поскребся длинным желтым когтем, затем сунул его конец в широкую плоскую пасть и, слюняво чавкнув, сглотнул.

— А я думаю, мне начхать, — забулькал, закаркал Хорантракс так жалко и мерзко, что Киантракс принял его слова за звуки, предваряющие отрыжку.

Киантракс выдул в его сторону еще одно кольцо — в знак своей ярости. Но вряд ли Хорантракс, с его-то умственными способностями, способен уловить намек. Конечно, можно было проявить ярость попроще, чтобы понял и Хорантракс: например, вырвать когтями ему глотку. Но право слово, к чему тратить столько сил и нервов на столь ничтожное, бесполезное существо, как бурый дракон?

— Тебе начхать? Вправду начхать? — прошипела Куиррантракс, снова заводясь.

Стройная, зеленая, она гневно скребла пол передней лапой и терла один золотой рог о другой.

— Мне начхать, — медленно и отчетливо выговорил Хорантракс, но все равно его голос звучал так, будто бурый идиот гадил под себя.

Киантракс ненавидел сборища Консорциума.

— Люди долины восстали против нас, а тебе начхать? — прошипела Куиррантракс.

Она развернулась, разбрасывая во все стороны фонтаны золота, обдавая коллег-драконов монетами с пола, закогтила воздух.

— Проклятая авантюра с долиной — катастрофа с начала до конца. И вот итог! А ты сидишь, и тебе начхать!

На последних словах вместе с визгом из ее пасти вырвался огонь, накаленный до синевы истеричной злостью.

— А мне начхать, — буркнул Хорантракс.

— Он прав, — заметил Бруантракс. — Чего переживать? Вылетим и раздавим в лепешку.

Киантракс Бруантракса терпел и считал полезным. Огромный красный дракон был тяжелым тупым орудием. Молотком, который каждую проблему считал гвоздем. Бруантракс осознавал свою недалекость и знал свое место. Если Бруантракса просили подождать — он ждал. И молча соглашался с превосходством Киантракса.

— Давайте вылетим и пожрем их с потрохами — как и следовало бы поступить еще неделю назад, — продолжил Бруантракс. — А гниющие останки скинем на тех, кто вздумает бунтовать снова. Пошлем им предупреждение.

— Мм-гы, — одобрительно забулькотал Хорантракс. — Вкусное дело!

От его смеха к глотке Киантракса подкатила желчь.

— А как быть с нашими налогами? — осведомилась Куиррантракс. — Нашими финансовыми потоками? Станет на десять тысяч меньше тех, кто золотит наши закрома.

— Люди плодятся, — пробулькал Хорантракс, сладострастно облизываясь.

Киантракс выдул в бурого кретина очередное дымное кольцо.

— Куиррантракс, а ты бы что сделала? — спросила Скуррантракс, приподняла тонкую жилистую желтую морду, до того покоившуюся на угольно-черной лодыжке Киантракса, скользнула вперед. — Уговорила бы их образумиться?

Драконица презрительно фыркнула.

— Наверное, встала бы перед ними, склонив голову, и очень вежливо попросила понять тебя? Чтобы они взглянули на вещи с твоей стороны?

Из пасти Куиррантракс вырвался огненный шар, пролетел над головами, никому не причинив вреда. Скуррантракс рассмеялась, а с ней и все остальные.

Киантракс позволил себе слегка улыбнуться. Скуррантракс всегда была голосом здравомыслия — конечно, ровно до той минуты, когда ее терпение вдруг заканчивалось, тогда она вырывала когтями чьи-нибудь глаза. Дракон ощутил шевеление в чреслах и перестал улыбаться. Гребаный пророк! Из-за него пришлось собирать Консорциум. Киантракс пытался отговорить коллег. Он-то думал, что пройдет как минимум еще год, прежде чем доведется вновь наблюдать перед собой существование Хорантракса.

Какие наглые ничтожества эти людишки! Бросать вызов Консорциуму! Бросать вызов самому Киантраксу! А ведь он явился в долину и благословил ее миром и покоем! Он показал людям их надлежащее место — слегка отесанного говорящего скота. Пусть бы благодарили за то, что нашелся согласный взять на себя ответственность за них. А ведь они никогда толком не могли отвечать за себя. И вот взбунтовались, трясут бессильными кулачками, будто рассерженные дети.

— Этот разговор — гребаная трата гребаного времени, — заявил Бруантракс.

Он пошевелился, и отблески золота заиграли на красной чешуе.

— Мы летим к ним, расшибаем в ноль, оставляем пепел и кости, устраиваем такую бойню, чтобы не скоро забылась. Развеем в прах все их мечты и надежды.

— И зачем для этого все мы? — пробурчал Хорантракс и зевнул во всю пасть.

Потом он уложил на пол жирную голову. Киантракс никогда не мог понять, чего ради этого урода послали в долину вместе с нормальными драконами.

— Мы здесь — чтобы править! — дрожащим голосом заявила Куиррантракс. — Если людей нет — править некем. Если убить их всех…

— Заткнись! — заорал Киантракс, чье терпение наконец иссякло.

Рыг бы их всех побрал, заставили же! Он встал, стряхнув с лодыжки морду успокоившейся Скуррантракс, рявкнул сверху вниз:

— Жалкие отговорки!

Он плюнул огнем. Тот приземлился у ног Куиррантракс, превращая монеты в золотой слиток. Она отпрянула, зашипела.

— Да, мы здесь — чтобы править. Чтобы показать мощь и силу нашей власти. Неужто простой бунт заставит вас прятаться, хныча? Тогда вы не годитесь в правители!

После чего Киантракс со значением уставился на Хорантракса.

— Значит, мы, — начал Бруантракс, улыбаясь, — можем…

— Нет! — отрезал Киантракс. — Лично мы не сделаем ничего. Пророк и его людишки — ниже нашего достоинства. Они — ничтожества, не стоящие нашего внимания.

— Но ты же… — начала Куиррантракс.

— Заткнись! — посоветовала Скуррантракс с гордостью — как всегда, когда Киантракс показывал свою власть над остальными.

— Бунтовщики должны умереть, — продолжил он. — Но мы не оскверним себя их смертями. Не снизойдем до них. Мы — Консорциум.

Он запустил когти в устилавшие пол золотые монеты.

— Наши сокровища превосходят людское разумение.

Киантракс опустил голову, обвел всех пристальным пытливым взглядом. И позволил себе свирепую ухмылку.

— Мы наймем армию — и заставим людей убивать друг друга.

66. Слюнявая пасть будущего

Спустя несколько дней после ухода из Африла Билл сидел на мягком травянистом склоне холма, окруженный толпой почитателей пророка, и слушал проповедь Фиркина.

— Мы стоим на краю пропасти! — визжал старик. — На самом краешке! Там, куда ваша мама всегда увещала вас не ступать и не ходить, даже если понимала, что одним ртом в семье станет меньше. А если б она представляла, сколько зерна нужно на прокорм детям, то реже бы раздвигала ноги в молодости.

Лагерь на ночь устроили в чашеобразной долине, огороженной полукруглым скальным гребнем. С другой стороны склон уходил вниз. Естественный амфитеатр. Выпивка лишила Фиркина большей части рассудка — но не лишила чувства драмы. Он стоял на бочке, и его пронзительный голос отражался от скал и летел к толпе. А собралось тысячи две-три, все — само внимание.

— Мы стоим и глядим в будущее. Мы видим, как оно подмигивает нам из угла напротив. И мы сначала не знаем, трахаться оно хочет с нами или драться. И возможно, мы напуганы. В наших потрохах слегка бурчит и давит, мы стискиваем ягодицы и думаем о том, как объясним женам состояние наших штанов. А может, мы радостны, взбудоражены и подмигиваем будущему. Но тут снова наша клятая половина, и снова надо объяснять! Да пропади оно пропадом!

Толпа забормотала. Но ропот отнюдь не походил на коллективное «что-за-хрень-он-несет-и-что-мы-тут-делаем?». Честно говоря, Билл и представить не мог, о чем думает толпа.

— Но что, если будущее — не совсем неведомое? А если оно — не вонючая слюнявая драконья пасть, тисками сдавившая наши яйца? А если наше будущее — пророк, и наши яйца обняты мягко и бережно?

Билл покачал головой. Да уж. Трое суток назад ушли из Африла, а толпа растет с каждым днем. По оценкам Летти, сейчас уже тысяч пять-шесть. И при нынешних темпах через два дня будет десять тысяч.

Конечно, Летти занималась оценками, только когда разговаривала с Биллом. А разговоры в последнее время ее не слишком занимали.

Хотя Билл не особо жаловался.

При мысли об этом он улыбнулся.

— Пророк ласкает наше будущее. Мягко гладит. Обхаживает его со всей любовью и уважением, которых оно заслуживает. Он делает с вашими теми самыми то, что когда-то делала та девушка с окраины.

Билл начал ходить на проповеди Фиркина вечером того дня, когда компаньоны покинули город Дантраксовой гибели. Летти храпела под самодельным тентом, а Билл лежал, уставившись на грязную парусину, и пытался уразуметь, что же делать и как уберечь людей от неминуемой смерти. А потом услышал голос старикашки и подумал: возможно, вместо одинокого размышления стоит пойти и послушать, выяснить все, а затем рассказать компаньонам.

— Омытый драконовой кровью и золотом, грядет пророк! — возопил Фиркин. — Дым их пламени не тронет его! А мы пригласим его в наши жизни, а он мудр и вежлив, он умоется и оденется в свежее, прежде чем войти!

Билл подумал, что беда в поразительной скудости проповедей Фиркина. Никаких конструктивных деталей. Он не описывал дорогу к восхваляемому будущему — оно выскакивало в его словах совершенно сформировавшимся, без всяких досадных и неопрятных болезней роста. Впрочем, было приятно слышать о будущем, где пророк победил и преуспел во всем, за что брался. Потому Билл каждый вечер приходил послушать, и, похоже, никто не узнавал его в сумраке. На проповеди было так спокойно. Медитативно.

Все, пора удаляться. Покамест никто его не узнал. Лучше уйти, пока не начала расходиться толпа. Ведь на вопли «это пророк!» сбегутся сонмы поклонников, и несчастный пророк рискует закончить жизнь под ногами обожателей, затоптанный насмерть.

Потому, склонив голову, он встал и тихо пошел прочь. Никто его не окликнул. Никто не приветствовал осененного божественной благодатью на его пути среди людей. Лишь особа средних лет в платье с цветочками зашипела на него. А чего он загораживает?

В детстве мама рассказывала истории про королей и султанов, которые, переодевшись, никем не узнанные, бродили по городам, среди народа. Обычно монархи попадали в беду, учились у простых людей великой мудрости, открывались им, к восхищению и удивлению всех вокруг, затем продолжали быть королями и султанами еще знаменитее и славнее. Увы, для Билла анонимность превратилась в обыденную норму. Он слонялся, скучал, ощущал себя бесполезным и бессильным, не узнавал никакой великой мудрости и возвращался в свою палатку таким же никчемным засранцем, каким покинул ее.

И тем не менее, вернувшись в палатку, он понял, что все еще улыбается. Вообще, жизнь в палатках, наверное, самое лучшее, что приключилось с Биллом после потери фермы. Их подарил, кланяясь, купец, попросивший, чтобы они «оказались в святых руках пророка». Тогда это показалось Биллу забавным.

Палаток было три — роскошные, огромные, как дворцы. Они стояли в самом центре лагеря. На полотняных башенках сверху развевались флаги: красный — на палатке Балура, зеленый — на пристанище Чуды, фиолетовый — на той, которую Билл делил с Летти.

Именно поэтому Билл и улыбался. Больше того, если Биллу случалось побыть в чьем-то обществе более десяти секунд, он непременно рассказывал, что делит палатку с Летти, — и не важно, сколько раз уже сообщал об этом.

Она гораздо спокойнее его относилась к приближающейся катастрофе. И не слишком о ней распространялась — скорее всего, из-за нехватки времени. Внимание и силы Летти поглощало тело Билла и сон.

Билл хрустнул пальцами и продолжил улыбаться.

Из-под тени полога вынырнул некто в белом. Кожа смуглая. Не Летти. Улыбка сползла с лица.

— А я тебя ждала, — сообщила Чуда. — Где ты пропадал?

— Извини, — сказал Билл.

Хотя извиняться ему совсем не хотелось. А объясняться насчет проповедей Фиркина — и того меньше.

— Если бы я знал, что ты хочешь поговорить, остался бы в палатке.

— Сомневаюсь, — сказала Чуда.

Кажется, она едва удерживалась в рамках вежливости.

— Что ж, по крайней мере, я услышала новости, — холодно заметила Чуда. — И то утешение.

— Какие новости? — осведомился Билл, которого течение разговора тревожило все больше.

Полог откинулся, за ним в огне свечей показалась Летти, одетая лишь в простыню. Летти сонно терла глаза.

— Новости? — спросила она, подавив зевок.

— Да, новости, которые я не изволил получить прямо здесь, потому что где-то пропадал, — сварливо поведал Билл.

Его умиротворенность испарилась.

— Про грабежи и мародерство? — осведомилась Летти, крутя головой и выдавая барабанное соло из похрустываний, поскрипываний и щелчков. — Мне казалось, что мы пришли к единому мнению: нам наплевать.

— Грабежи — настоящая беда! — огрызнулась Чуда. — У нас и без того хватает проблем, а тут еще люди, заявляющие о своей вере в Билла, грабят храмы настоящих богов. Выжить и так нелегко, а вы хотите накликать на свою голову и задницу божество, швыряющее молнии.

Ох, снова! Билл покачал головой.

— Все же я взять не могу в толк, зачем людям сдирать крыши с храмов. Бессмыслица какая!

Чуда в отчаянии хлопнула себя по лбу.

— Ну сколько раз можно вам объяснять! Это же проклятый всеми гребаными богами свинец!

— Раз он с храмовой крыши, то наверняка уже не проклятый богами, — сказала Летти, никогда не упускавшая случая поддразнить Чуду.

Билл поднял руку, пытаясь успокоить подругу. Ладно, придется вмешиваться.

— Название металла — не объяснение, — попенял он Чуде.

— Это мягкий металл.

— Сама ты мягкий металл, — не удержался Билл.

Конечно, прозвучало по-детски, нелепо и капризно. Но проклятье, надоело слушать одно и то же!

— С мягким металлом можно работать в дороге. А нам очень нужны миски, ложки, ножи. Свинцом можно чинить посуду. Он очень полезен в пути.

— Так пусть забирают его! — разрешил Билл в надцатый раз.

— А гнев богов?

— Трахать их суть! — раздалось поблизости.

Кажется, дискуссия разбудила Балура.

Ящер, пошатываясь, выбрался из палатки. Диспутанты умолкли, позволяя глазам воспринять, а мозгу — усвоить зрелище. Кто-то пустил слух о том, что приношения золота и драгоценностей могут снискать благосклонность пророка. Балур — наверное, он и распустил слух — сразу выставил себя в роли получателя приношений, что объясняло пурпурную мантию на плечах, гроздья ожерелий на шее, браслеты и висюльки на кистях, а также семь тиар, водруженных на широкую плоскую макушку. Балур выглядел помесью короля, главного сутенера и мусорной кучи с драконьих задворков.

— Боги суть трахаются на нас и не дают милостей, — заметил он. — С какой есть стати воздавать милости?

— Ну, не знаю, — созналась Чуда, пожимая плечами. — Может, потому, что они намного сильнее нас?

— Уже на два дракона меньше. А я еще стою, — дерзко усмехаясь, сообщил Балур.

— Одного ты забил до смерти во сне, — сказала Летти. — Другого сожрали рыбы-мутанты, и ты выжил лишь потому, что тебя спас Билл.

Балур не краснел по-настоящему — слишком уж толстая на нем чешуя, — но некая напряженность позы и отчетливо оскорбленный взгляд указывали: если б мог, ящер точно бы покраснел.

— Я буду грабить еще свинца и суть набивать в твою задницу, — предупредил он.

— Послушайте, мы уже раз тридцать затеваем этот разговор, — взмолился Билл, подняв руки, — и каждый раз мы оскорбляем друг друга, становимся в позы, а затем понимаем: если бы и хотели что-то изменить, ничего не смогли бы, потому как численный перевес — тысяча к одному.

Он поглядел на Чуду и закончил мысль:

— Поэтому, если вы не очень против, я пойду спать.

Он шагнул навстречу гостеприимной улыбке Летти.

— Подожди, — сказала Чуда с неприятной настойчивостью. — Это еще не новости.

— Вправду? — удивился Билл, надеясь, что ослышался.

— Да, — очень четко выговорила Чуда с расстояния в три фута. — В самую настоящую правду.

— А тогда о чем мы в сути спорим? — удивился Балур.

— Потому что твой партнер… — ядовито начала Чуда.

— Может, нам просто сделать вид, что мы язвили друг друга еще пять минут, а? — вновь взмолился Билл. — Представьте, что мы уже наругались вдоволь и Чуда наконец рассказывает нам новости.

После множества кривых и косых взглядов все наконец кивнули. Билл вздохнул.

— Чуда, пожалуйста, расскажи новости.

Она запустила пальцы в коротко стриженную курчавую шевелюру.

— В общем, Консорциум собирает против нас армию.

Она преподнесла новость, будто усталая официантка кружку пива парню, заказавшему то же самое пиво уже в тысячный раз. В голосе звучало такое равнодушие, что смысл новости не сразу дошел до Билла. А когда дошел, стало понятно: пока рассудок принял лишь малый ее краешек, а сама новость, еще не усвоенная, огромная, висит над рассудком, как тонна готового обрушиться кирпича.

— Гребаную армию? — переспросил Билл, заставляя голос звучать непринужденно и дерзко.

Вышло уныло и нелепо.

Он сконфуженно огляделся, словно ожидая, что армия появится сейчас же и останется лишь таращиться на нее в полной растерянности.

— Настоящую армию?!

Боги, Консорциум собирает против него, фермера Билла, целое войско? Да, ситуация настолько паскудная и извращенно абсурдная, что это даже лестно.

— Но они же драконы, — подчеркнула очевидное Летти, теперь придерживающая простыню двумя руками, — наряд не был рассчитан на долгие беседы стоя. — Они же огромные огнедышащие рептилии, способные уничтожить нас в мгновение ока. Боги, зачем им войска?

И тут тонна свалилась. Билл понял.

— Мы убили двоих из них, — спокойно сказал он. — Они боятся нас.

— Ну да, отличная мысль, — похвалила Чуда. — Ты перепугал их так, что они не удовлетворятся убийством лично нас. Они соберут войско, чтобы убить всех в радиусе мили от нас. Просто замечательно. Отличный результат гениальных планов.

Она сплюнула.

— И как много драконов суть остается в Консорциуме? — спросил Балур, мечтательно глядя в ночь. — Я продолжительно хотел спросить, но никогда не находился подходящий момент.

— А сейчас, значит, он настал? — осведомилась Чуда.

— Пять, — в тот же миг ответил Билл.

Балур оценивающе глянул на железную стрелку у себя в руке.

— Их час пришел? — заметил он раздумчиво.

— Мать же твою, я тебя выпотрошу прямо здесь и сейчас! — пообещала Летти.

— А что, я в сути не прав? — спросил Балур, пожимая плечами.

— Святая Нолла, и с какой стати я вообще вздумала рассказывать вам? — схватившись за голову, выговорила Чуда. — И чего я ожидала? Рассчитывала, что известие о марширующей сюда армии хоть чуточку вас оживит? Да ладно, давайте сидеть и чесать промежность еще пару дней. Неизбежная гибель всех вокруг — не повод для беспокойства.

Она сплюнула снова.

Биллу она нравилась. Умная, с твердыми моральными принципами. На нее можно опереться, когда Балур с Летти давят уж слишком сильно. Но в данную конкретную минуту Чуда Билла достала.

— А тебе приходило в голову, что нас парализовала как раз понятная и очевидная неизбежность гибели всех и каждого? А новая угроза — не совсем то, что может привести в движение!

Чуда заколебалась. Само собой, она об этом не думала.

— В общем, если ты хочешь действовать по плану, то почему бы не придерживаться наипростейшего? То есть удирать. Армия будет большая, мы — маленькая группа и двигаемся быстрее их. Мы подвижнее. Мы сможем удирать от них сколько угодно.

Чуда презрительно фыркнула.

— Подвижнее? У нас многотысячный обоз. В нашей толпе нет ни единого профессионального, тренированного, хорошо оплачиваемого солдата. Нас перебьют, как скот.

— Придержи язык! — прошипела Летти. — Боевой дух в нашем лагере и так не поднимется от новостей. Не хватало еще твоего карканья.

— А разве Билл не может еще иметь придумывание плана? — осведомился Балур.

— Нет, — отрезал Билл, тряся головой. — Никаких планов. Делаем то, что делаем. Убегаем. Рано или поздно им надоест погоня.

— Средняя продолжительность драконьей жизни — две тысячи лет, — проинформировала Чуда. — Я не уверена, что ты доживешь до потери их интереса к тебе.

— Да наплевать, — сказал Билл, пожимая плечами. — Никаких больше планов. Ни единого. С меня хватит.

67. Одним планом больше

Прошло еще семь дней. В лагерь продолжали поступать новости об армии Консорциума. Пошли и оценки численности. Пятнадцать тысяч пеших и конных. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Поговаривали об осадных машинах, боевых колдунах, всадниках на грифонах, отряде наемников-троллей.

Подтверждая предсказания Летти, толпа приверженцев пророка также росла и уже превзошла десяток тысяч душ. Но их число, похоже, всегда отставало от армии Консорциума. Не важно, сколько оставалось за спиной опустевших полей и оставленных деревень, — все-таки собравшихся было слишком мало.

Билл лежал в палатке. Летти обняла его, ее голова покоилась у него на груди. Он чувствовал теплый ветерок дыхания на коже — размеренный, мягкий. Его пальцы запутались в рыжих волосах Летти. Она пахла дорогой, потом, пылью — и любовью. Чресла Билла глухо и настырно ныли от хронического переутомления.

А ведь забавно — больше никаких разговоров про золото. Никто о нем не вспоминал. Даже Чуда, так настаивавшая на важности денег для прокорма и довольства собравшейся оравы. Похоже, их количество — и их совокупная добрая воля — перешли критический порог. Люди приходили, обремененные зерном, хлебом, молоком, скотом. Организовалось несколько полевых кухонь, раздававших всем еду. Билл обычно находил ее толику у палатки. Похоже, где-то по дороге в толпу влились отличные повара.

Снаружи поднималось солнце, освещало стену. Скоро сниматься. Каждый день — очередные пятнадцать — двадцать миль. Бесцельный побег наугад — ведь неизвестно, где армия, от которой нужно спасаться, и где отыщется убежище.

Билл подумал, что, в принципе, так убегать можно до бесконечности. Без передышки — но и без необходимости вставать и встречать беду лицом. Вечная дорога. Когда лежишь, ощущая на себе вес сонной Летти, собственная судьба уже не кажется наихудшей.

Шум у входа вернул его от мечтаний к суровой реальности. Чуда просунула голову в палатку.

— Билл, тебе нужно пойти и увидеть самому, — тихо сказала Чуда.

Отзываться не хотелось. Хотя злость Чуды в последнее время пригасла, тем не менее ее соседство было словно улей с пчелами в руках. Всегда боишься, что уронишь на пол и разбудишь лютую жалящую ярость.

Он осторожно выбрался из-под подруги. Она сонно застонала, перекатилась на бок. Билл любил ее в такие мгновения — когда открывались нежность и мягкость, обычно запрятанные очень далеко. Он поцеловал свои пальцы, провел ими по ее волосам, затем натянул рубаху и отправился навстречу дню.

— Что такое? — спросил Билл у Чуды, нервно расхаживающей перед палаткой.

— Пойдем со мной, — предложила она и пошла, с трудом выбирая дорогу среди просыпающейся толпы.

Поход вышел изрядный. Лагерь стал огромный, тянулся на милю во все стороны от центра. В узких проходах между палатками, навесами и телегами бродил скот, слонялся у костров, где парили и булькали котлы с кашей, жарились ломти хлеба. Кухонные ароматы мешались со смрадом отхожих ям, кисловатой вонью множества немытых тел, запахом перепаханной земли.

Народ пророка встал между краем леса и склоном невысокого пологого холма, одного из множества на дне Кондорры. Чуда повела Билла вверх, к поджидавшей группке мужчин.

— Каттак, — сказала Чуда, подойдя.

Мужчина лет сорока, кряжистый, толсторукий, с лицом, будто вырубленным из камня, склонил голову и подергал себя за чуб.

— Госпожа Чуда, — отозвался он.

Через его глазницу тянулся косой шрам и терялся в густой щетине. Черные как смоль волосы зачесаны назад. Руки тяжелые, в мозолях. Определенно человек рабочий, но какой именно профессии — узнавать не хотелось.

— Каттак — наш самый успешный мародер, — сообщила Чуда. — Он с ребятами может ободрать любую церковь подчистую всего за два часа.

— Главное — честно делать дело, — пробурчал Каттак, снова дергая себя за чуб.

Ребята за его спиной, скроенные как один по фасону шефа, закивали.

— Я с ним встретилась, потому что придумала способ обратить его профессиональную честность на не столь богохульные цели.

— А мы только и рады хоть так, хоть эдак услужить пророку, — заверил Каттак.

— Спасибо, — смущенно улыбнувшись, выговорил Билл.

В дружелюбном и немного застенчивом взгляде Каттака появилась нехорошая мрачность.

— Значит, вы из тех, кто знает его? — спросил он.

— Э-э, — произнес Билл, не в силах придумать подходящий ответ.

— Каттак, это Билл, — представила Чуда.

— А-а, — сказал Каттак, в чьем голосе не прозвучало и тени узнавания. — Значит, приятно познакомиться.

Он протянул руку. Билл схватился за нее, потряс. И понял, что если бы Каттак захотел сломать каждую кость в кисти, то без труда бы это сделал.

— Каттак, — снова обратилась Чуда, — не мог бы ты показать Биллу то, что показал мне?

— Хорошо, — согласился Каттак и добавил, обращаясь к Биллу: — Не поднимай головы. Не хочу, чтобы они заметили нас.

С тем он лег на живот и пополз в высокой траве, покрывавшей склон. Спустя секунду Билл остался единственным стоящим.

Ощущая себя как на тарелке, причем чужой, он лег и уставился на быстро удаляющиеся пятки Каттака. Билл немедленно пополз следом к гребню холма.

Чуда замедлилась, чтобы поравняться с ним. Она сегодня была в тускло-зеленом платье — наверное, чтобы не бросались в глаза пятна от травы.

— Что происходит? — спросил он, особо не надеясь на подробный ответ.

— Я попросила Каттака и его людей поработать сборщиками сведений. Надо было куда-то направить энергию грабителей, а нам нужна хоть какая-нибудь разведка. Ведь мы вслепую удирали от целой армии. Это был абсурд.

Был? Удирали? Прошедшее время не очень понравилось Биллу. А потом он добрался до гребня и поглядел вниз, на долину.

Ровный склон спускался к главной реке долины, Коне, лежащей среди разноцветных лоскутов полей — зеленых, желтых, с пунктиром красных маков и голубизной лаванды. Там и сям рощицы сияли, будто изумруды. А река за ними — словно струна живого серебра, принизавшая мир.

Чудесный вид. Но Билла он нисколько не тронул, потому что среди красот расположилась армия Консорциума.

Вдруг стало нечем дышать. Билл попытался хорошенько втянуть воздух — и не смог. Мертвенно отвисла нижняя челюсть. Билл попытался уложить увиденное в рассудок — и не смог.

Слухи оказались правдой. Причем все.

Пятьдесят тысяч. Отряд всадников на грифонах — мощных величественных тварях, дергающих поводья, расправляющих огромные крылья навстречу утреннему теплу. Боевые колдуны, от чьих палаток исходит сине-лиловое зарево магии. У осадных машин — контингент троллей-наемников. Вон чудовищный урод почесывает спину требушетом, другой ковыряет в зубах стрелой арбалета.

Наконец Билл смог выразить свои чувства и знание новых слов:

— Твою ж мать!

— Угу, — флегматично подтвердил Каттак.

Билл посмотрел на Чуду в поисках кого-нибудь менее героического перед лицом смерти.

— Нам крышка, — сообщил он, развивая тему.

— Да, — равнодушно подтвердила она.

Однако чуткий Билл уловил нотки паники.

— Нам нужен план, — сказала она.

Теперь паника слышалась отчетливее.

— Мы побежим, — предложил он. — Как в последний день.

— Мы уже бежим, — сказала она.

— Ладно. Новый план: мы побежим быстрее.

И они побежали.

Новости об армии Консорциума поглотили лагерь, как лесной пожар. Паники и криков не было — те, кто поумнее и похладнокровнее, постарались всеми доступными средствами успокоить тех, кто пытался воплями предупредить противника о своей близости. Как можно тише и скорее вещи побросали в телеги, согнали животных в стада, засыпали отхожие ямы, погасили костры, разбросали пепел, превратили палатки в тюки грязной материи. Времени на то, чтобы как следует замаскировать следы лагеря, не оставалось. Но Билл был доволен и тем, что люди осознали проблему и постарались ее решить. То есть думали в нужном направлении.

Все время от Каттака прибывали гонцы с новостями об армии. Билл выслушивал их, стоя рядом с Чудой.

Летти же занималась главным образом тем, что не давала Балуру возглавить немедленную атаку на врага. В кои-то веки ящер объединился с Фиркином.

— Мы сокрушим их! — заверещал старик, узнав про новости. — Сокрушим нашими…

Он замолчал, глядя на руки, и завершил мысль:

— Сокрушительными частями!

— Кулаками? — предположил Билл.

— Да! Именно!

— Послушай, — перебила Летти, — я знаю, что всякие полоумные секты помешаны на самоубийстве, в особенности в гигантских масштабах, но если ты погонишь эту тему здесь, я свяжу тебя твоими же кишками.

Фиркин задумался. Но к сожалению, Балур был более чем готов переступить через его труп — и не только его.

— Не бывай слушающим ее, — посоветовал он. — Твой божественный долг суть обрушить гнев небес на вражескую армию. Ты — указующий перст пророка или еще какое дерьмо в том же роде. Ты же суть понимаешь, чего хочешь.

— Ни хрена он не понимает, — утомленно заметила Летти. — Он полоумный буйный пьянчуга.

— Он есть разумный праведный воин! А ты суть слабозадая, — возразил неугомонный Балур.

— Нежелание совершить мучительное самоубийство — это не синоним трусости, — терпеливо и снисходительно сказала Летти.

— Эх, не бываю я понимающим людей, — пожаловался Балур.

Летти плевала на Балурово понимание. Но даже теперь, спустя добрый час работы и ведро холодного пота, натекшего с Билла, ящер все еще расхаживал по лагерю и требовал «отсечь голову зверю».

— Нельзя, — в который раз предупредила Летти.

— А если в сути хотя бы гениталии?

— Балур, заткнись и сядь!

Билл постарался отвлечься от перебранки, потому что явился еще один гонец от Каттака, доложивший:

— Кажется, они организуют своих разведчиков!

— Задница Суя! — отреагировал Билл. — Как долго нам до выхода?

До сих пор, похоже, силы Консорциума не подозревали, насколько близка их добыча. Биллу хотелось поддерживать их неведение как можно дольше.

— Уйти мы можем в любое время, — заверил гонец, как и все люди Каттака суровый, с задубелым от солнца лицом, с глазами, утонувшими в морщинах. — Вопрос в том, сколько добра вы захотите бросить.

— И что мы оставим, если выйдем прямо сейчас?

Гонец погрузился в задумчивость и сощурился. Его глаза спрятались на дне колодца из морщин, невозможно глубокого для человеческого лица.

— Изрядно, — ответил он наконец.

— А именно? — резко спросил Билл, чувствуя себя единственным заинтересованным в срочном действии.

— Ну, если прямо сейчас, придется туго. Оставим много телег и скота.

— А как нам придется, если останемся?

— Наверное, хуже, — признал гонец, — потому как их разведчики отыщут нас, придется хлопотать и драться безо всякой возможности победить.

Он ухмыльнулся. Гонцу очень не хватало зубов. Билл не без труда подавил желание выбить еще парочку.

— Подавайте сигнал к выходу — и убираемся отсюда поскорее, — приказал он.

— Какой еще сигнал? — осведомился гонец.

— А у нас нет сигнала? — спросил Билл, глядя на Чуду.

Похоже, она заведовала такого рода делами. Но Чуда лишь пожала плечами — хотя и весьма церемонным, официальным образом.

В конце концов было решено, что фраза «подать сигнал» означает — пойти и сказать людям, мол, «пора уходить, делитесь новостью со всеми, кого увидите». Сигнал оказался поразительно эффективным. Несколько минут — и вся орава дружно направилась к ближайшему лесу. Конечно, продвижение там медленное, но — Билл истово о том молился, — волоча по лесным тропам требушеты, будешь двигаться еще медленнее.

На привал, падая с ног от усталости, остановились в полночь. Фиркин не стал читать проповедь. Никто не пел у костра. И костров не было. Женщины, мужчины и дети повалились наземь, укрылись одеялами, если на то хватило сил, и провалились в сон.

Разведчикам Консорциума потребовалось не много времени, чтобы отыскать остатки лагеря, — и еще меньше, чтобы понять, куда направляются враги. К счастью, на подъем по тревоге полутысячной армии требуется изрядное время, несмотря на эскадрон всадников на грифонах. Да и лес помог именно так, как рассчитывал Билл. Но все-таки войско Билла составляли фермеры, торговцы и ремесленники, всю жизнь работавшие на износ, изнуренные постоянным страхом. А преследователи — профессиональные солдаты, хорошо оплачиваемые и экипированные. Приверженцы Билла сохранили отрыв в этот день — но увеличить его не могли.

К большому смущению Билла, кто-то позаботился поставить для пророка палатку. Это показалось совершенно незаслуженной привилегией. Ведь все, чего добился Билл, — завел людей в ловушку. И теперь он мог только гонять их по лесам и полям, ожидая часа, когда люди больше не смогут убегать, упадут от изнурения и умрут от меча.

Летти, однако, думала по-другому.

— Тащи свою задницу сюда, — велела она пророку.

— Что? — промямлил он. — Нет, пожалуйста. Я очень устал.

Летти закатила глаза.

— Не для того тащи, ты, извращенец! Я дошла и просто хочу дрыхнуть.

— А-а, — изрек слегка оскорбленный Билл.

Однако он позволил Летти запихать себя в палатку и уже начал снимать рубашку, когда явилась Чуда.

— Эй! — воскликнул он.

— Чего хочешь? — осведомилась Летти у Чуды.

— Гребаный рациональный план, — ответила та без малейших колебаний.

Билл подумал, что если выдрать у себя клок волос и швырнуть в Чуду, то она, наверное, впечатлится, уберется и оставит в покое. Да мать вашу, нет никакого плана!

Вслед за Чудой вломился Балур.

— Что в сути будет происходить? — осведомился он. — Мы имеем спать тут вместе?

— Определенно, нет, — отрезала Летти. — Вы с Чудой сейчас уберетесь отсюда, чтобы я могла выспаться, рано проснуться и немного понасиловать Билла.

— Эй! — запротестовал Билл, а потом задумался: против чего же он, собственно, протестует?

— План! — провизжала Чуда.

Похоже, она разъярилась по-настоящему и дрожала от ярости. С ее ладоней медленно плыл дым.

Летти затаила дыхание и замерла. Вся ее нежность испарилась напрочь, будто ее никогда и не было. Балур выпрямился.

— Здесь десять тысяч мужчин, женщин и детей! — прошипела Чуда. — По какой-то мать-вашу-гребаной-сраной причине они слушают тебя, а еще больше ту чушь, к которой ты подзуживаешь Фиркина. Ты готов сидеть всю ночь и думать, как украсть золото и загнать всех этих людей в кровавую страшную яму. А сейчас, когда дело по-настоящему, мать твою, важное, когда на гребаном счету жизни людей, ты виляешь сраным хвостом! А я терпеть больше не буду! Ты будешь думать. И придумаешь план! И исполнишь его. Я знаю, что вы, банда туполобых кретинов, обязательно испоганите и этот план, но по крайней мере когда буду издыхать в крови и говне, я буду знать, что заставила вас, кретинов, попытаться спасти всех и вся. И хотя бы попробовать командовать этими людьми, пусть даже вы в принципе не способны командовать ими так, как они того заслуживают.

Она стояла, глубоко и часто дыша, обводя всех взглядом, будто говоря — попробуй, возрази. Ее ладони багрово светились.

На мгновение повисла полнейшая, абсолютная тишина.

Билл попытался. Искренне. Он так хотел изобрести план! Все исправить, спасти и наладить. Но нынешнего своего положения он не желал и не думал даже о таком за последние годы. Он и представить не мог, что будет делать, если окажется главой секты, преследуемой армией, которую собрали богатые жестокие драконы. Такой вот фатальный пробел в воображении.

— Хочу сказать: кое-что у меня есть. Вправду, — вяло заверил он.

— Мало! — заорала Чуда, протягивая к нему руку.

Билл увидел огонь — яркий, жгучий, алый, — направленный прямо ему в лицо. Билл сжался в нечаянном конфузливом ужасе и даже пискнул.

Летти кинулась темной тенью, пламя Чуды багрово сверкнуло на клинке.

Отшатнувшись, Билл услышал ее удивленный вскрик. Над головой метнулось желтое пламя. Билл заорал снова, споткнулся. Заорал Балур и еще кто-то, незнакомый. Затем Билл уже ничего не видел, потому что упал на задницу, задрав ноги, закопавшись головой в постель. Он извернулся, запутался еще больше, сел, ослепленный обмотавшейся вокруг головы простыней.

Вокруг орали и вопили. Слишком много голосов. Возня. Что-то врезалось в ноги. Билл закричал, сдирая простыни.

А когда наконец содрал, увидел: друзья стоят полукругом перед ним. Чуда вытянула руку ладонью вверх, на ладони пляшет желтое пламя, неровно и зыбко освещая сцену действия.

На стене палатки — разрез. Перевернутый сундук рассыпал одежду и утварь. А на полу лежит ничком придавленный ногой Балура незнакомый юноша.

Билл уставился на него, пытаясь понять, откуда тот появился. И заключил, что, наверное, через дыру в стене.

Короткий меч в руках Летти глядел острием на юношескую шею, видимую между когтистыми лапами Балура.

Билл вспомнил, как Летти прыгнула навстречу магическому огню.

— Ты спасла меня, — выговорил Билл, обескураженный, но глубоко тронутый.

— Что? — рассеянно спросила Летти. — Нет, я тебя не спасала.

Да уж, не слишком похоже на нежные слова любви, которых так ожидал Билл.

— Но ведь… ты же прыгнула! На огонь. Встала между ним и мной.

— Нет, — повторила Летти. — Чуда осветила палатку, я заметила на стене тень этого дурня.

Летти указала на лежащего.

— Я разрезала стену и схватила его.

— Но ты заслонила меня, — промямлил Билл, медленно возвращаясь к реалиям.

Он посмотрел на Чуду. Ведь она же швырнула огнем…

— Она прыгнула! — запротестовала та. — Это самозащита!

— Не прыгала я на тебя! — заорала Летти, оскорбленная самой мыслью о таком.

— Двое из нас видели, что прыгнула, — сказала Чуда, уперев свободную руку в бок.

— Двое из вас — очевидные идиоты.

Билл подумал, что диалог зашел уж очень далеко от нежных слов признательности. И сказать тут, собственно говоря, нечего.

— Можно мне встать? — спросил юноша в повисшей тишине.

Голос юноши был слегка приглушен пригоршней земли, которую Балур норовил запихать ему в рот.

— Нет, нельзя, — с отвращением выговорила Летти. — Мы тебя поймали. Ты шпионил за нами. Ты что думаешь, мы идиоты?

Шпион промолчал.

— Ну, он имеет быть прав, — выдержав паузу, заметил Балур.

— Заткнись, — посоветовала Летти.

Она ткнула кончиком меча шпиону в шею.

— Давай говори! Что ты здесь делаешь?

Снова молчание. Летти надавила сильнее. Юноша охнул.

— Я шпионил! — крикнул он. — Что, по-вашему, я еще мог делать?

— И почему ты шпионил? — пророкотал Балур, слегка наклонившись вперед и давя ногой чуть сильнее.

Вопль шпиона на этот раз прозвучал еще глуше.

— Вы же знаете пророка, — сумел выдохнуть он.

— О боги, знаем ли мы пророка! — выговорил Билл. — Ну конечно…

Внезапная идея заставила его умолкнуть. Он взвесил ее, отшвырнул, она ударилась о воображение, отскочила и снова попала в рассудок. Билл поморщился.

— Погоди-ка, — выговорил он. — А кто, по-твоему, пророк?

Юноша болезненно скорчился. Билл не сразу понял, что шпион хочет пожать плечами под Балуровой лапой.

— Так я ж это и пытался выяснить, — выдавил из себя полураздавленный бедолага между всхлипами.

— Погоди-ка, — выговорила Летти, снова тыкая мечом, — так ты не знаешь, кто пророк?

— А вы, может, скажете мне? — с надеждой спросил шпион.

— Нет, потому что мы не…

— Я пророк! Рыг побери, я! — выкрикнул Билл, не веря своим ушам.

— …идиоты, — закончила мысль Летти.

Но если подумать здраво, оно и неудивительно. Ведь Фиркин сказал мародерам в Африле, что Билл — не пророк. А те не отреагировали. И никто не обращал внимания на Билла, когда он слушал проповеди. И Каттак воспринял имя «Билл» с полным равнодушием. И купец, сказавший, чтобы палатку отдали пророку…

Толпа разрослась так быстро, и в ней оказалось столько народа, не видевшего, как Билл вышел из пещеры Мантракса, что пророк попросту затерялся среди людей.

— Меня никто не знает, — прошептал он.

— Что? — спросил шпион, изворачиваясь, чтобы получше рассмотреть Билла. — Этот парень? Вы серьезно?

Летти коснулась кончиками пальцев руки Билла.

— Я знаю, кто ты, — сказала Летти тихо.

Вот они, нежные слова любви. Такие неожиданные — и тем драгоценнее. Но Билл их толком и не услышал. Он уже унесся за мили, глядел в пустоту, а в черепе взрывались дикие фейерверки цепной реакции догадок и прозрений. Все внезапно легло на положенные места.

— Ох, дерьмо! — выдохнул он. — Ох, вислые сиськи Вруны!

Летти убрала руку.

— Что такое? — спросила Чуда.

— Ох, ну и влезли же мы, — поделился наблюдением Билл.

— Что? — не унималась Чуда.

Он в отчаянии поглядел на нее.

— Мне очень жаль — но у меня есть еще один план.

68. По плану

Билл подумал, что получил бы тот же эффект, сорви он с себя одежду и начни размахивать мужским достоинством, крича: «Глядите на меня, я ветряная мельница!»

— Что? — спросила Чуда, отступив на шаг.

Хотя именно о плане она и спрашивала все время, к ответу оказалась совершенно не готовой. Летти склонила голову набок, прикидывая, рассчитывая.

— Что? — спросила она без удивления, ожидая детальных разъяснений.

Балур молча кивнул.

— Что? — эхом отозвался шпион с пола.

В его голосе прозвучала надежда.

Ящер надавил. Юноша забулькал и захрипел. Мокро затрещало и хлюпнуло. Шпион дернулся и затих.

— Боги! — заорал Билл, отскакивая.

Внезапный фонтан крови залил ему ноги.

— Ох, подштанники Ноллы! — побогохульствовала Чуда, вытираясь.

В пламени на ладони шипели брызги крови.

— Что? — спросил Балур с выражением воплощенной невинности — конечно, если это слово вообще применимо к огромному, забрызганному кровью ящеру, ухмыляющемуся во всю пасть, полную острых как бритва зубов.

— План! — рявкнула Летти. — Сосредоточься на гребаном плане!

— Он же только что убил человека, — сказал Билл. — Кровища — прямо мне на ноги!

— Он такое все время делает, — отмахнулась Летти, и по ее тону было похоже, что она не в первый раз наблюдает выдавливание кишок человека через его анус. — Это как оставить собаку у дерева. Рано или поздно на дереве окажется моча. Мы приберемся потом. Говори, что за план.

— Ну, я сейчас отвлекся, — сообщил Билл, полагая себя в своем праве.

— Послушай, — сказала Летти, прикидываясь спокойной и уравновешенной настолько, насколько оборотень прикидывается человеком, чтобы выпотрошить его и присвоить его семью. — За последние недели в дороге ты очень понравился мне. Я полюбила твое, э-э, искусство горизонтального фехтования. Однако, если ты тут же не выложишь план, я вырежу сухожилия с твоих рук и повешу на них тебя на ближайшем дереве. Я понятно объяснила?

Билл сглотнул. Судорожно.

— Да, — пробормотал он. — Очень ясно.

— Отлично.

— Вот думаю я, — пророкотал Балур, — может, нам суть прибраться прямо сейчас? Народ суть пахнет дерьмово, когда умирающий таким образом.

— И кто в этом виноват? — осведомилась Летти.

Балур скорбно пожал плечами, затем нагнулся, отлепил бренные останки от земли и выбросил их сквозь прорезанную дыру в стене.

Билл подумал, что лучшей приборки он вряд ли дождется.

— Ладно, — согласился он, садясь на постель. — Мне надо все обдумать.

— Лучше обговори, — настырно сказала Летти.

Чуда кивнула.

— Ладно. Я подумал о шпионах. Конечно, для них легче легкого залезть в наш лагерь.

Билл посмотрел на окровавленную дыру в стене и поморщился. Летти кивнула.

— Чему удивляться? Нас десять тысяч. За таким количеством народа невозможно уследить.

На его лице расцвела улыбка.

— Но армия Консорциума впятеро больше!

— У меня не получается считать это благоприятным фактором, — проинформировала Чуда.

— Я хочу сказать, что нашим людям легко проникнуть во вражеский лагерь.

— Значит, твоя идея в том, чтобы десятитысячная толпа проскользнула во вражеский лагерь, в надежде, что никого не заметят? — спросила Чуда с немалой толикой сомнения.

— Нет! — ответил разочарованный ее предположением Билл.

Конечно, у его планов были недостатки, но заподозрить такой кретинизм… а, плевать. Он попробовал зайти с другой стороны.

— Хорошо. Скажите мне, отчего люди работают на Консорциум драконов?

— Потому что они суть настоящие мужчины, которые знают, что жизнь полной чашей лишь тогда, когда твой клинок погружается в грудь врага, а его кровь суть брызжет на твои руки и сапоги, — предположил Балур.

— Нет! — категорически отрезал Билл. — Фактически Консорциум — поразительно устойчивая и эффективная машина власти. Никто не хочет нападать на страну, которой управляют драконы, а они к тому же и поразительно успешные торгаши.

— Значит, люди в сути нанимаются к драконам потому, что люди суть ленивые трусы? — снова попытался Балур.

— И головорезы-угнетатели, — добавила Чуда.

Биллу пришлось отступить на два пункта.

— Да, это весомые причины, — согласился он. — Но не те, о которых я думал.

— Значит, у нас сейчас есть игра в загадки? — поинтересовался Балур. — Мы собираемся быть раздражающими армию Консорциума головоломками до тех пор, пока она не разойдется по домам?

— Деньги, — раздраженно изрек Билл. — Деньги и страх. Потому и работают на Консорциум. Эта работа — единственный способ получать хоть сколько-нибудь пристойные деньги в этой дурацкой тупой долине. А еще страх — потому что если ты не работаешь на драконов, то рискуешь в один прекрасный день оказаться в неприятной близости от трехфутового клыка.

— А я по-прежнему говорю, что в сути от трусости! — заявил Балур.

— Я же сказал — страх. Причем только что.

Балур фыркнул.

— Если потянешь еще, я тебе вырежу пару сухожилий из принципа, — пообещала Летти.

— О боги! — сказал в сердцах Билл.

И почему все думают, что, если надавить, дело пойдет легче?

— Ладно, слушайте: за них правят страх и монета. Что будет, если мы их отберем?

— Умрем в попытке отобрать их у армии в пятьдесят тысяч тяжеловооруженных солдат? — предположила Чуда. — По-моему, это уже было.

— Просто выслушай!

— Тогда прекрати задавать вопросы! — не осталась в долгу Чуда.

Летти почесала ножом ногу — лезвием плашмя, туда-сюда по штанам.

— Все в порядке, рассказываю, — заверил Билл и глубоко вдохнул. — Нам не нужно по-настоящему забирать страх и золото. Мы должны заставить солдат поверить в то, что мы забрали и страх, и золото.

— А как мы… — начал Балур.

— Я расскажу! — закричал Билл.

Он отбросил со лба мокрые от пота волосы.

— Они уже думают, что нас ведет могущественный убийца драконов. Но одно дело — слышать, а другое — увидеть своими глазами. Десятилетиями вся Кондорра самым нутром верила, что драконов невозможно убить. Немалая часть силы Консорциума — в людском отчаянии. С нами теперь все, поверившие в драконью смертность от человеческой руки. Те, кто не поверил, теперь хотят выступить против нас.

— А чем мы докажем? — с неподдельным интересом спросила Летти. — Мы же оставили драконьи туши много дней назад.

— Ну, мы тут поступим не совсем честно, — признался Билл, улыбаясь, и поглядел на Чуду. — Ты ведь изучила Мантракса и Дантракса в достаточной мере, чтобы знать, как выглядит драконий череп. Мне думается, мы убьем несколько коров, состыкуем скелеты и пронесем отрубленную драконью голову перед врагами. Пусть смотрят на дело наших рук.

— Однако мы же не имеем отрубать дракону голову, — задумчиво изрек Балур.

— Я знаю, — сообщил Билл и похлопал ящера по руке.

Билл хоть и устал донельзя, но его самого уже захватила и понесла идея.

— Мы их обхитрим.

— Хитрость, — сощурившись, выговорил Балур так, словно от слова оставался во рту гадкий привкус.

— Представь, что мы обходим врага и ударяем сзади, втыкаем клинок в спину.

— Чтобы в сути ощутить его кровь на своих руках? — подумав, осведомился ящер.

— Так точно! — подтвердил Билл, улыбаясь.

Полдела сделано.

— И какое отношение это имеет к шпионам? — спросила Летти, уже зацепленная идеей.

Да, чтобы целиком втащить компанию в дело, нужно еще поработать.

— Ну, со страхом мы разобрались. В меру наших сил, конечно. Настала очередь золота.

Слушая, Чуда кусала губы.

— Нам нужно проникнуть во вражеский лагерь и распространить слухи. Мы расскажем, что богатства драконов — лживые байки. У драконов нет золота, но они это тщательно скрывают.

— И как мы в этом убедим? Кто нам поверит? — не отступала все еще полная скепсиса Летти.

Мысли Билла закрутились вихрем. И вдруг все до последнего кусочка встало на место. Но он постарался задавить улыбку в зародыше.

— На самом-то деле это не очень важно. Нужно просто заронить мысль в головы.

А потом, словно осененный озарением — что было не так уж далеко от истины, — Билл выдал:

— Мы скажем, что драконы превращают золото в свинец. Потому-то они все время обкладывают людей такими налогами, а золота им все мало.

Летти все еще глядела с сомнением.

— А потом приезжает фургон, — продолжил Билл. — С купцом. Только это не взаправдашний купец. Это еще один наш шпион. И говорит, что приехал требовать просроченный платеж за товар. Что Консорциум не платит по распискам.

— Но зачем торговцу приезжать сюда? — удивилась Летти. — Это же бессмысленно.

— Сюда — да, — согласился Билл. — Но до Пасти преисподней — всего три дня пути.

— Преисподней чего? — высокомерно поинтересовался Балур.

— Пасти преисподней. Это вулкан, где собирается весь Консорциум. А если уж драконы собрали армию, будьте уверены, они сейчас все торчат там.

— А-а! — значительно изрек Балур, кивая.

— Напомни мне, отчего они встречаются в сраном вулкане? — попросила Летти.

— Потому что они суть имеют стиль, — ответил Балур.

Что, как полагал Билл, и было вполне точным ответом.

— А объясни мне, — не унималась Летти, — с какой, Рыг побери, стати ты хочешь делать все у них на пороге?

Ага! Вот отчего голос Летти взлетел на октаву выше. Ее профессиональная маска холодности и отстраненности шлепнулась на пол и рассыпалась вдребезги, на мелкие осколки раздражения и презрения. Летти уставилась на Билла с тяжелым недоверием.

Он не поддался и слабости не выказал. План может сработать. И должен. Причем безупречно. Иначе погибнут все.

— Мы должны сделать это там, — произнес он со всем возможным спокойствием. — Мы должны выглядеть бесстрашными. Мы подорвем страх наших врагов перед Консорциумом тем, что покажем бесстрашие. И тем, что будем выглядеть полностью и целиком уверенными.

— Но мы не суть такие, — заметил Балур.

Даже он усомнился в дерзости настолько наглой.

— Конечно не суть, — согласился Билл. — Но это же хитрость. Весь план — одно большое мошенничество. Если не провернем — не получим золота.

И вот тут, как он и предвидел, ловушка захлопнулась. Клиенты дозрели.

— Мы суть получаем золото? — живо поинтересовался Балур.

— Все гребаное золото, — ухмыляясь, ответил Билл.

Ящер поглядел на Летти.

— Ладно. Не знаю, как ты, а я суть готовый выслушать оставшуюся часть плана.

Летти посмотрела на Билла, словно кот — на мышь, внезапно принявшуюся размахивать мечом.

— Значит, сценарий такой: мы торжественно маршируем к Пасти преисподней, к самой вражеской твердыне, неся перед собой отрубленную голову дракона к нанятой драконами армии. И с виду нам трижды на нее наплевать. Мы бесстрашны. И отчего это мы бесстрашны? Не оттого ли, что нам нечего бояться? А тем временем ползут слухи, что золота нету. Приезжает купец с требованием оплатить товар. Слухи бегут повсюду…

— Кончай обрисовывать дурацкую обстановку и расскажи нам про золото! — рявкнула Летти.

Ага, хоть тон и свирепый, она подалась вперед. Она хочет, чтобы ее убедили.

— Но вдруг строй нашего войска рушится, начинаются крики, суматоха. Напряжение у врага нарастает до невозможности. Все заинтригованы. Все внимание — к нам. Какими бы дисциплинированными солдаты ни были, они обязательно отвлекутся. Но смятение нашей армии ни к чему так и не ведет. Это обман. Ночной маневр. Солдаты возвращаются к своим делам. А поутру — бац! Все золото, которое в уплату жалованья войску, — пропало!

— Так мы будем крадущими золото! — воскликнул Балур и хлопнул в ладоши.

— И прямо у них из-под носа. Как раз во время отвлекающего маневра. Мы хватаем и бежим. А они поутру обнаруживают: золото пропало. И тут — хаос. Враг ничего не боится, а денег нет. Нет золота — нет армии. Бунт.

— А потом вылетят драконы, — кисло предсказала Летти. — Мы же пришли к ним на порог. Они перебьют всех.

Билл позволил себе улыбнуться в последний раз.

— Да, они уж точно вылетят. И встретят шестьдесят тысяч человек. Всех нас и наших сторонников. И своих бывших сторонников. Да, драконы могучие. Но мы же видели: их можно убить. Мы видели своими глазами, как они умирают. Мы и в самом деле могли бы протащить перед собой настоящую драконью голову, если бы захотели. Драконы нападут — и проиграют.

Тишина.

Билл ждал, пока сказанное дойдет и усвоится. Ждал вопросов и возражений. И чувствовал странный покой, сидя в мерцающем свете огня, что горел на ладони Чуды. Билл был готов стоять на своем.

— А кого мы в сути посылаем? — пророкотал наконец Балур. — Кто будет шпионящим и крадущим? Кому мы имеем доверять?

— Никому, — просто ответил Билл. — Но помни: они не знают, как мы выглядим. Шпион понятия не имел, что именно я тот идиотский пророк. Мы с Летти можем пойти. Мы проникнем, распространим слухи, украдем золото. А Чуда, — он улыбнулся ей, — поедет в роли купца. Риск невелик. Никакого насилия. Всего лишь внушающее доверие лицо.

Он попытался разглядеть выражение ее лица. Но, несмотря на огонь в ладони, оно отчего-то оставалось в тени.

— А ты останешься здесь, — сказал Билл Балуру. — Изобразишь, что ты генерал пророка. Или сам пророк. Не знаю, что лучше. Люди скорее поверят в тебя, чем в меня. Ты организуешь беспорядок, отвлекающий маневр. Обеспечишь прикрытие на время, пока мы с Летти крадем золото. Все просто.

Повисла очередная пауза.

— Просто? — усомнилась Летти.

— Ну, может, и не так уж, — раздумчиво ответил Билл. — Но по-моему, это единственный способ выбраться из передряги. Других возможностей нет. Теперь все — или ничего. Драконы должны сдохнуть. Или, как ты правильно заметила, они погонятся за нами на край света.

Летти с Балуром переглянулись. Ящер пожал плечами.

— Мне суть нравится та часть плана, где я делаюсь отвратительно богатый и убиваю драконов.

У Билла промелькнула мысль, что прежние планы исполнились скверно именно из-за непомерного оптимизма в ущерб здравому смыслу.

Летти тоже пожала плечами.

— Да, план не ахти. Но, учитывая, что альтернатива — убегать до полного изнурения или лечь под ножи, как новорожденные ягнята, я готова попробовать.

Билл постарался скрыть облегчение. Теперь главное — изображать уверенность. Полнейшую. В плюсе уже двое. Осталась…

— Чуда? — спросил Билл.

Снова пауза. Чуда глядела на него из тени, скрывшей все, кроме руки с танцующим пламенем.

Затем она сжала кулак.

— Ты шутишь? — осведомилась Чуда.

— Нет.

— Ты хочешь заставить этих людей драться? — спросила она, и голос ее отнюдь не звучал радостно. — Это и есть твой план? Бросить их, чтобы снова поиграть в воровство. Боги, ты такой замечательный вор! Лучше некуда!

Билл подумал, что это прозвучало бы насмешкой, если бы не дрожащий от ярости голос.

— И даже если предположить, что ты не провалишь в подштанники Ноллы все и вся и не оставишь их умирать, вся твоя идея — это провокация большой драки?

— Ну… — начал Билл, но затем согласился: — В общем, да.

— Билл, как думаешь, кто переживет этот бой? — спросила Чуда и тряхнула головой. — В смысле, пусть ты прав и удастся перебить драконов. Потери будут ужасными. Неописуемо чудовищными. И какую их часть, по-твоему, составят тяжеловооруженные солдаты и рыцари, загнавшие нас в эту катастрофу? Кто умрет первым? Они или безоружные, беззащитные фермеры и торговцы, отдавшие все своей вере в твою помощь?

Билл подумал, что ответ есть. И не один. Прежде всего, Билл никого не просил идти за ним. Да и шли они не за ним, а за идеей, чей отблеск ненадолго упал на Билла. И без плана они все равно бы умерли точно так же, а может, и хуже, стоя на коленях и корчась от страха. План, по крайней мере, давал еще несколько дней надежды и возможность умереть стоя.

Но Билл ничего такого не сказал. Вряд ли Чуда хотела услышать подобное. У нее хватало ума, чтобы оценить его возможные ответы самой и найти их недостаточными. Потому он просто подтвердил:

— Да, именно так.

И настал момент истины, когда все или рассыплется — или устоит и окрепнет.

— Чтоб вы провалились! Все вы! — прошептала Чуда, тряхнула головой и добавила: — Нужно сжечь вас всех!

Она развернулась и вышла наружу, оставив распахнутый полог болтаться на холодном ветру.

— Дерьмо! — сообщила Летти.

— Она нам не нужна, — заметил Балур. — Пусть кто-то другой изображает быть торговцем. Это суть просто.

— Дерьмо! — повторила Летти.

А Билл улыбался. И не для ободрения компаньонов — самому себе. Ведь все шло в точности по плану.

69. Беготня впустую

Летти наблюдала за тем, как Билл работал. Он ходил по лагерю, касался мужского плеча, женской руки и говорил:

— У пророка есть план. Он видит путь к победе. Он знает, как победить.

Билл подхватывал ребенка на руки, улыбался и говорил:

— Пророк поведет нас на поле победы.

Билл пел песни, глупые и смешные застольные куплеты, высмеивавшие драконов. И загнанные, напуганные люди улыбались. Им становилось немного теплее, надежда передавалась от человека к человеку, придавала сил усталым ногам, выпрямляла спину.

Временами он встречался с особыми людьми — по профессиональной оценке Летти, суровыми и небезопасными. С ними он шептался, придвинувшись почти вплотную. Потом они шли в толпу, улыбаясь, насвистывая и напевая. После обеда переход уже не казался маршем обреченных, а больше напоминал веселое коллективное упражнение. Конечно, толпа не превратилась в грозную, абсолютно уверенную в себе армию, но ощущался душевный подъем, совершенно не соответствующий реальному положению дел.

А вот Летти такая уверенность в себе не давалась. Куда уж там! Достаточно обернуться, чтобы реальность напомнила, как близко враги. На горизонте кружили грифоны. В той же стороне поднимались облака пыли от ста тысяч ног.

Достаточно поглядеть вперед, чтобы увидеть облачко дыма над кратером Пасти преисподней.

Билл придумал абсолютно безумный план. Честно говоря, на грани нелепости. Можно подумать, Билл помешался от напряжения и страха.

Но Летти согласилась. Смешно, но ведь альтернативы попросту нет.

Одно хорошо: этот план в конечном и начальном счете замешан на надежде. Опасной и иррациональной. Но все-таки не на жадности, страхе или гневе. А Летти уже давно не ощущала, что ее жизнью движет надежда.

Когда они подошли к гребню холма, взглянули вниз и увидели под собой большую часть своей толпы, в душе Летти поднялся прежний ледяной страх. Она представила, куда послала бы грифонов, будь она командиром армии Консорциума. Пусть атакуют обоз, вереницы телег, где сгрудились женщины и дети. Там грифоны причинят наибольший ущерб. Затем, после атаки сверху, пусть заработают требушеты. Не нужно специально целиться во что-то. Пусть стрелы летят наугад, калечат больше, чем убивают, — пока от стонов и криков боли не зазвенит воздух. К тому времени тролли уже успеют подготовиться к атаке, подойти с нужной стороны. Пусть для большего эффекта ударят во фланг, узким клином. Тогда сторонники Билла побегут и станут легкой добычей…

Но Летти усилием воли прервала поток холодных мыслей, рожденных страхом, и сумела взглянуть с другой стороны. Ведь перед ней не сборище беспомощного отребья — но вдохновленные верой люди, полные надежды, силы, жизни. Им не придется жертвовать собой, ложиться под мечи профессиональной армии. Билл спасет их.

Она, Летти, спасет их.

Но оттого возникли другие сомнения. Она уложила в свою кровать Билла, потому что иначе провалилась бы в полное отчаяние. Если убаюкать планом собственный пессимизм, что же останется от ее связи с Биллом? Нужен ли он Летти? А если нужен, если он не просто хорошее постельное развлечение или способ забыть о страхах, тогда что эти отношения значат для нее, Летти? Как она на самом деле относится к нему?

Она не ответила на свой вопрос, задумчиво глядя на толпу внизу.

А та шла. Расстояние между нею и преследующей армией потихоньку сокращалось. Но к ночлегу, благодаря тому, что шли до полуночи, разрыв снова возрос — ненамного, но достаточно, чтобы прожить еще один день.

— Еще два, — напомнила она себе. — Билл сказал, нужно три дня, чтобы подойти к Пасти преисподней.

Успеют ли? Трудно сказать.

Когда встали лагерем, она встретилась с ним в палатке.

— Как дела? — спросила Летти, сдирая с себя грязную пропыленную рубаху.

— Устал, — ответил он, обнимая ее крепкими руками.

Летти подавила желание обмякнуть, уткнуться в его грудь, вдохнуть его терпкий, пьянящий мужской запах.

— А как Чуда? — спросила Летти.

Он нахмурился. Морщинка между его бровями была такая чудесная! Летти попыталась задавить эту мысль, слегка обругала себя и решила поупрямиться:

— Так все в порядке с ее участием в плане или нет?

Хренова ученая баба сводит с ума. Вздумалось же ей капризничать!

— Да все нормально, — подтвердил Билл, кивая. — Я поговорил с ней и все уладил. Она сыграет свою роль. Не совсем охотно, само собой, но главное, что она согласилась.

И в самом деле? Он сумел уговорить Чуду? А когда и как? Летти, конечно, не следила за ним неотрывно весь день, но пропустить такое событие…

— А чем ты убедил ее? Она же вчера отказалась напрочь.

— Да ничего особенного. — Билл махнул рукой. — Пара слов про возможность поглядеть вблизи, как драконы управляют войском. Социально разная точка зрения, совсем не та, какая бывает у угнетенных крестьян вроде меня. В общем, вроде того. Я ее достал, и она сдалась.

Жаль, что в палатке темно. Летти захотелось глянуть любовнику в глаза. Врет он или нет?

Конечно, неплохо, что Билл наконец-то развил в себе хоть какое-то хитроумие. Но быть мишенью для хитрости не слишком приятно.

По распорке у входа постучали. Летти молниеносно развернулась, выхватив из-за голенища нож.

Но в ночи явился не убийца, а суровый приятель Билла.

— Прошу прощения, — заметил он.

— Прости, — сказал Билл, выпуская Летти из объятий, — и это прозвучало по-настоящему искренне. — Я только на минутку.

Летти заколебалась. Может, подобраться к входному пологу и подслушать? Все инстинкты кричали: давай! Нет сомнений, Билл что-то скрывает. Но как истолковать свое желание? Конечно, чтобы выжить, надо знать о происходящем вокруг. С другой стороны, желание следить за Биллом могло родиться и оттого, что она все больше привязывается к фермеру-пророку.

Она не хотела сделаться похожей на тех визгливых истеричек, что цепляются к мужчине и умоляют рассказать все до последней мелочи. Это дерьмо не для людей сорта Летти. Так что она осталась у постели, разделась, а когда Билл вернулся, лишь вопросительно изогнула бровь.

— И?

— Что — и? — спросил Билл, вздрогнув.

Его глаза еще не привыкли к темноте.

— И кто это был?

— А-а, — ответил Билл и слегка покраснел. — Это Каттак.

— Каттак?

Летти изогнула бровь чуть сильнее. Не совсем понятно, какой это эффект производит в темноте, но самой приятно.

— Ну, э-э, — сообщил Билл, переминаясь с ноги на ногу, — он, в общем, друг Чуды. Очень эффективный парень.

Летти подождала продолжения. Его не последовало.

— И?

— И что? — повторил Билл, изображая невинное удивление.

Невинным Билл выглядел примерно как головорез, запустивший руку по локоть в чьи-то внутренности и пойманный с поличным.

— Уиллет Фэллоуз, — изрекла Летти, используя имя, словно дубину, — и какого хрена он стучит в стойку моей палатки среди ночи?

— А-а! — Билл сконфузился, подошел и прошептал: — В общем, он главный над теми, кто делает фальшивую драконью голову. Работает с Чудой, чтобы все вышло правильно.

— А чего ты шепчешь? — спросила она громко.

Билл отпрянул, обиженно поглядел на нее.

— Шпионы, — предупредил он по-прежнему шепотом. — Один заявился вчера, другой может возникнуть и сегодня.

Что же, вполне себе объяснение и его шепоту, и странным экивокам. Поразмыслив, Летти решила покамест не морочиться.

— Ты идиот, — определила она и взъерошила его волосы. — А теперь иди в постель.

Драконью голову открыли народу на следующее утро. Надо признать: выглядела она впечатляюще. При ближнем рассмотрении, конечно, обман распознаешь сразу, но уже с нескольких ярдов — внушительная картина подгнивающего исполинского черепа. Кости и рога связали воедино белым хлопком. Интересно, сколько коров забили ради этого шедевра?

С рассветом у подделки встал Фиркин и принялся впихивать идею в голову толпе.

— Внемлите! — завизжал он. — Вот кусок нашего врага, торчащий на шее! Там, где думательные части! Но только думательных частей уже нет! Сгнили напрочь! Пророк сгноил их! Отрубил от шеи и сгноил! Такое и происходит, когда отрубаешь думательные части. Вы могли бы подумать, что думательные части продолжают думать, их можно носить с собой в кувшинчике и вытаскивать, когда одиноко и хочется, чтобы кто-нибудь сказал, мол, все нормально и ты еще отыщешь новую бутылку такого же виски, но, оказывается, ты вовсе не отыщешь, не сможешь, а люди тебя сторонятся из-за думательных частей в твоем кувшинчике. Такова судьба всех врагов пророка!

Летти не поняла, отчего толпа пришла в совершенное неистовство.

Настроение с утра было не в пример вчерашнему. Вместо застольных песенок в небо рвались боевые марши, старые песни о героях и доблести, вспоминаемые по праздникам, припевы из эпосов и баллад, где посланные богами витязи пронзали копьем нечистых тварей и разрывали вражеские армии в клочья. Поход превращался из бегства в атаку.

Долина Кондорры расширялась к югу, покатые холмы, окаймлявшие реку, перешли в ровную степь. Рядом с марширующим войском пророка скакали дикие кони. Издали глядели стада коров. А над пейзажем царила Пасть преисподней.

Приземистый вулкан торчал посреди равнины, лез из нее круто и резко, словно непомерно разросшаяся бородавка. Из кратера валил дым, пятная небо на юге и западе. В тени горы, под черными крутыми склонами, не росли ни кусты, ни деревья. Временами высоко над вулканом мелькали длинные извилистые тени.

Сквозь толпу медленно ехала верхом Чуда. Летти поспешила к ней.

— Это они? — спросила она, указывая на тени над горой.

— Консорциум? Да, — подтвердила Чуда.

Летти прикинула расстояние, тщательно присмотрелась.

— Они охренительно огромные, — заключила она.

— Да, они такие, — подтвердила Чуда.

Что-то не видно в ней внутреннего спокойствия.

— Билл сказал — ты передумала насчет его плана. И сыграешь купца ради нас.

Чуда проехала еще немного. Ее серая в яблоках кобыла шла медленно и ровно по густой траве равнины.

— Я бы не сказала, что мое мнение изменилось. Но да, я сыграю купца для вас.

Летти ожидала другого ответа. Слова Чуды злили и пугали.

— Но если ты запорешь дело… — зловеще выговорила Летти — и осеклась.

Угроза угрозой, но, если Чуда и вправду запорет план, Летти, скорее всего, получит дозу железа и вряд ли сможет отомстить за провал.

— Я свое дело сделаю, — ответила тавматобиолог, и в ее голосе прозвенел металл. — Я поняла, что это важно для меня. Причем не по тем причинам, по каким это важно для вас. Но все-таки важно. Это дело — единственное, что еще осталось у меня — после всех компромиссов и уступок себе самой.

Она наконец поглядела на Летти, пусто и натянуто улыбнулась.

А той было трижды плевать на компромиссы и уступки. У дамы-тавматобиолога мозги перекосились и заклинили так, что их не вправила бы и команда грузчиков с бочкой смазки. А Летти не причисляла себя к грузчикам. Смазки ей не хватало самой. Однако крайне важно знать, что именно движет подельниками. Если Чуда ввязалась в предприятие лишь для того, чтобы спасти шкуру, продав всех за пригоршню монет и проезд в Тамантию, то лучше это выведать заранее.

— И почему оно важно для тебя?

— Билл рассказывал тебе о моем прошлом? Хорошая получилась тема для постельной болтовни?

Летти на подначку не повелась и отнекиваться не стала.

— Да, рассказывал. Хефрен. Бандиты. Массовые убийства.

Летти не сказала, что ей жаль Чуду. Жаль не было. Чуда выжила, чего не скажешь о многих.

— Да, именно. Бандиты и массовые убийства. Потом — искупление и раскаяние. Меня приняли добрые люди, хоть я того и не заслуживала. Они изменили меня. Сделали человеком, из которого могла бы выйти Чуда-тавматобиолог, женщина, способная провести жизнь за книгами. Женщина, способная стать лучшей в своем деле. Извини, если это звучит как хвастовство. Я стала такой, пусть и по единственной причине — выразить мою благодарность. Сказать спасибо за возможность стать иной. И я вообразила кучу всего про свою новую ипостась. Уверила себя, что я изменилась, оставила магию позади, стала добрым, хорошим человеком. А теперь все эти слова и веру с меня ободрали. Я скверная. И вовсе не добрая. Я по-прежнему маленькая перепуганная девочка, желающая сжечь все свои страхи. Но даже после того, как все остальное сгинуло и рассыпалось пеплом, остается благодарность. Я еще могу быть благодарной. Я пообещала добрым людям, помогавшим мне, что уеду и вернусь со знанием о драконах, какого нет ни у кого больше. Какого никто не осмеливался искать. Так я смогу выплатить долг. Ведь они по-настоящему, честно и истово радеют о человеческом знании. Они хорошие люди. Добрые. И я сдержу данное им слово. Я сделаю что угодно ради своего дела. И если придется изображать гребаного купца, чтобы вы смогли подставить под мечи десять тысяч мужчин, женщин и детей и попытались украсть золото, которого вы не заслуживаете, — ладно, я это вынесу и вытерплю. Гордиться собой я уж точно не буду, и объяснять свои мотивы в таких подробностях — тоже. Никогда больше! Я запихну случившееся в угол памяти и попытаюсь накрепко забыть. А если выберусь отсюда живой, то буду вести себя как добрый, хороший человек, каким меня пытались сделать. Это тоже благодарность. Хотя и лживая.

Она поглядела вниз, на Летти:

— Я ответила на твой вопрос?

Та задумалась. В общем и целом хотелось поверить в сказанное. Чуда не слишком умела врать. А демоны и скелеты на чердаке есть у каждого. Разве что к своим Чуда относилась уж очень серьезно.

И вдруг в ее руках загорелись поводья.

— Да, ответила, — подтвердила Летти. — Но есть еще один вопрос.

Чуда скрежетнула зубами.

— Кто такой Каттак и кто он Биллу?

— Каттак? — удивленно повторила Чуда. — Он мародер, работавший на меня разведчиком. Но теперь силы Консорциума сидят у нас на хвосте — и в разведчиках нет особой нужды. Я не знала, что Билл еще поддерживает контакт с ним.

Еще один ответ, который Летти не хотелось услышать.

— Значит, Каттак не помогал тебе лепить драконий череп?

— Хм, не знаю… какие-то люди помогали. Может, это подчиненные Каттака.

— Но сам он там не был? — не отставала Летти.

— Я его не видела.

— Значит, мародер?

— Ну да. И похоже, его коллеги принялись за старое. Я с утра видела уже три храма без крыш. Один Лол знает, на что они употребили весь награбленный свинец.

Летти задумчиво кивнула. В самом деле — на что?

70. Спесь — это блюдо, которое лучше подавать хорошенько зажаренным

В глубине Пасти преисподней Киантракс приподнял голову, и с нее покатились золотые монеты. Внизу булькала и рокотала магма. Но даже злое геологическое ворчание не заглушало жирного отрыжливого храпа Хорантракса. Толстый бурый дракон дрыхнул на краю скальной полки над центральным жерлом, из пасти текла слюна и шипела на оплавленном камне внизу.

Надо спихнуть скотину вниз. Может, он проснется перед тем, как врезаться в магму, а может, и нет. Если и выживет, беспокоиться о последствиях не стоит. Больше полувека Киантраксу нестерпимо хотелось найти повод, чтобы вырвать жирному уроду глотку. Но увы — после смерти ничтожества придется управлять его территорией, западными болотами. А это было бы невыносимо. Святые боги, чем меньше оскверняешь себя общением с людьми — тем лучше.

Киантракс не захотел доводить свою ярость до предела, за которым помрачается рассудок; полностью высвободился из золота и прыгнул в пустоту, в кратер, завис на термальных потоках от магмы и беззвучно поплыл в ночное небо.

Вся сцена абсурдного спектакля лежала как на ладони: жалкая толпа сторонников пророка, могучая армия Консорциума.

И чего добиваются бунтовщики? Ради чего страдают? Чего хотят достичь? Может, они считают, что добудут славу, умирая от мечей, и, когда явятся в преисподнюю, Лол собственной персоной встретит их и пожмет каждому руку? Мол, драться-то они полезли зря, но представление удалось.

Лол — развратный капризный имбецил, как, впрочем, и все остальные боги. Они и пальцем не пошевелили, чтобы спасти здешних идиотов, когда Киантракс и Консорциум прилетели в Кондорру. Боги ничего не сделают и сейчас. Киантракс — вот лицо будущего. А жалкие потуги внизу — последняя судорога прошлого.

— Их всех можно съесть! — неожиданно раздалось сбоку, и лицо будущего издало неподобающий статусу удивленное «ох».

Бруантракс захохотал, проносясь справа. Учитывая размеры красного громилы, он летал на редкость тихо.

— Надо бы спуститься да и покончить с ними сразу, — заметил он.

Киантракс не смог удержаться и сделал выпал, злобно клацнув зубами.

— Я бы с удовольствием закусил кое-кем из них, — продолжил Бруантракс, не обратив внимания на ярость шефа. — У меня же девиз: драться только на пустой желудок.

Киантракс обуздал гнев и поравнялся с Бруантраксом — тонкая тень рядом с массивной тушей красного.

— Это потому, что ты хренов идиот, — прошипел Киантракс.

— Несомненно, — подтвердил Бруантракс и рассмеялся.

Киантракс скрипнул зубами и попытался объяснить как можно проще и доходчивее:

— Мы — выше их. Мы для них как боги. Люди — ничтожные. Они для нас — пустяк. Если они хоть на минуту подумают, что не пустяк, то подобное дерьмо, — он указал мордой в сторону крестьянского войска, — станет нормой. Пусть они плюются, шипят и возятся, как маленькие дети. Мы не обратим внимания.

— Как ты не обращаешь внимания на Хорантракса? — спросил Бруантракс и засмеялся — словно раскатился гром.

Киантракс скрипнул зубами громче.

— У моего терпения тоже есть пределы. Хочешь узнать их?

Бруантракс лениво и беззаботно выписал бочку.

— Думаешь, ты выше нас всех? Я понимаю. По мне, так пусть.

Он пожал плечами, и судорога прокатилась волной по гибкому телу.

— Но ведь ты не выше. Ты в таком же дерьме, что и Хорантракс, — вместе со всеми нами.

Он спикировал в направлении собранного войска.

— Дерьмо вроде нынешнего случится еще не раз. Люди снова и снова полезут драться. Это глупо и бессмысленно — но жизнь, она и есть такая: глупая и бессмысленная. А в особенности у тех, кто живет под твоей властью.

Он заскользил прочь.

Киантракс знал, что лучше воздержаться от колкостей и мелочных ссор. Это ниже его достоинства. Но он устал и был глубоко оскорблен Хорантраксом, Бруантраксом и жалкой сворой пророка внизу.

— Я вырву желание бунтовать из их кишок! — рыкнул Киантракс.

Бруантракс глянул через плечо, медленно облетел Киантракса.

— Тогда тебе придется убить их всех — и править станет некем. Хотя, возможно, так для тебя и лучше.

С тем он и улетел.

71. На третий день

Когда Летти проснулась, Билл уже оделся — просто и безыскусно, как всегда: грубая рабочая рубаха, бурые штаны, потертые кожаные сапоги. Мужчина-фермер. Молодой. Чуть за двадцать. И он собирается вести в бой десять тысяч человек. А они того еще не знают.

— Доброе утро, — невнятно и сонно пробормотала она.

Он обернулся, посмотрел на нее, улыбнулся.

— Доброе утро. Во всяком случае, мне оно кажется добрым. К полудню мы выйдем на позиции. А значит, придется много маневрировать, чтобы все оказались там, где мы хотим их видеть. Армии Консорциума тоже нужно время, чтобы организоваться. В общем, мы завербуемся в их армию где-то после полудня. Потому утро, кажется…

— Билл! — перебила она.

Конечно, он милый, но его нервная болтовня немного достает.

— Да? — отозвался он, прервав бессвязный поток сознания.

— Где ты был прошлой ночью?

Когда Летти ближе к полуночи вернулась в палатку, та пустовала. Летти заснула прежде, чем он вернулся.

— А-а, я говорил с Каттаком. Он управляет делами. Готовил фургоны для Чуды. По нему сразу и не скажешь, но он удивительно способный в плане ремесла. У него сердце настоящего художника.

Он наклонился, чтобы натянуть второй сапог.

— Угу, — изрекла Летти, кивнула и спросила опять: — Билл?

— Да?

— Зачем кому-то свинец с крыш трех храмов за два дня перед битвой?

Летти внимательно наблюдала за ним — вот он нахмурился, отвернулся, изучая сапог, резко и сильно дернул его.

— Понятия не имею. А почему ты спрашиваешь?

— Да потому, что позавчера ободрали крыши с трех храмов.

— А-а, — протянул Билл, глядя в сторону выхода, и пожал плечами. — Должно быть, надежда. Или вера. Уже планируют жизнь на после.

Он улыбнулся.

— А оно было бы здорово, если бы наступило «после».

Летти улыбнулась. Так здорово было бы иметь будущее. И покой. И дни, не заполненные маршами и страхом.

Но такие мысли — ловушка.

— Каттак — мародер, — заметила Летти, откидываясь на кровать и сладко потягиваясь.

Билл не вздрогнул. Не оглянулся. Никакой реакции вообще.

— Да, — подтвердил он. — Чуда мне рассказала. Но сейчас он исправился.

«Чуда мне рассказала», хм. Значит, Билл предположил, что Летти ходила к Чуде и расспрашивала. Что Летти, конечно, и сделала. Но если он ожидал этого, то ожидал и вопроса. Что объясняет отсутствие реакции.

Но…

Летти решила додавить до конца и полностью раскрыть карты. В самом деле, что терять? Несколько оставшихся часов хороших отношений с Биллом?

— Чуда сказала, что не видела Каттака во время работы над драконьим черепом.

Билл не шелохнулся. И у Летти отпали все сомнения. «Гребаный лгун». Сейчас ты увидишь, как правду добывают кулаками.

— Ш-ш-ш! — выдал он и подошел вплотную к постели.

Застигнутая врасплох, Летти заколебалась.

— Не надо про череп, — прошептал он, наклонившись и придвинувшись так близко, что его дыхание щекотало ухо. — Мы же не знаем, кто нас слушает. А Чуда и не могла его видеть. Она же только связывала кости воедино. А он забивал коров и обдирал мясо.

Вот оно, простое и очевидное объяснение всему.

Чрезмерно простое и очевидное.

Сомнения сомнениями, но не слишком ли изощренно для фермера Билла — все настолько коварно продумать? И какая ему выгода от обмана?

И тут же — злой голос прежней холодной Летти: «Он может продать одного из нас, чтобы спасти шкуру». Ведь враги не знают, кто пророк. Билл может продать им Балура. Или Летти. Ведь там, куда придется идти, враги будут вокруг. А за пророка и его ближних обещано немало золота…

Летти отогнала голос. Если Билл задумал предательство, или если план не удастся, или если план вообще не пускать в дело, досрочно прикончив Билла, — результат выйдет одинаковый.

Солгал Билл или сказал правду — разницы нет. Остается лишь следовать задуманному.

Он сел рядом, взъерошил ее волосы.

— Не тревожься. Мы сегодня увидим, как умирают пять драконов. Это точно. На все сто. И это будет здорово.

С тем он ушел.

Утро прошло так, как и предсказал Билл. Он запустил Фиркина в толпу, старик вдохновился и развизжался, восхваляя пророка направо и налево и мотая при том бурдюком вина.

— Говорят, они низвергнут на нас огонь, эти драконы. Но я вот как-то не видел, чтобы Дантракс низвергал хоть чего-нибудь. Зато видел, как он низвергался сам мелким фаршем. Пророк его начисто покрошил.

Речь звучала зычно. Даже икота и отрыжка катились от края до края толпы, заглушая гомон.

— Банда жирных лгунов! — заверещал старик. — Спорю, их огонь — вранье! Они под страхом смерти не зажарят и сосиску. А сегодня куда больше сосисок! Все зависит от нас! А мы не зависим ни от кого! Но зависим только от идти и делать тык-тык!

Он воздел бурдюк к небесам. Вино заструилось по его лицу, на выставленный язык, по подбородку, по бороде.

— Эмансипации! Репарации! Инебриации!

Множество голосов запели, повторяя эти слова. Летти подумала, что, наверное, почти никто их не понимает.

Мужчина ткнул ее локтем и спросил:

— А ты чего не поешь?

— Потому что я не гребаная идиотка, — ответила она и, когда лицо мужчины скривилось от злобы, ткнула в него кулаком.

А затем пошла искать Балура.

Он сидел на задах тавматургической повозки и на ходу копался в груде брони, оружия и драгоценностей. Толпа сворачивала на восток, чтобы встать спиной к реке Кон. Честно говоря, для обороны позиция никакая, но Билл надеялся, что это спровоцирует армию Консорциума выстроиться к западу от воинства пророка. А поскольку биться не планировалось, плохая позиция или нет — значения не имело. Главное, чтобы между противниками оставалась буферная зона. Сцена для плана.

Балур вынул из кучи усеянный драгоценностями шлем и протянул Летти.

— Старик-фермер суть хранил его как семейную реликвию, берег от драконов тридцать лет. Потом старик суть услышал о пророке, обзавелся надеждой и отдал шлем в чужие руки, словно приемную рыжую дочку.

Ящер водрузил шлем на голову.

— Он делает меня выглядящим пророчески?

— Он делает тебя выглядящим немножко болваном, — поделилась наблюдением Летти.

— Но суть пророческим болваном?

— Слушай, чего ты удумал? — спросила она, улыбаясь.

— Я же в сути пророк! — провозгласил он в притворной обиде. — Мне суть нужно представляться пророком полусотне тысяч бойцов на другой стороне поля. И выглядеть внушающе.

— Балур, ты восьмифутовая глыба мускулов и чешуи. Если это не внушающе, то что же?

Она похлопала его по ноге толщиной в солидное дерево. Ящер, конечно, никогда не признается — но ведь нервничает.

— Я скоро буду на той стороне и расскажу всем про жуткого безжалостного головореза-аналеза, который ведет на них ошалевшую орду и крошит черепа голыми кулаками. Я расскажу так, чтобы они пакостили в штаны, заслышав твое имя.

Он посмотрел на нее и сладко улыбнулся.

— Ты суть такая милая.

— Так мы еще племя? — спросила она.

Она тоже нервничала и тоже ни за что не подала бы виду.

— Еще племя. Даже если ты теперь суть полная сопля.

— Я только что заставила плакать взрослого мужчину, — сообщила она.

— Путем запихивания ему в рот его мошонки?

— Нет, — призналась Летти, вздохнув.

— Новая Летти все еще в сути сопля.

Они ухмыльнулись друг другу.

— Кто последний убьет дракона — тот и сопля, — предложила Летти.

Балур опустился на колени, накрыл ее руку своей огромной лапой.

— Заметано.

— Заметано.

Хороший способ попрощаться. Лучшего Летти не знала.

Толпа уже встала на отведенные позиции, когда Летти наконец отыскала Билла. Его оказалось непросто найти — всего лишь обычное лицо среди многих.

— Готов? — спросила она.

— Э-э, — произнес он и поглядел на свои руки.

Они слегка тряслись.

— Ну, моя якобы армия уже на месте. Фальшивые купеческие фургоны тоже готовы.

Он кивнул в сторону двух крестьянских повозок, обитых деревянными панелями и задрапированными ярко раскрашенной материей — для сходства с фургонами торговцев.

— И я еще не обгадился со страху. То есть лучше подготовленным я уже не стану.

— Чуда знает, что делать? — спросила Летти.

Теперь, когда настала ее очередь двигать план, он казался донельзя сомнительным. И жалким, будто деревянный меч перед раскрывающейся пастью дракона.

— Она говорит — да. Она поведет вон тот фургон.

Билл показал, какой именно. Летти усиленно присмотрелась. И не узнала женщину близ фургона. Вместо простого скромного платья та вырядилась в развевающиеся шелка такого спектра, что позавидовал бы наряд салерианской шлюхи.

— И где ты это нашел?

— О! — сказал Билл и вытянул откуда-то из далеких душевных глубин улыбку. — Оказывается, к нам пару дней назад присоединился бродячий цирк. Мы порезали пару их шатров.

Летти покачала головой, обняла приятеля.

— Ты уверен, что впервые пытаешься обманом отнять у своры драконов их королевство и богатство?

Он пожал плечами.

— Если б не впервые, у меня было бы меньше проблем с сухостью штанов.

Летти осторожно сняла руку с его талии.

— Пошли. Пора уже как следует напугать тобой наших врагов.

Путешествие заняло больше времени и усилий, чем хотелось бы обоим. В степях Кондорры укрыться негде, и пришлось отмахать половину лиги, чтобы подобраться к войску драконов, не будучи замеченными.

Пасть преисподней угрюмо глядела на компаньонов, когда те пробирались у северного края поля, пытаясь укрыться среди высокой травы, перебегая между кустами. Вулкан вставал суровой и неприступной стеной у южного края, внезапно поднимался от самой земли отвесными бурыми скалами, изрыгающими дым, испускающими зловещее бурчание из недр.

Драконы подозрительно отсутствовали, словно показывая всему миру, как мало их заботит выскочка-пророк и его армия выскочек.

Честно говоря, на то была веская причина. Перед бунтовщиками встало огромное драконье войско, намного превосходящее врага числом и занявшее позицию гораздо выгоднее.

Войско Консорциума не нуждалось в театральных эффектах, чтобы произвести впечатление. Оно растеклось по равнине, словно прилив. Люди в черной форме собирались в группы, расходились, появлялись там и тут, будто зараза ползла по траве, а над головой расползался дым. К нему взмывали грифоны, ревели и клекотали, лупя крыльями застывший воздух. Тролли мощными баритонами выводили военные песни, полные стонов и воплей. Выли горны и рожки. Разносился ритмичный топот ста тысяч ног, слитное звяканье кольчуг, лязг мечей, стук алебард. В землю забивали множество жердей для палаток. Ржали кони. Рычали боевые псы. Враги царили над равниной и массой, и звуком, и вонью, и все увеличивающейся площадью охвата.

— Как же, во имя преисподней, мы сможем разнести слухи по такой ораве? — безнадежно спросила Летти. — Да это немыслимо.

— Вспомни ночь, когда мы дрались с Дантраксом, — посоветовал Билл. — Он едва не убил нас, прежде чем сдохнуть, и мы помалкивали о произошедшем. На следующее утро в Африл явились тысячи людей. Я сам еще толком не разобрался в событиях, а люди, живущие за несколько лиг от озера, приходили и рассказывали мне, как пророк убил Дантракса. Слухи здесь разлетаются споро. А мы расскажем всем, кого встретим.

Летти знала: он порет чушь. Но чушь обнадеживающую. Так что пусть его.

Когда компаньоны подошли к армии Консорциума, Балур с Фиркином начали будоражить свое войско. Фальшивый драконий череп был хорошо виден с другой стороны равнины. Его таскали туда и сюда по грязи, улюлюкая и свистя. Толпа орала, проклинала и радовалась. В воздух летели оскорбления; слова терялись с расстоянием, но тон хорошо различался. Народ снова затянул похабные кабацкие припевки и принялся показывать непотребное — что тоже прекрасно замечалось издалека.

— Конечно, я не так уж много путешествовала по долине Кондорра, — сообщила Летти, — но по миру пошлялась немало. Здешний народ — гребаные безумцы. У них есть хоть какое-то понятие о том, что будет, когда начнется битва? Их же порубят в капусту.

— Наверное, если слишком долго давить людей, это сказывается на мозгах, — пожимая плечами, ответил Билл.

— Или они тут плодятся безумными, — заметила Летти, которой доводилось видеть униженных и оскорбленных.

Идея поголовного безумия казалась ей ближе к здешней реальности.

— Кстати, а откуда ты сама? — осведомился Билл. — Я себе не поверил, когда понял, что не спрашивал тебя раньше.

А Летти вполне верила. Она никогда не считала себя интересным предметом для разговоров. Но Билл заслужил возможность узнать. К тому же, учитывая вероятность выживания, он, скорее всего, унесет секрет в могилу.

— Салера. Ее столица, Эссоа. Мой отец — рыбак, а мать — швея.

Летти изобразила книксен — как смогла, скорчившись за приземистым кустом.

— В общем, если угодно, я должна была шить платья для настоящих леди. И шила.

На лице Билла отобразилось тяжелое недоумение.

— Ты — швея? А леди не боялись встречаться с тобой?

Летти захотелось хихикнуть.

— Билл, я была ребенком, — сказала она. — В то время я не очень походила на головореза. И еще никого не прикончила.

— А теперь ты компенсируешь упущенное?

— Наклонности головореза не всегда передаются по наследству, — заметила Летти. — У меня были нормальные, очень мирные и благовоспитанные родители.

— Э-э, я верю, конечно… но как, э-э, можно перейти от шитья платьев к твоей, в общем… — он провел ладонью поперек горла, — к твоему нынешнему делу?

— Я удрала из дому в тринадцать лет. И началась бурная жизнь.

Летти заметила, что он напрягся — высчитывал.

— Не вздумай спрашивать, сколько мне лет, — предупредила она.

Однако было забавно видеть, как он пытается совместить образы тринадцатилетней девочки и женщины рядом с собой.

— А ты, в общем… — он запнулся, подыскивая слова, — кого-нибудь оставила, ну, там?

— Да. Родителей. Четырех братьев. Двух сестер. Шесть теток. Пять дядьев. Двадцать семь двоюродных родственников. Пару троюродных. Да я всех и не упомню.

Билл посмотрел на нее внимательно, пытаясь определить, обиделась ли. Но какие тут обиды? Прошло пятнадцать лет с тех пор, как Летти распрощалась с родней и давно перестала об этом переживать.

— Ты скучаешь по ним?

— Я думаю, без меня им спокойнее. А мне беспокойнее без них — что мне, собственно, и нравится.

— А я по своим родителям скучаю каждый день, — сказал он.

Летти положила руку ему на плечо.

— Я своих оставила сама. Это совсем другое.

Он кивнул.

— Знаешь, хватит делиться сопливыми воспоминаниями. Пошли учиним немножко пекла!

— И какого хрена вам надо?

Летти скрипнула зубами. Не очень хорошее начало для учинения пекла.

Они с Биллом сумели обогнуть армию, зайти с тыла — и теперь стояли у кроваво-красной палатки, изо всех сил делая честное лицо. Здоровенный главный сержант расхаживал перед ними и изображал полнейшего сукина сына.

— Завербоваться, — скромно ответила Летти, сложив руки на причинном месте и глядя простодушным щенячьим взглядом.

— И какого хрена мне брать пару недисциплинированных засранцев прямо перед битвой? — спросил сержант и поскреб щетину.

При этом он спугнул несколько мух, нежившихся под солнцем на изрытых оспой щеках.

— У нас перевес над тем сбродом пять к одному.

— Ну а может, вас убедит вот это? — с ангельской невинностью осведомилась Летти.

Надо отдать сержанту должное: он успел схватиться за меч, прежде чем оказался на земле с кинжалом у горла. Адамово яблоко сержанта болезненно дернулось, ощутив острие.

Несколько солдат поблизости заухали и заулюлюкали. Но никто не пошевелил и пальцем.

— Э-э, — выговорил сержант, лежа под Летти, и сглотнул. — Это да. Точно. Вы нам, э-э, понадобитесь.

Она медленно встала с его груди. Клинок незаметно исчез в рукаве. Сержант потер глотку и затем нервно взглянул на Билла.

— А с тобой как? Ты можешь…

— Я ее этому научил, — с легким презрением бросил тот.

— А-а, — сообщил сержант, раздумывая, стоит ли просить новой демонстрации умений.

Он решил, что не стоит. Летти с трудом подавила вздох облегчения.

— Зеленая палатка, пять рядов отсюда, — сказал сержант. — Скажете, вас послал Гарн. Там вас экипируют.

Он снова потер глотку.

— Потом займитесь чем-нибудь полезным с ребятами в первых рядах. Мы до вечера готовимся. Теми ублюдками займемся с утра. А к обеду будем жарить мясо на их погребальном костре.

Он кивнул — мол, свободны.

Летти улыбнулась — скупо и натянуто — и пошла прочь, держась в шаге за спиной Билла.

Он ее научил, надо же! «Ох и получишь ты за это!»

— Эй! — позвал сержант.

Летти замерла, лихорадочно соображая. Кинжал ему в глотку; три, наугад, — в толпу. Начнется замешательство. Воспользоваться им, бежать. Спрятаться за палатками…

— Еще кое-что, — продолжил сержант. — Держитесь подальше от троллей. Эти придурки совсем чокнутые.

72. Напряжение нарастает

Балур никогда не был горячим приверженцем военных хитростей. Если хочешь с кем подраться, иди и бей в лицо. И не тычь в спину, надеясь, что враг удивится, повернется, а ты его — ногой в причиндалы. Это не бой. Не проба мужества и силы. Лишь демонстрация того, что ты свои яйца зажал в кулачке и уже забыл, что с ними делать.

Но теперь Балур именно этим и занимался: изображал, прикидывался. Конечно, оно придумано, чтобы выжить. Но если по большому счету, так просто обман и дерьмо конское.

Ящер стоял у повозки Чуды. Его плечи увешивали драгоценности и меха. А перед повозкой стоял Фиркин, визжал и причитал. Плотно сбившаяся толпа тянулась к нему, норовила дотронуться.

Он был их настоящий пророк. Его обожали. Боготворили. Исполняли все, что он скажет…

Перед Фиркином возвышалось еще одно конское дерьмо: фальшивка — драконий череп, предмет обожания и ненависти толпы.

Балур понимал, что много жизней зависит от того, станет ли он придерживаться плана: играть роль агрессора, но не нападать по-настоящему. Однако так хотелось отдать приказ, возглавить атаку, раствориться в резне и крови. Скольких ящер сумеет забрать с собой? Какой ширины путь прорубит сквозь вражеский строй?

Его воля заколебалась. В груди зародился лютый вопль, кровавая пелена застила глаза.

Но ведь Летти — там, на другой стороне. Ее жизнь зависит от того, сможет ли Балур удержать толпу до срока.

Он протяжно выдохнул.

С другой стороны, есть свои плюсы и в воздержании. Можно провести остаток дня, развлекаясь и облегчая душу: орать в сторону врагов самые злобные, непристойные и страшные ругательства.

73. Лгуны и их вранье

Летти пришлось признать: форма Консорциума драконов — охренительно хороша. За долгие годы карьеры Летти прибивалась ко множеству невероятно разнообразных армий, к гарнизонам городов, осаждаемых варварами, к народным бунтам, к дружинам графов и герцогов, желающих расширить свою территорию. Однажды Летти служила в армии целый год, пока не получила повышение и не приблизилась к человеку, которого подрядилась убить.

И по ее богатому опыту, вне зависимости от цели, назначения и финансовой поддержки, все армии имели одно общее: дрянную форму. Она кололась, драла кожу, скверно сидела, необъяснимо топорщилась в неожиданных местах и, в общем, годилась лишь на то, чтобы выставить своего хозяина идиотом.

Но богатство и деловая хватка Консорциума, похоже, отличались на порядок от всего, что Летти наблюдала раньше. Униформа из черного хлопка с парой серых нетопырьих крыльев на груди отлично сидела на кольчуге, выданной в придачу к форме. Шлем был аккуратно и мягко подбит, хорошо держался на голове. Отлично подходили даже сапоги из вареной кожи.

Лязгая и звякая, Билл тянулся за Летти, двигаясь, будто завернутый в одеяла. А когда новобранцы покинули зеленую интендантскую палатку и направились к фронту, Билл проворчал:

— Как же люди дерутся в этом барахле? С таким же успехом можно биться, привязав к каждой руке по поросенку.

Летти иногда тревожилась: не ущемила ли фермерская жизнь рассудок Билла? Как оказалось, тревожилась не зря.

— Давай ты снимешь кольчугу, а я тебя стукну мечом, — предложила она. — Когда подберешь кишки с пола, можешь ударить меня в ответ. Посмотрим, у кого выйдет сильнее.

После этого Билл ворчал только про себя.

— Ну ладно, — в конце концов выговорил он. — Мы на твоей территории, тебе виднее. Когда начнем врать?

— Про солдатскую жизнь важно знать то, что она скучнее дерьма, — поведала Летти. — А заскучавшие люди говорят обо всем, что приходит в голову. Нужно всего лишь найти сборище народа. Место, где играют в карты или кости.

Таковое отыскалось за минуту. Изрядная толпа солдат собралась в кружок. Восьмеро сидели, глядя друг другу в глаза, один тряс стакан с костями. Десятка три стояли, присвистывали, орали и делали ставки.

Летти ткнула Билла локтем в ребра.

— Ставь все свое на меня!

Она с удовольствием глянула на ошарашенное лицо Билла и ступила в круг.

— Эй, мягкотелые, у кого хватит яиц, чтобы схватиться с женщиной? — объявила она, усмехаясь и протискиваясь между здоровяками.

На нее поглядели, как на свалившуюся с неба какашку, угодившую под ноги.

— Закрытая игра, — объявил один, похрустывая костяшками.

Летти сняла с пояса кошель и швырнула в центр круга. Кошель упал, тяжело брякнув. Пока никто его не открыл и не обнаружил, что он набит медными шеками, — все должно быть отлично. А Летти не намеревалась открывать его.

Все восьмеро уставились на кошель. Поразмыслив секунду, хрустевший костяшками проворчал:

— Есть место для одного.

Летти быстро оценила противников. Трое — такого же размера, стати и ума, как и любитель хруста. Женщина, злящаяся из-за того, что она не единственная обладательница грудей среди играющих, и пара тощих типов без признаков интеллекта, способного компенсировать отсутствие мышц. Присматривался к Летти только один, с проблеском разума в глазах. Неудивительно, что перед ним лежала самая большая горка монет. Но он, похоже, старался умерить аппетит, чтобы не злить любителей похрустеть.

Первый бросок Летти сделала наугад — но при том оценила вес и упругость костей, когда трясла их в стакане, изучила, как они покатились по земле и скоро ли остановились. Лорд и два меча. Не самый плохой бросок. Но мало, чтобы выиграть этот раунд. Женщина улыбнулась. Летти подхватила кости, покатала в ладони, ощутила вес, дефекты формы.

Раунд окончился. Летти вынула единственный оставшийся в кошельке золотой, бросила любителю хруста, которому посчастливилось выкинуть три королевы.

Через три раунда Летти уверилась, что выкатит любую комбинацию. За ее руками не мог уследить никто. К тому же, хотя у другой женщины груди были объемнее, Летти основательнее расстегнулась, чтобы игроки пялились не на пальцы, а на сиськи.

Она посмотрела на Билла. Вместо того чтобы работать, он таращился на подругу. Святые боги, он проник во вражескую армию, готовящуюся сокрушить и уничтожить его дело и его самого, — и забыл обо всем, глазея на полоску голой кожи. Все мужчины — кретины. Летти вопросительно поглядела на него, взяла два только что выигранных серебряных драха и слегка потерла их друг о друга.

Билл очнулся, наклонился к ближайшему мужчине и заговорил.

Поначалу Летти не выигрывала много, работала медленно, методично — но горка монет перед ней росла.

Пошли крупные ставки. Вторая женщина блефовать не умела совсем, ухмылялась, глядя на свой бросок, и швыряла золотые в банк так, словно они вышли из моды. Летти покатила кости и, не открывая броска, пошла ва-банк.

Повисла тишина.

Женщина поглядела с ненавистью.

Летти стало жаль ее. В другом месте и в другое время, возможно, они бы подружились. Женщинам такой профессии нелегко. Нужно больше умения, решимости и силы воли, чем мужчинам. Как правило, Летти нравились товарки по оружию. Но сейчас она не нуждалась в подруге. Она, Летти, сейчас должна быть центром внимания.

Остальные отодвинулись, не мешая зрелищу. Скривившись, женщина передвинула свою груду монет в центр круга. Подняла стакан.

Три короля — отличный бросок.

Летти изобразила уныние, затем тоже подняла стакан.

Воцарилась тишина. Полная.

Император. Король. Королева.

Женщина завыла, мешая обвинения с дикой ругней. Хотя в общем мысль была ясна: Летти — мошенница, шлюха и должна сдохнуть.

Женщина выхватила нож и кинулась в атаку. Стаканы и монеты полетели в разные стороны.

Летти спокойно выждала, перед самым ударом уклонилась влево, поймала руку, сжимавшую нож, резко вывернула. Женщина полетела, тяжело шлепнулась на спину. Все услышали хруст, а потом — крик женщины.

Летти позволила ей уползти, после чего спокойно села на ее место и собрала выигрыш.

Все — не произнеся ни слова.

Затем солдат хлопнул ее по спине так, что Летти лязгнула зубами.

— Вот как играют в гребаные кости! — объявил он.

И сразу вокруг — хохот, поздравления. Кто-то протянул кружку с выпивкой.

Все. Они все у нее на ладони.

На крик и шум собралась немалая толпа. Тогда Летти заговорила.

— Повезло мне найти, где поиграть, — объявила она, глотнув эля. — Теперь мало где играют. Народ тревожится.

Внимательный игрок холодно посмотрел на нее, но не сказал ничего. Однако другой заглотил наживку.

— Да что ты несешь? Тут плюнуть некуда — обязательно попадешь в круг.

Летти посмотрела на говорившего, изобразив замешательство.

— Ребята, а разве вы не слышали?

— Слышали — что? — пророкотал сосед.

Она пожала плечами.

— Ну, я-то думала, играю с закоренелыми профи, а оказывается — с глухими чурбанами.

— Слышали что? — пророкотал сосед еще басовитее.

Доброжелательность испарилась из его голоса.

Летти со вкусом отпила эль, растягивая мгновение.

— Платить не будут, — сообщила она — будто самый очевидный в мире факт.

— Что за хрень ты несешь?

Толпа разразилась хором вопросов, сомнений, отрицаний. Летти отпила еще глоток, ожидая, пока успокоится гомон. Теперь ясно, отчего Фиркину так нравилась большая аудитория.

Когда общая истерика съежилась до глухого ропота, Летти кинула кости, вынула пару серебряных драхов. Она собиралась проиграть этот раунд.

Солдат рядом поймал ее руку в свою широченную мясистую лапу.

— Ты это о чем?

— Да о том, о чем говорит вся восточная сторона лагеря, — ответила Летти, пожав плечами. — Консорциум почти на мели. Нам ничего не дадут в следующую получку.

— Да у драконов золота хоть заешься!

Толпа с энтузиазмом согласилась.

Следующую «новость» Летти не понимала — но Билл особо на ней настаивал и просил, чтобы она разъяснила ее очень подробно. Летти хотелось эту чушь пропустить, чтобы он поменьше изображал загадочного мерзавца, но ставки слишком высоки, и сейчас не до мелочных обид.

— А вы что, и вправду не слышали? — спросила она, обводя удивленным и недоверчивым взглядом толпу.

Конечно, они не слышали. Ведь слышать-то было нечего.

— Вы не знаете, что бывает, когда драконы дышат огнем на золотце?

Солдаты заржали, пихаясь локтями. И слегка растерялись.

— Получается гребаное раскаленное золото, — ответил один.

Летти покачала головой, словно огорченная такой наивностью.

— Свинец, — тяжко выговорила она — будто обронила свинцовый слиток. — Все превращается в свинец. В зряшное дерьмо.

Летти снова покачала головой, изображая отвращение.

— Они пытаются не дышать на золото, но они же гребаные драконы. Они выдыхают пламя, когда спят, так же как мы храпим.

Летти приукрашивала — но ведь нужны же убедительные детали!

— Это происходит не сразу, но в конце концов все — свинец. Отчего же, как думаете, они собирают столько каждый год?

Гомон стал градусом тише. Люди переглядывались. Заново обдумывали свои ставки. И возможно, задумались над тем, какого хрена они здесь делают.

И тут очень к месту над толпой зазвенел голос Билла:

— Вы видали здоровенную драконью башку, которую они таскают перед собой? Я и не думал, что дракона можно убить! А тем более отрубить ему долбаную башку!

Толпа загомонила вдвое быстрее и ожесточеннее прежнего.

— Дракона нельзя убить!

— А какого хрена мы тут, если пророк не завалил одного?

— Я слыхал — двух.

— А я — трех.

— Трех?

— Я не могу без жалованья еще неделю. Я этим гребаным шлюхам должен больше, чем за месяц. Они мне руку отрубят.

— Они чего похуже отрубят.

— Золото — в свинец. Это алхимия. Эта сука несет пургу.

— Алхимия — когда свинец в золото. Это еще попробуй. А золото в свинец — тут удивляться нечему. Дерьмо дело.

— Да уж, это они точно умеют, дерьма наделать.

— Всегда говорили — нельзя их убить, а ты погляди.

— Эй, девочки! — зычно позвала Летти, перекрывая гомон обескураженной толпы. — Мы тут в кости или как?

Но в кости тут уже толком и не играли — спрашивали и переспрашивали, отвлекаясь от бросков. Летти обчистила их всех за следующие два круга, собрала выигрыш и направилась к новой группке игроков.

К раннему вечеру компаньоны уже сами слушали историю про драконье золото и свинец. Мол, в фургонах — свинец, драконы — полное дерьмо, а пророк с бандой полоумных вояк завтра отрубят яйца всему Консорциуму.

— Знаешь что? — прошептал Билл Летти в ухо. — Думаю, даже Фиркин не справился бы лучше.

Раньше они обсуждали, взять ли старика с собой, но по нескольким причинам решили воздержаться. Хотя и поразительно эффективный, Фиркин был, мягко говоря, непредсказуем даже в самом здравом состоянии. Вдобавок он был нужен Балуру, чтобы обуздывать и удерживать толпу. К тому же не быть рядом с Фиркином — значит не видеть, не обонять и не слышать его.

— Честно признаюсь, — сообщила Летти, — это один-единственный раз, когда я позволю сравнивать меня с Фиркином.

Билл ухмыльнулся.

— Ну ты и кидаешь! Прямо поражаешь воображение. Как вообще такое возможно?

Она ухмыльнулась в ответ.

— Кидать — не проблема. Проблема — не попасться.

— Так ты мухлевала? — спросил он с неподдельным удивлением.

— Нет, Билл, — с чрезвычайно серьезностью ответила она. — Пусть моя жизнь сейчас — дурацкий спектакль, полный смертельных угроз и безумия, и хочется думать, что небесные боги ненавидят меня, мои дела и мысли. На самом деле ко мне благосклонна леди Фортуна.

— Ох! — выговорил Билл, и его улыбка поблекла.

Летти похлопала его по спине. Принимая во внимание дерзость и размах замысла, пока все шло на удивление удачно. Конечно, многие обвиняли в том, что компаньоны несут чушь, но ведь драться не лезли. Если б полезли — пришлось бы давать сдачи. А с драчливыми солдатами накануне битвы разговор короткий.

Трудно красть золото, если ты в кандалах и на тебя сыплется гнилье с тухлятиной. Конечно, и это не окончательное препятствие — но затруднение большое.

Летти взглянула на солнце и заключила:

— Скоро прибудет Чуда.

— Потому мы и здесь, — заметил Билл.

Они свернули за угол, перешли к следующему ряду палаток и увидели в сотне ярдов толпу.

— О боги! — выдохнул Билл. — Сработало даже лучше, чем я думал.

Насколько могла оценить Летти, толпа не выглядела счастливой.

— Что это? — спросила Летти.

— Это собрание разгневанных людей у фургонов с золотом для жалованья, — ответил Билл с выражением отчетливого довольства на лице.

— Что? — удивленно переспросила Летти.

После стольких лет карьеры Летти справедливо считала, что умеет профессионально изымать денежные средства. А богатый опыт подсказывал ей, что окружение средств десятками разозленных головорезов — не лучший способ подготовить изъятие и бегство с изъятым. Летти объяснила это Биллу, используя простые, живописные и не очень вежливые слова.

— Не беспокойся, — посоветовал Билл. — Нам нужно это сборище. Чуде нужны зрители. А то Балуровы отвлекающие маневры зрителей отвлекут. А Балур ведь не зря весь день носился с дурацким черепом.

Летти попыталась убедить себя в том, что все обойдется и маневр удастся. Но если уж на то пошло, Балур не из тех, кто маневрирует и ухищряется. Он скорее из тех, кто идет навстречу и бьет кулаком в лицо. Конечно, если Балур не напьется, он удержится…

Если только он уже не напился.

Боги, скоро начнется полнейшее дерьмо…

И тут за спинами толпы в поле зрения вкатились два ярко раскрашенных фургона.

74. Кабаре у зарплаты

Чуда свернула, обнаружила перед собой толпу разъяренных орущих солдат и подумала: «Это конец. Я страшно ошиблась».

Дорогу разведал Каттак. Он же сидел на облучке второго фургона, изображая телохранителя. Так он, по крайней мере, сказал. И заверил, что Билл все устроил.

Очевидно, Билл устроил так, чтобы Каттак направил Чуду к самому гнусному дерьму во всем лагере.

Чуда потянула вожжи, придерживая лошадей, но фургон по-прежнему катился, увлекаемый инерцией. Неприятный внутренний голос сказал: «Другой дороги нет. Езжай вперед. Ты уже увязла по самые уши».

Вправду? Разве нельзя удрать? А может, и не стоит? Проще сдаться тяготению судьбы, идти в указанном направлении, покорно принять уготованное. Ведь если свернуть, придется думать и действовать самой. И принять последствия.

И что бы сказали университетские друзья, завидев ее сейчас? Что бы они посоветовали делать?

Их голоса казались таким далекими.

— Что происходит? — спросил Каттак, остановившись рядом.

— Ты же знаешь что-то, чего не знаю я, — сказала Чуда. — Какой-то секретный план Билла.

Никаких сомнений, Билл рассказал не все. Но почему? Из паранойи? Но в прошлом он не страдал от чрезмерных страхов. Хотя раньше Балур не убивал шпиона на глазах Билла.

Неужели явление в лагерь Консорциума и самовольная сдача в руки врагов — единственный способ выиграть? Вряд ли. Но своих-то планов нет.

— Он мне объяснил, что делать, — сообщил Каттак. — Но я ума не приложу, что он затеял.

Чуда поглядела на Каттака. Вот человек, начисто лишенный романтического начала. И тем симпатичный. Человек с целиком прагматическим соображением. Если хочешь урок здравого смысла, лучше всего обратиться за ним к Каттаку.

— Так почему, богов ради, ты приперся сюда? — спросила она.

— Ну, Билл же пророк, разве нет? — ответил он, пожав плечами.

На такое и сказать нечего. Честное слово.

— Я в его пророческий дар поверю, если у нас все сработает, — заметила Чуда. — И то оно маловато, по меркам пророков.

Она взмахнула вожжами, лошади прибавили ходу.

— Только ты погромче, — посоветовал Каттак. — Шуми и бунтуй. Будто ты самая важная персона в мире. Ты народу не понравишься, но тебе поверят.

Гримаса, появившаяся на губах Чуды, совсем не походила на улыбку.

— Эй! — заорала тавматобиолог, подъехав ближе. — Кто здесь представляет драконов Кондорры?!

Она попыталась голосить на октаву ниже обычного, добавить развязности и высокомерного хамства. Конечно, совет Каттака — не ахти, но за неимением лучшего…

Затравленный мужчина за сорок, мокрый от пота, протиснулся сквозь толпу к нежданной гостье.

— Это куда ты? — крикнули из толпы.

— Плати нам! — откликнулся хор голосов.

Мужчина ухватил лошадь Чуды за упряжь.

— Святая мошонка Лола, да мне трижды плевать, кто ты и зачем! Катись на хрен отсюда вместе с телегой!

Решимость Чуды поколебалась. Толпа такая злая. Неизвестно, что за гнездо шершней расшевелили Летти с Биллом, но руку туда совать уж точно не стоит.

Каттак подъехал, остановился рядом. И отчего Билл не поручил эту нелепую работу именно ему?

Чуда посмотрела на «телохранителя» — и увидела безжалостный свирепый холод в глазах. Ну да, ясно. Каттаку ни за что бы не поверили. Он слишком очевидный вражеский агент. А Чуда — хуже некуда для шпионства. И потому подходит лучше.

— Я никуда не поеду, пока не получу деньги! — заорала она.

«Просто действуй по плану». Так посоветовал Билл. Вот она, дощечка, за которую надо держаться в водовороте страха.

— Я продала драконам хорошую сталь и ожидаю оплаты! Четыре клятых месяца я жду денег, и больше — не хочу!

Ее слова падали в толпу, будто камни в воду. Разлилась тишина, побежала зыбью, подавила всякое слово. Все взгляды устремились к Чуде.

Чуда мгновенно вспотела. На спине — будто сплошная мокрая простыня.

Стражник, державший коня, отпустил узду и схватился за лицо.

— Кто-нибудь, — проорала Чуда и подумала, что криком только подчеркнула дрожь в голосе, — пойдите к этим трижды клятым драконам и скажите, чтоб заплатили мне, перед тем как гребаный идиот-пророк вспорет всем вам брюхо и лишит меня монеты.

— Да ты, сучья утроба!.. — начал мужчина, но конец ругательства затерялся в дружном реве сотни глоток.

Солдаты сорвались с места. Чуда отшатнулась, отодвинулась к самой стенке фургона. Цветной шелк захлопал по спине. Но солдаты кинулись не на дерзкую гостью, а на пару тяжелых, окованных железом, толстостенных черных фургона. Запряженные в них кони жалобно заржали, глядя на несущуюся орду. Один скакун взбрыкнул, махнул в воздухе длинными серыми ногами.

Каждый фургон окружали очень большие люди в очень больших черных доспехах и с очень большими булавами в руках. Они встретили набег не дрогнув. Булавы поднялись и опустились, полетели красные брызги. Крики ярости сменились стонами боли и ужаса. Охранники отшвырнули толпу.

— Ты! — выбрызнул слюной мужчина, повисший на упряжи, чтобы не упасть. — Заткни свою сраную пасть!

Он повернулся к толпе и слюняво заорал:

— Вы все получите свою гребаную плату! Не знаю, что за трижды клятое пиво влило вам в мозги эту тупую дурь, но золото — вот оно! Конец недели — оно ваше. Катитесь отсюда к шлюхам, пусть цепляют заразу вам на концы, а то мои ребята перебьют вас больше, чем сумеет мудила-пророк за всю жизнь.

— Нету золота! — крикнули из толпы. — Эти драконы его все попревращали в свинец!

Свинец? Чуда понимала, что не слишком много знает о драконах, но в алхимии разбиралась достаточно, и более чем достаточно — в магии. Способа превратить золото в свинец Чуда не ведала.

Но держала рот на замке.

— Ты тупой урод! — заорал мужчина. — В фургонах полно блестящего добра, и если вы хотите хоть когда-нибудь его увидеть, заткнитесь и делайте свою работу!

— Покажи его! — крикнула женщина.

Знакомый голос… Летти?

— Ни хрена я вам не покажу, потому что я не должен ни хрена вам показывать!

— Да у него нет ни хрена! — завопили поблизости.

Еще один знакомый голос.

— Кто это сказал? — заорал мужчина. — Покажись, чтобы я мог выдрать тебе сердце из груди, гребаный трус!

Мужчина был высокий и крепкий и держал руку на рукояти короткого меча.

Но вопивший — Билл он или нет — мудро предпочел не высовываться.

Чуда знала — нужно говорить, — но не могла оторвать взгляда от руки на мече. Раскрывать рот не хотелось. Потому что тогда наступит следующий этап плана. Ведь она уже сделала предостаточно. Куда уж больше?

Каттак кашлянул.

Чуда закрыла глаза. Что ж, раз дошло до такого, надо идти дальше.

— Заткнись, жирный ублюдок! — рявкнула она.

Слова — будто куски дерева во рту. И каждое — смертный приговор.

— Отведи меня к драконам. Тебя пророк кончит первым, и я не хочу втолковывать, как мне нужны деньги, твоему распухшему трупу.

Боги, да он нисколько не жирный! Одни мышцы. И видно отлично: он весь вдруг напрягся.

Толпа расхохоталась — злым, мерзким смехом. У черных фургонов лежали, плакали и стонали изувеченные солдаты. Привязанные кони ржали и били копытами землю, взбудораженные и напуганные запахом крови.

Мужчина медленно повернулся, склонил голову набок.

— А, так ты желаешь увидеть драконов? — спросил он тихо и зловеще.

Чуде потребовалась вся до последней капли сила воли, чтобы не замотать в ужасе головой. Спящий в сердце огонь никогда не казался таким далеким. Ладони заледенели от страха.

Мужчина прыгнул с проворством, неожиданным для такой глыбы мышц. Он вскочил на оглоблю, оттолкнулся, скакнул к Чуде, встал над ней — а потом нагнулся и ухватил за шиворот.

Через секунду она лежала в грязи, пытаясь сосредоточиться. Ключицы, спина и челюсть пылали болью от удара оземь. Мужчина соскочил, рывком поставил Чуду на ноги.

— Ну, теперь ты уж точно увидишь гребаных драконов, — сообщил он, свирепо ухмыляясь.

Когда он потащил ее прочь из лагеря — к Пасти преисподней, Чуда обернулась и глянула на Каттака. Шестеро стражников в черном вытащили из-за спины арбалеты, и Каттак сидел очень тихо, подняв руки.

— Торговка, мать моя женщина! — пробормотал мужчина, волоча спотыкающуюся Чуду. — Шпионка ты! И я с удовольствием погляжу на все, что с тобой учинит Консорциум.

75. Нетерпение

Тем временем в лагере пророка Фиркину надоело быть на побегушках у Балура. Ящер приказывал: сделай то и се — Фиркин делал, потому что не хотел ящеровых лап на своей глотке. Балур приказывал: скажи то и это — Фиркин говорил.

И никакого удовольствия от исполнения миссии голоса несуществующего пророка.

В другое время и в другом месте Фиркину, возможно, и понравилось бы общество Балура. У того были правильные жизненные приоритеты: подраться, напиться и женщины. Фиркин, вероятно, разместил бы их не в таком порядке, но по главенству среди прочих — да, эти три первейшие. Балур — не то что остальные. Билл только и думает, чтобы все делалось хорошо и правильно, а сам по уши залез в штаны Летти. Чуда постоянно мучается и сомневается, а еще хочет изучать всякое дерьмо. А какой толк? Оно только занимает место в голове, где чудно разместились бы круглые черненькие вихорьки, какие лезут в голову после пива. Летти… С ней было бы весело, не думай она только про Билла да про свои штаны.

Да все это дело — кромешный стыд. За спиной — войско, впереди несут драконью голову, за полем — еще одно войско, которое нужно атаковать. Нужно же быть в первых рядах, проповедуя, вопя, молясь о том, чтобы скорее пролилась кровь. Оно было бы, мать их, прекрасно!

Но ведь нет. Билл сказал Балуру, а Балур сказал Фиркину — закрыть рот и не рыпаться. Сидеть тихо, изображать благопристойного святошу. Но если бы Фиркин знал, что придется вести себя благопристойно, он никогда не сделался бы святошей! А кто такой Билл? Он же сказал, что не пророк. А потом — что пророк. Или что он не был, а потом стал. Совсем тут ничего не понятно.

Перспективу туманил бродящий в голове хмель. Но Фиркин твердо знал, что хочет большой драки. А ее нет!

Но Балур — он ящер разумный. Богобоязненный. Может, если голос пророка шепнет ему пророческое слово, то…

Ящер стоял на тавматургической повозке, временами бил себя в грудь и поворачивался, чтобы показаться толпе с лучшей стороны.

Фиркин решил провернуть дело мягко и деликатно. Не надо злить ящера. Он, вообще говоря, тварь значительных размеров.

— Ты! У тебя яиц совсем нет, — сообщил ящеру Фиркин.

Балур посмотрел на него сверху вниз. Фиркин постарался сосредоточиться.

— Здоровенная ящерица такая, — икнув, заметил Фиркин. — Здоровенные кулаки и все такое.

Старик неопределенно махнул рукой, потеряв логическую нить, икнул снова.

— И где твои кулаки?

— Они суть будут сейчас на твоей глотке, — пообещал Балур.

— Да они в твоей заднице! — провозгласил Фиркин, будто не расслышав предыдущей реплики. — И это потому, что малыш Билл приказал тебе держать их там. Он взял твою… в общем, женщину, твою малышку Летти, а потом приказал тебе сунуть руки в задницу, и ты сунул.

— Ты лучше придержи язык, — прорычал ящер. — Я суть убивал святош раньше.

— Давай! — прошипел Фиркин. — По крайней мере, это будет лучше…

Он снова потерял нить разговора, отчаянно напрягся, отыскивая, затем ухватил скользкую сволочь обеими руками.

— Лучше, чем видеть, как ты трясешься здесь, точно павлин без хрена.

Фиркин подумал, что удар получился мощный. Умно! Фиркин восхищался собой еще полсекунды.

Потом весь его мир заслонил кулак Балура.

76. Пасть преисподней

Чуда опять споткнулась, опять упала и поцарапала колени, и ее опять рывком поставили на ноги. Мужчина, распоряжавшийся черными фургонами, был неутомим и безжалостен. Рука — будто стальная балка, кулак — тиски, мертво держащие и тянущие вверх. Чуда царапала и дергала их — напрасно. Слишком уж она его разозлила, загнала за пределы всякого терпения. Назад не вернуть.

Ее колотило от страха. Ноги дрожали, угрожая подкоситься снова. Она попыталась отдышаться, собрать силу воли.

Они шли вверх по дороге, что опоясывала гору, вилась серпантином, протискивалась под арками обожженного камня, сужалась до узких тропок, огибала кратеры, булькавшие и плевавшиеся едким дымом. Чуда пыталась свободной рукой касаться вулкана, но когда поднялись выше, камень начал жечь пальцы. Небо над головой помрачнело.

Поле боя теперь просматривалось целиком. Насколько же жалко выглядело войско Билла в сравнении с армией Консорциума! Одна ничтожная ошибка в плане — и катастрофа неизбежна. Полное уничтожение. А возможностей ошибиться — хоть отбавляй.

Сейчас Чуда ощущала себя сплошной ошибкой.

Наконец дорога протиснулась под аркой, глядящей на утесистый крутой склон. Половина высоты вулкана. По оценке Чуды, шли уже два часа. Дышалось тяжело, ноги тряслись. Изнеможение и ужас плавно переходили друг в друга.

Своды туннеля сжались над головой, будто кулак.

— Как я уже объясняла, я полностью готова идти сама и чистосердечно признаться, — выдавила Чуда между судорожными вздохами.

Но мужчина уже давно перестал обращать внимание на ее слова.

Становилось все жарче. Шелковое платье прилипло к телу. Некуда спрятаться, нечем защититься. Уж лучше бы она выторговала у Билла роль солдата. Тогда на теле оказались бы хоть какие-то доспехи.

Туннель уходил все глубже в скалу, его стены делались грубее, угловатее, грознее, словно гора не хотела пускать рубивших ее недра. Багрово светясь, коптили факелы на стенах.

Из сумрака выступили двустворчатые ворота — массивные, такие же черные, как фургоны с жалованьем. На каждой створке — по нетопырьему крылу. Чуду бесцеремонно подтащили к ним. Они давили и поражали воображение. Врата гигантов. Богов. Драконов.

Мужчина грохнул в них стальными костяшками латной рукавицы. Дерево загудело. По скальному коридору раскатилось эхо.

Никакой стражи. Что же, неудивительно. Зачем стража, если любое существо чуть разумнее неотесанного камня предпочтет держаться подальше.

Мужчина толкнул Чуду вперед. Она снова шлепнулась на безжалостные камни, вскрикнула. На этот раз он ее не поднял — просто ушел.

Она молча глядела ему вслед, слишком изнуренная, чтобы умолять. Не так все должно было произойти. Совсем не так.

За спиной со скрипом приоткрылась створка.

Чуда попыталась собраться, взять себя в руки. Она знала, что за этими воротами. А вернее, кто за ними. Именно из-за обитавших в нутре вулкана драконов она согласилась на трижды проклятую дурацкую эскападу. Еще два дня назад Чуда утверждала, что возможность увидеть драконов — чуть ли не самое важное в ее жизни. А теперь она не могла и шевельнуться.

Ее окружал огонь. Вся гора пульсировала им. А сродные ему существа ожидали по ту сторону врат. Чуда приказала себе мужаться. Ведь ради них она и пришла сюда.

Это место должно быть настолько же сродным ей, насколько и им.

Утешающая мысль. Но даже если бы здесь находился ее дом, разница в силах такая, что равняться с другими жильцами попросту смешно.

— Входи! — раскатилось из-за двери.

Не слово — но рев. Гром. Его отзвук задрожал в груди.

Страх. Жар. Мощь голоса. Желание выбросить свой огонь навстречу драконьему пламени — настоящему, лютому.

Все сплелось в душе, слилось в извращенное целое, сделало драконий зов безумно притягательным, необоримым.

Она могла убежать — но вместо этого, кое-как встав на дрожащие ноги, опираясь на черные врата, заставила себя шагнуть внутрь.

Ведь она должна увидеть. Обязана!

Пещера за вратами была огромной — под стать самой горе. Фактически она и занимала почти весь объем вулкана. Стены смыкались наверху вокруг отверстия кратера. От уровня врат они уходили глубоко вниз, к дымящемуся озеру лавы. Жар давил невидимой ладонью, мешал дышать. Его пришлось отталкивать, преодолевать, чтобы войти. Чуда заморгала, пытаясь увлажнить пересохшие глаза, увидеть и запомнить все. Столб дыма от озера — словно колонна. Вокруг — ярус за ярусом — в скале Пасти высечены полки.

И каждая засыпана несметными, невероятными сокровищами.

Может, это галлюцинация от жары и духоты? Чуда потерла веки. Мираж не пропал. Он упорно оставался на месте и мутил рассудок. Чуда впервые по-настоящему поняла, отчего Балур с Летти были готовы на что угодно ради этих сокровищ.

Университет Тамантии — в числе первейших богачей страны. Его сокровища позволяли существовать нескольким поколениям ученых даже при крайнем обнищании страны. Ему принадлежали города и деревни, он считался вторым в стране землевладельцем после императора.

Но всего университетского состояния хватило бы лишь на одну скальную полку здесь.

Сверху обрушился каскад монет. Они, звеня, врезались в груду полкой ниже, обвалили небольшую гору ожерелий. Те полетели вниз, в пустоту, и озеро лавы поглотило золото, на которое деревня могла бы жить целый год.

Медленно, лениво разворачивая гибкое тело, из россыпей золота явился дракон.

Шестьдесят ярдов от носа до хвоста. Жилистое угольно-черное тело. Золотистые сверкающие глаза на длинной элегантной голове. Ноздри, полыхнувшие алым, затем желтым, затем синим. Развернулись крылья — словно шелковые лоскуты ночи, глаза — живое пламя. Тварь приоткрыла пасть, и в воздухе мелькнул ярко-красный раздвоенный язык.

Чуда застыла. Конечно, и Мантракс с Дантраксом были величественными титанами, воплощением летучей мощи, но это создание, оно просто…

— Он прекрасен! — прошептала Чуда.

Дракон взмахнул крыльями раз, другой. Вихрящиеся тепловые потоки от магмы подхватили его, с легкость подняли в воздух. И тогда явились другие: огромный кроваво-красный зверь с белым брюхом, с крыльями слишком короткими для чудовищной туши; жилистый желтый, свивавшийся кольцами на лету, тявкавший и взвизгивавший в странно собачьей манере; величественное зеленое создание с золотыми рогами, будто протискивающееся сквозь воздух. Последней явилась коренастая грязно-бурая тварь, неуклюже хлопавшая крыльями.

Драконы приземлились по очереди, последним — черный, он дважды облетел дымный столб, паря над головами собратьев, прежде чем удостоить каменный пол прикосновения.

Если бы могла, Чуда бы отшатнулась и раскрыла от удивления рот. Но Чуда не могла, парализованная и сокрушенная неописуемым, невероятным, немыслимым, вставшим перед нею во всем исполинском величии. Они такие огромные — и так близко. Чуду раздирали страх и желание.

Можно коснуться их.

И погибнуть.

Можно спросить, что угодно.

И зажариться живьем, до того как услышишь ответ.

А каково оно, умереть по их воле, рассыпаться пеплом в чистоте их огня?

Она покачала головой. Тавматобиолог Чуда — враг этих существ, эгоистичных и жестоких, желающих убить все и вся.

А она — ученый. Об этом она мечтала всю жизнь.

Они — убийцы. Их нужно обмануть.

Если они обнаружат подвох… что же, тогда их натура возьмет свое — и они уничтожат Чуду.

Она вспомнила тавматобиологов, покинувших уютные башни из слоновой кости ради страсти к познанию. Чуда, как наяву, увидела их трупы. И таблички в зале памяти, описывающие причину смерти.

«Эдмондель Аллабанд — пронзен рогом единорога».

«Карпед Меферил — растоптан гигантом».

«Робарт Пондра — голова снята с плеч и водружена на стену Диким Охотником».

«Феттрик Баттар — унесен исполняющим желания джинном».

Чуда не хотела, чтобы ее имя оказалось на табличке, знаменующей очередную неудачу тавматобиологии.

— Итак, — изрек черный дракон тем самым титаническим голосом, что призвал Чуду в пещеру.

Наверное, таким же голосом Лол призовет павших воинов из преисподней на последнюю битву. Голос проломился сквозь Чуду. Ее тело словно выдраили начисто.

— Ты — шпион, которого дерзнул послать к нам пророк. Саботажник.

Чуда знала, что делать. Билл сказал, что говорить при таком повороте событий.

Чуда представила табличку.

«Чуделла Бал Техрин — погублена дерзостью, гордыней и драконами».

Боги, пусть нелепо, подло, эгоистично — но Чуда отчаянно хотела жить. Она хотела написать об увиденном, передать все подхваченные обрывки знания. Она хотела рассказать всему миру о мощных крылатых созданиях — и увидеть, как весь мир учится у нее, Чуды.

На ее плечах лежала ответственность за десять тысяч жизней.

В том числе — за жизнь Билла. И Фиркина. И Балура. И Летти. И остальных.

Она знала, что должна сказать.

Она приняла решение.

— Да, я шпион. И я хочу рассказать вам все, что знаю.

77. Центр не выдержит

Если бы у Летти спросили вчера, что она хочет изменить в Билле, ответила бы: его рассудок. В него стоило бы добавить малость профессионализма. Конечно, телесные улучшения тоже не помешают, но главное, несомненно, профессионализм. Билл слишком легко поддавался эмоциям. В его душе не было спокойной, уверенной сердцевины, на которую можно опереться, когда обстоятельства требуют нелегких решений и ясной головы. Пусть бы он умел сохранять равновесие и твердость, черпать из нутра силу для предстоящих испытаний.

Но сегодня Летти хотела выдрать из Билла его душевную сердцевину и забить дурака ею же. Насмерть.

Чуду арестовали и теперь, скорее всего, весело замучивают до смерти. А Чуда, вне сомнений, рассказывает в мельчайших интимных подробностях о компаньонах и их плане. Описания быстро и спокойно распространятся по всему лагерю. Непосредственно перед битвой Билла с Летти схватят, разденут, замучают и выставят их изуродованные трупы всем напоказ.

Конечно, есть возможность удрать — но далеко ли убежишь? Когда с тем, что осталось от Чуды, станет неинтересно забавляться, солдаты Консорциума с радостью развлекутся охотой на коллег-изменников. Беспокойство о получке вылилось всего лишь в раздраженный ропот. Летти попробовала раздуть пламя еще несколькими партиями в кости, но ее рассказы уже не были новостью для солдат.

Теперь же ситуация стала не лучше, чем во время слепого бегства несколько дней назад. По существу, она даже хуже, потому что все возможности удрать и выжить улетели вместе с этими днями. Следовало отправить Фиркина с его фанатиками к Пасти преисподней как священную жертву, а самим направиться к побережью. Можно было на самом деле сделаться солдатами Консорциума и прожить остаток дней хорошо оплачиваемыми профессиональными вояками. Но вместо того компаньоны загнали себя в смертельный тупик. Все, выхода нет.

А что же Билл? Его это хоть на йоту обеспокоило? Встревожило? Его коленки задрожали? Он чуть не гадит под себя от страха?

Да ни на одну гребаную секунду! Он лишь сидит, глядит по-телячьи и ждет, пока мир обрушится на голову, как тонна кирпичей.

— Нужно удирать, — сказала Биллу Летти. — Сейчас же. И так быстро, как только сможем. Забудь о золоте. Все равно у нас не будет шанса его потратить. Если нам повезет — глупо, невероятно повезет, — мы доберемся до побережья, завербуемся в какой-нибудь флот и умрем где-нибудь в океане от цинги. По крайней мере, заработаем себе несколько месяцев жизни.

Он похлопал ее по плечу.

— Пожалуйста, поверь мне. Еще чуть-чуть, хорошо?

— Поверить?

Если бы она скрежетнула зубами чуть сильнее, во рту остались бы лишь стертые корешки.

— Ты сейчас решил сыграть в главу культа? Ты представляешь, куда я хочу засунуть твою гребаную веру?

Он обнял ее.

— Не беспокойся. План сработает.

— Он работал, когда увели Чуду?

Компаньоны стояли на задах лагеря, на пятачке истоптанной травы между черными фургонами с солдатским жалованьем и цветастыми повозками Чуды. Сердитая солдатская толпа растаяла. Осталась лишь кучка особо злых типов, которых, похоже, влекла не забота о деньгах товарищей, а возможность торчать на задах лагеря, подальше от офицеров.

— Балур скоро учинит отвлекающий маневр. Чуда сумеет удрать. Все получится.

Летти подумала, что, скорее всего, это защитная реакция. Способ уйти от стресса. Только слепая безрассудная вера в успех и позволяет Биллу переставлять ноги. Он запретил себе видеть, как рассыпается его мечта, не смеет ощутить горечь поражения.

Она сжала его голову ладонями, нежно притянула к себе, заглянула в глаза.

— Билл, мы должны бежать, — ласково прошептала она, пытаясь загнать слова в его разум, открыть правду. — Мы просто обязаны уходить.

— Поверь… — начал он.

Летти ударила его головой в нос. Сильно.

— Эй! — заорал он, шлепаясь наземь и хватаясь за нос.

Кровь залила подбородок.

— Тебе что, Рыг наблевал в мозги? Какого хрена?

Он кое-как встал. Кровь продолжала хлестать из носу.

— Мать твою, Уиллет Фэллоуз! Ты хоть слушаешь меня? Я больше повторять не стану. Я удираю к Суевой бабушке. На хрен эту крысоловку! И мне, на хрен, надоело сомневаться, будешь ты со мной или нет. Так что или двигай свою задницу к горизонту, или я оставлю тебя здесь гореть вместе с твоими навеянными пьяным Рыгом мечтами.

— Нет, — сказал Билл и затряс головой.

Из разбитого носа полетели красные брызги.

— Летти, пожалуйста. Еще совсем чуть-чуть подожди — и ты увидишь сама.

— Ты, на хрен, свихнулся, — сказала Летти.

И отвернулась. Стало больно. Больнее, чем она ожидала. Она очень живо представила, какое сейчас у Билла обиженное, умоляющее выражение на лице. Но Летти не обернулась.

Она шагнула прочь, и оттого стало еще больнее и гаже. Но она шагнула еще раз.

Остановил ее рев.

Поначалу Летти решила: наконец драконы решили выбраться из гнезда в Пасти преисподней и самолично расправиться с изменниками. Очень ясно представилось, как гигантские рептилии — самая жуткая стихия, какую мог извергнуть вулкан, — выныривают из кратера, пикируют, расправив крылья, с легкими, полными огня…

Но рев прилетел снова, и на этот раз Летти его узнала. Интимно знакомый звук, успокаивающий и уносящий тревоги. Даже убаюкивающий. Звук большого скопления людей, собирающихся убивать друг друга.

Солдаты орут, воют горны и рожки, топочут тысячи ног, бряцают доспехи, лязгает оружие, лают псы, клекочут грифоны, ревут тролли, командиры призывают к порядку — само собой, безуспешно.

Кто-то положил руку на плечо Летти. Она развернулась и мгновенно приставила нож к горлу наглеца.

Резануть и шагнуть в сторону, чтобы брызнувшая кровь не залила глаза.

Это Билл. Всего лишь.

— Балур, — сообщил он.

Летти посмотрела на хаос вокруг, на запульсировавший суматошной энергией лагерь — точно гончая, сорвавшаяся с поводка.

— Нет, это не обманный маневр, — заключила Летти. — Это гораздо больше.

Пару секунд она обмусоливала догадку, надеясь опровергнуть ее. Но Летти хорошо знала Балура. Тот не умел — и не хотел хитрить и маневрировать.

Билл увидел все на ее лице и, прежде чем она успела его остановить, кинулся вперед, к фронту.

— Нет! — закричала она, но ее голос затерялся в какофонии войска, готовящегося к бою.

— Фургоны с деньгами, — пробормотала она под нос. — Гребаные фургоны.

Ведь сейчас время хватать, красть, бежать, прятаться и, может, празднично перепихнуться в рощице в честь того, что сумели добежать туда живыми. Ведь потом все равно схватят, замучают и убьют.

А ведь можно бежать самой, поджать хвост и умчаться, спасая шкуру.

Но кто именно будет удирать и спасаться? Летти из недавнего прошлого, озабоченная только личным выживанием? Эгоистичная женщина, плюющая на всех. Ну, почти. И убийственно злобная — безо всяких «почти». Но умеющая выживать.

Хотела бы Летти оставить ту женщину за спиной? Хотела бы сделаться лучшим человеком? Тем, кто не выживает — но живет?

Летти заколебалась. А затем, неожиданно для себя, пустилась вдогонку за Биллом, проталкиваясь сквозь суету. Сержант заорал, приказывая остановиться. Летти вовремя опомнилась. Нож уже лег на ладонь, готовый войти в глаз, но рассудок сумел удержать руку. Здесь нельзя никого убивать. Это же стопроцентное самоубийство. Потому Летти побежала быстрее, прочь от свирепеющего сержанта. Билл оторвался ярдов на пятьдесят и несся, опустив голову, словно бык.

— Пророк! — вопили повсюду. — Идет пророк! Безумный подонок напал!

Безумный подонок? Да, подходящее определение.

Летти прикинула, что даже с такого расстояния и при таком темпе, сможет попасть Биллу ножом в щиколотку. Свалить наземь. Затем утащить прочь. Солдаты подумают, что она тащит кричащего и брыкающегося раненого.

Клекоча, взмыли грифоны. Их наездники перекрикивались, крепко сжимая бронзовые копья. Ревели тролли, лупили в боевые барабаны — твердая басовитая нота ярости и злости, подчиняющая хаос, оформляющая его, дающая направление. Все больше солдат бежало к фронту. Летти едва не потеряла Билла в толпе и поднажала, сокращая разрыв. Неужто она не догонит трижды гребаного парнишку с фермы? Нож в руке просился в полет. Задеть самую малость. Пусть развернется, замедлится, и — царапина по мякоти.

Еще немного. Чтобы уж наверняка.

И вдруг Билл стал как вкопанный. Летти так и не швырнула нож, уткнулась в свою цель, тяжело дыша. Вокруг — никакой толпы. Летти с Биллом очутились на самом краю лагеря. Слева и справа формировали ряды многочисленные мужчины и женщины. Равнина впереди осталась совершенно пустой.

На другом ее краю Балур повел в бой свое войско.

78. Конфликт

Шум войны захлестнул душу Балура. Это же лязг и грохот его армии! Его послушных сил! Воодушевление его людей росло всякий раз, когда перед ними проносили фальшивую драконью голову. А как они слушали его! Он теперь стал суть их пророком.

Хитрить. Финтить, маневрировать. Держаться до срока. Об этом Билл попросил ночью в палатке. Балур держался, сгорая от ярости и бессилия. И горел до тех пор, пока Билл не стал всего лишь далеким воспоминанием.

Срок истек.

Теперь Балур выпустил свою ярость наружу.

79. Добрый честный грабеж

Летти в отчаянии потянула Билла за плечо.

— Надо идти! Сейчас же! — взмолилась она.

Он отшатнулся, глядя на своих приверженцев.

— Ведь они и в самом деле пошли воевать. Все без остатка. Против драконов. Они и в самом деле верят, что могут выиграть.

— Да, — согласилась Летти. — Они — хреновы идиоты. Ты доволен? Можно теперь идти?

Наконец он повернулся к ней. Его глаза сияли.

— Мы это сделали! Мы создали эту веру! И надежду.

— Да, — снова подтвердила Летти. — Мы обманули охренительную кучу людей, и теперь их смерть будет тяжко давить на нашу совесть семь или восемь минут, на которые мы эту кучу переживем. А теперь давай к херам отсюда, чтобы как следует осмыслить этот важный факт. И кстати, надо слямзить гребаное золото. Исполнить хоть один оставшийся клочок плана.

Летти схватила его за кисть, потянула. Он побежал следом, спотыкаясь, словно одурманенный. Ну да, конечно, здесь и честь, и слава. Угнетенные, раздавленные люди поднялись, снова отыскали в душе достоинство и волю к борьбе, не в силах вынести тиранию. Пусть их сокрушат — но в этом есть некое величие. Но честно говоря, лучше воздать ему дань, слегка отдалившись от перспективы лютой и бесполезной смерти.

Теперь продвигаться стало тяжелее — ведь шли навстречу толпе. Солдаты орали, требуя убираться с дороги.

Кто-то крикнул: «Дезертир!» На этот раз Летти швырнула нож, и крикун подавился сталью. Вынимать ее нет времени. А жаль нож. Летти выиграла его на состязании по метанию ножей в Батарре у пьяного минотавра. М-да.

Боевые барабаны троллей набрали темп. Дробь полегче, от человеческих барабанщиков, подхватила ритм, посылая батальоны на фланги, в обход. Грифоны выстроились в небе, лупя воздух мощными крыльями.

Разница в числе огромна. Армия Консорциума проглотит войско пророка. Произойдет бойня. Капитаны и лейтенанты с удовольствием командовали солдатам строиться и двигаться. Над головой ревела и бухала Пасть преисподней. Черный дым застил надвигающуюся ночь. Сегодня звезды не станут глядеть на бойню.

И вот компаньоны оказались в тылу лагеря. Летти уклонилась вправо, держа курс на разноцветные повозки Чуды. Денежные фургоны охрана отогнала подальше. Их черные стены едва виднелись в сумраке. И никакой стражи. Наверное, ее тоже угнали воевать с полоумным пророком.

Теперь все тревоги о золоте, свинце и обанкротившихся драконах ушли прочь. Армия видела только предстоящую резню. План Билла был прекрасной мечтой, хорошей попыткой спасти все в последний миг. Но потуги оказались напрасными.

Оставшиеся полсотни ярдов до фургонов Летти пронеслась вихрем. Ноги ныли, легкие пылали. Больше делать нечего — только бежать до самого не могу, а еще молиться, чтобы сил оказалось достаточно.

Чуда была права. Следовало оставить свинец на крышах храмов. Теперь нужно все божье благоволение, какое только бывает.

От этой мысли Летти едва не расхохоталась. Она прыгнула на облучок, шлепнула вожжами еще привязанных лошадей. Позади Билл карабкался на второй фургон.

«Наконец-то, доброе честное воровство, — подумала Летти. — Никакого обмана. Никаких выкрутасов. Я просто беру, что хочу, и бегу в ночь».

80. Продать все и вся

Чуда хотела всего лишь не дрожать так сильно. Ведь она еще жила, разве нет? Еще не застряла между драконьих зубов. И исполинские звери ее слушали.

— Билл, — выдохнула она с дрожью в каждом звуке. — Так его зовут. Пророк Уиллет Фэллоуз. С севера долины.

Она перевела взгляд с огромной ухмыляющейся пасти на огромные ухмыляющиеся глаза.

— Ведь вы это хотите знать, правда? Кто он и как добился своего?

Черный дракон — гибкий, жилистый, прекрасный, смертоносный — опустил колоссальную голову. Чуда смогла заглянуть в его глаза. Она могла бы утонуть в них, раствориться. Золото этих глаз — единственное сокровище, которого она желала бы.

— Шпионишко, ты расскажешь нам все, — изрек черный.

Сила его слов отшвырнула Чуду. Она зашаталась.

— Ты выдашь нам все и всех. И скажешь спасибо, когда мы пожрем тебя.

Она упала на колени. Само дыхание зверя било, словно молотом.

И все же в нем столько величия! И столько хотелось бы изучить. Ей бы только измерить, осмотреть — ничего больше.

Но драконы не отличаются терпением.

— Он не пророк! Это полная чепуха. Это от лжи. Ее произнесли не подумав, а она укоренилась и стала… ну, не то чтобы полезной. Но люди хотели, чтобы она оказалась правдой. Я не думаю, что он сам поверил. Билл, то есть. Но другие поверили. Знаете, есть такой человек, Фиркин…

Чуда понимала, что болтает безудержно и бессвязно, но не могла думать связно. Здесь и сейчас — невозможно. Слишком много страха. И возбуждения. Быть так близко к ним! Безумие — но божественное.

— Но Билл использовал эту ложь — чтобы прийти сюда. Чтобы попытаться убить вас. Именно этого он хочет по-настоящему. Знаете, он ненавидит вас. Он думает, что вы… в общем, он зовет вас жирными, ленивыми ящерицами. Это он и говорит людям. Мол, вы просто валяетесь и жиреете на трудах людей, вы — как чума и зараза. Он ненавидит вас всем сердцем. Думаю: если очистить его натуру от всего мелкого, останется одна ненависть. Лютая.

Чуда видела: ее слова не очень-то действуют на драконов. Губы черного приподнялись, обнажив клыки.

«Структура челюсти совершенно другая, чем у Дантракса с Мантраксом, — меланхолично отметила научная часть рассудка. — Хотя клыки те же. Может, это подвид? Результат близкородственного вырождения? Или естественная вариативность?»

Остальные части рассудка беспрерывно вопили: «Мама, мама, мама, вот дерьмо, мама!»

Красный дракон склонился к ней, понюхал. Хотя она и стояла на коленях — выгнулась и чуть не упала.

— Ничтожество, — изрек он.

— Да, — подтвердила Чуда. — Именно это он и говорит про вас.

Дракон заревел.

И ревел.

И ревел.

Мир вокруг сделался вязкой сочащейся слизью, размылся, превратился в мучительное месиво, туман трясущейся души. Дрожь в разуме унялась не сразу. Затем Чуда ощутила текущую из носа кровь. В ушах тоненько звенело.

— Он оскорбляет нас, — заявил черный.

От каждого слова дракона голова Чуды взрывалась болью.

— Да, — подтвердила она. — Говорит — жирные, ленивые, уродливые, больные, с крошечными гениталиями…

— Хватит! — проревел дракон.

Чуда схватилась за голову, борясь с тошнотой.

— Нам не нужна его история, — прошипел бурый дракон.

Его голос был милосердно тихим по сравнению с остальными.

— Нам не нужен рассказ о его преступлениях и о его планах. Нам ничего не нужно, кроме одного-единственного. Если хочешь хоть когда-нибудь увидеть солнце, скажи нам, где пророк сейчас.

Чуда отчаянно кивнула. Страх удерживал ее надежнее любых когтей. Он стал льдом, задавившим ее пламя. Она поглядела вверх, на далекий кратер, на лживую надежду уйти живой. Так хотелось бы взглянуть на звезды еще раз. Но наверху виднелся только дым, сделавший все серым и размытым.

И вдруг, прилетевший из неимоверного далека, из настоящего большого мира за скалами, просочившийся сквозь звон в ушах, жаркое пыхтение драконов, звяканье их когтей по монетам, послышался барабанный бой, пение труб. Армия шла в бой.

Снова непроизвольно, Чуда улыбнулась.

— Где сейчас пророк? Думаю, прямо сейчас он крадет золото вашей армии.

81. Полуночная скачка Леттерры Террен

Летти неслась в ночь, мчалась, как никогда раньше. Словно распахнулись врата преисподней, изрыгнули ее жутчайшие порождения — и те летели следом, голося и завывая, желая жизни Летти, ее теплой крови и кишок на жутких клыках.

А затем гора и в самом деле изрыгнула их.

Лошади мчались через равнину к покатым холмам, фургон подпрыгивал, трясся, проскакивая кочки. Отчего не ломались оси, Летти не могла представить, но вознесла хвалу неизвестному чудаковатому божеству-покровителю осей, решившему плюнуть в лицо остальным богам и сохранить бедную Летти живой и здоровой.

Затем сзади заревели, и всякая надежда умерла.

Летти оглянулась. А ведь не следовало, она знала. Потому что этот взгляд точно отметал все варианты будущего, кроме сулящего скорый и прямой путь в преисподнюю и вечность в качестве куклы Лола в тусклом подземном мире. Но Летти все равно оглянулась. Она хотела видеть это будущее, несущееся на драконьих крыльях. И само собой, увидела. Потому что была дурой. Только дура могла угодить в такой переплет.

Из облака дыма, окутывавшего вершину вулкана, один за другим вылетали драконы. Вот они, все пятеро, крылья расправлены, шеи вытянуты, из пастей в ночь бьют гейзеры огня. Затем один за другим драконы спикировали вниз — к Летти.

Она подумала, что, по крайней мере, ее смерть будет по-настоящему эпичной. Пять драконов на одну женщину. Может, об этом и песню сочинят.

За спиной мир наполнился пламенем. Летти услышала его: мчащийся оглушительный треск, превращающий траву в пыль, разрывающий камни. Жар лизнул плечи, несмотря на толщу фургона за спиной. Огонь близился.

Она глянула на другой фургон, где Билл, наклонившись вперед, отчаянно тряс вожжами, подгоняя взбесившихся от страха коней. Но те и так гнали изо всех сил.

Огонь угас. Над головой проплыла черная тень. Летти толкнуло ветром, вздымаемым мощными крыльями. Дракон взмыл в небо. По обе стороны фургона синхронно пронеслась пара: гибкий желтый монстр — слева, колоссальное красное чудище — справа.

Все трое развернулись впереди. Сейчас нападут. А Летти с Биллом — как на ладони, и деться некуда.

Билл отреагировал первым: дернул поводья, начал разворачиваться. Летти пришлось сделать то же, чтобы не врезаться. Билл уводил их от атаки.

Огромная зеленая тварь приземлилась у них на пути. Кони заржали, пытаясь удрать в разные стороны. Рывок поводьев чуть не скинул Летти с сиденья. Она заорала, потянула вожжи, заставляя коней подчиниться, загоняя в крутой поворот. Фургон накренился, два колеса оторвались от земли. Летти ощутила, как сдвинулась тяжелая масса металла за спиной.

— Мать вашу, боги небесные! — заорала Летти. — Да провалиться вам всем!

Колеса грохнулись оземь, фургон выпрямился. Она уловила краем глаза, как мимо пронеслась драконья пасть. Сзади лязгнули клыки.

Летти рискнула взглянуть на Билла. Тот еще гнал коней, держался отчаянно.

Мир вспыхнул. Огонь побежал слева, затем — справа. А третья струя пламени пересекла дорогу, встала стеной огня. Не объедешь.

Летти закрыла глаза. Лошади прыгнули. Колеса врезались в кочку, фургон подскочил. Летти окутало невыносимым жаром. Но лишь на мгновение. Она была жива, могла двигаться! И могла чувствовать вонь подгоревших волос. Над головой неслись черные тени.

Драконы заставили ехать назад, к армии Консорциума, в гущу врагов. Летти захотела свернуть, потянула поводья влево.

Дракон — коренастый, бурый, уродливый, как афедрон шлюхи, — продрался навстречу сквозь ночь. Летти до отказа натянула поводья. Кони вздыбились, фургон — вместе с ними. Серые как сталь когти рассекли воздух перед конскими мордами. Разочарованный вой заполнил воздух.

Лошади понесли снова — неуправляемо, дико, в ту сторону, куда Летти не хотела нестись. За спиной затрещало, запахло горелым деревом. Летти рискнула оглянуться снова.

Фургон горел.

Ох ети Лола в зад!

Снова — взгляд в сторону Билла. Тот мчался впереди, прямиком в лагерь Консорциума.

Летти увидела дракона за мгновение до того, как он распахнул пасть. Летти раскрыла рот, желая закричать, предупредить — но бесполезно. Смерть упала с небес, извергая огонь.

Его пелена закрыла Билла.

А затем, чудесно и непостижимо, он вынырнул из пламенной струи, содрал и выкинул горящую униформу — и помчал дальше, проламываясь сквозь палатки и дымящиеся угли костров. Фургоны компаньонов пылали — двойной маяк в ночи.

— Боги! — выдохнула она.

А потом тоже нырнула в хаос.

82. Что увидел ящер

Балур в ужасе наблюдал за драконами, выныривающими из Пасти преисподней. Этого же не должно быть, это неправильно! Колоссально превосходящая армия выстроилась, желая его, Балура, крови. Да, это он понимал. И был готов. Зубы и когти, кровь и сталь, люди против людей. Но драконы…

И не один. И даже не два. Пять гребаных драконов. Нет, Балур был совершенно не готов.

Он знал, что подвержен приступам гордыни. Конечно, не лучшее качество. А если уж быть честным с собой — честным по-настоящему, без экивоков, настолько, что становилось неловко самому, — то Балур понимал: он на самом-то деле не убил дракона. Что хуже — и не мог убить. Да, ящер проломил череп Мантраксу — но ведь не в честном бою. Не зуб на зуб и коготь на коготь. Балур совершил убийство, и притом крайне медленное и утомительное. Под конец молот чуть не валился из ноющих рук. Если бы дракона не одурманили до полного беспамятства, шансов бы не было. Никаких.

Даже один дракон — далеко за пределами сил.

А пять…

Триппер на концы всем богам!

Вдобавок ящер был не одинок в сомнениях. Яростный напор армии пророка, злость и вдохновение десяти тысяч мужчин и женщин, несомых гневом, истовой верой, — споткнулись и замерли. Они встали, внезапно задумавшись, куда бегут и зачем и с какой стати вдруг набрались безумной храбрости.

Встало и войско Консорциума, глазея на господ — на тех, за кого пошло драться, пусть своих — но таких жутких. Балур подумал, что чует вражеский страх.

Эти драконы — не простые смертные. Они не боги — но на полпути к ним.

Балур посмотрел на фальшивый череп во главе своей армии. Теперь он казался таким нелепым. Абсурдная вызывающая фальшивка.

А потом, непостижимо и загадочно, драконы улетели прочь. Все видели, как они полетели в тыл своей же армии и там изрыгнули на землю облака и стены пламени. На секунду все войско Консорциума повернулось спиной к силам пророка — но никто и пальцем не шевельнул, чтобы воспользоваться оплошностью. Эта мысль даже не затронула разум Балура.

Потом драконы помчались назад. Они ревели, завывали, пикировали, раздирали землю когтями и пламенем. На мгновение Балуру показалось: ошалевшие драконы сейчас разорвут в клочья тех, кто подрядился защищать Консорциум. Может, тварям надоело человечество и они решили перебить всех людей долины и жить свободными от надоедливых мелких существ?

От неприятельской армии донеслись крики и призывы. Балур ощутил вражеское замешательство, даже панику — словно гремела битва, но почему-то без крови. И все еще ящер не мог понять происходящего.

А потом увидел — и понял.

Два объятых пламенем фургона вырвались из рядов армии Консорциума. Солдаты шарахались от них. Дико ржали кони, отчаянно пытаясь убежать, вставали на дыбы, брыкались — но мчались вперед.

Больше того, Балур понял, что означают два пылающих фургона. Он знал, кто правил ими.

Фургоны с деньгами для солдат. Недельное жалованье пятидесяти тысяч людей и троллей. Которое должно было исчезнуть. Которое компаньоны хотели украсть.

Одним фургоном правила Летти.

У Балура защемило сердце. Да, конечно, он понимал, чем она рисковала. И здраво оценивал шансы на успех. И все видел. Но все-таки не мог по-настоящему поверить, что Летти может погибнуть. Рассудок не принимал этого и не хотел принять. Ведь она — его племя. Его часть. Летти с Балуром — неразделимые части целого. Они должны умереть вместе. Бок о бок в груде окровавленных тел.

Он спрыгнул с тавматургической повозки, протолкался сквозь ряды, размахивая отломанной стрелкой направо и налево, расчищая путь. Люди убегали, отступали. Балур не обращал внимания. Они — никто. Он должен быть с Летти. И умереть с ней.

Во тьме и суматохе он не мог различить, на каком фургоне Летти. Их пылающие громады неслись сквозь вражеские ряды. Тролль замахнулся на лошадей дубиной, но попал ли — Балур уже не увидел. Он громко выругался, вырываясь из рядов своего войска, и побежал.

Над головой кружили драконы — пять огромных нетопырей в ночном небе. Они пикировали, ревели — но не плевались огнем. Пока фургоны проламывались сквозь войско, драконы не спешили жечь — лишь завывали и полосовали небо. А фургоны неслись вперед.

На секунду родилась надежда. Ведь иногда мгновение растягивается в целую вечностью. Монета встает на ребро и вертится, не падая.

Может, им повезет?

Фургоны покинули вражеский строй, въехали на полосу в четверть мили, разделявшую противников. Вот он, последний, безумный, невозможный, глупейший рывок к спасению. Как будто люди пророка смогут остановить драконов, как будто сейчас не начнется жуткая бойня.

Балур удвоил скорость. Он будет с Летти! Он…

Он уже ничего не сможет.

Фургоны остались без прикрытия — и драконы камнем пали с неба, все как один, корчащиеся крылатые глыбы в чешуе. И как один, они дохнули огнем.

Балур вскинул руку — прикрыть глаза. Высвеченное ярчайшим огнем отпечаталось на сетчатке. Два фургона в самом эпицентре нового солнца.

Балур стоял один между армиями и тер глаза.

А когда вернулось зрение, дико завыл.

Два фургона еще стояли посреди равнины.

Два фургона, объятые пламенем.

Два погребальных костра.

Две могилы.

83. Неизбежная глава, обрывающаяся на самом напряженном месте

Чуда не сразу уразумела, что драконы покинули Пасть и не собираются возвращаться через пять минут. Чуда сказала драконам, что Билл крадет их золото. Их яростный возмущенный рев совершенно лишил ее рассудка и едва не лишил чувств. Но она помнила, как они взлетели, как пошли по спирали вверх, к жерлу.

И оставили ее одну в логове.

Она, вопреки всякому здравому смыслу, еще жива.

Она встала. Осмотрелась. И тут на нее свалилось полное понимание ситуации. Вот она, возможность изучить драконье лежбище, их самое интимное место, спрятанное ото всех. Кто знает, что они оставили среди золота? Чешуи? Объедки? Экскременты?

Можно рискнуть. Ведь узнаешь так много!

Хорошенько поразмыслив, Чуда присела, набила, сколько могла, золота в карманы и со всех ног пустилась к воротам.

84. Финансовый коллапс

Балур глядел, чувствуя, как напрягаются мышцы на щеках и лбу, натягивается кожа, расширяются щелястые зрачки. А глаза лезли наружу, испытывали глазницы на прочность, чтобы соответствовать выражению несказанного ужаса на лице.

Впереди один за другим садились на тусклую выжженную траву равнины драконы Консорциума. От каждого содрогалась земля. Твари встали вокруг пылающих фургонов.

Вокруг могил Летти и Билла.

Внутри Балура словно разодрали что-то большое и важное. Боль, отчаяние, горе, ненависть смешивались, ломались, разрывали нутро. Он захотел упасть на колени, дико завыть в ночь, броситься вперед, врубиться в драконов, вырвать их сердца и напиться крови, сгореть в их пламени, стать живым погребальным факелом на тризне по Летти.

Медленно, кусок за куском, фургоны развалились. Отпал кусок обшивки. Сложилось колесо. Наконец-то переломилась ось. Фургон осел наземь. Крыша просела, свалилась. Рухнули пылающие стены.

Огонь был ярким — трещащее желто-белое сияние. На него тяжело было глядеть в ночной темноте, тяжелой и душной из-за дыма, извергнутого Пастью преисподней. Пламя ярко освещало драконов. Их животы блестели, мерцали дергающиеся шеи. Сцену осветили с предельной ясностью.

И потому все увидели: едва развалились стены фургона, в ночь посыпались не золотые монеты, не готовое к выплате жалованье, не сверкающие среди пламени самоцветы.

На землю падали тусклые слитки свинца.

Шестьдесят тысяч человек разом вдохнули. И выдохнули — так слитно и мощно, что заколебалось пламя. Кажется, охнули даже драконы.

И тут, безразличный к всеобщему вниманию, развалился второй фургон.

Покатились свинцовые чушки.

Балур сконфузился. Какая бессмыслица! С чего драконам платить своим солдатам свинцом?

Но озабоченность его быстро затерялась в лютой войне между горем и ненавистью.

В армии Консорциума поднялся гомон. Там и сям закричали. Все больше и сильнее. В криках зазвучал гнев.

— Так это правда! — звонко заорал кто-то, и ветер понес крик над войском.

В душе Балура ненависть выиграла бой.

Он испустил вопль ярости — самый чистый и громкий боевой клич всей жизни. Раздиравшая душу боль выплеснулась наружу, оставив пустоту. А та заполнилась огнем, злобой, жаждой убийства. Балур бросился в атаку, вопящий, обреченный на смерть и трижды плюющий на это. Он умрет — но лишь после того, как искалечит драконов, на хрен.

Одна тварь обернулась поглядеть на него, высокомерно и презрительно ухмыльнулась. Надо же, какое оскорбительно мелкое создание вздумало бросить вызов! Дракон со свистом вдохнул. В его глотке заплясали искры.

И тут из ниоткуда, необъяснимый, как божественная молния, с неба пал бронзовый дротик и врезался в чешуи над блестящим золотым глазом дракона. Удар выбил сноп искр. Дротик скользнул по толстой чешуе и улетел прочь, не причинив вреда. Но дракон дернул головой — и нацеленный в Балура ураган огня превратился в заикающийся кашель, и в ночь безвредно вылетел всего лишь сноп искр.

Над драконом развернулся грифон. Его всадник тряс кулаком. Грифон заклекотал. Всадник схватил бронзовый дротик, швырнул — и тот скользнул вдоль драконьего бока, проделал рваную дыру в перепонке крыла.

Дракон завыл от обиды и боли.

Озадаченный Балур застыл. Солдат Консорциума напал на хозяина. Что, мать его, происходит?

Большая часть драконьей армии тоже ничего не поняла. Все уставились в небо. Еще один грифон зашел сбоку, в воздухе мелькнул дротик — и из чешуи над самым глазом посыпались искры. Дракон завыл снова.

Из толпы вдруг взлетела вверх стрела, будто подброшенная яростными криками, пробила крошечную дырку в крыле черного дракона. И хотя едва ли боль от нее была сильнее, чем от комариного укуса, черный заревел тоже — скорее от гнева.

А потом — стрела за стрелой. Как в начале грозы, когда падают редкие крупные капли. Маг Консорциума выпустил молнию. А вместо грома — мощный рокот возмущения и злобы.

Драконы выли, корчились и все никак не могли понять, в чем дело.

И внезапно словно обрушился пенный гребень волны: солдаты Консорциума кинулись вперед — без команды, неорганизованной толпой. Не орали сержанты, не трубили рожки. И все же, как один человек, вояки Консорциума набычились и ринулись на хозяев.

Секунду ошалелые драконы не могли пошевелиться. В их головы не поместился — да и, пожалуй, не мог поместиться — смысл происходящего. Тридцать лет их власть была абсолютной. Их подданные были полностью запуганы, задавлены нищетой и страхом.

Тридцать лет драконы были неприкосновенны. Монархами. Деспотами. Богами.

А теперь — ни с того ни с сего — бунт.

Вокруг Балура поднялся крик.

— За пророка! — рвалось из каждой глотки.

Волна звука плеснула в спину. А следом — топот двадцати тысяч ступней. Вокруг — мельтешение бегущих к цели воинов. Все кинулись на чудовищ.

Свистели бронзовые дротики, протыкая крылья. Грифоны обрушивались на спины драконов, кромсая когтями. С треском били молнии, шипя, обжигая.

Но замешательство Консорциума было недолгим. Драконы Кондорры заполучили долину не тайной сделкой, не торговлей на аукционе. Они дрались за добычу, вырвали ее у прежних владельцев — и не собирались уступать без боя.

Огонь пропахал траншеи в толпе нападающих. Красный раскрыл пасть, изрыгнул непристойно огромную огненную пелену — ревущую, оставляющую за собой обугленные тела, заполняющую воздух смрадом горелого мяса. Зеленый дракон выплюнул стену пламени. Солдаты, уже не способные замедлить бег, массой врезались в нее — живым не вышел никто. Бурый дракон харкал здоровенными дымящимися шарами жирного огня, летевшими над полем битвы, словно камни из катапульт. Обрушиваясь наземь, они расшвыривали горящие тела, как детские игрушки.

Не все умирали сразу. У некоторых еще оставалась пара секунд, чтобы понаблюдать, лежа и воя, как слезает кожа, обнажаются спекающиеся внутренности. Балур видел, как шатаясь побежала назад женщина с отгоревшим предплечьем. Из прижженного огарка не текла кровь. Крики женщины затерялись в какофонии сражения.

Балур попытался сложить в голове связную картину, вспомнить, что случилось и как дошло до такого. Богатства драконов оказались враньем. Это увидел каждый солдат. Причем увидел после того, как целый день глазел на драконий череп в четверти мили от себя.

Золото и страх — исчезли. Как и говорил Билл. Войска Консорциума восстали против хозяев — как и говорил Билл.

И тут Балура по-настоящему проняло — его словно ткнули в солнечное сплетение. Нет, не так, как Билл говорил.

А так, как он напророчил!

— Мать честная! — сказал себе ящер.

И с тем ринулся в драку — оскалившись, с ухмылкой на лице. И с отломанной стрелкой часов высоко над головой. За Летти! Ведь он пообещал ей, что завалит дракона. Раздирая, разбивая, рыча, Балур перестал видеть битву вокруг и превратился в рядового воина.

Самый ожесточенный бой кипел возле бурого дракона. Жирное брюхо мешало ему махать лапами. Огненные шары летели далеко, потому солдаты могли подобраться вплотную. К тому же тварь была уродливой и гнусной: бесформенная туша цвета экскрементов, с тошнотворно-желтым пузом. Балур кинулся на нее.

Грифон шлепнулся на бурый драконий затылок, вспорол клювом огромный глаз. Из глазницы хлынула кровь. Дракон лапой сорвал крылатую напасть, выпотрошил одним махом когтя. Затем бурый расправил крылья, завизжал так громко, что солдаты поблизости попадали наземь, хватаясь за уши.

И тут на него обрушился ураган копий. Полк копейщиков радостно заорал и продолжал орать до тех пор, пока на него не пал черный дракон, раздирая и разрывая тела, набивая ими пасть, разбрасывая огрызки по всему полю.

Но для бурого уже было слишком поздно. Его крылья превратились в ошметки. Он месил воздух кровавыми лохмотьями плоти, но оставался на земле. А солдаты карабкались друг на друга, чтобы взобраться твари на спину, рубили топорами и алебардами, кололи пиками.

Бурый завыл, перекатился на спину, мозжа и плюща тушей доспехи. Люди внутри них взрывались, месиво из давленых мышц, костей и крови выбрызгивалось сквозь сочленения. Но зато открылось белесое брюхо дракона — а люди карабкались, рубили, секли.

Жутко лопнула плоть, брюхо разошлось, выплеснув океан крови, милю скользких кишок. Драконий визг — будто раздирали само небо. Изо рта хлынуло пламя, брызнуло на расползающуюся из живота горючую жижу. Кишки занялись трещащим огнем. Люди падали наземь, вопя, покрытые пылающей гнусью. Бурый забился в агонии, унося с собой все новые жизни.

А потом затих. Замер. Скончался.

На мгновение все сражающиеся, казалось, содрогнулись и застыли. Драконы — с пастями, полными огня и мяса врагов, с когтями в людских кишках; солдаты — с копьями на изготовку, с клинками, застрявшими среди чешуй, — все на секунду опешили. Умолкли боевые крики и рев.

Случилось немыслимое, невозможное.

Люди Кондорры восстали и убили дракона. Все это видели. Все узнали — и люди, и драконы. И поняли: это возможно.

Балура словно пронизало электричеством, дрожь пробежала по ногам, нутру. Кровь быстрее заструилась в жилах, и наружу вырвался рев ярости, ужаса и безумной радости.

Битва вспыхнула снова, жестче и напряженнее прежнего. Драконы дрались за свою жизнь и власть, а люди за прошлое, которое уже не считали навсегда потерянным.

Пламя разрывало ночь. Когти полосовали воздух. Небеса плевались молниями. К месту боя наконец добежали тролли, сомкнулись вокруг желтого дракона. Их здоровенные дубины лупили желтую чешую, и черная кровь брызгала сквозь лопнувшую шкуру. Желтый вздыбился, шипя, рыча, издавая странное собачье тявканье. Он плевался короткими полосами раскаленного добела пламени, проедавшего мясо и кость, рассекавшего тела, словно шестифутовый клинок.

Наконец желтый взмыл на широких крыльях, визжа от боли и возмущения. Черная кровь струилась по блеклым чешуям, дождем сыпалась на солдат. Несколько бойцов еще цеплялись за бока, отчаянно и бесполезно рубили, секли, кололи — но срывались один за другим, шлепались наземь, как бомбы, начиненные мясом.

Вниз полетел огонь, сея смерть на поле битвы. Вверх полетели копья. Жалкая попытка — ни одно не достигло цели. Дракон торжествующе заревел.

Камень из катапульты застиг его врасплох. Желтая шея оказалась на пути каменной глыбы, беззаботно летящей из темноты в темноту. Глыба проломилась сквозь чешую, мышцы, кость, оставила огромную зияющую дыру.

Извивающееся длинное тело мгновенно обмякло. Фонтанами брызнула шипящая, парящая кровь — словно водопад с ночного неба. Под ее тяжестью люди падали наземь, земля становилась топью.

А затем тело рухнуло. Исчезли грация и величие. Наземь шлепнулся мешок с мясом и дерьмом. В стороны полетели земля, кровавая жижа, ошметки раздавленных людей и троллей. Кровь хлынула приливной волной.

Истовый вопль радости вырвался из глоток всех мужчин, женщин и детей, еще живых на поле боя. Шквал звука проглотил Балура, изжевал, выплюнул шатающимся, одурелым от увиденного.

Мать честная, да что же такое делается?

Люди побеждают?

В самом деле?

Трупы лежали вокруг скошенной пшеницы. Везде — пламя и кровь. Двое драконов мертвы — но трое еще живы. А запал и ярость боя так легко ускользают из окровавленных пальцев…

Победа висела на острие клинка, балансировала на кончике когтя.

Красный вырвался из все прибывающей толпы солдат, кроша людей в огромных челюстях, затаптывая врагов насмерть, взмыл, ревя, изрыгая пламя, понесся ввысь, чтобы доделать начатое желтым.

Полетели камни из катапульт — но красный уже был готов. Зверь уклонился от первого и второго, и они грохнулись на своих же, плюща и давя, вбивая жизни в пыль. Третий камень дракон поймал, развернувшись от его веса, и швырнул. Из хрупких людских глоток вырвался истошный вой.

Зеленый прыгнул в воздух, удирая, описал полукруг, роняя кровь и тела, пошел низко над полем битвы. Стрелы градом колотили в толстую чешую, валились вниз. Огонь выжигал полосу по краю поля боя, пока не добрался до катапульт. Те вспыхнули одна за другой — пять погребальных костров в один ряд.

Черный же оставался на земле, ходил по кругу, и вокруг вздымалась стена пламени, росла все выше. Она испепеляла и стрелы, и копья, и воинов.

Красный обрушился наземь, будто живой таран. Строй солдат попытался рассыпаться, развернуться, удрать. Но сзади напирали жаждущие крови собратья. И те и другие жутко и мучительно погибли. А красный снова взвился в небо.

Голова черного высунулась за стену огня, захватила полный рот орущих солдат, затащила внутрь. Зеленый носился туда и сюда, непрерывно полосуя огнем землю, словно дитя, стирающее написанное мелом на доске.

А затем на зеленого напали грифоны. Их осталось гораздо меньше прежнего — может, всего половина от начавших битву. Но они по-прежнему оставались черными сгустками перьев, когтей и ярости, градом падая из тьмы на драконью спину. Клювы вздымались и били, когти выдирали полосы чешуи и плоти. Дракон верещал и выл, жег себя же, судорожно выдыхая струи пламени, — но умер прежде, чем убил всех. И рухнул в грязь беспомощной грудой мяса.

85. Полет фантазии

Этого не могло быть.

Никак.

Киантракс запретил себе верить в происходящее. Это трижды проклятая галлюцинация, навеянная дымом вулкана.

Затем в открытую рану на боку проник бронзовый дротик. Боль вспыхнула такая, что мир задрожал перед глазами. Киантракс завыл.

Этого не могло быть!

Но было.

Все казалось настолько простым. Армия выстроилась, готовая снести все и вся. Еще день отдыха и флирта со Скуррантракс — и прощай, назойливое общество коллег. До встречи через год! И вот появилась такая жалкая, такая очевидная шпионка пророка. Было столь забавно наблюдать, как она дрожит.

А потом она вдруг заявила, что пророк собирается украсть золото. И оскорбляет драконов! Шпионка покорно передала оскорбления. Это уже оказалось чересчур. Плюс к тому — висящий облаком жуткий смрад из пасти Бруантракса. И потому Киантракс захотел сам засеять землю смертью. Раз и навсегда показать всем тварям этой проклятой долины, почему стоит бояться драконов. Киантракс решил стереть, к Суевой бабке, весь мир гнусного ублюдка-пророка.

И ведь получилось! Киантракс прикончил этот мелкий кусок дерьма!

И тогда…

Святые боги, эти ничтожества возымели наглость напасть. Атаковать его, Киантракса!

Сначала он смеялся. Они бросались к нему, словно мотыльки, летящие в пламя. А потом вдруг умер Хорантракс. В глубине души Киантракс даже злобно захихикал. Ведь сдох убожество Хорантракс! Экскременты в драконьем обличье, заноза в пальце, терзавшая столько лет, — и выдернули ее людишки, жалкие крестьяне, ничтожества, так легко умиравшие перед великим Киантраксом. Но часть души, не хихикавшая в глубине, отчаянно вопила, что происходит жутко неправильное, невозможное, поразительное. Как они смогли?

Рядом с хихиканьем родился страх.

Но позвольте, разве не смешно бояться их? Они подлы и низки. Их невозможно бояться. Лев не может пугаться ягненка. Потому Кианракс кусал, терзал, плевал огнем — и убивал, убивал, убивал. Пусть видят его превосходство! Пусть поймут, как напрасна и мимолетна их победа.

А затем погибла Скуррантракс. Ее стройное гибкое тело бессильно пало наземь, желтым блеклым монументом извращению природного порядка.

Не то чтобы Киантракс любил ее. Ничего подобного и в помине не было, никакой связи и слабости — по крайней мере, с его стороны. А вот Скуррантракс он был отчаянно нужен. В общем, безответная любовь. Но в груди родилась странная боль, какой Киантракс раньше не знал. Она язвила горше нытья в раненых боках и крыльях.

Уже двое мертвы — не только выродок Хорантракс, но и чудесная грациозная Скуррантракс. Происходит не просто случайное, пусть и чудовищное, искажение миропорядка. Это его фундаментальное изменение. Мир вдруг обрушился в свободное падение, покатился кувырком в безумие. Киантракс снова ревел, снова кусал и полосовал когтями, раскрасил все вокруг в цвета огня и крови.

Но почему-то, вопреки всем ожиданиям, этого оказалось мало. И вот Куиррантракс — мертва. И в Кондорре остались только Киантракс с Бруантраксом. Драконы стали вымирающим видом.

Этого не могло быть.

Но было.

Киантракс встал на задние лапы, распростер крылья. Пусть видят, какой он огромный, величественный! Пусть лицезреют, на кого посмели напасть! Он же почти бог! Вот, глядите — это не какой-то абсурдный фальшивый пророк. Почему они не хотят видеть?

Почему не видят?!

Словно огромная пила вспорола внутренности, и победительный яростный рев превратился в крик боли.

Ослепительно вспыхнув, с небес упала молния — и новая пила вспорола грудь. За ней — третья и четвертая. Киантракс отшатнулся, его мышцы судорожно сокращались. Трепещущее тело не хотело слушаться. Новая молния ударила в щеку. В ноздри проникла вонь горелой кожи. Посыпалась чешуя. Они изуродовали его! Осквернили!

Это же его маги. Те, кого он нанял, оплатил своими деньгами. Как они посмели?!

— Предатели! — заорал он. — Неблагодарные!

Но вместо слов изуродованная пасть изрыгнула лишь неразборчивый отвратительный хрип. Киантракс с ужасом осознал, что изъясняется, как Хорантракс. И заплакал от боли, ужаса и обиды. Ведь он столько сделал для долины. Он же ее гребаный господин, повелитель!

Он рухнул под ливнем молний и лег, трепеща, в грязи. Когда вокруг столпились солдаты, он уже не смог защититься.

86. Красный террор

Балур видел, как черного дракона свалил впечатляющий фейерверк, устроенный магами Консорциума. Теперь остался лишь красный — мощное грубое чудовище, семьдесят ярдов узловатых мышц. Его чешуи были такой толщины, что их удалось лишь слегка поцарапать и запятнать чужой кровью. Дракон испускал одну огненную волну за другой, выжигая поле, оставляя полосы, сплошь усыпанные обгорелыми трупами.

Отчаяние завладело Балуром. От ярости мутилось в глазах. Всякий раз, когда он почти подбирался к дракону на расстояние удара, какой-нибудь ублюдок успевал раньше. Слишком много народу вокруг. Балур видел, как грифон выбил глаз бурой твари. Ящер хотел протолкнуться сквозь толпу воющих солдат — но та оказалась слишком плотной. Кто-то легкий и проворный выбрался наверх и бежал по плечам и головам, но когда ящер попытался повторить трюк, то лишь давил людей и сшибал наземь. Тупые хрупкие людишки!

— Я суть гребаный пророк! — ревел он. — Суть пропустите меня, чтобы я свершил гребаное святое возмездие!

Но в гомоне битвы его никто не слышал. Потому Балур кинулся к желтому, старавшемуся переломить ход битвы. Но как только Балур занес стрелку над головой, чтобы засадить глубоко в бок, дракон взмыл в небеса и не спускался, пока его не сшибли гребаные катапульты, трусливо прятавшиеся на самом краю поля битвы. Балур едва не заорал от радости, когда зеленый дракон сжег их и повернулся к ним спиной. А мордой — к Балуру, словно увидев его среди суматохи. Балур поднял стрелку, нацелил между драконьих глаз.

— Ты, засранец, будь идущим ко мне! — прошептал ящер.

Шепот невозможно расслышать в лязге и криках битвы. Но Балур чуял нутром: дракон услышал и понял. Больше не нужно проталкиваться сквозь толпу. Слава аналеза летит сама на ярко-зеленых крыльях. И сейчас случится то, о чем напишут и что будут передавать из поколения в поколение, о чем родители расскажут детям. И что утопит Балура в женщинах и вине.

И вдруг — трижды траханные грифоны! Да проклянут боги того ошалелого от похоти орла, который в окутанном романтической дымкой прошлом вздумал залезть на сраную львицу! Пусть Вруна оплюет память шлюхи-львицы, выходившей свое ублюдочное потомство, которое теперь, спустя многие столетия, гадит на мечту честного аналеза!

Зеленый замертво пал на землю.

Балур даже не удивился, когда маги, мать их за ногу, завалили черного. Конечно, они завалят. Все курвы, как один.

Остался только красный. Титанический зверь. Армия нападала и откатывалась снова и снова. Вокруг росли горы трупов. Красный проламывался сквозь них, расшвыривая мясо и пламя.

Сверкнули потускневшие молнии — бесполезно. Маги уже растратили свою мощь. Несколько оставшихся всадников на грифонах развернулись и кинулись на красного. Он взмыл в небо — и трупы грифонов посыпались как дождь. Дротики отскакивали от чешуи. Стрелы сыпались к ногам опустившегося дракона, переломанные надвое.

В конце концов человеческий натиск угас. Люди обессилели. Все, что они еще могли, это изображать ничтожество перед исполинским зверем.

Наконец, глядя на побоище, на падающих с неба проклятых грифонов, Балур ощутил: его касается — и давит — перст судьбы.

Вот оно! Самое великое мгновение его жизни.

И тут, словно бог потянулся с небес и растолкал солдат, в толпе открылся прямой путь от Балура к чудовищу.

Аналез набычился, занес стрелку над головой и кинулся в драку.

87. Мечты — в жизнь!

Перед ним встала гора плоти, отвесный утес ярости. Дракон ревел, полосовал когтями, плевал огнем, отправлял в могилу дюжину людишек каждым выдохом. Несколько солдат цеплялись за его спину, отчаянно рубили толстую чешую.

Балур ускорился. Всякая его частица пела от восторга и решимости, согласно неслась к общей цели.

Дракон повел головой, прицелился, выдохнул.

Балур кинулся вправо, покатился. За спиной мир взорвался огнем. Балура окатило жаром. Но аналез уже вскочил на ноги и понесся вперед.

— Давай! — ревел он. — Будь суть идущим ко мне, жирный ублюдок! Ты, мелкочленная раздутая игуана!

В гаме и гомоне сражения, в криках умирающих и воплях наступающей армии дракон никак не мог услышать Балура. Но аналез знал: проклятый зверь слышит.

Балур врезался в рев дракона, плотный, как стена — не первая, какую ящеру доводилось проламывать. Он мчался, не задержавшись ни на мгновение. И сжимал в руках стрелку.

Дракон опустил голову, открыл пасть — поприветствовать гостя.

Летти мертва.

Драконы мертвы.

А Балуру плевать с высокой колокольни.

Тварь ударила когтем. Ящер перекатился, ткнул стрелкой. Та застряла между чешуями. Дракон махнул лапой — и Балур взлетел, мотаясь, будто тряпичная кукла, но хватки не ослабил.

Он грохнулся наземь, его потащило по грязи и обугленным телам, колотило и шмякало, стрелка, все еще торчащая между мощными драконьими пальцами, тряслась и дрожала — и медленно входила глубже. Дракон поднял лапу. Балур повис, раскачиваясь, дергая стрелку из стороны в сторону, стараясь врезаться еще сильнее, пробиться к самому мясу. Тварь запомнит Балура надолго!

Дракон захотел расплющить нахала, топнув. Стрелка с хрустом проломилась сквозь чешую и вошла в драконью плоть. Тот взвизгнул, инстинктивно поджал лапу. Тело Балура подлетело, как щепка. Он яростно крутанул стрелку, стараясь вогнать еще глубже, но та вдруг высвободилась, и ящер полетел прочь, кувыркаясь.

Он приземлился головой вниз, клацнул челюстями, ощутил вкус крови во рту, почувствовал, как захрустел и заныл позвоночник.

Рядом приземлился отрубленный драконий палец.

Балур и дракон заревели одновременно.

Затем тварь открыла пасть — и мир заполнился огнем.

Балур покатился назад — отчаянно и безнадежно. Деваться некуда. Но его спасла кровавая грязь поля битвы. Липкая жижа одела ящера целиком и спеклась на нем, не защитив полностью от жара, но лишив пламя смертоносной силы. И оставила в твердой земляной скорлупе.

Он расшвырял ее, рыча от злобы и боли. Гнусная скотина хотела зажарить его — словно он жертвенный бык, поднесенный рабами хозяину. Словно Балур не отрубил плоть от плоти, словно подонок-дракон не будет много дней вспоминать об аналезе при каждом шаге. Хотя нет, суть не будет дней для воспоминаний. Суть не будет пощады. Балур вырвет его сердце клыками, даже если для того придется лезть в драконью глотку.

Дракон заколебался, пораженный живучестью Балура и его свирепостью. Если уж не погиб, то должен был превратиться в трясущийся кусок мяса, покрытый жуткими ранами, а не в этот полоумный сгусток ненависти. Ящер мгновенно воспользовался заминкой, понесся, бросился на раненую ногу, поджатую к туловищу. Дракон отдернулся, но Балур прыгнул, запустил руку в открытую рану. Дракон заверещал, замахал лапами, но Балур, кипящий ненавистью, держался прочно. Он вскарабкался выше, ухватил за щиколотку. Дракон лягнул, но Балур удержался.

Вся людская армия перестала атаковать, замерла и уставилась на несуразный поединок. Кажется, судьба битвы сосредоточилась в абсурдной, неравной драке. Люди глядели на валяющийся в грязи отрубленный драконий палец, монумент невозможной свирепости ящера и невозможности его цели. Не может же он порубить дракона на кусочки?

А вдруг?

Кажется, обоим противникам было наплевать на все, кроме их самих. Балур умудрился найти точку опоры, крепко уцепился за когти и щиколотку и сосредоточенно рубил. С каждым ударом сыпались искры. Дракон скребся и полосовал себя когтями, но Балур втискивался глубже, подальше от угрозы.

Взвыв, дракон содрогнулся всем телом и прыгнул в воздух. Балур не обратил внимания на удаляющуюся землю. Подумаешь, взлетели! Главное — работа. Он прикончит монстра. А перед тем монстр запомнит имя Балура. Все запомнят его имя. Даже боги. Но после того, как он отрубит хренову ногу.

Тварь изогнулась, и на жуткое мгновение Балур ощутил, как ослабла его хватка. Дракону уже не нужно поддерживать собственный вес. Дракон больше не держал ногу в положении, позволявшем Балуру крепко ухватиться. Аналез ожесточенно цеплялся за покалеченную конечность, и в его рассудке инстинкт самосохранения старался выглянуть из-за кровавого тумана боевой ярости. Ящер удовлетворил обоих, впившись клыками в борозду, уже прорубленную на ноге. Если надо, он прогрызет насквозь это мясное бревно!

Мир закрутился — дракон кидался из стороны в сторону, кренился набок. Ноги ящера сорвались, задергались в пустоте. Но Балур удвоил хватку, вонзил клыки глубже. Чешуя хрустнула под ними — и в рот хлынула обжигающе горячая кровь. Балур чуть не захлебнулся, сплюнул. Проклятый дракон и на вкус был дерьмо. Балур завертел головой, высунув язык. Дрянь какая, вкус крови не уходит. Скривившись, ящер вгрызся опять. Его запомнят!

Наконец корчащийся дракон смог сложиться почти вдвое и скребнул по Балуру задними лапами. Коготь прочертил глубокую борозду на спине. Руки вздрогнули, на мгновение Балур повис в пустоте, но в последний миг отчаянно вцепился в щиколотку.

Внизу крутилось поле битвы, размытая чересполосица лиц. Над ухом свистнула стрела, клацнула о чешую рядом с рукой.

— Имбецилы, будьте не стреляющими в своего пророка! — заорал Балур в свистящий кругом ветер.

Вряд ли они расслышали.

Он напрягся, стараясь взобраться выше по кружащемуся дракону. Руки уже устали, пальцы соскальзывали. Надо выпустить стрелку, ухватиться крепче другой рукой. Но если выпустить, какой смысл было лезть? Острый кусок металла нужен, чтобы вогнать его в драконий череп и перемешать там мозги.

Из-за таких мыслей Балур в конце концов сорвался и полетел, кувыркаясь, в ночном небе.

88. Все мы обречены упасть

Ящер кувыркался, тыча локтем в собственную задницу, и думал, что вот наконец и финал. Сожалений не было. Это хорошая смерть — с головы до ног во вражеской крови, со вкусом врага на зубах. Это слава. Скоро Балур сядет в преисподней вместе с Летти, и вместе они будут гонять мертвые души целую вечность.

Затем его объял рев, и мир заполнился челюстями. Красный выписал петлю, залетел снизу и мчался, разинув пасть, чтобы ухватить добычу в полете.

Покорность судьбе мгновенно оставила Балура. Этот бой еще не проигран!

Ящер прижал колени к груди, склонил голову, превратив свое массивное тело в подобие ядра, и, когда челюсти уже приготовились сомкнуться, он вмиг развернулся, растопырил руки и ноги.

Кулак ударил в ноздрю, нога — в нижнюю челюсть. Клыки лязгнули, сомкнувшись под животом. А самый кончик рыла ткнулся в пах. Балур сложился вокруг драконьего носа, воя от боли. Дракон фыркнул от неожиданности и злости, Балура подкинуло струей горячего воздуха, и ящер повис, зацепившись рукой за верхнюю губу, ощущая, как медленно соскальзывают мокрые от слюны пальцы.

Дракон мчался, Балур висел у него на носу. Дракон щелкнул челюстями — но ящера не достал. Тогда дракон глубоко вдохнул, наполняя огромные мехи легких. В темноту ударила струя огня. Жидкое пламя брызнуло рядом с кончиками пальцев Балура, и он почувствовал, как на них лопается кожа. Ящер заорал, стараясь удержаться. Но и огонь, и полет — уже чересчур. Дракон встряхнулся — и Балур полетел в ночи.

И уже не успел ничего сделать перед тем, как челюсти сомкнулись вокруг него.

89. Апофеоз

Клацнув, резцы сомкнулись — эмалированные прутья жаркой черной клетки. Непонятным образом Балур остался жив и цел в драконьей пасти. Тварь хотела его не сжевать, но проглотить целиком и потом ощутить, как несчастный барахтается в озере желудочной кислоты.

Балур отчаянно искал, за что бы зацепиться. Его когти скребли по зубной эмали. А драконий язык сокращался и трепетал под Балуром, подталкивая к зияющей глотке, едва заметной в глубине пасти.

Свободной, болящей от натуги рукой аналез ухватился за десну — а драконий язык хлестнул добычу, обвился вокруг нее. Заточенная стрелка — мертвый груз, он давит и гнетет.

Боги, с какой стати она еще в руках?

Боги святые, так она же в руках!

По языку пробежала мощная волна сокращения, и ящер полетел к глотке. И ошалело рубанул.

Секанул по самому корню языка.

Дракон завизжал от боли. Вся пасть задрожала, задергалась. В ее тесной пещере визг едва не выдавил мозг Балура через уши. Ящер зашатался, скользнул к глотке. Зубы раскрылись, хлынул свет. Балур увидел поле битвы внизу, а впереди — массивную тушу вулкана, ударивший в небо скальный кулак, тяжкий и черный в полуночной синеве. На Балура дождем полилась кровь.

Барахтаясь в слюнявой скользкости рта, Балур уперся ногами в гланды и ударил вниз, проткнул драконий язык. Тварь заорала снова. Болтающийся язычок хаотично дергался, ударял по щиколоткам, словно палица. Содрогания языка наконец вырвали стрелку из рук Балура, и тот внезапно оказался в такой же опасности, как и драконья ортодонтия. Язык метался, толкал тяжкое железо туда и сюда, ударял им, проделывая глубокие борозды в стенах плоти.

Ящер держался из последних сил. Пульсирующая глотка чудовища влекла и тянула. Дракон заревел опять. Теперь он летел вверх в футе от склона. Стукнуло — крыло врезалось в камень, — и от рывка Балур потерял равновесие.

Его кулак ударился о дергающуюся стрелку, еще торчащую глубоко в языке. Лезвие врезалось в ладонь, но аналез вытерпел боль. Сфинктер глотки сомкнулся вокруг ноги, резко потянул. Завывая, Балур схватился второй рукой за самодельный меч, дернул вбок и, ощущая, как разрываются под железом мышцы, рассек язык почти надвое.

— Балур! — заорал ящер в пещеру драконьего рта. — Мое имя суть Балур! Ты будешь знающим меня сейчас?

Новый вой ярости, боли и ненависти. За полуразомкнутыми зубами вертелся мир: синяя ночь, черная скала и красная магма. Теперь дракон и ящер летели над жерлом вулкана и глядели прямо в его лаву.

За спиной стало жарко. Причем уж слишком для вулканического жара на таком расстоянии. Балур понял, что дракон наконец отыскал способ выдернуть занозу изо рта. Когда из глотки в рот хлынет пламя, прятаться станет негде. Аналез изжарится и превратится в драконий обед.

Сфинктер расслабился, отпуская ногу. Снизу хлынул желтый свет. Мгновение Балур шатался на краю пропасти, заполненной лютым жидким огнем.

Но не поддался ей. И вместо того чтобы рухнуть вниз — напрягшись, во всю мочь воя, исторгая из души ненависть, горе и страх, — ящер ударил стрелкой вверх. Твердая сталь ударила в податливую сочную плоть нёба — и пробила ее.

Кровь хлынула водопадом, захлестнула драконью глотку, утопила заискрившее, обессилевшее пламя. Балур плевался и барахтался в кровавом потоке, стараясь вдохнуть. Руки сделались скользкими. Но ящер не отпускал рукоять. Он толкал ее выше и выше, ощутил, как острие встретило кость, утвердился, опершись на содрогающуюся глотку твари, и, ревя, в неистовом выплеске ярости распрямился в полный рост, вогнал стрелку до предела.

Сталь пробила кость и вошла в мозг.

Дракон замер. Полностью.

Балур провернул стрелку влево, дернул вправо.

Затем гравитация изменила ему, и невесомость завладела телом. Вогнанный в драконий череп меч остался единственной точкой опоры. Ноги поплыли, клацнули о зубы, челюсти расслабленно приоткрылись.

Дракон падал, безжизненный и обмякший.

Балур убил его! Убил дракона! Мать твою, по-настоящему убил дракона! Ящера захлестнула буйная радость, и дух воспарил наравне с телом.

Балур смотрел сквозь решетку зубов на кружащийся мир. Черный камень вулкана жадно потянулся к павшему зверю, и Балур глядел из одной пасти на другую. Словно нитка, перегнувшаяся на игле, дракон сложился, ударившись о край жерла, и, кувыркаясь, полетел вниз.

Гравитация вернулась, ударила, будто вздорная любовница, пришедшая домой поскандалить. Тряхнуло так, что поставило синяки, наверное, всем внутренним органам сразу. Стрелка выдернулась из черепа. Балура швырнуло туда и сюда, грохнуло о клыки, чья эмаль растрескалась, ободрала острыми кромками.

Затем, словно горный обвал, тело зверя бухнуло в магму. Стеной вздыбилась волна плавленой породы, будто монумент титанической гибели. Драконья голова подпрыгнула от удара о вязкую жижу. Балура швырнуло вверх.

На мгновение он наполовину высунулся из расслабленных драконьих губ — и увидел повсюду золото. Стены кратера испещряли огромные скальные полки, усыпанные толстым слоем сокровищ.

«Это и есть небеса, — подумал аналез. — Лол наградил меня!»

А потом Балур скользнул назад, в пасть, отчаянно заскребся, пытаясь выбраться, опять окунуться в мерцающее золотое сияние. Но, барахтаясь, он увидел: драконье тело лопается, извергая кровь и кишки. А с ними течет пламя. Огонь бежал из твари, стекал по чешуям, падал в магму. И она пенилась, скворчала, плевалась. Перед тем как окончательно скрыться в пасти, Балур увидел, что брюхо дракона разверзлось по всей длине, выплеснув поток огня, заливший все вокруг.

Мир вспыхнул красным, затем желтым, затем белым. Драконьи челюсти захлопнулись накрепко, запечатав Балура в кромешной тьме, — а мир вокруг взорвался.

90. Свидетель

Чуда изумленно глядела на Пасть преисподней, некогда логово Консорциума, а сейчас — место его упокоения.

Чуда видела, как Балур вцепился в красного дракона, как полетел в небеса, — и вместе со всей армией охнула, когда ящер сорвался и скрылся в драконьей пасти.

В этот миг кончилось все: надежды, мечты, планы. Все рассыпалось прахом. Кем бы ни был пророк сегодня — он мертв.

А потом — словно реальность, задумавшись, решила переиначить себя либо боги в конце концов решили плевать не на Кондорру, а чуть в сторону — дракон закорчился в небе и рухнул в жерло вулкана.

Войско застыло в нерешительности. Это победа? Они выиграли? Чуде было нечего им ответить. При всей учености — она озадачилась не меньше их.

Затем вулкан взорвался, забился в колоссальном геологическом оргазме. Ударная волна врезалась в Чуду, кинула в копошащуюся человеческую массу.

В глазах почернело. Чуда забарахталась, стараясь выбраться, вокруг истошно завыли перепуганные люди, невыносимостью звука помогая прийти в себя.

С неба летели булыжники и огонь, врезались в землю и солдат, пожирали жизни.

Чуда удвоила старания, силясь высвободиться, встать на ноги и удрать. В ушах звенело. Ноги и руки сделались ватные, не слушались. Слева, и справа, и внизу копошились, трепыхались, дергались. На шевелящемся слое рук и ног не найти опоры.

Огромная зазубренная глыба, такая черная на темно-синем фоне, неслась к Чуде — неизбежная, неотвратимая. Черный кулак смерти, направленный с небес.

«Но ведь именно я говорила им не грабить дурацкие храмы!» — в отчаянии подумала Чуда.

Все так ужасно и нечестно!

Глыба промазала на двадцать футов, шлепнулась, заскользила, обдала комками земли и грязи. Ноздри заполнил аромат жареного бекона.

Наконец Чуда высвободилась из копошащейся полегшей толпы, встала на ноги. Справа врезалась в землю еще одна вулканическая бомба. Чуда рванулась прочь, пригнувшись.

Но крики быстро утихли. Небеса умолкли. Лишь ровно, медленно рокотала лава, катясь по склону, вздымая пепел. Но кажется, хотя бы в эту минуту смерть больше не угрожала.

Чуда остановилась, поглядела на глыбу, едва не лишившую ее жизни. Хм, а это ведь не кусок породы и не сгусток остывающей магмы. Надо бежать. Возможен второй взрыв. Тут небезопасно. Но научное любопытство подавить непросто. Чуда снова втянула ноздрями воздух. Постойте… мясо?

Она подошла ближе, пытаясь разглядеть детали в мерцающем свете пожаров на поле боя.

И вдруг поняла, на что смотрит.

На огромную жареную голову дракона. Наверное, ее сорвало с шеи, выбросило из жерла и мгновенно запекло мощью и жаром взрыва.

Боги, целая голова! Перед Чудой — самая настоящая драконья голова. Целиком в ее распоряжении. Причем жареная! Можно обследовать. И даже попробовать на вкус. Боги, терпеть невозможно, скорее!

Чуда шагнула к голове, вытянув руки.

Голова содрогнулась. Челюсть дернулась.

Чуда отшатнулась, пораженная внезапным ужасом. Голову отсекли, но мозг не умер целиком! Невозможно и невероятно, но тварь еще жива, плененная в коробке зажаренного черепа.

Боги небесные, какое, должно быть, мучение!..

Голова дернулась снова. Чуда с трудом поборола дурноту.

И тут челюсти широко распахнулись, вывалился язык. А по нему, словно по ковровой дорожке, выложенной для императора-завоевателя, залитый кровью с головы до пят, держась за окровавленную часовую стрелку, выступил Балур.

Победитель.

91. После бала

Солнце встало над бойней. Повсюду валялись исковерканные тела. В воздухе висел смрад горелой плоти. Бухал и рокотал вулкан.

Балур вздрогнул и проснулся. Ему снилось золото. Гора, полная сокровищ и огня. Она тянула, норовила проглотить и пожрать. Да, утонуть в золоте — здорово…

Ящер стер засохшую кровь с левого глаза. Посмотрел на себя. Да, с головы до пят покрыт коркой засохшей крови. В затуманенный рассудок медленно пробились звуки. Похоже, вокруг буйно веселились.

Затем, разгоняя туман, медленно вернулась память. Дракон. Полет на его щиколотке. Драка за жизнь в гигантской пасти. Стрелка, вогнанная в мозг. Падение в вулкан. Мимолетный взгляд на немыслимые богатства. Потом — взрыв. Полет, ощущение запекающегося мяса вокруг. Падение, смягченное остатками драконьего языка. Усилие, раздвигание челюстей, выход наружу. Вой, вопли, радостные крики. Оружие, высоко поднятое над головой.

Потом, наступая на пятки обрывкам, какие Балур сумел выудить из памяти, принесся главный смысл.

Балур убил дракона. Сам. В одиночку. Дракон и Балур взлетели в небо и сошлись клык на клык, коготь на коготь. Два зверя яростно выдирали жизнь друг у друга. Аналез и дракон. И кто выжил? Кто устоял на ногах и ушел?

На задворках сознания суетилась тревожная мыслишка: золото пропало! Вулкан взорвался, сделав шлаком сокровища стоимостью в полмира. Но теперь это казалось сущей мелочью. Балура покрывала с головы до пят кровь врага. Никто не усомнится в победе!

О ней сложат песни. Славные песни.

Рядом лежала голова поверженного противника, черная, запеченная до хруста и пахнущая свининой. Балур съест ее потом, ощутит, как в него входит сила врага и превращается в ничто.

Поодаль, в озере свертывающейся крови, лежал труп желтого дракона с вырванной глоткой. Рядом валялась черная туша с выпотрошенным брюхом и рассыпанными вокруг органами. Бледные оголенные ребра торчали в небо. А вон там — тела бурого и зеленого, холмы мертвечины. На зеленом кто-то стоял и лупил труп дубиной, вымещая остаток злобы.

Конечно, драконьи трупы — далеко не единственные. На поле лежали тысячи человеческих тел. Некоторые — изувечены до неузнаваемости. Другие — и вовсе куча углей. Кого-то разорвали в клочья драконьи когти. А от некоторых остались вообще лишь мелкие прожеванные кусочки, разбросанные там, где они вывалились из вспоротого драконьего желудка.

А было еще два тела, лежащие в центре круга, описанного битвой.

Радость победы медленно угасла и стала горечью, пеплом во рту.

Балур сплюнул. Во рту и в самом деле был пепел.

Ящер попытался отвлечься, подумать шире, прислушаться к миру. Ба, там и вправду буйно веселились. За сотню ярдов во все стороны от жареной драконьей головы начинались выжившие. И их больше, чем ожидал Балур. Всего, наверное, с полсотни тысяч. По меньшей мере — сорок пять. Четно говоря, десять-пятнадцать тысяч трупов — поразительно низкая плата за победу, учитывая, с кем дрались. Похоже, внезапный всплеск издавна копившейся человеческой ярости оказался не по зубам Консорциуму. Конечно, драконы — истые машины разрушения. Но им не дали шанса прогреться.

Желание выживших отпраздновать — понятно. Льется эль, играют менестрели, народ подхватывает грубые припевы, все смеются и ликуют. Братаются те, кто еще вчера готов был порвать друг друга в клочья. Это все Балур мог понять.

Но присоединиться к пирующим — не мог.

Никто не хотел приближаться к драконьим трупам. Только одинокий безумец бил по мертвому зверю. Остальные держались поодаль, и потому Балур подошел в одиночестве к центру поля боя — месту, где сгорели фургоны и где свинец сподвиг армию Консорциума восстать на хозяев.

Балур в одиночестве пришел туда, где умерла Летти.

В точности ту самую точку отыскать было нелегко. Ящер остановился у пятачка, полного кровавой грязи, ошметков плоти, черного пепла. Рядом валялся свинец.

«Может, не совсем здесь, но в сути такое же место», — подумал ящер.

Он встал, не слушая криков веселья, и впервые в жизни тяжело и холодно задумался — о Летти, о своем племени, о том, что он теперь одинок в целом мире.

— Летти, я суть убил дракона, — сказал Балур пеплу. — Я ведь был говорившим и сделал. Я драконоборец. Такой работы ты мне никогда не предлагала.

Он словно наяву услышал, что она сказала бы на это:

«Дурак ты! Это потому, что я — не одержимая самоубийством кретинка».

Балур улыбнулся.

— Знаешь, а они судачат про тебя, — выговорили за спиной заплетающимся языком.

Ящер развернулся, инстинктивно хватаясь за молот. Но тот лежал на дне озера. А стрелка осталась торчать в черепе дракона.

А, это всего лишь Фиркин — тощий, грязный и пьяный.

— Их маленькие челюсти туда-сюда, туда-сюда. Знаешь, там столько туда-сюда, что точно подумаешь: сейчас отвалятся и улетят.

Фиркин искоса поглядел на ящера.

— Но тогда это назовут чудом, которое учинил ты. Точно так и скажут: чудо летучих челюстей.

Фиркин раздраженно затряс головой, словно пытаясь выгнать муху из носа. Хотя, принимая во внимание личность Фиркина, не исключалась целая колония мух у него в бороде.

— Так они скажут, что это я суть сотворил? — перефразировал утверждение Фиркина Балур.

Фиркин прокашлялся, сплюнул.

— Ну, разве не ты их пророк теперь? Гребаный здоровила. Народу нравится. Все твердят про размер, как будто он так уж важен. Я им говорю: мощная туша — это еще не все. Видал я в жизни, знаю, как оно. А они только про восемь футов, и все уже прямо подтекают, и языком туда-сюда. «Пророк то, пророк это…»

«Пророк. Они еще в сути считают меня пророком», — подумал Балур.

Надо отдать должное аборигенам Кондорры. За свои иллюзии они цепляются с удивительным слепым упорством, почти достойным восхищения.

— Билл суть был пророк, — сказал ящер. — А теперь он пребывает мертвым.

— Билл? — вопросил Фиркин, странно глядя на Балура.

— Ну этот, суть высокий для вас, розовых кусков мяса. Благословенный способностью выдавать охренительные планы. Тот, который суть украл мое убийство Мантракса. Тот, который бывал ходивший и предсказывавший всю проклятую заваруху.

— Заваруху? — удивленно спросил Фиркин.

— Да! — прорычал Балур, быстро теряя терпение от расспросов. — Мертвецы. Мертвые друзья. Кровь повсюду. Это и суть, по-моему — классическое определение заварухи.

— Я знаю Билла, знаю заварухи. Надо же! — огрызнулся Фиркин с неожиданной свирепостью. — Ой, гребаный я, несчастненький ящер, застрявший в долине, которая всего-то меня боготворит! Ой же бедный я вдоль и поперек!

Старик откашлялся и сплюнул.

— Я знаю горе! Ты, махатель соплями, знай: я терял целые бутылки виски! Я знаю такую боль, какой ты не поверишь. Но яйца по-прежнему в моих штанах. Я не знал, что ты отдал свои подружке. Наверное, она отдала их Биллу, чтоб он смог ее хорошенько потрясти?

Свое состояние Балур — конечно, после изрядной выпивки, ведь какая без нее характеризация? — охарактеризовал бы как «хрупкое». А дерьмо Фиркина с трудом переносилось и в лучшие времена. Нынешние такими определенно не были.

Ящер в два шага подступил к Фиркину, схватил за шею и оторвал от земли.

— Ты, какашка, суть слушай! Я был теряющим сегодня свое племя! Я суть скорблю по племени. И я суть не выше того, чтобы сломать тебе шею.

— Бедненький, такой одинокий! — хихикнул Фиркин. — И я бывал одинокий однажды. Оно тянулось будто полтысячи лет. Но в памяти о том — туман. Я почти всегда был пьяненький. Я тебе говорил, что это абсолютно гениально, когда ты пьяный?

Несмотря на болтающиеся в воздухе ноги, Фиркин, кажется, не обращал на стиснувшую горло руку никакого внимания.

— Но не думаю, чтобы я спьяну убивал драконов. И обожания многих тысяч народу тоже не помню. Вообще обожания не помню. Хотя, наверное, я платил за него пару раз. Тут тяжело знать наверняка. Хотя, возможно, оно и объясняет, куда подевались деньги. Или невозможно. Деньги — гениальная штука. Даешь пару кусочков меди, а тебе — выпивка. Выльешь ее в себя — и тебе на все плевать. Ты пробовал выпивку?

— Я пробовал выпивку, — прорычал Балур.

— Не уверен, — сказал Фиркин, пытаясь кивнуть, но крайне неудачно. — Ты ж такой слабочленный малютка-плакса!

Балура поразило столь наглое хладнокровие. Он уронил Фиркина и поглядел на него, словно на больное бешенством животное.

Мать же его, как он мог сказать такое? Причем с чужой рукой на шее, готовой в мгновение его удавить.

Балур снова потянулся за молотом, не нашел его и снова выругался. Ладно. Фиркина можно прикончить и голыми руками. И даже получить большее удовольствие, чем от оружия.

— Племя! — заорал старик. — Значит, у тебя нет племени?

Фиркин попятился. Даже он уже мог различить уровень опасности.

— Ты хнычешь, потеряв племя из одного человека? И чему они вас там учат в Аналезианской пустыне? Считать до количества пенисов у мужчины?

Балур отметил, что в этих воплях была некая вдохновенная, восхитительная дерзость. Потому он решил с гордостью выдрать из спины Фиркина становой хребет и им содрать с несчастного кожу.

— Ты кретин, у тебя же племя в полсотни тысяч! — завопил Фиркин, когда ящер встал над ним, будто скала. — Ты потерял одну — а нашел каждого идиота этой долины! Дятел, ты же теперь племенной вождь номер один! Ты скажешь: «Эй, племя!» — и они в один голос заорут: «Пророк нашего племени, мать твою, так точно!» Ты скажешь им делать племенные вещи, они узнают, что это такое, и обязательно сделают. Малыш, да они теперь все — племя. Племя пророка. Тебя. Тупого тебя, но всем наплевать, потому что вся эта пророческая хрень…

Фиркин заметил, что сиюминутная смерть ему уже не угрожает, немного стряхнул с себя пыль и добавил уже спокойнее:

— А еще потому, что мертвые драконы.

Балур заколебался. Он посмотрел на обитателей долины Кондорра, пьяных от победы и драконьей крови — как и положено хорошему племени.

— А почему они думают, что я суть их пророк?

Фиркин возымел наглость выглядеть рассерженным.

— Когда пять здоровенных древних кожистых засранцев летят с небес и все жгут, а народ стоит, придерживая штаны, чтобы внезапный навоз не вывалился наружу, — один огромный ублюдок вдруг ревет так, будто у него стояк, которым можно заколотить дракона до смерти. А люди замечают такие вещи.

Фиркин глубокомысленно кивнул.

— Уж я-то знаю, ибо я сведущ в путях богов и людей.

Ярость Балура разгорелась снова.

— Ты настолько же святоша, насколько я пророк! Если пророк хоть когда и был по-настоящему, то теперь он суть очень жареный и хрустящий.

Будучи на три фута ниже Балура, Фиркин умудрился посмотреть на ящера сверху вниз.

— Люди говорят, что ты пророк, — назидательно сообщил старик. — Ты говоришь, что ты не пророк. Это один голос. А у них — пятьдесят тысяч. По счету голосов — ты пророк. Вот тебе демократия.

Терпение Балура лопнуло.

— Это дерьмо! Причем суть последнее дерьмо, которое я чую, если не считать того, которое ты сделаешь от страха при твоей смерти посредством меня или от непроизвольного сокращения кишок после твой смерти посредством меня! А это случается.

Да, Балур видел такое своими глазами. И по правде говоря, не хотел узреть снова.

— Так ты, мать твою, хочешь иметь свое гребаное племя или нет? — прошипел Фиркин.

Чем снова приструнил ярость ящера.

Пятьдесят тысяч, хм. Конечно, всего лишь людей. Но ведь пятьдесят тысяч. Ну по крайней мере сорок пять. Но все — его племя. ЕГО. Аналез сможет многое с сорока пятью тысячами солдат. Очень многое…

И чего? Хорошего или плохого?

Трудно сказать. Но вот упорно кажется, что будет весьма интересно.

Но Летти…

Она мертва. Его племя — мертво. Аналез без племени — мертв.

Но ведь Балур и раньше оказывался без племени. И умирал в пустыне. А потом отыскал новое племя.

— Иди со мной! — терпеливо вздохнув, величественно изрек Фиркин. — Поприветствуй свое племя. Своих людей. В общем, просто своих.

И Балур пошел. Хотя здравый смысл и протестовал. Но что он предлагал взамен? Умирать? Скорбеть, плакать, тонуть в слезах? Но до каких пор? И что потом? Выждать, пока всем станет наплевать?

А людям совсем не было наплевать. Они радостно завопили, завидев его. Они ревели, выли, орали и выкрикивали:

— Пророк! Пророк! Пророк!

Мир затрясся от крика. А когда Балур приблизился, они умолкли, отпрянули. Преклонили колени и склонили головы.

Ящер остановился посреди толпы. Насколько он мог видеть, повсюду мужчины, женщины и дети опустились на одно колено и уставились в землю. Стоял лишь Фиркин. Он раскинул руки, обернулся, и по его лицу расползлась улыбка. И смысл ее был ясен донельзя.

— Гляди, что я даю тебе.

Балур поглядел на трупы драконов, на место, где умерли Билл с Летти, превращенные в жалкие кучки пепла.

А чего бы Летти по-настоящему хотела для своего Балура?

«Ты, большая тупая ящерица, ничего ты не понимаешь! Конечно же, шлюху, пива и хорошую драку», — сказал голос Летти в его памяти.

«А как насчет армии?» — осведомился ящер у голоса из преисподней.

«Тоже неплохо», — согласился тот.

Несколько часов спустя его отыскала Чуда. Он сидел в прежней палатке Билла, которую где-то откопали и поставили вокруг Балура восторженные поклонники. Ему нашли и трон, и драконий рог с элем. Кто-то уже искал шлюху, а насчет драки — так ее найти совсем просто. В этом Балур не сомневался.

Чуда откинула полог у входа, перед которым ящер поставил охранников — здоровяков из армии Консорциума, вооруженных алебардами. Балуру нравилось, когда их живописно смыкали крест-накрест, перекрывая дорогу непрошеным гостям. А за палаткой Балур посадил одного грифона — уж больно эти звери внушительно выглядели.

Но хотя он и сделался могучим вождем, вскочил и бросился к Чуде, крепко облапил ее, поднял. Он и сам поразился тому, насколько рад увидеть ее. Но ведь она шла по этой заварухе с самого начала, локоть к локтю.

— Чуда! — заревел он и добавил, глядя на испуганных охранников. — Эля! Много больше эля!

В его крепких объятиях Чуда вежливо прокашлялась. Балур слегка смутился и поставил ее наземь.

— Так я обрадовался тебя увидеть, — пояснил он виновато, но тут же подумал, что пророку объясняться не нужно. — Меня суть возбудило видение происходящего, — сообщил он охранникам и снова поймал себя на том, что объясняется, а это не по-пророчески.

— Эля! — заорал он, подводя черту сомнениям.

Чуда, как могла, привела в порядок свою одежду. Она по-прежнему была в платье торговки, теперь порванном и запятнанном.

— Кажется, ты хорошо устроился, — заметила она.

— Эти люди — мое племя. Как оно в сути получается, я их пророк. И я оттого бываю удивленным не меньше, чем все остальные. Но оно суть очень удобно.

Чуда приняла сообщенное спокойно и без возражений. Балуру понравилось.

— Билл? — равнодушно спросила она. — Летти?

Солнечное настроение ящера померкло.

— Они не смогли, — спокойно ответил он.

Похоже, известие поразило Чуду.

— Ох!.. Я не ожидала… оно казалось… он был таким уверенным.

— Ну да, — подтвердил Балур. — Он же, в конце концов, суть пророк. Я это видел собственными глазами.

Затем Балур рассказал все: и как фургоны неслись сквозь армию Консорциума, преследуемые драконами, как вырвались на поле, как драконы окружили, подожгли и как свинец посыпался наружу. И как все началось…

— Погоди, — перебила Чуда. — Свинец?

— Да. Оттого взбесилась армия Консорциума. Совсем ошалела. Как он и говорил. Как предсказывал!

— Свинец? — переспросила Чуда.

— Да, — повторил Балур с легким раздражением. — Это не суть главным обстоятельством. Армия взбесилась. А Билл предсказал…

— Свинец?! — снова переспросила Чуда, вложив в голос целую гамму недоверия, сомнения и отрицания.

Балур воздел руки к небу.

Чуда покачала головой.

— Ты уж меня извини, но это полная бессмыслица. Золото нельзя превратить в свинец — ни алхимически, ни магически. Такого не бывает. Это невозможно.

— Невозможно? — осведомился Балур, прищурившись. — Ты хочешь сказать — оно суть чудо?

Чуда заколебалась, но затем решительно затрясла головой.

— Нет, это не чудо. Это просто… в общем, невозможно, и все.

— Ну, — сказали у входа в палатку, — есть вероятность, что я таки все вам объясню.

Балур развернулся. И замер.

Мир застыл.

И большей частью он перестал казаться имеющим смысл.

Ухмыляясь, в палатку вошел Билл.

92. Извинения и объяснения

Как видел ящер, выражение на лице Билла лучше всего описывалось словами «самодовольная ухмылка». Спустя секунды мнение ящера чуть изменилось. Ухмылка была того сорта, какой можно согнать с лица только силой. Балур шагнул навстречу, чтобы именно это и сделать.

Но за спиной Билла в палатку скользнула Летти, криво усмехнулась и выговорила:

— Эй!

Балур и опомниться не успел, как уже сжимал ее медвежьей хваткой, а Летти вопила, что он поломает ей ребра.

— Ты суть живая! — заорал он.

— Идиот! Если не отпустишь, то ненадолго! Отпусти!

Она слегка посинела, поэтому Балур исполнил просьбу. Но чувств еще не выплеснул. Он поглядел на Чуду и заорал:

— Она суть живая! Они оба суть живые!

Но хоть он и орал изо всех сил, все равно не мог вылить дикий потоп эмоций. Только что была пустота — и вдруг снова полно и хорошо. Вдруг вернулась часть тела, которую ящер посчитал утерянной навсегда. Он подумал, что от улыбки у него сейчас голова развалится пополам. И плевать на это!

— Да, — осторожно подтвердила Чуда, внимательно осматривая лица новоприбывших, словно в поисках изъянов и фальши. — Но я очень хочу знать — как?

На лице Билла снова появилось самодовольство. Но теперь оно не раздражало Балура. Ящер положил обширную ладонь на плечо Летти и не снял, даже когда ее колени слегка подогнулись.

— Ладно, — согласился Билл. — Я скажу как.

— Ты скажешь как, — подтвердила Чуда.

На взгляд Балура, она сейчас очень походила на разочарованную и раздосадованную маму аналезианского выводка. С чего тут досадовать, ящер решительно не понимал.

— Так вот… — начал Билл.

Балур готов был поклясться: Биллу не терпится рассказать — но он побаивается. Наверняка не хочет выслушать много приятного за то, что водил всех за нос. Оттого Балур решил, что имеет моральное право вколотить голову Билла в плечи после всех и всяческих объяснений.

— Так вот, — продолжил Билл, — очевидно, что план был сложнее, чем я рассказал вам. Но в свою защиту скажу, что, когда я придумал план, мои ноги были завалены кишками шпиона, и оттого я сделался чуточку параноиком. Если бы Консорциум прознал хотя бы о части настоящего плана…

Билл видел выражения на лицах компаньонов. Симпатии в них было немного. Совсем.

— Послушайте, — выговорил он умоляюще, — Летти из-за этого уже выколотила из меня целую гору дерьма.

Летти кивнула. Балур с нежностью взъерошил ей шевелюру.

— Если сделаешь это еще раз, я отрежу твою лапу и смастерю из нее плевательницу, — предупредила Летти.

Балур счастливо улыбнулся.

— Клянусь, я по-настоящему боялся шпионов, — заявил Билл.

Экивоки начали утомлять Балура.

— Будь остановившим вокруг да около и стань объясняющим, как ты живой, пока я тебя не сделал мертвым, — прорычал ящер.

— Ну, все вы знаете кусочки общей картины, — продолжил Билл и затем указал на ящера. — Ты же знаешь, я пришел к тебе и сказал, что передумал насчет маневра, и нужно мобилизовать всю армию для настоящей атаки. Ты же, наверное, заподозрил, что я ходил и к другим и говорил про перемены в плане.

— С какой стати мне суть заподозрить о том? — возразил Балур, которому гипотеза Билла показалась логически ущербной.

Тот умоляюще взглянул на ящера. Но прежде чем Балур успел взъяриться, обвинить и объяснить, что подразумевать такое может только идиот в разговоре с идиотом, Летти пресекла будущую дискуссию замечанием:

— Я все еще не понимаю, зачем было нападать по-настоящему. И почему ты не рассказал мне заранее.

— Да из-за шпионов! — воскликнул Билл, шокированный тем, что приходится объяснять снова. — У нас собралось так много народу, что никто не узнавал даже пророка. И как мне распознать шпионов? Того, у палатки, мы нашли лишь потому, что он оказался совсем никудышный. А если были и получше? Когда мы с Летти ушли в чужой лагерь, то оказались среди врагов. Из-за того же я и сказал Балуру атаковать по-настоящему. Ведь если бы шпион подслушал про наш обманный маневр, армия Консорциума не поддалась бы на уловку и мы не смогли бы угнать фургоны с деньгами. Однако если вражеское войско идет вперед по-настоящему, на это нельзя не обратить внимание.

— А почему ты не сказал мне этого на пути от нас к их лагерю? — слегка прищурившись, спросила Летти.

Этот легкий прищур, неизменно предвещающий убийство, Балуру всегда казался обворожительным.

— Э-э, ну… в общем, я думал, тебе не понравится та часть плана, где я посоветовал Чуде предать нас.

— Посоветовал что?!

Летти выглядела так, будто ее неминуемый взрыв устыдит десяток Пастей преисподней со всеми их попытками буйно извергнуться.

Балур глядел то на Билла, то на Чуду и размышлял, кого убить первым.

— Но ведь сработало! — возопил Билл, изо всех сил изображая праведное возмущение незаслуженной обидой. — Мы все здесь, живые. А драконы — мертвые. Вспомните об этом перед тем, как осуждать меня!

Балур поскреб темя.

— Ну ладно. Будь же объясняющим мне, зачем ты сказал Чуде предавать нас. А ты, Чуда, будь объясняющей, зачем ты предавала нас.

Чуда решительно и честно посмотрела ему в глаза.

— Я поступила так по приказу Билла.

— Он суть приказал тебе идти и делать себя торговкой, — огрызнулся Балур. — Тебе не было невозможно сказать ему «нет», и ты думала про «нет». Потом он суть говорит тебе только прикидываться торговкой, а на самом деле предавать нас, и вдруг ты не думаешь про «нет»?

Наконец-то Чуда потупилась. Затем глянула зло на ящера, вынудившего ее признаться.

— Он сказал, что это позволит мне изучить их вблизи. И поможет ему спасти всех.

— И это спасло! — вставил Билл.

— На этом поле — десять тысяч мертвецов! — крикнула ему Чуда.

— И пятьдесят тысяч живых, — сказал он, решив быть столь же упрямым, как она. — С таким счетом моя совесть легче перышка.

— Ты осел, я думала, это благородное самопожертвование! Ты отдаешь свою жизнь в обмен на жизни всех остальных!

— Ты слушала меня хоть немного? — возопил он, воздев руки к небу. — Ты всерьез считаешь, что Консорциум позволил бы уйти хоть кому-то из нашего войска? Даже если драконы по непонятному капризу и решили бы отпустить народ, мы обрекли бы долину на бесконечные годы насилия и гнета. Драконы должны были умереть. И вот они мертвы. Не хочу хвастаться, но мертвы они из-за моего плана! Который сработал!

Балур подумал, что Билл недоговаривает.

— Ладно, — согласился ящер. — Ее я понимаю. А вот тебя — нет.

— Мне было нужно разозлить их, выманить из логова, — объяснил Билл, с преувеличенной четкостью выговаривая слова, притом нарочито медленно, что Балур, честно говоря, нашел очень невежливым. — Мне нужно было, чтобы они показали себя. Потому я сказал Чуде, что ее, скорее всего, схватят и потащат к драконам. И я попросил ее в этом случае передать все мои оскорбления в адрес драконов. А когда она услышит звуки битвы, сообщить, что я краду золото.

Чуда кивнула и выговорила уже с меньшей злостью:

— Так и в самом деле случилось.

Билл кивнул в подтверждение очевидного.

— И это было идеально, потому что мы с Летти весь день рассказывали про фургоны с казной, в которых на самом деле свинец.

Балур поднял руку. В его голове картина все еще не сложилась.

— Ты суть придумал так, чтобы драконы нарочно кинулись на фургоны?

— Э-э, хм, — изрек Билл, чья самоуверенность слегка поблекла.

— Именно на этом месте я ему вломила, — меланхолично сообщила Летти. — Потому что да. Ничего не сказав, он заставил меня лезть на фургон, хотя знал, что на меня кинутся пять драконов.

— Ну, я ожидал твоих возражений и по этой части плана, — пояснил Билл. — Но я посчитал, что ты прямиком двинешь к безопасности в рядах своей армии, а не бросишься во вражеский тыл.

— О да, конечно, каждый вор только и хочет оказаться в гуще безнадежной битвы, — заметила Летти, картинно закатив глаза.

— В общем, драконы нас развернули, так что все вышло неплохо.

— Не заставляй меня снова надирать тебе задницу.

У Балура заболела голова.

— И зачем тебе суть ехать назад, к нам? — спросил он.

Билл нетерпеливо тряхнул головой, будто поражаясь тому, что до кого-то еще не дошло.

— Чтобы все увидели, как драконы пышут огнем на фургоны!

— Ты хотел, чтобы все увидели твою смерть?

— Нет, — ответил Билл и вздохнул. — Я хотел, чтобы все увидели, как драконы жгут фургоны с казной. Это важно. Из-за свинца.

Балур решил, что в общем-то объяснение ему не так уж и нужно и лучше попросту проломить Биллу голову. И сжал кулаки.

— Ох, стойте! — закричал Билл, воздев руки. — Я совсем забыл. Извините! Конечно же! Я такой идиот!

Балур глянул на Чуду — а как отреагирует она? На ее костяшках плясали огоньки. Ящер кулаков не разжал, но с приближением к Биллу решил погодить.

— Мы сказали всем, что драконье пламя превращает золото в свинец, — сообщил Билл.

— Но оно не превращает, — быстро сказала Чуда.

— Конечно нет. Но ведь солдаты этого не знают. Они знают лишь то, что все говорят про недостачу золота у драконов, а объяснение, которое у всех на языке, — превращение золота в свинец из-за драконьего огня. Затем мы выгоняем фургоны в поле, и все видят, как драконы плюют огнем на золото. А потом все видят свинец. То есть вдруг исчезает главная причина, по какой собралось войско Консорциума. Все понимают, что их бессовестно кинули засранцы-драконы. Но все уже знают и то, что крылатые чудища смертны, — благодаря черепу, который наши весь день таскают перед строем. Все готовы к драке. Все взвинчены. И когда видят и драконов, и их обман — начинается веселье.

— Но вы же были управляющими теми фургонами, — сказал Балур. — Драконы их уничтожают, и все в сути видят твою смерть тоже.

— Что мне показалось разумным, — развил наблюдение Билл, — поскольку лучший способ прекратить настойчивые поиски — это умереть пред желающими тебя отыскать.

— Но если бы ты умер, то и оставался бы суть мертвым, — настойчиво сказал Балур.

— Да, — согласился Билл.

— Но ты не мертвый.

— Да, — снова согласился Билл.

— И это снова подводит нас к вопросу «как», с которого и началась дискуссия, — подытожила Чуда.

— А-а, ну конечно. В общем, если лошадь взбесилась от страха и ее направляют в рассерженную армию, а следом несутся драконы, то рано или поздно становится ясно: лошадь будет нестись сама и ею больше не нужно править. Тогда можно спрыгнуть, и пусть все идет своим чередом.

— Именно потому и следовало рассказать мне о гребаном плане! — сказала Летти с таким пылом, что его хватило бы на прожарку изрядного бифштекса.

Острое чутье Балура снова обнаружило недосказанное.

— А если ты суть не знала о плане, как была узнающей, когда прыгать? — осведомился ящер у Летти.

— Потому что этот осел, — сказала Летти, тыча большим пальцем в сторону Билла, — прыгнул на мой фургон, стащил меня с него и своим телом смягчил мое падение. Это единственная причина, по какой он еще жив, — добавила Летти чуть менее свирепо.

— Но ведь сработало, — заметил Билл, пожимая плечами.

— Осел! — сказала Летти.

Но Балур видел: она улыбается.

Чуда, однако, не улыбалась совсем.

— Сработало? — обиженно усомнилась она. — То есть ты запланировал, что Балур обвалит дракона в кратер и уничтожит все золото, о котором ты так беспокоился?

Балур самодовольно ухмыльнулся, затем пытливо глянул на Летти. Та закатила глаза.

— Ну ладно, — сказала она в ответ на его оскорбленный взгляд. — Я согласна: прилететь на драконе в вулкан, а затем выйти живым и здоровым, оставив дракона трупом, — это весьма впечатляюще.

— Я не вышел, а вылетел в печеной драконьей голове, — уточнил Балур. — Это суть именно то, что барды зовут гребаным героическим эпосом.

— Гребаные барды, — подытожила Летти, пожав плечами.

Ухмылка Балура опять стала серьезной угрозой целостности его головы.

— Честно говоря, как раз это и не было частью плана, — признался Билл.

— В самом деле? — усомнилась Чуда, изобразив такое удивление, что брови едва не покинули лоб.

— Никоим образом — лишь намеком либо предположением, — заверил Билл.

— Ты рассчитывал, что мы сможем зайти в вулкан и унести все до последнего пенни? — задала наводящий вопрос Летти и метнула в сторону ящера очень недобрый взгляд.

Билл кивнул снова.

Но все же продолжал неприлично ухмыляться. И Летти вовсе не была взбешена настолько, насколько Балур ожидал бы в такое время и при таких обстоятельствах.

Впрочем… Летти может казаться спокойной и милой, если она уже приставила нож к спине ничего не подозревающего бедняги и готовится вырезать что-нибудь важное. Она однажды едва не выкинула такой трюк с Балуром, хотя он не совсем помнил подробности, будучи мертвецки пьяным.

Но — нет. Судя по глазам Летти, сейчас ничего подобного.

— Что суть происходит? — осведомился Балур.

— И в самом деле, что? — поинтересовалась она.

Балур подумал, что когда-нибудь ей стоит выучиться тому, как получше изображать невинность.

— То, чего ты суть не договариваешь, — пояснил ящер, снова обуянный нетерпением.

— Пр-равильно, — томно изрек Билл, чье самодовольство опять всплыло на поверхность, словно труп, отвязавшийся от прицепленного груза. — В общем, о свинце.

— Пламя драконов не превращает золото в свинец, — сказала Чуда.

— Нет, не превращает, — согласился Билл. — Я думал, мы это уже обсудили.

Балур хрустнул пальцами. Громко.

— А почему бы нам всем не выйти наружу? — быстро выговорил Билл и откинул полог.

Балур вопросительно взглянул на Летти.

— Не беспокойся, — посоветовала она, кивая, — тебе понравится.

Они вылезли наружу. Солнце стояло в зените. Ветер переменился. Дым из Пасти преисподней летел прочь, стелился к горизонту, оставляя чистое небо над головой. Отовсюду доносился развеселый гомон. Люди праздновали.

А у палатки стояли два купеческих фургона Чуды, покрытых цветастыми шелками. Мужчина с суровым лицом, незнакомый Балуру, сидел на козлах и держал в руках поводья.

— Каттак? — спросила Чуда.

Тот посмотрел на нее и дернул себя за чуб.

— Да, он, — подтвердил Билл. — Знаешь, после того как ты нас познакомила, мы с ним разговорились. И я попросил его собрать несколько тонн свинца за пару дней. Когда он устал чертыхаться и обзывать меня сумасшедшим, то принялся за работу и успешно ее сделал.

Билл улыбнулся Каттаку. Тот снова подергал чуб.

— А потом Каттак с Чудой привезли в лагерь Консорциума два фургона, замаскированные под купеческие и полные свинца.

Балур посмотрел на фургоны, занялся арифметикой в уме.

— Вы суть никак не могли перетащить несколько тонн свинца из своих фургонов в другие, перед тем как напали драконы, — заключил ящер.

— Это правда, — согласился Билл, ухмыляясь снова. — Но перенести шелковые тенты с одних фургонов на другие оказалось очень легко.

Очевидно Каттак намек понял: он сунул руку за спину, ухватил шелк и потянул. Оторвался большой кусок. За шелком была солидная деревянная стена, выкрашенная в черное и окованная железом.

Челюсть Балура медленно отвисла.

— Видите ли, Каттак уже немало пошпионил для нас и знал в точности, как выглядят фургоны с казной Консорциума, — продолжил Билл. — Потому он без труда соорудил копии. Затем мы загрузили их краденым свинцом, замаскировали шелком и загнали в лагерь Консорциума. Когда всех отвлекло нападение нашего войска, Каттак перенес шелковые тенты с наших фургонов на фургоны с казной. Мы с Летти залезли на поддельные фургоны и помчались жечь их драконьим огнем, вовремя спрыгнули и спрятались. А Каттак вывел настоящие фургоны подальше и тоже спрятался. А когда все утихло, мы явились сюда.

— Ага, суть фургоны, — выговорил Балур и облизнул губы. — Они пребывают полны всем тем золотом, что Консорциум собирался платить пятидесяти тысячам солдат?

Ухмылка Билла сделалась самодовольной до отвращения, но Балуру теперь было на это решительно наплевать.

— Да, у нас получилось, — подтвердил Билл. — Мы надрали зад драконам. Мы украли так много их золота, что можем написать: «Драконы, идите лесом» — восьмидесятифутовыми буквами по всей этой равнине.

Он обвел друзей ликующим взглядом и подытожил:

— Мы богаты!

93. Еще кое-что

Были радостные вопли. Были торжествующие крики. Были танцы и песни.

Чуда ускользнула от всеобщего ликования. Что ж, она искренне радовалась за людей. И неохотно призналась себе, что Билл в общем-то оказался прав. Его план сохранил больше жизней, чем любой возможный другой. Но присоединяться к празднующим не хотелось. Слишком уж близко драконьи трупы. И зовут необоримо.

Чуда подошла к одному, распугав тучу воронья. Вонь разложения уже густо висела в воздухе. Чуда провела пальцами по краю открытой раны, прослеживая оголенную артерию, сразу размещая увиденное на соответствующей полке памяти, чтобы описать позднее.

Увы, так много дракона и так мало времени…

Чуда залезла во вспоротое брюхо, скользя подошвами по мясу, проследила за большой веной, подсчитала ее ответвления, попыталась различить мускулы, сквозь которые она проходила. Работая, Чуда едва унимала дрожь возбуждения в руках. И подумала, что теперь чуть лучше понимает веселье других.

Через несколько ярдов Чуда обнаружила, что путь вены перегорожен комком затвердевшей магмы. Весь труп обсыпали выброшенные вулканом, остывающие куски черного камня величиной от булавочной головки до яблока. Она аккуратно сняла кусок, стараясь не повредить ткани под ним.

Чуда уже хотела его выбросить, но ее взгляд вдруг привлекла странность — желтый взблеск. Чуда заколебалась и решила осмотреть камень тщательнее, протерев его подушечкой большого пальца.

Из-под слоя грязи проступило золото. На ладони лежал, тускло поблескивая, небольшой слиток. Красота, такая неуместная на поле боя.

Чуда медленно, затаив дыхание, обвела взглядом равнину. Комки магмы валялись повсюду. Вулкан рассыпал их широкой дугой, медленно истончающейся к западу от Пасти преисподней.

Золото не рассыпалось в пыль от взрыва. Золото не подхватил неведомый бог, не унес на небеса. Золото расплавилось, перемешалось с камнем — и разлетелось по всему полю битвы.

Тонны его медленно забивали в грязь толпы гуляющей пьяной солдатни. Стоя в трупе дракона, Чуда повертела слиток в пальцах.

Она не гордилась совершенным ею в Кондорре. Но, оглядываясь назад, на весь ход событий, можно, не кривя душой, утверждать: Чуда выехала на полевые исследования изучать драконов и выжила. Она увидела их вблизи, обследовала их трупы. Она может взять образцы и расспросить людей, имевших дело с драконами. У Чуды есть уже более чем достаточно материала на исчерпывающую книгу о драконах. А когда Чуда вернется в Тамантию, станет самой знаменитой из живущих тавматобиологов. Долг доброты будет оплачен. Милосердие — вознаграждено.

Возможно, кто-нибудь вообразит финал и посчастливее. Но Чуда была реалисткой. Нынешний ход событий ее вполне устраивал.

Она подумала про Летти, Балура и Билла. Они сейчас пьют и танцуют — как все. Разве чуточку больше золота добавит им счастья? По опыту Чуды, слишком много богатства не идет людям на пользу.

Потому, поколебавшись, она сунула слиток в карман и вернулась к работе.

94. Суть делаться лучше

Биллов день проходил безмятежно, сонно и счастливо и был заполнен в основном лежаньем на травке, с головой Летти на груди и с кружкой пива в руке.

— Итак, — сообщил Билл Балуру, когда солнце коснулось гор на дальней стороне долины, — теперь пророк — ты?

— Но ты же суть мертвый, — поделился наблюдением ящер, пожимая плечами. — Кому-то надо занять место.

Билл слегка усомнился в логичности утверждения. Впрочем, было совершенно логичным и то, что он больше не пророк. Разжалование из пророков Билл перенес радостно и с легкостью. И надеялся так же переносить и дальше.

— Так что — вот она, — сообщила Летти.

— Кто? — поинтересовался Балур, изрядно глотнув из кружки с элем.

— Твоя лучшая жизнь, ради которой мы пришли в Кондорру. Ты заделался пророком. И что, доволен?

— Честно говоря, затея иметь лучшую жизнь, — задумчиво изрек Балур, — суть намного более твоя, чем моя. Я пребывал счастливым, просто убивая народ за деньги.

— Точно так говорили большинство религиозных вождей, каких я знала, — заметила Летти.

Билл решил, что если он сейчас сменит тему, то избавит себя от ночных кошмаров.

— А как насчет тебя? — спросил он у Летти. — Кем ты собираешься стать с новоиспеченным богатством?

Она глянула на Балура. И сразу отвела глаза, уткнувшись в кружку с элем.

— Это суть в порядке, — спокойно заметил Балур. — Я понимающий. В Аналезии иногда бывает время, когда племя разрастается и пустыня не может его прокормить. Тогда мы бываем собирающими в одно место всех слабаков, которых суть более не хотим своим племенем, и выпихиваем их найти собственное место жизни. Или, чаще, смерти.

У Билла появилось странное ощущение, что эта история, по замыслу ящера, должна тронуть нежные струны души.

— Значит, наше племя из двоих стало чересчур большим для этих мест? — осведомилась Летти.

— В моем племени сейчас суть пятьюдесятью тысячами больше, — сказал Балур, пожимая плечами. — И я не уверен, что там пребывает место для балласта вроде тебя.

Летти немного задумалась, затем улыбнулась и обняла Билла.

— Лично я всегда считала, что для племени двое — самое лучшее количество.

Если бы Билл скончался в ту же секунду, то посчитал бы жизнь прожитой не зря.

Но он не скончался. Он увидел идущего к нему Фиркина, и солнечное безмятежное счастье спряталось за тучей.

— Вот же дерьмо! — пробормотал Билл.

Если кто и не был убежден, что Билл как пророк умер окончательно и бесповоротно, так это Фиркин. Он-то наверняка предпочитал видеть пророком Билла, которым намного легче понукать, чем огромным ящером.

— Доброго завтра, — приблизившись, выговорил Фиркин заплетающимся языком и взмахнул бурдюком. — Но погодите… разве завтра?

Он поглядел на бурдюк.

— Это не завтра, а вино.

Он приложился, запрокинув голову. Потом вытер губы.

— Определенно — вино.

Он осмотрел всех, прищурился, наклонил голову.

— Билл, доброе утро! — изрек Фиркин и шлепнулся задом на траву.

— Добрый вечер, Фиркин, — отозвался Билл.

— Утомительное оно дерьмо — быть голосом пророка. Орать столько надо, — поведал Фиркин и потер глотку. — Иссыхаю совсем.

Он приложился к бурдюку снова.

— Ну да, — согласился Билл и в это мгновение ощутил себя странно одиноким.

Похоже, никто не собирался его спасать.

— Э-э, ммм, — выдал он, подыскивая нужный ракурс, — а как там пророк?

— А отчего сам не спросишь? — удивленно спросил Фиркин. — Вот он прям тут сидит.

Старик указал пальцем на Балура.

Билл почувствовал облегчение настолько огромное, что едва не воспарил к солнцу.

— Балур — пророк? — переспросил он, еще не веря, что все так замечательно.

— Он говорил мне сам — таки да, — подтвердил Фиркин, пожимая плечами. — Сказал, что пророк хочет пива и шлюх, в таком вот порядке, а он пророк, и потому надо слушать и доставить, и живо. Я огласил, мол, пророк сказал: пива и шлюх; и вдруг они оказались повсюду.

Он несколько раз моргнул и потер лысину.

Билла ужасала необходимость развивать тему, но что поделаешь?

— Но ведь он сказал тебе в Африле, что пророк — я.

— Ты сказал, что не пророк. Он сказал, что ты пророк. А теперь он говорит, что пророк — он, — поведал Фиркин и пожал плечами. — Я всего лишь передаю слова пророка. Не буду ж я с ним спорить? Ты глянь на его размеры!

Билл глянул на Балура.

Ящер кивнул.

— Должно сказать, я суть изрядно великолепен в области размера.

Билл смешался, не зная, что и сказать. Все выходило так замечательно! А Билл не был вполне уверен, что с ним может происходить замечательное.

Фиркин щербато ухмыльнулся и шлепнул его по плечу.

— Билл, а мы ведь сделали это. И прям так, как говорили долгими ленивыми вечерами много лет назад. Мы погубили всех драконов, освободили людей и разбогатели.

Он внезапно обнял Билла. Крепко.

— Мать честная, я по-настоящему горжусь тобой, — сказал он, и его голос по-настоящему дрожал от волнения.

Билл смотрел на него, не в силах выговорить и слова.

— Ладно, — произнес Фиркин и встал. — Я пошел разносить благую весть и всякое такое. Как бальзам на душу. Только ртом. Хотя бальзам, вообще-то, ртом не разнесешь. Ну можно, конечно, но весь будет в слюнях.

Он потянулся.

— Знаете, я только так, ноги размять.

Он побрел прочь, временами прикладываясь к бурдюку.

Билл глядел Фиркину вслед, и тучи в душе рассеивались одна за другой.

— Ты понимаешь, о пророк, что теперь ты надолго с ним? — спросила Летти у Балура.

— Я его суть приструню, — безмятежно предположил Балур. — Посмотри на мой размер.

Летти издала краткий смешок, обернулась и посмотрела на Билла.

— А как насчет тебя? — спросила она.

Затем она поцеловала его, и на минуту весь мир стал мягкостью ее губ и ароматом волос.

Она отодвинулась и спросила:

— Кем ты собираешься стать?

Билл глядел еще секунду на удаляющегося Фиркина, потом посмотрел на Летти. И на мир за ней. На празднующие толпы. На мертвых драконов. На голубое небо и белое солнце. И вдруг понял с абсолютной ясностью, кем станет.

— Я собираюсь стать счастливым, — ответил он.

Благодарности

Я хотел стать автором героического фэнтези с девяти лет. К добру ли, к худу ли, но я им стал. Мне помогли, и я бесконечно благодарен всем помогавшим, а прежде всего родителям, терпеливо сносившим мои чудачества и отправившим меня в первое путешествие по Средиземью. Я благодарен Грегу Макклэнахану, познакомившему меня с «Подземельями и Драконами» и давшему почитать «Сагу о Копье». Без Грега я не стал бы и вполовину таким нердом, какой я сейчас. Я благодарен Адаму Брауну, самопровозглашенному комедийному гению и моему первому подельнику в литературных злодействах. А еще я благодарен Полу Джессапу, Натании Бэррон, Мишель Мюнцлер, Жаку Барсии, Джем Гэйтс, Гарри Маркову, Берит Эллингсен и прочим из литературного объединения «Broken Circles» — они стали для меня постоянным источником вдохновения и веселья. Кто угодно был бы рад знакомству с этими людьми! Спасибо Джеффу и Энн Вандермеер, представившим меня литературному агенту. Спасибо Говарду Морхайму, упомянутому агенту, возможно единственному встреченному мной настоящему волшебнику. Спасибо Биллу Хинтону, моему редактору, решившему попытать счастья со мной и этой серией. Его советы и энтузиазм совершенно неоценимы. И наконец, огромное спасибо моей жене Тами, моей музе, первому редактору, принцессе в башне. Тами спасла меня. Без нее ничего бы не было.

Content

Джон Холлинс
Золото дураков

Часть 1. Хорошо сделанная работа

1. Билл

2. Летти и Балур

3. Встречи под луной

4. Чуда

5. Проблемы вивисекции драконов

6. Худшие планы ящеров и людей

7. Финальная точка

8. Утро, завтрак и потрясения

9. Странные отвары

10. Бедная Этель

11. Ням-ням пророчество

12. Здоровенная летучая ящерица

13. Приглашение на вечеринку с Этель

14. Нелепости и стража у ворот

15. Потроха и чудовище

16. Крепкие напитки и слабые умы

17. Светлейшая голова в компании

18. Ням-ням, Этель

19. Знакомое лицо

20. Благодать неведения

21. Когда что-то на отлично

22. Пробуждение зверя

23. Время бить

24. Победитель дракона

25. Гребаное пророчество

Часть 2. Скверно сделанная работа

26. Утреннее поклонение

27. Чем больше божественности, тем больше проблем

28. Исследуя его расцветающие достоинства

29. Последствия

30. Никогда не говори «никогда»

31. Полная лопата соломы и дерьма

32. Исповедимые пути и желания Билла

33. Пророк дохода

34. Сундук мертвеца

35. Надо всем

36. Вира

37. Взбунтовать чернь

38. Худшие планы крыс и людей

39. Когда душа уходит в пятки

40. В ожидании богов

41. Отговориться до беды

42. Адское родео

43. Жаркое желание

44. Бог войны

45. И что там в сундуке?

46. Откройте глаза!

47. Нет дыма без…

48. Слишком поздно

49. Не плюй в дракона — мало не покажется

50. В бега

51. В заднице

52. Жаркий темперамент

53. Вломить и добавить

54. Нам нужен больший корабль

55. Свободное падение

56. Зарисовка зрительской симпатии

57. Плюх-шоу

Часть 3. Работа, которую стоит сделать хорошо

58. Любовь и война

59. Я — монарх всего вокруг

60. Рука кукловода

61. Племя по имени «не так»

62. Планирование похорон

63. Концы в воду и ноги в руки

64. Немного мыльной оперы

65. Огненный оскорбленный темперамент

66. Слюнявая пасть будущего

67. Одним планом больше

68. По плану

69. Беготня впустую

70. Спесь — это блюдо, которое лучше подавать хорошенько зажаренным

71. На третий день

72. Напряжение нарастает

73. Лгуны и их вранье

74. Кабаре у зарплаты

75. Нетерпение

76. Пасть преисподней

77. Центр не выдержит

78. Конфликт

79. Добрый честный грабеж

80. Продать все и вся

81. Полуночная скачка Леттерры Террен

82. Что увидел ящер

83. Неизбежная глава, обрывающаяся на самом напряженном месте

84. Финансовый коллапс

85. Полет фантазии

86. Красный террор

87. Мечты — в жизнь!

88. Все мы обречены упасть

89. Апофеоз

90. Свидетель

91. После бала

92. Извинения и объяснения

93. Еще кое-что

94. Суть делаться лучше

Благодарности