Густав Эмар

― АРКАНЗАССКИЕ ТРАППЕРЫ ―

Пролог

ПРОКЛЯТЫЙ

Глава I

ЭРМОСИЛЬО

Грустное чувство охватывает путешественника, высадившегося в первый раз на берега Центральной Америки.

Ее открытие было вызвано исключительно только жаждой обогащения, и множество людей погибло из-за алчности и фанатизма, которые долго господствовали здесь.

Когда золото было найдено, целые толпы авантюристов явились сюда. С кинжалом в одной руке и распятием в другой, жадно бросались они на драгоценный металл и, обогатившись, возвращались на родину, где своей безумной роскошью вызывали новые эмиграции.

Страна не заселялась, — сюда приходили только на время. Вот почему не осталось в ней никаких следов пребывания испанцев, несмотря на то, что они на протяжении трехсот лет владели ей. А здания, возведенные туземцами за много веков до этого, сохранились и до сих пор, свидетельствуя о временах, когда страна переживала период бурного развития.

Из всех мексиканских провинций резко выделяется Сонора. Пограничная по своему положению с владениями индейцев, она вела с ними постоянные войны. И в образе жизни, и в нравах ее населения осталось что-то дикое, отличающее его от жителей других внутренних провинций. Рио-Хила служит естественной границей Соноры, с севера на восток тянется горная цепь Сьерра-Мадре, на западе лежит Калифорнийский залив.

Сьерра-Мадре разделяется на две ветви, из которых одна, главная, идет с севера на юг, а другая поворачивает на запад и составляет южную границу Соноры. Природа щедро наделила эту провинцию всевозможными дарами. Климат здесь теплый и очень здоровый; почва необыкновенно плодородна, золота и серебра вдоволь, много мрамора самых редких и дорогих сортов, драгоценных камней, великолепных плодов, дичи и рыбы. Единственное неудобство представляет соседство с индейцами.

Команчи, пауни, апачи и другие индейские племена не забыли, что вся эта местность принадлежала их предкам. Во время своих частых набегов на страну они жестоко мстят белым и заставляют их дорого расплачиваться за то, что они захватили в свои руки эту землю.

Гуаймас, Эрмосильо и Ариспе — три главных города Соноры.

В Эрмосильо проживает более девяти тысяч жителей. Он расположен на плоской возвышенности, которая отлого спускается на северо-запад, к морю, и лежит у самой подошвы Cerro de la Compana — горы Колокола. Вершина ее покрыта громадными каменными глыбами, издающими при ударе чистый металлический звук.

Город этот, как и все остальные в той местности, очень грязен, отстроен кое-как и состоит частью из каких-то полуразрушенных зданий, частью из глиняных мазанок.

Был четвертый час пополудни 17 января 1817 года. В это время обыкновенно делают сиесту и все население Эрмосильо сидит по домам… Но не так было на этот раз.

Множество народа толпилось на улице дель-Росарио. Все кричали, угрожали кому-то и страшно шумели. Несколько испанских солдат — Мексика в то время еще принадлежала испанцам — тщетно пытались водворить порядок и рассеять толпу, расталкивая тех, которые были ближе к ним.

Шум и гвалт не только не уменьшались, а напротив — увеличивались.

Из окон соседних домов высовывались головы любопытных. Все они смотрели на гору Колокола, около подошвы которой поднимались густые клубы дыма, и, казалось, нетерпеливо ждали чего-то.

Вдруг послышались какие-то дикие вопли, на всех лицах выразился ужас, и толпа раздалась. В этом узком проходе показался всадник, — юноша лет шестнадцати. Он сидел на полудикой лошади и несся во весь опор.

— Остановите его! — кричали одни.

— Оставьте его! — вопили другие.

— Боже мой! — шептали, крестясь, женщины. — Это сам дьявол!

Но даже и те, которые кричали, что его нужно остановить, не только не пытались сделать это, но, напротив, со всех ног бросились в разные стороны при его приближении. А смелый юноша мчался вперед. Лицо его горело, глаза сверкали, губы насмешливо улыбались. Он держал в руке бич и хлестал им направо и налево, так что удары сыпались на тех, кто подходил слишком близко к нему или не успевал вовремя отскочить в сторону.

— Черт возьми! — воскликнул какой-то высокий, богатырски сложенный вакеро, когда бич юноши задел его. — Этот сумасшедший чуть не сбил меня с ног! Эге! — прибавил он вполголоса. — Да это сын дона Рамона, Рафаэль! Отделаю же я тебя, любезный!

И, развернув привязанное к поясу лассо, вакеро бросился за всадником.

Толпа поняла его намерение, со всех сторон раздались восторженные крики и рукоплескания.

— Браво! Браво! — вопила толпа.

— Не промахнись, Корненсо! — кричали, хлопая в ладоши, вакерос.

Между тем Корненсо был уже недалеко от всадника. Услышав крики толпы и, поняв, что ему грозит опасность, юноша обернулся, и лицо его побледнело.

— Дай мне спастись, Корненсо! — закричал он, и в голосе его слышались слезы.

— Нет, нет! — ревела толпа. — Бросай на него лассо! Лови его, Корненсо!

Все присутствующие с восторгом предвкушали охоту на человека и не желали лишиться такого интересного зрелища.

— Сдавайся! — предложил вакеро. — Тебе все равно не улизнуть!

— Никогда! — решительно отвечал юноша. Он пришпорил коня, а Корненсо продолжал бежать за ним. Толпа тоже бросилась в ту сторону, куда ехал всадник.

Толпа всегда и везде безжалостна и жестока.

— Отпусти меня! — снова закричал юноша. — Клянусь душами чистилища, тебе придется жестоко поплатиться, если ты не оставишь меня в покое!

Вакеро усмехнулся и взмахнул лассо.

— Берегись, Рафаэль! — воскликнул он. — Сдаешься ты? Спрашиваю тебя в последний раз.

— Нет! Тысячу раз нет! — гневно отвечал юноша.

— Ну, Господи, благослови! — произнес Корненсо.

Послышался свист лассо. В то же мгновение Рафаэль остановил на всем скаку свою лошадь, спрыгнул с седла и бросился, как ягуар, на своего врага. И, прежде чем присутствующие успели опомниться и помешать ему, он вонзил в горло противника кинжал, который всегда висит на поясе у каждого мексиканца.

Струя крови брызнула в лицо Рафаэля. Тело вакеро рухнуло на землю, судорожно вздрогнуло и осталось неподвижным.

Он был убит наповал.

Крики ужаса и негодования раздались со всех сторон.

Не обращая на них внимания, Рафаэль прыгнул в седло и, размахивая ножом, во весь опор понесся вперед. Когда толпа несколько опомнилась и захотела броситься за ним в погоню, он уже пропал из виду.

Никто не видел, в какую сторону он уехал. В это время уголовный судья, окруженный альгвасилами[1], одетыми в какие-то лохмотья, подъехал к месту убийства. Он немного опоздал, как и всегда бывает в таких случаях.

Судья дон Иниго Альбас был низеньким, толстым, апоплексического сложения человеком лет пятидесяти. Он то и дело нюхал испанский табак из золотой, усыпанной бриллиантами табакерки, казался очень простым и добродушным, но на самом деле был хитер, как лиса, удивительно хладнокровен и страшно скуп.

Исчезновение преступника, по-видимому, нисколько не взволновало достойного судью. Он покачал головой, посмотрел на толпу и прищурил свои серые глаза.

— Бедный Корненсо! — произнес он, с философским равнодушием набивая себе нос табаком. — Это должно было случиться с ним рано или поздно.

— Да, беднягу ловко прикончили! — воскликнул один из вакерос.

— Вот-вот, именно об этом-то я и думал, — отвечал судья. — На него, должно быть, напал какой-нибудь наемный убийца. Видно, что орудовал профессионал.

— Совсем нет, — возразил, пожимая плечами, вакеро. — Его убил юноша, почти мальчик.

— Неужели? — притворно удивился судья. — Почти мальчик?

— Именно так, — подтвердил вакеро, очень довольный, что ему пришлось разъяснить дело. — Его убил Рафаэль, старший сын дона Рамона.

— Кто бы мог этого ожидать? — воскликнул судья, в сущности очень довольный. — Да нет, не может быть, — засомневался он. — Рафаэлю не больше шестнадцати лет. Если бы он вздумал напасть на Корненсо, тому стоило только схватить его за руку, чтобы справиться с ним.

— А между тем это истинная правда, Ваша Милость, — настаивал вакеро. — Мы все были свидетелями убийства. У дона Агвисара шла сегодня большая игра. Рафаэль проиграл все свои деньги и пришел в такую страшную ярость, что поджег дом дона Агвисара.

— Черт возьми! — воскликнул судья.

— Я говорю правду, Ваша Милость. Посмотрите сами. Дом уже сгорел, но дымится еще и до сих пор.

— Да, вижу, — сказал судья, взглянув в ту сторону, куда указывал вакеро. — А потом?

— Потом он вскочил на лошадь и хотел спастись бегством. Корненсо вздумал остановить его…

— И правильно сделал!

— Как оказалось, не совсем правильно, потому что Рафаэль прикончил его!

— Так-так, — сказал судья. — Но будьте спокойны, друзья. Закон отомстит за его смерть.

Присутствующие с известным недоверием отнеслись к такому заявлению судьи, и некоторые из них насмешливо ухмыльнулись.

Нисколько не заботясь о впечатлении, которое могли произвести его слова, дон Иниго велел альгвасилам, которые уже успели обшарить карманы мертвеца, отнести его на паперть ближайшей церкви, и вернулся домой, радостно потирая руки.

Потом он надел дорожный костюм, засунул за пояс пару пистолетов, привесил шпагу и, наскоро пообедав, вышел из дому.

Десять вооруженных альгвасилов ждали его около двери, а слуга держал под уздцы великолепную вороную лошадь, которая нетерпеливо переступала с ноги на ногу и грызла уздечку. Дон Иниго вскочил на нее и легкой рысью поехал по городу, в сопровождении своего отряда.

— Смотрите-ка, смотрите! — говорили друг другу прохожие. — Судья едет к дону Рамону Гарильясу. Завтра, наверное, узнаем что-нибудь новенькое.

— Да, плохо придется его сынку, — отвечали другие. — Его, по всей вероятности, повесят.

— И очень жаль, — сказал кто-то. — Черт возьми! Из этого мальчишки вышел бы толк. Какой великолепный удар нанес!

Между тем судья продолжал свой путь, вежливо отвечая на все поклоны, и скоро выехал за пределы города.

— Заряжены ваши ружья? — спросил он, плотнее закутываясь в свой плащ.

— Да, Ваша Милость, — отвечал начальник альгвасилов.

— Хорошо! Мы едем на асиенду дона Рамона Гарильяса и должны попасть туда до наступления ночи.

Все пришпорили лошадей и галопом поскакали вперед.

Глава II

АСИЕНДА ДЕЛЬ-МИЛАГРО

Окрестности Эрмосильо имеют самый грустный, безотрадный вид.

Местность, по которой пролегала дорога, ведущая из города на асиенду дель-Милагро, представляла из себя настоящую пустыню.

Изредка только виднелись кактусы, агавы, смоковницы и камедиевые деревья, — все другие растения погибли бы на этой раскаленной почве, под отвесными лучами солнца.

Местами попадались колодцы. На одном конце длинного шеста висело кожаное ведро, на другом — несколько привязанных ремнями камней. Но вода в колодцах уже давно высохла, и на дне не было ничего, кроме тины и грязи, покрытых черной, сухой коркой. Облака тонкой, едва заметной пыли поднимались при каждом легком дуновении ветра, так что трудно было дышать; а под каждым стебельком сожженной травы трещали кузнечики, с нетерпением ожидавшие благодатной ночной росы.

На расстоянии шести миль от города картина внезапно меняется. Посреди раскаленных песков, вдруг появляется волшебный оазис — асиенда дель-Милагро.

В то время она была одной из самых богатых во всей провинции и принадлежала дону Рамону Гарильясу.

Сводчатый портик вел на просторный двор. Он запирался тяжелыми воротами, под одной из сторон которых был устроен подземный ход. Напротив ворот стоял двухэтажный дом с крышей из тростника и битой глины, направо и налево от него находились хозяйственные постройки.

Верхний этаж главного здания был занят четырьмя комнатами. Окна были защищены железными вызолоченными решетками и внутренними ставнями, а в рамы были вставлены стекла — роскошь, которую позволяли себе в то время очень немногие.

Нижний этаж состоял из трех комнат. В первой из них, очень большой, стояли старинные кресла и диваны, покрытые тисненой кожей, огромный стол и несколько бутак[2]. Потолок был украшен резьбой, а по стенам висели в золоченых рамах старинные фамильные портреты в натуральную величину.

Две двустворчатые двери вели в залу. Та часть ее, которая была напротив входа, несколько возвышалась над остальным полом и была покрыта ковром. На нем стояли низенькие, украшенные старинной резьбой табуретки, крытые пунцовым бархатом, с подушками для ног, и маленький квадратный рабочий столик, высотой не более восемнадцати дюймов. Эта часть комнаты предназначалась для женщин, которые обыкновенно сидели по-турецки, поджав ноги. По одной стенке залы стояли обитые пунцовым бархатом стулья, в другой была дверь в спальню. На возвышении, в алькове, находилась роскошная кровать с парчовым занавесом, украшенным золотым и серебряным позументом и такой же бахромой. Простыни и наволочки были изготовлены из самого тонкого полотна и обшиты широкими кружевами.

Позади дома находился другой двор, где помещались кухни и кораль, а дальше — огромный, устроенный по английскому образцу сад, в котором росли экзотические растения и деревья.

На асиенде справлялось что-то вроде праздника: в этот день обыкновенно осматривали и забивали рогатый скот. Рабочие устроили загон в нескольких шагах от ворот дома, пригнали туда быков и, отделив самых толстых и жирных, выпускали их по одному из ограды.

У самого выхода из нее стоял вакеро, держа в руке что-то, похожее на большой, острый, зазубренный серп и, как только животное показывалось из ограды, необыкновенно ловко и быстро подрезал ему жилы над суставами задних ног.

Если же ему случалось промахнуться, — что, впрочем, бывало очень редко, — другой, конный вакеро, несся галопом за быком и, набросив ему на рога лассо, удерживал его на месте до тех пор, пока ему не подрезали жилы.

Прислонившись к портику асиенды, стоял с сигареткой в руке человек лет сорока, одетый в богатый костюм землевладельца. Легкая шляпа из панамской соломки, защищавшая его лицо от лучей заходящего солнца, стоила не менее пятисот пиастров. Он был высок, хорошо сложен и очень строен. По выражению его лица было видно, что он обладает сильным характером и непреклонной волей. Черные глаза его глядели кротко и добродушно; но когда он бывал раздражен и на смуглом лице его вспыхивал румянец, они загорались таким блеском, что и самые смелые люди не могли выносить его взгляда.

Маленькие руки и ноги, печать аристократизма, лежащая на его лице и всей фигуре, служили признаком его происхождения от самой чистой кастильской ветви испанского дворянства.

Это был владелец асиенды дель-Милагро, дон Рамон Гарильяс де-Сааведра. Род его давно уже жил в Мексике. Предок дона Рамона приехал сюда вместе с Кортесом и поселился здесь после того, как этот гениальный авантюрист овладел землей ацтеков.

У дона Рамона было огромное состояние; но, несмотря на это, он вел уединенную жизнь и занимался почти исключительно обработкой земли, причем вводил в своих обширных владениях различные сельскохозяйственные новинки. У него почти не было знакомых из того общества, к которому он принадлежал: все знатные испанские семьи отдалились от него после того, как он женился на девушке смешанного происхождения, предки которой были ацтеками.

Со времени женитьбы дона Рамона прошло уже семнадцать лет. Теперь он был отцом многочисленного семейства, состоящего из шести сыновей и трех дочерей. Рафаэль, с которым читатель познакомился в предыдущей главе, был самым старшим из его детей.

Брак между доном Рамоном и донной Хесуситой был браком по расчету. Несмотря на это, они были относительно счастливы. Говорим «относительно» потому, что молодая девушка вышла замуж тотчас же по выходу из монастыря, и между женихом и невестой не было и речи о любви. Но привычка и совместная жизнь сблизили их, и они привязались друг к другу.

Хесусита проводила все время с детьми; дон Рамон был поглощен делами по хозяйству, отдавал приказания слугам, охотникам и вакерос, виделся с женой только за столом, часто уезжал на охоту и проводил целые месяцы на берегах Рио-Хилы.

Впрочем, нужно прибавить, что, несмотря на свои частые отлучки из дому, дон Рамон всегда очень внимательно относился к жене и не жалел ни трудов, ни денег, чтобы исполнять не только желания ее, но и малейшую прихоть.

Хесусита была замечательно красива и добра, как ангел. Казалось, она примирилась с той тихой, уединенной жизнью, какую ей пришлось вести, и не желала ничего другого. Но ее бледное, грустное лицо и большие черные глаза говорили другое. Видно было, что у этой чудесной статуи пылкое сердце, что вся страсть, к которой она была способна, не найдя другого выхода, обратилась на детей и на великий подвиг святой материнской любви.

Дон Рамон не потрудился изучить характер своей жены. Он обращался с ней с неизменной добротой и думал, что трудно найти женщину счастливее ее. И в некотором отношении он был прав: она, действительно, считала себя вполне счастливой с тех пор, как стала матерью.

Солнце зашло, и через несколько минут пурпурный отблеск его погас. Небо потемнело, загорелись звезды, а потом вдруг поднялся сильный ветер — предвестник одной из тех страшных бурь, которые часто бывают в этой местности.

Дворецкий, заперев в загоне оставшийся скот, созвал слуг и вакерос и направился вместе с ними к дому. В эту минуту зазвонил колокол: наступил час ужина.

Когда дворецкий проходил мимо дона Рамона, тот остановил его.

— Ну что, Эусебио? — спросил он. — Сколько у нас голов скота в нынешнем году?

— Четыреста пятьдесят, Ваша Милость, — отвечал дворецкий, высокий, худощавый человек с седеющими волосами и красным лицом, остановившись и снимая шляпу, — на семьдесят пять больше, чем в прошлом году. Наши соседи — апачи и ягуары — не причинили нам большого вреда.

— Потому что ты заботился о том, чтобы охранять скот, — сказал дон Рамон.

— Я очень благодарен тебе, Эусебио, и не оставлю тебя без награды.

— Вашу благодарность я ценю выше всякой награды, — отвечал дворецкий, лицо которого осветилось улыбкой. — Разве не следует мне смотреть за вашим имуществом совершенно так же, как если бы оно принадлежало мне?

— Спасибо! — сказал тронутый дон Рамон, крепко пожимая руку дворецкого. — Я знаю, что ты предан мне.

— Если бы было нужно, я отдал бы за вас жизнь! — воскликнул Эусебио. — Моя мать была вашей кормилицей, а я готов на любую жертву для вас и вашей семьи.

— Ну, полно, Эусебио! — весело сказал дон Рамон. — Ужин готов, и сеньора ждет нас. Идем скорее!

Они вышли на двор. Эусебио остановился на минуту, чтобы запереть ворота, что он всегда делал сам; а дон Рамон прошел в столовую, где уже собрались все слуги и вакерос.

Огромный стол занимал всю середину комнаты. Около него стояли обитые кожей лавки и два резных кресла для хозяина и хозяйки.

Позади кресел висело на стене большое распятие из слоновой кости, а по той и другой стороне от него, — две картины: на одной был изображен Иисус в Гефсиманском саду, на другой — Нагорная проповедь. Выбеленные известкой стены были украшены головами ягуаров, бизонов и лосей, убитых доном Рамоном.

На столе стояла огромная миска с похлебкой из маисовой муки и мяса, множество всевозможных кушаний, бутылки с вином и графины с водой. По знаку хозяина все уселись за стол и приступили к ужину.

Через некоторое время буря разразилась с небывалой силой. Дождь полил потоками, молнии прорезали небо, и раздались оглушительные удары грома.

К концу ужина буря еще усилилась. Все замолчали, так как за воем ветра и раскатами грома невозможно было разобрать слов.

Вдруг страшный удар грома раздался над самым домом: стекла зазвенели, осколки полетели на пол, ветер ворвался в комнату, и свечи потухли.

— Господи, помилуй! С нами крестная сила! — раздались тревожные восклицания, и все вскочили с мест.

В эту минуту зазвенел большой колокол, висевший у ворот асиенды, и какой-то дикий, сдавленный голос крикнул: «Помогите!.. Помогите!..»

— Клянусь Богом, кого-то режут! — воскликнул дон Рамон и выбежал из столовой.

Два выстрела раздались почти одновременно; послышался какой-то вопль, и наступила глубокая, зловещая тишина.

Ослепительная молния прорезала темноту, и дон Рамон вошел в комнату. Он нес какого-то бесчувственного человека. Его положили на скамью и начали приводить в сознание.

Несмотря на то, что ни в нем, ни в одежде его не было ничего необыкновенного, Рафаэль, взглянув на него, побледнел, как смерть.

— Боже! — прошептал он. — Это судья!

Это, действительно, был уже знакомый нам судья, который так торжественно выехал всего несколько часов тому назад из Эрмосильо.

Теперь у него был далеко не блестящий вид: длинные, мокрые волосы его падали на грудь, изорванная и испачканная в крови одежда была в беспорядке. В правой руке он сжимал разряженный пистолет. Узнав судью, дон Рамон взглянул на сына, который не смог вынести его взгляда и опустил глаза.

Благодаря заботам Хесуситы и ее служанки, дон Иниго наконец пришел в себя. Глубоко вздохнув, он открыл глаза, оглядел присутствующих, не сознавая, где он, и мало-помалу опомнился.

Вдруг бледное лицо его вспыхнуло, и глаза засверкали. Устремив их на Рафаэля, который не в силах был двинуться с места, судья встал и, подойдя к юноше, положил ему руку на плечо. Потом, обернувшись к присутствующим, которые с ужасом смотрели на него, не понимая, в чем дело, он проговорил громко и торжественно:

— Я, дон Иниго Альбас, уголовный судья Эрмосильо, именем Короля, арестую этого человека по обвинению в убийстве!

— Пощадите меня! — воскликнул Рафаэль, падая на колени.

— О Боже!.. — прошептала несчастная мать и лишилась сознания.

Глава III

СУД

На следующий день установилась чудная, ясная погода. Гроза очистила небо — на нем не было ни облачка. Солнце ослепительно сияло, птицы весело щебетали в зелени деревьев, и вся природа приняла свой обычный праздничный вид. На асиенде дель-Милагро зазвонил колокол, и рабочие принялись за дела. Одни вели лошадей, другие гнали скот на засеянные травой луга, часть отправилась в поля, а остальные исправляли причиненные бурей повреждения.

Около ворот асиенды лежали трупы лошади и двух великолепных ягуаров.

Эусебио, ходивший взад-вперед по двору и наблюдавший за работами, велел снять и вычистить богатую сбрую лошади, содрать шкуры с ягуаров.

Приказание его было немедленно исполнено.

Хотя дворецкий и исполнял свои обязанности так же внимательно, как и всегда, он был далеко не спокоен; дон Рамон, встававший обыкновенно раньше всех, до сих пор еще не выходил из спальни.

Тотчас же после того, как судья предъявил свое страшное обвинение, и дон Рамон узнал, что его старший сын стал поджигателем и убийцей, он велел слугам удалиться из столовой и, несмотря на слезы и мольбы Хесуситы, взял веревку и крепко скрутил Рафаэля.

Потом он увел дона Иниго в одну из дальних комнат асиенды и оставался с ним вдвоем до глубокой ночи. О чем говорили они? Чем решилась судьба Рафаэля? Никто не знал этого, — не знал и Эусебио.

Когда таинственное совещание между доном Рамоном и судьей закончилось, хозяин отвел своего гостя в приготовленную для него спальню и вернулся в столовую, где Хесусита горько плакала над своим сыном.

Не сказав ни слова, дон Рамон поднял юношу, отнес его в свою комнату, опустил на пол около своей постели, запер дверь на ключ и лег сам, спрятав у изголовья пару пистолетов. Так прошла вся ночь. Отец и сын молча лежали в темноте, а бедная мать стояла на коленях около запертой двери и плакала о своем погибшем первенце, с ужасом думая о том, что ей, может быть, придется расстаться с ним навсегда.

— Гм! — пробормотал Эусебио, держа в зубах потухшую сигаретку и не замечая этого. — Чем-то кончится все это? Дон Рамон ни за что не простит сыну — он выше всего ставит честь своего дома. Неужели он допустит, чтобы его судили? Нет, не может быть! Что же он сделает?

Дворецкий глубоко задумался. В это время дверь дома отворилась, и дон Рамон вместе с судьей вышли на двор.

Дон Иниго глядел сурово; лицо хозяина было мрачно, как ночь.

— Вели седлать лошадь, Эусебио, — сказал он, — и собери конвой из четырех человек, чтобы проводить дона Иниго в Эрмосильо.

Дворецкий почтительно поклонился и пошел отдавать нужные приказания.

— Благодарю вас, — продолжал дон Рамон, обращаясь к судье. — Вы спасли честь моего дома.

— Не благодарите меня, дон Рамон, — отвечал судья. — У меня и в мыслях не было щадить вас, когда я выехал из города. Войдите в мое положение. Я уголовный судья Эрмосильо. Совершается убийство днем, в присутствии множества свидетелей. Положим, Корненсо был порядочным негодяем, но ведь и негодяев нельзя убивать безнаказанно. Все видели убийцу, который мчался по городу и с неслыханной дерзостью, в присутствии целой толпы, совершил свое ужасное преступление. Что же мне оставалось делать? Я обязан был схватить его, у меня не было другого выхода.

— Да, вы правы, — пробормотал, опустив голову, дон Рамон.

— Со мной было десять альгвасилов, — продолжал судья, — но когда началась гроза, эти трусы оставили меня одного и куда-то попрятались. В довершение всего, два ягуара погнались за мной и были уже близко, когда я подъехал к воротам вашей асиенды. Одного я убил, но другой бросился бы на меня, если бы вы не пришли ко мне на помощь и не застрелили его. Не мог же я после этого задержать вашего сына, — сына человека, спасшего мне жизнь? Это было бы с моей стороны самой черной неблагодарностью.

— Еще раз благодарю вас, — сказал дон Рамон.

— Нет-нет, мы квиты. Я не говорю о нескольких тысячах пиастров, которые вы передали мне. Они послужат только к тому, чтобы заткнуть глотки моим шакалам. Но я должен предупредить вас, дон Рамон: следите повнимательнее за вашим сыном. Если он еще раз попадет в мои руки, я уже не в силах буду спасти его.

— На этот счет можете быть совершенно спокойны, дон Иниго. Мой сын больше не попадет в ваши руки.

Дон Рамон сказал это так мрачно и, вместе с тем, так многозначительно, что судья вздрогнул и со страхом взглянул на него.

— Подумайте о том, что вы хотите сделать! — воскликнул он.

— О, не беспокойтесь, — отвечал дон Рамон. — Я говорю только о том, что сумею справиться с сыном и не допущу, чтобы он попал на эшафот и опозорил мое имя.

В это время привели лошадь, и судья вскочил на нее.

— До свиданья, дон Рамон, — сказал он. — Будьте благоразумны. Молодой человек может еще исправиться. У него слишком горячая кровь — вот и все.

— Прощайте, дон Иниго, — сухо отвечал дон Рамон.

Судья покачал головой и, еще раз простившись с хозяином, пришпорил лошадь и крупной рысью поехал впереди своего конвоя.

Когда они исчезли из виду, дон Рамон вышел на двор асиенды.

— Позвони в колокол, Эусебио, — приказал он дворецкому. — Пусть все слуги, рабочие и вакерос ждут меня в столовой.

Эусебио с удивлением взглянул на своего господина и исполнил его распоряжение.

«Что бы это значило?» — подумал он.

При первом же звуке колокола сбежались все работавшие на асиенде. Через несколько минут они собрались в столовой. Никто из них не нарушал молчания, — все со страхом ждали чего-то ужасного.

Дверь отворилась, и в комнату вошла Хесусита со всеми своими детьми, кроме Рафаэля, и села на возвышении, устроенном на одном конце столовой.

Она была бледна. Глаза ее покраснели от слез. Наконец появился и дон Рамон. На нем был костюм из черного бархата, безо всяких украшений, и черная войлочная шляпа с широкими полями, украшенная огромным пером. Массивная золотая цепь спускалась ему на грудь, длинная шпага висела на боку. Лицо его было мрачно, густые брови грозно хмурились, а черные глаза метали молнии.

Трепет ужаса пробежал по рядам присутствующих: дон Рамон Гарильяс одевался так только в тех случаях, когда исполнял обязанности судьи.

Значит, кого-то будут судить? Но кого же?

Заняв место на возвышении, рядом с женой, дон Рамон сделал знак дворецкому.

Тот вышел из комнаты и через минуту вернулся вместе с Рафаэлем. Руки юноши были скручены за спиной. Бледный, опустив глаза, остановился он перед отцом и почтительно поклонился ему.

В начале девятнадцатого столетия в Соноре, — в особенности же, в ее глухих отдаленных от центра округах, преимущественно страдавших от нападений индейцев, — власть отца сохранилась во всей своей неприкосновенности. Он был главой, властелином и верховным судьей своего дома, и то, что решал он, исполнялось безропотно и беспрекословно.

Слуги и рабочие знали, что их господин обладает сильным характером и непреклонной волей, понимали, что он не пощадит Рафаэля, так как выше всего ставил честь своего рода, которая была для него дороже жизни. А потому они со страхом готовились присутствовать при той ужасной драме, которая должна была разыграться между отцом и сыном.

Дон Рамон встал, мрачно оглядел присутствующих и, сняв шляпу, бросил ее около себя.

— Слушайте все! — громко сказал он. — Я происхожу от древнего христианского рода, все члены которого оберегали честь его от малейшего пятна. Я получил от предков чистое, незапятнанное имя и надеялся таким же передать его своим наследникам. Но мой старший сын опозорил его. Он был вчера в игорном доме в Эрмосильо. Произошла ссора, и мой сын поджег дом, несмотря на то, что от этого мог сгореть весь город. А когда один из толпы, которая собралась на улице, вздумал остановить его, он убил этого человека наповал. Что думать о юноше, почти мальчике, у которого уже развились такие дикие инстинкты? На мне лежит обязанность заменить правосудие и вынести приговор. Клянусь Богом, я не пощажу преступника!

Дон Рамон скрестил руки на груди и задумался.

Никто не осмелился замолвить слово за Рафаэля. Все головы были опущены, все сердца замерли от ужаса. Рабочие и слуги очень любили старшего сына своего господина. Они восхищались его безумной смелостью, искусством, с которым он ездил верхом и владел всевозможным оружием, но больше всего ценили в нем доброту и прямодушие — основные свойства его характера. Живя в стране, где человеческая жизнь ценилась весьма дешево, они в душе вполне оправдывали несчастного юношу. У него слишком горячая кровь, и он совершил преступление под влиянием минутной вспышки гнева.

Хесусита встала со своего места. Никогда не осмеливалась она возражать мужу, привыкла всегда и во всем беспрекословно подчиняться ему, и одна мысль о сопротивлении его воле приводила ее в ужас. Но на этот раз она не могла молчать. Она страстно любила своих детей, а больше всех — Рафаэля, своего пылкого мальчика, которого ей так часто приходилось успокаивать и утешать.

— Не забывайте, сеньор, — сказала она, едва удерживаясь от слез, — что Рафаэль ваш первенец, и вы как отец должны быть снисходительнее к нему, чем посторонние. А я… я! — воскликнула она, зарыдав и падая на колени. — Я — его мать! О, умоляю вас, пощадите его! Пощадите моего сына!

Дон Рамон поднял свою рыдавшую жену и посадил ее в кресло.

— Я должен исполнить свой долг, — холодно сказал он, — и буду еще строже к нему именно потому, что он мой сын.

— Что вы хотите сделать? — с ужасом спросила Хесусита.

— Это не касается вас, сеньора, — отвечал дон Рамон. — Обязанность оберегать честь моего дома принадлежит только мне. Вам достаточно знать, что сын ваш уже никогда больше не совершит преступления.

— Неужели же вы сами будете его палачом? — вскричала Хесусита.

— Не палачом, а судьей, — отвечал дон Рамон. — Вели оседлать двух лошадей, Эусебио.

— О Боже, Боже! — воскликнула бедная женщина, бросаясь к сыну и горячо обнимая его. — Неужели же никто не поможет мне.

Все присутствующие были тронуты. Даже у дона Рамона показались на глазах слезы.

— О, он спасен! — с безумной радостью проговорила мать. — Господь сжалился надо мной и смягчил сердце этого железного человека!

— Вы ошибаетесь, сеньора, — возразил дон Рамон и, взяв ее за руку, принудил отойти от Рафаэля. — Участь вашего сына зависит не от меня. Он подлежит правосудию, и я теперь не отец его, а судья.

Он холодно взглянул на сына.

— Дон Рафаэль, — сказал он таким грозным голосом, что тот невольно вздрогнул. — Общество людей — не для вас. Вы оскорбили его своим преступлением. С этих пор до самой смерти вы будете жить не с людьми, а с дикими зверями. Вот мой приговор.

Услышав эти жестокие слова, Хесусита вскочила с кресла, сделала несколько шагов и упала навзничь.

Она была в обмороке.

До сих пор Рафаэль стоял спокойно и не выдавал своего волнения. Увидев же, что мать его лежит без чувств, он не мог сдержаться. Слезы полились у него из глаз, и он бросился к Хесусите.

— Мама! Мама! — отчаянно вскричал он.

— Идем! — сказал дон Рамон, положив ему руку на плечо.

— Посмотрите, сеньор! — воскликнул твердо Рафаэль. — Разве вы не видите? Моя мать умирает!

— Если она умрет, вы будете ее убийцей, — сухо отвечал дон Рамон.

Рафаэль быстро обернулся и как-то странно посмотрел на него.

— Знаете что, сеньор? — сказал он, побледнев и стиснув зубы. — Вам лучше всего убить меня. Клянусь, что я не забуду, как беспощадно отнеслись вы сегодня ко мне и моей матери. Если я останусь жив, я поступлю так же беспощадно и с вами!

Дон Рамон бросил на него презрительный взгляд.

— Идем! — повторил он.

— Идем! — так же решительно отвечал юноша.

Хесусита начала приходить в себя и открыла глаза.

— О, Рафаэль, Рафаэль! — в отчаянии воскликнула она, увидев, что сын ее уходит.

В одно мгновение юноша очутился около матери и несколько раз горячо поцеловал ее, а потом подошел к отцу.

— Теперь я готов умереть, — сказал он. — Я простился с матерью.

Они вышли.

Все присутствующие разошлись. Никто не произнес ни слова, — все от души жалели несчастного Рафаэля.

А Хесусита снова лежала в обмороке.

Глава IV

МАТЬ

Эусебио стоял у ворот, держа под уздцы двух оседланных лошадей.

— Прикажете мне ехать вместе с вами? — спросил он.

— Нет, — коротко отвечал дон Рамон. Он сел на лошадь и положил перед собой Рафаэля поперек седла.

— Другую лошадь можешь отвести назад, — сказал он, — она не нужна мне.

Он вонзил шпоры в бока своего коня и понесся во весь опор.

Дворецкий грустно покачал головой и пошел к дому.

Как только асиенда пропала из виду, дон Рамон остановился, вынул из кармана шелковый платок, завязал глаза сыну и снова пришпорил лошадь.

Долго продолжалась эта бешеная скачка; в ней было что-то зловещее, заставлявшее сжиматься сердце.

Этот всадник в черной одежде, мчавшийся во весь опор по песчаной пустыне; лежащий поперек седла связанный юноша, по телу которого изредка пробегала нервная дрожь — единственный признак того, что он еще жив, — во всем этом было что-то дикое и страшное, способное привести в ужас и самого смелого человека.

Так прошло несколько часов. Отец и сын не говорили ни слова. Солнце уже заходило, несколько звезд показались на потемневшем небе, а лошадь продолжала нестись вперед.

С каждой минутой вид пустыни становился все угрюмее, все безотраднее. Всякий след растительности исчез; кругом не было ничего, кроме песка, на котором местами виднелись груды побелевших от времени костей. Хищные птицы с резкими пронзительными криками носились над всадником, а издали начинали уже доноситься страшные завывания и глухой рев диких зверей.

В этой местности сумерек совсем не бывает: как только заходит солнце, сразу наступает глубокая ночь.

А дон Рамон все ехал и ехал вперед.

Сын его не говорил ни слова: он не позволил себе ни одной жалобы, ни одной просьбы о том, чтобы отец сжалился над ним.

Наконец, около восьми часов вечера, дон Рамон натянул поводья и остановился. Десять часов продолжалась эта безумная скачка, и загнанная лошадь едва держалась на ногах и с трудом переводила дыхание. Дон Рамон осмотрелся кругом. Довольная улыбка показалась у него на губах.

Всюду расстилались бесконечные песчаные равнины, а с одной стороны, вдали, вырисовывались на горизонте темные очертания девственного леса, придававшие этой дикой картине еще более зловещий вид.

Дон Рамон спрыгнул с седла, положил сына на землю, снял с лошади уздечку, дал ей корму, который захватил с собой, и, только покончив с этим, подошел к Рафаэлю и развязал ему глаза.

Юноша не двинулся с места и холодно взглянул на отца.

— Сеньор, — сухо сказал дон Рамон, — отсюда больше двадцати миль до моей асиенды. Вы поплатитесь жизнью, если вздумаете вернуться в мой дом. С этих пор у вас нет ни отца, ни матери, ни семьи. Вы поступили, как дикий зверь, и потому я приговариваю вас жить с ними. Я не отступлюсь от своего решения и прошу вас избавить меня от ваших просьб. Они ни приведут ни к чему.

— Я ни о чем и не прошу вас, — отвечал глухим голосом юноша. — Разве обращаются с просьбами к палачам.

Дон Рамон вздрогнул и взволнованно прошелся несколько раз взад и вперед.

— В этом мешке запас провизии на два дня, — сказал он, придя в себя. — Кроме того, вот вам мой карабин с нарезным стволом, — он ни разу не изменял мне, — пара пистолетов, нож, топор и бизоньи рога с порохом и пулями. В мешке с провизией вы найдете кремни и все нужное для того, чтобы развести огонь; там лежит и Библия вашей матери. Вы умерли для общества людей и не должны возвращаться в него. Перед вами пустыня — она принадлежит вам. У меня же больше нет сына. Прощайте! Да будет милосердно к вам Небо! С этой минуты все кончено между нами. Вы начинаете новую жизнь и должны будете сами заботиться о себе. Провидение никогда не покидает тех, кто возлагает на Него все свои надежды. Теперь только Оно одно будет заботиться о вас.

Сказав это, дон Рамон одним ударом рассек веревки, которыми были связаны руки сына, надел на лошадь уздечку, вскочил в седло и поскакал назад.

Встав на колени, Рафаэль тревожно прислушивался к стуку лошадиных копыт и следил за темным силуэтом всадника, резко выделявшимся на освещенной луной песчаной равнине. А когда фигура отца его пропала из вида, юноша прижал руки к груди и с отчаянием посмотрел кругом себя.

— О, мама, мама! — воскликнул он и упал без чувств.

Проскакав некоторое время галопом, дон Рамон невольно и совершенно бессознательно натянул поводья и, когда лошадь пошла тише, стал тревожно прислушиваться, как бы ожидая, что несчастный сын позовет его. Иногда он даже делал движение, чтобы повернуть лошадь, но каждый раз жестокость и гордость, свойственные его расе, одерживали верх, и он продолжал ехать вперед.

Занималась заря, когда дон Рамон подъехал к асиенде.

Две фигуры стояли у ворот, поджидая его. Это были Хесусита и Эусебио. Убитая горем мать стояла неподвижно и казалась статуей отчаяния. Дон Рамон почувствовал к ней жалость и, боясь расспросов, хотел въехать в ворота.

Хесусита бросилась к нему и ухватилась за повод.

— Что сделали вы с моим сыном, дон Рамон? — воскликнула она.

Он не отвечал. Видя страдания жены, он почувствовал мучительные угрызения совести. А что, если он не имел права поступить так жестоко со своим сыном?

Глубоко взволнованная, Хесусита ждала ответа, а муж молча смотрел на нее, с болью замечая те страшные следы, которые горе оставило на этом лице, таком спокойном и ясном всего только несколько часов тому назад.

Она была бледна как смерть; лицо ее осунулось, и какое-то непривычное выражение суровости лежало на нем; воспаленные глаза ввалились и были красны и сухи. Она уже не могла больше плакать. Голос ее прерывался, а грудь судорожно поднималась, как будто ей трудно было дышать.

— Что вы сделали с моим сыном, дон Рамон? — снова спросила она, видя, что он не отвечает.

Дон Рамон нерешительно взглянул на нее и отвернулся.

— О! Вы убили его! — воскликнула она, ломая руки.

— Нет, нет! — отвечал дон Рамон, испуганный ее отчаянием.

Он понял, что ему невозможно уклониться от ответа. Мать требовала отчета о судьбе своего ребенка, и первый раз в своей жизни принужден он был подчиниться ее воле.

— Что сделали вы с ним? — снова спросила она.

— Вы узнаете все позднее, когда успокоитесь, — отвечал он.

— Я спокойна, — возразила Хесусита. — Зачем изображать сострадание, которого в вас нет? Мой сын умер, и вы убили его!

Дон Рамон сошел с лошади.

— Хесусита, — сказал он, взяв жену за руки и с глубокой нежностью смотря на нее. — Клянусь тебе всем, что есть священного в мире, что сын твой жив. Я не убивал его.

Бедная мать на минуту задумалась.

— Я верю вам, сеньор, — сказала она. — Что же вы сделали с ним?

— Что сделал? — нерешительно проговорил дон Рамон. — Ну хорошо, я скажу вам все. Я оставил сына вашего в пустыне; но дал ему все нужное для того, чтобы не умереть с голоду и защищаться в случае опасности.

Хесусита пошатнулась. Нервная дрожь пробежала у нее по телу.

— Какое великодушие! — насмешливо воскликнула она. — Да, вы поступили очень милосердно с моим сыном, дон Рамон. Вам неприятно было убивать его, и потому вы предоставили это диким зверям и жестоким индейцам. Только они одни и живут в этой пустыне.

— Он виновен! — вполголоса, но твердо отвечал дон Рамон.

— Ребенок никогда не виновен в глазах матери, кормившей его своим молоком! — горячо возразила Хесусита. — Вы осудили своего сына, сеньор, — я спасу его.

— Что хотите вы делать? — спросил дон Рамон, пораженный ее решительным тоном.

— Какое вам до этого дело? Я исполню свою обязанность так же, как исполнили вы то, что считали своим долгом. Пусть рассудит нас Бог! Настанет час, когда он потребует у вас отчета за кровь вашего сына!

Дон Рамон опустил голову и, побледнев, тихо вошел в дом. Его мучили угрызения совести.

Хесусита молча проводила его глазами.

— Помоги мне, Боже! — воскликнула она, когда он притворил дверь. — Я должна поспеть вовремя.

В сопровождении Эусебио Хесусита подошла к группе деревьев.

Там стояли две оседланные лошади.

Они сели на них.

— Куда поедем мы, сеньора? — спросил дворецкий.

— Искать моего сына, — твердо отвечала она.

Надежда спасти Рафаэля оживила ее: яркий румянец горел у нее на щеках, глаза блестели.

Эусебио отвязал четырех великолепных собак. Он дал им понюхать рубашку Рафаэля, и они с громким лаем побежали вперед. Хесусита и дворецкий радостно переглянулись и поскакали за ними.

Собаки не могли сбиться с дороги. След шел прямо, никуда не сворачивая, и потому они бежали, не останавливаясь ни на минуту.

Когда Хесусита подъехала к тому месту, где дон Рамон оставил Рафаэля, юноши уже не было там. Он исчез!

Полупотухший костер дымился на песке. Должно быть, Рафаэль ушел отсюда не больше часа тому назад.

— Что же нам делать? — спросил Эусебио.

— Ехать дальше! — решительно отвечала Хесусита и поскакала вперед.

Эусебио поехал за ней.

Вечером того же дня страшная суматоха поднялась на асиенде дель-Милагро.

Хесуситы и Эусебио не было нигде: они не вернулись домой.

Дон Рамон отдал приказание садиться на лошадей. Через несколько минут все рабочие и вакерос, с факелами в руках, уже выехали вместе со своим господином на поиски сеньоры и дворецкого.

Так прошла вся ночь.

На заре нашли полуобъеденный труп лошади Хесуситы. На ней не было ни седла, ни уздечки.

Около этого трупа земля была взрыта — видно было, что здесь происходила страшная борьба.

Дон Рамон, потерявший всякую надежду, велел ехать назад.

— Боже, Боже! — воскликнул он, вернувшись домой. — Неужели уже начинается расплата?

Проходили недели, месяцы, годы, а тайна все еще оставалась неразгаданной. Несмотря на самые тщательные розыски, обитатели асиенды так и не узнали, что стало с Рафаэлем, его матерью и дворецким.

Часть первая

ЧИСТОЕ СЕРДЦЕ

Глава I

ПРЕРИЯ

В западной части Соединенных Штатов, на протяжении нескольких сотен миль от берегов Миссисипи, лежит дикая, незаселенная страна. Там не видно ни хижины белого, ни вигвама индейца. Местами поднимаются там мрачные леса с тропинками, проложенными дикими зверями; местами расстилаются прерии, покрытые высокой густой травой, которая волнуется, как море, при малейшем дуновении ветерка. Несколько рек протекают там. Самые значительные из них: Канада, Арканзас и Ред-Ривер.

На великолепных пастбищах бродят бесчисленные стада диких лошадей, бизонов, лосей и других животных, которых человек оттесняет все дальше и дальше в глубь страны.

Сюда же приходят на охоту и самые могущественные индейские племена.

Делавары, крики, озаги — держатся недалеко от границ пустыни, поблизости от поселений белых, с которыми уже начинают вступать в сношения. Они ведут постоянные войны с пауни, черноногими, команчами и другими независимыми племенами, кочующими в прериях или живущими в горах. Ни одно из племен не осмеливается предъявлять право на эти незаселенные земли как на свою исключительную собственность, но все они опустошают их. Отправляясь на охоту, они соединяются целыми шайками и снаряжаются как на войну.

Да и немудрено, так как на каждом шагу они рискуют встретить или диких зверей, или врагов. Охотники, трапперы, авантюристы — так же страшны для краснокожих, как и враждебные индейские племена.

Таким образом, прерии, где происходят постоянные войны и идет беспощадная резня, кажутся каким-то громадным кладбищем, на котором ежегодно погибают тысячи отважных людей.

Трудно представить себе что-нибудь величественнее этих прерий, так щедро одаренных природой. С восторгом смотрит путешественник на зеленые пастбища, густые леса, широкие реки, с наслаждением прислушивается к пению скрытых в зелени птиц и к журчанию пробегающих по камням ручейков. Но посреди этой чудной природы ему ежеминутно грозит опасность, и он нередко платит жизнью за свою доверчивость.

Был конец сентября 1837 года, наступил уже вечер — оставалось не больше часа до захода солнца. В одной из самых пустынных частей прерии сидел около костра человек, по цвету кожи белый, но одетый совершенно так же, как одеваются индейцы. Ему было не более тридцати пяти — тридцати шести лет, несколько глубоких морщин прорезывало его высокий лоб, и потому он казался старше.

Живые, блестящие, черные глаза его смотрели кротко и задумчиво; красивое лицо дышало энергией и казалось еще бледнее от длинной черной, с синеватым отливом, бороды.

Он был высок, строен, пропорционально сложен и, по-видимому, обладал незаурядной силой. Лицо и фигура его внушали невольную симпатию и уважение. Он казался одною из тех избранных натур, которые так редки в странах, где люди часто бывают похожи на диких зверей.

Костюм его состоял из узких, доходящих до лодыжек панталон, стянутых кожаным поясом, и охотничьей блузы из бумажной материи, спускавшейся до колен и украшенной вышивками из разноцветной шерсти. Ворот блузы был расстегнут так, что смуглая грудь незнакомца была обнажена; на ней висела тонкая стальная цепочка с черной бархатной ладанкой. На ногах у него были высокие, до колен, сапоги из недубленой кожи лани; на голове бобровая шапка, украшенная сзади хвостом бобра. Из-под нее выбивались и падали на плечи длинные черные вьющиеся волосы, в которых уже начала просвечивать седина.

Великолепная винтовка с нарезным стволом и пара пистолетов лежали около него; через плечо висел на ремне ягдташ, а за поясом были заткнуты два бизоньих рога с порохом и пулями. По всему видно было, что этот человек — охотник.

Держа в руке длинный нож, без которого не может обойтись ни один из обитателей прерий, он осторожно снимал шкуру с бобра, посматривая время от времени на заднюю ногу лани, которая жарилась над костром, и чутко прислушивался к каждому легкому, доносившемуся до него звуку.

Трудно было найти для привала место лучше того, которое выбрал охотник.

Он сидел на лужайке, на вершине холма, с которого открывался далекий вид, так что на него не могли напасть врасплох. Ручеек протекал в нескольких шагах от охотника, низвергаясь вниз, в долину, как водопад. Для двух великолепных лошадей не было недостатка в корме. Кругом росла высокая, сочная трава, и они спокойно жевали ее.

От костра, разведенного из сухих веток и прикрытого с трех сторон большими камнями, выступала наружу только тонкая струйка дыма, незаметная на расстоянии десяти шагов, а с четвертой стороны поднимались вековые деревья, защищавшие место привала от нескромных взглядов тех, кто мог скрываться в засаде в этой местности.

Таким образом, все предосторожности были приняты охотником с той предусмотрительностью, к которой приучаются люди, живущие в лесах.

Красноватый отблеск заката золотил вершины деревьев. Солнце заходило за дальние горы, когда лошади вдруг перестали есть и насторожили уши. Охотник тотчас же заметил это.

Несмотря на то, что все кругом было тихо, что не слышно было никакого подозрительного звука — он тотчас же поставил перед огнем натянутую на двух поперечных палках бобровую шкуру и схватил винтовку.

Послышался крик совы. Он повторился три раза, с равными промежутками.

Охотник улыбнулся, положил карабин и снова принялся за свое дело. Через несколько минут высокая трава закачалась, и две великолепные ищейки бросились к нему. Он погладил их, а они так шумно стали выражать свою радость, что ему едва удалось заставить их успокоиться и лечь.

Прошло еще несколько минут, и на лужайку вышел другой охотник.

Это был высокий, худощавый, подвижный юноша лет двадцати двух, с открытым честным лицом, живыми серыми глазами и длинными золотистыми волосами, очень молодившими его.

Он был одет совершенно так же, как и его старший товарищ. Подойдя к костру, он бросил около него несколько штук убитых птиц.

Не обменявшись ни словом, охотники занялись приготовлениями к ужину, который должен был показаться им необыкновенно вкусным после долгой ходьбы.

Наступила ночь. Прерия начала оживать, и издали уже доносился вой диких зверей.

Поужинав с большим аппетитом, охотники набили и зажгли трубки. Потом, сев спиною к огню, чтобы пламя не мешало им заметить приближение подозрительного человека или хищного зверя, стали курить с тем наслаждением, которое испытывают люди, отдыхая после долгого утомительного дня и не зная наверное, скоро ли удастся им дождаться такого отдыха снова.

— Ну? — лаконично спросил старший охотник, затягиваясь и выпуская дым.

— Ты был прав, — отвечал его товарищ.

— А!

— Да, мы зашли слишком вправо и потому потеряли след;

— Я был уверен в этом. Дело в том, Весельчак, что ты все еще никак не можешь отвыкнуть от обычаев индейцев, живущих в Канаде. Краснокожие, с которыми нам приходится иметь дело здесь, совсем не похожи на ирокезов, охотящихся в твоей стране.

Весельчак кивнул головой.

— Впрочем, не стоит толковать об этом, — продолжал его товарищ. — Самое главное заключается в том, чтобы узнать, кто ограбил нас.

— Я знаю.

— Отлично! — сказал старший охотник, вынимая изо рта трубку. — Какое же племя осмелилось украсть западни с моей меткой?

— Команчи, Чистое Сердце.

— Я так и думал. Десять наших лучших западней похищены в одну ночь. Клянусь, Весельчак, что им придется дорого поплатиться за это!.. Где же теперь команчи?

— На расстоянии не больше трех миль отсюда. Их человек двенадцать. Они идут к своим горам.

— Не все они вернутся туда, — сказал Чистое Сердце, бросив взгляд на свою винтовку.

— Черт возьми! — воскликнул, засмеявшись, Весельчак. — Они получат только то, чего вполне заслуживают. Я знаю, что ты сумеешь наказать их, Чистое Сердце, и вполне полагаюсь в этом случае на тебя. Тебе еще больше захочется отомстить им, когда ты узнаешь, кто предводительствует ими.

— Значит, я знаю их вождя?

— Отчасти, — отвечал, улыбаясь, Весельчак. — Это Орлиная Голова.

— Орлиная Голова! — воскликнул Чистое Сердце, вскочив с места. — Да, я знаю его! Очень буду рад, если мне удастся свести с ним наконец один старый, еще неоплаченный счет! Давно уже его мокасины попадаются на моей дороге и пересекают мой путь.

Он проговорил это с такой ненавистью, что Весельчак вздрогнул. Недовольный тем, что не сдержал своего гнева, Чистое Сердце снова сел и стал спокойно курить. Но это притворное равнодушие не обмануло его товарища. На несколько минут разговор прекратился.

Охотники задумались и, сидя рядом, молча курили.

— Придется мне сторожить сегодня? — спросил наконец Весельчак.

— Нет, — тихо отвечал Чистое Сердце. — Ложись спать. Я буду караулить и за тебя и за себя.

Не возражая, Весельчак улегся около костра и через несколько минут уже крепко спал.

Когда послышался крик совы, возвещающий о наступлении утра, Чистое Сердце, просидевший всю ночь неподвижно, как статуя, разбудил товарища.

— Пора! — сказал он.

— Хорошо, — отвечал Весельчак и тотчас же встал. Охотники оседлали лошадей, осторожно спустились с холма и понеслись в погоню за команчами.

В ту же минуту взошло солнце и осветило прерию своими яркими, живительными лучами.

Глава II

ОХОТНИКИ

Скажем несколько слов об этих двух охотниках, которым придется играть важную роль в нашем рассказе.

Чистое Сердце — под этим именем он был известен во всех прериях — пользовался репутацией необыкновенно смелого и честного человека между всеми людскими племенами, с которыми ему приходилось вступать в какие-либо сношения. Его уважали все.

Охотники и трапперы, испанцы, американцы и метисы часто обращались к нему за советом, как к человеку опытному, изучившему жизнь и обычаи страны.

Даже подонки общества, разные негодяи, живущие исключительно только грабежом и вымогательством, не осмеливались нападать на него и старались не попадаться ему на пути.

Чистое Сердце не добивался ни власти, ни славы и тем не менее занял выдающееся положение, которое признавали за ним все, даже самые дикие и жестокие обитатели прерий. Он достиг этого безо всяких усилий со своей стороны, только благодаря своему уму и твердому характеру.

И нужно заметить, что никогда не пользовался он своим влиянием для достижения каких-нибудь личных выгод. Он употреблял его только на общую пользу, стараясь облегчить каждому возможность спокойно и беспрепятственно заниматься своим делом.

Никто не знал, кто был Чистое Сердце и откуда он пришел. Это оставалось тайной для всех.

Лет пятнадцать или шестнадцать тому назад, когда он был еще юношей, охотники встретились с ним на берегах Арканзаса в то время, как он ставил западни для бобров. Они задали ему несколько вопросов о его прошлом, но он не пожелал отвечать на них. Охотники, и сами люди очень сдержанные, пришли к заключению, что в жизни юноши есть какая-то тайна, которую он желает скрыть, и были настолько деликатны, что тотчас же перестали расспрашивать его.

Все трапперы и охотники прерий обычно живут по двое и по трое и никогда не разлучаются. Но Чистое Сердце всегда жил один, не имел постоянного жилища и переезжал с места на место, нигде не останавливаясь надолго.

Мрачный и задумчивый, он избегал общества; но в случае надобности был готов помочь каждому, рискуя даже своей жизнью. А когда его начинали благодарить, он пришпоривал лошадь и уезжал ставить свои западни в какую-нибудь другую местность, чтобы дать время тем, кому он оказал услугу, забыть о ней.

Ежегодно в одно и то же время, а именно в конце октября, Чистое Сердце уезжал куда-то на несколько недель, но куда — не знал никто. А когда он возвращался, лицо его казалось еще мрачнее и грустнее обыкновенного.

Вернувшись после одной из таких поездок, он привел с собой пару великолепных щенят-ищеек. С тех пор он не расставался с ними и, по-видимому, очень любил их.

Пять лет тому назад Чистое Сердце, поставив на ночь свои западни, хотел уже идти домой, как вдруг заметил огонек, блеснувший из-за деревьев. Это был индейский лагерь.

К столбу, вбитому недалеко от костра, был привязан белый, юноша лет семнадцати. Кругом стояли вооруженные ножами индейцы и мучили несчастного, а за пыткой должна была последовать смерть.

Поддавшись состраданию и не думая об опасности, которой подвергался сам, Чистое Сердце бросился к юноше и стал перед ним, защищая его своим телом.

Неожиданное появление его и безумная смелость так поразили индейцев, — это были команчи, — что они с минуту стояли неподвижно.

Не теряя времени, Чистое Сердце перерезал веревки, которыми был привязан юноша, и дал ему нож, который тот с радостью схватил. Оба они решились биться до последнего и дорого продать свою жизнь.

Белые возбуждают в индейцах страшный, почти непреодолимый ужас. Однако после минутной нерешительности команчи опомнились. Белых было только двое, не трудно справиться с ними.

С дикими воплями взмахнули они ножами, но в это время Чистое Сердце повернул голову и свет костра упал на его лицо.

— Чистое Сердце! Великий бледнолицый охотник! — воскликнули команчи и, опустив ножи, почтительно отступили.

Их вождь Орлиная Голова никогда еще не встречался с охотником. Он первый раз пришел в прерии, лежащие по берегам Арканзаса, и не понял, что привело в замешательство его воинов. К тому же он всей душой ненавидел белых и с какой-то дикой ненавистью беспощадно убивал их. Ему показалось, что команчи струсили. Это вывело его из себя, и он двинулся один к Чистому Сердцу.

Тут случилось нечто невероятное.

Несмотря на глубокое уважение, с которым команчи всегда относились к своему вождю, они бросились к нему и обезоружили его, чтобы он не мог сделать никакого вреда Чистому Сердцу.

Тот поблагодарил их и, взяв оружие Орлиной Головы, сам передал его вождю, который бросил взгляд непримиримой ненависти на своего великодушного противника.

Охотник презрительно пожал плечами и ушел вместе с юношей, очень довольный тем, что ему удалось спасти его от смерти.

В какие-нибудь десять минут Чистое Сердце приобрел себе верного друга и злейшего врага.

История юноши была очень проста.

Он приехал из Канады вместе с отцом, чтобы поохотиться в прериях. Команчи напали на них. Они мужественно защищались, и после отчаянного сопротивления отец его, получивший несколько ран, умер. Эта смерть, вырвавшая жертву из рук индейцев, была очень неприятна им. Они очень заботились о своем оставшемся в живых пленнике и не допускали, чтобы он испытывал лишения: его берегли для пытки, и она уже началась, когда явился Чистое Сердце.

Выслушав рассказ юноши, Чистое Сердце пожелал узнать его дальнейшие намерения. Наверное, он не захочет остаться в прериях и вести жизнь охотника после такого тяжелого опыта.

— О нет, совсем наоборот! — воскликнул молодой человек. — Мне нравится эта жизнь, и, кроме того, я должен отомстить за смерть отца.

— Да, вы правы, — отвечал Чистое Сердце.

Он привел юношу в один из своих тайников, которые есть у каждого траппера. Это подземные кладовые, в которых они хранят свое имущество. Он вынул оттуда полный костюм траппера, ружье, нож, пару пистолетов, ягдташ и приспособления для западней и отдал все это юноше.

— Ну, теперь можете идти, — сказал он. — Да хранит вас Бог!

Тот молча посмотрел на охотника. Он как будто не понял его.

Чистое Сердце улыбнулся.

— Вы свободны, — пояснил он. — Вот все необходимое для вашей новой жизни, вам остается только выбрать себе место охоты в этих прериях. Желаю вам успеха.

Юноша покачал головою.

— Нет, я не хочу расставаться с вами, — отвечал он, — и уйду только в том случае, если вы прогоните меня. У меня нет ни семьи, ни друзей. Вы спасли мне жизнь, я принадлежу вам.

— Я не требую расплаты за услуги, которые оказываю, — возразил Чистое Сердце.

— Напротив, вы заставляете платить за них слишком дорого, если отказываетесь от благодарности! — горячо проговорил юноша. — Возьмите назад все эти вещи: они не нужны мне. Я не нищий, чтобы брать подачки. Прощайте! Я предпочитаю вернуться назад к команчам.

Молодой человек повернулся и пошел к лагерю краснокожих.

Чистое Сердце был тронут. Искренний, чистосердечный тон юноши очень понравился ему.

— Остановитесь! — крикнул он.

Тот тотчас же вернулся.

— Я веду грустную, одинокую жизнь, — сказал Чистое Сердце. — Вам было бы слишком тяжело жить со мною. Страшное горе тяготеет надо мной и мучает меня. Зачем же связывать вам свою судьбу с таким несчастным человеком?

— Чтобы разделить ваше горе, если вы найдете меня достойным, и утешить вас, если возможно. Человек, живущий одиноко, легко впадает в отчаяние. Ему необходим товарищ.

— Да, это верно! — пробормотал Чистое Сердце.

— Ну, как же вы решите? — тревожно спросил юноша.

Чистое Сердце пристально посмотрел на него, как бы желая заглянуть ему в душу, и, по-видимому, остался доволен своим осмотром.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Весельчаком, — отвечал молодой человек. — Мое настоящее имя Жорж Тальбо, но меня редко называют так.

Чистое Сердце улыбнулся.

— Многообещающее прозвище, — сказал он, протягивая ему руку. — Ну, Весельчак, с этой минуты я буду считать вас братом. Мы друзья на жизнь и на смерть!

Он поцеловал его в глаза, как делают всегда в подобных случаях обитатели прерий. Весельчак отвечал ему тем же и, крепко пожав ему руку, повторил: «На жизнь и на смерть!» Вот как сошлись эти два человека. В течение пяти лет ни малейшая тень не омрачала их дружбы. Она, напротив, все увеличивалась. У них, казалось, было одно сердце, одни мысли, и они безгранично доверяли друг другу. Благодаря этому товариществу они чувствовали себя гораздо сильнее, чем прежде, и смело отваживались на такие безумные предприятия, на которые не всегда решились бы и десять человек.

И все удавалось им. Для них не было ничего невозможного, счастье постоянно благоприятствовало им, и они не знали неудач.

Далеко разошелся слух о них. Иные восхищались ими, другие с ужасом произносили их имена.

Через несколько месяцев после того, как они поселились вместе, Чистое Сердце, близко узнав своего товарища, рассказал ему всю свою прошлую жизнь. У каждого человека есть потребность разделить горе с верным, испытанным другом. Чистое Сердце тоже не мог не поддаться ей. Это доверие, которого Весельчак ждал с нетерпением, но не старался вызвать ничем, сблизило их еще больше. Юноша мог теперь утешать своего несчастного друга и знал, чего не следует касаться в разговоре, чтобы не разбередить еще не зажившие раны.

В тот день, с которого мы начали наш рассказ, старинный враг Чистого Сердца Орлиная Голова с невероятной смелостью украл у него западни. Время не смягчило вождя команчей. Он, напротив, ненавидел великого белого охотника еще больше прежнего.

Хитрый и лукавый, как все индейцы, Орлиная Голова, по-видимому, спокойно вынес оскорбление, которое нанесли ему его воины из-за бледнолицего охотника. Затаив обиду, он, однако, не забыл о ней и терпеливо ждал той минуты, когда ему можно будет отомстить. Медленно и незаметно рыл он яму под ногами своих врагов, необыкновенно ловко распускал про них клевету и старался мало-помалу восстановить против них краснокожих. Благодаря этому, ему удалось — он сам, по крайней мере, не сомневался в этом — настроить против двух друзей не только индейцев, но и живущих в прериях белых и метисов.

Достигнув своей цели, Орлиная Голова взял с собой тридцать воинов и, желая поскорее добиться развязки и погубить тех, кого считал своими врагами, украл у них в одну ночь все западни, вполне уверенный, что они не оставят этого безнаказанным и захотят отомстить.

Он не ошибся в своих расчетах: все произошло именно так, как он ожидал.

Нимало не сомневаясь в том, что Чистому Сердцу и Весельчаку не удастся найти себе союзников среди индейцев и белых, он надеялся, что с помощью тридцати решительных человек легко одолеет их, и с наслаждением думал о том, какие мучения заставит их вынести перед смертью.

А чтобы не испугать своих врагов и быть уверенным, что они попадут в расставленную для них ловушку, Орлиная Голова постарался скрыть настоящее число своих воинов.

Друзья, впрочем, подозревали, что их несколько больше, чем они думали; но, считая себя достаточно сильными для битвы и с двадцатью индейцами, не стали просить помощи ни у кого и решились гнаться вдвоем за команчами и отомстить им за их проделку.

После этого несколько длинного, но необходимого отступления, вернемся к нашему прерванному рассказу.

Глава III

СЛЕД

Орлиная Голова не принял никаких предосторожностей чтобы скрыть свой след: чем скорее догонят его белые, тем лучше.

Охотникам не предстояло никаких затруднений, и они быстро ехали вперед по примятой высокой траве; если же иногда след как будто пропадал, им стоило только немножко нагнуться, чтобы снова увидеть его.

Обитатели прерий не привыкли к этому. Тем более странным должно было это казаться Чистому Сердцу, жившему здесь так долго, знавшему все хитрости индейцев и искусство, с которым они, в случае надобности, скрывают свой след.

И он, действительно, задумался. Если команчи не сочли нужным скрываться, значит, их гораздо больше двенадцати человек, или же Орлиная Голова устроил какую-нибудь засаду, в надежде, что они попадутся в нее.

Охотники продолжали свой путь, смотря то направо, то налево, чтобы не сбиться с дороги. Но это оказывалось совершенно лишним: след шел прямо и не сворачивал никуда. Даже у Весельчака явились некоторые подозрения, и он стал тревожиться.

Но хоть команчи и ехали, не принимая никаких предосторожностей, друзья не последовали их примеру и с обычной предосторожностью уничтожали свой след по мере того, как продвигались вперед.

Так доехали они до небольшой речки, впадающей в Канаду.

До лагеря команчей было уже недалеко. Чистое Сердце остановился и сделал своему товарищу знак последовать его примеру.

Они сошли с лошадей и, взяв их под уздцы, вошли в небольшую рощицу; если команчи поставили караульных, чтобы следить за ними, они не увидят их здесь.

Скрывшись в чаще, Чистое Сердце приложил палец к губам, предупреждая товарища, что нужно быть как можно осторожнее и, приблизив губы к самому его уху, прошептал чуть слышно:

— Прежде чем ехать дальше, нам нужно посоветоваться и сговориться насчет того, что мы будем делать.

Весельчак кивнул головой.

— Нам приготовили какую-то ловушку, — продолжал Чистое Сердце. — Краснокожие слишком опытны и осторожны, чтобы поступать так безрассудно без какой-нибудь уважительной причины.

— Конечно, — уверенно отвечал Весельчак. — След их чересчур ясен. За этим, наверное, скрывается какая-нибудь ловушка.

— Нас, старых охотников, нельзя провести таким путем, — заметил Чистое Сердце. — Они уж слишком перехитрили. Во всяком случае, нам нужно быть как можно осторожнее и осмотреть каждый лист, каждую травинку прежде, чем приблизиться к их лагерю.

— Сделаем лучше вот что! — сказал, осматриваясь по сторонам, Весельчак. — Спрячем наших лошадей в каком-нибудь надежном местечке, где бы можно было отыскать их в случае надобности, и пойдем пешком. Мы сможем незаметно приблизиться к лагерю и узнать число врагов.

— Ты прав, Весельчак, — отвечал Чистое Сердце. — Ты подал великолепный совет, и нам остается только последовать ему.

— Так пойдем скорее!

— Зачем же? Нам, напротив, не нужно спешить. Индейцы, не видя нас, подумают, что мы не решились напасть на них, и бдительность их уменьшится. Для нас же выгоднее напасть на них врасплох, если только нам придется прибегнуть к такой крайней мере. По-моему, даже лучше всего подождать здесь наступления ночи.

— Спрячем сначала наших лошадей, — отвечал Весельчак, — а потом потолкуем.

Охотники осторожно выбрались из чащи и пошли не к реке, а назад. Пройдя некоторое время по дороге, по которой уже шли раньше, они свернули налево, опустились в овраг и пропали в высокой траве.

— Это место мне незнакомо, — сказал Чистое Сердце. — Не понимаю, куда ты ведешь меня, Весельчак?

— Положись на меня, — отвечал канадец. — Вот увидишь, в какую неприступную крепость я приведу тебя. Я совершенно случайно открыл ее. Она лежит на расстоянии двух ружейных выстрелов отсюда, и нашим лошадям будет там отлично. Да и нам самим может пригодиться эта крепость: она выдержит какую угодно осаду.

— Карамба!(Карамба — Черт побери! (исп.)) — воскликнул Чистое Сердце, выдавший этим восклицанием свое испанское происхождение. — Как же открыл ты такое сокровище?

— Очень просто, — спокойно отвечал Весельчак. — Некоторое время тому назад я поставил западни и, чтобы поскорее вернуться к тебе, пошел ближней дорогой, вот через эту самую гору, которая видна отсюда. Когда я был уже не особенно далеко от вершины, из-за кустов показалась голова великолепного черного медведя.

— А! Я знаю, когда это было, — сказал Чистое Сердце. — Ты еще тогда принес медвежью шкуру. Да еще, кажется, не одну, а целых две.

— Именно так. Медведь был не один, а с медведицей. Увидав их, я, конечно, забыл об усталости и, зарядив винтовку, бросился за ними в погоню. Ты сейчас увидишь, какое логовище они выбрали себе.

Друзья остановились.

Груды скал самых странных и причудливых форм амфитеатром поднимались перед ними; из расщелин утесов пробивались тощие кустарники, вершины были покрыты вьющимися растениями. Эта громада возвышалась более чем на шестьсот метров над прерией и казалась какой-то средневековой развалиной, вроде тех, которые иногда попадаются на берегах больших европейских рек.

Охотники прерий называли ее «Белым Замком», по цвету каменной породы, из которой она состояла.

— Мы не в состоянии будем подняться туда с нашими лошадьми, — сказал Чистое Сердце, измеряя глазами расстояние от подошвы до вершины утесов.

— А все-таки попробуем, — отвечал Весельчак.

Подъем оказался в высшей степени трудным и опасным. Хорошо еще, что у наших охотников были прекрасные, привычные ко всевозможным дорогам лошади. Не будь этого, они, наверное, поскользнулись бы и разбились насмерть, скатившись вниз.

Друзья продвигались вперед очень медленно, так как им приходилось рассчитывать каждый шаг. Выбрав удобное место, они прыгали на него и поднимались вверх не прямо, а с бесчисленными поворотами, от которых кружилась голова.

Через полчаса они дошли до маленькой площадки, имевшей в ширину не более десяти метров.

— Здесь, — сказал Весельчак.

— Как, здесь? — спросил Чистое Сердце, осматриваясь и не видя нигде никакого отверстия.

Весельчак улыбнулся.

— Идем! — сказал он.

И, таща свою лошадь за повод, он обогнул один из утесов; Чистое Сердце с любопытством последовал за ним.

Минут пять шли они по какому-то узкому, извивавшемуся спиралью проходу и очутились перед входом в пещеру.

Он был совершенно незаметен за окружавшими его утесами и каменными глыбами; только благодаря счастливой случайности можно было найти его.

Охотники вошли.

Весельчак еще раньше заготовил огромный пук веток смолистых деревьев. Теперь он зажег две из них, и взяв одну себе, подал другую товарищу.

При свете этих факелов пещера показалась пред ними во всем своем диком величии и красоте.

Высокие стены ее были покрыты сталактитами, которые, отражая свет, сверкали, как драгоценные каменья, и придавали гроту какой-то волшебный вид.

— Эта пещера, — сказал Весельчак, дав своему товарищу вдоволь налюбоваться ею, — одно из чудес прерий. Видишь эту галерею напротив нас? Она отлого спускается вниз, проходит под дном реки, около которой мы были сегодня, и заканчивается выходом в прерию, на расстоянии мили от берега. Кроме этого прохода и того, через который мы пришли сюда, из пещеры ведут в разные стороны еще четыре подземные галереи. Значит, в случае нападения, врагам ни в каком случае не удалось бы окружить нас здесь; а роскошным комнатам, которые будут в нашем распоряжении, наверное, позавидовал бы и сам президент Соединенных Штатов.

Чистое Сердце, очень довольный открытием своего товарища, тотчас же стал внимательно осматривать пещеру и, несмотря на всю свою сдержанность, не мог удержаться от восторженных восклицаний.

— Что же ты до сих пор не рассказал мне про нее? — спросил он.

— Я ждал удобного случая, — отвечал Весельчак.

Охотники отвели лошадей в одно из отделений грота, куда свет проникал через незаметные трещинки, и положили им корму. Потом, убедившись, что у тех есть все нужное и что они не в состоянии будут уйти отсюда, друзья взяли свои винтовки, свистнули собак и вошли в галерею, проходившую под речным дном.

Через несколько времени они почувствовали, что воздух становится влажен, и глухой непрерывный шум послышался сверху: над их головами протекала река. Но в галерее было не совсем темно: слабый свет доходил сюда благодаря пустому внутри утесу, стоявшему посреди течения.

Прошло еще полчаса, и охотники, дойдя до конца прохода, вышли в прерию. Кустарник и вьющиеся растения закрывали выход, и он был совсем незаметен.

Довольно долго пробыли они в пещере. Они осмотрели ее во всех подробностях; зная, что в будущем она может пригодиться им, устроили что-то вроде конюшни для своих лошадей и, наконец, наскоро перекусили. Все это отняло у них много времени, и солнце уже заходило, когда они снова отправились в погоню за команчами.

Пустив вперед ищеек, друзья скрылись в высокой траве и неслышно поползли за ними, передвигаясь на руках и коленях, задерживая дыхание, чутко прислушиваясь и внимательно осматриваясь по сторонам. Иногда они останавливались на минуту и приподнимали головы, чтобы немножко подышать свежим воздухом, и еще напряженнее прислушивались к тем легким звукам прерий, которые услышит только охотник, умеющий объяснить каждый из них.

Глубокая тишина окутывала прерию.

В этих пустынных местностях вся природа как будто сосредоточивается при приближении ночи и благоговейно ждет наступления темноты.

Охотники продолжали продвигаться вперед, но еще осторожнее, чем прежде.

Они ползли параллельно друг другу.

Вдруг собаки сделали стойку. Умные животные как будто понимали, что теперь нельзя лаять — что это может стоить жизни их хозяевам.

Весельчак внимательно огляделся по сторонам. Глаза его блеснули. Он весь съежился и, прыгнув как пантера, бросился на краснокожего воина, который, наклонившись вперед и опустив голову, как будто предчувствовал приближение врага.

Все было кончено в одно мгновение. Не успел индеец крикнуть, как Весельчак уже повалил его на спину, стал ему коленом на грудь и схватил его за горло.

Потом он хладнокровно вынул из-за пояса свой нож и вонзил его по самую рукоятку в сердце врага.

Индеец не оказал ни малейшего сопротивления. Поняв, что ему невозможно спастись, он с презрением и ненавистью взглянул на канадца, насмешливо улыбнулся и с холодным, бесстрашным лицом принял смертельный удар.

— Один! — хладнокровно сказал Весельчак и, оттолкнув труп, пополз дальше.

В то время как канадец бросился на краснокожего, Чистое Сердце остановился и стал внимательно следить за ними, готовый, в случае надобности, помочь другу. А когда индеец умер, он, не говоря ни слова, продолжал свой путь.

Через несколько минут огонек замелькал между деревьями, и охотники своим тонким обонянием почувствовали запах жареного мяса.

Как два призрака, поднялись они по стволу огромного пробкового дуба и скрылись в его густой зелени.

Потом они посмотрели вниз.

Перед ними, на расстоянии не более десяти метров, лежал лагерь команчей.

Глава IV

ПУТЕШЕСТВЕННИКИ

В то время как трапперы вышли из пещеры, милях в двадцати от выхода из нее довольно большое общество белых путешественников сделало привал на берегах Канады. Местность, выбранная ими для ночлега, была очень красива, и на ней еще сохранились следы отдыхавших здесь когда-то раньше индейцев.

Проводники-метисы быстро развьючили с дюжину мулов, за которыми, в виде конвоя, ехали солдаты-мексиканцы.

Сделав из вьюков ограду овальной формы, проводники зажгли посредине ее костер и, покончив с этим, уселись в кружок и стали готовить себе ужин.

Молодой офицер лет двадцати четырех — двадцати пяти, с правильным и характерным лицом, подошел к запряженному парой мулов паланкину, около которого стояли два всадника.

— Где прикажете, сеньор, поставить палатку сеньориты? — почтительно спросил он, снимая шляпу.

— Где хотите, капитан Агвилар, — отвечал один из всадников. — Только устройте все поскорее: моя племянница очень устала.

Это был человек высокого роста, с резкими суровыми чертами лица, орлиным взглядом и белыми, как снега Чимборасо[3], волосами, одетый в роскошный, раскрашенный золотым шитьем генеральский мундир, поверх которого был наброшен военный плащ.

Капитан поклонился и, подойдя к солдатам, велел им раскинуть хорошенькую белую с розовыми полосками палатку, которая лежала на спине одного из мулов.

Через несколько минут генерал сошел с лошади и, подав руку молодой девушке, которая легко выпрыгнула из паланкина, отвел ее в приготовленную палатку, где, благодаря капитану Агвилару, все было устроено так уютно, как только было возможно при данных обстоятельствах.

За генералом и его племянницей в палатку вошли еще двое.

Один из них был низенький толстяк с круглым, красным лицом, задыхавшийся в мундире военного врача. На нем был белокурый парик и синие очки.

Трудно было определить его возраст. Ему, казалось, было лет около пятидесяти. Звали его Жером-Бонифаций Дюрье. Он был французом по происхождению и состоял на мексиканской службе в качестве главного полкового хирурга.

Сойдя с лошади, он очень осторожно снял привязанный за седлом большой чемодан и, не доверяя его никому, бережно понес его сам.

Вместе с ним вошла в палатку молоденькая девушка или, вернее, девочка лет пятнадцати, с лукавым, живым личиком, вздернутым носиком и смелыми глазами. Это была метиска, исполнявшая должность горничной племянницы генерала.

Великолепный негр, носивший громкое имя Юпитер, суетился, спеша приготовить ужин. Ему помогали двое проводников.

— Ну, доктор? — спросил, улыбаясь, генерал, смотря на запыхавшегося толстяка, усевшегося на свой чемодан. — Как вам кажется сегодня моя племянница?

— Сеньорита очаровательна как всегда, — любезно сказал доктор, вытирая лоб. — А какая ужасная жара! Не правда ли?

— Я не заметил, — отвечал генерал. — По-моему, такая же, как и всегда.

— Значит, мне только показалось это, — сказал доктор, глубоко вздыхая. — Над чем же вы смеетесь? — спросил он, обращаясь к метиске, которая вдруг громко расхохоталась.

— Не обращайте на нее внимания, доктор, — заметила, улыбаясь, племянница генерала. — Фебея еще совсем девочка.

— Я уже несколько раз говорил вам, донна Люция, — сказал доктор, нахмурив свои густые брови и надувая щеки, — что эта девчонка — настоящий бесенок. Вы слишком добры к ней, и кончится тем, что она сыграет с вами какую-нибудь плохую шутку.

— У-у-х!.. Какой сердитый этот собиратель камешков! — пробормотала Фебея, намекая на страсть доктора составлять коллекции из камней и растений.

— Ну, ну, довольно! — сказал генерал. — Утомила тебя дорога, Люция?

— Нет, не особенно, — отвечала молодая девушка, удерживая зевоту. — Мы путешествуем уже целый месяц, и я начинаю привыкать к нашему кочевому образу жизни. Сначала это, действительно, очень утомляло меня.

Генерал вздохнул, но не сказал ни слова. Доктор занялся камнями и растениями, собранными в течение дня, и разбирал их, а Фебея кружилась по комнате, как птичка, приготовляя все, что могло понадобиться ее госпоже.

Воспользуемся этим временем, чтобы сказать несколько слов о племяннице генерала.

Люция де-Бермудес была дочерью его младшей сестры. Это была очаровательная девушка лет шестнадцати. Ее большие черные глаза оттенялись длинными ресницами, умерявшими их блеск; на нежной коже сохранился пушок юности, из-за пунцовых губ виднелись жемчужные зубки, а черные с синеватым отливом волосы были так длинны, что покрывали ее всю, с головы до ног, когда она распускала свои косы.

У нее были крошечные руки и ноги и тонкая, стройная талия; движения ее отличались гибкостью, свойственной американкам, а походка — ленивой грацией креолок.

Невежественная, как и все ее соотечественницы, Люция была весела и беззаботна, как ребенок. Ее занимали всякие пустяки, и она совсем не знала жизни или, вернее, знала только ее хорошие стороны.

Эта прекрасная статуя еще не жила, не думала и не испытала любви.

Генерал воспитывал ее в самом строгом, монастырском уединении и решил взять с собой, когда отправился в прерии.

Ни цель его поездки, ни причина, почему дядя желал, чтобы она сопровождала его — нисколько не интересовали молодую девушку.

Путешествие по незнакомым местностям, жизнь на открытом воздухе, относительная свобода сравнительно с тем строгим заключением, в котором ее держали до сих пор, — все это радовало Люцию, и ей в голову не приходило расспрашивать дядю о причинах, побудивших его предпринять эту поездку.

Таким образом, читателю приходится познакомиться с Люцией в то время, как она была счастливым ребенком и жила день за днем, вполне довольная своим настоящим, без всякой мысли о будущем.

В палатку вошел капитан Агвилар, а за ним Юпитер с тарелками и блюдами.

Фебея уже успела накрыть на стол.

Ужин состоял из консервов и жареной ноги лани. За стол сели четверо: генерал, Люция, капитан и доктор.

Юпитер и Фебея прислуживали.

Сначала все молчали и были заняты только едой. Люция заговорила первая и обратилась к доктору, которого очень любила дразнить.

— Ну что же? Много сокровищ набрали вы сегодня, доктор? — спросила она.

— Не особенно много, сеньорита, — отвечал тот.

— Отчего же так? — улыбаясь, сказала она. — На дороге то и дело попадаются камни. Вам не трудно было бы набрать их столько, что не мог бы снести и мул.

— Вы, должно быть, довольны путешествием, доктор? — спросил генерал. — Теперь вы свободно можете заниматься составлением коллекций.

— Не могу сказать, чтобы я был очень доволен, — отвечал доктор. — Я ждал от прерий гораздо большего. Если бы меня не поддерживала надежда отыскать одно редкое растение и принести, таким образом, пользу науке, я, пожалуй, даже пожалел бы, что покинул свой домик в Гваделупе, где вел такую тихую, однообразную жизнь.

— Не забывайте, что мы еще только вошли в прерии, — сказал капитан. — Когда мы пройдем подальше вглубь, вы даже не в состоянии будете собрать все редкости, которые начнут попадаться вам на пути.

— Очень бы желал, чтобы ваше предсказание исполнилось, капитан, — отвечал, вздохнув, ученый. — Если бы я нашел то растение, о котором говорил, это вполне удовлетворило бы меня.

— Значит, оно очень драгоценно? — спросила Люция.

— Еще бы, сеньорита! — горячо воскликнул доктор. — Его описал и классифицировал Линней, и с тех пор никому не удавалось найти его. Если я отыщу это сокровище, я составлю себе имя. А вы еще спрашиваете, драгоценно ли оно?

— Для чего же служит это растение? — с любопытством спросила молодая девушка.

— Для чего?

— Ну да.

— Ни для чего, — наивно отвечал ученый.

Люция рассмеялась звонким серебристым смехом.

— И вы все-таки называете его драгоценным? — сказала она.

— Да, именно потому, что оно очень редко.

— Надеюсь, что вам удастся найти его, доктор, — сказал примирительным тоном генерал. — Юпитер, позови сюда начальника проводников.

Негр вышел и через минуту вернулся в сопровождении главного проводника.

Это был высокий, широкоплечий человек лет сорока, с низким лбом, курчавыми волосами, медным цветом кожи и впалыми глазами, горевшими каким-то диким блеском. Его лицо нельзя было назвать особенно некрасивым, но в нем было что-то неприятное и отталкивающее. В высшей степени холодный и даже бесстрастный, он был далеко не разговорчив, а между тем ему дали прозвище «Болтун». Должно быть, индейцы или товарищи прозвали его так в шутку.

— Выпейте-ка этот стаканчик, любезный, — сказал генерал, протягивая ему большой стакан с вином.

Болтун поклонился и, сразу осушив стакан, в котором помещалось около литра, вытер рукавом усы.

— Мне бы хотелось, — начал генерал, — остановиться на несколько дней в таком месте, где бы можно было без опасения произвести кое-какие розыски. Годится для этого наша стоянка?

— Нет, — лаконично ответил Болтун.

— Почему же?

— Много индейцев и диких зверей.

— А не знаете ли вы какого-нибудь подходящего места?

— Знаю.

— Далеко отсюда?

— Нет.

— А как велико расстояние?

— Сорок миль.

— За сколько дней можем мы дойти туда?

— За три.

— Отлично. Отведите нас в это место. Мы выедем завтра рано утром.

— Все? — спросил Болтун.

— Все, — отвечал генерал.

— Спокойной ночи!

И проводник ушел.

— У Болтуна есть одна хорошая черта, — сказал, улыбаясь, генерал. — Его разговор не надоедлив.

— А мне было бы гораздо приятнее, если бы он говорил побольше, — возразил, покачав головой, доктор. — Мне всегда подозрительны такие молчаливые люди: кажется, как будто у них есть какие-то тайны, и они боятся проговориться.

Выйдя из палатки, Болтун присоединился к своим товарищам и некоторое время о чем-то горячо перешептывался с ними.

Была чудная ночь. Путешественники закурили сигары и уселись около палатки.

Люция запела прелестную, нежную креольскую песню.

Вдруг красноватый свет показался у самого горизонта. С каждой минутой становился он все больше и ярче, а потом послышался какой-то глухой шум, похожий на отдаленные раскаты грома.

— Что это такое? — спросил генерал, вскакивая с места.

— Пожар в прерии, — спокойно отвечал Болтун.

При этом ужасном известии весь лагерь заволновался.

Нужно было бежать как можно скорее, чтобы не сгореть заживо.

А во время суматохи один из проводников многозначительно переглянулся с Болтуном и, проскользнув между тюками, скрылся в прерии.

Глава V

КОМАНЧИ

Чистое Сердце и Весельчак, скрывшись в ветвях пробкового дуба, наблюдали за команчами.

Индейцы — их было человек двадцать пять — спокойно сидели и лежали около костров; одни из них ели, другие курили. Они вполне надеялись на бдительность своих караульных, и им не могло прийти в голову, что врагам удалось подкрасться к ним. На команчах была их обычная одежда из бизоньих шкур, а странная, причудливая татуировка их отличалась необыкновенным разнообразием. У иных все лицо было выкрашено киноварью, у других — черной краской, с длинной белой полосой на каждой щеке. Ружья лежали около них, а за плечами висели щиты, луки и стрелы.

По множеству волчьих хвостов, привязанных к их мокасинам, видно было, что это лучшие воины, составляющие гордость и славу своего племени.

В нескольких шагах от них стоял, прислонившись к дереву, Орлиная Голова. Скрестив руки на груди и слегка наклонившись вперед, он, казалось, прислушивался к каким-то звукам, которых не слышал ни один из его товарищей.

Орлиная Голова происходил из племени озагов. Когда он был юношей, команчи усыновили его, но он до сих пор придерживался обычаев и костюма своего народа. Это был очень высокий, богатырски сложенный человек лет двадцати восьми. Грудь и руки его были обнажены; одежда состояла из куска материи, обернутой кругом бедер; обувь — из мокасин, сделанных из недубленой кожи лани. Они поднимались выше колен и были украшены множеством волчьих хвостов.

Живые черные глаза его со слишком маленьким промежутком между ними, тонкий нос и довольно большой рот делали его похожим на хищную птицу. Выражение лица его было смело и благородно. Оно было раскрашено четырьмя красками: белой, голубой, черной и красной. Главные подвиги его во время битв были нарисованы голубым на его обнаженной груди.

Голова его была обрита. Только узкая полоска волос оставалась посредине головы, да длинная прядь спускалась с маковки и висела сзади. Она была украшена орлиными перьями.

К счастью для Чистого Сердца и Весельчака, индейцы вышли на войну, а не на охоту, и потому с ними не было собак. Будь с ними эти умные животные, нашим друзьям не удалось бы так незаметно подкрасться к лагерю.

Вождь команчей стоял неподвижно, как статуя; но глаза его блестели, а тонкие ноздри раздувались. Вдруг он поднял правую руку, делая знак воинам, чтобы они замолчали.

— Мы открыты, — прошептал Чистое Сердце так тихо, что товарищ едва мог расслышать его слова.

— Что же нам делать? — спросил Весельчак.

— Действовать, — коротко отвечал Чистое Сердце.

Они стали неслышно перебираться с одной ветки на другую, с дерева на дерево, пока не очутились на противоположной стороне лагеря, где паслись лошади индейцев.

Друзья осторожно спустились на землю и перерезали веревки, которыми были привязаны лошади. Те радостно заржали и понеслись в разные стороны.

Весь лагерь пришел в движение. Индейцы вскочили и с дикими криками бросились в погоню за животными.

Орлиная Голова остался один. Как бы зная, где скрываются его враги, он двинулся к ним, осторожно прячась за стволами деревьев, которые могли служить ему защитой.

Охотники тихо отступали и осматривались по сторонам, опасаясь, что команчи зайдут сзади.

Но нет. Крики индейцев замирали вдали; они не думали ни о чем, кроме своих лошадей.

Подойдя к высокому дереву, Орлиная Голова остановился. Это как раз подходящее место — ствол настолько толст, что защитит его от врагов. Он взял стрелу и натянул лук.

Но как ни был он осторожен и ловок, ему все-таки пришлось немножко выдвинуться при этом из-за ствола. В то же мгновенье Чистое Сердце вскинул ружье на плечо и выстрелил. Орлиная Голова вскрикнул от ярости и боли и упал на землю.

Пуля попала в руку.

Охотники бросились к нему.

— Не трогайся с места, Орлиная Голова! — крикнул Чистое Сердце. — Ты умрешь, если сделаешь хоть один шаг.

Индеец затаил гнев и лежал неподвижно, по-видимому, совершенно спокойный.

— Я мог бы убить тебя, но не убил, — продолжал охотник. — Во второй раз дарю я тебе жизнь, Орлиная Голова, — во второй и в последний. Постарайся не попадаться на моем пути и не вздумай трогать мои западни. Я уже больше не пощажу тебя.

— Орлиная Голова — вождь, знаменитый между людьми своего племени, — гордо отвечал индеец. — Он не боится смерти. Белый охотник может убить его. Он не услышит от него ни одной жалобы.

— Нет, я не убью тебя, вождь, — сказал Чистое Сердце. — Мой Бог запрещает проливать без надобности кровь человека.

— Должно быть, мой брат — миссионер? — заметил индеец, насмешливо улыбнувшись.

— Нет, я честный траппер, и потому не убью тебя.

— Мой брат похож на женщину, — сказал индеец. — Орлиная Голова не прощает. Он мстит!

— Поступай, как знаешь, вождь, — отвечал охотник, презрительно пожав плечами. — Я не могу изменить себя. Во всяком случае, ты предупрежден. Прощай.

— И черт бы тебя побрал! — прибавил Весельчак, презрительно толкнув индейца ногой.

Орлиная Голова перенес, по-видимому, совершенно спокойно и это последнее оскорбление и продолжал лежать неподвижно. Но брови его грозив нахмурились, и он со страшной ненавистью проводил глазами своих врагов, которые, не обращая на него никакого внимания, ушли в лес и скрылись в чаще.

— Напрасно ты пощадил его, Чистое Сердце, — сказал Весельчак. — Было бы гораздо благоразумнее убить его.

— Это зачем? Что нам до него за дело? — беззаботно отвечал охотник.

— Ах, черт! Как, зачем? — воскликнул Весельчак. — По крайней мере, в лесу было бы одной гадиной меньше.

— Их здесь так много, — возразил Чистое Сердце, — что одна лишняя ничего не значит.

— Да, ты, пожалуй, прав, — сказал Весельчак. — Куда же мы идем?

— За нашими западнями. Карамба! Неужели ты думаешь, что я оставлю их команчам?

— Отлично! Идем! — воскликнул Весельчак.

Охотники повернули назад, но пошли не прямо, а с бесчисленными поворотами то в ту, то в другую сторону, чтобы скрыть свой след от индейцев.

Минут через двадцать они снова подошли к лагерю. Команчи еще не вернулись, но их можно было ожидать каждую минуту.

Не теряя времени, охотники разыскали свои западни и, взвалив их на плечи, направились к пещере, где оставили своих лошадей.

Несмотря на то, что каждому из них пришлось нести по пять западней, они шли быстро, радуясь удачному исходу своей экспедиции и той ловкой штуке, которую им удалось сыграть с индейцами.

Роща была уже недалеко от них, как вдруг послышалось ржание лошади.

— Погоня! — сказал, останавливаясь, Чистое Сердце.

— Это, может быть, просто дикая лошадь, — возразил Весельчак.

— Нет, те ржут совсем не так. Это, по всей вероятности, команчи. Мы сейчас узнаем, в чем дело.

Чистое Сердце лег и приложил ухо к земле. Через минуту он уже встал.

— Я так и знал, это — команчи, — сказал он. — Но они что-то медлят. Должно быть, они сбились со следа.

— А может быть, рана Орлиной Головы мешает им ехать быстрее.

— Да, это возможно. Неужели же они воображают, что им удастся настигнуть нас, и мы не сумеем скрыться от них?

— Во всяком случае, очень жаль, что нам приходится тащить эти западни, — отвечал Весельчак. — Они все-таки мешают нам.

Чистое Сердце задумался.

— Идем, — сказал он. — Мы можем располагать еще получасом времени. А это даже больше, чем нужно.

Он подошел к ручью, протекавшему в нескольких шагах от них, и вошел в воду. Весельчак последовал его примеру.

Дойдя до середины течения, Чистое Сердце бережно завернул западни в бизонью шкуру, чтобы они не попортились от воды, и опустил их на дно.

Покончив с этим, охотники переправились через ручей, прошли шагов двести, чтобы сбить индейцев, и вернулись назад, тщательно уничтожив свои следы. Потом они вошли в лес, подозвали собак и, махнув по направлению к пещере, велели им идти туда.

Они не могли взять с собою ищеек: индейцы заметили бы их следы на высокой траве.

Умные животные тотчас же побежали в ту сторону, где была пещера, и через минуту пропали в темноте.

Тогда охотники влезли на высокий пробковый дуб и, перебираясь с ветки на ветку, с одного дерева на другое, стали быстро продвигаться вперед. Такие воздушные путешествия совсем не редкость в этой стране. В ее почти девственных лесах деревья и лианы, сплетаясь между собой, образуют иногда такие непроходимые чащи, что только топором можно проложить себе дорогу.

Для наших охотников такой способ передвижения, как не оставляющий следов на земле, — самый удобный.

Они направлялись навстречу команчам и наконец увидели их. Индейцы ехали, как всегда, гуськом, внимательно смотря вниз, чтобы не сбиться со следа.

Впереди ехал Орлиная Голова. Рана мешала ему, и он почти лежал на своей лошади; но глаза горели ненавистью: видно было, что он решился жестоко отомстить своим врагам.

При приближении команчей трапперы скрылись в густой зелени и притаились, задерживая дыхание: самое легкое движение могло выдать их.

Индейцы проехали мимо, и наши друзья снова двинулись вперед.

— Уф! — сказал через несколько минут Весельчак. — Ловко же провели мы их!

— Погоди радоваться, — возразил Чистое Сердце. — Нам нужно удалиться отсюда как можно скорее. Эти краснокожие дьяволы очень хитры и скоро заметят, что идут по ложному следу.

— Черт возьми! — вскрикнул Весельчак. — Я потерял свой нож. Если они найдут его — мы пропали!

— Очень возможно, — пробормотал Чистое Сердце. — Тем более нужно нам спешить.

До сих пор в лесу стояла глубокая тишина. Вдруг послышался какой-то глухой гул, птицы испуганно закружились над деревьями, из чащи донесся рев и вой диких зверей, и сухие ветки затрещали у них под ногами.

— Что это значит? — сказал Чистое Сердце, останавливаясь и тревожно осматриваясь по сторонам. — Весь лес как будто сошел с ума.

Охотники поднялись на самую вершину дерева. К счастью, оно было одно из самых высоких.

На расстоянии около мили от них сквозило между деревьями яркое пламя. Оно увеличивалось с каждой минутой и быстро приближалось к ним.

— Черт побери этих команчей! — воскликнул Весельчак. — Они подожгли прерию!

— Да, — спокойно отвечал Чистое Сердце. — Теперь мы действительно погибли.

— Что же нам делать? — сказал Весельчак. — Неужели нет никакого выхода?

Чистое Сердце глубоко задумался.

Через несколько минут он поднял голову, и торжествующая улыбка показалась у него на лице.

— Не будем терять времени и идем скорее! — воскликнул он и прибавил вполголоса: — Я не хочу умереть, не увидевшись с матерью!

Глава VI

СПАСИТЕЛЬ

Чтобы читатель мог яснее представить себе положение, в котором очутились трапперы, нам придется вернуться назад и сказать несколько слов о вожде команчей.

Как только Чистое Сердце и Весельчак ушли от него покрылись за деревьями, индеец осторожно встал и, наклонившись вперед, некоторое время прислушивался к их шагам. Убедившись, что они действительно ушли, он оторвал кусок материи от своей одежды, перевязал раненую руку и, несмотря на боль и слабость от потери крови, погнался за охотниками.

Не замеченный ими, шел он по их следу, видел, как они разыскивали свои западни, как нашли их и взвалили себе на плечи. Он был вне себя от ярости, но не мог помешать им.

Хотя собаки охотников были прекрасной породы и выдрессированы так хорошо, что чуяли индейца на довольно большом расстоянии, они не заметили приближения Орлиной Головы. Около костров валялись остатки еды, и ищейки жадно бросились на них; охотники же, не предвидя никакой опасности, не отозвали их и позволили им поужинать.

Только благодаря этой счастливой случайности вождь команчей не был открыт.

Разыскав лошадей и вернувшись в лагерь, индейцы пришли в страшный гнев, узнав о ране Орлиной Головы и обо всем случившемся во время их отсутствия. Вождь очень ловко воспользовался этим и убедил их отправиться в погоню за трапперами, которые не могли уйти далеко, так как им приходилось нести западни. Можно было рассчитывать наверное, что они наконец попадутся им в руки.

Ложный след сбил индейцев, но не надолго. Они скоро увидели свою ошибку и, внимательно осмотрев деревья, поняли, каким путем ушли трапперы.

Тогда Орлиная Голова, видя, что все его хитрости не привели ни к чему, что все его замыслы разрушены, решил прибегнуть к той мере, которая, во всяком случае, должна была погубить его врагов: он зажег прерию.

Разослав своих воинов в разные стороны таким образом, что они образовали довольно большой круг, он велел им поджечь траву в нескольких местах сразу. Это была блестящая мысль, но настолько жестокая, что могла прийти в голову только дикарю.

Орлиная Голова обдумал свой план и был вполне уверен, что когда огненное кольцо окружит трапперов, — им придется или сдаться команчам, или заживо сгореть.

Он не предвидел только одного, и довольно простого, средства спастись, которое пришло в голову Чистому Сердцу.

По приказанию вождя воины разошлись по разным направлениям и одновременно подожгли высокую траву.

Лето только что кончилось, дождей еще не было, и сухая трава вспыхнула, как порох. Пламя охватило прерию и быстро побежало во все стороны, но все-таки не настолько быстро, чтобы в одно мгновение соединиться и образовать кольцо.

Чистое Сердце решил воспользоваться этим обстоятельством и выбраться, пока можно, из охваченного пожаром леса.

В то время как индейцы с восторженными криками бесновались, как демоны, около пламени, которое должно было погубить их врагов, трапперы бросились со всех ног в проход между двумя огненными стенами, которые надвигались справа и слева и грозили соединиться сразу у них под ногами и над головой. Они задыхались от дыма, искры сыпались на них со всех сторон, деревья трещали и со страшным грохотом валились на землю; но друзья смело пробивались вперед и, наконец, выбежали за огненную ограду. Они нимало не пострадали, если не считать нескольких незначительных ожогов. А индейцы, не подозревая этого, радовались успеху своей хитрости и сторожили трапперов, в то время как те были уже далеко от них.

Между тем пожар разрастался, деревья пылали, прерия разливалась, как огненное море, и отовсюду бежали объятые ужасом дикие звери.

Все небо было охвачено огненным заревом, и страшный ветер гнал пред собою пламя и дым.

Огромные деревья горели, как маяки; бесконечные стада бизонов со страшным ревом бешено носились по прерии, и горячая, как огонь, земля, казалось, дрожала от их топота. Даже сами индейцы были несколько испуганы тем, что наделали.

А в это время в лагере мексиканцев происходила какая-то бестолковая суета. Отовсюду слышались крики и вопли, лошади вырвались и разбежались в разные стороны, солдаты бросались то туда, то сюда, хватая оружие, вьюки и седла.

Всякий кричал, всякий отдавал приказания; но никто не слушал их, и все без толку, как безумные, бегали по лагерю.

Между тем пламя приближалось, уничтожая все на своем пути; а несколько впереди неслись бесчисленные стада всевозможных животных, которые прыгали, выли и ревели от боли, когда огонь настигал их.

Густые клубы дыма и искр уже надвигались на лагерь, еще минут двадцать — и все будет кончено.

Генерал, схватив на руки племянницу, обращался то к одному, то к другому проводнику, прося их указать какой-нибудь способ спастись.

Но они ничего не могли посоветовать: эти решительные, хладнокровные люди совсем потерялись при виде такой грозной и непредвиденной опасности.

Да и как спастись, когда пламя окружало лагерь со всех сторон? Как пробраться через него?

Все время дул сильный ветер, от чего пожар разгорался еще сильнее. Теперь он вдруг затих — немного ослабел и пожар.

Провидение подарило несчастным несколько лишних минут.

Странную картину представлял в это время лагерь.

Пораженные ужасом, люди забыли даже о чувстве самосохранения.

Солдаты исповедовались друг другу.

Проводники стояли погруженные в мрачное отчаяние.

Генерал роптал на судьбу и жаловался на несправедливость Неба.

Люция стояла на коленях и горячо молилась.

Что же касается доктора, то он не думал об опасности и жалел только о том, что ему не удастся найти описанное Линнеем редкое растение.

А пламя все приближалось, и дикие звери неслись впереди него.

— О! — воскликнул генерал, сжимая руки проводника. — Неужели же вы дадите нам сгореть, не сделав ни малейшей попытки спасти нас?

— Против Бога не пойдешь! — хладнокровно отвечал Болтун.

— Неужели же мы должны умереть? Неужели нет никакого средства избежать опасности?

— Никакого.

— Нет, есть! — воскликнул какой-то человек, по костюму охотник, с обожженным лицом и опаленными волосами, перепрыгивая через вьюки и вбегая в лагерь; за ним следовал его товарищ.

— Кто вы? — спросил генерал.

— Не все ли равно? — сухо ответил незнакомец. — Вам достаточно знать, что я и мой товарищ были вне опасности и для того, чтобы спасти вас, рискнули жизнью. Желаете ли вы принять наши услуги?

— Приказывайте, — отвечал генерал. — Я первый буду повиноваться вам.

— Вероятно, с вами нет проводников?

— Нет, есть.

— Значит, они изменники или трусы. Средство, которое я употреблю для вашего спасения, известно всем, живущим в прерии.

Генерал недоверчиво взглянул на Болтуна, который невольно вздрогнул при появлении двух незнакомцев.

— Ну, вы потом потребуете у них отчета, — сказал охотник. — Теперь есть дело поважнее.

Увидев этого решительного человека, солдаты почувствовали, что он может спасти их. Эта надежда ободрила их, они были готовы беспрекословно повиноваться ему.

— Нужно вырвать траву кругом лагеря, — сказал охотник. — И как можно скорее!

Все тотчас же принялись за дело.

— Намочим одеяла и растянем их около вьюков, — продолжал он, обращаясь к генералу.

Капитан, доктор и генерал поспешили исполнить его приказание. Охотник указывал им, что делать, и сам работал вместе с ними, а товарищ его ловил и привязывал мулов и лошадей.

— Скорее! Скорее! — то и дело кричал охотник. — Пламя приближается!

И все спешили изо всех сил.

Скоро трава вокруг лагеря была вырвана на довольно большом расстоянии.

Люция с восторгом и изумлением глядела на неожиданно явившегося к ним на помощь незнакомца, такого твердого и спокойного посреди окружающей их опасности, как будто ему ничего не стоило справиться с грозным пламенем, быстро надвигавшимся на них со всех сторон.

Молодая девушка не спускала с него глаз. Его голос, каждый жест, каждое движение казались ей необыкновенно привлекательными.

Когда трава была вырвана с той лихорадочной поспешностью, с какой работают люди, спасаясь от смерти, охотник улыбнулся.

— Все! — сказал он солдатам. — Остальное сделаем мы — я и мой товарищ. Завертывайтесь поскорее все в мокрые одеяла.

Когда его приказание было исполнено, охотник сделал знак своему товарищу и пошел вместе с ним к пламени.

— Я тоже пойду с вами, — сказал генерал.

— Идите, — лаконично отвечал охотник.

Дойдя до конца площадки, на которой была вырвана трава, он взял сухих веток, сложил их в кучку, бросил туда немного пороху и поджег его. Товарищ сделал то же самое на противоположном краю лагеря.

— Что вы делаете? — воскликнул изумленный генерал.

— Вы видите: борюсь огнем против огня, — спокойно отвечал охотник.

Пламя вспыхнуло и в одно мгновение окружило весь лагерь.

Потом огонь стал гаснуть, воздух сделался чище, дым рассеялся — и пожар прекратился.

Все облегченно вздохнули.

Лагерь был спасен.

Пламя, не дойдя до него, распространилось в разные стороны и понеслось дальше.

Все бросились к охотнику; все горячо благодарили его.

— Вы спасли жизнь моей племянницы! — воскликнул генерал. — Я никогда не в состоянии буду отблагодарить вас за это!

— Не считайте себя обязанным мне, генерал, — отвечал охотник. — Все, живущие в прериях, — братья. Помогая вам, я только исполнил свой долг.

Когда лагерь был несколько приведен в порядок, все улеглись спать, чтобы успокоиться после пережитых волнений. Охотники, очень вежливо, но твердо отказавшись от всех любезных предложений генерала, легли около вьюков.

Они проснулись с восходом солнца.

— Теперь земля уже остыла, — сказал один из них. — Уйдем, пока эти люди еще спят. Они считают себя обязанными нам, и потому нам лучше уйти.

— Идем! — коротко отвечал другой.

В то время как охотники выходили из лагеря, кто-то тихо дотронулся до плеча одного из них.

Это была Люция.

Они остановились и почтительно поклонились ей.

— Вы уже уходите? — произнесла она своим мягким, нежным голосом.

— Да, сеньорита, мы должны идти, — отвечал охотник.

— Понимаю, — улыбаясь, отвечала она. — Теперь, после того как вы спасли нас, вам больше нечего делать здесь. Не правда ли?

Они молча наклонили головы.

— Но, прежде чем вы уйдете, я попрошу у вас одолжения, — сказала она, обращаясь к старшему охотнику.

— Что прикажете, сеньорита?

Она сняла с шеи маленький бриллиантовый крестик.

— Возьмите его от меня на память, — сказала она.

Охотник нерешительно взглянул на нее.

— Ради Бога! Я прошу вас! — горячо воскликнула она.

— Извините, сеньорита, — отвечал взволнованный охотник, надев крестик на шею, на которой висела черная бархатная ладанка. — Теперь у меня будет еще талисман, кроме того, который дала мне мать.

— Благодарю вас! — радостно сказала Люция. — Я бы еще желала знать…

— Что, сеньорита?

— Как вас зовут?

— Имя моего товарища — Весельчак.

— А ваше?

— Чистое Сердце.

Охотники простились с молодой девушкой, вышли из лагеря и через минуту скрылись в темноте.

Люция следила за ними до тех пор, пока они не пропали из виду, а потом тихо вернулась в свою палатку.

— Чистое Сердце! — прошептала она. — Я не забуду этого имени!

Глава VII

НЕОЖИДАННОСТЬ

Страсть англичан к захвату и приобретению земель перешла по наследству и к американцам. Как только был заключен мир с Англией и провозглашена независимость Соединенных Штатов, те же самые люди, которые так горячо восставали против деспотизма и притеснений, которые проповедовали свободу личности, стали с беспощадным хладнокровием притеснять и уничтожать индейцев.

Несмотря на то, что владения их были очень обширны, настолько обширны, что не хватало рук для обработки земель, они не удовольствовались этим. Они хотели завладеть обоими океанами и стали теснить несчастных туземцев, которым пришлось все дальше и дальше отступать перед ними.

— Они кончат тем, что загонят нас в Тихий океан! — сказал один из старых индейских вождей, и очень возможно, что предсказание его исполнится.

В Америке — этой стране равенства и свободы, как думают многие расположенные в ее пользу или мало знающие ее люди — два народа совершенно порабощены третьим, который смотрит на них, как на вьючных животных.

Краснокожие и негры — вот эти два народа, достойные жалости и сострадания каждого просвещенного и не только на словах гуманного человека.

Скваттеры[4], люди без роду и племени, не уважающие ни права, ни закона, продвигаются все дальше и дальше к западу и выгоняют индейцев из их последних убежищ.

За скваттерами являются пять-шесть солдат, с барабаном, трубой и офицером, держащим в руках украшенное звездами знамя.

Эти солдаты устраивают из древесных стволов что-то вроде маленькой крепости, вешают над ней свое знамя и объявляют, что это место должно считаться границей владений Соединенных Штатов.

Около крепости строят несколько хижин, смешанное население из белых, негров и краснокожих занимает их, и город уже готов. Ему дают какое-нибудь громкое имя, вроде Рима или Карфагена, а через несколько лет он по праву считается столицей нового штата, которого еще не существует.

Вот как просто делаются дела в Америке.

Через несколько дней после происшествий, о которых мы говорили в предыдущей главе, довольно странная сцена происходила в одном из поселений, которое было основано не больше двух лет тому назад на берегах Канады, в прелестной местности, у подошвы зеленеющего холма.

Хижин двадцать было разбросано около небольшой крепости с четырьмя маленькими пушками, расположенной на берегу реки.

Это поселение, основанное еще так недавно, приняло уже, благодаря энергии и деятельности американцев, вид городка. В трех церквях собирались для молитвы верующие трех различных сект, а в двух тавернах не было недостатка в посетителях.

На улицах было много народу: множество лодок виднелось на реке; тележки с разными товарами то и дело проезжали, скрипя своими несмазанными колесами.

Но несмотря на все это движение и суету, а может быть, именно благодаря им, заметно было, что что-то встревожило городок.

Прохожие о чем-то спрашивали друг у друга, народ толпился у дверей домов, а несколько всадников поскакали в разные стороны, выслушав инструкции капитана, который в полной парадной форме прохаживался около крепости, держа в руке подзорную трубу.

К вечеру лодки причалили к берегу, тележки вернулись домой, лошадей распрягли, скот загнали, и все жители селения собрались на площади.

Солнце уже заходило, когда посланные капитаном разведчики вернулись.

— Можете успокоиться, — сказал он собравшимся жителям. — Я так и знал, что это ложная тревога. Расходитесь спокойно по домам. На двадцать миль в окружности нет ни одного индейца.

— Да! Двадцать миль — очень небольшое расстояние для краснокожих, — заметил старый охотник-метис, стоявший около капитана, опершись на свое ружье.

— Очень возможно, Белые Глаза, — отвечал комендант. — И все-таки бояться нечего. Я посылал разведчиков только для того, чтобы успокоить население. Индейцы не осмелятся мстить нам.

— Индейцы мстят всегда, капитан, — возразил охотник.

— Вы, должно быть, выпили слишком много виски, Белые Глаза, и начинаете бредить наяву.

— Дай Бог, чтобы вы были правы, капитан, — сказал метис. — Но я лучше вас знаю краснокожих. Всю жизнь прожил я по соседству с ними, а вы приехали на границу всего только два года тому назад.

— Двух лет вполне достаточно, чтобы узнать их, — решительно отвечал командир.

— И вы полагаете, что команчи не отомстят за смерть двух своих воинов — и знаменитых воинов — так предательски убитых здесь! — спросил охотник. — Нет, капитан, это не пройдет вам даром.

— Вы метис, Белые Глаза, — насмешливо сказал капитан. — В вас слишком много индейской крови, и вы сами наполовину краснокожий.

— Краснокожие — честные люди, — гордо сказал охотник. Они не убивают из одного только удовольствия проливать человеческую кровь. А что сделали вы четыре дня тому назад! Под предлогом попробовать новое ружье, присланное вам из Акрополя, вы застрелили двух индейских вождей, мирно проезжавших мимо нас в своей лодке!

— Довольно! — воскликнул капитан. — Придержите свой язык, Белые Глаза, и избавьте меня от ваших замечаний. Я не нуждаюсь в них!

Охотник неловко поклонился, вскинул ружье на плечо и отошел в сторону.

— Пролитая кровь требует отмщения, — пробормотал он. — Краснокожие — мужчины и не оставят безнаказанным такого преступления.

Капитан, раздраженный тем, что ему пришлось выслушать от метиса, вошел в крепость, а жители разошлись по домам и улеглись спать, с тем презрением к опасности, которое появляется у людей, ежеминутно подвергающихся ей.

Час спустя, когда наступила ночь и глубокая темнота окутала городок, все население, утомленное тяжелой дневной работой, уже крепко спало.

А между тем сведения, принесенные разведчиками капитана, были не верны. Должно быть, эти люди не имели понятия о хитрости индейцев или слишком небрежно исполнили возложенную на них обязанность.

На расстоянии не более мили от селения, в чаще девственного леса, на опушке которого уже начали вырубать деревья, человек двести воинов-команчей терпеливо ждали удобной минуты, чтобы жестоко отомстить за нанесенное им оскорбление. Ими предводительствовало несколько самых знаменитых вождей, в числе которых был и Орлиная Голова. Несмотря на свою рану, он тоже пожелал участвовать в экспедиции.

Так прошло несколько часов. Ни один звук не нарушал глубокой ночной тишины.

Неподвижные как статуи, индейцы ждали, не выказывая никаких признаков нетерпения.

Около одиннадцати часов вечера взошла луна и залила все своим серебристым светом.

В ту же минуту донесся издали лай собаки. Он затих, потом послышался еще раз.

Орлиная Голова вышел из-за дерева, за которым скрывался, и быстро пополз в ту сторону, где лежало селение.

У опушки леса он остановился и внимательно осмотрелся. Потом с того места, где он стоял, донеслось и замерло вдали лошадиное ржанье. Орлиная Голова подражал ему так искусно, что две лошади отозвались на него из селения.

Через несколько секунд вождь услышал легкий шелест листьев. Глухое мычание быка раздалось в нескольких шагах от него.

Орлиная Голова встал, и в ту же минуту к нему подошел какой-то человек.

Это был старый охотник Белые Глаза.

— Что дела ют белые? — спросил вождь.

— Спят, — отвечал метис.

— Мой брат выдаст мне их?

— Да, если и мне дадут то, что обещано.

— Вождь не отступится от своего слова. А где бледнолицая женщина и Седая Голова?

— Здесь.

— Они будут принадлежать мне?

— Все жители селения будут в руках моего брата, — отвечал метис.

— Охотник не приходил?

— Нет еще.

— Он придет слишком поздно.

— Очень может быть.

— Что же скажет мне мой брат?

— Где то, что мне обещал вождь? — спросил метис.

— Шкуры, ружья и порох находятся под охраной моих молодых воинов, — отвечал Орлиная Голова.

— Я верю тебе, вождь, — сказал охотник. — Но если ты вздумаешь обмануть меня…

— У индейца только одно слово.

— Хорошо. В таком случае, идите!

Через несколько минут команчи уже завладели селением. Жители, застигнутые врасплох во время сна, сдались без боя и были взяты в плен.

Потом индейцы окружили крепость и, сложив около ее стен древесные стволы, телеги, мебель и земледельческие орудия несчастных поселенцев, ждали только знака своего вождя, чтобы начать атаку.

Какая-то фигура показалась наверху крепости и раздался крик ястреба.

В то же мгновение индейцы подожгли свой костер и бросились к палисадам с тем диким, воинственным криком, который в пограничных местностях всегда служит предвестником самой беспощадной резни.

Глава VIII

МЕСТЬ ИНДЕЙЦЕВ

Американцы очутились в безвыходном положении. Не подозревавший об опасности, капитан проснулся только после того, как раздался воинственный крик индейцев.

Вскочив с постели, ослепленный ярким блеском пламени, он наскоро оделся и, схватив шпагу, бросился к тому месту, где спали его солдаты. Они уже встали и готовились к бою, с той беззаветной храбростью, которой отличаются янки.

Что же делать? Как одолеть врагов?

Весь гарнизон, считая капитана, состоял из двенадцати человек.

Разве справится такая горсточка людей со всеми этими индейцами, силуэты которых причудливо вырисовывались на ярком пламени около стен крепости.

Капитан вздохнул.

— Мы погибли, — прошептал он.

В местностях, пограничных с владениями индейцев, не имеют понятия о правилах, обязательных для цивилизованных народов во время войны.

Горе побежденным! — вот единственный закон, который царит там.

Враги, сражаясь друг с другом со всей жестокостью варваров, никогда не просят пощады и сами не щадят никого.

Таким образом, каждая битва является вопросом жизни и смерти.

Таков обычай.

Капитан знал это и потому нисколько не заблуждался насчет участи, ожидавшей его, если он попадет в руки команчей.

Он позволил краснокожим напасть на лагерь врасплох и теперь должен выносить последствия своей неосторожности.

Но у коменданта не было недостатка в храбрости. Понимая, что ему не удастся одолеть индейцев, он решил, по крайней мере, умереть с честью.

Ему не пришлось напоминать солдатам об их обязанности и убеждать их мужественно исполнять свой долг: они так же хорошо, как и он сам, знали, что у них нет другого выхода.

Скрывшись за окопами, защитники крепости стали без перерыва стрелять в индейцев, производя страшные опустошения в их рядах.

Выйдя на площадку, капитан прежде всего увидел старого охотника Белые Глаза.

«Что делает он здесь и как попал сюда?» — подумал он.

Выхватив из-за пояса пистолет, комендант бросился к метису и, схватив его за горло, приставил оружие к его груди.

— Как попал ты в крепость, старая сова? — спросил он с тем хладнокровием, которое американцы наследовали от англичан.

— Как? Да по всей вероятности, прошел в ворота, — отвечал, нимало не смутившись, охотник.

— Разве ты колдун?

— Может быть.

— Ну, довольно шуток, — сказал капитан. — Ты продал нас своим братьям краснокожим.

Зловещая улыбка показалась на губах метиса. Капитан заметил ее.

— Но ты ничего не выиграешь от своего предательства, негодяй! — воскликнул он. — Ты поплатишься за него и будешь первой жертвой.

Но в то же мгновение Белые Глаза вырвался из рук капитана и, отскочив назад, поднял свое ружье.

— Посмотрим! — сказал он.

Всякий ужаснулся бы, взглянув на этих двух человек, которые грозно глядели друг на друга, стоя на узкой площадке, освещенной пламенем все ярче и ярче разгоравшегося пожара.

Это были представители двух народностей Соединенных Штатов, борьба между которыми кончится только после того, как одна из них будет окончательно истреблена и уступит свое место другой.

А у них под ногами бой становился все бесчеловечнее, все беспощаднее.

Индейцы с дикими воплями бросились на окопы; американцы стреляли по ним в упор или бросались на них со штыками.

Но пожар все увеличивался, а солдаты умирали один за другим.

Скоро все будет кончено.

В ответ на угрозу метиса капитан презрительно усмехнулся и тотчас же выстрелил.

Тот выронил ружье: пуля раздробила ему правую руку.

Радостно вскрикнув, капитан бросился к нему. В мгновение метис уже лежал на земле. Офицер оперся коленом ему на грудь и взглянул на него.

— Ну? — спросил он, засмеявшись. — Как видишь, я не ошибся.

— Да, — отвечал метис. — Жизнь моя в твоих руках. Убей меня!

— Будь покоен. Ты умрешь, как индеец.

— Поторопись, если хочешь отомстить, — насмешливо сказал метис. — Скоро уж будет поздно.

— У меня еще найдется время… Почему предал ты нас, негодяй?

— Что тебе за дело? — спросил охотник.

— Я хочу знать, — отвечал капитан.

— Изволь, я скажу тебе. Твои братья, белые, истребили всю мою семью. Я хотел отомстить.

— Но ведь собственно мы не сделали тебе ничего дурного?

— Вы тоже белые. Убивай меня — кончай скорее. Я умру с радостью, потому что много врагов последуют за мной в могилу.

— Если это так, — сказал капитан, — так я лучше позволю тебе присоединиться к твоим братьям. Как видишь, я очень великодушный противник.

Он нажал изо всей силы коленом на грудь метиса и поднял нож.

— По-индейски! — сказал он.

И захватив левой рукой густые волосы охотника, он в одну минуту оскальпировал его.

Белые Глаза не мог удержаться от крика, до того невыносима была боль. Кровь хлынула с его голого черепа и залила ему лицо.

— Убей меня! Убей меня! Я не могу вынести этой адской боли! — воскликнул метис.

— Неужели?

— Убей меня! Убей меня!

— С какой стати! — отвечал капитан, пожимая плечами. — Неужели ты считаешь меня палачом? Нет, я лучше отдам тебя твоим достойным друзьям.

Он взял метиса за ноги, дотащил его до края площадки и столкнул ногой.

Несчастный, желая спастись, схватился за бревно, несколько выступавшее наружу.

С минуту висел он так.

Страшно было глядеть на его голый череп, на кровь, которая заливала его искаженное ужасом и страданием лицо, на конвульсивно содрогавшееся тело.

— Пощади меня! Убей меня! — кричал он.

Капитан, скрестив руки, с улыбкой смотрел на него.

Наконец ослабевшие руки несчастного уже не в состоянии были сдерживать его. Пальцы его разжались, и он выпустил бревно, за которое схватился в порыве отчаяния.

— Палач! Да будешь ты проклят! — воскликнул он. И тело его рухнуло вниз.

— Счастливого пути! — сказал, засмеявшись, капитан.

В это время страшные крики раздались у ворот крепости.

Комендант бросился на помощь к солдатам. Команчи овладели окопами. Они ворвались в крепость, убивая и скальпируя попадавшихся на пути врагов.

Из всего гарнизона осталось в живых только четыре солдата.

Все остальные были убиты.

Капитан остановился.

— Друзья! — крикнул он. — Умирайте без сожаления! Я отомстил тому, кто предал нас.

Солдаты отвечали громким «ура» и приготовились биться насмерть. По крайней мере, они дорого продадут свою жизнь.

В это время случилось что-то непонятное.

Крики индейцев вдруг смолкли, как по волшебству.

Атака прекратилась.

— Что это значит? — пробормотал капитан. — Какую еще чертовщину придумали эти дьяволы?

Когда Орлиная Голова завладел траншеями и входил в крепость, он велел прекратить битву.

Всех пленных поселенцев — восьмерых мужчин и четырех женщин — подвели к крепости.

По приказанию Орлиной Головы женщин отвели в сторону, а мужчин стали поочередно подводить к нему. Он внимательно осматривал каждого из них и делал знак своим воинам.

Те тотчас же хватали пленника, отрубали ему обе кисти рук, скальпировали его и вталкивали в крепость.

Семь поселенцев уже вынесли эту ужасную пытку. Остался только один. Это был высокий, худой, еще бодрый старик. Длинные, белые как снег волосы падали ему на плечи, черные глаза блестели, но на лице не заметно было никаких признаков волнения. Совершенно спокойно, по-видимому, ждал он, когда вождь сделает знак своим воинам, и ему придется вынести такую же муку, как и его несчастным товарищам. Орлиная Голова пристально глядел на него. Потом лицо его прояснилось, улыбка показалась на губах, и он протянул руку старику.

— Usted no conocer amigo?(Ты не узнаешь друга? (исп.)) — спросил он по-испански, с сильным гортанным произношением, свойственным индейцам.

Услышав слова вождя, старик вздрогнул и, в свою очередь, пристально посмотрел на него.

— Орлиная Голова! — воскликнул он.

— Да, — отвечал Орлиная Голова. — Я друг Седой Головы. У краснокожего только одно сердце. Мой отец спас мне жизнь и пойдет в мой вигвам.

— Благодарю тебя, вождь. Я с удовольствием принимаю твое предложение, — отвечал старик, крепко пожав руку индейца.

Он подошел к пленницам и стал около пожилой женщины с благородным, истомленным от горя лицом, на котором еще сохранились следы замечательной красоты.

— Да будет благословенно имя Господне! — горячо сказала она, когда старик подошел к ней.

— Бог никогда не покидает тех, кто надеется на него, — отвечал он.

Между тем краснокожие доигрывали последний акт ужасной драмы, которую мы изобразили перед читателем.

Когда все поселенцы были заперты в крепости, индейцы обложили ее со всех сторон древесными стволами, хворостом и другим горючим материалом. Пожар разгорелся еще больше, и огненная стена окружила несчастных американцев.

Через несколько минут вся крепость пылала, как громадный костер, и дикие вопли неслись оттуда.

Команчи, отойдя в сторону, смотрели на пожар, наслаждаясь своей местью.

Пламя охватило все здание и поднималось все выше и выше. Яркий свет, как от громадного маяка, разливался вдаль.

Наверху крепости виднелось несколько фигур. Одни из них в ужасе метались то туда, то сюда; другие — стояли на коленях и, по-видимому, горячо молились.

Вдруг раздался страшный треск. Пронзительный, страшный крик понесся к небу, и здание рухнуло, разбрасывая от себя высокие снопы искр.

Все было кончено!

Американцы погибли.

Команчи поставили высокий шест на том месте, где было селение и, пригвоздив к нему руки поселенцев, воткнули в него окровавленный топор.

Потом они подожгли несколько еще уцелевших хижин и двинулись в путь.

Из всех поселенцев остались в живых только четыре женщины и старик.

Команчи взяли их с собой. И глубокая, мрачная тишина окутала дымящиеся развалины, бывшие свидетелями таких ужасных сцен.

Глава IX

ПРИЗРАК

Ясное осеннее солнце освещало прерию. Было около восьми часов утра.

Птицы быстро перелетали с места на место или громко пели, скрываясь в густой зелени. Иногда голова испуганной лани показывалась из-за высокой травы и тотчас же исчезала.

Два всадника в охотничьих костюмах ехали крупной рысью по левому берегу Канады. Они сидели на великолепных полудиких лошадях, около которых бежало несколько черных, с подпалинами на груди и около глаз, ищеек.

Эти всадники были Чистое Сердце и Весельчак. Всегда холодный и сдержанный, Чистое Сердце казался на этот раз необыкновенно веселым. Лицо его сияло, губы улыбались, и он с удовольствием смотрел по сторонам. Иногда он придерживал лошадь и пристально смотрел вдаль, как бы надеясь увидеть что-то. А потом, когда надежда его не сбывалась, нетерпеливо пришпоривал лошадь и шагов через сто снова останавливался.

— Как ты нетерпелив! — сказал, засмеявшись, Весельчак. — Не беспокойся, мы скоро приедем.

— Карамба! Я знаю, что мы приедем, но мне так хочется поскорее увидеть ее! Единственные счастливые минуты провожу я с той, к кому мы едем. Моя мать! Моя дорогая мать! Без жалоб, без сожалений покинула она все из любви ко мне. О, какое счастье иметь мать! Какое счастье знать, что есть сердце, бьющееся только для вас, живущее только вашей жизнью, радующееся вашей радостью, грустящее от вашей печали! Забывая и совсем не думая о себе, мать оберегает вас от всего тяжелого, что есть в жизни, самоотверженно выносит все это на своих плечах и предоставляет вам только одно хорошее. О, Весельчак! Чтобы понять то полное любви и самоотречения существо, которое называют матерью, нужно, подобно мне, потерять ее на несколько лет, а потом вдруг найти и увидеть, что она стала еще нежнее и самоотверженнее, чем прежде. Господи, как мы тихо едем! Каждая минута, которую мы теряем здесь, лишает меня поцелуя матери! Когда же будет конец?

— Смотри, вот и брод.

— Слава Богу! А знаешь что, Весельчак? Меня мучит сегодня какое-то тяжкое предчувствие. Мне почему-то страшно.

— Брось эти мрачные мысли, — сказал Весельчак. — Через несколько минут мы уже будем у твоей матери.

— Да, да. А все-таки мне кажется — может быть, я ошибаюсь — что все здесь как будто изменилось. Все кругом как-то странно тихо и пусто. Селение уж недалеко, а между тем, не слышно ни лая собак, ни пения петухов, ни тех звуков, которые всегда доносятся из местности, где живут люди.

— Ты, пожалуй, прав, — отвечал несколько встревоженный Весельчак.

Река делала в этом месте крутой поворот. Заросшие густым кустарником берега ее и высокие скалы заслоняли вид.

Селение, куда они направлялись, лежало на расстоянии ружейного выстрела от берега, но оно было не видно отсюда.

Лошади спустились с берега и уже вступили в воду, как вдруг отскочили назад, а собаки, тоже остановившись, жалобно завыли.

— Что это значит? — пробормотал Чистое Сердце, побледнев как смерть и с ужасом осматриваясь по сторонам.

— Посмотри! — сказал Весельчак, показывая товарищу на реку.

Несколько трупов плыло по течению.

— Господи! — воскликнул Чистое Сердце. — Здесь случилось что-то ужасное! Моя мать! Моя мать!

— Не бойся. Она, наверное, в каком-нибудь безопасном месте, — сказал Весельчак, сам не веря тому, что говорил.

Не слушая друга, старавшегося успокоить его, Чистое Сердце пришпорил лошадь и принудил ее броситься в воду.

Через несколько минут они уже были на противоположном берегу реки.

Тут они поняли все.

Перед ними была картина полного разрушения. Селение и крепость обратились в груды развалин. Густые клубы дыма носились над ними. На том месте, где стояло селение, поднимался высокий шест с пригвожденными к нему руками, и коршуны с громкими криками носились над ним.

Местами виднелись полуобъеденные трупы. Хищные звери и птицы пировали здесь ночью.

Ни одного живого существа, кроме птиц, не видно было нигде.

Охотники с первого взгляда увидели, в чем дело. Индейцы были здесь. Только они, со своей непримиримой ненавистью к белым, могли произвести такое страшное опустошение.

— Предчувствие не обмануло меня! — воскликнул Чистое Сердце, задрожав от ужаса. — О моя мать! Моя мать!

Он бросился на землю, закрыл лицо руками и зарыдал.

Весельчак молча смотрел на него. Чем мог он утешить его? Пусть лучше он поплачет, пусть успокоится первый порыв горя. Оно не одолеет эту сильную натуру. Наступит реакция, и друг его начнет действовать.

Он отошел от Чистого Сердца и с врожденным инстинктом охотника стал внимательно осматривать местность. Может быть, найдется хоть что-нибудь, хоть какой-нибудь след, который поможет им начать розыски.

Долго ходил он около развалин, как вдруг издали, из кустов, донесся до него знакомый лай.

Он бросился туда. Ищейка, очень похожая на тех, которые принадлежали ему и его товарищу, подбежала к нему и радостно запрыгала около него.

— Ого! — сказал Весельчак. — Кто же это привязал здесь Трима?

Он перерезал веревку и заметил, что на шее у собаки был какой-то сложенный вчетверо клочок бумаги.

Весельчак схватил его и бросился к Чистому Сердцу.

— Надежда! Надежда! — кричал он. — Мужайся, брат!

Чистое Сердце знал, что Весельчак не стал бы без причины обманывать его, и, подняв свое мокрое от слез лицо, с волнением смотрел на спешившего к нему товарища.

Между тем освобожденная собака опустила голову и с коротким отрывистым лаем побежала куда-то.

Весельчак предвидел это и, сняв с ее шеи бумагу, обвязал ее своим галстуком.

— Как знать, что случится! — пробормотал он, смотря на убегавшую собаку, а потом пошел к своему другу.

— Что такое? — спросил Чистое Сердце.

— Читай! — коротко отвечал Весельчак.

Охотник схватил бумагу и жадно прочел ее. На ней было написано всего несколько слов:

«Нас взяли в плен краснокожие. Не бойтесь. Ничего дурного не случилось с вашей матерью».

— Благодарю тебя, Боже! — воскликнул Чистое Сердце, прочитав записку и пряча ее на груди. — Моя мать жива!.. О, я найду ее!

— Еще бы! — уверенно отвечал Весельчак.

Чистое Сердце сразу как будто переродился. Надежда оживила его; он гордо выпрямился, и лицо его просветлело.

— Осмотрим здесь все! — сказал он. — Может быть, кто-нибудь из этих несчастных еще жив. Он даст нам нужные сведения и расскажет, что произошло здесь.

— Отлично! — радостно отвечал Весельчак. — Начнем розыски.

Собаки лаяли и рыли землю в том месте, где стояла крепость.

— Нужно начинать там, — сказал Чистое Сердце.

Они стали торопливо разбрасывать обломки и расчищать мусор.

Минут через двадцать показался люк.

Слабые крики доносились снизу.

— Они здесь! — сказал Весельчак.

— Дай Бог, чтобы мы пришли вовремя и могли спасти их! — воскликнул Чистое Сердце.

Много времени и много трудов пришлось употребить, чтобы поднять крышку люка.

Страшное зрелище представилось им.

В душном, смрадном подземелье лежали буквально друг на друге человек двадцать.

Охотники вздрогнули от ужаса и невольно отступили. Но их нерешительность продолжалась не больше мгновения. Они снова подошли к подземелью и спустились в него. Может быть, им удастся спасти кого-нибудь из этих несчастных.

Только в одном из них еще сохранились слабые признаки жизни. Все остальные уже умерли.

Они вынесли его из подземелья, осторожно положили на кучу сухих листьев и стали приводить в чувство.

Собаки лизали руки и лицо раненого.

Через несколько минут он пошевелился, открыл глаза и глубоко вздохнул.

Весельчак осторожно разжал его стиснутые зубы и, вложив между ними горлышко кожаной фляги, влил ему в рот несколько капель рома.

— Ему, кажется, очень плохо, — сказал он.

— Он погиб! — отвечал, покачав головой, Чистое Сердце.

Между тем раненый несколько оправился.

— Боже! — прошептал он слабым, прерывающимся голосом. — Умереть! Я должен умереть!

— Надейтесь! — сказал Весельчак.

Легкий румянец выступил на щеках раненого, печальная улыбка показалась у него на губах.

— А зачем мне жить? — проговорил он. — Индейцы изувечили и убили всех жителей селения — всех моих солдат. Жизнь была бы для меня слишком тяжелым бременем.

— Не можем ли мы чем-нибудь помочь вам? — спросил Чистое Сердце. — Нет ли у вас какого-нибудь желания, которое мы могли бы исполнить? Мы сделаем для вас все, что в наших силах.

Глаза раненого блеснули.

— Дай твою флягу! — сказал Чистое Сердце, обращаясь к Весельчаку.

Тот подал ее.

Раненый выпил еще немного. Пот выступил у него на лбу, лихорадочный румянец вспыхнул на щеках.

— Слушайте! — сказал он хриплым, прерывающимся голосом. — Я был комендантом этой крепости. Индейцы напали на селение врасплох — нас предал один негодяй-метис.

— Как его зовут? — быстро спросил Чистое Сердце.

— Он уже умер. Я убил его! — радостно и вместе с тем с глубокой ненавистью отвечал комендант. — Краснокожие атаковали крепость. Нас было двенадцать против четырехсот. Мы, конечно, не могли одолеть их. Нам оставалось только биться до последней капли крови. Так мы и сделали. Краснокожие, видя, что им не удастся захватить нас в плен, что мы умрем все, но не сдадимся, оскальпировали жителей, заперли их в крепости и подожгли ее.

Голос раненого ослабел. Он выпил еще несколько капель рома и продолжал свой рассказ. Охотники внимательно слушали его.

— Под крепостью было подземелье, служившее подвалом. Когда я увидел огненную стену, окружавшую нас со всех сторон, когда понял, что отступление невозможно, я предложил своим несчастным товарищам спуститься сюда. Я надеялся, что это может спасти нас. Через несколько минут крепость рухнула. Трудно представить страдания, которые вынесли мы в этом смрадном подвале, без воздуха, без света. Крики раненых, умолявших дать им хоть глоток воды, предсмертное хрипение умирающих — все это было так ужасно, что не поддается никакому описанию. Наши мучения увеличивались еще от недостатка воздуха. Какое-то дикое безумие охватило нас. Мы бросились друг на друга, в темноте, под развалинами крепости, начался ожесточенный бой, кончившийся смертью всех моих товарищей. Не знаю, долго ли продолжался он. Я чувствовал, что скоро последую за остальными, что смерть уже приближается ко мне, когда явились вы и отсрочили ее на несколько минут. Слава Богу! Теперь я не умру не отомщенным.

Последние слова комендант произнес едва слышно. Наступило глубокое молчание. Раненый захрипел — у него началась агония. Вдруг, сделав страшное усилие, он приподнялся и устремил глаза на охотников.

— Индейцы, напавшие на нас, принадлежат к племени команчей, — сказал он. — Орлиная Голова — их вождь. Поклянитесь, что вы отомстите за меня!

— Клянемся! — решительно отвечали охотники.

— Благодарю вас, — прошептал комендант и упал навзничь.

Он был мертв. На искаженном лице его и в открытых глазах сохранилось выражение отчаяния и ненависти, которые он испытывал в последнюю минуту. Некоторое время друзья стояли неподвижно, смотря на него, а потом постарались оправиться и решили отдать последний долг несчастным жертвам индейцев.

Солнце уже заходило, когда они кончили, наконец, свою тяжелую работу и похоронили их. Отдохнув несколько минут, Чистое Сердце встал и оседлал свою лошадь.

— А теперь, брат, — сказал он, — отправимся в погоню за Орлиной Головой.

— Едем! — отвечал Весельчак.

Охотники бросили последний, прощальный взгляд на опустошенную местность, свистнули собак и въехали в лес по следу команчей.

В эту минуту взошла луна, и серебристый свет ее упал на развалины американского селения, окутанные безмолвием смерти.

Глава Х

УКРЕПЛЕННЫЙ ЛАГЕРЬ

Оставим охотников отыскивать след команчей и вернемся к генералу.

Через несколько минут после того, как Чистое Сердце и Весельчак ушли из мексиканского лагеря, он вышел из своей палатки и, внимательно осмотревшись по сторонам, стал ходить взад и вперед, вдыхая свежий утренний воздух.

Он казался очень озабоченным: ночные события глубоко взволновали его.

Только теперь понял он, как опасно задуманное им путешествие, и спрашивал себя, имел ли он право брать с собой свою племянницу, такую молоденькую девушку. До сих пор она вела тихую, спокойную жизнь и, наверное, не в состоянии будет вынести страшных опасностей, которые попадаются в прериях на каждом шагу и нередко приводят в отчаяние даже самых смелых, мужественных людей. Это сильно тревожило его. Он всей душой привязался к Люции: она была его единственной любовью, единственным утешением. Без сожаления, без колебаний пожертвовал бы он ради нее всем своим состоянием. Но он не мог отказаться от своего путешествия. Важные причины побудили его предпринять эту экспедицию, и он дрожал от ужаса при одной мысли отказаться от нее.

— Что мне делать? Что делать? — думал он. В это время Люция вышла из палатки и, увидев генерала, подбежала к нему.

— Здравствуйте, дядя! — сказала она, обнимая и целуя его.

— Здравствуй, дочь моя, — отвечал генерал, часто называвший ее дочерью. — Что это ты так весела сегодня, мое дитя?

И он, в свою очередь, нежно поцеловал ее.

— А почему же мне не быть веселой, дядя? — сказала Люция. — Мы, слава Богу, счастливо избегли опасности. Погода прекрасная, солнце сияет, а птицы распевают на каждой ветке. Мы оказались бы неблагодарными, если бы отнеслись равнодушно к милосердию Божьему, пославшему нам помощь.

— Значит, опасность, которой мы подвергались ночью, не слишком сильно подействовала на тебя и не оставила тяжелого впечатления?

— Я совершенно спокойна, дядя, и глубоко признательна Небу за то, что оно спасло нас.

— Слава Богу, Люция, — сказал генерал. — Я от души рад слышать это.

— Тем лучше и приятнее для меня, дядя.

— А тот образ жизни, который нам приходится вести здесь, не утомляет тебя?

— Нисколько. Такая жизнь мне даже очень нравится, — отвечала, улыбаясь, молодая девушка. — В ней столько неожиданностей.

— Да, это правда, — сказал, тоже улыбнувшись, генерал. — Однако мы совсем забыли о незнакомцах, спасших нам жизнь, — прибавил он другим тоном.

— Они уже ушли, — отвечала Люция.

— Как, ушли? — воскликнул генерал.

— Да, уже с час тому назад.

— Почему же ты знаешь это?

— По очень простой причине, дядя: уходя отсюда, они простились со мною.

— Это нехорошо с их стороны, — грустно сказал генерал. — Известные обязанности есть не только у человека, принимающего услугу, но и у того, кто оказывает ее. Им не следовало уходить от нас так внезапно, не выслушав нашей благодарности и не дав нам надежды увидеть их еще раз. Мы даже не знаем их имен.

— Я знаю их.

— Знаешь, дочь моя? — с изумлением спросил генерал.

— Да, дядя. Они сказали мне, как их зовут.

— Как же?

— Имя младшего — Весельчак.

— А старшего?

— Чистое Сердце.

— О, я должен отыскать их! — воскликнул глубоко взволнованный и сам ясно не понимавший причины своего волнения генерал.

— Кто знает? — задумчиво проговорила молодая девушка. — Может быть, при первой же опасности они снова явятся, как благодетельные гении, чтобы спасти нас.

— Дай Бог, чтобы не такая причина побудила их вернуться к нам, — отвечал генерал.

Капитан подошел и поздоровался с ними.

— Ну что, капитан? — сказал, улыбаясь, генерал. — Оправились ли ваши солдаты после вчерашнего испуга?

— Совершенно оправились, генерал. Они готовы сняться с лагеря, когда вам будет угодно.

— Мы поедем после завтрака. Пожалуйста, посмотрите, чтобы все было в порядке, и пришлите ко мне Болтуна.

Капитан ушел.

— А ты, Люция, — продолжал генерал, обращаясь к племяннице, — распорядись, чтобы поскорее готовили завтрак.

Молодая девушка убежала. Через несколько минут пришел Болтун.

Он казался еще мрачнее и угрюмее обыкновенного.

Генерал, по-видимому, не обратил на это внимания.

— Я вчера говорил вам, — сказал он, — что желаю провести несколько дней в каком-нибудь безопасном месте.

— Да, генерал.

— Вы отвечали, что знаете такое место?

— Да, генерал.

— Можете вы провести нас туда?

— Когда угодно.

— Сколько дней потребуется на это?

— Два дня.

— Отлично. Мы выезжаем после завтрака.

Болтун молча поклонился.

— Кстати, — сказал генерал, по-видимому, совершенно равнодушно. — У нас, кажется, не хватает одного из проводников?

— Совершенно верно.

— Где же он?

— Не знаю.

— Как! Вы не знаете? — воскликнул генерал, пристально взглянув на него.

— Не знаю. Когда начался пожар, он очень испугался и убежал.

— Ну?

— И, вероятно, погиб из-за своей трусости.

— Что вы хотите сказать?

— Я думаю, что пламя настигло его и он сгорел.

— Бедный малый! — сказал генерал.

Ироническая улыбка промелькнула на лице Болтуна.

— Все, генерал? — спросил он.

— Да… Нет, постойте!

— Я жду.

— Не знаете ли вы людей, которые спасли нас сегодня ночью?

— Все знают друг друга в прериях.

— Кто же они?

— Охотники и трапперы.

— Я спрашиваю у вас не про их занятия.

— А про что же?

— Мне бы хотелось знать, что это за люди.

— На это я не берусь отвечать вам.

— А как их зовут?

— Весельчак и Чистое Сердце.

— И вы ничего не знаете о них — никаких подробностей об их жизни?

— Нет.

— Ну хорошо. Можете идти.

Болтун поклонился и тихо пошел к своим товарищам.

— Гм! Придется следить за этим человеком, — пробормотал генерал. — В его поведении есть что-то подозрительное.

Он отправился в палатку, где уже ждали его капитан, доктор и Люция.

Завтрак продолжался недолго.

Через полчаса палатку сложили, навьючили мулов, и маленький караван тронулся в путь под предводительством Болтуна, который шел шагов на двадцать впереди.

Вид прерии совершенно изменился за ночь. На почерневшей, обожженной земле валялись кучи дымящейся золы, местами темнели обугленные, еще не упавшие деревья, издали все еще доносился гул пожара, а клубы черного дыма застилали горизонт.

Лошади осторожно ступали по неровной почве и часто спотыкались о скелеты застигнутых пламенем зверей.

Путешественники не могли не поддаться унылому виду окружающей их местности. Они ехали молча, погруженные в глубокую задумчивость.

Дорога, по которой двигался караван, извивалась по узкой, сжатой между двумя холмами лощине, бывшей когда-то руслом высохшего теперь потока.

Земля была усеяна голышами, которые подвертывались под ноги лошадям и еще больше затрудняли путь. Горячие лучи солнца отвесно падали на путешественников, и они не могли укрыться от них: страна, по которой они ехали, имела вид одной из тех бесконечных пустынь, какие попадаются в центральной Африке.

Так прошел день. Ничего особенного не случилось, ничто не нарушило однообразия пути, за исключением только того, что все страшно утомились.

Вечером лагерь пришлось разбить на совершенно обнаженной равнине; но вдали, на горизонте, виднелась зелень, и это ободрило путешественников: недалеко от них лежала местность, до которой не дошел пожар.

На следующий день, за два часа до восхода солнца, караван уже тронулся в путь.

Этот день был еще утомительнее, и вечером, когда сделали привал, люди так устали, что едва держались на ногах.

Болтун не обманул генерала. Трудно было найти лучшую позицию для лагеря, — она казалась совершенно неприступной. Мы не станем описывать ее. Это было то самое место, где отдыхали Чистое Сердце и Весельчак в тот день, с которого начался наш рассказ.

Бросив кругом проницательный взгляд опытного, привыкшего к битвам воина, генерал остался вполне доволен.

— Браво! — сказал он Болтуну. — Правда, очень трудно было дойти сюда, но зато, в случае надобности, мы выдержим здесь какую угодно осаду.

Проводник не отвечал ни слова. Насмешливая улыбка показалась у него на губах; он поклонился и ушел.

— Как странно! — пробормотал генерал. — Человек этот кажется честным, я положительно ни в чем не могу упрекнуть его, а между тем у меня есть какое-то предчувствие, что он обманывает нас и замышляет что-то ужасное.

Генерал решил немедленно укрепить свой лагерь. Как старый, опытный воин, он не хотел зависеть от случайности, которая нередко разрушает самые лучшие планы.

Несмотря на то, что люди были страшно утомлены, он, не желая терять ни минуты, велел срубить деревья и устроить прочный вал с рогатками; около него солдаты вырыли широкий ров, отбрасывая землю к той стороне, где был лагерь, и за этим вторым валом сложили вьюки, из которых образовалась третья и последняя ограда.

Потом разбили палатки, поставили часовых и только тогда решились отправиться на отдых, в котором все так нуждались.

В продолжение двух дней путешественники ехали по ужасным дорогам, совсем почти не спали и останавливались только на самое короткое время, чтобы перекусить и покормить мулов и лошадей. А потому, как мы уже говорили, люди были страшно утомлены. Скоро глубокая тишина окутала лагерь, и все заснули. Прошло еще несколько минут, и часовые, несмотря на все усилия, последовали общему примеру и тоже крепко заснули.

Около полуночи один из путешественников приподнялся на колени и тихо пополз из лагеря.

Перебравшись через валы и ограду, он прилег на землю и, скрывшись в высокой траве, неслышно передвигаясь на руках и коленях, дополз до опушки леса и пропал между деревьями.

Через некоторое время, должно быть, чувствуя себя в полной безопасности, он встал.

В это время луна показалась из-за облаков, и бледный свет ее упал ему прямо на лицо.

Это был Болтун!

Он внимательно осмотрелся по сторонам, напряженно прислушался, и с того места, где он стоял, пронесся вдаль жалобный волчий вой. Он так искусно подражал ему, что мог бы обмануть и самое чуткое ухо.

Такой же вой раздался в нескольких шагах от него, и какой-то человек, выйдя из-за деревьев, подошел к нему.

Это был тот самый проводник, который убежал из лагеря перед тем, как начался пожар.

Глава XI

ДОГОВОР

Индейцы и люди, постоянно живущие в лесах, объясняются между собой двумя способами, которыми и пользуются, смотря по обстоятельствам.

Иногда они говорят, иногда прибегают к помощи знаков.

Как тот, так и другой язык отличаются необыкновенным разнообразием и меняются, смотря по желанию.

Эти странные, таинственные жесты понятны только немногим избранным.

Болтун и его товарищ тоже говорили при помощи знаков. Около часа продолжался немой, но очень оживленный и, по-видимому, интересный для собеседников разговор. Они так увлеклись им, что, несмотря на всю свою привычку к осторожности, не заметили двух блестящих глаз, внимательно следивших за ними из чащи.

— Ну, — сказал Болтун, решившись, наконец, заговорить. — Теперь все зависит от тебя.

— Не беспокойся, я не стану терять времени.

— Я вполне рассчитываю на тебя, Кеннеди. Мое дело кончено — я выполнил свое обещание.

— Хорошо, хорошо. К чему лишние слова: мы и так понимаем друг друга, — сказал Кеннеди, пожав плечами. — Очень жаль только, что ты привел их в такое хорошее место. Не легко будет захватить их.

— Это уж ваше дело, — отвечал, насмешливо улыбаясь, Болтун.

Кеннеди с минуту пристально глядел на него.

— Гм! — сказал он. — Берегись, Болтун! Плохо придется тому, кто вздумал бы вести двойную игру, вступив в сношения с такими людьми, как мы.

— Я не веду двойной игры. Мы довольно давно уже знаем Друг друга, Кеннеди. Не так ли?

— Ну?

— Ну, так я не желаю, чтобы со мной и на этот раз случилось то же, что уже было раньше. Вот и все.

— Отказываешься ты, что ли, или хочешь предать нас?

— Ни то ни другое, но…

— Но? — повторил Кеннеди.

— Но я выдам их вам только в том случае, если буду вполне уверен, что и вы, со своей стороны, исполните мои требования. В противном случае, я не согласен.

— Это, по крайней мере, откровенно.

— Во всяком деле нужна честность и осторожность, — ответил, покачав головой, Болтун.

— Верно. Повтори-ка еще раз твои условия. Я посмотрю, можем ли мы согласиться на них.

— К чему? Ведь не ты у них главный, не так ли?

— Конечно, но все-таки…

— Нет, это бесполезно и не приведет ни к чему. Вот если бы Уактено-Убийца был здесь, тогда другое дело. Я уверен, что мы живо сговорились бы с ним.

— В таком случае, говори. Я слушаю тебя, — сказал кто-то громким звучным голосом.

В чаще послышался шорох, и человек, следивший оттуда за двумя ничего не подозревавшими собеседниками, вышел из-за деревьев и подошел к ним.

— Вы, значит, слышали наш разговор? — сказал спокойно, как всегда, Болтун.

— А вам неприятно это? — спросил тот, насмешливо улыбнувшись.

— Нет, нисколько.

— Так продолжайте. Я слушаю вас.

— Да, это будет, действительно, гораздо лучше.

— Говорите же.

Человек, носивший индейское имя Уактено, был, однако, даже не метисом, а белым. Ему было не больше тридцати лет. Высокая, стройная фигура его отличалась каким-то особым изяществом. Несколько надменное выражение, свойственное людям, привыкшим к тяжелой, но свободной жизни в прериях, лежало на его красивом открытом лице.

Он оперся на винтовку и, устремив свои блестящие черные глаза на Болтуна, с улыбкой смотрел на него.

— Я выдам вам людей, у которых взялся быть проводником, только в том случае, если получу за это хорошее вознаграждение.

— Конечно, — подтвердил Кеннеди, — и предводитель, наверное, согласится на это.

— Да, — отвечал, кивнув головой, Уактено.

— Отлично, — сказал Болтун. — Но что же я получу?

— Скажите ваши условия, — отвечал Уактено. — Я должен знать их, чтобы решить, подходят ли они нам.

— О, мои условия очень просты.

— Ну?

Болтун нерешительно остановился. Он мысленно подводил итог своих прибылей и убытков.

— Эти мексиканцы очень богаты, — начал он наконец.

— Весьма возможно, — отвечал Уактено.

— А потому мне кажется, что…

— Говорите прямо, Болтун — мне некогда слушать ваши разглагольствования. Вы метис — в вашем характере много индейского, и вы никак не можете обойтись без уловок.

— Хорошо, — отвечал Болтун. — Я хочу получить пятьсот пиастров.

— И если я соглашусь на это, вы выдадите мне генерала, его племянницу и всех людей, которые сопровождают его.

— По первому вашему слову.

— Отлично. Теперь выслушайте меня.

— Слушаю.

— Вы меня знаете, не правда ли?

— Знаю хорошо.

— Вы согласны, что на мое слово можно положиться?

— Ваше слово — чистое золото.

— Так вот что я скажу вам. Если вы честно исполните свое обещание и выдадите мне не всех мексиканцев, — они мне совсем не нужны, — а одну только молодую девушку, которую зовут Люцией, я буду вполне доволен. И обещаю вам заплатить за это не вашу цену, пятьсот пиастров, а восемь тысяч. Понимаете?

Глаза Болтуна радостно блеснули.

— Понимаю, — ответил он.

— Ну вот и все.

— Не знаю только, как устроить это. Очень трудно будет заставить ее одну выйти из лагеря.

— Это уж ваше дело.

— Мне было бы гораздо приятнее выдать вам их всех сразу.

— Черт возьми! Зачем они мне?

— Гм! А что скажет генерал? — нерешительно проговорил Болтун.

— Пусть говорит что хочет. Меня это не касается. Ну что же? Согласны вы?

— Согласен.

— Клянетесь вы честно служить мне?

— Клянусь.

— Хорошо. Сколько дней думает пробыть генерал в той местности, где разбит его лагерь?

— Десять дней.

— Так долго? А вы еще говорили, что вам трудно будет вызвать из лагеря молодую девушку! У вас столько времени, что это не должно затруднить вас.

— Но ведь я не знаю, когда именно должен выдать ее вам?

— Верно. Слушайте же: я даю вам девять дней, чтобы устроить это. Накануне отъезда генерала девушка должна быть в наших руках.

— А! Это другое дело.

— Значит, так будет для вас удобно?

— Как нельзя удобнее.

— И между нами все решено?

— Решено окончательно.

Уактено вынул великолепную бриллиантовую булавку, которой была заколота его блуза, и протянул ее Болтуну.

— Вот вам! — сказал он. — Это мой задаток.

— О! — радостно воскликнул проводник, схватив булавку.

— Если вы исполните свое обещание, — продолжал Уактено, — она будет ваша, не считая восьми тысяч пиастров. Деньги я отдам вам, когда получу девушку.

— Вам приятно служить, — сказал Болтун. — Вы благородный и великодушный человек!

— Помните только одно, — сурово проговорил Уактено, холодно взглянув на него. — Меня зовут убийцей, и если вы вздумаете обмануть меня, вам не удастся спастись от моей мести. Куда бы вы ни скрылись, как бы уединенно и неприступно ни было ваше убежище, — я найду вас!

Болтун вздрогнул.

— Я знаю это, — отвечал он. — Не беспокойтесь: я не обману вас.

— Надеюсь. А теперь ступайте. Вам не следует оставаться здесь слишком долго, чтобы не заметили вашего отсутствия. Через девять дней я приду сюда.

— А я передам вам молодую девушку.

Болтун повернулся и так же неслышно и незаметно, как выходил из лагеря, вернулся в него.

Оставшись вдвоем, Уактено и Кеннеди легли на землю и тихо поползли.

Добравшись до ручейка, скрытого в лесной чаще, они остановились, и Кеннеди свистнул два раза.

Послышался легкий шорох; всадник, держа за повод двух оседланных лошадей, показался из-за деревьев, в нескольких шагах от них.

— Подъезжай, Фрэнк, — сказал Кеннеди. — Мы одни.

Всадник подъехал к ним.

— Ну, что нового? — спросил Кеннеди.

— Ничего особенного, — отвечал Фрэнк. — Я видел след индейцев.

— Ага! — сказал Уактено. — А много их?

— Порядочно.

— В каком направлении идет след?

— С востока на запад.

— Хорошо. А к какому племени принадлежат индейцы?

— Кажется, это команчи.

Уактено задумался.

— Может быть, они охотятся? — сказал он.

— Очень возможно, — отвечал Фрэнк.

Уактено и Кеннеди сели на лошадей.

— Отправляйтесь оба к проходу Бизона, — сказал Уактено, — и останьтесь на время в пещере, которая находится около него. Внимательно следите за мексиканцами; но берегитесь, чтобы вас не заметили.

— Будьте спокойны, господин.

— О, я знаю, что вы ловкие, преданные мне люди, и вполне полагаюсь на вас. Следите и за Болтуном: я не доверяю этому метису.

— Будет исполнено.

— А теперь — до свидания. Вы скоро получите от меня известие.

Несмотря на темноту, всадники поскакали галопом; Кеннеди и Фрэнк поехали в одну сторону, Уактено — в другую.

Глава XII

ПСИХОЛОГИЯ

Генерал так тщательно скрывал причины, побудившие его предпринять поездку в западные прерии, что никто из сопровождавших его лиц не имел о них ни малейшего понятия.

Несколько раз уже, и, по-видимому, безо всякого повода, он отдавал приказания разбить лагерь в какой-нибудь пустынной местности и оставаться там, неизвестно с какой целью, дней десять, а иногда и больше.

В продолжение этих остановок генерал в сопровождении проводника уезжал куда-то каждое утро и возвращался только поздно вечером.

Что делал он в это время? Зачем предпринимал он эти таинственные экскурсии, после которых становился грустнее и мрачнее обыкновенного?

Никто не знал этого.

Во время отсутствия дяди Люции приходилось вести однообразную, монотонную жизнь. Целые дни печально сидела она около своей палатки и иногда, в сопровождении капитана Агвилара или толстого доктора, ездила верхом около лагеря, что не доставляло ей никакого удовольствия.

Тот же образ жизни пришлось вести молодой девушке и на этот раз.

Генерал бывал в лагере только по вечерам, и даже доктор, страстно желавший найти свое фантастическое растение, покинул Люцию и пропадал целые дни. Таким образом, у нее оставался только один собеседник — капитан Агвилар.

Но, несмотря на то, что капитан был молод и неглуп, его общество имело мало привлекательного для Люции.

Храбрый, мужественный, глубоко преданный генералу, которому был обязан всем, Агвилар с величайшим уважением и преданностью относился и к его племяннице. Он заботился о ее удобствах, старался предупредить все ее желания, но не умел развлечь ее и заинтересовать каким-нибудь разговором.

Однако на этот раз Люция не скучала. Со времени страшной ночи пожара, с тех пор как Чистое Сердце, точно какой-нибудь сказочный герой, о подвигах которых она читала, явился так неожиданно и спас весь лагерь, новое чувство — чувство, неясное для нее самой — зародилось в сердце молодой девушки. Оно мало-помалу увеличивалось и через несколько дней овладело всем ее существом.

Она постоянно думала об охотнике, об этом энергичном, мужественном человеке, способном бороться со всякой, самой грозной опасностью и победить ее. Она припоминала все подробности ужасной ночи, когда ему пришлось играть такую выдающуюся роль, и ей казалось, что он — герой, что образ его окружен ореолом.

Целыми часами сидела она, погруженная в воспоминания, думая о смелости и решительности Чистого Сердца, благодаря которому и она, и дядя, и все сопровождавшие их спаслись так счастливо от смерти в то время, как у них не оставалось уже никакой надежды.

Внезапный уход охотника, не пожелавшего выслушать самой простой благодарности и как бы совсем не думавшего о тех, кого спас, неприятно подействовал на молодую девушку. Это притворное или действительное равнодушие сильно оскорбило ее. Почему он так холодно обошелся с ними? Нет ли какого-нибудь средства заставить его раскаяться в таком безучастном отношении к ним, если им придется встретиться еще раз. Вот вопросы, которые занимали ее.

Говорят, что от ненависти, а также, очень часто, от любопытства — один шаг до любви. Это парадокс, но он верен.

Незаметно для самой себя Люция сделала этот шаг — и сделала его очень быстро.

Молодая девушка, как мы уже говорили, воспитывалась в монастыре, у стен которого замирали все звуки внешнего мира. Спокойно, бесцветно прошло ее детство, среди людей, на первом плане у которых стояла религия или, вернее, обрядность и суеверие, заменяющие в Мексике религию. Когда дядя задумал отправиться в прерии и взял ее из монастыря, молодая девушка совсем не знала жизни, и как слепорожденный не может представить себе ослепительных лучей солнца, так и она не могла составить себе никакого понятия о мире, в котором так внезапно очутилась.

Это полное неведение жизни, очень удобное для планов генерала, было далеко не так удобно для самой Люции и должно было затруднять ее на каждом шагу.

Однако, благодаря заботливости горячо любящего ее дяди, в те несколько недель, которые прошли со времени их отъезда из Мексики, молодая девушка не испытала еще никаких тревог и волнений.

Здесь мы сделаем небольшое отступление и расскажем об одном, по-видимому, незначительном событии, которое, однако, произвело на Люцию настолько сильное впечатление, что мы не можем умолчать о нем.

Задумав отправиться в прерию, генерал должен был подготовить все нужное для экспедиции и найти подходящих спутников. Это отнимало у него очень много времени, и ему приходилось постоянно отлучаться из дому.

Не желая, чтобы Люция скучала, оставаясь одна со старой дуэньей Изой, он часто отправлял ее по вечерам к одной своей родственнице, у которой собиралось большое, избранное общество. Молодая девушка проводила там время довольно приятно.

Как-то раз гостей собралось больше обыкновенного, вечер затянулся, и было уже поздно, когда все разошлись.

На старинных монастырских часах пробило одиннадцать в то время, как Люция и Иза, впереди которых шел слуга с фонарем, подходили к улице де-лос-Платерос, где стоял роскошный дом генерала. Но не успели еще они дойти до нее, как перед ними внезапно появились шестеро вооруженных людей. Один из них подошел к слуге и вышиб у него из рук фонарь.

Трудно представить себе, до какой степени испугалась Люция.

Она не в состоянии была произнести ни слова и, упав на колени, с мольбою сложила руки.

Иза, со своей стороны, начала пронзительно кричать.

Мексиканские бандиты, вообще очень ловкие и проворные люди, в ту же минуту завязали этой почтенной даме рот и, вполне уверенные, что полиция, с которой они были в самых приятельских отношениях, не вмешается в дело, стали преспокойно грабить женщин, которых им удалось захватить.

На это потребовалось всего несколько минут. Люция и Иза не только не сопротивлялись, но даже сами спешили снять с себя все драгоценные вещи и отдать их бандитам, которые с большим удовольствием клали их в карманы.

Вдруг шпага блеснула над их головами, и двое грабителей с проклятиями и бранью упали на землю.

Остальные, озлобленные таким непрошеным вмешательством, решились отомстить за товарищей и бросились на человека, напавшего на них.

Но тот не растерялся и, сделав шаг назад, приготовился встретить их.

В эту минуту лунный свет упал на его лицо. Бандиты испуганно попятились и вложили в ножны свои кинжалы.

— Ага! — сказал незнакомец, презрительно усмехнувшись и подходя к ним. — Вы узнали меня? Очень жаль, потому что я хотел как следует проучить вас. Так-то исполняете вы мои приказания?

Смущенные бандиты не отвечали ни слова.

— Вынимайте из карманов вещи этих дам, негодяи! — продолжал незнакомец. — Сию же минуту отдайте им все, что взяли у них!

Грабители послушно отдали назад свою богатую добычу и сняли повязку со рта Изы.

Люция с изумлением глядела на незнакомца. Что это за человек? Почему ни перед чем не отступающие бандиты беспрекословно повинуются ему?

— Все ли отдали они вам, сеньорита? — спросил он у молодой девушки. — Не осталось ли еще чего-нибудь?

— Нет, сеньор, — отвечала она, все еще не оправившись от страха и едва понимая, что говорит.

— Ну, теперь можете убираться, негодяи! — крикнул он бандитам. — Я сам провожу этих дам.

Оставшись один с двумя женщинами, незнакомец обратился к Люции.

— Позвольте мне проводить вас до дому, сеньорита, — сказал он с самой утонченной любезностью. — Обопритесь на мою руку. Вы, наверное, чувствуете слабость после того испуга, который вам пришлось испытать.

Машинально, не отвечая, Люция взяла его под руку.

Они пошли.

Подойдя к дому генерала, незнакомец постучал в дверь и снял шляпу.

— Я очень счастлив, сеньорита, — сказал он, — что мог оказать вам сегодня небольшую услугу. Давно уже слежу я за вами, как тень. Милосердный Бог, давший мне возможность сказать вам несколько слов, наверное, поможет мне увидеть вас еще раз. Да, я уверен в этом, несмотря на то, что вы скоро уезжаете в далекое путешествие. Позвольте же мне сказать вам не «прощайте», а «до свидания!» Он низко поклонился и быстро ушел.

Прошло две недели после этого происшествия, о котором Люция не сочла нужным рассказать генералу. Незнакомец не являлся. Но на пятнадцатый день, накануне отъезда из Мексики, молодая девушка, войдя в свою комнату, увидела на аналое сложенную вчетверо записку. Она состояла всего из нескольких слов:

«Вы уезжаете, донна Люция. Не забывайте, что я сказал вам: „до свидания“.

Оказавший вам услугу на улице де-лос-Платерос».

Вся эта таинственность произвела на Люцию довольно сильное впечатление.

Когда она увидала Чистое Сердце, ей на минуту пришло в голову, что он и незнакомец — одно и то же лицо. Но нет, не может быть. В таком случае, Чистое Сердце не ушел бы тотчас же после того, как спас ее.

И, по мере того как приключение, случившееся с ней перед отъездом из Мексики, изглаживалось из ее памяти, она все больше и больше думала о Чистом Сердце.

Ей так хотелось увидеть его еще раз!

Зачем?

Она сама не понимала этого. Ей просто хотелось взглянуть на его лицо, услышать его голос, почувствовать на себе его гордый и вместе с тем кроткий взгляд.

Но как увидеть его?

Это было невозможно, и молодая девушка грустно опускала голову.

А между тем какое-то предчувствие, что-то в глубине ее сердца говорило ей, что желание ее исполнится.

Она надеялась.

На что?

На какую-нибудь случайность, на новую грозную опасность, благодаря которой ей, может быть, снова удастся встретиться с ним.

Истинная любовь может сомневаться — она никогда не отчаивается.

Через четыре дня после того, как путешественники разбили лагерь на холме, Люция, уходя вечером в свою палатку, улыбнулась, взглянув на погруженного в какие-то грустные мысли генерала. Она наконец придумала средство, которое могло помочь ей отыскать Чистое Сердце.

Глава XIII

ОХОТА ЗА ПЧЕЛАМИ

С восходом солнца генерал вышел из тростниковой хижины, служившей ему спальней. Оседланная лошадь уже ждала его. Он вложил ногу в стремя и собирался вскочить в седло, когда Люция показалась из своей палатки.

— Ого! Ты уже встала, — сказал, улыбаясь, генерал. — Тем лучше, моя милочка: по крайней мере, мне можно будет поцеловать тебя перед отъездом. Дай Бог, чтобы это принесло мне счастье! — прибавил он, вздохнув.

— Нет, нет, вы не уедете так, дядя! — отвечала она в то время, как он целовал ее в лоб.

— Почему же это, сеньорита? — весело спросил он.

— Потому, что я приготовила вам завтрак, и вы должны перекусить перед отъездом. Ведь вы не захотите отказать мне, дядя?

— Конечно, нет, мое дитя. Только не задерживай меня: я спешу.

— Это отнимет у вас всего несколько минут, — сказала она, входя в палатку.

— Ну, несколько минут — не беда, — отвечал генерал, следуя за ней.

Завтрак тотчас же подали, и Люция села за стол вместе с дядей.

Несмотря на то, что молодая девушка внимательно прислуживала ему, генерал заметил, что она взволнована и как-то смущенно поглядывает на него.

— Что с тобой, Люция? — спросил он, пристально посмотрев на нее. — Ты точно хочешь обратиться ко мне с какой-то просьбой и не решаешься. Ведь ты же знаешь, что я никогда ни в чем не отказываю тебе.

— Знаю, дядя. Но на этот раз я боюсь, что вы не согласитесь исполнить мою просьбу.

— Ага! — весело сказал генерал. — Значит, это что-нибудь важное?

— Совсем нет. Но я все-таки боюсь, что вы откажете мне.

— Во всяком случае, скажи мне, в чем дело, моя милочка. Говори смело. Я сделаю все, что могу.

— Вот видите, дядя, — начала, краснея, Люция. — Я должна сознаться вам, что жизнь в лагере не особенно приятна.

— Я знаю это, мое дитя. Но что же я могу сделать?

— От вас зависит все.

— Каким же это образом?

— Если бы вы были со мной, я бы никогда не скучала, — отвечала Люция.

— Это очень любезно с твоей стороны, — сказал генерал. — Но ведь ты знаешь, что мне приходится уезжать на целые дни, и потому я не могу оставаться с тобой.

— Да, в этом-то и заключается затруднение.

— Конечно, так.

— Но если бы вы захотели, вы могли бы уничтожить его.

— Ты полагаешь?

— Вполне уверена в этом.

— Не понимаю, каким это образом. Оставаться с тобою в лагере я не могу.

— Но есть другое средство уладить все.

— Неужели?

— Да, и очень простое, дядя.

— Скажите, пожалуйста! Что же это такое, мое дитя?

— А вы не будете бранить меня, дядя?

— Что за вздор! Когда же я бранил тебя?

— Это правда, вы так добры!

— Ну, говори же, в чем дело.

— Вот видите, дядя, вы бы могли…

— Я бы мог?

— Брать меня с собой, когда уезжаете из лагеря.

— Ого! — сказал генерал, нахмурив брови. — Это довольно странное желание.

— Что же в нем странного? По-моему, совсем естественное.

Генерал задумался. Люция тревожно смотрела на него, как бы желая отгадать его мысли.

— Да, так будет, пожалуй, лучше, — прошептал он наконец, подняв голову. — Так тебе очень хочется ездить со мной? — прибавил он, пристально взглянув на молодую девушку.

— Очень хочется, дядя.

— В таком случае, собирайся. Я каждый раз буду брать тебя с собой.

Люция вскочила, горячо поцеловала дядю и велела оседлать свою лошадь.

Через четверть часа генерал, его племянница, Болтун, служивший проводником, и два солдата, замыкавшие шествие, уже были в лесу.

— В какую сторону угодно вам отправиться сегодня, генерал? — спросил Болтун.

— Проводите нас к хижинам трапперов, о которых вы говорили вчера.

Болтун поклонился, и маленькое общество тихо двинулось по едва заметной тропинке. Дорога была очень плоха; лианы обвивали деревья, и лошади с трудом пробирались между ними, ежеминутно спотыкаясь о выступавшие наружу древесные корни.

Люция была вполне счастлива. Может быть, во время одной из таких поездок ей удастся встретиться с Чистым Сердцем.

Вдруг Болтун, шедший на несколько шагов впереди, громко вскрикнул.

— Должно быть, случилось что-нибудь необыкновенное, если даже вы решились закричать, — сказал генерал. — Что там такое?

— Пчелы, ваша милость.

— Как, пчелы? Да разве они здесь есть?

— Они прилетели сюда совсем недавно.

— Почему же недавно?

— Ведь вы знаете, что пчел занесли в Америку белые? — сказал Болтун.

— Это так, — отвечал генерал. — Но почему же они появились здесь?

— По очень простой причине. Пчелы всегда появляются как передовой отряд белых, по мере того, как те заходят дальше вглубь Америки. Они летят впереди них, как бы прокладывая им дорогу и указывая на новые места для поселений.

Появление пчел в необитаемой местности всегда предвещает прибытие пионеров или скваттеров.

— Как странно! — пробормотал генерал. — Неужели же это правда?

— Истинная правда, ваша милость. Индейцы уверены в этом, а уж они не ошибутся. Увидев пчел, они тотчас же уходят с того места, где они появились.

— Да, это очень странно, — повторил генерал.

— А должно быть, здешний мед очень вкусен? — спросила Люция.

— Здесь великолепный мед, сеньорита. Если вам угодно, мы добудем его.

— Пожалуйста, — сказал генерал.

Болтун внимательно осмотрелся по сторонам. Несколько пчел, уже собравших добычу, поднялись вверх и быстро полетели, спеша, должно быть, в свой улей.

Проводник сделал знак генералу и, подняв глаза кверху, побежал за ними, пробираясь между густым кустарником, сплетенными корнями и сваленными бурей деревьями. Все последовали за ним.

Таким образом, не теряя из виду пчел, путешественники гнались за ними около часа и наконец увидели, что те подлетели к дуплу старого дерева и, пожужжав и покружившись около него, исчезли в отверстии, на высоте футов восьмидесяти от земли.

Тогда Болтун взял топор и, сказав, чтобы все отошли подальше от дерева, начал рубить его.

Пчел нисколько не испугали удары топора: они продолжали заниматься своим делом и совершенно спокойно влетали в улей и вылетали из него. Они нимало не смутились даже и в то время, как ствол затрещал.

Наконец дерево со страшным грохотом упало на землю и раскололось надвое во всю длину. Внутри было множество сотов меда.

Проводник поспешно схватил пук приготовленного заранее сена и зажег его, чтобы защититься от пчел.

Но они не думали о мести и не жалили никого. Совершенно потерявшись, кружились они около того места, где стояло дерево, не понимая, что такое случилось.

Болтун и солдаты стали вынимать соты и складывать их в мехи.

Одни из них уже потемнели от времени; в других мед был светел и прозрачен, как вода.

Между тем пчелы, не присутствовавшие при катастрофе, продолжали подлетать к тому месту, где был их улей. Не видя его, они растерянно кружились, а потом, должно быть, поняв, в чем дело, уселись на ветки соседнего дерева и грустно смотрели на развалины своего разрушенного царства.

Люции стало от души жаль их.

— Мне очень досадно, что я просила достать мед, — сказала она. — Моя прихоть причинила столько горя этим бедным пчелам!

— Оставим им несколько сотов, чтобы утешить их, — заметил, пожав плечами, Болтун. — Мед все равно сейчас растащат медведи.

— Медведи? — с изумлением повторила Люция.

— Да, сеньорита. Никто лучше их не сумеет разыскать улей и вытащить из него мед.

— Значит, они любят его? — с любопытством спросила молодая девушка.

— Очень любят, сеньорита, — отвечал Болтун, угрюмое лицо которого несколько прояснилось. — Целыми неделями грызут они дерево и, сделав достаточное отверстие, просовывают в него лапы и вытаскивают, не разбирая, и мед, и пчел.

— А теперь поедем к трапперам, — сказал генерал. — Мы и так опоздали.

— О, мы скоро будем там, ваша милость, — отвечал проводник. — Канада в нескольких шагах от нас, а трапперы живут по берегам ее притоков.

Маленькое общество снова тронулось в путь.

Охота на пчел оставила в душе Люции тяжелое впечатление, и она не в силах была преодолеть его. Бедные насекомые, такие деятельные и трудолюбивые, были лишены из-за ее каприза всего своего запаса, который собирали так долго. Это огорчало ее, и она задумалась и примолкла.

Дядя заметил это.

— Что с тобой, Люция? — спросил он. — Ты была очень весела во время отъезда, отчего же ты теперь такая грустная?

— Не обращайте на меня внимания, дядя, — отвечала она. — Я, как и все молодые девушки, немножко безрассудна и причудлива. Эта охота за пчелами, от которой я ждала столько удовольствия, глубоко опечалила меня.

— Счастливое дитя! Ты можешь еще огорчаться такими пустяками! — прошептал генерал. — Дай Бог, чтобы ты подольше оставалась такою же, чтобы настоящее горе еще долго не омрачало твоей жизни!

— Живя с вами, я всегда буду счастлива, дядя!

— Бог знает, долго ли удастся мне охранять тебя, мое дитя.

— Нет, нет, не говорите этого! Я надеюсь, что мы еще много лет проживем вместе.

Генерал вздохнул.

Наступило молчание.

— Не кажется ли вам, дядя, — снова начала молодая девушка, — что прекрасная, величественная природа прерий как будто облагораживает мысли, возвышает душу и делает человека лучше? Что живущие на этих безграничных равнинах должны быть счастливы?

— Откуда у тебя такие мысли, Люция? — спросил генерал, с удивлением взглянув на нее.

— Не знаю, — застенчиво отвечала она. — До сих пор я вела тихую, спокойную жизнь, ничего не зная, прожила еще так мало; но иногда бывают минуты, когда мне кажется, что я была бы очень счастлива, если бы могла остаться навсегда в этих чудных прериях.

Изумленный и в то же время очень довольный словами племянницы, генерал хотел ей сказать что-то, как вдруг проводник подошел к нему и, сделав знак, чтобы все замолчали, прошептал едва слышно: «Человек!»

Глава XIV

ЧЕРНЫЙ ЛОСЬ

Все остановились.

В пустынных, незаселенных местностях на человека смотрят как на врага.

Люди, путешествующие по прериям, боятся своих ближних еще больше, чем диких зверей. Человек является не только конкурентом, но даже очень часто, пользуясь правом сильного, отнимает у поселенца плоды его долгой, тяжелой работы.

А потому белые, индейцы и метисы, встречаясь в прериях, всегда относятся очень недоверчиво друг к другу. Они обмениваются приветствиями и в то же время не спускают глаз один с другого, чутко прислушиваются и держат наготове свои ружья.

Услыхав предостережения Болтуна, генерал и солдаты тотчас же приготовились к битве и, зарядив ружья, скрылись в кустах.

Шагах в пятидесяти от путешественников стоял, опершись на ружье, какой-то человек и внимательно вглядывался в них.

Он был высокого роста, с энергичным лицом и твердым, открытым взглядом.

В длинных, заплетенных в косу волосах его виднелись кусочки кожи и разноцветные ленты.

Кожаная охотничья блуза спускалась ему до колен; на ногах были гетры, украшенные шнурками, бахромой и множеством погремушек, и великолепные, вышитые бусами мокасины.

Ярко-красное, наброшенное на плечи одеяло придерживалось на талии красным поясом, за который были заткнуты пара пистолетов, нож и индейская трубка.

Ружье незнакомца было разукрашено киноварью и маленькими медными гвоздиками.

Недалеко от него щипала траву и ела желуди лошадь.

Упряжь ее была так же странно разукрашена, как и одежда ее хозяина: на поводьях блестели бусы и развевались банты, из гривы и хвоста торчали орлиные перья.

Генерал с изумлением глядел на незнакомца.

— К какому индейскому племени принадлежит этот человек? — спросил он у Болтуна.

— Ни к какому, — отвечал тот.

— Как, ни к какому?

— Так. Это белый траппер.

— Но почему же он так странно одет?

Проводник пожал плечами.

— Вы забываете, что мы в прериях, — сказал он.

— Да, это правда, — пробормотал генерал. Между тем незнакомец, желая, должно быть, поскорее выяснить дело, решился заговорить.

— Кто вы такие? — крикнул он по-английски. — Что вам здесь нужно?

— Карамба! — отвечал генерал, опуская ружье и сделав знак спутникам последовать его примеру. — Мы — путешественники. Дальняя дорога утомила нас, нам жарко от горячих лучей солнца. Не позволите ли вы нам отдохнуть несколько минут в вашем ранчо?

Генерал говорил по-испански; незнакомец ответил ему на том же языке.

— Милости просим, — сказал он. — Если Черного Лося не трогать, он не причинит вреда никому. Я с удовольствием разделю с вами то немногое, что у меня есть.

Когда Черный Лось сказал свое имя, Болтун в ужасе отступил и даже хотел сказать что-то, но не успел: охотник вскинул ружье на плечо и, вскочив на лошадь, уже подъехал к мексиканцам.

— Мое ранчо очень близко отсюда, — сказал он генералу, — и если сеньорите захочется скушать кусочек хорошо приправленного горба бизона, я могу предложить ей это вкусное блюдо.

— Благодарю вас, кабальеро, — отвечала, улыбаясь, Люция. — Мне теперь больше всего нужен отдых.

— На все найдется время, — сказал Черный Лось и снова обратился к генералу. — Не позволите ли вы мне на время заменить вашего проводника? — спросил он.

— Сделайте одолжение, — отвечал генерал. — Поезжайте вперед, мы последуем за вами.

Траппер поместился во главе маленького отряда и, увидев Болтуна, нахмурил брови.

— Гм! — пробормотал он сквозь зубы. — Что это значит? Ну, потом увидим.

И, не обращая внимания на проводника, тоже, по-видимому, узнавшего его, он сделал знак трогаться в путь.

Некоторое время Черный Лось ехал по берегу довольно широкого ручья, а потом вдруг круто свернул в сторону и двинулся вглубь леса.

— Нам придется сделать небольшой крюк, — сказал он. — В этом месте ручья живут бобры, и я боюсь потревожить их.

— О! — воскликнула Люция. — Как бы мне хотелось посмотреть на работу этих умных животных! Траппер придержал лошадь.

— Это очень легко устроить, сеньорита, — сказал он. — Не хотите ли отправиться вместе со мной к ручью, пока ваши спутники подождут нас здесь?

— С удовольствием! — воскликнула Люция; но, вспомнив, что не спросила разрешения у генерала, обернулась к нему. — Извините, дядя! — пробормотала она.

Генерал пристально взглянул на охотника.

— Ступай, мое дитя, — сказал он. — Мы подождем тебя здесь.

— Благодарю вас, дядя! — радостно проговорила девушка и спрыгнула с лошади.

— Не бойтесь за сеньориту, — сказал Черный Лось. — Я отвечаю за нее.

— Я не боюсь доверить ее вам, мой друг, — отвечал генерал.

— Благодарю вас.

Траппер тоже сошел с лошади и через минуту исчез вместе с Люцией за деревьями.

Отойдя на довольно порядочное расстояние от путешественников, Черный Лось остановился. Внимательно осмотревшись по сторонам, он нагнулся к девушке.

— Выслушайте меня, — сказал он, дотронувшись до ее руки.

Люция испуганно вздрогнула.

Траппер заметил ее волнение.

— Нет, не бойтесь, — продолжал он, — я честный человек, и в этой пустыне, вдвоем со мною, вы находитесь в такой же безопасности, как если бы стояли у алтаря в соборе.

Люция искоса взглянула на своего спутника. У него было такое честное, открытое лицо, он глядел на нее так добродушно, что она успокоилась.

— Я слушаю вас, — тихо проговорила она.

— Мне кажется, я знаю, кто вы, — начал он. — Вы недавно приехали сюда, и ваши спутники очень внимательно осматривают прерию. Ведь так?

— Да.

— Один из них — не то дурак, не то шут — носит синие очки и белокурый парик. Он собирает, Бог знает зачем, всевозможные растения и камни, вместо того, чтобы ловить бобров или стрелять ланей. Я не ошибаюсь? Он действительно принадлежит к вашему обществу?

— Да, он доктор и вместе с тем — ученый.

— Он часто приходит сюда, и мы с ним большие приятели. Я знаю, что он хороший доктор. В течение двух месяцев у меня была страшная лихорадка, от которой я никак не мог избавиться. Он дал мне какие-то порошки и вылечил меня.

— Тем лучше. Я очень рада, что он вылечил вас.

— А мне очень бы хотелось чем-нибудь услужить вам, чтобы отплатить за это одолжение.

— Благодарю вас. Но что же вы можете сделать для меня? Разве показать бобров?

Траппер покачал головой.

— Может быть, я пригожусь вам на что-нибудь посерьезнее и притом скорее, чем вы думаете. Выслушайте меня повнимательнее, сеньорита. Я человек бедный и незначительный, но все-таки могу дать вам хороший совет. Ваш проводник — известный негодяй; это знают все живущие в прериях. Я вполне уверен, что он готовит вам какую-нибудь ловушку. Здесь нет недостатка в дурных людях. Он мог сговориться с ними, чтобы погубить или, по меньшей мере, ограбить вас.

— Неужели это правда? — воскликнула Люция, испуганная его словами, которые совпадали и с тем, что говорил Чистое Сердце.

— Да, я уверен, что у него дурные намерения, хотя и не имею никаких доказательств, — ответил Черный Лось. — Я знаю прошлое Болтуна, знаю, чего можно ожидать от него. Если он еще не изменил вам, то скоро изменит и предаст вас.

— Господи! Я передам ваши слова дяде.

— Нет, вы не должны этого делать: вы только испортите все. Те, с кем сошелся или сойдется ваш проводник, люди смелые, решительные и хорошо знающие прерии. Кроме того, их очень много.

— Что же мне делать? — с беспокойством спросила Люция.

— Ждать и внимательно следить за Болтуном.

— Но…

— Если я предупреждаю вас об опасности, — прервал ее траппер, — то, конечно, не с тем, чтобы отказать в помощи, когда она будет нужна вам.

— Да, я уверена в этом.

— Сделайте же вот что: когда вы увидите, что проводник изменяет вам, пришлите ко мне своего доктора. Вы можете рассчитывать на него? Не правда ли?

— Вполне.

— Хорошо. Пришлите его ко мне, и пусть он скажет: «Черный Лось, час настал!» Больше ничего. Не забудете?

— Нет. Я только не понимаю, какая польза выйдет из этого.

Траппер загадочно улыбнулся.

— Гм! — сказал он. — Через два часа после того, как доктор передаст мне ваше поручение, пятьдесят смелых, решительных людей, лучших стрелков прерии, явятся к вам на помощь. Эти люди по одному знаку своего командира сделают все возможное, чтобы вырвать вас из рук сообщников Болтуна.

На минуту наступило молчание. Люция глубоко задумалась.

Траппер опять улыбнулся.

— Не удивляйтесь участию, которое я принимаю в вас, — сказал он. — Человек, имеющий на меня большое влияние, просил меня охранять вас во время его отсутствия. Он вынужден был уехать по важному делу.

— Что вы хотите сказать? — с любопытством спросила Люция, — Кто этот человек?

— Охотник, которому повинуются все белые трапперы прерий. — Он узнал, что вы взяли проводником Болтуна и заподозрил его в намерении погубить вас.

— А как зовут его? — быстро спросила Люция.

— Чистое Сердце. Теперь вы верите мне?

— О, благодарю, благодарю вас! — горячо отвечала молодая девушка. — Я не забуду вашего совета и, если нам действительно понадобится помощь, не задумаюсь обратиться к вам и напомнить о вашем обещании.

— И вы сделаете очень хорошо, сеньорита, потому что это будет вашим единственным средством спасения. Теперь вы поняли меня, и я очень рад. Пусть этот разговор останется между нами; в особенности же постарайтесь, чтобы Болтун не узнал о наших сношениях: он хитер, как бобр. Если у него появится подозрение, он выскользнет у нас из рук, как змея.

— Не беспокойтесь, я буду осторожна.

— А теперь пойдем взглянуть на бобров. Помните, что Чистое Сердце охраняет вас.

— Он уже спас нам жизнь во время пожара в прериях, — взволнованно проговорила Люция.

— Ага! — пробормотал Черный Лось, как-то загадочно взглянув на нее. — Значит, все к лучшему. Не бойтесь, сеньорита, — прибавил он громко. — Что бы ни замышляли против вас, ничего дурного не случится с вами в прериях, если вы последуете моему совету.

— О! — воскликнула она. — В минуту опасности я обращусь к вам. Клянусь вам в этом!

— Значит, все решено, — отвечал, улыбаясь, Черный Лось. — Идем к бобрам.

Они продолжали свой путь и через несколько минут дошли до опушки леса.

Траппер остановился и, сделав девушке знак последовать его примеру, нагнулся к ней и прошептал:

— Смотрите!

Глава XV

БОБРЫ

Люция осторожно раздвинула ветки ив и наклонила голову.

Бобры запрудили не только реку, но и впадавшие в нее ручейки.

В эту минуту около главной плотины, которую в одном месте прорвала вода, работал только один бобр, но через некоторое время к нему на подмогу явилось еще пятеро, с кусочками дерева и веток. Сложив на плотину принесенный материал, бобры исчезли под водой, но тотчас же снова вынырнули. Каждый из них захватил со дна немного ила. Потом они начали заделывать деревом и ветками пробитое в плотине отверстие, употребляя ил как цемент.

Починив плотину, умные животные захотели, должно быть, немножко развлечься после работы и стали плавать, нырять и гоняться друг за другом, сильно ударяя по воде своими хвостами.

Люция смотрела на них с большим интересом. Она охотно простояла бы здесь целый день, наблюдая за ними.

В то время, как животные весело играли, показались еще два бобра. Некоторое время они серьезно смотрели на своих товарищей, не желая, по-видимому, принять участие в их игре. Потом, взобравшись на откос плотины, недалеко от того места, где стояли Люция и траппер, они уселись на задние лапы. Захватив передними ствол молоденькой сосны, бобры стали грызть его и время от времени съедали по кусочку коры, корча при этом разные смешные гримасы, очень похожие на те, которые проделывает обезьяна, очищая орех.

Они, должно быть, хотели перегрызть и свалить дерево. Работа шла очень дружно, но Люции не удалось дождаться конца. Генерал, встревоженный долгим отсутствием племянницы, поехал ее отыскивать, и бобры, услыхав лошадиный топот, в ту же минуту исчезли под водою.

Маленькое общество снова тронулось в путь под предводительством Черного Лося. Нужно было поспешить. Солнце поднялось уже высоко, и горячие лучи его падали почти отвесно на путешественников.

Люция, в высшей степени заинтересованная своими наблюдениями над бобрами, стала расспрашивать траппера об образе жизни этих животных и охоте на них.

Черный Лось, как и все, ведущие одинокую жизнь, был не прочь поболтать и очень охотно отвечал на ее вопросы.

— Краснокожие считают бобров людьми, только не умеющими говорить, — сказал он, — и они правы. Это очень умные, смелые и предусмотрительные животные. Перед наступлением холодов каждая семья делает запасы на зиму. Работают все — и старые, и молодые. Иногда им приходится совершать далекие путешествия, чтобы найти ту кору, которая нравится им больше. Они сваливают довольно большие деревья, отгрызают ветки, разделяют их на куски фута в три длиной, сплавляют их по воде к своим хижинам и прячут в кладовые. Жилища бобров очень удобны и содержатся в высшей степени чисто и опрятно. Обглодав кору с кусочков дерева, они никогда не оставляют их в хижинах и тотчас же после еды выбрасывают все остатки в реку, за плотину. Они не допускают к себе чужих, не принадлежащих к их общине бобров, и храбро бьются, охраняя неприкосновенность своих владений.

— Как это интересно! — воскликнула Люция.

— Это еще не все, — сказал Черный Лось. — Весной, во время линьки, самец оставляет самку дома, а сам, как какой-нибудь важный господин, отправляется путешествовать. Иногда он уходит довольно далеко, плавает и играет в реках и ручьях, попадающихся ему на пути, а когда проголодается, выходит на берег и обгладывает молоденькие веточки тополей и ив. С наступлением лета эта жизнь холостяка прекращается: бобр вспоминает о своих обязанностях отца семейства, возвращается к своей жене и новому потомству и отправляется вместе с ними за зимними запасами.

— Да, это одно из самых умных и интересных животных, — заметил генерал.

— Без всякого сомнения, — сказала Люция. — Не понимаю только, зачем охотятся на них и истребляют их, когда они решительно никому не делают вреда.

— Что же делать, сеньорита? — отвечал траппер. — Все животные созданы для человека, а у бобра, кроме того, очень ценный мех.

— Но как же охотятся за ними? — спросил генерал. — Не все бобры так доверчивы, как эти. Иногда они очень тщательно скрывают свои жилища.

— Вы правы, — отвечал Черный Лось. — Но опытный охотник по самым незначительным признакам найдет след бобра и, как бы ни была скрыта его хижина за кустарником и деревьями, сумеет определить даже число ее обитателей. Тогда он ставит свою западню около берега, дюйма на два — на три ниже поверхности воды, и прикрепляет ее цепью к свае, глубоко вбитой в песок или ил. Потом в отверстие западни вставляется очищенная от коры веточка, намоченная в лекарстве, как обыкновенно называем мы приманку. Веточку помещают так, что она немного высовывается из воды. Одаренный замечательно тонким обонянием, бобр чует запах приманки, вытягивает морду, чтобы схватить ее, и в это время его лапа попадает в западню. Он ныряет, снова выплывает, но не может освободиться и, наконец, погружается в воду и тонет. Вот как ловят бобров, сеньорита. Если дно слишком каменисто и нельзя вбить сваи, нам приходится нырять, чтобы найти попавших в западни бобров, и иногда проплывать довольно большое расстояние. Неудобно и то, что бобры делаются очень недоверчивы после того, как поймают несколько членов их общины. Как бы вы ни хитрили, они не идут на вашу приманку. Они очень осторожно подплывают к западням, ударяют палками по пружине, чтобы ослабить ее, а иногда даже опрокидывают западни, подтаскивают их к плотине и зарывают в песок.

— И что же вы делаете тогда? — спросила Люция.

— Что делаем? — повторил Черный Лось. — В таком случае нам остается только одно: мы кладем на плечи наши западни, сознаемся, что бобры победили нас и уходим куда-нибудь в другое место, где они еще не так опытны… А вот и мое ранчо.

Путешественники подъехали к жалкой, кое-как сплетенной из веток хижине. Трапперы не заботятся об удобствах и устраивают себе самые примитивные жилища.

— Милости просим! — сказал Черный Лось, приглашая своих гостей войти.

Около входа сидел его товарищ. Он жарил горб бизона — очень вкусное кушанье, о котором хозяин уже заранее сообщил путешественникам.

Траппер, исполнявший должность повара, был одет совершенно так же, как и Черный Лось. Ему было лет сорок, но тяжелый труд и лишения не прошли для него бесследно. Лицо его было покрыто морщинами, и потому он казался гораздо старше, чем был на самом деле.

И действительно, едва ли найдется занятие, которое требовало бы столько труда, представляло столько опасностей и давало так мало, как занятие траппера.

Индейцы и охотники очень часто нападают на этих несчастных, отнимают у них всю собранную с таким трудом добычу, безжалостно скальпируют или убивают их, и никто не обращает на это никакого внимания, никто не интересуется узнать, что сталось с ними.

— Садитесь, сеньорита! Садитесь, господа! — любезно сказал Черный Лось. — Как ни бедна моя хижина, в ней найдется место для всех.

Путешественники соскочили с лошадей и, войдя в жилище траппера, с удовольствием растянулись на кучах сухих листьев, покрытых лосиными, медвежьими и бизоньими шкурами.

К обеду — настоящему обеду охотников — генерал прибавил бутылку великолепного вина, которое всегда брал с собой, отправляясь в свои экскурсии.

Когда все поели, Люция, Болтун и солдаты остались еще на некоторое время в хижине, чтобы переждать жару, а генерал, сделав знак Черному Лосю, вышел вместе с ним.

Отойдя на довольно большое расстояние, он сел под высоким, развесистым деревом и пригласил траппера последовать его примеру.

— Друг мой, — сказал он после небольшого молчания. — Прежде всего позвольте мне поблагодарить вас за ваше гостеприимство, а потом задать вам несколько вопросов.

— Вы знаете, что говорят краснокожие, кабальеро? — несколько уклончиво отвечал Черный Лось. — Они находят, что нужно хорошенько обдумать каждое слово и выкурить сначала трубку мира, а потом уже произносить его.

— Это, конечно, очень благоразумное правило; но, в настоящем случае, оно совершенно лишнее. Я не стану задавать вам никаких нескромных вопросов, относящихся к вам лично или к вашей профессии.

— Если я в состоянии исполнить ваше желание, кабальеро, я с удовольствием сделаю это.

— Благодарю вас; я был вполне уверен, что вы не откажете мне, — продолжал генерал. — Сколько лет живете вы в прериях?

— Десять лет. И молю Бога, чтобы мне удалось прожить здесь еще столько же.

— Значит, эта жизнь вам по душе?

— Мне даже трудно объяснить вам, насколько она мне нравится. Нужно, подобно мне, поселиться здесь юношей, вынести все лишения, страдания и опасности, чтобы понять, сколько привлекательного в такой жизни, сколько счастья и невыразимого наслаждения дает она! О, кабальеро! Самый большой, самый великолепный город старой Европы покажется ничтожным сравнительно с величием этих бесконечных прерий! Как жалка ваша узкая, правильная, размеренная по клеточкам жизнь, сравнительно с той, которую ведем мы! Только здесь человек дышит, живет и мыслит по-настоящему! Цивилизация низводит его на степень животного, думающего исключительно только об удовлетворении своих потребностей. В беспредельности же прерий, когда человек стоит лицом к лицу с Богом, мысли его становятся шире, душа возвышеннее и он делается тем, чем должен быть — венцом творения.

Говоря это, траппер как бы преобразился. Лицо его загорелось восторгом, глаза засверкали, каждый жест отличался тем благородством, которое дает только страсть.

Генерал глубоко вздохнул; слеза скатилась на его седые усы.

— Вы правы, — печально сказал он. — В этой жизни много привлекательного, и человеку, привыкшему к ней, трудно променять ее на другую… Откуда вы родом?

— Из Квебека. Я — канадец.

— А!

Наступило непродолжительное молчание.

— Нет ли между вашими товарищами мексиканцев? — спросил генерал.

— Очень много.

— Мне бы хотелось получить о них некоторые сведения.

— Один только человек мог бы дать вам их, кабальеро, — ответил Черный Лось. — К сожалению, его теперь нет здесь.

— А как его зовут?

— Чистое Сердце.

— Чистое Сердце? — быстро проговорил генерал. — Да ведь я знаю его.

— Совершенно верно.

— Господи! Какая роковая случайность!

— Если вы желаете повидаться с ним, — сказал траппер, — это можно будет устроить гораздо легче, чем вы думаете.

— Каким же образом?

— Очень просто. Чистое Сердце ставит свои западни рядом с моими; я и теперь стерегу и осматриваю их, вместо него. Он должен скоро вернуться.

— Дай Бог, чтобы это было так.

— Как только он возвратится, я извещу вас, если вы до тех пор не сниметесь с лагеря.

— А вы знаете, где мы стоим?

— Здесь, в прериях, мы знаем все, — с улыбкой отвечал Черный Лось.

— Значит, я могу рассчитывать на вас!

— Вполне.

— Благодарю вас.

В эту минуту из палатки вышла Люция, и генерал подошел к ней.

Путешественники сели на лошадей и, поблагодарив траппера за его гостеприимство, поехали в лагерь.

Глава XVI

ИЗМЕНА

На обратном пути общество было далеко не так оживлено, как утром.

Генерал думал о своем разговоре с траппером; Люция — об опасности, о которой он предостерегал ее. Болтун был тоже далеко не спокоен. О чем говорил Черный Лось с генералом и его племянницей? Не о нем ли шла речь? Это очень тревожило его, и он решил держать себя еще осторожнее, чем прежде. Только солдаты, ничего не подозревая о драме, которая разыгрывалась около них, ехали беззаботно, мечтая об отдыхе, которым будут наслаждаться по возвращении в лагерь.

По пути Болтун беспокойно оглядывался по сторонам, как бы ища каких-нибудь следов в чаще леса, по которому ехали путешественники.

Наступал вечер. Солнце уже заходило, и издали доносился по временам глухой рев диких зверей.

— Далеко до лагеря? — спросил генерал.

— Нет, — отвечал проводник. — Через час мы будем там.

— Так едем скорее. Нам нужно выбраться из леса до наступления темноты.

Лошадей пришпорили, и через полчаса путешественники уже подъезжали к лагерю.

Капитан Агвилар и доктор вышли к ним навстречу.

Ужин был уже давно готов и ждал их.

Все сели за стол.

Но и ужин прошел невесело. Генерал и Люция стали еще грустнее и задумчивее; остальные поддались их настроению и поели наскоро, не говоря ни слова. Когда блюда и тарелки убрали, все тотчас же разошлись под предлогом усталости. На самом же деле, генералу и его племяннице хотелось еще раз, в уединении, обдумать все события этого дня.

Того же желал и Болтун. Нечистая совесть не давала ему спать. Он ходил по лагерю, тщетно выискивая какой-нибудь способ выйти из неприятного положения, в которое попал: ничто не приходило ему на ум, и тревога его все увеличивалась.

А ночь уже наступила. Луна исчезла, и глубокая темнота окутала тихий лагерь.

Все спали или казались спящими. Бодрствовал один только Болтун, взявший на себя обязанность караульного. Он сидел на вьюке и, скрестив руки, наклонив голову, глубоко задумался.

Вдруг кто-то дотронулся до его плеча и шепнул ему на ухо:

— Кеннеди!

Проводник, нисколько не потерявшись, внимательно осмотрелся по сторонам и, схватив Кеннеди за руку, потащил его подальше, отыскивая такое место, где никто бы не мог увидеть их.

Когда они прошли мимо палатки, какая-то фигура выскользнула оттуда и неслышно последовала за ними.

— Слава Богу! — прошептал Болтун, скрывшись с товарищем за вьюками. — Я с большим нетерпением поджидал тебя, Кеннеди!

— Разве ты знал, что я приду? — подозрительно спросил тот.

— Не знал, но надеялся.

— Случилось что-нибудь новое?

— Да, и очень многое.

— Говори же скорее.

— Сию минуту. Все пропало!

— Это что значит? Что ты хочешь сказать?

— Именно то, что говорю. Сегодня генерал видел…

— Знаю. Я видел, как вы ехали.

— Черт возьми! Почему же ты не напал на нас?

— Со мной был только один человек.

— Ну так что же? Ты мог рассчитывать на меня. Наши силы были бы равны, так как генерала сопровождали два солдата.

— Ты прав. Я не сообразил этого.

— Очень жаль. Если бы ты был благоразумнее, мы уже успели бы расправиться с ними, тогда как теперь наше дело погибло.

— Почему же?

— Карай![5] Генерал и его племянница очень долго говорили наедине с Черным Лосем. Он давно уже знает меня и, наверное, предостерег их.

— С какой же стати повел ты их к тому месту, где водятся бобры?

— А откуда же я знал, что мы встретим этого проклятого траппера?

— В нашем деле нужно предвидеть все и остерегаться всего.

— Да, ты прав, я сделал ошибку. Но теперь уже нельзя исправить ее. Я уверен, что Черный Лось говорил обо мне с генералом.

— Гм! Очень возможно. Что же нам делать?

— Остается только одно: действовать как можно скорее, пока они еще не успели принять каких-либо предосторожностей.

— За мной дело не станет — я готов.

— А Уактено? Вернулся он?

— Вернулся сегодня вечером. Мы все в пещере. Нас сорок человек.

— Отлично. Как жаль, что ты пришел сюда только один. Теперь самое удобное время: они спят, как сурки. Если бы все твои люди были здесь, мы в какие-нибудь десять минут захватили бы их.

— Ты забываешь о своем уговоре с предводителем. Ведь о нападении не было и речи.

— Да, это правда. Зачем же ты пришел?

— Предупредить тебя, что мы готовы и ждем только твоего сигнала, чтобы начать действовать.

— Что же делать? Не посоветуешь ли ты мне?

— Черт возьми! Какой же совет могу я дать тебе, когда я не живу здесь и ничего не знаю про них?

Болтун задумался, а потом поднял голову и внимательно посмотрел на небо.

— Слушай, — сказал он. — Сейчас еще только два часа.

— Ну?

— Вернись в пещеру.

— Теперь же?

— Да.

— Хорошо. Дальше?

— Скажи предводителю, что я могу выдать ему молодую девушку теперь же, ночью.

— Гм! Не думаю, чтобы это было легко.

— Это уж мое дело.

— Да, конечно. Но я все-таки не понимаю, как ты добьешься этого.

— Так слушай. Мы караулим лагерь так: ввиду того, что солдаты не привыкли к жизни прерий, они стоят около окопов днем; мы же — я и другие проводники — сторожим по ночам.

— Это очень удобно.

— Не правда ли? Теперь слушай дальше. Садитесь на лошадей и приезжайте как можно скорее сюда. Остановитесь у подошвы холма и пришлите мне шестерых самых смелых и решительных из ваших людей. Ручаюсь, что мне удастся с их помощью в несколько минут повязать всех солдат и самого генерала.

— А ведь это недурная мысль!

— Ты находишь?

— Да, клянусь честью!

— Очень рад. Когда мы перевяжем всех, я свистну, предводитель придет сюда со своим отрядом и поступит с девушкой, как ему угодно. Я не стану вмешиваться: это не мое дело.

— Великолепно!

— Таким образом, нам даже не придется биться и проливать кровь. Я всегда доволен, когда могу избежать этого.

— Ты очень осторожен и предусмотрителен.

— Еще бы! Нельзя поступать необдуманно, когда обещают такое щедрое вознаграждение.

— Да, это так. Твоя мысль мне по душе, и я постараюсь привести ее в исполнение, — сказал Кеннеди. — Только уговоримся сначала, чтобы не было никаких недоразумений.

— Говори, я слушаю.

— Если предводитель, как я надеюсь, одобрит твой план, я сам выберу шестерых человек и приведу их в лагерь. Откуда лучше всего нам войти?

— Черт возьми! Да оттуда же, откуда ты пришел сам!

— А где будешь ты?

— Я буду ждать вас у самого входа, чтобы помогать вам.

— Хорошо. Значит, все решено. Больше тебе нечего сказать мне?

— Нечего, — отвечал Болтун.

— Так я ухожу.

— Иди, и как можно скорее.

— Верно. Только проводи меня до выхода. Теперь так темно, что я боюсь заблудиться. Если я нечаянно натолкнусь на одного из ваших солдат, я испорчу все дело.

— Давай мне руку.

— Вот она.

Они встали и собирались уже идти, как вдруг какая-то фигура загородила им дорогу и твердый голос сказал:

— Вы предатели и должны умереть!

Несмотря на все свое самообладание, Болтун и Кеннеди на минуту потерялись.

Не дав им времени опомниться, выследивший их человек выстрелил сразу из двух пистолетов. Раздался страшный крик. Один из негодяев тяжело упал на землю, а другой перескочил, как тигр, через ограду и исчез в темноте.

Выстрелы и крики разбудили весь лагерь. Все вскочили и бросились к окопам.

Генерал и капитан Агвилар первыми прибежали к тому месту, где разыгралась только что описанная нами сцена.

Там стояла Люция, держа в руках два еще дымящихся пистолета. У ног ее лежал, корчась в предсмертных судорогах, какой-то человек.

— Что это значит, Люция? Не ранена ли ты? — тревожно спросил генерал. — Что случилось?

— Успокойтесь, я не ранена, дядя, — отвечала Люция. — Я только наказала предателя. Двое негодяев сговаривались погубить нас. Один из них убежал, но другой здесь.

Генерал наклонился к умирающему и при свете факела, бывшего у него в руках, узнал Кеннеди, того самого проводника, который исчез так таинственно из лагеря и, как уверял Болтун, погиб во время пожара.

— Ого! — сказал он. — Что это значит?

— Это значит, — отвечала Люция, — что, если бы Бог не помог мне, шайка разбойников, скрывшаяся недалеко отсюда, напала бы на нас сегодня же ночью.

— Живо! За дело! — воскликнул генерал.

И вместе с капитаном Агвиларом они занялись всеми нужными приготовлениями на случай атаки.

Болтун убежал, но оставшийся на его пути широкий кровавый след указывал на то, что он тяжело ранен. Случись это днем, за ним, конечно, бросились бы в погоню и настигли бы его; ночью же, в темноте, такое преследование было опасно. Враги, может быть, сидели в засаде где-нибудь поблизости, и потому генерал не позволил солдатам выходить из лагеря. Уж лучше пусть спасется этот негодяй!

А Кеннеди уже умер.

Между тем нервное возбуждение, поддерживавшее Люцию в минуту опасности, прошло, и она снова почувствовала себя женщиной. Страшная слабость овладела ею, глаза ее помутились, судорожная дрожь пробежала по телу. Она пошатнулась и, наверное, упала бы, если бы доктор не поддержал ее.

Полубесчувственную, отнес он ее в палатку и употребил все средства, чтобы привести ее в себя.

Мало-помалу молодая девушка успокоилась после тяжелой сцены, которую ей пришлось пережить, и тотчас же вспомнила о разговоре с Черным Лосем.

Теперь, как ей казалось, наступила минута, когда следовало обратиться к нему за помощью. Она попросила доктора подойти к ней.

— Я хочу обратиться к вам с просьбой, любезный доктор, — сказала она. — Исполните ли вы ее?

— Можете располагать мною, сеньорита, — отвечал он.

— Знаете вы траппера, которого зовут Черный Лось?

— Знаю. Недалеко от его хижины живут бобры.

— Совершенно верно. Не повидаетесь ли вы с ним завтра рано утром?

— Зачем же?

— У меня есть к нему очень важное поручение.

— В таком случае, я съезжу к нему.

— Благодарю вас, доктор.

— Что же мне сказать Черному Лосю?

— Передайте ему во всех подробностях то, что произошло здесь ночью.

— А потом?

— А потом вы скажете ему несколько слов от моего имени. Только запомните их хорошенько.

— Говорите, сеньорита, я слушаю вас.

— Вот что вы должны сказать ему: «Черный Лось, час настал!» Вы поняли меня?

— Конечно, сеньорита.

— И вы обещаете исполнить мою просьбу?

— Клянусь вам! — серьезно отвечал доктор. — Как только взойдет солнце, я поеду к трапперу, расскажу ему обо всем, что было у нас ночью, и прибавлю: «Черный Лось, час настал!» Не желаете ли передать ему еще что-нибудь?

— Нет, это все, мой добрый доктор.

— Так будьте спокойны, сеньорита. Ваше желание будет исполнено.

— Благодарю вас, — горячо сказала девушка, улыбаясь и крепко пожимая ему руку.

И совершенно обессиленная волнением и тяжелым впечатлением, оставшимся после ночной сцены, Люция легла в постель и заснула спокойным, укрепляющим сном.

Как только рассвело, доктор стал собираться в путь. Не слушая предостережений генерала, убеждавшего его остаться в лагере ввиду того, что враги скрываются недалеко от него, ученый упрямо стоял на своем. Он вскочил на лошадь и рысью спустился с холма.

Доехав до опушки леса, доктор пришпорил лошадь и галопом поскакал к хижине Черного Лося.

Глава XVII

ОРЛИНАЯ ГОЛОВА

Уезжая с того места, где стояло поселение американцев, Орлиная Голова постарался скрыть как можно лучше свои следы.

Он понимал, что белые захотят отомстить ему, и принял все меры, чтобы избежать опасности, грозившей его воинам.

Трудно представить себе то замечательное искусство, с которым индейцы скрывают свой след.

Они идут гуськом, чтобы враги не узнали, сколько их, проходят двадцать раз по одному и тому же месту, чтобы уничтожить свой след, расправляют каждую помятую травинку, каждую согнутую ветку, а когда на пути попадаются ручьи, идут иногда целыми днями по пояс в воде.

Воины, вождем которых был Орлиная Голова, принадлежали к клану Змей. Они пришли в прерии, чтобы поохотиться за бизонами и сразиться с пауни и сиу, с которыми вели постоянные войны.

Покончив с этим, Орлиная Голова намерен был вернуться как можно скорее к своему племени, оставить там захваченных пленников и отправиться в поход против рассеянных в прериях трапперов — белых и метисов, — на которых индейцы не без основания смотрели всегда как на своих злейших врагов.

Хотя воинам команчей приходилось часто останавливаться, чтобы уничтожать свои следы, они все-таки довольно быстро продвигались вперед.

Вечером, на шестой день после того как была сожжена крепость, команчи сделали привал на берегу маленькой безымянной речки и решили провести здесь ночь.

Лагерь индейцев устраивается очень просто. Лошадей привязывают, чтобы они не могли разбежаться; если опасности не предвидится, зажигают костер; в противном случае обходятся без него, и каждый устраивается на ночь, как хочет, и ест, что может.

С тех пор, как команчи выехали из крепости, никто, по-видимому, не следил и не гнался за ними. Их разведчики до сих пор не заметили ничего подозрительного.

До поселений их племени оставалось уже недалеко, и они чувствовали себя в полной безопасности.

А потому Орлиная Голова, расставив караульных, позволил зажечь костры.

Распорядившись всем, вождь прислонился к дереву, закурил трубку и велел привести к себе двух пленников — старика и пожилую женщину.

Когда они подошли к нему, он ласково кивнул старику и подал ему свою трубку, которую тот взял, низко поклонившись за этот знак особой милости и расположения.

— Хорошо ли моему брату с краснокожими? — спросил после непродолжительного молчания Орлиная Голова.

— Мне не на что пожаловаться, вождь, — отвечал испанец. — Все обращаются со мной ласково и заботятся обо мне.

— Мой брат — друг, — сказал Орлиная Голова.

Старик наклонил голову.

— Мы уже дошли до наших охотничьих земель, — продолжал вождь. — Мой брат, Седая Голова, устал от долгой жизни. Ему трудно охотиться за лосями и бизонами. Его место у костра совета.

— Твои слова справедливы, вождь, — отвечал испанец. — Было время, когда я, как и все, живущие в прериях, целые дни охотился, не сходя с полудикого мустанга. Но теперь я уже стар, члены мои потеряли прежнюю гибкость, зрение ослабло, и я не гожусь ни для охоты, ни для битв.

— Хорошо, — сказал Орлиная Голова, выпустив клуб дыма. — Чего же хочет мой брат? Пусть он скажет мне, и желание его будет исполнено.

— Благодарю тебя, вождь, и воспользуюсь твоим предложением. Я был бы очень счастлив, если бы ты дал мне возможность отправиться в какое-нибудь селение людей моего цвета кожи. Я хотел бы провести с ними спокойно те немногие годы, которые мне еще осталось прожить.

— Если брат мой не хочет жить со своими краснокожими друзьями, я исполню его желание. Это можно будет устроить, когда мы придем в поселения моего племени.

Наступило молчание. Старик, думая, что разговор окончен, собирался уйти, но вождь остановил его.

Прошло еще несколько минут. Индеец вытряс пепел из своей трубки, засунул ее за пояс и пристально взглянул на испанца.

— Мой брат очень счастлив, — сказал он. — Хотя ему и пришлось пережить много зим, он совершает свой жизненный путь не один.

— Что ты хочешь сказать? — спросил испанец. — Я не понимаю тебя, вождь.

— У моего отца есть семья.

— Нет, вождь, ты ошибаешься. Я совершенно одинок.

— Как? Разве жена его не с ним?

Грустная улыбка показалась на бледных губах старика.

— У меня нет жены, — отвечал он.

— А эта женщина? — спросил с притворным изумлением Орлиная Голова, показывая на испанку, которая молча стояла рядом со стариком.

— Она — моя госпожа.

— О-о-а! Разве мой брат невольник? — спросил, лукаво Улыбнувшись, индеец.

— Нет, — гордо отвечал старик. — Я не невольник, а верный слуга этой женщины.

Вождь покачал головой и задумался.

Он не понял слов испанца, не мог уяснить себе разницы между положением слуги и раба и, видя, что такая задача ему не по силам, снова поднял голову.

— Хорошо, — сказал он, насмешливо взглянув на старика. — Эта женщина пойдет с моим братом.

— Я был уверен, что вождь согласится на это, — отвечал испанец.

Женщина, до сих пор не произносившая ни слова, сочла, должно быть, нужным вмешаться в разговор.

— От всей души благодарю вождя, — сказала она. — Он очень добр. Не позволит ли он мне попросить его еще об одной милости?

— Мать моя может говорить. Уши мои открыты.

— У меня есть сын, — начала испанка. — Он великий белый охотник и в настоящую минуту находится в прериях. Не согласится ли мой брат оставить нас у себя на несколько дней. Мы, может быть, встретимся с моим сыном. Под его охраной нам нечего будет бояться.

Старик с ужасом взглянул на нее.

— Сеньора, — сказал он по-испански. — Берегитесь, чтобы…

— Замолчи! — гневно перебил его Орлиная Голова. — Зачем брат мой говорит при мне на незнакомом языке? Для того, чтобы я не понял его слов?

— Нет, нет, вождь, — сказал старик, отрицательно покачав головой.

— Так пусть же брат мой не вмешивается и позволит говорить бледнолицей женщине. Она обращается к вождю.

Старик замолчал, но сердце его замерло от страха.

Орлиная Голова знал, кто его пленники, и играл с ними, как кошка с мышью. Обернувшись к женщине, он любезно поклонился ей.

— Так сын моей матери великий охотник? — ласково сказал он, улыбаясь ей. — Тем лучше.

— Да, — горячо отвечала она. — Он один из самых смелых трапперов западных прерий.

— О-о-а! — сказал еще любезнее вождь. — Имя такого славного воина, наверное, произносится с уважением во всех прериях?

Старик чувствовал себя как на угольях, но не знал, что делать. Вождь зорко следил за ним, и он не решался предупредить испанку, чтобы она не произносила имени своего сына.

— Да, он пользуется большой известностью, — отвечала она.

— Таковы все матери! — воскликнул старик. — Им всегда кажется, что их сыновья герои. Он, конечно, прекрасный молодой человек, но ничем не отличается от других. Мой брат, наверное, даже никогда не слышал его имени.

— А почему же знает это мой отец? — спросил, насмешливо улыбнувшись, Орлиная Голова.

— По крайней мере, мне так кажется. А если при моем брате как-нибудь случайно и упоминали его имя, он, конечно, уже забыл его. Если вождь позволит, мы удалимся. Путь был тяжел, ночь уже наступила, и пора отдохнуть.

— Пусть брат мой подождет еще минуту, — спокойно возразил индеец. — Как же зовут славного воина бледнолицых? — спросил он, обращаясь к женщине.

Но та, заметив, что ее верный, преданный слуга боится, чтобы она не назвала имени своего сына, не отвечала. Она чувствовала, что поступила неблагоразумно, и не знала, как исправить свою ошибку.

— Разве мать моя не слышит меня? — снова спросил вождь.

— Зачем моему брату его имя? — отвечала она. — Он, наверное, даже никогда не слышал его. Может быть, вождь позволит мне уйти?

— Сначала мать моя скажет мне имя своего сына! — воскликнул Орлиная Голова, нахмурив брови и топнув ногой.

Приходилось покориться, и старик понял это.

— Мой брат — великий вождь, — сказал он. — Волосы его черны, но он мудр. Я его друг. Он не захочет употребить во зло свою власть и воспользоваться случаем, предавшим в его руки мать врага. Сын этой женщины — Чистое Сердце.

— Я знал это, — отвечал Орлиная Голова. — Почему у бледнолицых два языка и два сердца? Почему стараются они всегда обмануть краснокожих?

— Мы не хотели обмануть тебя, вождь!

— А я спас жизнь моего брата и моей матери. С ними обращались как с друзьями.

— Это правда.

— Так я докажу вам, — сказал, насмешливо улыбнувшись, Орлиная Голова, — что индейцы ничего не забывают и платят добром за зло. Кто нанес мне эту рану? Чистое Сердце! Мы враги. Мать его в моей власти, и я мог бы сейчас же убить ее. Это мое право.

Старик и женщина молча наклонили головы.

— Око за око, зуб за зуб — вот закон прерий, Старый Дуб, — продолжал вождь. — Но я помню нашу прежнюю дружбу и дам моему брату отсрочку. Завтра утром он поедет искать Чистое Сердце и приведет его сюда. Я буду ждать четыре дня. Если же в течение этого срока враг мой не отдастся в мои руки, мать его умрет. Мои молодые воины сожгут ее живьем, и братья мои наделают свистков из ее костей. Можете идти, — я кончил.

Старик бросился перед ним на колени, но Орлиная Голова оттолкнул его ногой и ушел.

— О сеньора! — воскликнул испанец. — Вы погибли!

— Ради Бога, не приводи сюда моего сына, Эусебио! — сказала она со слезами в голосе. — Что значит моя смерть. Я и так жила слишком долго!

Старый слуга восторженно взглянул на свою госпожу.

— Всегда одинакова, всегда неизменна! — с умилением проговорил он.

— Разве жизнь матери не принадлежит ее ребенку? — сказала Хесусита.

Они упали на колени и горячо молились всю ночь.

А Орлиная Голова как будто и не подозревал их отчаяния.

Глава XVIII

ЭУСЕБИО

Белые, недостаточно знакомые с хитростями индейцев, наверное, потеряли бы след команчей благодаря предосторожностям, принятым их вождем. Но все эти предосторожности ничего не значили для Чистого Сердца и Весельчака.

Они ни разу не сбились с дороги.

Все эти повороты, зигзаги, следы привалов на таких местах, где индейцы на самом деле не останавливались, нисколько не обманули их.

Кроме того, было еще одно очень благоприятное для них обстоятельство.

Читатель уже знает, что ищейка, с шеи которой Весельчак снял записку, убежала тотчас же после того, как очутилась на свободе. Она спешила к своему хозяину Эусебио.

Эти следы собаки служили путеводной нитью для наших друзей, и они без всяких затруднений ехали за команчами, которым и в голову не приходило, что враги гонятся за ними.

Каждый вечер Чистое Сердце делал привал на том самом месте, где накануне останавливался на ночлег Орлиная Голова. Охотники ехали так быстро, что расстояние между ними и индейцами было не больше нескольких миль. Они бы, конечно, могли и догнать их; но по некоторым причинам Чистое Сердце решил еще некоторое время следовать за ними.

Проведя ночь на лужайке, на берегу ручья, охотники собирались тронуться в путь. Лошади их были уже оседланы, а сами они наскоро закусывали стоя, чтобы не терять времени.

И вдруг Чистое Сердце, молчавший все утро, обратился к своему товарищу.

— Присядем на минуту, — сказал он. — Нам некуда торопиться. Орлиная Голова уже, наверное, соединился с отрядом своих воинов.

— Ты прав, — отвечал Весельчак, растянувшись на траве. — Мы можем поговорить.

— И как мне не пришло в голову, что у этих проклятых команчей есть подкрепление? Не можем же мы вдвоем завладеть лагерем в пятьсот человек.

— Конечно, — спокойно отвечал Весельчак. — Их слишком много. Но все-таки, если хочешь, мы можем попробовать. Кто знает? Может быть, нам и удастся.

— Нет, спасибо, — сказал, улыбаясь, Чистое Сердце. — Я знаю, что из этого не выйдет никакого толку.

— Ну как хочешь.

— Нам остается только одно: мы должны прибегнуть к хитрости.

— Так будем хитрить. Я к твоим услугам.

— Ведь, кажется, наши западни стоят недалеко отсюда?

— Черт возьми! — воскликнул Весельчак. — Конечно, так, — в поселении бобров. До него не больше полумили.

— Верно, верно. У меня голова идет кругом в эти последние дни, и я забываю обо всем. Мать моя в плену! Эта мысль сводит меня с ума. Я должен во что бы то ни стало освободить ее!

— Совершенно согласен с тобой и буду помогать тебе всем, чем могу.

— Так слушай же: завтра, рано утром, отправляйся к Черному Лосю и попроси его от моего имени собрать как можно больше белых охотников и трапперов.

— Хорошо.

— В это время я поеду в лагерь команчей и предложу выкуп за мать. Если же они откажут мне, мы попытаемся освободить ее силой. Посмотрим, что выйдет из этого. Может быть, двадцать лучших стрелков прерий и справятся с пятьюстами этих разбойников и грабителей!

— А если они возьмут тебя в плен?

— В таком случае, я пришлю ищейку в пещеру около реки. Если она вернется одна, ты поймешь, что это значит, и примешься за дело.

Весельчак покачал головой.

— Нет, я не согласен, — сказал он.

— Как, не согласен?! — воскликнул Чистое Сердце.

— Конечно, так. Правда, сравнительно с тобой, таким умным и смелым, я ничего не стою. Но у меня есть одно несомненное достоинство: я всей душой предан тебе.

— Нисколько не сомневаюсь в этом, мой друг. Я знаю, что ты любишь меня, как брат.

— И ты хочешь, чтобы я покинул тебя, чтобы я позволил тебе броситься в волчью пасть? Впрочем, такое сравнение унизительно для волков: индейцы гораздо кровожаднее и безжалостнее их! Повторяю тебе, что я не согласен. Я никогда не прощу себе, если с тобой случится несчастье.

— Сделай милость, объяснись, Весельчак! — нетерпеливо сказал Чистое Сердце. — Клянусь честью, тебя невозможно понять!

— Изволь, — отвечал канадец. — Я не обладаю ни особенным умом, ни красноречием, но у меня есть здравый смысл и верный взгляд, когда дело касается тех, кого я люблю. А с тех пор как умер мой отец, у меня нет никого на свете ближе и дороже тебя.

— Говори, мой друг, — сказал Чистое Сердце, — и прости мне мою раздражительность.

— Ты знаешь, — начал Весельчак, — что во всех прериях у нас нет врагов беспощаднее и опаснее команчей. По какой-то роковой случайности мы до сих пор бились исключительно только с ними. А так как им ни разу не удалось одержать над нами верх, то они ненавидят нас и эта ненависть еще усилилась в последнее время. Ты ранил вождя команчей в руку, вместо того, чтобы убить его, и он никогда не простит тебе твоего великодушия. На его месте, я чувствовал бы то же самое и потому нисколько не обвиняю его.

— К делу! К делу! — прервал его Чистое Сердце.

— А дело состоит в том, что Орлиная Голова готов на все, лишь бы получить твой скальп. Значит, если ты решишься пойти к нему в лагерь, он воспользуется удобным случаем и сведет с тобою счеты.

— Ты забываешь, что моя мать у него в руках? Не могу же я не сделать попытки к ее освобождению.

— Но ведь он не знает, что ты сын его пленницы, — возразил Весельчак. — Индейцы вообще очень хорошо обращаются с белыми женщинами. Ты сам знаешь это.

— Да, это правда, — отвечал Чистое Сердце.

— И так как никто не пойдет докладывать Орлиной Голове, что ты приходишься сыном его пленнице, то тебе нечего особенно беспокоиться за нее. Она в такой же безопасности в лагере краснокожих, как если бы была на площади в Квебеке. Значит, тебе совсем незачем рисковать жизнью. Соберем людей, будем следить за команчами и при первом удобном случае нападем на них и освободим твою мать. По-моему, это очень благоразумный план. Как тебе кажется?

— Мне кажется, мой друг, — сказал Чистое Сердце, крепко пожимая ему руку, — что нет на свете человека лучше тебя, что твой совет превосходен и я последую ему.

— Браво! — воскликнул Весельчак. — Вот это дело!

— А теперь, — сказал, вставая, Чистое Сердце.

— А теперь?..

— Мы сядем на лошадей, осторожно объедем индейский лагерь, скроем получше наши следы и отправимся к Черному Лосю. Он, конечно, употребит все силы, чтобы помочь нам.

— Отлично! — ответил Весельчак и вскочил на лошадь.

Охотники объехали вокруг лагеря команчей, до которого, судя по дыму, поднимавшемуся от костров, было не больше двух миль, и направились к жилищу Черного Лося.

Чистое Сердце немного успокоился. Весельчак прав: его матери не грозит ровно никакой опасности. Индейцы всегда обращаются хорошо со своими пленницами. Друзья ехали уже час, весело болтая и смеясь, как вдруг ищейки с громким радостным лаем бросились вперед.

— Что это с ними? — сказал Чистое Сердце. — Они как будто почуяли друга.

— Что же мудреного? Должно быть, Черный Лось идет в нашу сторону.

— Может быть, — задумчиво проговорил Чистое Сердце.

Охотники продолжали ехать дальше.

Через несколько минут они увидели какого-то всадника, мчавшегося к ним во весь опор. Собаки лаяли и прыгали около его лошади.

— Это не Черный Лось! — воскликнул Весельчак.

— Нет, это Эусебио. Что это значит? Он один. Не случилось ли чего с моей матерью?

— Едем скорее! — крикнул Весельчак и, пришпорив лошадь, понесся вперед.

Встревоженный товарищ последовал за ним.

Три всадника съехались.

— Беда! Беда! — закричал Эусебио.

— Что такое, Эусебио? Говорите, ради Бога! — воскликнул Чистое Сердце.

— Ваша мать… Ваша мать, дон Рафаэль…

— Ну? Да говорите же!

— О Господи! — воскликнул старик. — Теперь уже слишком поздно.

— Да в чем же, наконец, дело? Ради Бога, скорее! Вы только мучите меня!

Эусебио с отчаянием взглянул на него.

— Успокойтесь, дон Рафаэль, — сказал он. — Будьте мужчиной!

— О Боже! Какое же ужасное известие привезли вы мне?

— Ваша мать в плену у Орлиной Головы.

— Знаю.

— Если сегодня же утром вы не отдадитесь в руки вождя команчей, то…

— Ну?

— Она будет сожжена заживо!

Чистое Сердце дико вскрикнул.

Он пошатнулся и, наверное, упал бы, если бы товарищ не поддержал его.

— Вы говорите, что она должна умереть сегодня? — спросил Весельчак.

— Да.

— Значит, время еще есть?

— Увы! — Пытка должна была начаться с восходом солнца. А теперь — взгляните! — и он с отчаянием указал на небо.

— О, я спасу мою мать! — воскликнул Чистое Сердце. Он пригнулся к шее лошади и помчался во весь опор.

Остальные последовали за ним.

— А зачем же едешь ты? — прерывающимся от волнения голосом спросил он Весельчака.

— Чтобы помочь тебе спасти мать или умереть вместе с тобою.

— Ну, поедем, — отвечал Чистое Сердце, вонзая шпоры в окровавленные бока своей лошади.

Было что-то страшное и дикое в этой безумной скачке. Всадники были бледны, глаза их сверкали, зубы были стиснуты. Они неслись все трое в ряд, перепрыгивая через ручьи и рытвины, преодолевая все преграды и понукая своих лошадей, которые и без того летели как ветер и были покрыты потом и кровью.

— О Боже, Боже! — шептал Чистое Сердце. — Спаси мою мать!

Глава XIX

СОВЕТ ВЕЛИКИХ ВОЖДЕЙ

Несмотря на то, что объяснение между Орлиной Головой и Эусебио было не особенно приятно, вождь продолжал обращаться с ним и Хесуситой с тою мягкостью деликатностью, которые врожденны у индейцев, хоть их почему-то и называют «дикарями».

Краснокожие вообще очень хорошо относятся к своим пленникам. Они не мучают и не тиранят их, как уверяют многие, а напротив — необыкновенно внимательны к ним и как бы сочувствуют их горю.

Страшный приговор над Хесуситой был совершенно исключительным случаем. Главным основанием для него послужили ненависть Орлиной Головы к Чистому Сердцу и страстное желание отомстить врагу.

Как только взошло солнце, Эусебио стал собираться в путь и простился со своей госпожой. Тяжела была эта разлука, да еще при таких ужасных обстоятельствах. Совершенно потерявшийся от горя, поехал старый слуга отыскивать Чистое Сердце, а бедная мать с разбитым сердцем отправилась дальше с воинами команчей.

Через два дня Орлиная Голова доехал до сборного пункта, назначенного для совета главных вождей. Все племя собралось там.

Индейский лагерь имеет очень странный и живописный вид. Когда краснокожие отправляются на охоту или войну, они устраивают на месте стоянки палатки из бизоньих шкур, натянутых на вбитые крест-накрест колья. Внизу палатки обкладываются глыбами земли, а вверху оставляется отверстие для дыма. Без этого в них невозможно было бы жить.

Лагерь представлял очень оживленную картину. Женщины то и дело проходили с охапками дров и кусками мяса или шли около запряженных собаками тележек, на которых было сложено их имущество. Мужчины сидели на корточках около костров, разложенных по случаю хорошей погоды на открытом воздухе, и курили, разговаривая между собою.

Но, несмотря на то, что все занимались своими обычными делами, заметно было, что в лагере готовится что-то особенное.

Хоть солнце еще не взошло и небо только чуть-чуть порозовело на востоке, главные вожди уже собрались в вигваме совета. Судя по их серьезным задумчивым лицам, видно было, что они обдумывают какое-то важное дело.

Эусебио еще не вернулся. Назначенный ему срок истекал с восходом солнца.

Орлиная Голова, страстно желавший отомстить Чистому Сердцу, пригласил на совет главных вождей, чтобы добиться от них одобрения своего ужасного плана.

Здесь мы должны еще раз напомнить читателю, что в характере индейцев нет жестокости. Пытка и убийство пленника, а тем более женщины, допускаются только в том случае, если этого требуют интересы всего племени.

Когда вожди собрались около костра совета, один из индейцев вошел в круг, держа в руках зажженную трубку. Поклонившись на север, юг, восток и запад, он прошептал молитву и, не выпуская из рук чубука, подал трубку самому старшему вождю.

Когда все поочередно затянулись по разу, индеец вытряс золу из трубки в костер и сказал:

— Вожди славного племени команчей! Да поможет вам Великий Дух! Да даст Он вам мудрость, необходимую для справедливого решения!

Он почтительно поклонился и ушел.

Наступило молчание. Все размышляли о только что произнесенных словах.

Наконец самый старший из вождей встал с места. Это был умный, пользующийся всеобщим уважением старик.

Его звали Эсхис — Солнце.

— Сын мой, Орлиная Голова, — начал он, — хочет сделать какое-то важное сообщение на совете вождей. Пусть он говорит: наши уши открыты. Орлиная Голова мудрый и храбрый воин. Мы с уважением выслушаем его слова.

— Благодарю моего отца, — отвечал Орлиная Голова. — Он очень мудр. Великий Дух ничего не скрывает от него.

Вожди наклонили головы.

— Бледнолицые — самые злейшие из наших врагов, — продолжал Орлиная Голова.

— Они постоянно преследуют и гонят нас. Мы принуждены уступать им наши лучшие охотничьи земли и удаляться в леса, как робкие лани. Многие из них приходят даже в прерии, ловят бобров, убивают лосей и бизонов, которые принадлежат нам. Эти люди грабят и убивают нас, когда могут сделать это безнаказанно. Неужели же мы должны молча, без жалоб, выносить их преследования? Неужели мы позволим разорять и убивать нас, не пытаясь отомстить? Око за око, зуб за зуб — вот закон прерий. Пусть скажут мой отец и братья, справедливо ли это?

— Месть дозволена, — отвечал Солнце. — Это право слабых и угнетенных. Но нужно, чтобы она была соразмерна нанесенному оскорблению.

— Слова моего отца мудры. Что скажут мои братья?

— Солнце не может ошибаться. Его слова всегда справедливы, — сказали вожди.

— Мой брат жалуется на кого-нибудь? — спросил старик.

— Да, — отвечал Орлиная Голова, — меня оскорбил белый охотник. Несколько раз нападал он на мой лагерь, убил из засады многих моих воинов и ранил меня самого. Посмотрите, рубец еще не зажил. Этот человек — злейший враг команчей. Он преследует их и охотится за ними, как за дикими зверями, он наслаждается их мучениями и предсмертными стонами!

Орлиная Голова произнес эти последние слова так горячо, с таким жаром, что трепет гнева пробежал по собранию. Очень довольный произведенным впечатлением, хитрый вождь продолжал свою речь:

— Если бы дело касалось только одного меня, — сказал он, — я бы мог простить нанесенные мне оскорбления, как бы велики они ни были. Но дело идет о нашем общем враге, о человеке, поклявшемся погубить наш народ. Вот почему я решился отомстить ему. Мать его в моих руках. Принеся ее в жертву, мы сильнее всего поразим его. Я не поддавался ненависти и хотел быть справедливым. Мне было легко убить эту женщину, но я желал, чтобы вы, самые уважаемые вожди нашего народа, одобрили мой план. Я сделал даже больше: мне так тяжело было проливать невинную кровь, что я дал женщине четыре дня сроку и послал искать ее сына. У него была возможность спасти мать и вынести мучения вместо нее. Но у него сердце кролика. У него хватает мужества только на то, чтобы убивать безоружных врагов. Он не пришел сюда и не придет. Сегодня утром, с восходом солнца, истекает срок, который я дал ему. Солнце уже взошло. Где же этот человек? Он не явился. Что скажут мои братья? Честно я поступил или был несправедлив? Следует ли привязать эту женщину к столбу, чтобы бледнолицые грабители, испуганные ее мучениями, признали команчей грозными воинами, не прощающими нанесенной им обиды? Я кончил.

Орлиная Голова сел и, скрестив руки на груди, наклонил голову, ожидая решения вождей.

Наступило довольно продолжительное молчание.

Наконец встал старейший вождь, Солнце.

— Мой брат говорил хорошо, — сказал он. — Он не поддался ненависти и поступил справедливо. Слова его верны. Белые, самые опасные враги наши, губят и истребляют наш народ. Эта женщина должна умереть.

— Она должна умереть! — повторили все вожди, наклонив головы.

— Пусть же братья мои сделают все нужные приготовления, — продолжал Солнце. — Смерть пленницы будет не местью, а искуплением. Все должны знать, что команчи не мучают женщин для своего удовольствия, но умеют наказать виновных. Я кончил.

Все встали и, почтительно поклонившись старому вождю, ушли.

Орлиная Голова был очень доволен. Он добился своего, но ответственность падет не на него. Понимая всю жестокость своей мести, он постарался склонить на свою сторону главных вождей. А то, что решил совет, будет считаться справедливым.

Все немедленно же занялись приготовлениями для пытки и казни.

Женщины щипали тонкие лучинки, чтобы вбивать их под ногти пленницы, делали фитили из сердцевины бузины и смазывали их серой или шли в лес и приносили оттуда охапки сырых дров для костра. Они загорятся не сразу, и бледнолицая женщина будет умирать медленной смертью и задыхаться от дыма.

Между тем воины обрезали ветки с прямого, высокого дерева, очистили его от коры и намазали жиром лося, смешанным с красной охрой. Когда под ним бы сложен костер, пришел колдун и произнес какие-то таинственные слова, чтобы заговорить дерево и сделать его годным для того употребления, для которого оно предназначалось.

Когда все приготовления были закончены, Хесуситу привели к дереву и посадили на кучу дров. Началась пляска скальпа.

Несчастная женщина казалась спокойной.

Она пожертвовала своей жизнью, и ничто уже не могло взволновать ее.

Опухшие от слез, лихорадочно сверкавшие глаза ее бесцельно блуждали по толпе краснокожих, ревевших, как дикие звери; но голова ее была свежа. Сердце бедной матери разрывалось от мук, сравнительно с которыми ничего не значила та пытка, которую готовили ей индейцы. Она с ужасом думала о том, что сын ее явится отдаться в руки врагов, чтобы спасти ее.

Она внимательно прислушивалась, и каждую минуту казалось ей, что около лагеря раздаются торопливые шаги Рафаэля, спешащего к ней на помощь. Сердце Хесуситы замирало от страха, и она горячо молилась, чтобы Бог позволил ей умереть вместо сына.

А индейцы плясали и кружились около нее. Великолепно разодетые и разукрашенные воины с выкрашенными черной краской лицами вертелись по двое вокруг столба. А впереди них двигались, ударяя в барабаны, музыканты. На головах их развевались совиные перья, а лица были раскрашены черными и красными полосами.

Воины держали палки и ружья, на которых висели кусочки красного сукна и черные перья; во время пляски они опускали их прикладом на землю.

По одну сторону столба помещались, образуя полукруг, мужчины, по другую — женщины.

Орлиная Голова, бывший во главе воинов, держал в руке длинную палку, с верхушки которой свешивался скальп, а над ним поднималось чучело совы с распростертыми крыльями. Немного пониже к палке были привязаны другой скальп, шкура рыси и перья.

Через несколько минут пляска прекратилась; музыканты подошли к осужденной и стали изо всех сил бить в барабаны и оглушительно петь.

Потом все опять начали плясать со странными, дикими воплями, способными свести с ума несчастную, которой они говорили об ожидавших ее ужасных мучениях.

Так продолжалось довольно долго.

Наконец Орлиная Голова дотронулся до Хесуситы своей палкой.

Шум мгновенно прекратился, все остановились и схватились за оружие.

Началась пытка!

Глава XX

ПЫТКА

Как только кончилась пляска скальпа, главные воины племени выстроились перед столбом с оружием в руках, а женщины, в особенности же старухи, бросились на осужденную и с бранью стали толкать, бить ее и вырывать ей волосы. Она не оказывала ни малейшего сопротивления. Несчастная женщина желала только одного: умереть скорее.

С лихорадочным нетерпением следила она за пляской скальпа, с ужасом думая о том, что сын ее может явиться каждую минуту и встать между нею и палачами.

Как древняя мученица, нетерпеливо ждала она смерти и в глубине души обвиняла индейцев. Зачем теряют они время на эти бесполезные обряды? Почему так медлят и как будто не решаются убить ее?

Команчи и на самом деле выказывали некоторую нерешительность. Хоть они и считали справедливым решение совета, им неприятно было мучить беззащитную, уже пожилую женщину, которая не сделала им никакого зла.

Даже Орлиная Голова, несмотря на всю свою ненависть к Чистому Сердцу, испытывал что-то вроде угрызений совести. Он не только не торопил своих воинов, но напротив — старался оттянуть казнь.

Смелые, не отступающие ни перед какой опасностью люди всегда считают бесчестным мучить слабое существо, тем более женщину, у которой нет никакой защиты кроме ее слез. Если бы на месте Хесуситы был мужчина, его давно уже привязали бы к столбу.

Пленники-индейцы презирают мучения, оскорбляют своих палачей и в предсмертных песнях обвиняют их в трусости, в неумении придумать мучения для своих жертв, хвалятся своими подвигами и пересчитывают скальпы убитых ими врагов. Насмешками и презрением они разжигают злобу врагов и отчасти оправдывают их жестокость.

Теперь же перед команчами была слабая, полуживая женщина, терпеливо ожидавшая смерти. И эта покорность обезоруживала их.

Смерть пленницы не только не доставит им славы: она навлечет на них всеобщее осуждение.

Индейцы понимали это и потому колебались и медлили. Как-никак — приходилось, однако, кончать.

Орлиная Голова подошел к Хесусите и отогнал от нее жестоких старух, мучивших ее.

— Я сдержал свое обещание, женщина, — мрачно сказал он. — Сын твой не пришел, и ты должна умереть.

— Благодарю, — отвечала она слабым голосом, прислоняясь к столбу, чтобы не упасть.

Вождь посмотрел на нее, не понимая, за что она благодарит его.

— Разве ты не боишься смерти? — спросил он.

— Нет, — кротко отвечала она. — Я с нетерпением жду ее. Жизнь моя была долгим мучением — смерть будет избавлением.

— А сын твой?

— Он останется жив, если я умру. Ты поклялся мне в этом прахом своих отцов.

— И я исполню свою клятву.

— Так вели же поскорее убить меня.

— Разве женщины твоего народа похожи на наших? Разве они тоже не боятся мучений? — с изумлением спросил он.

— Да, — взволнованно отвечала она. — Ни одна мать не обратит на них внимания, когда дело идет о спасении ее детей.

— Слушай, — сказал тронутый ее словами индеец. — У меня тоже есть мать, и я люблю ее. Если хочешь, я могу отложить твою казнь до захода солнца.

— Зачем? Нет, воин, мне не нужна эта отсрочка. Если же тебя трогает мое горе, согласись исполнить мою просьбу.

— Говори.

— Вели убить меня теперь же и как можно скорее.

— А если придет твой сын?

— Ну так что же? Тебе нужна жертва, ведь так? Эта жертва перед тобой, и ты можешь мучить ее, как хочешь. Зачем откладывать? Вели убить меня.

— Твое желание будет исполнено, женщина, — печально отвечал индеец. — Приготовься к смерти.

Она наклонила голову.

По знаку Орлиной Головы два воина схватили Хесуситу и привязали ее к столбу.

Началась пытка ножами.

Каждый воин брал свой нож большим и указательным пальцем и бросал его в пленницу, стараясь наносить ей только самые легкие раны.

Индейцы всегда продолжают пытку насколько можно дольше, отнимают понемногу жизнь у своих врагов и убивают их уже полумертвыми.

Команчи метали ножи с поразительным искусством, каждый раз попадая в пленницу, но только слегка задевая ее.

А кровь все-таки текла.

Хесусита закрыла глаза и горячо молилась, чтобы ей поскорее нанесли смертельный удар.

Между тем воины, которым ее тело служило мишенью, начали мало-помалу распаляться.

Теперь они уже не жалели бедную женщину: они думали только о том, чтобы показать свое искусство и громкими восторженными криками приветствовали особенно ловкие удары.

Одним словом, с индейцами случилось то же, что нередко бывает и с цивилизованными народами. Вид крови опьянял их, каждый старался превзойти другого, каждому хотелось выказать свою ловкость.

Когда все поочередно бросили ножи, лучшие стрелки племени взяли ружья.

Нужно было иметь очень верный глаз, чтобы, стреляя в пленницу, наносить ей только незначительные раны. Не очень точно направленная пуля могла сразу прекратить ее мучения и лишить присутствующих зрелища, доставлявшего им столько удовольствия.

При каждом выстреле судорожная дрожь пробегала по телу несчастной женщины.

— Пора кончать! — сказал Орлиная Голова, которого трогало и изумляло самоотвержение бедной матери. — Воины команчей не кугуары. Эта женщина уже достаточно страдала. Пусть она умрет.

Ропот послышался в той стороне, где стояли женщины и дети, больше всех наслаждавшиеся страданиями пленницы.

Но воины были на стороне вождя. Осужденная не оскорбляла их, не смеялась над ними, и потому пытка не доставляла им удовольствия. Кроме того, им было совестно мучить женщину.

А потому решили не втыкать ей под ногти щепок, не привязывать между пальцев серных фитилей, не намазывать лица медом как приманкой для пчел и отменить все другие пытки, перечислять которые было бы слишком долго.

Хесуситу отвязали от столба. Перед казнью она должна была отдохнуть несколько минут и собраться с силами.

Бедная полубесчувственная женщина упала на землю.

Орлиная Голова подошел к ней.

— Моя мать очень смела, — сказал он. — Она вынесла мучения с таким мужеством, что и воины могли бы позавидовать ей.

Бледная улыбка показалась на посиневших губах Хесуситы.

— У меня есть сын, — отвечала она, кротко взглянув на вождя. — Я страдаю за него.

— Воин должен быть счастлив, имея такую мать.

— Почему же вы так долго не убиваете меня? Это жестоко. Воины не должны мучить женщин.

— Моя мать права. Пытка кончена.

— Значит, я сейчас умру? — спросила она, облегченно вздохнув.

— Да, костер уже готов.

Услыхав это, бедная женщина задрожала от ужаса.

— Разве меня сожгут? — с отчаянием воскликнула она. — Зачем же?

— Таков обычай.

Она закрыла лицо руками, но через минуту приподнялась и взглянула на небо.

— Да будет воля Твоя, Господи! — покорно прошептала она.

— Достаточно ли оправилась моя мать? Готова ли она к смерти? — спросил Орлиная Голова, с состраданием взглянув на нее.

— Да, — твердо отвечала она, вставая.

Орлиная Голова был изумлен. Индейцы выше всего ставят мужество и смелость.

— Идем, — сказал он.

Пленница решительно пошла за ним. Силы вернулись к ней. Она наконец умрет!

Вождь подвел Хесуситу к столбу, и ее снова привязали к нему. Вокруг нее положили сырые дрова и, по знаку Орлиной Головы, зажгли их.

Сначала дрова только тлели, и клубы черного дыма поднимались от них.

Через несколько секунд пламя вспыхнуло и костер запылал.

Бедная женщина дико вскрикнула.

В ту же минуту всадник, скакавший во весь опор, подъехал к столбу.

Соскочив с лошади, он в одно мгновенье разбросал дрова и перерезал веревки, которыми была привязана Хесусита.

— О, зачем, зачем приехал ты сюда!? — прошептала она, падая в его объятия.

— Прости меня! — воскликнул Чистое Сердце. — Боже! Как ты должна была страдать!

— Уходи отсюда, Рафаэль, — сказала она, горячо целуя его. — Позволь мне умереть вместо тебя! Я твоя мать. Я хочу пожертвовать за тебя жизнью!

— Не говори, не говори так! Ты сводишь меня с ума! — воскликнул Чистое Сердце, с отчаянием сжимая ее в своих объятиях.

Между тем команчи, изумленные внезапным появлением охотника, успели уже опомниться и казались такими же спокойными и бесстрастными, как всегда.

Орлиная Голова подошел к Чистому Сердцу.

— Добро пожаловать! — сказал он. — Я уже не ждал моего брата.

— Мне нельзя было приехать раньше, но теперь я здесь. Моя мать свободна?

— Свободна.

— Она может уехать, куда хочет?

— Да.

— Нет! — воскликнула Хесусита, подойдя к вождю и становясь между ним и Чистым Сердцем. — Теперь уж слишком поздно. Я должна умереть. Сын мой не имеет права заменить меня.

— Что говоришь ты, мать?

— Я говорю правду, Рафаэль, — горячо продолжала она. — Час, в который ты должен был приехать, уже прошел. Ты не имеешь права быть здесь и мешать мне умереть. Уезжай, уезжай скорее, Рафаэль! Умоляю тебя! Ради Бога! Позволь мне спасти тебя! — она обняла его и горько зарыдала.

— Ты ослеплена своей любовью, — отвечал Чистое Сердце, нежно целуя ее. — Я не допущу такого ужаса. Нет, нет, я ни за что не уеду отсюда!

— Боже, Боже! — проговорила, рыдая, Хесусита. — Он не хочет понять меня… Я была бы так счастлива, если бы могла умереть за него!

И, обессиленная волнением, она упала без чувств в объятия сына.

Чистое Сердце нежно поцеловал мать и положил ее на руки Эусебио, приехавшего несколько позднее его.

— Уезжайте скорее! — сказал он. — Бедная мать! Дай Бог ей счастья, если только она может быть счастлива без своего сына!

Эусебио вздохнул, крепко пожал руку Чистому Сердцу и, положив на седло свою госпожу, вскочил на лошадь и выехал из лагеря. Никто не остановил его: все расступились и дали ему дорогу.

Чистое Сердце смотрел на свою мать, не спуская глаз. Когда же лошадь, на которой она лежала, исчезла из виду, он вздохнул и провел рукою по лбу.

— Все кончено! — прошептал он. — Да хранит ее Бог!

Потом он подошел к вождям, которые с изумлением и глубоким уважением глядели на него.

— Воины-команчи! — твердо сказал он, бросив на них презрительный взгляд. — Вы все трусы! Храбрый человек не станет мучить женщину.

Орлиная Голова улыбнулся.

— Мы скоро увидим, — насмешливо отвечал он, — так ли храбр бледнолицый траппер, как он думает.

— Во всяком случае, я сумею умереть, как мужчина! — гордо сказал Чистое Сердце.

— Мать охотника свободна.

— Ну так что же? В чем дело?

— У пленника не должно быть оружия.

— Да, это верно, — отвечал, презрительно усмехнувшись, Чистое Сердце. — Я сейчас отдам его тебе.

— Нет, подожди еще, любезный друг! — вскричал кто-то.

Это был Весельчак. На его седле лежал ребенок лет пяти, а к хвосту лошади была привязана молоденькая, довольно красивая индианка.

— Мой сын! Моя жена! — воскликнул Орлиная Голова.

— Да, — отвечал, смеясь, Весельчак. — Твоя жена и твой сын мои пленники. Недурно сыграно? Не правда ли?

Он сделал знак Чистому Сердцу, и тот в одно мгновение бросился к индианке, которая дрожала от страха и с отчаянием смотрела по сторонам, и схватил ее.

— Теперь поговорим! — сказал Весельчак. — Наши шансы равны.

И он приложил дуло пистолета ко лбу ребенка, который пронзительно закричал, почувствовав прикосновение железа.

— Мой сын! — вскрикнул Орлиная Голова. — Отдай мне сына!

— А жена? Разве ты забыл про нее? — спросил Весельчак, насмешливо пожимая плечами.

— Теперь поговорим об условиях, — сказал Чистое Сердце.

Часть вторая

УАКТЕНО — УБИЙЦА

Глава I

ЧИСТОЕ СЕРДЦЕ

Положение действующих лиц изменилось.

Охотники, всего несколько минут тому назад находившиеся во власти индейцев, были теперь не только свободны, но и могли заставить своих врагов согласиться на самые тяжкие условия.

Много ружей направилось в ту сторону, где стоял Весельчак, много стрел предназначалось ему; но по знаку Орлиной Головы все опустили ружья и вложили стрелы в колчаны.

Воины не помнили себя от ярости. Какой позор! Два человека провели их! Они тут, в лагере, и им все-таки нельзя отомстить?

Да и действительно, что могли сделать команчи? Убить охотников? Но в таком случае они, умирая, застрелили бы и двух пленников.

Индейцы вообще очень любят свою семью.

Чтобы спасти жену и детей, самый свирепый воин пойдет на такие уступки, на которые при других обстоятельствах не согласился бы, несмотря на жесточайшие пытки. То же самое испытывал и Орлиная Голова. Жена и сын его попали в плен. Они во власти Весельчака. Нужно во что бы то ни стало спасти их.

Краснокожие больше, чем всякий другой народ, умеют найтись в любом положении и подчиниться обстоятельствам.

Вождь команчей затаил в душе свою злобу и ненависть. Непринужденным, полным достоинства движением он сбросил с плеч одеяло, служившее ему плащом, и спокойно, с улыбкой на губах, подошел к охотникам.

Они так же спокойно встретили его.

— Мои бледнолицые братья очень мудры, хоть волосы их и черны, — сказал Орлиная Голова. — Им знакомы все хитрости великих воинов. Они умны, как бобры, и смелы, как львы.

Охотники молча наклонили головы.

— Брат мой Чистое Сердце пришел в лагерь команчей Великих Озер, — продолжал Орлиная Голова. — Теперь настал час рассеять те облака, которые встали между ним и краснокожими. Чистое Сердце справедлив. Пусть он выскажется перед великими вождями. Если они виноваты, они признают свою вину.

— Ого! — сказал, усмехнувшись, Весельчак. — Орлиная Голова очень быстро изменил свое мнение о нас. Неужели он думает обмануть нас пустыми словами?

Глаза индейцы блеснули ненавистью, но он тотчас же сдержал себя.

В это время какой-то человек встал между собеседниками.

Это был Солнце, наиболее уважаемый из вождей. Старик поднял руку.

— Пусть дети мои выслушают меня, — сказал он. — Все разъяснится сегодня. Бледнолицые выкурят трубку совета.

— Хорошо, — отвечал Чистое Сердце.

Весельчак не переменил положения; он был готов при первом же подозрительном движении убить своих пленников.

Когда трубка обошла весь круг, Солнце на минуту задумался.

— Воины! — сказал он наконец. — Возблагодарим Владыку жизни за то, что он любит нас, своих краснокожих детей. Он привел сюда этих двух охотников, чтобы они могли открыть нам свое сердце. Пусть говорят наши бледнолицые братья, мы с уважением выслушаем их слова. Мы любим тебя, Чистое Сердце, и слышали не раз о твоей доброте к индейцам. Мы верим, что сердце твое открыто и кровь в твоих жилах светла, как солнце. Огненная вода часто затемняет ум краснокожих. Может быть, они и провинились в чем-нибудь перед моими бледнолицыми братьями. Но я надеюсь, что великие охотники забудут об этом, станут друзьями команчей и будут вместе с ними охотиться в прериях.

— Вожди и воины племени команчей Великих Озер! — отвечал Чистое Сердце. — Глаза ваши открыты, и я уверен, что вы внимательно выслушаете меня. Великий Дух просветил мой ум и вдохнул в мою грудь дружеские слова. Сердце мое открыто для вас, ваших жен и детей. Я говорю не только за себя, но и за своего друга. Никогда не затворяли мы двери нашего вигвама перед охотниками вашего племени. Почему же воюете вы с нами? Зачем мучили вы мою мать, уже старуху, и хотели убить меня? Мне неприятно проливать кровь моих братьев краснокожих. Несмотря на все зло, которое они мне сделали, сердце мое стремится к ним.

— Мой брат говорил хорошо, — сказал Орлиная Голова. — Но пусть он посмотрит сюда. Сделанная им рана еще не зажила.

— Мой брат не обдумал своих слов, — отвечал Чистое Сердце. — Неужели же он считает меня таким неловким и думает, что я не мог бы убить его, если бы захотел? Я докажу ему, на что способен храбрый воин. Скажи я слово, и эта женщина, этот ребенок останутся живы.

— Конечно, — подтвердил Весельчак.

Дрожь пробежала по рядам воинов. Пот выступил на лбу Орлиной Головы.

Чистое Сердце некоторое время молчал, пристально смотря на индейцев. Потом, презрительно пожав плечами, он бросил оружие, скрестил руки на груди и обратился к своему другу:

— Освободи пленников, — спокойно сказал он.

— Что ты хочешь делать? — воскликнул совсем сбитый с толку Весельчак. — Ты забываешь, что можешь поплатиться за это жизнью!

— Нет, помню.

— Ну?

— Пожалуйста, освободи их.

Весельчак не отвечал. Тихо насвистывая что-то, он вытащил нож и перерезал веревки, которыми были связаны пленники. Те, радостно вскрикнув, со всех ног побежали к своим друзьям, а он бросил оружие и, соскочив с лошади, подошел к Чистому Сердцу и стал рядом с ним.

— Зачем же тебе оставаться здесь? — воскликнул тот. — Уезжай скорее, спасай свою жизнь!

— С какой стати? — беззаботно ответил Весельчак. — Умирать приходится только раз, и я ничего не имею против того, чтобы это случилось немножко раньше, чем следует. Другого такого удобного случая, пожалуй, и не найдешь.

Охотники крепко пожали друг другу руки.

— А теперь, вожди, — спокойно сказал Чистое Сердце, — мы в вашей власти. Поступайте с нами, как знаете.

Команчи с изумлением переглянулись: смелость и самоотвержение охотников превосходили все героические подвиги, о которых когда-либо слыхали в их племени. Эти бледнолицые могли не только спастись, но даже настоять на самых тяжелых для команчей условиях. И, вместо того, чтобы воспользоваться таким удобным случаем, они сами же отдаются им в руки.

Наступило молчание. Все были глубоко взволнованы. Воспитание и образ жизни развивают в индейцах необыкновенную впечатлительность. Они способны понять чистое побуждение и истинно благородный поступок.

После минутного колебания Орлиная Голова тоже бросил свое оружие, подошел к охотникам и, несмотря на все усилия казаться спокойным, заговорил с ними прерывающимся от волнения голосом.

— Мы убедились, — сказал он, — что бледнолицые воины не только мудры, но и любят своих краснокожих братьев. Они говорили правду. Команчи не так умны и иногда, не желая, совершают недостойные поступки. Но мы надеемся, что Чистое Сердце забудет это и станет нашим другом. Зароем томагавк так глубоко, чтобы дети детей наших внуков и через тысячу сто месяцев не нашли его!

Он положил руки на плечи Чистого Сердца и поцеловал его в глаза.

— Пусть Чистое Сердце будет моим братом! — воскликнул он.

— Я согласен, — отвечал охотник, очень довольный такой развязкой. — С этих пор я буду верным другом команчей.

Вожди подошли к своим новым друзьям и с той наивностью, которая отличает все первобытные народы, старались всячески выказать им свою любовь и уважение.

Чистое Сердце и Весельчак пользовались большой известностью среди воинов, принадлежащих к племени Змеи, и старики нередко рассказывали молодежи об их славных подвигах.

Примирение между Орлиной Головой и Чистым Сердцем было полное. Ни малейшей тени былой ненависти друг к другу не осталось у них на душе.

Героизм белого охотника одержал верх над жаждой мести краснокожего вождя.

Они сели у входа в палатку и мирно разговаривали, как вдруг послышался какой-то пронзительный крик, и индеец с искаженным от ужаса лицом вбежал в лагерь.

Расспросы посыпались на него со всех сторон, но он, увидав Орлиную Голову, бросился к нему.

— Что случилось? — спросил вождь.

Индеец злобно взглянул на охотников, которые, как и все остальные, не имели ни малейшего понятия о том, что произошло.

— Берегитесь! — сказал он прерывающимся от усталости голосом. — Не выпускайте этих бледнолицых. Они предали нас!

— Пусть брат мой объяснится, — отвечал Орлиная Голова.

— Все белые трапперы, — продолжал индеец, — все Длинные Ножи западных прерий идут на нас. Их около ста человек. Они приближаются и хотят окружить наш лагерь со всех сторон.

— Уверен ли ты, что трапперы идут сюда как враги? — спросил вождь.

— А за чем же другим пойдут они к нам? — отвечал индеец. — Они ползут в высокой траве, как змеи, держа ружья дулом вперед, с ножами в зубах. Нас предали, вождь. Эти два человека пришли сюда, чтобы усыпить нашу бдительность.

Чистое Сердце и Орлиная Голова улыбнулись и посмотрели друг на друга.

— Видел ты того, кто ведет этих охотников? — снова спросил у индейца вождь.

— Да, видел.

— Это Амик — Черный Лось, тот самый, который сторожит западни Чистого Сердца?

— Конечно, он.

— Хорошо. Можешь идти, — отвечал вождь, махнув рукой, и обратился к Чистому Сердцу.

— Что нужно делать? — спросил он.

— Ничего. Пусть брат мой предоставит это дело мне.

— Чистое Сердце здесь господин!

— Я пойду навстречу белым охотникам. Орлиная Голова должен удержать своих молодых воинов до моего возвращения.

Длинные Ножи — так индейцы называли воевавших с ними белых.

— Будет исполнено.

Чистое Сердце вскинул ружье на плечо, пожал руку Весельчаку, улыбнулся вождю команчей и твердым, уверенным шагом пошел к лесу.

Через несколько минут он уже скрылся за деревьями.

— Гм! — сказал Весельчак, закуривая трубку и обращаясь к Орлиной Голове. — Человек, поддаваясь доброму чувству, очень часто остается не в проигрыше, а в выигрыше. Не так ли, вождь?

И, очень довольный своей фразой, которая, по его мнению, пришлась как нельзя более кстати, Весельчак выпустил густой клуб дыма.

Орлиная Голова велел отозвать всех караульных, поставленных вокруг лагеря.

Команчи с нетерпением стали ждать возвращения Чистого Сердца.

Глава II

БАНДИТЫ

В глубокой лощине, скрытой между двумя высокими холмами и лежащей почти на равном расстоянии от лагерей мексиканцев и команчей, горело несколько костров.

Около них мелькали мрачные, зловещие фигуры, полуприкрытые жалкими лохмотьями. Их было человек сорок.

Отъявленные негодяи, подонки общества всех стран, от России до Китая, они приютились в прериях, но даже здесь стояли совсем особняком. Они бились то с индейцами, то с охотниками, и превосходили как тех, так и других, своим коварством и жестокостью.

Это была одна из так называемых разбойничьих шаек прерий.

Название это как нельзя больше подходит к ним. Подобно морским разбойникам — пиратам, нападающим на каждое судно, которое им по силам, они жадно бросаются на всякую добычу, грабят одиноких путешественников, нападают на небольшие караваны; а когда нет ни тех, ни других, скрываются в высокой траве, подстерегают индейцев и убивают их. Дело в том, что либеральное правительство Соединенных Штатов выдает награды за скальпы туземцев, как в других странах они выдаются за убитых волков.

Этой шайкой предводительствовал Уактено, с которым уже немного познакомился читатель.

Лагерь был очень оживлен; по-видимому, бандиты готовились к одному из своих хищнических набегов.

Одни из них чистили и заряжали оружие, другие чинили одежду, некоторые курили и пили вино, а остальные спали, завернувшись в дырявые плащи.

Привязанные к кольям лошади были уже почти все оседланы.

На некотором расстоянии друг от друга неподвижно стояли, опираясь на карабины, часовые.

Слабое пламя потухающих костров бросало на всю эту картину красноватый отблеск, придававший лицам бандитов еще более свирепый и зловещий вид.

Предводитель их казался очень взволнованным. Он то ходил большими шагами по лагерю, то нетерпеливо топал ногой и, остановившись, начинал внимательно прислушиваться.

Наступила ночь. Луна скрылась, темнота окутала прерию, и ветер глухо завыл в ущельях между холмами. Мало-помалу все бандиты улеглись и заснули.

Не спал один только Уактено.

Вдруг до него донесся чуть слышный звук ружейного выстрела, потом другой. А затем все опять стихло.

— Что это значит? — пробормотал Уактено. — Неужели эти негодяи попались?

Он завернулся в плащ и пошел в ту сторону, откуда раздались выстрелы.

Темнота была настолько непроглядна, что Уактено, хоть и знавший эту местность, мог продвигаться вперед с большим трудом. Корни, кусты, сваленные деревья то и дело преграждали путь, и ему часто приходилось останавливаться и огибать скалы и непроходимые чащи.

Во время одной из таких остановок ему послышался вдали какой-то шорох. Листья и ветки шелестели, как будто человек или дикий зверь пробирался через кусты.

Скрывшись за толстым стволом высокого дерева, Уактено зарядил пистолеты и, наклонив голову, стал прислушиваться.

Все было тихо кругом. Наступил тот час ночи, когда вся природа отдыхает и все легкие ночные звуки замирают настолько, что человек слышит тишину, как говорят индейцы.

— Я, должно быть, ошибся, — пробормотал Уактено и хотел вернуться назад.

Но в эту минуту совершенно ясно и уже недалеко от него снова раздался шорох, а потом заглушенный стон.

— Ага! — прошептал бандит. — Это становится интересным. Нужно узнать, в чем дело.

Он быстро пошел вперед и через несколько минут увидел между деревьями какого-то человека. Человек этот шел с трудом, спотыкаясь на каждом шагу, часто останавливался, чтобы собраться с силами, и иногда жалобно стонал.

Уактено бросился к нему навстречу и загородил ему дорогу.

Тот дико вскрикнул и упал на колени.

— О, ради Бога, — с ужасом прошептал он, — не убивайте, не убивайте меня!

— Да это ты, Болтун! — сказал Уактено, вглядываясь в него. — Кто же это так ловко отделал тебя?

Болтун пошатнулся к нему.

Он был без чувств.

— Черт побери этого дурака! — с досадой пробормотал Уактено. — Как его расспросишь теперь?

Но у предводителя бандитов не было недостатка в находчивости. Он засунул пистолеты за пояс, поднял раненого и взвалил его себе на спину. Тяжелая ноша, по-видимому, нисколько не затрудняла его: он шел быстро и скоро вернулся в лагерь.

Положив проводника около потухшего костра, он принес новую охапку дров и зажег их. Через несколько минут пламя ярко запылало и осветило лежащего без чувств Болтуна.

Лицо его посинело, холодный пот выступил на лбу, а на груди была рана, из которой лилась кровь.

— Ах, черт! — пробормотал Уактено. — Ему несдобровать! Хорошо еще, если он будет в силах рассказать мне перед смертью, кто ранил его и куда девался Кеннеди.

Как и все живущие в прериях, Уактено имел некоторое понятие о медицине и сумел помочь раненому.

Через несколько минут Болтун пришел в себя. Он глубоко вздохнул, открыл глаза, но не мог сначала произнести ни слова. Наконец, при помощи Уактено, проводник приподнялся и сел.

— Все погибло, — сказал он слабым, прерывающимся голосом. — Наше дело не удалось!

— Черт возьми! — воскликнул Уактено, с яростью топнув ногой. — Почему же это?

— Молодая девушка — чистый дьявол! — отвечал едва слышно проводник.

Слабость его все увеличивалась: ему оставалось уже недолго жить.

— Если ты в силах, — сказал Уактено, не понявший восклицания раненого, — расскажи мне, в чем дело и кто твой убийца, чтобы я мог отомстить за тебя.

Страшная улыбка показалась на посиневших губах Болтуна.

— Кто мой убийца? — иронически повторил он.

— Ну да.

— Донна Люция!

— Как? Донна Люция! — воскликнул изумленный Уактено. — Не может быть!

— Выслушайте меня, — сказал Болтун. — Минуты мои сочтены — я скоро умру. Человек в моем положении не лжет. Не прерывайте меня, и я, может быть, успею рассказать вам все.

— Говори, — отвечал Уактено.

Он стал на колени около раненого, голос которого был едва слышен.

Болтун закрыл глаза и замолчал, собираясь с силами.

— Дайте мне водки, — с усилием проговорил он наконец.

— Ты сошел с ума! Водка убьет тебя.

Раненый покачал головой.

— Она поддержит мои силы и даст мне возможность рассказать вам все. Ведь я все равно должен умереть.

— Эта правда, — пробормотал Уактено.

— Давайте же скорее, — продолжал Болтун, — времени у нас не много. Нужно поспешить.

— Хорошо, — после минутного колебания отвечал Уактено и приложил к его губам свою тыквенную бутылку.

Раненый какое-то время жадно пил. Лихорадочный румянец выступил у него на щеках, глаза заблестели.

— А теперь, — сказал он довольно громким и твердым голосом, — не прерывайте меня; когда заметите, что я слабею, дайте мне опять глоток водки.

Уактено кивнул головой, и Болтун начал свой рассказ.

Он говорил долго, так как был слишком слаб. Ему приходилось часто останавливаться и собираться с силами.

— Теперь вы видите, что я был прав, — сказал он, кончив свой рассказ. — Донна Люция — чистый дьявол. Она убила нас обоих — меня и Кеннеди. Откажитесь от своего плана. Охота за такой дичью чересчур опасна. Вам никогда не удастся завладеть этой девушкой.

— Черт возьми! — воскликнул, нахмурив брови, Уактено. — Неужели же ты воображаешь, что я так легко отказываюсь от своих планов?

— Ну, так желаю вам успеха, — прошептал Болтун. — Мое дело кончено, и все мои счеты сведены. Прощайте! Я иду ко всем чертям, и мы скоро встретимся там!

Он упал навзничь.

Уактено нагнулся и хотел поднять его. Перед ним лежал безжизненный труп: Болтун уже умер.

— Счастливого пути! — пробормотал бандит. Он вошел в чащу, вырыл яму, положил в нее тело и закопал его. Потом, вернувшись в лагерь, он завернулся в плащ и лег около костра.

— Утро вечера мудренее, — прошептал он. — Завтра решим, что нужно делать.

И он крепко заснул.

Бандиты — ранние птички. Как только взошло солнце, они уже были на ногах и собирались в путь.

Уактено не отказался от своего плана. Он даже решился осуществить его раньше, чем предполагал, и немедленно же напасть на лагерь мексиканцев, чтобы не дать им времени подыскать себе подкрепления, соединившись с живущими в прериях трапперами. Случись это, ему, Уактено, невозможно будет справиться с ними.

Сделав все нужные распоряжения, предводитель отдал приказание трогаться в путь. Бандиты выступили из лагеря на манер индейцев, то есть обернувшись спиною в ту сторону, куда им по-настоящему следовало ехать.

Через некоторое время они остановились и сошли с лошадей. Потом, поручив их нескольким товарищам, они то ползком, как змеи, то перебираясь с ветки на ветку, с дерева на дерево, направились к лагерю мексиканцев.

Глава III

САМОПОЖЕРТВОВАНИЕ

Читатель уже знает, что доктор по просьбе Люции поехал рано утром к Черному Лосю.

Как все ученые, он был очень рассеян.

Таинственное поручение молодой девушки заинтересовало его, и он некоторое время ломал себе голову, стараясь понять, что значили слова, которые он должен был передать трапперу.

Почему Люция так полагается на него? Какую помощь может оказать его друзьям человек, живущий так одиноко и занимающийся исключительно только охотой да ловлей зверей?

Доктор на возражал Люции и тотчас же согласился на ее просьбу только потому, что был глубоко предан генералу и его племяннице. Он не считал ее поручение важным, но не хотел отказать своей больной: молодая девушка, узнав, что он уехал, тотчас же успокоится.

Итак, вполне уверенный, что из его поездки не выйдет никакого толку, доктор, вместо того, чтобы скакать во весь опор к хижине Черного Лося, сошел с лошади, взял ее за повод и стал собирать растения. Через некоторое время он так углубился в свое занятие, что позабыл и о Люции, и о ее поручении.

Часы проходили, а доктора, которому давно уже следовало вернуться, все еще не было.

Между тем в мексиканском лагере кипела работа.

Генерал и капитан устраивали все нужное для того, чтобы отбить атаку.

Но враги не показывались. Ни один подозрительный звук не нарушал глубокой тишины, и мало-помалу мексиканцы пришли к заключению, что это была ложная тревога.

Но Люция не верила этому, и беспокойство ее все увеличивалось. Не спуская глаз, смотрела она в ту сторону, откуда должен был приехать доктор, не понимая, почему он так медлит.

Вдруг ей показалось, что высокая трава колышется как-то странно.

Стояла страшная жара, и не было ни малейшего ветерка. Сожженные солнцем листья деревьев были совершенно неподвижны, а трава почему-то тихо качалась.

И что еще страннее, это легкое, едва заметное движение наблюдалось не везде. Оно мало-помалу приближалось к лагерю, и, по мере того как трава, росшая ближе к нему, начинала колебаться, та, которая была дальше, становилась совершенно неподвижной.

Часовые, стоявшие около окопов, тоже заметили это необыкновенное явление, но не знали, чему приписать его.

Генерал решил выяснить дело. Хоть он сам никогда не бился с индейцами, но не раз слышал о том, как они ведут войны. Ему пришло в голову, что они задумали овладеть лагерем при помощи хитрости.

Но, не желая брать с собой солдат, которых и без того было немного, генерал решил отправиться на рекогносцировку один.

Он подошел к окопам и собирался уже выйти из лагеря, как вдруг кто-то положил ему руку на плечо.

Это был капитан.

— Что вам, мой друг? — спросил генерал, оборачиваясь к нему.

— Я бы желал задать вам один вопрос, генерал, — отвечал Агвилар.

— Говорите.

— Вы уезжаете из лагеря?

— Да.

— На рекогносцировку?

— Совершенно верно.

— Позвольте мне заменить вас.

— Это почему? — с изумлением спросил генерал.

— По очень простой причине. Я — простой офицер и обязан вам всем.

— Ну?

— Если я подвергнусь опасности, это нисколько не помешает успеху вашей экспедиции. Тогда как вы…

— Я?

— Что будет, если убьют вас?

Генерал недоверчиво покачал головой.

— Нужно все предвидеть, генерал, — продолжал Агвилар. — Не забудьте, с какими противниками нам приходится иметь дело.

— Вы правы.

— Итак, если убьют вас, экспедиция кончится ничем и ни один из нас не вернется домой. Вы — наш начальник. Распоряжаетесь вы, а мы только исполняем ваши приказания. Вам нужно остаться в лагере.

Генерал задумался, а потом крепко пожал руку капитану.

— Благодарю вас, — сказал он. — Но я должен взять это дело на себя. Оно настолько серьезно, что я не могу поручить его даже вам.

— Нет, нет, — настаивал капитан. — Вы должны остаться, если не ради нас, то ради вашей племянницы. Что будет с этой слабой, невинной девушкой, если с вами случится несчастье? Она останется одинокой, без покровителя, среди диких племен, населяющих эти прерии. А моя смерть — ничего не значит. У меня нет семьи, и я обязан вам всем. Теперь я могу, наконец, доказать вам свою признательность. Дайте мне возможность отплатить вам за вашу всегдашнюю доброту ко мне.

— Но… — начал было генерал.

— Вы знаете, — горячо перебил его капитан, — что если бы я мог, я с радостью заменил бы вас для донны Люции. Но я еще слишком молод для этого. Позвольте же мне сделать то, что в моих силах — позвольте мне отправиться на рекогносцировку вместо вас!

Генерал, хотя и не совсем охотно, наконец уступил ему, и молодой человек поспешно вышел из лагеря.

Генерал следил за ним глазами до тех пор, пока тот не скрылся из виду, а потом провел рукою по лбу.

— Славный юноша! — прошептал он. — Благородное сердце!

— Не правда ли, дядя! — сказала Люция, незаметно подошедшая к нему.

— Ты была здесь, мое дитя? — спросил генерал, стараясь улыбнуться ей и казаться веселым.

— Да, здесь, и слышала все.

— Ну, а теперь тебе нужно уйти отсюда, а то, пожалуй, индейская пуля попадет в тебя. Пойдем.

Он взял ее за руку и отвел в палатку.

Войдя туда вместе с ней, он нежно поцеловал ее и, попросив не выходить оттуда, вернулся к окопам. Остановившись около них, генерал стал внимательно смотреть вдаль. Что же это не возвращается доктор? Ему уж давно следовало бы быть здесь.

— Его, наверное, захватили индейцы, — прошептал он. — Что, если они уже убили его?

Участвовавший во многих мексиканских войнах, смелый, мужественный Агвилар был, вместе с тем, и очень осторожен.

Отойдя на некоторое расстояние от лагеря, он лег на землю, дополз до большой каменной глыбы и спрятался за нею.

Все было тихо кругом; ничто не выдавало приближения врагов. Капитан довольно долго осматривал местность и хотел уже вернуться в лагерь, думая, что генерал ошибся и пока еще не предвидится никакой опасности, как вдруг шагах в десяти от него выпрыгнула из травы лань и, по-видимому, чем-то страшно испуганная, понеслась дальше.

«Ого! Это довольно подозрительно, — подумал Агвилар. — Посмотрим».

Он вышел из-за скалы и осторожно сделал несколько шагов, внимательно смотря по сторонам.

Трава закачалась. Какие-то люди показались из-за нее и окружили его прежде, чем он успел схватить оружие или добежать до скалы, из-за которой так неосторожно вышел.

— Ну что же? И отлично, — спокойно сказал капитан. — По крайней мере, я знаю теперь, в чем дело.

— Сдавайтесь! — закричал человек, ближе всех стоявший к нему. Это был Уактено.

— Ну нет! — отвечал он. — Для этого нужно еще сначала убить меня.

— Так вас убьют, любезный друг.

— Я и рассчитываю на это, — насмешливо сказал капитан. — Я буду, конечно, защищаться и стрелять; друзья мои услышат выстрелы, и вам не удастся напасть на них врасплох.

Агвилар проговорил это так спокойно, что бандиты задумались.

— Да, ваша идея недурна, — усмехнувшись, отвечал Уактено. — Но ведь вас можно убить и так, что не будет ни криков, ни выстрелов. Таким образом, вы не достигнете своей цели.

— Кто знает? — сказал Агвилар.

И в то же мгновение он сделал огромный прыжок назад, свалил двух разбойников и быстро побежал в ту сторону, где был лагерь.

Бандиты на минуту растерялись, а потом бросились за ним в погоню.

В продолжение некоторого времени расстояние между ними и Агвиларом не уменьшалось: бандиты не могли бежать быстро, так как им приходилось принимать всевозможные предосторожности для того, чтобы их не заметили мексиканские часовые.

Когда капитан был уже настолько близко от лагеря, что там могли услыхать его голос, он остановился перевести дух и оглянулся назад. Бандиты воспользовались этой минутной остановкой и бросились к нему. Расстояние между ним и его преследователями значительно уменьшилось.

Что же ему теперь делать? Ведь до лагеря ни в каком случае не удастся добежать.

Но Агвилар колебался не больше мгновения. О чем тут думать? У него все-таки есть выход. Он умрет, но умрет, как солдат и, погибая, спасет тех, за кого готов был пожертвовать жизнью.

Прислонившись к дереву, капитан положил около себя нож, вынул из-за пояса пистолеты и, обернувшись к бандитам, которые быстро приблизились к нему, закричал, насколько мог громче:

— Берегитесь! Берегитесь! Враги около лагеря!

Потом он хладнокровно прицелился — у него было четыре двуствольных пистолета — и стал убивать бандитов одного за другим, крича после каждого выстрела:

— Враги здесь! Они хотят окружить лагерь! Берегитесь!

Разбойники пришли в страшную ярость и, уже не думая ни о каких предосторожностях, бросились к нему.

Началась жестокая схватка. Одному человеку приходилось защищаться против двадцати, и число их не уменьшалось, так как на место каждого убитого бандита тотчас же являлся другой.

Капитан решил пожертвовать жизнью, но хотел продать се как можно дороже.

Мы уже говорили, что после каждого выстрела, после каждого удара ножа, он кричал, предостерегая своих друзей. Мексиканцы услышали его и стали стрелять в бандитов, которые уже не скрывались, раздраженные мужеством человека, своей грудью преграждавшего им путь.

Наконец капитан упал на колени. Разбойники, толкая друг друга, кинулись к нему: каждому хотелось убить его.

Такой неравный бой не мог, конечно, продолжаться долго.

Капитан погиб, но за его смерть заплатили двенадцать убитых им бандитов.

— Гм! — пробормотал Уактено, унимая кровь, лившуюся у него из раны на груди, и с изумлением смотря на тело врага. — Это был смелый, мужественный человек! Если и остальные похожи на него, нам трудно будет справиться с ними. Ну! — крикнул он, обращаясь к своим товарищам. — Неужели же мы позволим, чтобы в нас стреляли, как в голубей? На приступ, друзья! С Богом!

— На приступ! На приступ! — заревели бандиты и, потрясая оружием, стали взбираться на холм.

А мексиканцы, видевшие геройскую смерть Агвилара, приготовились отомстить за него.

Глава IV

ДОКТОР

В то время как разыгрывалась эта ужасная сцена, доктор спокойно собирал растения. Достойный ученый, как мы уже говорили, совершенно погрузился в свое занятие и забыл обо всем на свете.

Наконец, набрав огромный пук самых драгоценных, по его мнению, растений, он уселся под деревом и, вынув из ягдташа несколько сухарей, принялся за завтрак и стал разбирать найденные сокровища.

Довольно долго уже занимался он их классификацией, испытывая при этом то невыразимое наслаждение, которое доступно только ученым и совершенно непонятно профанам. Вдруг что-то заслонило солнце, и тень упала на растения, лежавшие у него на коленях.

Он поднял голову.

Около дерева стоял человек, опираясь на длинное ружье.

Это был Черный Лось.

— Эге! — сказал он, насмешливо поглядывая на доктора. — Увидев, что трава колышется, я подумал, что в чащу забралась косуля, и чуть-чуть не выстрелил в вас.

— Черт возьми! — воскликнул испуганный доктор. — В другой раз будьте, пожалуйста, поосторожнее. Вы могли бы убить меня!

— Но ведь этого не случилось, — отвечал, засмеявшись, охотник. — Я вовремя увидел свою ошибку.

— Слава Богу! — сказал доктор и, заметив какое-то редкое растение, нагнулся и сорвал его.

— Что же вы тут делаете? — снова спросил Черный Лось.

— Вы видите сами.

— Я вижу, что вы вырываете сорные травы. А зачем, Бог весть!

— О, невежество, — пробормотал доктор и прибавил снисходительным, но вместе с тем несколько презрительным тоном, свойственным ученикам Эскулапа. — Я собираю растения, мой друг, и классифицирую их. В этих прериях очень богатая флора. Я открыл три новых вида Rubia cretacea, род которого принадлежит к Rubiaceae(7).

— А! — воскликнул охотник, вытаращив глаза и едва удерживаясь от смеха. — Так вы нашли три новых вида… чего бишь?

— Rubia cretacea, любезный друг, — кратко отвечал доктор.

— Каково?

— Да, по меньшей мере три, а может быть, и четыре.

— Ого! И это принесет какую-нибудь пользу?

— Какую-нибудь?! — воскликнул возмущенный доктор.

— Не сердитесь, ведь я решительно ничего не понимаю в этом.

— Верно, — сказал ученый, смягченный смиренным тоном Черного Лося. — Вам, конечно, трудно понять громадную пользу труда ученого, двигающего вперед науку.

— Так, так! И вы приехали в прерии только для того, чтобы рвать траву?

— Только для этого.

Черный Лось с изумлением взглянул на него. Он не мог представить себе, чтобы человек в здравом уме согласился выносить всевозможные лишения и даже опасности из-за того, чтобы набрать несколько ни на что не годных растений. Ему пришло в голову, что доктор сумасшедший. Он с состраданием посмотрел на него, покачал головой и вскинул ружье на плечо.

— Да, да, вы правы, любезный друг, — сказал он тем кротким тоном, каким говорят с безумными и детьми. — Рвите себе на здоровье траву. Это не повредит никому, так как ее здесь очень много. До свидания, желаю вам успеха!

Он свистнул собакам и пошел было, но тотчас же вернулся.

— Мне бы хотелось задать вам еще один вопрос, — сказал он доктору, который уже снова погрузился в свое занятие.

— Что такое?

— Как поживает молодая девушка, заезжавшая в мою хижину со своим дядей? Надеюсь, она здорова. Я глубоко интересуюсь ею и принимаю в ней большое участие.

Доктор вскочил и хлопнул себя по лбу.

— Ах, я осел! — воскликнул он. — Ведь я совсем забыл!

— Забыли что?

— И всегда-то со мной так! — пробормотал доктор. — Хорошо еще, что беда не велика и ее легко поправить, потому что вы здесь.

— О какой беде говорите вы? — спросил с некоторым беспокойством Черный Лось.

— Наука так поглощает меня, — спокойно продолжал доктор, — что во время занятий я забываю даже о еде и питье. Что же мудреного, если у меня вылетают из головы поручения, которые дают мне?

— К делу! К делу! — нетерпеливо сказал охотник.

— Дело очень просто. Сегодня, с восходом солнца, я выехал из лагеря с тем, чтобы повидаться с вами. Но по дороге мне попадалось столько редких растений, что я сошел с лошади и стал собирать их. А потом я совсем забыл о поручении, которое должен был передать вам. Даже увидев вас, я не вспомнил о нем.

— Так вы выехали из лагеря с восходом солнца?

— Да.

— А знаете, который теперь час?

Доктор взглянул на солнце.

— Около трех, — сказал он. — Но это ничего не значит. Я передам вам поручение донны Люции, и все уладится.

— Дай Бог, чтобы ваша забывчивость не привела к какому-нибудь ужасному несчастью! — воскликнул Черный Лось.

— Что вы хотите сказать?

— Скоро узнаете. Может быть, я и ошибаюсь. Говорите же.

— Донна Люция просила меня передать вам…

— Значит, она сама послала вас ко мне?

— Сама.

— В лагере случилось что-нибудь особенное?

— Да, да! Это, пожалуй, окажется серьезнее, чем я думал. Вот в чем дело. Ночью один из наших проводников…

— Болтун?

— Он самый. Вы знаете его?

— Знаю. Что же дальше?

— Как кажется, этот человек сговаривался с каким-то другим негодяем предать наш лагерь, должно быть, индейцам. Донна Люция случайно услышала их разговор и, когда они проходили мимо нее, выстрелила в них в упор из двух пистолетов.

— И убила их?

— Одного — да. Но другой, хоть и тяжело раненый, успел скрыться.

— Кто же из них спасся?

— Болтун.

— А потом?

— Потом донна Люция взяла с меня обещание повидаться с вами и сказать вам… — доктор замялся, — сказать вам…

— Черный Лось, час настал! — прервал его охотник.

— Именно так! — отвечал, радостно потирая руки, доктор. — У меня так и вертелись эти слова на языке, но я никак не мог припомнить их. Поручение донны Люции показалось мне очень странным. Не объясните ли вы мне, в чем тут дело?

Охотник нагнулся к нему и схватил его за руку. Лицо его исказилось от гнева, глаза сверкали.

— Жалкий глупец! — воскликнул он. — Почему же вы не поспешили как можно скорее повидаться со мной? Вы теряли время на разный вздор и погубили из-за этого ваших друзей. Они могут умереть, и вы будете виновником их смерти!

— Возможно ли это? — закричал пораженный ужасом доктор, нисколько не обижаясь на то, что Черный Лось довольно бесцеремонно тряс его и говорил с ним далеко не любезно.

— Вам дали поручение, от которого зависела жизнь стольких людей, — продолжал охотник, — а вы… О, жалкий, безумный человек! Что же теперь делать? Может быть, уже слишком поздно!

— Не говорите, не говорите так! — горячо сказал доктор. — Я не перенесу этого! Я умру с отчаяния!

Он закрыл лицо руками и зарыдал.

Черному Лосю пришлось успокаивать его.

— Мужайтесь, любезный друг, — мягко проговорил он. — Черт возьми! Очень возможно, что еще не все потеряно!

— О, если я буду причиной такого несчастья, я не переживу этого!

— Ну, сделанного не поправишь, — продолжал Черный Лось. — Постараемся помочь делу, насколько можем. Через несколько часов я соберу человек тридцать лучших стрелков прерий.

— И вы их спасете? Не правда ли?

— По крайней мере, я сделаю все, что могу. Надеюсь, что с Божьей помощью мне удастся спасти их.

— О, да услышит вас Небо!

— Аминь! — сказал охотник и набожно перекрестился. — А теперь выслушайте меня. Вы вернетесь в лагерь.

— Я отправлюсь сию же минуту.

— Но, конечно, уже не станете рвать цветов и травы? Ведь так?

— Клянусь вам! Да будет проклят час, когда я стал собирать растения! — воскликнул с комическим отчаянием доктор.

— Отлично. Успокойте донну Люцию, посоветуйте ее дяде получше охранять лагерь и защищаться изо всех сил в случае атаки. Скажите, что друзья скоро придут к ним на помощь.

— Я передам им все.

— Так садитесь на лошадь и галопом поезжайте в лагерь.

— А что же будете делать вы?

— Не беспокойтесь, у меня найдется дело. Постарайтесь только добраться как можно скорее до лагеря.

— Не пройдет и часа, как я буду там.

— Так до свидания, и желаю вам успеха. А главное, не приходите в отчаяние!

Черный Лось выпустил поводья лошади, на которую вскочил ученый, и тот поскакал во весь опор, несмотря на то, что был плохим наездником и рисковал каждую минуту свалиться с седла.

Охотник посмотрел ему вслед и, повернувшись, быстро вошел в лес.

Минут через десять ему встретился Эусебио. Он ехал, поддерживая лежащую без чувств Хесуситу.

Черный Лось был очень доволен этой встречей. Он стал расспрашивать старика о Чистом Сердце, и тот рассказал ему все, что произошло в лагере команчей.

Потом они оба отправились в хижину Черного Лося, решив поместить там на время мать своего друга.

Глава V

СОЮЗ

Теперь нам приходится снова вернуться к Чистому Сердцу.

Выйдя из лагеря команчей, охотник пошел прямо, не обращая внимания на бесчисленные, прорезывающие прерию тропинки. Минут через десять он остановился, оперся на свое ружье, внимательно осмотрелся по сторонам и некоторое время прислушивался к тем бесчисленным звукам, значение которых поймет только человек, долго живший в прериях. Потом он крикнул три раза, подражая стрекотанью сороки с таким искусством, что эти птицы, скрытые в густой зелени деревьев, тотчас же откликнулись ему.

Не успел еще замереть последний крик его, как лес, до того безмолвный, вдруг ожил, как бы по волшебству.

Из кустов и травы поднялись люди со смелыми, энергичными лицами, в живописных охотничьих костюмах, и окружили Чистое Сердце.

Прежде всего он увидел Черного Лося и Эусебио, которые стояли к нему ближе, чем остальные.

— Я понимаю, зачем вы пришли сюда, друзья, — сказал он, крепко пожимая им руки. — Благодарю вас от всей души. Но, слава Богу, мне не понадобится ваша помощь.

— Тем лучше, — отвечал Черный Лось.

— Значит, вам удалось вырваться из рук этих проклятых краснокожих? — спросил Эусебио.

— Не отзывайтесь дурно о команчах, — отвечал, улыбаясь, Чистое Сердце. — Теперь они мои братья.

— Неужели вы говорите серьезно? — воскликнул Черный Лось. — Разве вы заключили с ними мир?

— Да, мы теперь друзья, и мне бы хотелось, чтобы и вы все помирились с ними.

— Клянусь честью, это пришлось как нельзя более кстати, — сказал Черный Лось. — Так как вы теперь свободны, мы можем заняться другими лицами, которые находятся в страшной опасности и нуждаются в нашей помощи.

— Что вы хотите сказать? — с любопытством спросил Чистое Сердце.

— Я хочу сказать, что лагерь путешественников, которых вы спасли во время последнего пожара в прериях, окружен в настоящую минуту шайкой бандитов. Они хотят напасть на него, а может быть, уже и напали.

— Нужно как можно скорее спешить к ним на помощь! — горячо сказал Чистое Сердце: он был не в силах сдержать своего волнения.

— Черт возьми! Мы и хотели помочь им, но сначала решились освободить вас. Вы — наш глава. Без вас дело не пошло бы на лад.

— Благодарю вас, друзья. Но теперь я свободен, и потому ничто не задерживает нас. Едем сию же минуту!

— Постойте! — возразил Черный Лось. — Не забудьте, что у нас очень опасные противники. Когда бандиты знают, что им не дадут пощады, они бьются как тигры. Будь нас больше, мы могли бы вернее рассчитывать на успех.

— Без сомнения. Но что же вы хотите этим сказать?

— Так как вы помирились с краснокожими, то они могли бы…

— Вы правы, Черный Лось, — прервал его Чистое Сердце. — Эта мысль не пришла мне в голову. Команчи будут рады случаю выказать свою храбрость и с удовольствием помогут нам. Я познакомлю вас с ними.

Всех охотников было человек сорок.

Они опустили ружья в знак мира и пошли за своим предводителем к индейскому лагерю.

— А мать моя? — взволнованно спросил у Эусебио Чистое Сердце.

— Ей не грозит никакой опасности, — отвечал тот. — Она в хижине Черного Лося.

— Как она чувствует себя?

— Она чувствовала бы себя хорошо, если бы не мучилась за вас. Ваша мать живет исключительно только сердцем — физические страдания не действуют на нее. Она уже оправилась после пытки, которой подвергали ее.

— Слава Богу! Но следует как можно скорее успокоить ее насчет меня. Где ваша лошадь?

— Спрятана недалеко отсюда.

— Садитесь на нее и уезжайте к моей матери. Расскажите ей все и отправляйтесь вместе с ней в пещеру около реки. Там она будет в полной безопасности. Останьтесь с ней и не покидайте ее. Вам легко будет найти пещеру; она лежит недалеко от утеса Мертвого Бизона. Когда подъедете к нему, спустите собак — я не возьму их с собой. Они знают дорогу и проведут вас туда. Поняли вы меня?

— Вполне.

— Так уезжайте сейчас же. В лагере индейцев вы совсем не нужны, а матери моей необходимы.

— Я еду.

— Прощайте!

— До свидания!

Эусебио подозвал ищеек, связал их в одну свору и, пожав руку Чистому Сердцу, поехал направо, в лес; а охотники вышли на лужайку, на которой был разбит лагерь команчей.

Индейцы стояли полукругом около своих вождей. Чтобы выказать уважение своим гостям, они оделись в самые лучшие костюмы.

Чистое Сердце велел своему отряду остановиться и пошел вперед один, развернув шкуру бизона и махая ею в знак мира.

Орлиная Голова, тоже размахивая бизоньей шкурой, выступил из группы вождей и пошел к нему навстречу.

Остановившись в трех шагах друг от друга, они некоторое время не говорили ни слова.

— Владыка жизни видит наши сердца, — начал наконец Чистое Сердце. — Он знает, что слова, которые произносят наши уста, правдивы. Белые охотники пришли навестить своих краснокожих братьев.

— Добро пожаловать! — отвечал, любезно поклонившись, Орлиная Голова.

Он произнес эти слова с тем достоинством и величием, каким отличаются все индейские вожди.

Со всех сторон раздались восторженные восклицания, и охотники и команчи разрядили свои ружья, выстрелив в воздух.

Все церемонии кончились; оба отряда сошлись и соединились вместе.

Между тем Чистое Сердце, не желая терять ни минуты, решил тотчас же переговорить с Орлиной Головой. Он отозвал его в сторону, рассказал ему откровенно все, что узнал от Черного Лося, и попросил его помощи.

Вождь улыбнулся.

— Желание моего брата будет исполнено, — отвечал он. — Пусть он подождет немного.

Орлиная Голова отошел от охотника и присоединился к другим вождям.

Через несколько минут главные вожди уже собрались на совет.

Предложение Чистого Сердца было принято и одобрено всеми. Девяносто лучших воинов под начальством Орлиной Головы должны были присоединиться к охотникам и помочь им в их предприятии.

Союзникам следовало выступить с заходом солнца, чтобы застать врагов врасплох.

Команчи отвечали восторженными криками на это решение вождей.

Началась пляска великой войны, которая сопровождалась обычными в таких случаях церемониями, причем воины пели хором:

«Wabimdam Githee Manitoo, agarmissey hapitch neatissum!»[6] Когда солнце зашло, Орлиная Голова, зная, с какими опасными врагами им приходится иметь дело, выбрал двадцать лучших воинов, на которых мог вполне положиться, послал их вперед как разведчиков, и велел им захватить с собою бересты, чтобы на случай тревоги тотчас же разложить костер.

Потом он осмотрел оружие своих воинов и сделал знак трогаться в путь.

Команчи и охотники вышли из лагеря и, по обычаю туземцев, пошли гуськом, под предводительством своих вождей. Все неучаствующие в походе горячо пожелали им успеха и проводили их до опушки леса.

Весь отряд состоял из ста тридцати смелых, прекрасно вооруженных воинов. Ими предводительствовали вожди, которых не могло остановить никакое препятствие, которым не была страшна никакая опасность.

Ночь была очень темна. Тяжелые облака тихо плыли по небу, и из-за них только изредка проглядывала луна. Тогда бледный свет ее разливался по прерии и придавал всему окружающему какой-то призрачный вид.

Ветер дул порывами, глухо и жалобно завывая в лощинах.

Воины неслышно продвигались вперед и казались выходцами из могил. Они как будто спешили воспользоваться покровом темноты и совершить какое-то ужасное, преступное дело.

В полночь отдан был приказ остановиться.

Нужно было подождать разведчиков.

Каждый завернулся насколько мог лучше и лег там, где стоял, чтобы при первом же сигнале тронуться в путь.

Костров не зажигали.

Когда индейцы выступают в поход и посылают разведчиков, они вполне полагаются на них и обходятся без караульных.

Так прошло часа два.

До лагеря мексиканцев было не больше трех миль; но вожди не хотели подходить к нему, не получив сначала всех нужных сведений. Главный вопрос состоял в том, свободна ли дорога. Если же на пути находятся враги, разведчики должны были узнать их число и расположение лагеря.

В ту же минуту, когда глубоко взволнованный и непомнивший себя от нетерпения Чистое Сердце уже собирался отправиться на рекогносцировку сам, послышался легкий, едва заметный шорох. Он постепенно увеличивался, и наконец два человека показались из-за кустов.

Один из них был разведчик команчей, другой — доктор.

Несчастный ученый имел самый жалкий вид. Он потерял свой парик; одежда его была вся в лохмотьях, на бледном лице застыло выражение смертельного ужаса.

Подойдя к Чистому Сердцу и Черному Лосю, доктор пошатнулся и упал на землю.

Он был без чувств.

Глава VI

ПОСЛЕДНИЙ ПРИСТУП

Стоя за окопами, солдаты мужественно отражали бросившихся на приступ бандитов.

Глубоко опечаленный смертью Агвилара, генерал, знавший, с какими беспощадными врагами ему придется иметь дело, решил защищаться до последней крайности и лучше умереть, чем попасть им в руки.

Всех мексиканцев, считая в том числе и проводников, на помощь которых нельзя было особенно полагаться, было семнадцать человек мужчин и женщин.

Бандитов было по меньшей мере тридцать.

Таким образом, значительный перевес был на стороне осаждающих. Но благодаря почти неприступной позиции лагеря, расположенного на вершине утеса, эта неравномерность несколько сглаживалась.

Уактено прекрасно понимал всю трудность атаки, на которую решился. Вначале, задумывая напасть на мексиканцев, он рассчитывал застигнуть их врасплох и, главным образом, надеялся на помощь Болтуна. Теперь же, со смертью проводника, его план рушился, и обстоятельства переменились. По-настоящему, ему следовало бы отступить и подождать более благоприятного случая; но он был так раздражен мужественной защитой капитана Агвилара, уничтожившего значительную часть его небольшого отряда, что, несмотря на риск, решился идти на приступ.

Но когда первые минуты возбуждения прошли, когда он увидел, что его товарищи падают один за другим, не подвигаясь ни на шаг вперед, он решился, не отказываясь от своего намерения, несколько изменить план атаки. Ночью, в темноте, ему легче будет справиться с путешественниками; а если и это не удастся, он принудит их к сдаче голодом.

Уактено был уверен, что мексиканцам нечего рассчитывать на помощь. В прериях нет никого, кроме индейцев, ненавидящих белых, да трапперов и охотников, которые и не подумают вмешаться в дело, не касающееся их лично.

Обдумав этот новый план, Уактено решил немедленно же привести его в исполнение.

Он оглянулся по сторонам. Несмотря на мужество бандитов, несмотря на все их усилия взобраться на холм, — это не удавалось им. Они оставались все на том же месте.

Как только один из них выходил из-за прикрытия, пуля мексиканцев настигала его, и он падал в ров.

Уактено дал сигнал прекратить битву.

В то же мгновение все смолкло.

Местность, где за минуту перед тем раздавались дикие крики и вопли, где гремели выстрелы — погрузилась в глубокую тишину.

Люди перестали истреблять друг друга; на смену им явились хищные птицы.

Целыми стаями носились они над трупами, с пронзительными криками опускались на них и жадно бросались на добычу. Мексиканцы с ужасом смотрели на эту страшную картину, но не решались выйти из лагеря.

Бандиты скрылись в лощине, недоступной для выстрелов из лагеря, и сосчитали свои потери.

Они были громадны: из сорока человек осталось в живых только девятнадцать.

Меньше чем за час они потеряли больше половины своего отряда!

У мексиканцев, кроме капитана Агвилара, не было ни убитых, ни раненых.

Бандиты стали совещаться.

Большинство настаивало на отступлении. Нужно отказать от задуманного предприятия: оно слишком рискованно и опасно.

Уактено упал духом еще больше, чем его товарищи; но, несмотря на это, ни за что не хотел отказаться от своего плана. Он не думал о деньгах и драгоценностях, которые могли достаться ему, если бы он завладел лагерем. Будь дело только в этом, он, ни на минуту не задумываясь, дал бы приказ к отступлению. Но у него была другая, более важная причина для нападения, и поэтому он решился повторить попытку, чего бы это ни стоило и к каким бы последствиям ни привело.

Люция была тем сокровищем, которого он добивался. Он безумно любил ее и еще в Мексике спас из рук своих бандитов.

С тех пор он следовал за отрядом генерала шаг за шагом, ища случая похитить ее. Он готов был пойти на все, лишь бы овладеть ею. Никакая жертва не пугала его, никакое затруднение не могло остановить, никакая опасность не казалась страшной.

А потому он употребил все силы, чтобы убедить бандитов согласиться на новый приступ. Страсть сделала его красноречивым. Он старался ободрить их, уговаривал не отступать, сделать еще одну, последнюю попытку и напасть еще раз на лагерь мексиканцев.

Довольно трудно ему было уговорить их. Как и всегда бывает во время приступа, больше всего пострадали самые смелые и решительные люди: все они были убиты. Те же, которые остались, не хотели подвергать опасности свою жизнь.

Наконец, при помощи убеждений и угроз, ему все-таки удалось добиться их согласия. Они обещали ему остаться и попытаться ночью напасть на лагерь.

Когда совещание закончилось, Уактено велел бандитам скрыться как можно лучше и не трогаться с места, что бы ни вздумали делать мексиканцы.

Он надеялся ввести путешественников в заблуждение. Не видя и не слыша бандитов, они, может быть, подумают, что те, испуганные своими потерями и неприступным положением лагеря, решились отступить и ушли.

Этот план был довольно ловок и, отчасти, привел к тем последствиям, которых ждал Уактено.

Солнце уже заходило. Красноватый отблеск заката горел на вершинах деревьев и скал, и легкий ветерок освежал воздух.

Глубокая тишина нарушалась только криками хищных птиц. Они сидели на трупах, жадно рвали куски мяса и отнимали их друг у друга.

С сокрушенным сердцем смотрел генерал на этот страшный пир. Неужели же и капитан Агвилар, спасший их всех, умерший такой геройской смертью, подвергнется такой же участи? Нет, этого невозможно допустить! Генерал решился перенести в лагерь тело капитана и похоронить его. По крайней мере, он хоть не оставит без погребения, на съедение хищным птицам, тело человека, так самоотверженно спасшего их ценой своей жизни!

Донна Люция не осмелилась восставать против этого плана, хотя и понимала, какой опасности подвергается ее дядя.

Генерал выбрал четверых самых смелых и решительных солдат, вышел с ними из лагеря и повел их к тому месту, где лежало тело несчастного капитана.

Оставшиеся за окопами солдаты внимательно осматривались по сторонам, готовые, в случае опасности, тотчас же броситься на помощь своим товарищам.

Бандиты, скрывшись в расщелинах утеса, тоже следили за ними, но не трогались с места.

Таким образом, генерал мог беспрепятственно исполнить то, что считал своим долгом.

Тело капитана не трудно было найти.

Он полулежал у основания дерева, с пистолетом в одной руки и ножом в другой. Голова его была гордо приподнята, а на губах застыла улыбка. Казалось, и после смерти он еще вызывал на бой своих врагов.

Все тело его было покрыто ранами; но генерал с радостью заметил, что, по какой-то странной случайности, птицы не тронули его.

Солдаты скрестили ружья, положили на них труп и быстро пошли по направлению к лагерю.

Генерал следовал за ними, осматриваясь по сторонам и внимательно вглядываясь в чащу.

Нигде не видно было ни души, и все кругом было тихо. Бандиты исчезли, оставив после себя только груду трупов.

Генерал облегченно вздохнул. Должно быть, враги действительно ушли, убедившись, что попытка их не приведет ни к чему.

Стало темнеть — наступала ночь. Все, бывшие в лагере, тревожно смотрели на солдат, несших тело своего капитана. Никто не заметил темных фигур, которые неслышно скользили по утесам и, подойдя довольно близко к окопам, скрылись в засаде.

Генерал велел положить труп на наскоро приготовленную постель и, взяв заступ, захотел сам вырыть могилу для несчастного молодого человека.

Солдаты стали кругом, опираясь на свои ружья. Генерал снял шляпу, взял молитвенник и громко прочитал похоронную службу.

Было что-то величественное в этой простой, но торжественной церемонии, происходившей в такой пустынной местности, посреди величественной природы, перед лицом Бога. Тысячи неясных звуков носились по прерии: казалось, какие-то таинственные голоса тоже шептали молитвы за умершего.

Высокий седой старик набожно, с глубоким чувством отдавал последний долг молодому человеку, почти юноше, который всего несколько часов тому назад был полон жизни и сил. Кругом него печально стояли солдаты. Хотя им, среди окружающих их опасностей, грозила та же участь, они спокойно, безропотно полагались на волю Божию и горячо молились за умершего. И эта молитва, поднимаясь к небу вместе с жалобными стонами вечернего ветерка, пробегающего по веткам деревьев, напоминала первые века христианства, когда угнетенные, преследуемые последователи Христа вынуждены были удалиться в пустыни, чтобы быть ближе к Богу.

Генерал закрыл книгу.

Все присутствующие простились с умершим. Потом его завернули в плащ, опустили в могилу, положили рядом с ним оружие и засыпали землей.

Только небольшая насыпь указывала на то место, где лежало тело человека, самоотверженно спасшего ценою своей жизни тех, кому он был так безгранично предан.

Солдаты разошлись, поклявшись отомстить за убитого или умереть так же, как умер он.

Наступила ночь.

Генерал обошел кругом лагеря и, убедившись, что часовые стоят на своих постах, простился с Люцией и лег около входа в палатку.

Прошло еще часа три.

Вдруг какие-то тени показались около окопов и неслышно пробрались в лагерь. И прежде чем часовые успели крикнуть и поднять тревогу, они были уже убиты.

Бандиты захватили лагерь мексиканцев, и в ту же минуту начались убийства и грабеж!

Глава VII

БИТВА

С диким воем, потрясая оружием, ворвались бандиты в лагерь.

Завладев им, Уактено предоставил своим товарищам грабить все, что им захочется, и убивать кого угодно. Не обращая на них никакого внимания, он бросился к палатке.

У входа в нее стояло семь или восемь солдат и генерал. Он приготовился защищать свою племянницу и решился скорее умереть, чем позволить бандитам дотронуться до нее.

Увидав старика, державшего в одной руке пистолет, а в другой шпагу, Уактено остановился.

Но нерешительность его продолжалась не больше мгновения. Он подозвал к себе человек двенадцать товарищей и поднял клинок.

— Пропустите нас! — крикнул он.

— Попробуй пройти! — хладнокровно отвечал генерал. Они бросились друг на друга; бандиты и солдаты последовали их примеру.

Начался страшный, беспощадный бой. Так бьются люди, уверенные, что не дождутся ни жалости, ни сострадания от своих противников.

Каждый думал только о том, чтобы нанести смертельный удар, не делал никакой попытки защищаться и готов был с радостью умереть, лишь бы убить побольше врагов.

Даже смертельно раненые старались приподняться и вонзали кинжалы в тех, кто еще бился.

Эта жесткая схватка не могла продолжаться долго. Все солдаты были перебиты. Наконец упал и генерал. Уактено тотчас же связал его своим поясом.

У предводителя бандитов были свои причины щадить дядю донны Люции. Он даже старался защитить его во время битвы и не раз отклонял от него удары бандитов.

Благодаря этому, генерал получил только несколько самых легких ран.

Уактено хотел взять его живым и сумел это сделать.

Бандиты одержали победу, но она обошлась им очень дорого: половина их товарищей была убита.

Негр генерала Юпитер защищался так отчаянно, что с ним довольно долго не могли справиться. Схватив огромную дубину, сделанную из ствола молодого дерева, он беспощадно колотил ею тех, кто отваживался подходить слишком близко к его оружию, которым он владел с замечательным искусством.

Наконец на него накинули лассо и, полузадушенного, свалили на землю. Один из бандитов хотел покончить с ним, но предводитель не велел убивать его.

Связав генерала, Уактено радостно вскрикнул и, даже не перевязав своих ран, из которых лилась кровь, перепрыгнул через распростертое тело бессильного врага и бросился в палатку.

Она была пуста.

Люция исчезла!

Уактено остановился, как вкопанный.

Куда же девалась молодая девушка?

В этой маленькой палатке, почти без мебели, положительно негде было спрятаться.

Судя по смятой постели, видно было, что Люция спала в то время, как бандиты ворвались в лагерь.

Она исчезла, как дух, не оставив после себя никаких следов.

Каким же образом удалось ей уйти, когда лагерь был окружен сразу со всех сторон.

Уактено не понимал этого.

Такая молоденькая девушка, внезапно проснувшись от криков и выстрелов, должна была бы потеряться. А между тем она с необыкновенной смелостью и присутствием духа, по-видимому, решилась бежать. Но как же прошла она незамеченной? Ведь победители прежде всего поспешили занять все выходы.

Тщетно старался Уактено разрешить эту загадку: она была ему не по силам.

Он еще раз внимательно осмотрел палатку и отодвинул вьюки, за которыми могла бы спрятаться Люция. Ее не было нигде!

Убедившись, что молодой девушки нет здесь, и он только понапрасну теряет время, Уактено выбежал из палатки и стал бродить по лагерю, внимательно оглядываясь по сторонам. Если Люции каким-то чудом удалось убежать, ему будет не трудно найти ее. Куда денется она одна ночью, не зная дороги?

Между тем грабеж продолжался, и бандиты необыкновенно быстро справлялись с этим делом. Они, очевидно, привыкли к нему.

Наконец, захватив все, что было можно, победители проткнули кинжалами мехи с вином и стали пить. После убийства и грабежа началась оргия!

Вдруг громкий, пронзительный крик раздался недалеко от разбойников, и пули засвистели около них.

Они вскочили и схватили оружие.

В ту же минуту около лагеря появились индейцы. Как ягуары, прыгали они через вьюки, а за ними следовали охотники под предводительством Чистого Сердца, Весельчака и Черного Лося.

Бандиты очутились в критическом положении.

Уактено опомнился при виде опасности, грозившей его людям, и прекратил свои поиски. Собрав около себя бандитов, он велел захватить им двух пленников — генерала и негра — и затем отступать как можно скорее и разойтись в разные стороны, чтобы легче избежать преследования врагов.

Бандиты дали залп по осаждающим и в ту же минуту рассеялись и исчезли в темноте.

Уактено ушел последним и даже теперь, скользя между утесами, продолжал внимательно осматриваться, отыскивая следы Люции. Их не было нигде!

Страшно раздраженный своей неудачей, предводитель бандитов вынужден был уйти; но он не отказался от своего намерения и задумывал новые ужасные планы.

Как только Чистое Сердце узнал от доктора о нападении на лагерь мексиканцев, он решил тотчас же идти к ним на помощь.

Но, несмотря на то, что охотники и команчи шли очень быстро, они явились слишком поздно.

Когда бандиты обратились в бегство, Орлиная Голова и его воины бросились за ними в погоню.

Оставшись в лагере один со своими охотниками, Чистое Сердце велел прежде всего обыскать кусты и высокую траву.

Во время этого осмотра охотники нашли Фебею, молоденькую служанку Люции, и двух солдат, спрятавшихся в дупле дерева. Эти несчастные были до того перепуганы, что Черный Лось и его товарищи не в силах были успокоить и ободрить их.

Они воображали, что попали в руки бандитов, и Чистому Сердцу только с большим трудом удалось убедить их, что он и его охотники не враги, а друзья, спешившие на помощь осажденным, но, к несчастью, пришедшие слишком поздно.

Увидев, что они несколько пришли в себя, Чистое Сердце вошел вместе с ними в палатку и попросил их передать ему вкратце, как было дело.

Когда Фебея узнала, кто был предводителем охотников и поняла, что опасности нет, она успокоилась и начала рассказывать обо всем происшедшем. Через несколько минут Чистое Сердце уже знал все.

— Итак, капитан Агвилар убит? — сказал он.

— Да, убит, — отвечала Фебея, вздохнув.

— А генерал?

— Генерал долго бился и защищался, как лев. Наконец он упал.

— Он умер? — спросил глубоко взволнованный Чистое Сердце.

— Нет, нет! — поспешно отвечала Фебея. — Он только ранен. Я видела, как его унесли. Мне даже кажется, что его раны не опасны; разбойники щадили его во время схватки.

— Слава Богу! — сказал охотник и задумчиво опустил голову. — А ваша молоденькая госпожа? Где она? — прибавил он несколько нерешительно, дрожащим от волнения голосом.

— Вы спрашиваете про донну Люцию?

— Да, про нее. Как бы я был счастлив, если бы узнал, что с ней не случилось ничего дурного, что она находится в безопасности!

— Ей и не грозит никакой опасности, потому что она здесь, около вас, — проговорил нежный музыкальный голос.

И Люция, еще бледная после пережитых волнений, но спокойная, подошла к нему. Она улыбалась, глаза ее блестели.

Все присутствующие были поражены при таком неожиданном появлении молодой девушки.

— О, благодарю Тебя, Боже! — воскликнул Чистое Сердце. — Значит, мы все-таки пришли вовремя!

— Да, вовремя, — отвечала она, и глаза ее затуманились, а лицо стало грустно. — Теперь, когда судьба лишила меня человека, заменявшего мне отца, я прошу вашего покровительства, кабальеро.

— И я сделаю для вас все, что в моих силах, — горячо отвечал Чистое Сердце. — О вашем дяде не беспокойтесь. Я верну его вам, хотя бы мне пришлось заплатить за это жизнью. Вы знаете, что я предан вам — и не с нынешнего только дня.

Когда прошли первые минуты волнения, всем захотелось узнать, каким образом удалось девушке спастись от бандитов.

Рассказ Люции был очень прост.

Она легла в постель не раздеваясь, но не спала. Какая-то смутная тревога овладела ею и мешала ей заснуть. Она предчувствовала, что случится какое-нибудь несчастье.

Услышав крики бандитов, она тотчас же вскочила и поняла, что о бегстве нечего и думать.

Испуганно оглядевшись по сторонам, она заметила, что с гамака спускалось несколько брошенных на него одежд.

Тогда счастливая мысль пришла ей в голову. Должно быть, ей внушило ее само Небо.

Не дотрагиваясь до одежд и оставив их в таком же беспорядке, как они были, она проскользнула под них и забилась на дно гамака.

Бог помог ей. Предводитель бандитов искал ее всюду, но ему не пришло в голову осмотреть гамак: он думал, что там нет никого.

Когда он ушел, она продолжала лежать еще с час, испытывая невыразимые мучения.

Прибытие охотников и голос Чистого Сердца — она узнала его — ободрили ее, и она вышла из гамака.

Охотники пришли в восторг от ее рассказа и осыпали ее похвалами. Если она спаслась, то только благодаря своему мужеству и присутствию духа.

Когда Чистое Сердце осмотрел лагерь и привел его в некоторый порядок, он снова пришел к Люции.

— Скоро уже наступит утро, — сказал он. — Отдохните после этой страшной ночи и постарайтесь заснуть, а потом я отвезу вас к моей матери. Это святая женщина, и я знаю, что она полюбит вас, как дочь. А когда я буду уверен в том, что вам не грозит никакой опасности, я займусь освобождением вашего дяди.

И, не дожидаясь благодарности молодой девушки, Чистое Сердце почтительно поклонился ей и вышел из палатки.

Люция села и глубоко задумалась.

Глава VIII

ПЕЩЕРА

Прошло два дня после событий, рассказанных нами в предыдущей главе.

Теперь мы попросим читателя отправиться вместе с нами в открытую Весельчаком пещеру, которая так понравилась Чистому Сердцу, что он чаще всего жил там.

Был четвертый час пополудни.

Пещера, освещенная множеством смолистых факелов, воткнутых в расщелины скалы, имела странный, фантастический вид. Казалось, тут расположился цыганский табор или остановились на привал бандиты.

Человек сорок охотников и воинов-команчей устроились здесь, как дома. Одни из них спали, другие курили, некоторые чистили оружие или чинили одежду, а остальные сидели на корточках около костров, над которыми висели котлы с огромными кусками дичины.

У всех выходов стояло по два часовых, которые зорко смотрели по сторонам и чутко прислушивались к каждому звуку.

В особом помещении, отделенном от пещеры выступом скалы, сидели на грубых деревянных табуретках две женщины и мужчина. Они вполголоса разговаривали между собой.

Эти две женщины были Хесусита и Люция, а мужчина — Эусебио. Он курил сигаретку, внимательно слушал, но говорил мало. Изредка произносил он несколько слов, но, по большей части, ограничивался только восклицаниями, выражавшими изумление или радость.

У входа в эту совершенно отдельную комнату прохаживался взад и вперед, заложив руки назад и насвистывая что-то, Черный Лось.

Чистого Сердца, Весельчака и Орлиной Головы нигде не было видно.

Разговор между Хесуситой и Люцией, по-видимому, глубоко интересовал их обеих. Хесусита не раз обменивалась значительными взглядами со своим старым слугой, а он то и дело подносил ко рту сигаретку, не замечая, что она уже давно потухла.

— О! — сказала Хесусита, благоговейно сложив руки и подняв глаза к небу. — Во всем этом виден перст Божий! — А скажите мне, моя дорогая, — продолжала она, обращаясь к молодой девушке, — знали ли вы, зачем ваш дядя генерал поехал в прерии? Не говорил ли он или не намекал ли вам об этом?

— Никогда! — отвечала Люция.

— Как это странно! — прошептала Хесусита.

— Да, очень странно, — подтвердил Эусебио, стараясь затянуться своей потухшей сигареткой.

— Но как же проводил время ваш дядя, приехав в прерии? — спросила Хесусита. — Извините меня за эти вопросы, мое дитя. Поверьте, что я спрашиваю не из пустого любопытства. Позднее вы поймете меня и убедитесь, что только из глубокого участия к вам желаю я знать все.

— Я и теперь нимало не сомневаюсь в этом, сеньора, и не стану ничего скрывать от вас, — отвечала, нежно улыбнувшись, Люция. — Все время по приезде сюда мой дядя был очень грустен и озабочен. Он отыскивал людей, долго живших в прериях, и когда ему удавалось найти их, сидел с ними целыми часами и расспрашивал их.

— О чем же? Вы, конечно, помните?

— К стыду моему, я должна сознаться, сеньора, — отвечала, покраснев, молодая девушка, — что не обращала внимания на эти разговоры, в которых, как я полагала, не могло быть для меня ничего интересного. Жизнь моя до этой поездки была так однообразна, я видела мир только из-за стен монастыря, и когда мы поехали путешествовать, величественная природа, внезапно открывшаяся предо мною, до того поразила меня, что я не думала ни о чем другом. Я никогда не уставала любоваться этим чудным новым для меня зрелищем и удивляться могуществу Творца.

— Вы правы, мое дитя, — сказала Хесусита, целуя ее в лоб. — Однако мои вопросы, всего значения которых вы не можете понять, утомляют вас. Не хотите ли поговорить о чем-нибудь другом?

— Как вам угодно, сеньора, — отвечала Люция, тоже целуя ее. — Я очень счастлива, когда вы говорите со мной, и какой бы предмет разговора ни выбрали вы, он всегда будет интересен для меня.

— Я и сама рада поговорить с вами, мое дитя. Однако мы так разболтались, что совсем забыли о моем сыне. Он ушел с утра, и ему уже давно следовало бы вернуться.

— Господи! Только бы не случилось с ним какого несчастья! — воскликнула Люция.

— Значит, вы расположены к нему? — спросила, улыбаясь, Хесусита.

— О, сеньора! — отвечала молодая девушка, и щеки ее вспыхнули. — Как же мне не чувствовать расположения и глубокой признательности к человеку, который оказал нам столько услуг?

— Мой сын обещал освободить вашего дядю. Будьте уверены, что он исполнит свое обещание.

— Я нимало не сомневаюсь в этом, сеньора! — горячо воскликнула Люция. — У него такой благородный, великодушный характер! Как подходит к нему его прозвище «Чистое Сердце»!

Хесусита и Эусебио с улыбкой смотрели на нее. Они были счастливы похвалами молодой девушки.

Заметив, что их глаза устремлены на нее, Люция замолчала, смущенно опустила голову и покраснела еще больше.

— Вы можете продолжать, мое дитя, — задумчиво сказала Хесусита. — Мне приятно слушать ваши отзывы о моем сыне. Да, у него благородный характер! Это избранная натура, и не все понимают его. Бог послал ему испытания, но придет день, когда ему будет оказана справедливость!

— Неужели он несчастлив? — робко спросила молодая девушка.

— Разве может быть кто-нибудь вполне счастлив в этом мире? — отвечала, вздохнув, Хесусита. — У всякого есть свое горе — все мы несем свое бремя. Бог соразмеряет его по силам каждого.

В пещере послышалось какое-то движение, в нее вошло несколько человек.

— Ваш сын вернулся, сеньора, — сказал Черный Лось.

— Благодарю вас, мой друг, — отвечала Хесусита.

— Слава Богу! — радостно воскликнула молодая девушка, вскочив с места, но тотчас же снова села, смущенная тем, что невольно выказала такую горячность.

Чистое Сердце вернулся не один. С ним вместе пришли Весельчак, Орлиная Голова и несколько охотников.

Войдя в пещеру, он прежде всего отправился к матери и, поздоровавшись с ней, поцеловал ее в лоб, а потом с каким-то странным замешательством поклонился Люции.

Она тоже очень застенчиво ответила на его поклон.

— Ну что же? — весело сказал он. — Очень скучали вы здесь, мои пленницы? Время, наверное, тянулось для вас страшно долго в этой пещере. Простите меня, сеньорита, за то, что я поместил в таком жалком жилище вас, привыкшую жить в великолепных дворцах. Что делать! Я не мог предложить вам ничего лучшего.

— Около матери того, кто спас мне жизнь, кабальеро, — отвечала девушка, — я не могу думать о неудобствах помещения. Каково бы оно ни было, оно кажется мне лучше королевского дворца.

— Вы слишком добры, — пробормотал Чистое Сердце, — и приводите меня в смущение вашей снисходительностью.

— Удалось ли тебе сделать что-нибудь сегодня, мой сын? — спросила Хесусита, с целью прекратить разговор, который заметно смущал молодых людей. — Нет ли каких известий? Люция ужасно беспокоится о своем дяде. Ей так хочется поскорее увидеть его.

— Я понимаю тревогу сеньориты, — отвечал Чистое Сердце, — и надеюсь, что мне скоро удастся успокоить ее. Но сегодня мы почти ничего не сделали: невозможно было отыскать следы бандитов. Это привело меня в отчаяние. К счастью, на обратном пути, в нескольких шагах от пещеры, мы встретили доктора, который, по своему обыкновению, собирал растения. Он сказал нам, что видел какого-то подозрительного человека недалеко отсюда. Мы тотчас же отправились искать этого незнакомца, нашли его и привели сюда.

— Как видите, сеньор, — лукаво сказала Люция, — и собирание растений может принести пользу. Доктор оказал вам большую услугу.

— Совсем не желая этого, — ответил, засмеявшись, Чистое Сердце.

— Я и не говорю, что он желал, — шутливо сказала молодая девушка. — А все-таки вы обязаны своей удачей именно тому, что он собирал растения.

— В этом занятии есть, конечно, своя доля пользы. Но все хорошо в свое время. А доктор, как мы знаем, не всегда соблюдает это правило.

Несмотря на то, что эти слова напомнили присутствующим о нападении бандитов, они не могли удержаться от насмешливой улыбки при мысли о злополучном докторе.

— Нет, нет! — воскликнула Люция. — Я не хочу, чтобы смеялись над бедным доктором. С того несчастного дня он совсем изменился. Угрызения совести терзают его, и он уже достаточно наказан за свою забывчивость.

— Вы правы, сеньорита, и я впредь никогда не позволю себе смеяться над ним. А теперь позвольте мне удалиться. Мои товарищи умирают с голоду и ждут только меня, чтобы приняться за еду.

— А человек, которого вы захватили? — спросил Эусебио. — Что хотите вы делать с ним?

— Пока еще сам не знаю. После ужина я расспрошу его и решу, как поступить с ним, смотря по тому, что он будет отвечать нам.

Котлы сняли с огня, дичину нарезали ломтями, и охотники, усевшись рядом с команчами, братски разделили трапезу.

Дамам подали кушанье в их комнату. Эусебио исполнял должность дворецкого и прислуживал им так важно и серьезно, как будто они сидели в роскошной столовой дона Рамона.

Два вооруженных охотника стояли около пленника и не спускали с него глаз. Но он, по-видимому, совсем не помышляя о бегстве, с аппетитом ел поставленную перед ним дичину.

После ужина вожди отошли в сторону и некоторое время говорили вполголоса.

Потом Чистое Сердце велел привести пленника. До сих пор на него не обращали никакого внимания. Теперь же, когда он подошел к вождям, они с изумлением взглянули на него и тотчас же узнали.

— Уактено! — воскликнул Чистое Сердце.

— Он самый, господа, — иронически отвечал тот. — О чем желаете вы расспросить меня? Я готов отвечать.

Глава IX

ДИПЛОМАТИЯ

Далеко не всякий на месте Уактено решился бы отдаться в руки врагов: для этого нужна была необыкновенная смелость. Он должен был знать, что после всего происшедшего они не задумаются жестоко отомстить ему.

Охотники были поражены его дерзостью и пришли к заключению, что он придумал какую-нибудь ловушку и только потому решился на такой важный и опасный шаг.

Они прекрасно понимали, что им не удалось бы захватить его, если бы он сам не пожелал этого. Он сумел так ловко скрыть свой след, нашел такое недоступное убежище, что до сих пор даже индейцы, несмотря на всю свою опытность, не могли найти его.

Зачем же отдался он в руки самых злейших своих врагов? Что побудило его поступить так неосторожно?

Вот какие вопросы занимали охотников, в то время как они смотрели на Уактено с тем любопытством и даже сочувствием, которое невольно возбуждает к себе и безнравственный человек, совершивший какой-нибудь смелый поступок.

— Так как вы отдались нам, — начал после небольшой паузы Чистое Сердце, — то вы, конечно, не откажетесь ответить на вопросы, которые мы сочтем нужным предложить вам?

Загадочная улыбка показалась на тонких, бледных губах бандита.

— Я не только не откажусь отвечать на них, — сказал он, — но, если позволите, сам расскажу вам все. Это объяснит многое, что теперь, вероятно, кажется вам непонятным.

Шепот удивления пробежал по рядам охотников, которые подошли ближе и внимательно слушали Уактено.

Во всем этом было что-то странное, представлявшее глубокий интерес.

— Говорите, — отвечал Чистое Сердце. — Мы слушаем вас.

Уактено поклонился и в шутливом тоне рассказал о том, как ему удалось захватить лагерь.

— Мы недурно разыграли свою игру. Не правда ли, господа? — сказал он. — Вы как знатоки этого дела не можете не согласиться со мной и, наверное, в душе одобряете меня. Но есть еще кое-что, чего вы не знаете и что я сию минуту объясню вам. Меня совсем не прельщали богатства мексиканского генерала — у меня была другая цель. Я хотел похитить донну Люцию. От самой Мексики следовал я за отрядом ее дяди и подкупил его проводника, Болтуна. Золото и драгоценности я решил предоставить моим товарищам: мне нужна была только девушка.

— Но ведь вы, насколько мне кажется, не достигли своей цели? — иронически спросил Весельчак.

— Вы полагаете? — спокойно проговорил Уактено. — Впрочем, отчасти вы правы: на этот раз мне не удалось. Но ведь не все еще кончено. Может быть, впоследствии я буду счастливее.

— И вы осмеливаетесь говорить нам о своем гнусном плане! — воскликнул Чистое Сердце. — Не забывайте, что вы теперь не в своей берлоге, с бандитами, что вас окружают полтораста лучших стрелков прерий! С вашей стороны это или большая неосторожность, или страшная дерзость!

— Ну, опасность еще не так велика. Вы знаете, что меня довольно-таки трудно испугать. Оставим же все эти угрозы и потолкуем, как люди благоразумные.

— Все мы — охотники, трапперы и индейские воины, собравшиеся в этой пещере, имеем право, для общей безопасности, применить к вам известный закон прерий. Он говорит: «око за око, зуб за зуб». Вы обвиняетесь в грабеже, убийстве и намерении похитить молодую девушку. Вы сами сознались в этом. Что можете вы сказать в свое оправдание?

— Всему свой черед, Чистое Сердце. В свое время мы займемся и этим, а теперь позвольте мне договорить то, что я начал. Не беспокойтесь — это отнимет всего несколько минут; а потом я сам вернусь к вопросу, по-видимому, так глубоко интересующему вас, и вы займете место судьи, которое самовольно захватили.

— Закон, на который я указывал, дан самим Богом, — отвечал Чистое Сердце.

— Все порядочные люди должны истреблять хищных животных, попадающихся им на пути.

— Однако это не особенно лестное сравнение, — спокойно заметил Уактено. — Но я не особенно щекотлив и не стану обижаться. Ну что же? Позволите вы мне продолжать?

— Говорите, и кончим скорее.

— Именно этого-то я и желаю. Итак, в здешнем мире каждый по-своему понимает счастье: одни — слишком широко, другие — более узко. Я, со своей стороны, всегда мечтал уехать отсюда через несколько лет, поселиться в одной из чудных мексиканских провинций и жить не роскошно, но в довольстве. Как видите, я не честолюбив. Несколько месяцев тому назад, благодаря моей смелости и ловкости, мне удалось закончить очень удачно здесь, в прериях, кое-какие довольно выгодные дела. Я получил кругленькую сумму и, по своему обыкновению, решил увеличить ее при помощи процентов, для того, чтобы впоследствии иметь возможность устроить свою жизнь именно так, как я говорил. Я отправился в Мексику, отдал капитал одному пользующемуся общим уважением французскому банкиру, и притом на самых выгодных для меня условиях.

— К чему вся эта болтовня? — нетерпеливо прервал его Чистое Сердце. — Смеетесь вы, что ли, над нами?

— Нисколько. В Мексике я случайно увидал донну Люцию и даже оказал ей услугу.

— Вы? — гневно крикнул Чистое Сердце.

— А почему бы нет? Мне удалось спасти донну Люцию от бандитов, которые напали на нее в то время, как она возвращалась домой со своей дуэньей. И с первого же взгляда я безумно полюбил ее.

— Нет, это выше сил человеческих! — воскликнул Чистое Сердце, вспыхнув от гнева. — О такой девушке как донна Люция, следует говорить не иначе как с самым глубоким уважением. Я не позволю оскорблять ее!

— Я придерживаюсь как раз того же мнения, — насмешливо отвечал Уактено. — Итак, я горячо полюбил донну Люцию и, наведя справки, узнал, кто она; услыхал и о путешествии, задуманном ее дядей. Тогда я решил похитить ее. Положим, мой план не удался, но смею вас уверить, что я еще не окончательно отказался от него.

— Мы постараемся принять относительно этого свои меры.

— Сделайте одолжение, принимайте, если можете.

— Теперь, надеюсь, вы кончили?

— Еще не совсем. Мне нужно сказать всего несколько слов, но для этого необходимо присутствие донны Люции. От нее одной зависит все.

— Я не понимаю вас.

— В этом и нет никакой надобности. Но можете успокоиться, Чистое Сердце: через несколько минут вы узнаете, в чем дело.

В продолжение этого разговора Уактено ни на минуту не потерял самообладания и присутствия духа. Он говорил шутливым тоном, насмешливо улыбался и держал себя необыкновенно свободно.

Никто не подумал бы, что это пленник, которого собираются расстрелять. Он казался скорее гостем, пришедшим навестить своих добрых знакомых и поболтать с ними. Охотники снова отошли в сторону и стали совещаться, а он вынул сигаретку и спокойно закурил ее.

— Донну Люцию незачем мешать в это дело, — сказал Чистое Сердце, переговорив с товарищами. — В ее присутствии нет никакой надобности.

— Вы ошибаетесь, любезный друг, — отвечал бандит, выпуская клуб дыма. — Я докажу вам, что ее присутствие необходимо. Вы, конечно, и сами понимаете, что я не отдался бы в ваши руки, если бы не был вполне уверен в своей безопасности! И вы совершенно правы. У меня есть заложник, который ответит за меня в случае надобности. Это дядя молодой девушки. Если к двенадцати часам ночи я не вернусь в свою берлогу, как вы очень остроумно назвали мое жилище, мои храбрые товарищи расстреляют этого достойного сеньора.

Трепет гнева пробежал по рядам охотников.

— Я, конечно, понимаю, — продолжал Уактено, — что вам лично нет никакого дела до генерала и что вы великодушно пожертвовали бы им, лишь бы убить меня. Но, к счастью, донна Люция не будет на вашей стороне. Она любит своего дядю и дорожит его жизнью. Еще раз прошу вас позвать ее. Время идет, а до моего лагеря далеко. Если я не успею вернуться туда вовремя, вы одни будете виноваты в смерти моего заложника.

— Я здесь, сеньор, — сказала, выходя из толпы, Люция.

Она слышала все.

Уактено бросил сигаретку и почтительно поклонился молодой девушке.

— Я глубоко признателен вам, сеньорита, — любезно отвечал он, — за ту честь, которую вы сделали мне.

— Мы можем обойтись и без этих иронических и совершенно неподходящих любезностей. Что желаете вы сказать мне?

— Вы неверно судите обо мне, сеньорита. Надеюсь, что впоследствии мне удастся оправдаться в ваших глазах. Разве вы не узнаете меня? Я надеялся, что у вас осталось обо мне лучшее воспоминание.

— Да, сеньор, — взволнованно проговорила молодая девушка. — Сначала я действительно думала о вас иначе и с благодарностью вспоминала об услуге, которую вы оказали мне. Но теперь, после всего происшедшего, я смотрю на вас как на преступника.

— Это слово слишком жестоко, сеньорита!

— Извините, если оно обидело вас. Я еще не оправилась от тех ужасов, которые мне пришлось пережить благодаря вам, а сегодня вы, по-видимому, еще хотите увеличить мои страдания. Зачем желали вы видеть меня?

— Я в отчаянии, что вы так плохо поняли меня, сеньорита. Умоляю вас, поверьте мне! Только глубокая любовь моя к вам…

— Не оскорбляйте меня! — прервала его Люция, гордо выпрямившись. — Что может быть общего между мною и предводителем шайки бандитов?

Уактено вспыхнул при таких оскорбительных словах, но тотчас же сдержался.

— Я все готов вынести от вас, сеньорита, — почтительно отвечал он. — Я заслужил это.

— Неужели же вы настаивали на моем присутствии только для того, чтобы сказать мне несколько избитых, общих фраз? — продолжала Люция. — В таком случае, мне лучше уйти. Я не привыкла ни к такому обращению, ни к таким разговорам.

Она повернулась и хотела подойти к Хесусите, которая тоже двинулась к ней навстречу.

— Одну минуту, сеньорита! — воскликнул Уактено. — Так как вы не обращаете внимания на мои просьбы, вы выслушаете мои приказания.

— Ваши приказания! — закричал Чистое Сердце, бросившись к нему. — Вы, кажется, забываете, где вы!

— Ну, ну, без угроз! — отвечал Уактено, подняв голову.

Он скрестил руки и презрительно оглядел присутствующих.

— Ведь вы же знаете, что ничего не можете сделать мне, что ни одного волоса не упадет с моей головы!

— Это слишком! — воскликнул Чистое Сердце.

— Оставьте его, — сказала Люция, становясь между ним и Уактено. — Он не стоит вашего гнева. Пусть он выскажется прямо: это будет гораздо лучше. Я очень рада, что он сбросил маску.

— Да, я сбросил маску! — гневно крикнул бандит. — Выслушайте же меня, безрассудная девушка. Я приду сюда еще раз через три дня. Как видите, я настолько добр, что даю вам время подумать. Если по истечении этого срока вы не согласитесь следовать за мной, вашего дядю подвергнут самой жестокой пытке. Как воспоминание о нем, я пришлю вам его голову.

— Боже! Какой изверг! — с отчаянием воскликнула Люция.

— Пустяки! — насмешливо отвечал бандит, пожимая плечами. — Каждый любит по-своему. Я поклялся, что вы будете моей женой.

Но молодая девушка уже не слыхала его. Обессиленная волнением, она упала без чувств на руки Хесуситы и Эусебио.

Ее унесли.

— Довольно! — сказал, едва сдерживаясь, Чистое Сердце, положив руку на плечо Уактено. — Благодарите Бога за то, что можете уйти целым и невредимым из наших рук.

— Через три дня, в этот самый час, вы снова у видите меня, — презрительно ответил тот.

— А к тому времени счастье еще может перемениться, — заметил Весельчак.

Уактено усмехнулся и, пожав плечами, вышел из пещеры таким твердым, уверенным шагом, как будто не произошло ничего особенного. Он даже не оглянулся. Как только он ушел, Весельчак, Черный Лось и Орлиная Голова выбежали из пещеры через другой выход и бросились по его следу. Чистое Сердце на минуту задумался, а потом, бледный, озабоченный, пошел узнать, как чувствует себя Люция.

Глава Х

ЛЮБОВЬ

Чистое Сердце и Люция полюбили друг друга, сами не сознавая этого.

Детство молодой девушки прошло, как мы знаем, в монастыре. Сердце ее еще не просыпалось. Она не знала ни горя, ни любви.

Путешествие с дядей имело на нее большое влияние и произвело в ней перелом. При виде чудных картин природы, величественных рек, высоких гор, снежные вершины которых, казалось, достигали неба, она как бы переродилась. Повязка упала с глаз ее, и она перестала быть ребенком.

Встреча с Чистым Сердцем, появившимся перед ней в первый раз при таких исключительных обстоятельствах, не могла пройти бесследно. Она испытывала глубокое волнение, смотря на смелого, мужественного охотника.

Сердце ее нашло своего избранника.

Нежная и слабая, она и должна была полюбить именно такого человека, одаренного железной волей и несокрушимой энергией. Он мог служить ей поддержкой и охранять ее от всего тяжелого в жизни.

Вот почему Люция была счастлива в его присутствии и незаметно полюбила его.

Последние события еще усилили ее любовь. Теперь, когда она жила вместе с ним, когда слышала, как хвалит его мать, как высоко ставят его товарищи, чувство ее стало глубже и охватило все ее существо. Она не понимала, как могла существовать, не любя его — ей казалось, что она знала его с самого рождения.

Она жила только им и для него, была счастлива от одного его слова или улыбки, радовалась, когда он был весел, и грустила, если он уезжал.

Чистое Сердце пришел к тому же, но совершенно другим путем.

Долгие годы, проведенные им в прериях, не могли не повлиять на него. Величественная природа, постоянные опасности и битвы с индейцами развили в нем не только физическую, но и нравственную силу. Все прекрасное, все высокое было доступно ему. Но и он, как и Люция, до сих пор еще не испытал любви.

Не зная ни одной женщины, кроме своей матери — индианки не возбуждали в нем ничего, кроме отвращения — он дожил до тридцати шести лет, не имея понятия о чувстве, которое приводит к подвигам самого высокого самоотвержения и вместе с тем бывает побудительной причиной ужасных преступлений.

После долгих, утомительных часов, которые Чистое Сердце и Весельчак проводили на охоте, они, усевшись на отдых около костра, говорили только о событиях, случившихся в течение дня.

Недели, месяцы, годы проходили так. Чистому Сердцу нравилась эта жизнь, но временами его охватывало какое-то смутное чувство недовольства, причины которого он не мог понять.

У природы есть свои законы, и каждый человек должен подчиняться им.

Увидав Люцию, Чистое Сердце почувствовал к ней глубокую симпатию; ему казалось, что какая-то сила влечет его к ней.

Это не только удивило его, но даже было ему неприятно, и он стал обращаться с молодой девушкой с какой-то непривычной ему суровостью.

Как человек гордый и властный, привыкший подчинять все своей воле, он был возмущен тем, что невольно поддается очарованию Люции и готов сам подчиниться ей.

Но, несмотря на то, что он упрекал себя в малодушии, он не мог не думать о молодой девушке и, уходя после пожара из мексиканского лагеря, унес с собой воспоминание о ней.

И это воспоминание стало еще живее во время разлуки.

Ему казалось, что он слышит ее нежный музыкальный голос, видит ее улыбку, ее чудные глаза. Образ Люции не покидал его: он грезил о ней наяву, видел ее во сне.

Но, несмотря на охватившую его страсть, Чистое Сердце не забыл, какая глубокая пропасть отделяет его от любимой девушки, понимал, как безрассудна и безнадежна его любовь. Он сотни раз называл себя безумцем и употреблял все усилия, чтобы побороть свое чувство.

Он избегал встреч с Люцией с таким упорством, что это могло оскорбить ее, а когда им все-таки случалось бывать вместе, становился мрачен, едва отвечал на ее вопросы и ссылался на первый попавшийся предлог, чтобы уйти.

Молодая девушка, вздохнув, грустно провожала его глазами, и иногда невольные слезы катились по ее розовым щечкам. Она считала равнодушием то, что на самом деле было любовью.

Хесусита с проницательностью матери заметила, что ее сын и Люция любят друг друга, видела, как борется с этой любовью Чистое Сердце и, незаметно для влюбленных, вполне уверенных, что никто не подозревает об их чувствах, старалась покровительствовать им.

Вот в каком положении были дела через два дня после того, как Уактено ушел из пещеры.

Чистое Сердце казался еще грустнее и озабоченнее обыкновенного. Он ходил большими шагами, хмурил брови и нетерпеливо осматривался по сторонам. Потом он прислонился к стене пещеры, опустил голову и глубоко задумался.

Так стоял он довольно долго.

— Что с тобою, мой сын? — послышался вдруг около него нежный голос. — Отчего ты так грустен? Не получил ли ты каких-нибудь дурных известий?

Чистое Сердце вздрогнул, как будто его разбудили, и поднял голову.

Хесусита и Люция стояли, обнявшись, около него.

Он печально взглянул на них.

— Завтра кончается срок, назначенный Уактено, — сказал он. — А я еще ничего не смог придумать, чтобы спасти сеньориту и ее дядю.

Женщины вздрогнули.

— Завтра? — прошептала Люция. — Да, он придет завтра!

— Что же ты сделаешь, мой сын?

— Почем я знаю, — нетерпеливо сказал он. — Этот человек оказался сильнее меня! Он разрушил все мои планы. До сих пор мы даже не знаем, где он: наши розыски не привели ни к чему.

— Неужели же вы выдадите меня этому бандиту, Чистое Сердце? — воскликнула Люция. — О, зачем, зачем спасли вы меня!

— Ваши упреки убивают меня! — отвечал охотник.

— Я не упрекаю вас, — быстро проговорила Люция. — Я только с ужасом думаю о том, что предстоит мне. Если я откажусь исполнить требование Уактено — умрет дядя, мой единственный близкий родственник; если последую за бандитом — меня ждет бесчестье!

— О Боже! И я не могу ничего сделать! — воскликнул Чистое Сердце. — Как ужасно видеть ваши слезы, знать, что вы несчастны, и не иметь возможности помочь вам! А между тем я с радостью отдал бы за вас жизнь! Богу известно, как страдаю я оттого, что ничего не могу сделать для вас!

— Надейся, мой сын, — сказала Хесусита. — Милосердие Господа бесконечно, и Он не оставит тебя.

— Надеяться! На что же? Вот уже два дня, как я и мои друзья ищем Уактено и не можем найти его. Надеяться! А через несколько часов этот негодяй явится и потребует, чтобы сеньорита следовала за ним. О, лучше умереть, чем допустить такое злодейство.

Люция с какой-то загадочной улыбкой взглянула на него и положила ему руку на плечо.

— Любите ли вы меня, Чистое Сердце? — спросила она.

Молодой человек вздрогнул.

— Зачем вы спрашиваете это? — взволновано прошептал он.

— Отвечайте мне так же прямо и откровенно, как я спрашиваю вас, — продолжала Люция. — Я хочу попросить вас об одном одолжении.

— Приказывайте. Вы знаете, что для вас я готов на все!

— Любите ли вы меня?

— Я испытываю страшную пытку, видя ваши слезы; я готов отдать за вас жизнь и ценой своей крови избавить вас от малейшей неприятности. Если это любовь, то я люблю вас, сеньорита. Чего вы требуете? Для меня будет счастьем повиноваться вам.

— Хорошо. Я напомню вам об этом завтра, когда придет Уактено. Но сначала нужно спасти моего дядю, спасти во что бы то ни стало, хотя бы мне пришлось пожертвовать за него жизнью. Он заменял мне отца, любит меня, как дочь, и я же являюсь причиной того, что он попал в руки бандитов. Поклянитесь, что вы спасете его, Чистое Сердце!

Прежде чем молодой человек успел ответить, Черный Лось и Весельчак вошли в пещеру.

— Наконец! — воскликнул он и бросился к ним.

В продолжение нескольких минут трое мужчин вполголоса говорили между собой, а потом Чистое Сердце подошел к женщинам.

Лицо его сияло.

— Ты была права! — воскликнул он, обращаясь к матери. — Благость Божия бесконечна, и Он не покидает тех, кто надеется на Него. Надейтесь, сеньорита! Вы скоро увидите своего дядю.

— Неужели это возможно?

— Говорю вам: надейтесь! Прощай, матушка. Помолись за меня Богу: теперь мне больше, чем когда-нибудь, нужна Его помощь!

Чистое Сердце вышел из пещеры, и почти все его товарищи последовали за ним. Осталось только человек двенадцать, на которых была возложена обязанность охранять женщин.

— Что хотел он сказать? — прошептала Люция.

— Пойдем, дочь моя, — отвечала Хесусита. — Пойдем, помолимся за него!

Она обняла молодую девушку и вышла вместе с ней в отдельное помещение, которое они занимали в пещере.

Глава XI

ПЛЕННИКИ

Когда индейцы и охотники так неожиданно явились в мексиканский лагерь, Уактено велел бандитам рассеяться в разные стороны, чтобы легче избежать преследования врагов.

Сам Уактено и четверо его товарищей, которые несли генерала и негра, спустились с утесов, рискуя ежеминутно сорваться в пропасть и разбиться на смерть.

Руки и ноги пленников были крепко скручены, а кляпы во рту не позволяли им кричать.

Через некоторое время, пройдя уже довольно далеко, бандиты остановились, чтобы перевести дух и собраться с силами.

Все было тихо кругом, и глубокая тишина окутывала прерию. Высоко вверху едва виднелись факелы охотников, но это не беспокоило бандитов. Их враги, наверное, не решатся спуститься по той опасной дороге, по которой пришли они сами.

— Ну, друзья, нам можно немножко отдохнуть, — сказал Уактено. — Пока бояться нечего. Положите пленников и ступайте осмотреть местность.

Через несколько минут бандиты вернулись и объявили, что нашли в скале довольно большое углубление, где можно было укрыться на время.

— Отлично! — воскликнул Уактено. — Идем туда!

Пришлось спуститься еще на несколько сажен вниз. Вход в углубление скалы был очень узок, и когда все вошли, предводитель велел заткнуть его одеялом.

— Вот мы и дома! — сказал он. — Сюда никто не доберется к нам.

Он зажег смолистый факел, и бандиты, осмотревшись, радостно вскрикнули.

То, что в темноте они приняли за углубление, оказалось большой пещерой.

— Эге! — сказал, усмехнувшись, Уактено. — Куда же это мы попали? Останьтесь с пленными, а я осмотрю наши владения.

Он зажег другой факел и отправился на разведку.

Отлогий спуск вел в пещеру, которая углублялась все дальше и дальше внутрь скалы. Она была высока и иногда расширялась, образуя что-то вроде больших зал.

Воздух, должно быть, входил в нее через незаметные трещины, потому что факел горел ярко, и Уактено дышал свободно, не чувствуя никакого стеснения в груди.

И чем дальше он шел, тем свежее становился воздух. По всей вероятности, у пещеры был другой выход.

Минут через двадцать порыв ветра донесся до него, и пламя факела заколебалось.

— Гм! — пробормотал он. — Вот и выход. Нужно быть поосторожнее. Неизвестно, что окажется по ту сторону пещеры.

Он бросил факел, затоптал его ногой и некоторое время стоял неподвижно, вглядываясь в темноту.

Уактено был очень осторожным человеком и в совершенстве изучил ремесло бандита. Правда, его план нападения на мексиканский лагерь не удался, но это произошло не по его вине. Он не мог предвидеть того, что случилось.

А потому, несмотря на неудачу, он не упал духом и твердо решился воспользоваться первым удобным случаем, чтобы настоять на своем.

Теперь счастье, казалось, снова улыбнулось ему. В самую подходящую минуту он нашел надежное убежище, которое едва ли в состоянии будут открыть его враги.

Глубокая радость охватила его, когда он стоял в темноте и смотрел вдаль, надеясь, что ему удастся найти другой выход.

И его надежда оправдалась.

Когда глаза его пригляделись к темноте, он увидел вдали слабый свет и, пройдя еще несколько десятков шагов, дошел до выхода из пещеры.

Тотчас же за ним текла какая-то речка. Таким образом, бандитам можно будет покидать своей убежище и возвращаться в него вплавь или на плоту. На воде не остается следов, и врагам не удастся найти их.

На протяжении десяти лет жил Уактено в прериях и хорошо знал их. Ему стоило только оглядеться, чтобы понять, где он.

Речка, около которой он стоял, находилась довольно далеко от мексиканского лагеря, и расстояние это еще увеличивалось благодаря ее извилистому течению.

Уактено облегченно вздохнул: он узнал все, что нужно и понял, что нашел безопасное убежище.

Он снова зажег факел и пошел назад.

Товарищи его крепко спали, за исключением одного, сторожившего пленников. Уактено разбудил их.

— Вставайте! — крикнул он. — Теперь не время спать. Нужно приниматься за дело.

Бандиты встали очень неохотно, отчаянно зевая и протирая глаза.

Уактено велел заложить и заделать покрепче отверстие, через которое они вошли в пещеру, а потом следовать за ним вместе с пленниками. Им развязали ноги, чтобы они могли идти.

В одной из зал предводитель распорядился оставить под охраной одного из бандитов генерала и негра; сам же с тремя остальными пошел дальше.

— Как видите, и неудача имеет свою хорошую сторону, — сказал он, дойдя до выхода. — Мы случайно нашли убежище, где никто не потревожит нас. Отправляйся на сборное место, Фрэнк, и приведи сюда всех наших — не только тех, которые участвовали вместе с нами в нападении на мексиканский лагерь, но и остальных. А ты, Антонио, ступай и добудь съестных припасов. Уходите оба и возвращайтесь как можно скорее.

Бандиты бросились в воду и быстро поплыли.

— Помоги мне, Гонсалес, — продолжал Уактено. — Сделаем пока запас дров для костра и наберем сухих листьев для постелей. Живо! За дело!

Через час большой костер уже весело пылал в пещере, а бандиты крепко спали на своих мягких постелях.

Как только занялась заря, пришли и все остальные разбойники, принадлежащие к шайке.

Их было тридцать человек.

Сердце предводителя запрыгало от радости при виде такого сильного подкрепления. О, он еще поправит свои дела и с избытком вознаградит себя за неудачу!

После сытного завтрака из дичины, которую бандиты, не скупясь, запивали вином, Уактено вспомнил наконец о своих пленниках.

Он отправился в залу, служившую им тюрьмой.

С тех пор как генерал попал в руки разбойников, он не произнес ни слова и, по-видимому, совершенно спокойно и безропотно подчинялся своей участи.

Никто не перевязал его ран. Они воспалились, и он страшно мучился, но ни одного стона, ни одной жалобы не сорвалось с его губ.

Страшная мысль — мысль о том, что все его планы рухнули, что ему не удастся достигнуть цели, заставившей его приехать в прерии — убивала его.

Все его спутники погибли. Он остался один, и едва ли бандиты пощадят его.

Его несколько утешало только то, что племянница его не попала в плен.

Но что сталось с ней? Что будет делать она одна в этой пустыне, где нет никого, кроме диких зверей и еще более свирепых, чем звери, индейцев? Разве может выросшая в довольстве молодая девушка вынести жизнь, полную всевозможных опасностей и лишений?

Эта мысль еще увеличивала его страдания.

Увидев, в каком положении был его пленник, Уактено даже испугался.

— Успокойтесь, генерал, — сказал он. — Счастье переменчиво — я знаю это по себе. Никогда не нужно отчаиваться. Может быть, завтра же все переменится к лучшему. Дайте мне слово, что не сделаете попытки к бегству, и я сию же минуту развяжу вас.

— Нет, я не дам обещания, которого не могу исполнить, — твердо отвечал генерал. — При первом же удобном случае я постараюсь спастись из ваших рук.

— Браво! — сказал, засмеявшись, бандит. — На вашем месте я ответил бы так же. Мне только кажется, что как бы сильно ни было ваше желание убежать, вам не удастся сделать на шага отсюда. А потому, несмотря на ваши слова, я все-таки освобожу вас и вашего слугу, само собой разумеется, только от веревок.

Он перерезал веревки, которыми были связаны руки генерала, и потом оказал ту же услугу негру.

Юпитер тотчас же начал плясать и громко смеяться, показывая свои ослепительно белые зубы.

— Успокойся, любезный, — сказал Уактено. — Будь немножко потише, если не желаешь, чтобы тебе размозжили голову.

— Я хочу умереть вместе с моим господином, — ответил негр.

— И отлично! Так и будем знать. Такая преданность делает тебе честь.

Уактено снова подошел к генералу, промыл ему раны свежей, холодной водой и заботливо перевязал их. Потом, велев принести пленникам позавтракать, он ушел. Генерал не притронулся к пище, но зато Юпитер поел за двоих.

Когда солнце уже было высоко, Уактено подозвал к себе главных членов своей шайки.

— Кабальеро! — сказал он. — Не стану отрицать, что наша первая попытка не удалась. Два пленника — слишком недостаточная награда за наши труды. Неужели же мы ограничимся только этим и не отомстим врагам, которые навлекли на нас бесчестье? Нет, господа! Я не могу примириться с этим и придумал кое-что. Ручаюсь, что на этот раз победа будет на нашей стороне. Мне не нужно помощников — я уйду один. Следите как можно внимательнее за пленниками во время моего отсутствия. Если завтра в полночь я не вернусь к вам, подождите еще четверть часа и расстреляйте их. Поняли? Ровно в четверть первого вы расстреляете их, если я не вернусь.

— Будьте спокойны, — отвечал Фрэнк. — Ваше приказание будет исполнено.

— А теперь прощайте и ждите меня.

Уактено вышел из пещеры и отправился к Чистому Сердцу.

Читатель уже знает, что произошло во время этого свидания.

Глава XII

ВОЕННАЯ ХИТРОСТЬ

Переговорив с охотниками, предводитель бандитов тотчас же пошел назад к своей пещере.

Он хорошо знал жизнь прерий и понимал, что враги бросятся за ним в погоню. А потому он поворачивал то вправо, то влево, делал несколько шагов вперед, снова возвращался назад и употреблял всевозможные уловки, чтобы сбить их со следа.

Все было тихо кругом, когда Уактено подошел к реке. Он собирался уже вытащить скрытый под листьями плот, как вдруг какой-то легкий шорох донесся до него. Бандит вздрогнул и, выхватив из-за пояса пистолет, зарядил его и, неслышно ступая, осторожно пошел в ту сторону.

Какой-то человек с заступом в руке вырывал из земли растения.

Уактено улыбнулся и засунул за пояс пистолет.

Он узнал доктора, который был совершенно погружен в свое любимое занятие и, по-видимому, не заметил его.

Бросив на ученого презрительный взгляд, бандит повернулся к нему спиной, как вдруг какая-то мысль пришла ему в голову, и он, подойдя к доктору, положил ему руку на плечо.

Тот вздрогнул и выронил из рук заступ и растения.

— Что вам за охота, любезный друг, — насмешливо сказал Уактено, — вырывать траву не только днем, но и ночью?

— Как? Что вы хотите сказать? — спросил доктор.

— Да разве вы не знаете, что уже скоро полночь?

— Кажется, так, — наивно отвечал ученый. — Но луна светит так ярко!

— Так ярко, что вы приняли ее за солнце, — со смехом прервал его Уактено.

— Ну, дело не в этом, — прибавил он серьезно. — Хотя вы и выглядите каким-то полупомешанным, но я слыхал, что вы хороший врач.

— Я не раз доказывал это, сеньор, — отвечал оскорбленный доктор.

— Отлично. Вы как раз годитесь для меня.

Ученый нехотя поклонился. Такое внимание было, как кажется, не особенно приятно ему.

— Что же вам угодно? — спросил он. — Вы больны?

— Слава Богу, нет! Но один из ваших друзей, мой пленник, чувствует себя не совсем хорошо. Идите за мной.

— Но… — начал было доктор.

— Безо всяких «но». Ступайте за мной, или я размозжу вам голову! Не бойтесь, вы не подвергаетесь никакой опасности. Мои люди не сделают вам ничего дурного и отнесутся к вам с уважением.

Доктор, видя, что его отговорки не послужат ни к чему, вынужден был уступить и, по-видимому, уступил даже очень охотно, судя по улыбке, показавшейся у него на губах. Бандит не заметил ее.

Он предложил доктору идти впереди и последовал за ним.

Когда они отошли на некоторое расстояние, какая-то рука осторожно раздвинула кусты и из-за них показалась бритая голова с длинным пучком волос, украшенным перьями. Как ягуар, индеец выскочил из засады и бросился за ними в погоню.

Это был вождь команчей — Орлиная Голова.

Он внимательно следил за плотом, плывшим по реке, видел, как Уактено и доктор вошли в пещеру и, когда они скрылись, вошел в лес.

— О-о-а! Хорошо! — прошептал он.

Это самое сильное выражение радости на языке команчей.

Доктор просто служил приманкой для ловушки, которую расставил бандиту Орлиная Голова. И Уактено попался в нее.

Но знал ли сам ученый, в чем дело; был ли он сообщником Орлиной Головы? Мы скоро узнаем это.

Рано утром, на другой день, Уактено велел осмотреть местность около пещеры.

Нигде не было никаких следов.

Это успокоило предводителя бандитов. Значит, никто не видел, как он вернулся к своим, и не открыл его убежища.

Чувствуя себя в полной безопасности, он решил не держать при себе столько лишних людей. Зачем они ему? Оставив в пещере десять надежных товарищей, он поручил начальство над остальными старому, заслуженному бандиту Фрэнку и отпустил их.

Когда бандиты ушли, Уактено отвел доктора к генералу и, насмешливо представив их друг другу, оставил наедине.

Но, уходя, он вынул из-за пояса пистолет и приставил его к груди ученого.

— Хотя вы и полусумасшедший, — сказал он, — но у вас все-таки может явиться мысль изменить мне. Выслушайте же меня внимательно: как только я замечу что-нибудь подозрительное с вашей стороны, я прострелю вам голову. Заранее предупреждаю вас об этом. Можете теперь поступать, как вам угодно.

Доктор казался очень встревоженным, выслушивая это предостережение, но лукавая улыбка, которой не заметил бандит, снова промелькнула у него на лице.

Та часть пещеры, в которой поместили генерала и негра, была довольно далеко от входа.

Кроме них, там не было никого.

Уактено не счел нужным сторожить их.

Они сидели на куче сухих листьев, глубоко задумавшись и опустив головы.

— Вот и вы, доктор, — сказал генерал, когда бандит ушел. — Не знаю, радоваться мне или печалиться тому, что вы тоже попали сюда.

— Мы одни? — поспешно спросил доктор.

— Должно быть, — отвечал несколько удивленный генерал. — Во всяком случае, вам не трудно узнать это.

Доктор обошел помещение пленников, внимательно оглядел все уголки и снова вернулся к ним.

— Ну, теперь поговорим, — сказал он.

Доктор был всегда так погружен в свои научные занятия, так рассеян, что пленники не возлагали на него особых надежд и не рассчитывали на его помощь.

— Где моя племянница? — тревожно спросил генерал.

— Успокойтесь. Ее принял под свое покровительство охотник Чистое Сердце; он относится к ней с глубоким уважением, и ей не грозит никакой опасности.

Генерал облегченно вздохнул: это известие ободрило его.

— Слава Богу! — воскликнул он. — Теперь мысль о том, что я в плену, не будет мучить меня. Зная, что Люция в безопасности, я спокойно вынесу все!

— Нет, нет! — быстро проговорил доктор. — Вы должны освободиться как можно скорее из рук бандитов, вам нужно бежать отсюда сегодня же!

— Почему так?

— Я потом объясню вам все. Сначала мне нужно получить от вас некоторые сведения.

— Спрашивайте.

— У вас, как кажется, нет ни одной тяжелой раны. Вы не очень страдаете от них?

— Нет.

— Можете вы ходить?

— Конечно.

— То есть, я хочу сказать, в состоянии ли вы вынести долгий путь?

— Да, если это нужно.

— Эге! — сказал молчавший до сих пор негр. — А я то на что? У меня хватит сил, чтобы нести господина, если он устанет.

Генерал пожал ему руку.

— Так, так; мне это не пришло в голову, — сказал доктор. — Значит, теперь все дело только в том, чтобы убежать отсюда.

— Очень бы желал этого, но как?

— Как? — повторил доктор, потирая лоб. — По правде сказать, я и сам не знаю. Но будьте покойны, я придумаю что-нибудь, хотя и не знаю что.

Послышались шаги, и через минуту показался Уактено.

— Ну что, доктор? — спросил он. — Как чувствует себя ваш больной?

— Не особенно хорошо.

— Ничего, все уладится, — сказал бандит. — Генерал скоро будет свободен и тогда займется как следует своим здоровьем. А теперь пойдемте, доктор. Полагаю, что вы уже успели наговориться с вашим другом.

Доктор молча последовал за ним.

Ничего особенного не случилось в течение дня.

Пленники с нетерпением дожидались ночи: уверенность доктора подействовала на них, и они невольно поддались надежде на спасение.

Когда наступил вечер, ученый снова вошел к ним с зажженным факелом в руке. Лицо его сияло; он шел твердым, уверенным шагом.

— Что с вами, доктор? — спросил генерал. — Вы кажетесь необыкновенно веселым.

— И немудрено, — отвечал, улыбаясь, доктор. — Я придумал план, который даст вам возможность бежать отсюда, а вместе с вами, конечно, и мне!

— Что же это за план?

— Он уже наполовину исполнен.

— Что вы хотите сказать?

— Черт возьми! Это очень просто, но вы ни за что не догадаетесь, в чем дело. Все бандиты спят, и теперь мы здесь хозяева!

— А если они проснутся?

— Можете быть покойны. Эти разбойники, конечно, проснутся, но не теперь. Они будут спать по меньшей мере шесть часов.

— Почему же вы так уверены в этом?

— Потому что я сам заставил их заснуть, подлив им в кушанье настойку опия. После ужина они свалились, как мертвые, и храпят теперь, как кузнечные мехи!

— Господи! Да неужели это правда? Трудно было придумать что-нибудь лучше этого!

— Не правда ли, — сказал доктор. — Черт возьми! Мне хотелось поправить то зло, которое произошло по моей небрежности. Я не воин, но у доктора тоже есть свое оружие, которое иногда не уступит и пулям.

— Оно в тысячу раз лучше их! — воскликнул генерал. — Вы неоцененный человек, доктор!

— Довольно, довольно! Нам нельзя терять времени.

— Вы правы. Идем скорее! А где же Уактено?

— Он ушел после обеда и не сказал никому, куда идет. Я, впрочем, подозреваю, куда он отправился. Если не ошибаюсь, мы скоро встретимся с ним.

— Ну, в путь, друзья, — сказал генерал. — Скорее!

Идя к выходу, генерал и негр, несмотря на уверенность доктора, тревожно осматривались по сторонам.

Бандиты крепко спали в отделении пещеры, служившем им столовой и спальней.

Беглецы прошли мимо них.

Дойдя до выхода, они собирались уже спустить в воду плот, как вдруг заметили при бледном свете луны другой плот, тихо плывший в их сторону. На нем было человек пятнадцать.

Все погибло!

Разве в состоянии они будут справиться с таким значительным числом врагов?

— Судьба против нас! — с отчаянием прошептал генерал.

— О, Боже! — жалобно проговорил доктор. — Неужели же все мои труды пропадут даром, и разрушится такой чудесный план!

Беглецы скрылись в заросшей кустарником расщелине утеса и со страхом ждали приближения незнакомцев, которые были уже недалеко от них.

Глава XIII

ЗАКОН ПРЕРИЙ

Окрестности пещеры, в которой жил Чистое Сердце, изменились за последнее время. Начиная от входа в нее и на довольно значительное расстояние все деревья были срублены и земля очищена. Тут стояло от полутораста до двухсот шалашей из раскрашенных в разные цвета бизоньих шкур. Все племя команчей расположилось здесь лагерем.

Трапперы, охотники и команчи сошлись между собою как нельзя лучше.

Посреди этого селения возвышался вигвам совета, увенчанный множеством скальпов, воткнутых на длинные шесты. Он был значительно больше всех остальных, и в нем постоянно горел большой костер.

Необыкновенное оживление заметно было в лагере. Индейцы, раскрашенные боевыми рисунками, вооруженные как на войну, казалось, готовились к битве.

Охотники, одетые в самые лучшие костюмы, чистили оружие, как будто оно должно было скоро понадобиться им.

Несколько человек стояло около привязанных и совсем уже оседланных лошадей.

Краснокожие и белые ходили то туда, то сюда и озабоченно переговаривались о чем-то.

И, что еще страннее, караульные были расставлены кругом лагеря — мера, к которой никогда почти не прибегают индейцы.

Видно было, что готовится что-то необычайное. А между тем нигде не видно было Чистого Сердца, Черного Лося и Орлиной Головы.

Весельчак распоряжался всеми приготовлениями и время от времени переговаривался со старым вождем команчей — Солнцем. Оба они были чем-то сильно озабочены; лица их были серьезны, брови нахмурены.

В этот день кончался срок, назначенный Уактено.

Осмелится ли он прийти? Или, может быть, он только похвастался, что придет?

Знавшие бандита достаточно хорошо, а таких было очень много, стояли за то, что он исполнит свое обещание.

Каковы бы ни были его недостатки, нельзя было отрицать, что он безумно смел и обладает железной волей.

На его слово можно положиться. Он не отступит ни перед чем и во что бы то ни стало сдержит его.

И чего же ему, в сущности, бояться? Враги не страшны ему, так как генерал у него в руках. Он его заложник и отвечает за него своей жизнью.

Было около восьми часов утра. Солнце сияло на безоблачном небе, и ослепительный свет его заливал прерию.

Хесусита и Люция вышли из пещеры в сопровождении Эусебио.

Обе они были бледны и грустны. Лица их казались утомленными, а глаза покраснели от слез.

Весельчак тотчас же подошел к ним.

— Мой сын еще не вернулся? — тревожно спросила Хесусита.

— Нет еще, сеньора. Но не беспокойтесь: он скоро будет здесь.

— Я не могу не бояться. Может быть, с ним что-нибудь случилось, и это задержало его.

— Нет, нет, этого не может быть. Я только ночью ушел от него, чтобы успокоить вас и передать всем нашим его приказания. Никакой опасности не предвиделось, когда я оставил его, и вам нечего тревожиться.

— Увы! — сказала Хесусита. — Вот уже двадцать лет, как я не знаю ни минуты покоя. Каждый вечер я с ужасом думаю о том, что, может быть, наутро не увижу сына! Неужели Господь не сжалится надо мною?

— Успокойтесь, сеньора, — прошептала Люция, целуя ее. — Если Чистое Сердце и подвергается опасности, то только потому, что хочет спасти моего дядю. О, дай Бог, чтобы ему это удалось!

— Мы скоро узнаем все, — сказал Весельчак. — Положитесь на меня: я не стану обманывать вас.

— Да, вы добры и любите моего сына. Вы не были бы здесь, если бы ему грозила опасность.

— Конечно, не был бы. Благодарю вас за хорошее мнение обо мне, сеньорита. Теперь я еще ничего не могу сказать вам; но, умоляю вас, будьте потерпеливее. В настоящую минуту Чистое Сердце заботится о счастье сеньориты.

— О, да! — сказала Хесусита. — Он всегда неизменно добр и великодушен.

— Потому-то и называют его Чистым Сердцем, — прошептала, краснея, Люция.

— И он вполне достоин этого прозвища! — воскликнул Весельчак. — Я жил с ним долго, знаю его хорошо и могу лучше всякого другого оценить эту благородную натуру!

— Теперь мне приходится поблагодарить вас, Весельчак, за хорошее мнение о моем сыне, — сказала Хесусита, пожимая ему руку.

— Я только отдаю ему справедливость, сеньора. Если бы все охотники походили на него, жизнь в прериях была бы совсем другая!

— Что же он не возвращается? — снова сказала Хесусита. — Время идет, а его все нет.

— Теперь он уже скоро вернется, сеньора.

— Я хочу увидеть его и поздороваться с ним прежде всех.

— К несчастью, это невозможно.

— Почему же?

— Потому, что ваш сын не желает, чтобы вы и сеньорита присутствовали при сцене, которая будет происходить здесь. Он просит вас ждать его в пещере.

— Но как же я узнаю, спасен ли мой дядя? — тревожно спросила Люция.

— Вы тотчас же узнаете это, сеньорита. А теперь вам нельзя оставаться здесь. Ради Бога, уходите в пещеру!

— Да, так будет лучше, — сказала Хесусита. — Пойдемте, моя дорогая, — прибавила она, улыбаясь Люции. — Мы должны исполнить желание моего сына.

Люция беспрекословно последовала за ней.

— Как счастлив тот, у кого есть мать! — прошептал Весельчак, вздохнув и провожая глазами двух женщин, входивших в пещеру.

Вдруг послышался предостерегающий крик караульных; индеец, стоявший около вигвама совета, тоже крикнул.

Услышав этот сигнал, бывшие на совещании вожди команчей вышли из шалаша.

Охотники и индейские воины схватили оружие и выстроились по обе стороны от него.

Облако пыли быстро неслось к лагерю.

Оно рассеялось, и показалась группа всадников, мчавшихся во весь опор.

Впереди скакал на великолепной вороной лошади человек, которого все тотчас же узнали.

Это был Уактено. Он сдержал свое слово и приехал требовать исполнения гнусного предложения, сделанного им три дня тому назад.

Когда воины или охотники приближаются как гости к какому-нибудь селению, хозяева обыкновенно выезжают к ним навстречу и с громкими криками стреляют в воздух. Таков обычай прерий.

Но на этот раз не было ничего подобного.

Команчи и охотники стояли неподвижно и молча ждали приближения бандитов.

Эта холодная встреча не удивила Уактено. Он сделал вид, что не заметил, как недружелюбно принимают его, и смело въехал в селение. За несколько шагов от вождей, поместившихся перед вигвамом совета, всадники, сдержав лошадей на всем скаку, сразу остановились как вкопанные.

Такая ловкость не прошла незамеченной. Охотники, знатоки по части верховой езды, были поражены искусством своих врагов и едва удержались от восторженных криков.

Как только бандиты остановились, воины и охотники, стоявшие по обе стороны от вигвама, сошлись вместе и сомкнулись позади них.

Таким образом, двадцать бандитов очутились в середине круга — им было отрезано отступление. Более пятисот вооруженных всадников окружили их со всех сторон. Уактено вздрогнул и пожалел о том, что приехал. Но тотчас же сдержавшись, он презрительно улыбнулся. Чего же ему бояться?

Поклонившись вождям команчей, предводитель бандитов обратился к Весельчаку.

— Где девушка? — спросил он.

— Я не совсем понимаю вас, — насмешливо отвечал охотник. — Здесь нет никакой девушки, на которую вы имели бы какие-нибудь права.

— Что это значит? — воскликнул Уактено. — Разве Чистое Сердце забыл о моем посещении и о разговоре, бывшем между нами три дня тому назад?

— Чистое Сердце никогда не забывает ничего, — холодно ответил Весельчак. — Но теперь дело не в этом. Как осмелились вы явиться к нам с вашей шайкой?

— Вы, как я вижу, прибегаете к уловкам и хотите уклониться от ответа, — насмешливо сказал Уактено. — Что же касается угроз, то вы могли бы избавить нас от них. Они не испугают меня.

— И напрасно. Вы сами отдались в наши руки, и мы не будем настолько глупы, чтобы выпустить вас.

— Ого! — воскликнул бандит. — Потрудитесь объясниться. Я положительно не понимаю вас.

— Сейчас поймете.

— Я слушаю.

— В этих пустынных прериях не знают законов, установленных людьми, — сказал Весельчак. — Мы подчиняемся здесь только одному закону, данному Богом. Вы знаете его: око за око, зуб за зуб.

— Ну-с? — сухо проговорил Уактено.

— В продолжение десяти лет, — невозмутимо продолжал Весельчак, — вы во главе своей шайки бандитов, людей без чести и совести, были каким-то бичом прерий. У вас нет отечества, а потому вы грабите и убиваете всех, кто попадается вам на пути — и белых, и краснокожих. Вам нужна только добыча, и вы, не разбирая, нападаете на путешественников, трапперов, охотников и индейцев, если есть хоть какая-нибудь надежда поживиться. Всего несколько дней тому назад вы взяли приступом лагерь мирных путешественников-мексиканцев и безжалостно перерезали их. Пора кончить это. Мы — индейцы и охотники — собрались здесь, чтобы судить вас по закону прерий.

— «Око за око, зуб за зуб!» — закричали все присутствующие, потрясая оружием.

— Вы жестоко заблуждаетесь, господа, — твердо отвечал Уактено, — если полагаете, что я, как теленок на бойне, подставлю вам шею под нож. У меня уже раньше были кое-какие подозрения, и потому я явился к вам не один. Со мной двадцать смелых товарищей, которые не остановятся ни перед чем и сумеют защитить себя. Я пока еще не у вас в руках!

— Оглянитесь кругом. Вы поймете, в какое положение поставили себя.

Уактено осмотрелся по сторонам. Пятьсот ружей были направлены на его шайку.

Он вздрогнул и побледнел как смерть, увидев грозившую ему опасность. Но замешательство его продолжалось не больше мгновения. Он снова оправился и насмешливо взглянул на охотника.

— С какой стати проделываете вы эту комедию? — холодно сказал он. — Ведь вы же прекрасно знаете, что ничего не можете сделать мне. В моей власти находится человек, взятый мною в плен при нападении на мексиканский лагерь. Осмельтесь дотронуться до меня, и генерал — дядя молодой девушки, которого вам не удалось вырвать из моих рук — заплатит за нанесенное мне оскорбление своей жизнью! А потому вам лучше покончить с этими бесполезными угрозами. Выдайте мне девушку, или, клянусь Богом, не пройдет и часа, как генерал умрет!

В эту минуту какой-то человек пробился через толпу и остановился перед бандитом.

— Вы ошибаетесь, — сказал он. — Генерал свободен!

Этот человек был Чистое Сердце.

Трепет радости пробежал по рядам охотников и индейцев, а бандиты с ужасом взглянули на Уактено.

Глава XIV

НАКАЗАНИЕ

Генералу и двум его спутникам пришлось ждать недолго после того, как они увидели плот.

Он подплыл к входу в пещеру, и человек пятнадцать, подняв ружья, подбежали к ней.

Беглецы радостно вскрикнули и бросились к ним. Они увидели во главе маленького отряда Чистое Сердце, Черного Лося и Орлиную Голову.

Объясним читателю, каким образом они попали сюда.

Когда Уактено привел доктора в свою пещеру, Орлиная Голова, открыв убежище бандитов, вернулся к другим разведчикам и послал Весельчака к Чистому Сердцу, который и поспешил присоединиться к своим друзьям. Посоветовавшись между собой, они решили напасть на бандитов в их пещере; а чтобы они не могли спастись бегством, отряды охотников и краснокожих были размещены кругом нее.

Когда беглецы несколько опомнились от радости при таком удачном исходе дела, генерал сказал Чистому Сердцу, что в пещере осталось десять бандитов и что они крепко спят, благодаря опию, которым угостил их доктор.

Их тотчас же перевязали, а потом вожди собрали все отдельные отряды охотников и краснокожих и галопом поскакали в лагерь.

После этого маленького отступления вернемся к нашему прерванному рассказу.

Уактено изумился, услышав слова Чистого Сердца, но его изумление сменилось ужасом, когда он увидел самого генерала.

Он понял, что все его замыслы разрушены, что все его хитрости не привели ни к чему — что он погиб!

Лицо его вспыхнуло, глаза засверкали.

— Ловко сыграно! — сказал он глухим, прерывающимся голосом, обращаясь к Чистому Сердцу. — Но еще не все кончено между нами. Клянусь Богом, я отомщу вам!

Он пришпорил лошадь.

Чистое Сердце схватил ее под уздцы.

— Нет, постойте! — сказал он.

Уактено злобно взглянул на него и снова пришпорил лошадь, чтобы заставить охотника выпустить ее. Она стала бить ногами и подниматься на дыбы, но Чистое Сердце крепко держал ее.

— Что же вам еще нужно от меня? — спросил бандит.

— Вы осуждены, — отвечал Чистое Сердце, — осуждены по закону прерий.

Уактено вскрикнул и выхватил пистолет.

— Горе тому, кто дотронется до меня! — сказал он. — Дайте дорогу!

— Ну нет, — холодно отвечал Чистое Сердце, — на этот раз вы попались и не уйдете от меня.

— Так умри! — воскликнул Уактено и прицелился в охотника.

Весельчак, тревожно следивший за ним, бросился вперед и заслонил собою своего друга.

Раздался выстрел, и канадец упал, обливаясь кровью.

— Один! — сказал, громко расхохотавшись, бандит.

— Два! — крикнул Орлиная Голова и, прыгнув как пантера, вскочил на лошадь Уактено.

И, прежде чем тот успел сообразить, в чем дело, индеец схватил его левой рукой за волосы и откинул ему голову назад.

— Проклятие, — прошептал бандит, стараясь освободиться от своего противника.

Чистое Сердце выпустил повод, и испуганная, взбешенная лошадь понеслась по лагерю.

А на ней, извиваясь как змеи, боролись два человека, стараясь убить друг друга!

Мы уже говорили, что Орлиная Голова схватил Уактено за волосы и запрокинул ему голову. Потом он оперся коленом ему на грудь и, издав свой страшный воинский крик, поднял нож.

— Убивай же меня, негодяй! — крикнул бандит, выстрелив из своего второго пистолета.

Пуля пролетела мимо, не задев индейца.

Орлиная Голова пристально взглянул на Уактено.

— Ты трус! — презрительно сказал он. — Ты, как старая женщина, боишься смерти!

Он сильнее надавил коленом на грудь бандита и вонзил ему в голову нож.

Дикий, пронзительный вопль Уактено слился с торжествующим криком индейца.

В это время лошадь споткнулась о пень и упала; противники свалились на землю.

Один из них тотчас же вскочил.

Это был Орлиная Голова. Он держал в руке окровавленные волосы своего врага.

Но Уактено был еще жив. Обезумевший от ярости и боли, ослепленный кровью, лившейся ему на лицо, он поднялся и бросился на своего не ожидавшего нападения противника.

Они начали бороться и, выхватив ножи, старались свалить друг друга.

Несколько охотников кинулись разнимать их.

Но когда они подбежали, все уже было кончено.

Уактено лежал неподвижно. Орлиная Голова вонзил ему в сердце нож по самую рукоятку.

Бандитам нечего было и думать о сопротивлении.

Когда Уактено упал, пораженный насмерть, Фрэнк объявил от имени своих товарищей, что они сдаются.

Чистое Сердце велел обезоружить и связать их.

Весельчак, так самоотверженно спасший своего друга, получил тяжелую, но, к счастью, не смертельную рану. Его перенесли в пещеру и оставили на попечение Хесуситы.

Орлиная Голова подошел к Чистому Сердцу, который, глубоко задумавшись, стоял, прислонившись к дереву.

— Вожди собрались около костра совета и ждут моего брата, — сказал он.

— Иду! — лаконично отвечал охотник.

Когда они вошли в шалаш, там уже собрались все вожди; кроме них, тут были генерал, Черный Лось и несколько трапперов.

Индеец принес трубку мира и, поклонившись на север, юг, восток и запад, подал ее поочередно каждому из вождей.

Когда она обошла весь круг, он выбросил золу в огонь и, прошептав несколько таинственных, мистических слов, вышел из шалаша.

Тогда старый вождь Солнце встал и поклонился присутствующим.

— Вожди и воины! — сказал он. — Выслушайте слова, которые Владыка жизни вложил в мое сердце. Что хотите вы делать с пленниками? Может быть, вы дадите им свободу, и они вернутся к своей прежней жизни грабежа и убийства, будут похищать ваших жен, угонять ваших лошадей и убивать ваших братьев? Или, может быть, вы отведете их в каменные селения бледнолицых на востоке? Но дорога туда длинна и опасна; она перерезана высокими горами и быстрыми реками. Пленники могут ускользнуть во время этого долгого пути или напасть на вас врасплох ночью, когда вы будете спать, и убить вас. Но если вы даже приведете их в каменные селения, Длинные Ножи тотчас же освободят их. Вы знаете, что они не окажут справедливости краснокожим. Нет, воины! Владыка жизни, предавший в наши руки этих жестоких людей, осудил их на смерть. Он хочет положить конец их злодействам. Когда нам попадется на пути ягуар или бурый медведь, мы убиваем их. Эти люди свирепее ягуаров и бурых медведей; они должны ответить за пролитую кровь. Их нужно привязать к столбу и подвергнуть пытке. Око за око, зуб за зуб! Хорошо ли я говорил, могущественные воины?

Старый вождь сел. Наступила глубокая, торжественная тишина. Все присутствующие были, по-видимому, согласны с ним.

Чистое Сердце, видя, что никто не собирается отвечать оратору, встал со своего места.

— Вожди и воины команчей и белые трапперы, мои братья! — сказал он. — Слова мудрого вождя справедливы. Мы должны осудить наших пленников на смерть. Это жестоко, но нам нельзя поступить иначе, если мы хотим мирно пользоваться плодами нашего тяжелого труда. Но, применяя к бандитам закон прерий, не будем бесчеловечны. Их следует наказать, но не следует наслаждаться их мучениями. Покажем нашим пленникам, что мы мстим не за себя, а за всех, живущих в прериях, — что казнь вызвана необходимостью, а не личной враждой. Их предводитель, самый виновный из всех, уже погиб от руки Орлиной Головы. Будем же справедливы, но милосердны. Предоставим им самим выбор смерти и избавим их от ненужной жестокой пытки. Владыка жизни с улыбкой взглянет на нас. Он будет доволен своими краснокожими детьми и пошлет им богатую добычу, когда они отправятся на охоту. Я кончил. Хорошо ли я говорил, могущественные воины?

Присутствующие внимательно выслушали молодого охотника, а вожди одобрительно взглядывали на него, когда он говорил о милосердии к пленникам. Все, как белые, так и краснокожие, очень любили и уважали его.

Орлиная Голова встал.

— Мой брат, Чистое Сердце, говорил хорошо, — сказал он. — Он прожил не много зим, но мудрость его велика. Мы очень рады, что представился случай доказать ему нашу дружбу, и исполним его желание.

— Благодарю моих братьев! — горячо отвечал Чистое Сердце. — Команчи — благородный народ, и я очень счастлив, что мы друзья и союзники.

Совещание кончилось. Вожди встали и вышли из вигвама.

Все краснокожие и охотники собрались около пленников, окруженных отрядом воинов.

— Собаки бледнолицые! — сказал Орлиная Голова, обращаясь к бандитам. — Совет великих вождей могущественного народа команчей, владеющего обширными охотничьими землями, осудил вас. Вы жили, как дикие звери. Постарайтесь умереть не так, как умирают старые бабы. Будьте мужественны, и Владыка жизни, может быть, сжалится над вами и примет вас в те блаженные земли, где вечно охотятся храбрые, не дрогнувшие при приближении смертного часа.

— Мы готовы, — твердо отвечал Фрэнк. — Привязывайте нас к столбу, изобретайте самые ужасные мучения. Вы не услышите от нас ни одного крика, ни одной жалобы.

— Наш брат, Чистое Сердце, — продолжал Орлиная Голова, — ходатайствовал за вас перед советом. Вас не будут подвергать пытке. Вожди предоставляют вам самим выбор смерти.

Такая снисходительность не обрадовала, а, напротив, глубоко оскорбила бандитов.

Белые, постоянно живущие в прериях, перенимают у индейцев не только их обычаи, но и понятия.

— Какое право имел Чистое Сердце ходатайствовать за нас? — воскликнул Фрэнк. — Разве не считает он нас мужчинами и думает, что мы будем кричать и просить пощады, когда нас подвергнут пытке? Нет, нет! Привязывайте нас к столбу! Вам никогда не удастся придумать для нас таких мучений, которым подвергали мы ваших воинов, попадавших в наши руки!

Трепет гнева пробежал по рядам индейцев, а бандиты приветствовали речь Фрэнка восторженными криками.

— Собаки! Кролики! — кричали они. — Команчи — старые бабы. Им следовало бы нарядиться в юбки!

Чистое Сердце подошел к ним.

— Вы не так поняли слова вождя команчей, — сказал он. — Вам самим предоставляют выбор смерти, но это не оскорбление, а напротив — знак уважения. Вот мой кинжал. Вам развяжут руки, и вы поочередно будете закалывать себя. А человек, убивающий себя сам, с одного удара, храбрее того, который привязан к столбу и оскорбляет своих врагов, стараясь избавиться от мучений и поскорее умереть.

Одобрительные восклицания послышались со всех сторон.

Бандиты переглянулись.

— Мы согласны! — отвечали они.

И вся шумная толпа сразу смолкла в ожидании ужасной сцены, которая должна была разыграться перед ней.

— Развяжите пленников! — сказал Чистое Сердце.

Его приказание было тотчас же исполнено.

— Ваш кинжал? — обратился к нему Фрэнк.

Чистое Сердце вынул кинжал и подал ему.

— Благодарю и прощайте! — твердо сказал бандит и, распахнув одежду, медленно, с улыбкой, как бы наслаждаясь предсмертными муками, вонзил в грудь кинжал.

Синеватая бледность разлилась у него по лицу, вытаращенные глаза дико блуждали, тело пошатнулось и упало на землю.

Он был мертв.

— Теперь моя очередь! — воскликнул стоявший рядом с ним бандит и, выхватив из раны окровавленный, еще дымящийся кинжал, вонзил его в сердце и упал на тело Фрэнка.

Так поочередно умирали все бандиты. Ни один из них не колебался ни одного мгновения, ни один не поддался слабости, и каждый убивал себя, улыбаясь и благодаря Чистое Сердце.

Присутствующие были поражены этим ужасным зрелищем и смотрели на него как очарованные, не спуская глаз. Вид крови опьянял их, и они с трудом переводили дыхание.

Наконец из двадцати бандитов остался в живых только один. Он взглянул на груду лежащих около него трупов и поднял кинжал.

— Очень приятно умирать в такой хорошей компании, — улыбаясь, сказал он. — Интересно бы знать, что делается с человеком после смерти. Ну, сейчас узнаем!

Он заколол себя и упал на трупы своих товарищей.

Эта страшная бойня продолжалась не более четверти часа.(8) Каждый из бандитов умирал с одного удара; ни одному из них не пришлось прибегать ко второму.

— Я возьму этот кинжал, — сказал Орлиная Голова, вынимая его из трепетавшего еще тела последнего бандита. — Это хорошее оружие для воина.

Он вытер его о траву и засунул за пояс.

Мертвых бандитов оскальпировали, а потом трупы вынесли из лагеря.

Их бросили хищным птицам, которые с пронзительными криками уже носились над ними. Они почуяли запах крови.

Страшная шайка Уактено была истреблена, но, к несчастью, она была не единственной в прериях.

Индейцы спокойно разошлись по своим шалашам. Подобные зрелища не действуют на их нервы: они слишком привыкли к ним.

Охотники и трапперы отнеслись к этому не так легко. Несмотря на то, что им часто приходилось видеть, как проливается человеческая кровь; несмотря на то, что они и сами нередко проливали ее — ужасная сцена, которой они были свидетелями, произвела на них гнетущее впечатление.

Чистое Сердце и генерал пошли к пещере.

Хесусита и Люция не выходили оттуда и не подозревали о том, что происходило в лагере.

Глава XV

ПРОЩЕНИЕ

Генерал был глубоко взволнован, снова свидевшись с Люцией.

Он забыл обо всем, что ему пришлось вынести и пережить за последнее время, обнимая свою горячо любимую племянницу, так чудесно спасшуюся от грозившей ей опасности.

В первые минуты свидания оба они были заняты только друг другом. Генерал расспрашивал Люцию, как жилось ей в то время, как он был в плену; ей хотелось знать, что было с ним.

— Ну, дядя, — сказала она, когда они переговорили обо всем, — что же вы намерены теперь делать?

— Что делать? — грустно повторил он, тяжело вздохнув. — Нам остается только одно, мое дитя. Мы должны поскорее уехать из этих ужасных мест и вернуться в Мексику.

Сердце Люции сжалось, хотя она и сама в душе не могла не согласиться с дядей. Уехать! Значит, ей придется расстаться навсегда с человеком, которого она так горячо полюбила. С каждым днем открывала она в нем все новые достоинства, восхищалась все больше и больше его благородным характером. Она не может жить без него — он необходим для ее счастья!

— Что с тобой, мое дитя? — спросил генерал, нежно сжимая ей руку. — Ты грустна, на глазах у тебя слезы.

— Как же мне не грустить после всего, что произошло за последнее время? — печально отвечала Люция. — Я чувствую, что сердце мое разбито.

— Да, это, конечно, не могло не подействовать на тебя. Но ты еще очень молода, мое дитя. Пройдет некоторое время, и все эти ужасы бесследно изгладятся из твоей памяти. Ты будешь знать, что никогда уже в жизни не придется тебе выносить ничего подобного.

— А скоро мы уедем отсюда?

— Если будет можно, завтра же. Зачем медлить? Мне не удалась поездка, от успеха которой зависело все счастье моей жизни. Бог не хотел этого. Да будет Его воля!

— Что хотите вы сказать, дядя? — быстро спросила Люция.

— Ничего такого, что могло бы интересовать тебя, мое дитя. Тебе незачем знать это — мне легче страдать одному. Я стар и давно уже привык к этому.

— Бедный дядя!

— Спасибо за сочувствие, моя милая. Ну, довольно об этом. Поговорим лучше о людях, которые были так добры к тебе.

— О Чистом Сердце? — прошептала, краснея, Люция.

— Да, о Чистом Сердце и его матери. Я не видел еще этой достойной женщины, так как она ухаживает за раненым Весельчаком, и не мог поблагодарить ее за ту любовь и заботливость, с какими она относилась к тебе.

— Она обращалась со мною, как нежная, любящая мать!

— Я никогда не в состоянии буду отблагодарить ее и Чистое Сердце. О, как счастлива она, имея такого сына! Я лишен этой радости — я одинок! — сказал генерал, закрывая лицо руками.

— А я, дядя? — нежно проговорила молодая девушка.

— Ты — моя милая, горячо любимая дочь, — отвечал генерал, обнимая и целуя ее. — Но сына у меня нет!

— Да, — задумчиво сказала молодая девушка.

— Так как же? — снова начал генерал. — Не могу ли я сделать чего-нибудь для Чистого Сердца? Денег он, конечно, не возьмет; я не осмелюсь и предложить их.

На минуту наступило молчание.

Люция обняла генерала, поцеловала его в лоб и положила головку ему на плечо, чтобы он не видел ее вспыхнувшего лица.

— Мне пришла одна мысль, дядя, — сказала она тихим, дрожащим голосом.

— Говори, мое дитя. Может быть, сам Бог внушил ее тебе.

— У вас нет сына, которому вы могли бы передать свое имя и громадное состояние. Ведь так?

— Увы! — прошептал генерал. — У меня на минуту блеснула надежда найти его, но эта надежда исчезла навсегда!.. Да, у меня нет наследника, — прибавил он громко.

— Чистое Сердце и его мать, конечно, не захотят ничего принять от вас.

— Я знаю это.

— А между тем мне кажется, что, при одном условии, они согласятся на это.

— Что же это за условие? — быстро спросил генерал.

— Вы жалеете о том, что у вас нет сына, которому вы могли бы передать свое имя. Почему бы не усыновить вам Чистое Сердце?

Генерал взглянул на нее. Она дрожала от волнения, на щеках ее выступил яркий румянец.

— О, моя милая! — воскликнул он, нежно целуя ее. — Твоя мысль очень хороша, но, к несчастью, неосуществима. Я был бы счастлив иметь такого сына, как Чистое Сердце; я гордился бы им. Но ты знаешь, что у него есть мать. Она горячо любит его и, конечно, пожелает сохранить его любовь для себя, а не разделять ее с совершенно чужим ей человеком.

— Может быть, вы и правы, — прошептала Люция.

— Но если бы даже мать его из любви к нему и желания дать ему положение в обществе и согласилась на мое предложение, — материнская любовь не остановится ни перед какими жертвами, мое дитя! — то он сам не принял бы его. Неужели ты думаешь, что такой человек, как он, проведший столько лет в пустыне, среди величественной природы, из-за золота, которое он презирает, и имени, которое ему не нужно, согласится отказаться от жизни, полной тревог, но вместе с тем и глубоких радостей? Разве он променяет прерию на наши города? Нет, Люция, он задохнется в них! Оставим же эту мысль, мое дитя. Он никогда не согласится на мое предложение.

— Кто знает, — сказала молодая девушка.

— Бог свидетель, — горячо воскликнул генерал, — что я был бы глубоко счастлив, если бы это удалось. Но к чему утешать себя несбыточными надеждами? Он откажется и, по-моему, будет совершенно прав.

— А все-таки попробуйте, дядя, — настаивала Люция. — Если Чистое Сердце и откажется, он все-таки увидит, что вы оценили его и не оказались неблагодарным.

— Ты требуешь этого? — спросил генерал, по-видимому, и сам желавший того же.

— Я прошу вас исполнить мою просьбу, — отвечала Люция, обнимая его и стараясь скрыть свою радость и волнение. — Не знаю почему, но мне кажется, что вам удастся.

— Изволь, — прошептал, грустно улыбнувшись, генерал. — Попроси Чистое Сердце и его мать прийти ко мне.

— Я сейчас приведу их к вам! — воскликнула Люция.

Она вскочила с места и убежала.

Оставшись один, генерал опустил голову и глубоко задумался.

Через несколько минут Хесусита и Чистое Сердце вошли к нему в сопровождении Люции.

Генерал поднял голову и, любезно поклонившись им, попросил племянницу удалиться.

Молодая девушка вышла.

В пещере было довольно темно, и так как Хесусита полузакрыла лицо кружевной вуалью, то генерал не мог рассмотреть ее.

— Вы желали нас видеть, генерал, — весело сказал Чистое Сердце. — Как видите, мы поспешили исполнить ваше желание.

— Благодарю вас, мой друг; надеюсь, вы позволите мне считать вас другом? Мне хотелось высказать вам и вашей доброй матери мою горячую благодарность за услуги, которые вы оказали мне и моей племяннице.

— Ваши слова вполне вознаграждают меня за все, — взволнованно отвечал Чистое Сердце. — Я дал обет помогать в беде каждому из моих ближних и, оказывая вам услугу, только исполнил его. Ваше уважение и то удовольствие, которое я испытываю в настоящую минуту, служат для меня самой лучшей наградой.

— А я… мне бы хотелось вознаградить вас иначе.

— Вознаградить меня? — воскликнул Чистое Сердце, вспыхнув от гнева при таком оскорблении.

— Позвольте мне закончить, — поспешно сказал генерал. — Если мое предложение покажется вам неподходящим, вы откажетесь от него. Я желал бы поговорить с вами откровенно, открыть вам свою душу.

— Говорите, генерал. Я слушаю вас.

— Я приехал в прерии с целью предпринять кое-какие розыски. Моя экспедиция, как вы знаете, не удалась: все мои спутники погибли. Теперь, оставшись один, я поневоле принужден отказаться от попытки, которая, в случае удачи, могла бы сделать меня счастливым в те немногие годы, которые мне еще осталось прожить. Бог жестоко карает меня. Все мои дети умерли, — все, кроме одного, которого в минуту гнева и безумной гордости я сам выгнал из дома! Я — старик, но около меня нет никого из близких — мой дом пуст. Я живу одиноко, без друзей, без родных. У меня нет наследника, которому я мог бы оставить — не говорю свое состояние — но свое чистое, незапятнанное имя. Хотите вы заменить мне семью, Чистое Сердце? Хотите быть моим сыном?

На глазах генерала были слезы. Он встал и крепко сжал руку молодого человека.

Чистое Сердце колебался, не зная, что отвечать на такое странное, неожиданное предложение.

Хесусита откинула покрывало. Лицо ее как бы преобразилось от глубокой, восторженной радости. Она подошла к генералу и, положив ему руку на плечо, пристально взглянула на него.

— Наконец! — воскликнула она дрожащим от волнения голосом. — Итак, дон Рамон Гарильяс, вы теперь, после двадцати лет, требуете сына, которого сами же так безжалостно выгнали из дома?

— Что вы хотите сказать? — пробормотал генерал, побледнев как смерть.

— Я хочу сказать, дон Рамон, что я — ваша жена Хесусита, а Чистое Сердце — ваш сын Рафаэль, которого вы прокляли!

— О Боже! — воскликнул генерал, упав на колени. — Прости, прости меня, мой сын!

— Отец! Что вы делаете? Встаньте! Встаньте!

И Чистое Сердце старался поднять рыдающего старика.

— Нет, мой сын! Я не встану до тех пор, пока ты не простишь меня!

— Встаньте, дон Рамон, — кротко сказала Хесусита. — Ваша жена и сын уже давно забыли все. В их сердцах не осталось ничего, кроме любви и уважения к вам.

— О! — воскликнул генерал, обнимая и целуя их. — Это слишком много счастья! Я не достоин его — я был так жесток!

— А я стоил этого, — отвечал Чистое Сердце, — и благодаря тому, что вы наказали меня, сделался честным человеком. Забудем прошлое и будем думать только о счастливом будущем.

В эту минуту в пещеру робко вошла Люция.

Генерал бросился к ней и, взяв ее за руку, подвел к Хесусите, которая нежно обняла ее.

— Дитя мое! — воскликнул он. — Я не могу усыновить Чистое Сердце — он и так мой сын! Бог в своем неизреченном милосердии дал мне счастье в то время, как я уже перестал надеяться на него!

Люция вскрикнула от радости и, скрыв свое смущенное лицо на груди Хесуситы, протянула руку Чистому Сердцу, который, упав на колени, покрыл ее поцелуями.

Эпилог

Это было несколько месяцев спустя после экспедиция графа Рауссета Бульбона.

В то время французы пользовались большим уважением в Соноре. Все наши путешественники, случайно попадавшие туда, могли рассчитывать на самый дружеский, радушный прием.

Поддаваясь своей страсти к путешествиям, я выехал из Мексики с единственною целью — осмотреть страну.

Один из моих друзей-охотников подарил мне великолепного мустанга, и я проехал верхом несколько сотен миль вдоль американского континента.

Я путешествовал, как всегда, один, делал очень небольшие переходы, пробирался через покрытые снегом горы и обширные пустыни, переплывал через быстрые реки и стремительные потоки только для того, чтобы посетить и осмотреть испанские города, расположенные по берегам Тихого океана.

Я путешествовал уже около двух месяцев и был в нескольких милях от Эрмосильо. Меня интересовал этот город, сдавшийся через два часа после атаки графу Рауссету, отряд которого состоял всего только из двухсот пятидесяти человек. А между тем Эрмосильо — большой город с пятнадцатитысячным населением. Он окружен стенами и мог выставить против французов тысячу сто солдат под начальством генерала Браво, одного из самых храбрых мексиканских генералов!

Солнце зашло, и сразу стемнело. Моя бедная лошадь проехала уже пятнадцать миль. За последние дни я чересчур напрягал ее силы, спеша поскорее доехать до Гуаймаса, и потому она с трудом продвигалась вперед и чуть ли не на каждом шагу спотыкалась на острые камни.

Я сам страшно устал и проголодался. Мысль провести ночь на открытом воздухе нисколько не улыбалась мне.

Я знал, что в окрестностях Эрмосильо есть много ферм, но нигде не виднелось ни огонька, и я боялся заблудиться в темноте.

Впрочем, как и все люди, ведущие скитальческую жизнь, полную лишений и всевозможных случайностей, я привык к ним и довольно философски отнесся к постигшей меня неудаче. Путешественнику, в особенности в Америке, приходится полагаться во всем только на себя и не рассчитывать ни на какую постороннюю помощь.

Итак, потеряв всякую надежду на приют и ужин, я вздохнул и подчинился своей участи. Ехать дальше было невозможно: в темноте я рисковал сбиться с дороги. Мне оставалось только отыскать подходящее место для ночлега, где нашлось бы немножко травы для моей лошади, такой же голодной, как и я сам.

Но даже и это скромное желание не легко было исполнить. Кругом меня расстилалась сожженная солнцем пустыня, покрытая мелким, как пыль, песком. Наконец я увидел какое-то жалкое деревцо, под которым росла тощая трава.

Я собирался уже сойти с лошади, как вдруг до меня донесся стук копыт.

Я замер на месте.

Встретить всадника в этих пустынях, да еще ночью, не особенно приятно.

Конечно, он может оказаться и честным человеком, но, по большей части, оказывается негодяем.

Я зарядил револьвер и ждал.

Мне пришлось ждать недолго.

Через пять минут всадник уже подскакал ко мне.

— Добрый вечер, кабальеро! — сказал он.

Голос и манера его были так дружелюбны, что мои подозрения тотчас же рассеялись.

Я отвечал на его приветствие.

— Куда едете вы так поздно? — спросил он.

— Мне и самому очень интересно было бы узнать это, — ответил я. — Теперь так темно, что я, кажется, заблудился и решил остановиться на ночлег под этим деревом.

— Не особенно удобный ночлег, — отвечал, покачав головой, незнакомец.

— Да, не удобный, — отвечал я. — Но, за неимением лучшего, приходится удовольствоваться им. Я умираю от голода, лошадь моя страшно устала, и мы оба предпочитаем лучше отдохнуть здесь, чем ночью, в темноте, разыскивать приют, которого нам, по всей вероятности, и не удастся найти.

— Гм! — сказал незнакомец, взглянув на моего мустанга, который опустив голову, старался поймать кончиками губ несколько сухих травинок. — У вас, как кажется, очень породистая лошадь. Может она, несмотря на усталость, проехать еще мили две?

— Она в состоянии проехать и два часа, если нужно, — улыбаясь, ответил я.

— В таком случае, следуйте за мной, — весело проговорил незнакомец. — Обещаю вам обоим приют и сытный ужин.

— Очень рад и благодарю вас, — отвечал я, пришпоривая лошадь.

Она, казалось, поняла, в чем дело, и пошла довольно крупной рысью.

Мой спутник был человеком лет сорока, с умным открытым лицом. На нем был костюм землевладельца. Широкополая фетровая шляпа его была украшена широким золотым галуном; плащ спускался с плеч и закрывал круп лошади; на ногах были ботфорты с толстыми серебряными шпорами, а на левом боку, как и у всякого мексиканца, висел кинжал.

Между нами завязался живой разговор. Не прошло и получаса, как на некотором расстоянии от нас выплыло из темноты большое, величественное здание. Это была асиенда, в которой, по словам моего проводника, я мог рассчитывать на радушный прием и хороший ужин.

Моя лошадь заржала и прибавила шагу, а я мысленно возблагодарил свою счастливую звезду.

При нашем приближении какой-то всадник, стоявший на карауле, окликнул нас, а семь или восемь чистокровных ищеек бросились к моему спутнику и с громким лаем и радостным визгом запрыгали около него.

— Это я! — крикнул он караульному.

— А, Весельчак! Наконец-то! — отвечал тот. — Вот уже больше часа, как вас ждут.

— Скажите хозяевам, Черный Лось, что со мной приехал путешественник. — Да не забудьте прибавить, что он француз.

— Как вы узнали это? — спросил я несколько обиженно: мне казалось, что по выговору меня не отличишь от испанца.

— Черт возьми! — воскликнул мой спутник. — Да ведь мы почти соотечественники.

— Каким же это образом?

— Я канадец. Как же мне было не узнать вашего акцента?

Разговаривая, мы подъехали к асиенде, около дверей которой толпились люди.

Как кажется, известие о том, что я француз, произвело некоторое впечатление.

Двенадцать слуг стояли с факелами, при свете которых я увидел человек семь или восемь мужчин и женщин, спешивших к нам навстречу.

Хозяин асиенды, высокий мужественный человек лет пятидесяти, со смелым энергичным лицом, подошел ко мне. На его руку опиралась дама, которая в молодости была, наверное, замечательной красавицей; даже и теперь, несмотря на то, что ей было около сорока лет, она поражала своей красотой. Около них, с любопытством разглядывая меня, остановилось несколько прелестных детей.

Немного позади стояла дама лет семидесяти и почтенный, уже совсем седой старик.

Я одним взглядом окинул эту семью; в ней было что-то патриархальное, возбуждающее невольное сочувствие и уважение.

— Я очень счастлив, сеньор, — сказал хозяин, беря мою лошадь под уздцы и помогая мне сойти с нее, — что мой друг Весельчак убедил вас приехать ко мне.

— Должен сознаться, сеньор, — улыбаясь, отвечал я, — что это удалось ему без большого труда. Я не отговаривался и с глубокой признательностью принял его предложение.

— Теперь уже поздно, и вы утомлены, — продолжал хозяин. — Если вы позволите, я проведу вас в столовую. Мы собирались ужинать, когда нам сказали о вашем приезде.

— Благодарю вас, сеньор, — отвечал я, наклонив голову. — При таком радушном приеме я совсем забыл о своей усталости.

— Сразу видна французская вежливость! — сказала, улыбаясь, хозяйка.

Я предложил ей руку, и мы вошли в столовую, где на огромном столе стоял обильный ужин, аппетитный запах которого напомнил мне, что я постился в продолжение двенадцати часов.

Все уселись вокруг стола; нас было, по меньшей мере, человек сорок.

Вместе с хозяевами ели и слуги. На асиенде еще соблюдался этот старинный, уже выходящий из употребления обычай.

Когда все немного подкрепили свои силы, разговор, вначале довольно вялый, заметно оживился.

— Ну что же, Весельчак? — спросил седой патриарх моего спутника, который сидел рядом со мной и энергично работал ножом и вилкой. — Выследили вы ягуара?

— Даже не одного, а целых двух, генерал, — отвечал Весельчак.

— Ого! И вы вполне уверены, что их два?

— Не думаю, чтобы я ошибался. Спросите хоть у Чистого Сердца. Он знает, что я пользовался довольно большой известностью в западных прериях.

— Весельчак не мог ошибиться, — сказал хозяин дома. — Он для этого слишком опытный охотник.

— В таком случае, нужно собрать загонщиков и поскорее избавиться от этих опасных соседей. Как ты думаешь, Рафаэль?

— Я уже позаботился об этом, отец, и очень рад, что вы согласны со мною. Черный Лось, должно быть, успел все подготовить.

— Да, все готово, — отвечал Черный Лось. — Можно отправиться на охоту когда угодно.

Дверь отворилась, и в комнату вошел новый посетитель. Рафаэль и его жена встали и пошли к нему навстречу.

Меня несколько удивила такая предупредительность, тем более, что гость был индеец. Я хорошо знаю краснокожих, не раз живал вместе с ними, и мне стоило только взглянуть на костюм посетителя, чтобы узнать, что он принадлежит к племени команчей.

— О! Орлиная Голова! Орлиная Голова! — радостно кричали дети, окружив его.

Он поочередно перецеловал их всех и дал им какие-то игрушки, которые так искусно умеют делать индейцы. Потом он, улыбаясь, подошел к столу, очень любезно раскланялся и сел между хозяином и хозяйкой.

— А мы рассчитывали, вождь, что вы придете до захода солнца, — дружески сказала хозяйка. — Нехорошо с вашей стороны заставлять себя ждать.

— Орлиная Голова ходил по следу ягуаров, — ответил индеец. — Теперь моей дочери нечего бояться. Они убиты.

— Как! Вы уже убили ягуаров? — воскликнул Рафаэль.

— Да, мой брат может взглянуть на них. Шкуры очень хороши, они лежат во дворе.

— Вы, должно быть, всегда будете нашим Провидением, вождь! — сказал дон Рамон, протягивая ему руку.

— Мой отец говорит хорошо, — отвечал Орлиная Голова. — Владыка жизни вложил в его уста эти слова. Семья моего отца — моя семья.

После ужина Рафаэль проводил меня в прекрасную комфортабельную спальню. Я лег в постель и тотчас же заснул.

На другой день хозяева стали уговаривать меня отложить на время мое путешествие и погостить у них. Нужно сознаться, что я очень охотно согласился исполнить их просьбу. Уже не говоря о том, что мне жаль было расстаться с людьми, так радушно принявшими меня, мое любопытство было возбуждено всем виденным накануне, и мне очень хотелось пробыть на асиенде еще несколько дней.

Прошла целая неделя.

Рафаэль и все его семейство были ко мне необыкновенно внимательны, и я чувствовал себя прекрасно в их мирном доме. Но любопытство, возбужденное во мне в первый день приезда, не уменьшилось, а увеличилось.

Мне почему-то казалось, что окружавшие меня люди были далеко не всегда так счастливы, как теперь, что каждому из них пришлось многое пережить и перестрадать.

Почему на их лицах появляется иногда такое скорбное выражение? Откуда взялись эти глубокие морщины? Наверное, их провело не время, а какое-нибудь тяжелое горе.

Эта мысль преследовала меня и, несмотря на все усилия, я никак не мог отделаться от нее.

Прошло еще некоторое время, и я стал близким человеком в этой милой семье. Все полюбили меня, горячо принимали к сердцу мои дела и откровенно говорили со мною о своих. Но интересовавший меня вопрос до сих пор остался неразрешенным. Несколько раз собирался я задать его и — не смел. Я боялся быть нескромным, боялся разбередить еще незажившие раны.

Раз вечером я и Рафаэль возвращались с охоты. Мы были уже недалеко от дома, когда он вдруг остановился и положил руку мне на плечо.

— Что с вами, дон Густавио? — спросил он. — Вы выглядите таким мрачным и озабоченным. Может быть, вы скучаете в нашем обществе?

— Вы, конечно, и сами не верите тому, что говорите, — отвечал я. — Напротив, никогда в жизни не был я так счастлив, как теперь!

— Так оставайтесь с нами! — воскликнул он. — У нашего очага всегда найдется место для друга.

— Благодарю! — отвечал я, крепко пожимая ему руку. — Очень бы желал остаться, но не могу. Я похож на Вечного Жида. Какой-то голос постоянно твердит мне: «Иди! Иди!» И я покоряюсь своей участи.

— Послушайте, дон Густавио! — сказал он. — Скажите мне, что тревожит вас? Мы все заметили это, но не осмеливались напрашиваться на вашу откровенность. А теперь я наконец решился и прошу вас объяснить мне, в чем дело.

— Извольте, я исполню ваше желание, — ответил я. — Верьте только, что не пустое любопытство, а глубокое участие к вам руководит мною.

— Смелее, смелее, — улыбаясь, сказал он. — Исповедуйтесь мне, и я заранее обещаю вам полное отпущение грехов.

— Мне и самому гораздо приятнее высказать вам все.

— Говорите. Я слушаю.

— Мне почему-то кажется, что вы не всегда были так счастливы, как теперь; что это счастье куплено ценой долгах страданий!

Печальная улыбка показалась у него на губах.

— Простите меня! — воскликнул я. — Вот этого-то я и боялся! Ради Бога, прекратим этот разговор и забудьте о моей нескромности!

Я был страшно недоволен собою.

— Нет, — отвечал Рафаэль, — ваш вопрос не кажется мне нескромным. Вы сделали его из участия к нам, и ваша проницательность доказывает, что вы любите нас. Вы не ошиблись, мой друг: мы все перенесли много горя. Если желаете, я расскажу вам все, и вы убедитесь, что счастье досталось нам очень дорого. А теперь пойдемте домой; нас, наверное, уже ждут.

После ужина Рафаэль велел поставить на стол бутылку с вином и ящик с сигаретками. Слуги приготовили все и ушли.

— Ну, мой друг, — сказал он, — вы сейчас узнаете все. Мой отец, мать, моя дорогая жена, Весельчак, Черный Лось и Орлиная Голова участвовали в той ужасной драме, которую я расскажу вам. Если я что-нибудь забуду, они помогут мне.

И Рафаэль рассказал мне все, что вы прочитали в этой книге.

Страшные, потрясающие события, которые передавал мне человек, сам игравший в них такую выдающуюся роль, в высшей степени заинтересовали меня. На вас, читатель, они, конечно, не могли произвести такого сильного впечатления. Они много потеряли в моем изложении: в них нет той живости, которая составляла их главное достоинство.

Через неделю после этого я распрощался с моими радушными хозяевами. Но вместо того, чтобы отправиться в Гуаймас, как и предполагал раньше, я принял участие в экскурсии, которую задумал Орлиная Голова, и уехал вместе с ним. Много интересного видел я во время пути и, если вы не очень скучали, читая мою книгу, я, может быть, когда-нибудь расскажу вам и об этой поездке.

― ИСКАТЕЛЬ СЛЕДОВ ―

Часть первая

КРАСНЫЙ КЕДР

Глава I

ДЕВСТВЕННЫЙ ЛЕС

В Мексике население делится всего только на два класса: на высший и на низший, и вовсе не существует среднего сословия, которое связывало бы эти крайности. Зная это, не трудно уже объяснить себе причины двухсот тридцати девяти революций, которые со времени объявления независимости вспыхивали в этой стране. Власть сосредотачивается в Мексике в руках небольшого количества людей, и это-то мятежное и честолюбивое меньшинство и производит все революции, благодаря чему вся страна стонет под гнетом военного деспотизма, вместо того, чтобы быть свободной республикой.

Несмотря на это, население штатов Соноры, Чиуауа и Техаса сохранило еще и до сих пор ту строгую, дикую и энергичную физиономию, которую напрасно стали бы искать в других штатах Союза[7]. Под более холодным небом, чем небо Мексики, зима, часто покрывающая реки толстым слоем льда, укрепляет нервы жителей, охлаждает их кровь и делает из них людей, отличающихся своей храбростью, умом и глубокой любовью к свободе.

Апачи, первоначально заселявшие большую часть Новой Мексики, мало-помалу отступили перед топором пионеров, первых представителей цивилизации, и удалились в огромные пустыни, покрывающие треугольник, образуемый реками Хила-дель-Норте и Колорадо, и оттуда безнаказанно делают набеги на мексиканские границы, грабя, сжигая и уничтожая все, что попадается им на пути.

Обитатели только что названных нами стран ведут постоянную борьбу с дикарями; они преображают свои асиенды в крепости, а путешествуют не иначе как хорошо вооруженными.

Эль-Пасо-дель-Норте считается крайним пунктом населенной белыми части Мексики. Дальше, к северу и северо-западу, простираются обширные необработанные равнины Чиуауа и бесплодные пустыни по реке Хила.

Эти громадные пустыни, или так называемая Апачерия, и теперь еще остаются все такими же малоисследованными, как и в конце восемнадцатого столетия.

Эль-Пасо-дель-Норте обязано своим именем своему положению около брода, или пасо, реки дель-Норте[8]. Это одно из самых древних поселений Новой Мексики; основание его восходит к 1585 г., т. е. к концу XVI столетия.

В настоящее время оно занимает пространство около десяти миль вдоль берегов Рио-дель-Норте и насчитывает около 4. 000 жителей.

Plaza, или собственно городок Эль-Пасо, расположен у входа в долину; на противоположном конце ее находится форт Сан-Элесарио. Весь промежуток заполнен непрерывной линией белых домов с плоскими крышами, окруженных садами и виноградниками.

На расстоянии одной мили от этого брода, вверх по течению, река запружена, и вода проведена через отводной канал, прозванный Acequia madre[9], в долину, которую она орошает.

Всего в каких-нибудь нескольких милях от этого поселения начинается уже собственно Апачерия, или территория апачей.

Здесь путешественник с первых же шагов замечает, что цивилизованный человек очень редко осмеливался проникать в эту первобытную страну, где природа, которой дана полная свобода развиваться под всемогущим оком Создателя, предстает во всем блеске своей девственной красоты.

В одно прекрасное утро в мае месяце, который индейцы называют waligon-guisis[10], высокого роста человек с грубыми и резкими чертами лица на сильной полудикой лошади крупной рысью выехал из форта и после нескольких минут колебания, без сомнения, употребленных на то, чтобы сориентироваться, пришпорил лошадь и, оставив позади себя бесчисленные хлопчатники, покрывавшие в этом месте берега, переехал реку вброд и направился к густым лесам, зеленевшим на горизонте.

На всаднике был надет обычный костюм пограничных жителей; в общем, костюм этот довольно живописный и заслуживает того, чтобы его описать.

На незнакомце был надет кафтан из зеленого сукна, обшитый серебряным галуном, позволявший видеть батистовую расшитую рубашку с отложным воротником, из-под которого выбивался шелковый галстук, перехваченный бриллиантовым кольцом в виде узла. Затем, на нем были надеты обшитые серебряным галуном и украшенные двумя рядами пуговиц из того же металла зеленые суконные панталоны, стянутые шелковым поясом с золотой бахромой. С боков панталоны эти были разрезаны, и из-под них свободно развевались кальсоны из тонкого полотна; на ногах у него были надеты так называемые сапоги vaqueras из дубленой тисненой кожи, вышитой разноцветным шелком. К этим сапогам были прикреплены громадные мексиканские шпоры. Расшитая золотом накидка, спущенная слегка с одного плеча, прикрывала туловище, а на голове его была надета, в защиту от палящих солнечных лучей, коричневая войлочная шляпа, обшитая галуном и стянутая широкой серебряной лентой.

Его лошадь тоже обращала на себя внимание роскошью и изяществом сбруи, только еще более выделявшей ее красоту: дорогое седло из тисненой кожи, украшенное серебром, к задней луке которого было привязано сарапе[11]; широкие мавританские серебряные стремена; элегантная попона из дубленой кожи, украшенная маленькими стальными цепочками, звеневшими при каждом движении скакуна, закрывала весь круп лошади.

Судя по этой показной роскоши, незнакомец должен был принадлежать к высшему классу общества. Вооружение его вполне соответствовало его наряду: на правом боку висел у него мачете[12], за поясом были заткнуты два пистолета, из-за голенища правого сапога высовывалась рукоятка длинного ножа и, кроме того, в руке он держал превосходный карабин с золотой насечкой.

Пригнувшись к шее лошади, которая шла галопом, всадник быстро двигался вперед, не глядя по сторонам, хотя развертывавшийся перед ним пейзаж и заслуживал того, чтобы обратить на него внимание.

Река делала в этом месте самые причудливые повороты.

Там и сям на песчаном побережье виднелись поваленные деревья, многие и многие годы тому назад покинувшие свои места в лесу и занесенные наводнением на побережье, где они и лежат с той поры, запутавшись ветвями, под горячими лучами солнца.

Там, где начинались болота, бродили кайманы и крокодилы.

Дальше оба берега сплошь были покрыты густым лесом, в котором деревья были переплетены сплошной стеной лиан.

Местами лес как бы расступался, и тогда видны были небольшие лужайки и болота, заваленные деревьями, умершими от старости.

Незнакомец продолжал скакать все так же быстро, устремив глаза вперед.

Так прошло несколько часов; всадник все более и более углублялся в лес; он уже покинул берега реки и теперь с большим трудом пробирался сквозь густую чащу, где природа на каждом шагу ставила ему препятствия и заставляла его делать большие объезды.

Но незнакомец только в крайнем случае замедлял бег своей лошади и тогда поднимал глаза кверху и поглядывал на небо, а затем снова мчался в галоп, шепча про себя только одно слово:

— Adelante![13]

Наконец он остановился среди обширной прогалины; здесь он бросил подозрительный взгляд кругом и, по всей вероятности, успокоенный могильной тишиной, царившей в пустыне, спрыгнул на землю, спутал ноги своей лошади и снял уздечку, чтобы она могла жевать молодые побеги.

Исполнив эту обязанность, он беспечно повалился на землю, скрутил пальцами маисовую сигаретку, вытащил золотое кресало из-за пояса и стал высекать огонь.

Прогалина, на которой остановился незнакомец, была довольно большая; с одной стороны глаз видел необозримую даль лугов в просвете между деревьями и различал ланей и косуль, бродивших там в полной безопасности; с противоположной стороны лес, становившийся все более и более диким, казался непроходимой стеной зелени.

Всегда предусмотрительная, природа, по-видимому, сочла необходимым защитить от губительной силы времени некоторые росшие в лугах старые деревья, лесных патриархов, погнувшихся под тяжестью веков, и закрыла их плащом из сыроватого мха, который свисал с верхушек самых высоких ветвей до земли.

Незнакомец, лежа на спине и поддерживая голову заложенными за нее руками, курил с тем блаженством, полным беспечности и лени, которое так свойственно испано-американцам. Он отрывался от этого приятного занятия только для того, чтобы скрутить новую сигаретку и окинуть взором окрестности, и в это время бормотал про себя:

— Гм! Однако он слишком долго заставляет себя ждать.

Затем он выпускал струю голубоватого дыма и снова ложился в той же позе.

Так прошло несколько часов. Вдруг послышался довольно сильный треск в кустах недалеко от незнакомца.

— А-а! — проговорил он. — Должно быть, это он.

Между тем шум становился все сильнее и сильнее и быстро приближался.

— Идите же скорей, какого черта! — вскричал незнакомец, поднимаясь. — Вы довольно-таки долго заставили меня ждать вас, клянусь Богоматерью дель-Пилар!

Но никто не показывался; прогалина все так же оставалась пустынной, хотя шум, пожалуй, даже еще усилился.

Незнакомец, удивленный упрямым молчанием того, к кому он обращался, и в особенности тем, что он продолжал все еще скрываться, встал, чтобы узнать в чем дело.

В эту минуту лошадь его, насторожив уши, захрапела и стала рваться, как бы желая избавиться от сдерживающего ее лассо.

Незнакомец подошел к лошади и стал успокаивать ее, поглаживая рукой.

Лошадь дрожала всем телом и прыгала на одном месте, стараясь вырваться. Незнакомец, не понимая, чем могло это быть вызвано, с удивлением обернулся.

И тогда все стало для него ясно.

Не более чем в двадцати шагах от него сидел, пригнувшись к толстой ветке огромного кипариса, великолепный пятнистый ягуар и смотрел на него горящими глазами, проводя по челюстям с чисто кошачьим сластолюбием жестким кроваво-красным языком.

— А-а! — вполголоса проговорил незнакомец, не проявляя, впрочем, особенного волнения. — Я ждал вовсе не тебя; но это ничего не значит. Милости просим, дружок. Carai! Мы поборемся с тобой.

Не спуская глаз с ягуара, он сначала убедился, что его мачете свободно вытаскивается из ножен, а затем поднял с земли карабин, и только уже приняв все эти предосторожности, смело двинулся к свирепому зверю, который смотрел на человека, не меняя позы. Шагах в десяти от ягуара незнакомец бросил свою сигаретку, которую до тех пор все еще держал в руке, приложил к плечу приклад ружья и взвел курок.

Ягуар весь как-то подобрался и приготовился сделать прыжок вперед.

В ту же минуту пронзительный вой донесся с противоположной стороны прогалины.

— Те-те-те! — прошептал незнакомец, улыбаясь. — По-видимому, их двое, а я-то думал, что имею дело с одним только ягуаром! Это становится интересным, — и он бросил взгляд в ту сторону.

Он не ошибся, второй ягуар, немного крупнее первого, смотрел на него сверкающими глазами.

Глава II

БОРЬБА

В Мексике пограничные жители привыкли постоянно бороться как с хищными животными, так и с людьми: и те и другие беспрестанно на них нападают; вот причина, почему незнакомец так спокойно отнесся к неожиданному появлению двух ягуаров.

Хотя положение его между этими двумя свирепыми врагами было довольно ненадежным и он нимало не скрывал опасности, которой подвергался, он тем не менее храбро решился вступить с ними в борьбу.

Не теряя из виду того ягуара, которого он увидел первым, он слегка уклонился в сторону таким образом, чтобы иметь своих врагов перед глазами, вместо того, чтобы быть между ними.

Этот маневр, требовавший довольно много времени, удался лучше, чем он ожидал.

Ягуары смотрели на него, облизываясь и почесывая лапой за ухом теми полными грации движениями, которые свойственны кошачьей породе.

Оба хищника, уверенные в своей победе, казалось, играли со своей добычей и не спешили броситься на нее.

Внимательно следя глазами за каждым движением кровожадных хищников, мексиканец отлично понимал, какая ему грозит опасность; он знал, что борьба эта будет роковой и последней для одной из сторон, и принимал все необходимые предосторожности.

Ягуары нападают на человека только в исключительных случаях, когда их к этому принудит голод, — эти два хищника имели в виду одну только лошадь.

Благородное животное, крепко привязанное хозяином, тщетно употребляло все свои усилия, чтобы разорвать удерживавшие его узы и убежать.

Лошадь дрожала от страха, вдыхая испарения, выделяемые хищниками.

Незнакомец, покончив со всеми необходимыми предосторожностями, во второй раз приложил к плечу свой карабин.

В эту минуту ягуары подняли головы, пригнув уши и с беспокойством потягивая воздух.

Почти неуловимый шум послышался в кустах.

— Кто идет? — спросил громко мексиканец.

— Друг, дон Мигель Сарате, — послышалось в ответ.

— А! Это вы, дон Валентин, — сказал мексиканец, — вы явились как раз вовремя для того, чтобы присутствовать при великолепной охоте.

— А! — продолжал человек, говоривший раньше. — А я не могу вам помочь?

— Это бесполезно, но только идите скорей, если вы хотите видеть охоту.

Ветви раздвинулись, и два человека показались на прогалине. При виде ягуаров вновь прибывшие остановились, но не из страха, потому что они спокойно опустили прикладами на землю свои карабины, а затем, чтобы предоставить охотнику полную свободу одному выйти победителем из этого неравного боя.

Ягуары точно поняли, что теперь для них настало время действовать; они подобрались и прыгнули на своего врага.

Первый, пронзенный на лету пулей, пробившей ему глаз, покатился на землю, где и остался неподвижным.

Второго ягуара встретило острие мачете охотника, который, разрядив карабин, стал на одно колено, выставив вперед левую руку, обернутую сарапе, и держа мачете в правой руке.

Человек и зверь боролись не на жизнь, а на смерть.

После борьбы, продолжавшейся всего несколько секунд, поднялся только один из двух борцов.

Это был человек.

Ягуар был убит.

Мачете охотника в нескольких местах пронзило ему сердце.

Во все время этой кровавой битвы вновь прибывшие не сделали ни одного движения и с невозмутимым спокойствием смотрели на разыгрывавшуюся перед ними драму.

Мексиканец приподнялся, два или три раза погрузил свой мачете в землю, чтобы стереть кровь с лезвия, и, спокойно повернувшись к незнакомцам, сказал:

— Ну, как вы это находите?

— Отлично сыграно, — отвечал один из новоприбывших, — это один из самых красивых дуплетов, какие я когда-либо видел в своей жизни.

Мужчины вскинули свои ружья на плечи и направились к мексиканцу, который все так же хладнокровно и спокойно заряжал свой карабин, как будто не он только что пережил страшные минуты борьбы с кровожадными хищниками и только чудом избавился от грозившей ему опасности.

Солнце быстро склонялось к горизонту, тень от деревьев становилась все длиннее и длиннее, солнечный диск казался большим огненным шаром среди прозрачной синевы небес.

Ночь приближалась быстрыми шагами, а вместе с тем просыпалась и пустыня; со всех сторон мрачных и таинственных глубин девственного леса доносилось глухое завывание койотов и хищных зверей, к которому примешивалось пение птиц, сидевших на ветвях.

Молчаливая и угрюмая в течение дня, пустыня выходила из своего болезненного оцепенения с наступлением вечера и готовилась к ночному веселью.

Трое мужчин, собравшихся на прогалине, набрали сухих ветвей, свалили их в одну кучу и зажгли.

По всей вероятности, они намеревались провести на этом месте часть ночи.

Как только пламя костра стало весело подниматься к небу длинными спиралями, оба незнакомца достали из своих ягдташей[14] маисовые лепешки, несколько картофелин, сваренных в воде и тыквенную бутылку с пульке[15]; все это они разложили на траве, а затем трое мужчин принялись за охотничий ужин.

Когда бутылка обошла кругом несколько раз, и лепешки исчезли, вновь прибывшие закурили свои индейские трубки, а мексиканец скрутил самокрутку.

Хотя ужин этот, в общем, продолжался и недолго, но, тем не менее, ночь наступила все-таки раньше, чем они покончили с утолением голода.

Полнейший мрак царил над прогалиной, красноватые отблески пламени освещали энергичные лица мужчин и придавали им фантастический вид.

— Теперь, — начал мексиканец, закуривая свою сигаретку, — я объясню вам, если позволите, почему, именно, мне так хотелось поскорей с вами увидеться.

— Одну минутку, — перебил его один из охотников. — Вы ведь знаете, что в пустыне очень часто листья имеют глаза, а деревья уши; если только я правильно понял ваши слова, вы назначили нам здесь свидание для того, чтобы разговор наш остался в тайне.

— Да, для меня в высшей степени важно, чтобы о том, что я вам скажу сейчас, никто ничего не знал.

— Отлично!.. Курумилла, идите.

Тот, кого назвали Курумиллой, поднялся, взял свой карабин и ушел.

Вскоре он уже исчез во мраке.

Отсутствие его продолжалось довольно долго.

За все это время двое сидевших у костра мужчин не обменялись ни одним словом.

Наконец через полчаса охотник вернулся и сел рядом со своими товарищами.

— Ну? — спросил тот из них, который посылал его на рекогносцировку.

— Мои братья могут говорить, — коротко ответил Курумилла, — пустыня спокойна.

Получив такой определенный ответ, охотники совершенно успокоились, но это, конечно, не освободило их от соблюдения обычной осторожности: с трубками в зубах уселись они спиной к огню, чтобы иметь возможность, разговаривая, в то же время наблюдать за окрестностями.

— Мы готовы вас слушать, — сказал охотник.

— Но только я прошу вас слушать меня внимательно, кабальеро, — отвечал мексиканец. — То, что вы сейчас от меня услышите, имеет очень важное значение.

Собеседники его молча наклонили головы в знак согласия.

Мексиканец заговорил снова.

Но прежде чем продолжать рассказ, нам необходимо познакомить читателя с двумя субъектами, которых мы вывели только что на сцену, и вернуться назад для того, чтобы объяснить, почему дон Мигель Сарате, вместо того, чтобы принять их у себя, назначил им свидание среди девственного леса.

Оба охотника казались с первого взгляда индейцами; но, рассматривая их повнимательней, по некоторым признакам можно было узнать, что один из них принадлежит к тем бледнолицым трапперам, смелость которых вошла в Мексике в пословицу.

Как их внешность, так и костюм представляли странную смесь дикости с цивилизацией. Прежде всего они носили необыкновенно длинные волосы, потому что в тех странах, где люди очень часто сражаются ради одной только славы — отнять волосы у своего противника — доказательством мужества, между прочим, служат и длинные волосы, которых так добиваются враги.

У обоих вновь прибывших охотников волосы были красиво связаны в пучок и переплетены полосками выдровой кожи и яркими шнурками.

Костюм их тоже вполне соответствовал их своеобразному понятию о красоте и изяществе.

Охотничья блуза из ярко-красного миткаля[16] доходила до колен; гетры, украшенные разноцветными шерстяными лентами и погремушками, защищали их ноги, а обувь их состояла из мокасин, расшитых поддельным жемчугом, которые так мастерски умеют изготовлять индейские скво[17].

Пестрое одеяло, стянутое поясом из дубленой ланьей кожи, исполняло обязанности плаща, закрывавшего их торс, но не настолько, однако, чтобы при каждом их движении нельзя было видеть блеск топоров, дула пистолетов и рукоятку мачете, которыми они были вооружены.

Что касается их карабинов, в настоящую минуту лежавших возле них на земле, то если бы с них сняли покрывавшие их чехлы из лосиной кожи, украшенные перьями, можно было бы видеть, с какой тщательностью обладатели украсили их ложа медными гвоздями и раскрасили их в разные цвета; словом, все у этих двоих людей носило на себе отпечаток индейских обычаев.

Первый из двоих охотников, то есть бледнолицый, был человеком лет тридцати восьми, высокого роста и стройным; хорошо развитые мускулы доказывали, что он обладает большой силой и, хотя он и усвоил себе все манеры краснокожих, тем не менее, внимательно приглядываясь к нему, можно было с уверенностью сказать, что он не только принадлежит к индоевропейскому племени, но даже к нормандской или галльской расе.

Он был белокур; его большие голубые и вдумчивые глаза смотрели бесконечно грустно; нос его был с легкой горбинкой, рот большой и украшенный зубами ослепительной белизны; густая пепельно-белокурая борода покрывала весь низ его лица; вся физиономия его дышала кротостью, добротой и храбростью и вместе с тем говорила, что этот человек обладает железной волей.

Зато его спутник, вне всякого сомнения, принадлежал к индейской расе, все характерные признаки которой были у него ясно видны; но, странная вещь, его лицо не имело такого оттенка красной меди, какой бывает у уроженцев Техаса и Северной Америки — цвет его лица был скорее коричневый и даже оливковый.

У него был высокий лоб, горбатый нос, маленькие проницательные глаза, большой рот и квадратный подбородок; словом, он являлся типичным представителем арауканской расы[18], занимающей на юге Чили небольшую территорию.

У этого охотника на голове была надета пурпурная повязка[19], в которую, повыше правого уха, было воткнуто перо горного орла — знак, по которому можно различать ульменов аукасов[20].

Эти два человека были: Валентин Гилуа, бывший драгунский унтер-офицер, и Курумилла, его друг, ульмен племени Великого Зайца.

Глава III

ДОН МИГЕЛЬ САРАТЕ

Будь в Мексике другое правительство, это была бы одна из богатейших стран на земном шаре.

С тех пор как Североамериканские Соединенные Штаты показали всему свету, овладев половиной Мексики[21], чего именно они добиваются, жители этой прекрасной страны несколько вышли из того оцепенения, в котором они находились до тех пор, и стали заботиться о том, чтобы колонизировать свои провинции и заселить принадлежащую им богатую и плодородную землю людьми умными, трудолюбивыми, которые помогли бы им воцарить обилие и богатство там, где до них были только развалины, разорение, нерадение и нищета.

К несчастью, все эти стремления по непонятной роковой случайности не дали никакого результата, может быть, вследствие природной апатии обитателей, а может, и по вине самого мексиканского правительства.

Впрочем, некоторые крупные собственники, понимавшие, как благородна предложенная правительством мера и насколько, в их же собственных интересах, важно побороть вредное для них влияние американских нашествий, великодушно посвятили себя осуществлению этого великого вопроса социальной экономии, который, к несчастью, становится все невыполнимее.

Все это происходит потому, что в Северной Америке сталкиваются лицом к лицу две враждебные расы: англосаксонская и испанская.

Англосаксы обуреваемы жаждой завоеваний и нашествий, и на этом пути никакая сила не в состоянии не только остановить их, но даже задержать.

Нельзя не удивляться завоевательным стремлениям этого подвижного и странного народа, разнородной смеси всех рас, изгнанных нищетой или дурными инстинктами из Европы; им кажется тесно на обширных территориях Северной Америки, которыми, однако же, численная слабость их мешает им завладеть сполна.

Чувствуя себя как в клетке в необъятных границах своей страны и считая силу за право, североамериканец то и дело переходит границы владений своих соседей и беспрестанно захватывает чужие земли, с которыми ему нечего делать.

Ежедневно толпы эмигрантов покидают свои жилища и с карабином на плече и топором в руках направляются к югу, точно движимые какой-то волей, более сильной, чем они сами, причем ни горы, ни пустыни, ни девственные леса или широкие реки не в состоянии заставить их остановиться хотя бы на несколько минут.

Североамериканцы, кроме того, воображают, что они в этом случае служат орудиями Провидения, которым возложена на них миссия населить и цивилизовать Новый Свет.

Они с лихорадочным нетерпением считают часы, долженствующие протечь до того дня, недалекого по их мнению, когда они займут все пространство, заключающееся между мысом Норд и Панамским перешейком, за исключением испанских республик, с одной стороны, и английских колоний, с другой.

Эти проекты, из которых североамериканцы не делают никакой тайны, но которыми, наоборот, они громко хвастают, вполне известны мексиканцам, которые ненавидят своих соседей и пускают в ход все зависящие от них средства, чтобы создавать им затруднения и ставить препоны их постоянным набегам.

К числу таких собственников Новой Мексики, решившихся на великие жертвы, чтобы остановить или, по крайней мере, оттянуть грозное нашествие североамериканцев, принадлежал также один самый богатый и пожалуй, самый умный и самый влиятельный землевладелец в стране.

Этим землевладельцем был дон Мигель Акамариктцин Сарате.

Что бы там ни говорили, но индейское население в Мексике в два раза превышает по численности белое население и имеет огромное влияние.

Дон Мигель Сарате происходил по прямой линии от Акамариктцина, первого мексиканского тлатоани[22], имя которого как драгоценное наследство сохранялось в его семье. Владея колоссальным состоянием, дон Мигель жил в своих огромных владениях, точно король в своем государстве, любимый и уважаемый индейцами, которых он действительно защищал каждый раз, как к тому представлялся случай, и которые питали к нему уважение, доходившее почти до обожания, потому что они видели в нем потомка одного из своих знаменитейших тлатоани и своего защитника.

В Новой Мексике индейское население сильно увеличилось в последние полстолетия. Некоторые писатели находят, что в настоящее время оно даже многочисленнее, чем было, до завоевания, что, впрочем, вполне допустимо, если принять во внимание апатию испанцев и то нерадение, которое они проявили в борьбе с индейцами.

Но индейцев как будто и не коснулось постоянное движение прогресса и цивилизации; они и до сих пор еще сохраняют в неприкосновенности главные черты своих старинных нравов. Они живут отдельными племенами, управляемыми своими касиками, в рассеянных по всей стране деревушках или ранчо; они и до сих пор, как и во времена ацтеков, говорят на своих наречиях, в которые вошло всего несколько испанских слов.

Единственная видимая перемена, происшедшая в них, это их переход в католичество; но переход этот более чем сомнительный, потому что они сохраняют с величайшей тщательностью все предания своей прежней религии и втайне исполняют все ее обряды и все ее суеверные обычаи.

Эти индейцы, в особенности же, живущие в Новой Мексике, хотя их и зовут Indios fideles[23], постоянно готовы при первом же удобном случае вступить в союз со своими родичами из пустыни; а во время набегов команчей или апачей весьма редко бывает, чтобы верные индейцы не служили им разведчиками или шпионами.

Предки дона Мигеля Сарате, несколько лет спустя после завоевания Мексики гениальным авантюристом Кортесом, удалились в Новую Мексику, которую они с тех пор уже и не покидали.

Дон Мигель следовал политике своей семьи и старался крепить узы дружбы и добрососедства, которые с незапамятных времен связывали его с индейцами, как верными, так и неверными.

Эта политика принесла свои плоды. Ежегодно в сентябре месяце, который команчи называют Мексиканской луной, — до такой степени они привыкли к своим периодическим набегам на бледнолицых, — когда отряды краснокожих переходили границы и начинали жечь фермы и избивать жителей, не разбирая ни пола, ни возраста, одни только владения дона Мигеля Сарате оставались неприкосновенными, и краснокожие не только не причиняли ему никакого вреда, но если иногда, без намерения, какое-нибудь из его полей вытаптывалось лошадьми или грабители сжигали и вырывали некоторые из его деревьев, то убыток сейчас же возмещался, и хозяин не имел никакого повода жаловаться на них.

Такое отношение индейцев не могло, конечно, не вызвать зависти к дону Мигелю со стороны населения, периодически разоряемого Indios bravos[24]. На него не раз поступали жалобы и доносы мексиканскому правительству; но, несмотря на все могущество его врагов и на страшное желание их погубить его, богатого асиендадо никогда не беспокоили, во-первых, потому, что Новая Мексика слишком далеко от столицы и жителям ее нечего было бояться властей, а во-вторых, еще и потому, что дон Мигель был слишком богат и, благодаря этому, ему нетрудно было заставить молчать даже самых опасных из своих врагов.

Дон Мигель Сарате, наружность которого мы описали в предыдущей главе, был женат; но через три года его жена умерла, и он остался с двумя детьми, сыном и дочерью, которым было в то время, когда начинается наш рассказ, одному двадцать четыре года, а другой семнадцать.

Донна Клара — так звали дочь дона Мигеля — была самым очаровательным созданием, какое только можно себе вообразить; у нее была одна из тех головок мурильевских мадонн, большие черные глаза которых, окаймленные длинными шелковистыми ресницами, открытый лоб и мечтательный рот, по-видимому, обещают божественные радости; цвет ее лица, слегка потемневший под горячими лучами солнца, имел тот золотистый оттенок, который так идет женщинам этих тропических стран; роста она была маленького, но очень грациозна и прекрасно сложена.

Кроткая, наивная и невежественная как настоящая креолка, эта прелестная девушка была идолом своего отца, который видел в ней портрет своей любимой жены.

Индейцы следили за ней глазами, когда она проходила иногда, задумавшись, ощипывая цветок, мимо их жалких хакалей[25] и едва сгибая растения, на которые ставила свою маленькую ножку; в своем сердце они сравнивали эту хрупкую молодую девушку с девой первой любви, этим чудным <…>

Дон Пабло Сарате, сын асиендадо, был молодым человеком высокого роста, могучего сложения с резкими и характерными чертами лица; держал он себя несколько свысока, хотя на самом деле сердце его было переполнено кротостью и добротой.

Одаренный недюжинной силой и ловкостью, дон Пабло славился по всей стране своим умением укрощать самых строптивых лошадей и меткостью стрельбы на охоте. Отважный охотник и смелый лесной бродяга, молодой человек, когда чувствовал под собой хорошую лошадь и держал карабин в руке, не знал врага, будь то животное или человек, который мог бы загородить ему дорогу.

Уважение, которое индейцы питали к отцу, они переносили и на сына, в котором они видели воплощение Уицилопочтли[26], ужасного бога войны ацтеков; этому богу в день освящения его теокали[27] было принесено в жертву шестьдесят две тысячи людей.

Итак, в ту эпоху, когда начинается этот рассказ, отец и сын Сарате были настоящими королями Новой Мексики.

Но благоденствие, которым они наслаждались, было внезапно нарушено одним из тех совершенно неожиданных событий, которые, хотя сами по себе не имеют серьезного значения, тем не менее имеют иногда очень серьезные последствия, потому что их нельзя ни предвидеть, ни предупредить.

Дон Мигель Сарате владел в окрестностях дель-Пасо обширными поместьями, в состав которых входили асиенды, громадные луга и леса.

Однажды дон Мигель возвращался с обычного объезда своих асиенд; было уже поздно, и он погонял лошадь, стараясь достигнуть до наступления ночи брода через реку, как вдруг не более чем в трех или четырех милях от того места, к которому он направлялся, в ту минуту, как он собирался вступить в густой лес хлопчатника, который ему надо было проехать, прежде чем достигнуть брода, внимание его было привлечено криками и свиным хрюканьем, доносившимися из леса.

Асиендадо остановился, не понимая, что значат все эти крики, и, нагнув голову, стал всматриваться в лесную чащу. Но сколько он ни напрягал зрение, ему ничего не удалось рассмотреть сквозь густую сеть лиан и кустарников, загораживающих ему обзор.

Между тем шум все рос и крики усиливались, слышались проклятья и гневные восклицания.

Лошадь мексиканца поводила ушами, храпела и топталась на одном месте, не желая идти вперед.

Однако надо было на что-нибудь решаться. Дону Мигелю пришло в голову, что там, может быть, напали хищные звери на какого-нибудь человека, и он, недолго думая, пришпорил лошадь и заставил ее идти вперед.

Но не успел он проехать и нескольких шагов, как остановился и с удивлением стал наблюдать странное зрелище, представившееся его глазам.

Глава IV

ПЕКАРИ[28]

Среди прогалины лежала мертвая лошадь, над которой яростно работали шесть или восемь штук пекари, тогда как с десяток остальных пекари клыками рвали кору с громадного дерева, на самых верхних ветвях которого сидел человек.

Прежде чем продолжать рассказ, мы объясним читателю, что это за животные пекари, о которых он, по всей вероятности, знает очень мало.

Пекари занимают промежуточное положение между домашними и дикими свиньями.

Несмотря на то, что это животное имеет обыкновенно не больше семидесяти сантиметров в вышину и около метра в длину от конца рыла до зачатка хвоста, тем не менее это, бесспорно, одно из самых опасных и страшных животных Северной Америки.

Челюсть пекари усажена клыками, очень похожими на клыки кабана, но прямыми и острыми, длина которых колеблется между восьмью и пятнадцатью сантиметрами.

Формой своего туловища это животное похоже на свинью, но редкая щетина на его шероховатой коже окрашена таким образом, что часть, ближайшая к коже, белая, а концы имеют шоколадный оттенок. Когда животное приходит в ярость, щетина его становится дыбом, подобно иглам ежа.

Движения пекари так же живы и быстры, как движения белки; они живут стадами в пятнадцать, тридцать, иногда даже в шестьдесят штук.

Голова, шея и плечи этих животных обладают такой силой, что когда они нападают, то никакое другое животное не в состоянии противостоять им.

Как на особенность пекари, нужно еще указать на следующее: когда животное приходит в гнев, оно выделяет из особых желез жидкость, обладающую запахом мускуса.

Пекари питаются желудями, корнями, ягодами, семенами, сахарным тростником и всевозможными пресмыкающимися, — так, между прочим, доказано уже, что они пожирают самых ядовитых змей безо всякого вреда для себя.

Заслуживает также внимания и способ, каким пекари устраивают свои берлоги, которые всегда помещаются среди густого и непроходимого тростника, растущего в болотистых местах, вблизи вековых деревьев, обожженных молнией, но все еще увитых лианами и диким виноградом.

Стволы этих деревьев, имеющие иногда по двенадцати метров в окружности, по большей части пусты в середине и представляют собой удобное убежище для пекари, которые набиваются в них каждый вечер штук по двадцати — двадцати пяти; они влезают, пятясь задом, один за другим в дупло таким образом, что у последнего конец морды приходится как раз на отверстие и он, так сказать, остается на страже и охраняет спокойствие своих товарищей.

Пекари безгранично свирепы; они не знают опасности или, по крайней мере, совершенно ее презирают; они нападают постоянно стаями и сражаются с необыкновенной яростью, пока не погибнет последний враг, кем бы он ни был.

Вот почему как человек, так и животные одинаково избегают встречи с этими ужасными животными; даже ягуар, несмотря на свою силу и свирепость, и тот становится их добычей, если только, на свое несчастье, вздумает напасть на них.

Вот каким образом поступают пекари, вступая в борьбу с этим страшным хищником.

Если ягуар ранит пекари, то последние собираются вместе и преследуют его до тех пор, пока им не удастся его окружить.

Окруженный со всех сторон врагами, ягуар ищет спасения на дереве; но это нисколько не обескураживает пекари, которые вовсе и не думают отказываться от обуревающей их жажды мщения. Они располагаются под деревом, хрюканьем созывают новых союзников и терпеливо ждут, пока доведенный до крайности голодом и жаждой ягуар, наконец, спустится со своей воздушной крепости.

Происходит это обыкновенно дня через два или же, самое большее, через три. Хищник наконец решается покинуть дерево, прыгает в самую середину своих врагов, которые ждут его с твердой решимостью и храбро на него нападают; завязывается ужасная битва, и ягуар, усеяв землю трупами врагов, наконец и сам погибает, а пекари клыками разрывают его на части.

Теперь нам, кажется, станет вполне понятно, насколько было опасно положение человека, забравшегося на вершину дерева.

Враги его, по-видимому, твердо решили не покидать занятой ими позиции; они неутомимо вертелись вокруг дерева, с которого сдирали кору ударами клыков, а потом, видя бесполезность этой атаки, спокойно улеглись возле трупа лошади, которую они уже принесли в жертву своему гневу.

Дон Мигель с состраданием смотрел на беднягу, положение которого с минуты на минуту становилось все более и более критическим.

Тщетно ломал он себе голову, как помочь несчастному осажденному, гибель которого была неизбежна.

Напасть на пекари было бы чрезвычайно опасно, так как пекари напали бы и на него и тогда ему уже нельзя было оказать никакой помощи несчастному пленнику.

А между тем время шло. Что тут делать? Каким образом, не принося себя в жертву, спасти человека, подвергающегося такой большой опасности?

Мексиканец думал очень долго. Уехать и не оказать помощи этому человеку, которому грозила верная смерть, — это казалось невозможным дону Мигелю.

Мысль эта, уже много раз приходившая ему в голову, казалась ему такой чудовищной, что он сейчас же отказывался от нее.

Наконец он решился, во что бы то ни стало, спасти неизвестного ему человека, так как по законам пустыни каждый, наверное, в глубине своего сердца считал бы его убийцей, если бы он не помог этому человеку избавиться от грозившей ему опасности.

Положение незнакомца было тем более критическим, что, спеша укрыться от нападений своих врагов, он выронил ружье, которое лежало теперь под деревом, а следовательно, и не имел возможности сам уничтожить пекари или заставить их удалиться.

Несмотря на отлично развитое обоняние, пекари не почуяли приближение дона Мигеля, который, по счастливой случайности, проник в лес не с подветренной стороны.

Мексиканец, вздохнув, слез с лошади, погладил ее и затем с обычной быстротой снял с нее сбрую.

Благородное животное, принимая эти ласки, терлось головой и смотрело на своего хозяина большими умными глазами.

Дон Мигель снова вздохнул, и по его загорелым щекам заструились слезы. Конь был его верным товарищем, почти другом, и он решился с ним расстаться; но дон Мигель делал это для того, чтобы спасти жизнь человеку, и потому постарался заглушить в своем сердце волновавшие его чувства.

Он накинул аркан на шею лошади и, несмотря на ее упорное сопротивление, заставил ее продвинуться вперед до входа на прогалину, где были пекари.

Хрупкая завеса из лиан и листьев одна только скрывала теперь лошадь от их глаз.

Дойдя до этого места, дон Мигель остановился и снова пережил тяжелую минуту раздумья, а затем, схватив кусок предварительно зажженного трута и продолжая в то же время ласкать бедное животное, всунул трут в ухо лошади.

Лошадь заржала от боли и как безумная ринулась на прогалину, тщетно стараясь освободиться от трута, догоравшего в ее ухе и причинявшего ей ужасные страдания.

Дон Мигель отпрыгнул в сторону и с тревогой стал следить за результатами этой попытки, сделанной им для спасения незнакомца.

При виде лошади пекари все сразу поднялись и, образуя одну компактную группу, ринулись в погоню за лошадью, по-видимому, совсем позабыв о сидевшем на дереве человеке.

Лошадь под влиянием боли и страха, при виде свирепых врагов, летела с быстротой стрелы, преследуемая по пятам пекари.

Человек был спасен!

Но какой ценой!

Дон Мигель заглушил в себе последний вздох сожаления и бросился на прогалину.

Незнакомец уже спустился с дерева, но испытанное им волнение было так сильно, что он не мог стоять и сидел на земле почти без чувств, прислонясь спиной к стволу.

— Скорей, скорей! — крикнул ему дон Мигель. — Уходите скорей! Нам нельзя терять ни одной минуты, пекари могут спохватиться и вернуться назад каждую минуту.

— Это правда, — глухим голосом прошептал незнакомец, с испуганным видом оглядываясь кругом. — Идем, идем!.. Скорей… скорей!..

Он сделал над собой усилие, взял карабин и приподнялся.

Дон Мигель только теперь разглядел человека, которому он спас жизнь, и при этом не мог подавить в себе невольного чувства отвращения и недоверия, пробудившегося в нем при ближайшем изучении внешности незнакомца.

Асиендадо, благодаря жизни на границе, очень часто приходилось иметь дело с охотниками и трапперами, далеко не всегда отличавшимися симпатичной наружностью, но до сих пор ему ни разу не приходилось сталкиваться с такой отталкивающей личностью.

Но асиендадо, конечно, не высказал своих ощущений вслух и пригласил незнакомца следовать за собой.

Последний не заставил повторять себе приглашение два раза: он тоже желал как можно скорее покинуть место, где был так недалек от смерти.

Мексиканец как местный житель отлично знал все окрестности и, благодаря этому, двое мужчин через какой-нибудь час подходили уже к берегу Рио-дель-Норте, как раз напротив самого поселения.

Они шли так быстро и были так сильно заняты каждый своими мыслями, что за всю дорогу не обменялись ни одним словом.

Спешили они так потому, что боялись нового нападения пекари, но, к счастью, ничего подобного не случилось, и они благополучно достигли берега.

Дон Мигель нес в руках снятую им конскую сбрую, которую, подойдя к берегу, бросил на землю, а затем стал осматриваться кругом в надежде отыскать кого-нибудь, кто помог бы ему переправиться через реку.

Надежда его не замедлила оправдаться: как раз в ту минуту, когда они подходили к броду, какой-то погонщик собирался перегонять на ту сторону реки свою вереницу мулов и со свойственным всем мексиканцам великодушием предложил доставить их обоих в Пасо.

Пешеходы поблагодарили погонщика за любезность, сели каждый на мула и через полчаса были уже в деревне, а следовательно, и в полной безопасности.

Дон Мигель дал погонщику несколько реалов[29] в награду за оказанную услугу, а затем снова взял в руки сбрую своей лошади и хотел было уже удалиться, но его удержал незнакомец и грубым голосом с сильным английским акцентом сказал ему:

— Мы должны здесь расстаться, кабальеро, но, прежде чем проститься с вами, позвольте мне выразить вам мою глубокую благодарность за ваш благородный и великодушный поступок — вы спасли мне жизнь, рискуя своей собственной.

— Сеньор, — отвечал мексиканец, — я исполнил только свой долг и больше ничего: в пустыне все люди — братья и обязаны защищать один другого; поэтому не благодарите меня, прошу вас, за то, что не стоит никакой благодарности… всякий другой на моем месте сделал бы то же самое.

— Очень возможно, — продолжал незнакомец: — но, все-таки, будьте так добры сказать мне ваше имя, чтобы я знал, кому обязан жизнью.

— Это совершенно бесполезно, — возразил дон Мигель, улыбаясь, — но, если я не ошибаюсь, вы иностранец и поэтому позвольте мне дать вам совет.

— Какой, сеньор?

— Я вам советую никогда больше не нападать на пекари; это ужасные враги, с которыми положительно нельзя бороться в одиночку… одинокий человек, нападая на них, совершает непростительное безумие, и почти всегда жестоко платится за это.

— Можете быть спокойны, сеньор: урок, который я получил сегодня, не пропадет даром, и я больше уже не полезу в осиное гнездо… теперь я знаю, как дорого приходится платить за это… Но скажите же мне, еще раз прошу вас, имя человека, которому я обязан жизнью.

— Раз вы этого так настойчиво требуете, сеньор, я готов исполнить ваше желание: я дон Мигель Сарате.

Незнакомец бросил на своего собеседника странный взгляд, выражавший сильное удивление.

— А! — произнес он слегка изменившимся голосом. — Благодарю вас, дон Мигель Сарате: я хотя и не видел вас до сих пор, но уже слыхал о вас!

— Весьма возможно, — отвечал асиендадо, — меня почти все знают в этой стране, где семейство мое живет уже многие годы.

— А я, сеньор, тот самый, кого индейцы называют Ouitchasta joute[30], а бледнолицые охотники, мои собратья, — Красным Кедром.

С этими словами незнакомец поднес руку к шляпе, что должно было означать поклон, вскинул ружье на плечо, повернулся кругом и удалился большими шагами.

Дон Мигель с минуту следил за ним глазами, а потом, задумчиво опустив голову, направился к дому, в котором он жил в Пасо.

Асиендадо даже и не подозревал, что пожертвовал своей любимой лошадью для того, чтобы спасти жизнь самому непримиримейшему из своих врагов.

Глава V

РАНА

На рассвете дон Мигель Сарате, сидя на превосходной лошади, покинул Пасо и направился к асиенде, в которой он жил со своей семьей. Асиенда эта находилась всего в нескольких милях от форта Сан-Элесарио, в очаровательной местности и носила название асиенда де-ла-Нориа.

Усадьба, в которой жил дон Мигель Сарате, находилась в центре обширной дельты, образуемой реками Рио-дель-Норте и Рио-Сан-Педро, или Чертовой рекой.

Усадьба состояла из тех крепких и массивных построек, которые умели строить одни только испанцы, когда были полными и бесконтрольными хозяевами Мексики.

Асиенда образовывала большой параллелограмм, поддерживаемый на известных расстояниях огромными контрфорсами[31] из тесаных камней; подобно всем пограничным жилищам, похожим скорее на крепости, чем на дома, в ней наружу выходило всего несколько узких окон с железными решетками, похожими на бойницы.

Жилище это было обнесено толстой стеной, украшенной наверху особенного рода зубцами, называемыми альменами, что доказывало благородное происхождение владельца.

Внутри этой стены, но отдельно от главного дома, находились службы, состоявшие из конюшен, сараев, риг и помещений для пеонов[32].

В конце двора, в углу, над крышей асиенды, возвышалась в виде террасы высокая квадратная колокольня часовни.

В этой часовне служил монах по имени брат Амбросио.

В глубине долины, имевшей в длину более пятидесяти миль, виднелись целые леса цветущих кактусов, стволы которых достигали пяти и даже шести футов в диаметре.

У дона Мигеля состояло на службе довольно большое число пеонов, так как он занимался в больших размерах культурой сахарного тростника.

Все, кому приходилось заниматься культурой сахарного тростника, прекрасно знают, что его разводят черенками, которые горизонтально кладут в борозды на полу футовой глубине. Из каждого узла затем выходит стебель, достигающий до трех метров высоты, который и обрезают в конце года, чтобы добыть из него сахар.

Стояло одно из тех чудесных американских утр, когда природа точно справляет праздник.

Centzontle[33] своим пением поддерживал установившуюся за ним репутацию; кардиналы с розовым горлом, голубые птицы и попугаи весело щебетали, порхая в зеленой листве; вдали на равнине стадами паслись легкие пугливые антилопы, а иногда на горизонте галопом проносились испуганные манады[34] диких лошадей, поднимавшие тучи пыли ударами своих копыт.

Несколько аллигаторов, валявшихся в речном иле, грели на солнце свою чешую, а в вышине над долиной величественно реяли большие орлы Сьерра-Мадре.

Дон Мигель быстро несся иноходью, любимым аллюром мексиканских мустангов, состоящим в том, чтобы заставлять лошадь поднимать передние ноги, в то время как задние почти не отделяются от земли.

Асиендадо употребил всего четыре часа на то, чтобы проехать расстояние от городка до своего дома, куда он приехал часов около девяти утра.

В дверях его встретила дочь, которой пеоны уже успели доложить о его возвращении и которая поспешила выйти к нему навстречу.

Дон Мигель пробыл в отсутствии около двух недель и поэтому он с величайшим удовольствием отдавался ласкам своей дочери.

Поцеловав ее несколько раз и все еще продолжая прижимать ее к своей груди, асиендадо в то же время внимательно рассматривал ее лицо.

— Что случилось с тобой, моя дорогая Клара? — с участием спросил ее отец. — Ты смотришь что-то печально… или ты, может быть, не рада меня видеть? — добавил он, улыбаясь.

— О! Вы не можете этого думать, отец мой, — отвечала девушка, — вы сами прекрасно знаете, как я рада вашему приезду.

— Спасибо, дитя мое; но в таком случае что же значит эта печаль, которую я читаю на твоем лице?

Девушка опустила глаза, но ничего не ответила.

Дон Мигель бросил пытливый взор вокруг себя.

— Где дон Пабло? — спросил он. — Почему он не пришел встретить меня, или, может быть, его нет в асиенде?

— Нет, отец, он здесь.

— Ну, так почему же он не вышел ко мне навстречу?

— Он не вышел потому… — начала, запинаясь, молодая девушка.

— Почему?

— Потому что он болен.

— Мой сын болен! — вскричал дон Мигель.

— Я не так сказала, — продолжала донна Клара.

— Да говори же, ради самого Неба!

— Пабло не вышел, отец, потому что он ранен.

— Ранен! — вскричал асиендадо и, оттолкнув дочь, быстро взбежал по ступенькам крыльца, прошел, не останавливаясь, через несколько зал и вошел в комнату своего сына.

Молодой человек, бледный и осунувшийся, лежал на постели.

Увидя отца, он улыбнулся и протянул ему руку.

Дон Мигель очень любил своего сына, единственного наследника его имени.

— Что это за рана, о которой мне сейчас говорила дочь? — с волнением спросил он сына.

— Это меньше, чем ничего, отец мой, — отвечал молодой человек, обменявшись взглядом с сестрой, входившей в эту минуту. — Клара тут совсем с ума сошла и только попусту напугала вас.

— Но ведь ты же ранен? — продолжал отец.

— Да, но, повторяю вам, это пустяки.

— Скажи же мне, наконец, где и как ты получил эту рану?

Молодой человек покраснел, но молчал.

— Я хочу это знать, — настойчиво повторил дон Мигель.

— Боже мой, отец, — отвечал дон Пабло недовольным тоном, — я не понимаю, чего вы так беспокоитесь; я не ребенок, за которого нужно дрожать из-за малейшей царапины… до сих пор вы никогда особенно не тревожились в таких случаях, хотя раны бывали и посерьезнее этой.

— Очень может быть, но ты мне сегодня так странно отвечаешь и так стараешься скрыть от меня, каким образом тебя ранили, что мне кажется, что тут дело гораздо серьезнее и ты умышленно стараешься скрыть правду.

— Вы ошибаетесь, отец, я вам это сейчас докажу.

— Я буду очень рад, если это так… Говори!.. Клара, дитя мое, пойди и прикажи подавать завтрак. Я буквально умираю с голоду.

Девушка вышла.

— Теперь мы с тобой одни, — продолжал дон Мигель, обращаясь к сыну. — Прежде всего скажи мне, куда ты ранен?

— О, Боже! У меня только слегка оцарапано плечо; если я и лежу, то только потому, что мне просто не хочется вставать, а вовсе не из-за раны.

— Гм! Кто же это таким образом оцарапал тебе плечо?

— Пуля.

— Пуля! Значит, ты дрался, несчастный! — вскричал дон Мигель, вздрогнув.

Молодой человек улыбнулся, пожал руку своему отцу и, наклонившись к нему сказал:

— Вот каким образом это случилось.

— Я тебя слушаю, — отвечал дон Мигель, делая над собой усилие, чтобы успокоиться.

— Через два дня после вашего отъезда, отец, — продолжал дон Пабло, — я, по обыкновению, отправился смотреть за работами по выделке сахара и резке тростника, как это вы мне поручили, как вдруг один охотник, которого вы часто видели в окрестностях асиенды, некий Андреc Гарот, остановил меня в ту самую минуту, когда, отдав какие-то приказания мажордому[35], я собирался уже уезжать. Поклонившись мне, негодяй лукаво улыбнулся и, понизив голос, чтобы его не слышали окружающие меня люди, сказал мне: «Не правда ли, дон Пабло, что вы от чистого сердца дали бы пол-унции тому, кто сообщил бы вам важное известие?» — Это зависит от того, что мне сообщат, — отвечал я, так как я давно знал этого человека и знал, что ему нельзя особенно доверять. — «Ба! Ваша Милость так богаты, — продолжал он вкрадчиво, — что такая небольшая сумма для вас даже меньше, чем ничего, тогда как мне она принесла бы много пользы».

— Несмотря на все свои недостатки, этот негодяй иногда оказывал нам небольшие услуги и притом, как он и говорил, полунции для меня, действительно пустяки… Я дал ему монету, которую он сейчас же опустил в свой карман, а затем, нагнувшись к моему уху, сказал: «Спасибо вам, дон Пабло, я не украду ваших денег; ваша лошадь отдохнула, она может пробежать большое расстояние: отправляйтесь в долину Бизонов, там вы узнаете кое-что такое, что вас заинтересует». Как я ни просил его говорить яснее, мне не удалось вытянуть из него больше ничего. Но прежде чем уйти от меня, он добавил: «Дон Пабло, у вас хорошее оружие, захватите и его с собой, кто знает, что может случиться» Не знаю почему, но сообщенное мне этим негодяем известие, наконец, сами его недомолвки возбудили мое любопытство, и я решил отправиться в долину Бизонов, чтобы найти ключ к этой загадке.

— Андреc Гарот негодяй, он поставил тебе ловушку, а ты в нее и попался, сын мой, — перебил его дон Мигель.

— Нет, отец, вы ошибаетесь: Андреc поступил со мной честно, и мне остается только благодарить его, хотя ему, может быть, и не следовало бы говорить со мной загадками.

Асиендадо с видом сомнения покачал головой.

— Продолжай, — сказал он.

— Я вернулся домой, захватил оружие, а затем, вскочив на Негро, моего верного скакуна, направился к долине Бизонов. Как вы знаете, отец, то место, которое мы так называем и которое нам принадлежит, состоит из громадного кедрового и кленового леса, занимающего около сорока миль в окружности, его во всю длину прорезывает Рио-Сан-Педро.

— Да, я это знаю и хочу в будущем году вырубить часть самых старых деревьев.

— Вам теперь нечего беспокоиться об этом, — ответил молодой человек, улыбаясь, — другой взял на себя этот труд вместо вас.

— Что это значит! — вскричал асиендадо. — Кто же осмелился это сделать?

— Бог мой! Один из скваттеров-еретиков, как они сами себя называют; негодяй нашел место подходящим для себя и преспокойно поселился там со своим выводком волчат — тремя великовозрастными негодяями, похожими на висельников, которые расхохотались мне в глаза, когда я заявил им, что лес этот принадлежит нам; затем они заявили мне, что они североамериканцы и боятся меня столько же, сколько и койотов и что земля принадлежит тому, кто первый занял ее; в заключение же они посоветовали мне убираться как можно скорей… Ну, что еще сказать тебе, отец?.. Я ведь недаром так на тебя похож… я вспыльчив и так же, как и ты, ненавижу этих пиратов янки[36], которые за последние несколько лет налетели на нашу страну, как туча москитов. Я видел перед собой срубленными самые лучшие деревья в нашем лесу и, конечно, не мог спокойно слушать дерзости этих негодяев, так что наша ссора кончилась тем, что они в меня выстрелили.

— Пресвятая Дева! — гневно вскричал дон Мигель. — Они мне дорого заплатят, клянусь тебе, за это оскорбление; я им жестоко отомщу.

— Зачем вы так выходите из себя, отец? — отвечал молодой человек, видимо, раздосадованный действием, произведенным его рассказом. — Убыток, который эти люди нам причинили, в сущности, весьма незначительный, и я всецело виню в этом самого себя.

— Напротив, ты был совершенно прав; я не хочу, чтобы эти северные воры производили здесь свои хищения; я сумею заставить их уважать мои права.

— Уверяю вас, что если вы позволите мне действовать, я, наверное, устрою это дело так, что вы останетесь довольны.

— Я запрещаю тебе делать какую бы то ни было попытку в этом направлении, теперь это уж мое дело… Что бы ни случилось, я не хочу, чтобы ты был в этом замешан… Дай мне слово, что ты исполнишь мое желание!..

— Раз вы этого требуете, отец, я, конечно, исполню ваше желание!..

— Отлично! Выздоравливай как можно скорей и будь уверен: янки дорого мне заплатят за пролитую ими кровь.

С этими словами дон Мигель ушел, а сын его опять лег, подавляя гнев.

Глава VI

ХАКАЛЬ СКВАТТЕРОВ

Дон Пабло не сказал своему отцу всей правды и не рассказал ему во всех подробностях о том, что с ним случилось.

Дон Пабло попал в настоящую ловушку.

На него неожиданно напали все три брата, которые, наверное, и убили бы его без милосердия, а затем свалили бы это на хищных зверей, если бы в ту минуту, когда один из них заносил кинжал над лежавшим на земле молодым человеком, Провидение не послало ему помощь в лице прелестной девушки, едва достигшей шестнадцатилетнего возраста.

Храбрая девушка с быстротой лани выскочила из кустарника и смело бросилась к убийцам.

— Что вы делаете, братья? — спросила она мелодичным голосом, гармоничные звуки которого приятно прозвучали в ушах дона Пабло. — Зачем вы хотите убить этого незнакомца?

Трое скваттеров, удивленные внезапным появлением девушки, которой они вовсе не ждали, отступили на несколько шагов.

Дон Пабло воспользовался этим перерывом, чтобы подняться с земли и овладеть оружием, валявшимся возле него.

— Неужели, по-вашему, мало того, что вы обкрадываете этого человека? — продолжала девушка. — Вы еще хотите лишить его жизни! Фи! Братья, разве вы не знаете, что кровь оставляет на руках пролившего ее такие пятна, которых ничто не может изгладить? Не трогайте этого человека и дайте ему спокойно удалиться!

Молодые люди, видимо, колебались; они хотя поддавались невольно влиянию сестры, тем не менее стыдились таким образом подчиниться ее желанию и, не смея высказать обуревавшие их мысли, бросали полные ненависти и гнева взоры на своего врага, который стоял перед ними с пистолетом в каждой руке.

— Эллен сказала правду, — проговорил неожиданно младший из братьев, — я тоже не хочу, чтобы незнакомцу было сделано что-нибудь дурное.

Остальные братья бросили на него свирепый взгляд.

— Ты, чего доброго, пожалуй, стал бы даже защищать его, Шоу? — с иронией сказал ему Натан.

— А почему бы мне этого и не сделать, если бы это понадобилось? — решительно отвечал молодой человек.

— Э! — насмешливо проговорил Сеттер. — Он думает о дикой лесной розе.

Едва слова эти были произнесены, как Шоу с побагровевшим лицом бросился на брата с ножом в руках.

Сеттер смело ждал его.

Девушка кинулась между ними.

— Мир, мир! — вскричала она дрожащим голосом. — Разве вы можете нападать с оружием в руках один на другого?.. Вспомните, ведь вы родные братья…

Молодые люди остановились неподвижно, но все еще продолжали мерить один другого глазами, готовые броситься в рукопашную.

Дон Пабло не спускал глаз с девушки.

В эту минуту она, действительно, была прелестна. С гневными чертами лица, выгнутым телом, высоко поднятой головой, она как две капли воды походила на тех прорицательниц, которые в древности призывали в германских лесах воинов к битве.

Она представляла собой самый яркий тип очаровательных женщин Севера. Ее волосы, золотистые как спелые колосья, ее глаза, отражавшие лесную лазурь, ее серьезный рот с розовыми губами и жемчужинами вместо зубов, ее гибкий и миниатюрный стан, ее необыкновенно белый цвет лица с тонкой прозрачной кожей — все в этом чудном ребенке соединялось в одно, чтобы сделать из нее самое пленительное создание, какое только можно себе вообразить.

Дон Пабло, до сих пор еще не имевший случая видеть этот тип красоты, почувствовал невольное влечение к девушке. Покоренный ее красотой, он точно забыл, зачем он приехал, забыл опасность, которой он подвергался и которая все еще продолжала ему грозить, — он был очарован этим чудным видением и не смел отвести глаз от девушки, боясь, как бы она не исчезла, как нимфа.

Девушка составляла странный контраст с высокими фигурами и мрачными и резкими чертами лица ее братьев, дикие и резкие манеры которых еще более выделяли элегантность и очарование, разлитые во всей ее фигуре.

Однако сцена эта не могла далее продолжаться, необходимо было ее покончить. Девушка подошла к дону Пабло.

— Сеньор, — сказала она, обращаясь к нему с улыбкой, — вам нечего больше бояться моих братьев… Вы можете спрятать свои пистолеты… садитесь на лошадь и уезжайте, никто не остановит вас.

Теперь дон Пабло не имел уже никакого предлога для того, чтобы продолжить свое пребывание, и он, понурившись, вложил пистолеты в кобуры, прыгнул на лошадь и уехал чуть не шагом.

Но не успел он проехать и мили, как услышал за собой топот лошадиных копыт.

Он обернулся.

Его догонял Шоу, который через несколько минут уже подъехал к дону Пабло. Молодые люди уже довольно долгое время ехали рядом, не обмениваясь ни единым словом.

Оба, по-видимому, были погружены в свои думы.

Достигнув опушки леса, Шоу остановил лошадь и тихонько положил правую руку на повод лошади мексиканца.

Дон Пабло тоже остановился при этом прикосновении и, вопросительно устремив на своего странного спутника глаза, ждал, что он ему скажет.

— Незнакомец, — сказал Шоу, — меня послала сестра; она просит вас, если можно, не говорить никому о том, что произошло сегодня между нами… она очень жалеет о том, что на вас напали так неожиданно и даже ранили вас… она постарается упросить нашего отца удалиться из ваших владений.

— Поблагодарите от меня вашу сестру, — отвечал дон Пабло, — и скажите ей, что я с удовольствием готов исполнить ее желание.

— Я повторю ей ваши слова.

— Благодарю вас, а теперь сделайте мне еще одно одолжение.

— Говорите.

— Скажите мне, как зовут вашу сестру?

— Эллен. Это ангел-хранитель нашей семьи… Меня зовут Шоу.

— Очень благодарен за то, что вы сообщили мне свое имя, хотя я и не знаю причины, которая вас заставляет действовать таким образом.

— Я вам это сейчас скажу. Я люблю мою сестру Эллен больше всего на свете… она велела мне предложить вам мою дружбу, и я исполняю ее приказание… Помните же, незнакомец, что Шоу вам друг на жизнь и на смерть.

— Я этого не забуду, хотя надеюсь, что мне никогда не понадобится напомнить вам ваши слова.

— Тем хуже, — проговорил американец, покачивая головой: — но если вы когда-нибудь потребуете от меня услуги, я докажу вам, верьте слову кентуккийца[37], что я умею держать свое слово.

С этими словами молодой человек, повернув лошадь, исчез в извилинах леса.

Долина Бизонов, освещенная последними лучами заходящего солнца, казалась океаном зелени, которому вечерний золотистый туман придавал волшебный вид. Легкий ветерок перебегал с высоких вершин кедров, каролинских бинионий, тюльпанных и перуанских деревьев на высокую траву, росшую на берегах Рио-Сан-Педро.

Дон Пабло, бросив поводья на шею лошади и задумчиво опустив голову, медленно продвигался вперед, не обращая внимания на желтокрылых дятлов, багряных галок и кардиналов, перепархивавших с ветки на ветку и приветствовавших, каждый на своем языке, приближение ночи.

Час спустя молодой человек уже подъезжал к асиенде.

Но рана, полученная им в плечо, была серьезнее, чем он предполагал сначала; он был принужден, к великому своему сожалению, лежать в постели, что не позволило ему, несмотря на его желание, попытаться снова увидеться с девушкой, образ которой глубоко запечатлелся в его сердце.

Как только мексиканец удалился, скваттеры снова принялись рубить деревья и распиливать их на доски; работу эту они не прекращали до тех пор, пока не стало совсем темно.

Эллен отправилась в хакаль, где вместе с матерью принялась хлопотать по хозяйству.

Название «хакаль» носила, собственно, жалкая хижина, с плетневыми стенами, дрожавшая при малейшем ветре и пропускавшая внутрь как дождь, так и солнце. Эта хижина была разделена на три отделения: правое служило спальней обеим женщинам, левое занимали мужчины, а среднее отделение, в котором стояли изъеденные червоточиной скамейки и стол из плохо обтесанных досок, было в одно и то же время и кухней, и столовой.

Было поздно; скваттеры, усевшись вокруг очага, на котором кипела большая железная кастрюля, ожидали возвращения Красного Кедра, находившегося в отсутствии с самого утра. Наконец издали донесся стук лошадиных копыт; шум постепенно приближался, и вскоре перед хакалем остановилась лошадь, а вслед за тем в комнату вошел человек.

Это был Красный Кедр.

Скваттеры медленно повернули к нему головы, но никто не побеспокоился подняться и не сказал ему ни одного слова.

Одна только Эллен встала и направилась к отцу, которого горячо поцеловала.

Гигант схватил девушку своими сильными руками, поднял ее в воздух и несколько раз поцеловал, говоря ей грубым своим голосом, который значительно смягчался нежностью:

— Добрый вечер, моя голубка.

Потом он поставил ее на пол и, не обращая уже больше на нее внимания, тяжело опустился на скамью у стола, подставляя ноги к огню.

— Эй, жена, — крикнул он через минуту, — давай ужинать, черт возьми! Я голоден как койот.

Жена не заставила повторять себе приказание два раза, и через несколько минут огромное блюдо фасоли с индейским перцем, смешанным с копченым мясом, дымилось уже на столе рядом с большими горшками пульке.

Четверо мужчин с аппетитом сильно проголодавшихся людей молча уничтожали этот скромный ужин. Как только фасоль и мясо исчезли, Красный Кедр и его сыновья закурили трубки и, все также молча, принялись курить, потягивая в то же время пульке большими глотками.

Наконец Красный Кедр вынул трубку изо рта и, стукнув кулаком по столу, грубым голосом крикнул:

— Эй, бабы, вон отсюда! Вам тут больше нечего делать, вы нам только мешаете; убирайтесь к черту!

Эллен и ее мать тотчас же вышли из кухни и удалились в устроенное для них отделение.

В продолжение нескольких минут слышно было, как они ходили по своей комнате взад и вперед, а потом все стихло.

Красный Кедр сделал знак.

Сеттер встал и, подойдя тихонько к перегородке, приложил свое ухо и стал прислушиваться, затаив дыхание, потом он опять сел на свое место и спокойно объявил:

— Они обе спят.

— Живо, волчата! — шепотом отдал приказание старый скваттер. — Торопитесь: нам нельзя терять ни одной минуты, нас и так давно уже ждут.

Вслед за тем в кухне разыгралась странная сцена. Скваттер и его сыновья открыли большой сундук, стоявший возле перегородки, и достали оттуда различные предметы странного вида: большие мокасины, легины[38], бизоньи шкуры, ожерелья из когтей гризли[39], словом, полные костюмы индейцев.

Скваттеры переодевались краснокожими. Когда они надели на себя эту одежду, делавшую их неузнаваемыми, они дополнили метаморфозу, раскрасив свои лица красками.

Путешественник, которого случай привел бы в эту минуту в хакаль, подумал бы, наверное, что в нем живут апачи или команчи. Свое обыкновенное платье скваттеры заперли в сундук, ключ от которого Красный Кедр взял себе, а затем четверо мужчин, вооруженные американскими карабинами, покинули хижину, вскочили на лошадей, стоявших оседланными, и быстро помчались по извилистым лесным тропинкам.

В ту минуту, когда они исчезли во мраке, Эллен показалась на пороге хижины, бросила полный отчаянья взор в ту сторону, куда они удалились, и упала на землю, шепча со слезами в голосе:

— Боже мой! Какое еще новое преступление совершат они в эту ночь?!

Глава VII

РЕЙНДЖЕРЫ[40]

На берегу Рио-Сан-Педро, на склоне одного холма, раскинулась деревушка, состоявшая из десятка хакалей, в которых жило около шестидесяти душ, считая в том числе мужчин, женщин и детей.

Обитателями этой ранчерии[41] были индейцы-корасы[42] из племени Черепахи, занимавшиеся охотой и земледелием.

Эти бедные индейцы жили в мире со своими соседями и считались под покровительством мексиканских законов.

Ведя трудолюбивую мирную жизнь, индейцы эти за все двадцать лет, протекшие с того времени, как они поселились в этом месте, ни разу не подавали повода к жалобам со стороны соседей, которые, наоборот, очень любили их за кроткий и миролюбивый нрав. Официально эти индейцы были подчинены мексиканскому правительству, но на самом деле управлялись своими касиками[43], и все возникавшие в их среде недоразумения и споры разрешались советом старейшин.

В ту ночь, когда переодетые скваттеры покидали свою хижину, человек двадцать подозрительных субъектов, вооруженных с головы до пят, одетых в странные костюмы и с лицами, вымазанными сажей для того, чтобы их нельзя было узнать, стояли лагерем милях в двух от ранчерии, на равнине, на берегу реки.

Сидя или лежа вокруг больших костров, они пили, смеялись, ссорились или играли, пересыпая все это ругательствами и проклятьями; два человека, сидевшие в стороне возле огромного кактуса, разговаривали шепотом, куря маисовые сигаретки.

Одним из собеседников был брат Амбросио, капеллан асиенды де-ла-Нориа, а другим — Андреc Гарот, охотник.

Андреc Гарот был высоким и худым малым с бледным и в то же время хитрым лицом; он с претензиями на щегольство драпировался в жалкие лохмотья, зато оружие его находилось в превосходном порядке.

Кто же эти личности, пировавшие так шумно?

Это были рейнджеры.

А кто такие рейнджеры? Это требует объяснения.

После каждой из различных революций, так часто перевертывавших весь строй жизни в Мексике, с тех пор как она торжественно провозгласила свою независимость, новый президент, добившись власти, прежде всего распускал добровольцев, случайно увеличивших ряды его армии и доставивших ему средства низвергнуть своего предшественника.

Эти добровольцы состояли из отбросов общества; эти кровожадные люди, не признающие ни веры, ни закона, ни уз родства, ни дружбы, — настоящая проказа для страны.

Возвращенные, так сказать, в первобытное состояние, они скоро находят, что новая жизнь, которую они должны вести, вовсе не подходит к их привычкам и, не имея возможности продолжать войну со своими соотечественниками, они образуют вольные отряды и нанимаются за известную плату охотиться на Indios bravos, т. е. на апачей и команчей, опустошающих мексиканские границы.

Попечительное правительство Соединенных Штатов в Техасе и Мексике и в Союзных Штатах платит им, кроме определенной суммы, еще отдельно за каждый представленный индейский скальп.

Собравшийся на берегу Рио-Сан-Педро отряд тоже замышлял сделать военный набег: так называют нападение индейцев с целью грабежей и убийств.

Около полуночи Красный Кедр и три его сына явились в лагерь рейнджеров.

Там их, по-видимому, ждали с нетерпением, потому что бандиты приветствовали их прибытие громкими криками.

Кости, карты, бурдюки с мескалем[44] и виски — все это было тотчас же забыто. Рейнджеры сели на лошадей и окружили скваттеров, возле которых поместились брат Амбросио и его друг Андреc Гарот.

Красный Кедр окинул взглядом окружавших его всадников и не мог сдержать горделивой улыбки торжества при виде богатой коллекции бандитов, считавших его своим начальником.

Скваттер протянул руку, требуя молчания.

Все смолкли.

Тогда великан заговорил:

— Сеньоры кабальеро, — сказал он громко и с ударением, что, видимо, доставило большое удовольствие бандитам, польщенным тем, что с ними обращаются как с честными людьми, — дерзость краснокожих становится невыносимой; если их не остановить, они скоро наводнят всю страну и так расплодятся, что в конце концов и нас прогонят… этому нужно положить конец. Правительство жалуется, что ему достается слишком мало скальпов; оно обвиняет нас в том, что мы не выполняем всех статей заключенного с ним договора… поговаривают даже о том, чтобы распустить нас, потому что наша служба бесполезна и, следовательно, тяжела для республики. Мы обязаны блистательно опровергнуть эти сплетни и доказать, что всегда готовы жертвовать собой, раз дело касается возложенной на нас миссии. Я собрал вас сюда, потому что хочу отправиться в экспедицию, которую задумал уже давно и которую мы выполним сегодня же ночью: мы нападем на ранчерию индейцев-корасов, которые несколько лет тому назад имели дерзость поселиться недалеко отсюда. Эти язычники и воры сто раз уже заслужили самое строгое наказание, и теперь настало время привести наше намерение в исполнение… Я прошу вас, сеньоры кабальеро, не поддаваться неуместной жалости, — мы должны раздавить этих гадин… ни один из них не должен ускользнуть от нас! Скальп ребенка стоит столько же, сколько и скальп воина, а потому не смотрите ни на крики, ни на слезы, скальпируйте, скальпируйте без конца!

На эту речь шайка отвечала приветственными криками.

— Кабальеро, — продолжал Красный Кедр. — Вот этот достойный монах хочет призвать благословение небес на наше предприятие: станьте все на колени, преподобный отец даст вам отпущение грехов.

Бандиты сейчас же спрыгнули с лошадей, сняли свои шляпы и преклонили колени на песок.

Брат Амбросио прочитал длинную молитву, которую они выслушали с примерным терпением, а в заключение монах дал им отпущение грехов.

Рейнджеры поднялись, радуясь, что таким образом отделались от тяжкого бремени своих грехов, и снова сели на лошадей.

Тогда Красный Кедр прошептал несколько слов на ухо брата Амбросио, который утвердительно кивнул головой и тотчас же удалился по направлению к асиенде де-ла-Нориа в сопровождении Андреса Гарота.

Скваттер повернулся к рейнджерам, ожидавшим его приказаний.

— Я вам говорил, куда мы идем, кабальеро, — сказал он, — Итак, с Богом, в путь… Старайтесь соблюдать тишину, если хотите захватить дичь в логовище; вы знаете, что проклятые индейцы хитры, как опоссумы[45].

Отряд понесся галопом. Красный Кедр и его сыновья ехали во главе.

Была одна из тех тихих ночей, которые располагают душу к мечтательности; такие ночи бывают в одной только Америке.

Темно-синее небо было усеяно бесчисленным множеством звезд, среди которых блистал величественный Южный Крест, сиявший точно царская мантия; прозрачная атмосфера позволяла различать предметы на большом расстоянии; полная луна лила свои серебристые лучи, придававшие пейзажу фантастический вид; таинственный ветерок пробегал по волновавшимся вершинам больших деревьев, и по временам смутный шум рассекал пространство и терялся вдали.

Рейнджеры все еще продолжали скакать, молчаливые и угрюмые, подобно призракам старинных легенд, и не более чем через час они уже достигли ранчерии.

В деревне все покоилось сном, ни одного огня не светилось в хакалях; индейцы, утомленные тяжелыми дневными работами, отдыхали в своих хижинах, считая себя в полной безопасности под покровительством мексиканских законов и не боясь никакого предательства.

Красный Кедр остановился в двадцати шагах от ранчерии.

Он расставил своих всадников таким образом, чтобы окружить деревню со всех сторон.

Когда все заняли свои места и зажгли факелы, Красный Кедр издал страшный клич апачей, и рейнджеры помчались с громкими криками во весь опор в деревню, размахивая факелами, которые они бросали на крыши хакалей.

Затем началась резня, описать которую бессильно человеческое перо.

Несчастные индейцы, врасплох застигнутые во время сна, в испуге выбегали из своих жилищ и беспощадно убивались и скальпировались рейнджерами, которые потрясали с сатанинским смехом дымящимися и окровавленными волосами.

Женщины, дети, старики — все одинаково избивались беспощадными врагами.

Деревня, подожженная факелами рейнджеров, вскоре представляла из себя огромный костер, где вперемешку метались жертвы и палачи.

Несмотря на это, небольшому числу индейцев все-таки удалось пробиться сквозь ряды нападавших, и они, образовав тесную группу из двадцати человек, отчаянно сопротивлялись своим убийцам, до крайности опьяненным запахом крови.

Во главе этой группы сражался высокого роста полуголый индеец с умными чертами лица; вооружившись сошником от плуга, которым он действовал с чрезвычайной силой и ловкостью, он убивал нападающих, как только те осмеливались приблизиться к нему.

Это был касик племени корасов. У ног его валялись с распоротыми животами его мать, его жена и двое его детей; несчастный боролся с энергией отчаяния; он не думал о спасении своей жизни, а только хотел ее продать как можно дороже.

Сколько ни стреляли в него рейнджеры, касик казался неуязвимым; из всех пуль ни одна не попала в цель.

Он все еще продолжал сражаться, и тяжесть его оружия, по-видимому, не утомляла его руки.

Рейнджеры подстрекали друг друга покончить с ним, а между тем ни один не осмеливался к нему приблизиться.

Но этот бой не мог продолжаться долго; из двадцати человек, окружавших касика, когда он начал битву, в живых оставалось двое или трое, а все остальные были уже убиты.

Пора было кончать. Кольцо врагов, окружавшее храброго индейца, сужалось все более и более, и смерть была для него только вопросом времени.

Рейнджеры, сознавая невозможность победить этого человека с львиным сердцем, изменили тактику.

Они перестали на него нападать и удовольствовались тем, что образовали вокруг него непроходимый круг, выжидая, пока его силы совершенно истощатся, для того, чтобы кинуться на эту добычу, которая не могла от них ускользнуть.

Корас понял намерение своих врагов; презрительная улыбка скривила его губы, и он сам смело кинулся на этих людей, отступавших перед ним.

Вдруг, движением быстрее мысли, он бросил сошником в рейнджеров, а затем, прыгнув как пантера, вскочил на ближайшую лошадь и с силой сжал в своих могучих руках сидевшего на ней всадника.

Прежде чем рейнджеры пришли в себя от удивления, индеец, все так же продолжавший душить всадника, вытащил из-за пояса кинжал с острым и длинным лезвием и воткнул его по самую рукоятку в бок лошади, которая заржала от боли и, ринувшись как сумасшедшая в самую середину свалки, проложила себе путь сквозь толпу нападающих и понеслась с головокружительной быстротой.

Рейнджеры, приведенные в ярость внезапным исчезновением опасного врага, похитившего к тому же одного из их шайки, с громкими криками бросились за ним вдогонку.

Вместе со свободой мужественный корас вернул себе и всю свою энергию, — теперь он был спасен.

Несмотря на все старания рейнджеров догнать убегающего врага, это им не удалось, и последний скоро исчез во мраке.

Касик продолжал скакать до тех пор, пока изнемогшая от усталости лошадь не свалилась совсем.

Индеец все еще не выпускал полу задушенного всадника, и они вместе с лошадью свалились на землю.

Судя по костюму пленника кораса, его можно было принять за индейца-апача.

Корас с минуту внимательно рассматривал лежавшего на земле человека, а потом презрительная улыбка скривила его губы.

— Ты не краснокожий, — сказал он ему хриплым голосом, — ты бледнолицая собака. Зачем надел ты львиную шкуру, когда ты всего лишь только трусливый койот?

Рейнджер, оглушенный падением и полузадушенный руками индейца, сжимавшего его во время скачки, как тисками, не отвечал ни слова.

— Я мог бы убить тебя, — продолжал индеец, — но этого для тебя слишком мало. Я хочу, чтобы ты и твои друзья заплатили за пролитую вами сегодня ночью кровь… Я наложу теперь на тебя метку, чтобы потом узнать тебя.

С этими словами корас совершенно спокойно перевернул рейнджера на спину, придавил ему грудь коленом и, засунув палец в правый глаз, быстрым движением выдавил глазное яблоко из орбиты и вырвал его.

Не подававший до сих пор признаков жизни, рейнджер взвыл от мучительной боли.

Индеец поднялся.

— Ступай, — сказал он ему, — теперь я знаю, что могу найти тебя, как только захочу.

В эту минуту донесся лошадиный топот; рейнджеры, очевидно, услышали крик своего товарища и спешили к нему на помощь.

Корас бросился в кусты и скрылся.

Через несколько минут к месту, где разыгралась только что описанная нами драма, подъехали рейнджеры.

— Натан, сын мой! — вскричал Красный Кедр, соскакивая с лошади и наклоняясь над раненым. — Натан, мой первенец, он убит!

— Нет, — отвечал один из рейнджеров, — но он очень болен.

Касик, как оказалось, изуродовал таким образом старшего сына скваттера.

Красный Кедр поднял на руки своего бесчувственного сына, положил его перед собой поперек седла, и весь отряд умчался галопом.

Рейнджеры совершили свое дело; у них на поясах висело шестьдесят человеческих скальпов.

От ранчерии корасов осталась только одна груда пепла.

Из всех обитателей несчастной деревни спастись удалось одному только касику.

Но его и одного было достаточно, чтобы отомстить убийцам!

Глава VIII

ДОЛИНА БИЗОНОВ

Дон Мигель Сарате, уйдя от сына, опять вскочил на лошадь и направился прямо в Пасо к уголовному судье дону Лусиано Пересу.

Асиендадо был одним из богатейших землевладельцев страны и, кроме того, прекрасно знал людей, в руках которых в его стране находились весы правосудия, а поэтому не забыл захватить с собой туго набитый кошелек. Двойная причина заинтересовать судью в свою пользу. И, надо сознаться, асиендадо нисколько не ошибся, поступая таким образом.

Достойный дон Лусиано просто дрожал от негодования, слушая подробный рассказ о том, что произошло между доном Пабло и скваттерами; он поклялся жестоко отомстить «этим собакам-еретикам, которых давным-давно пора образумить». Говоря это, он вооружился шпагой и, приказав двадцати хорошо вооруженным альгвасилам оседлать лошадей, встал во главе этого многочисленного конвоя и направился к долине Бизонов.

Дон Мигель с досадой присутствовал при этих грозных сборах; он очень мало рассчитывал на храбрость полицейских агентов и предпочел бы, чтобы судья предоставил ему действовать по своему усмотрению, и даже намекнул дону Лусиано, что его вполне удовлетворила бы выдача форменного приказа, а все остальное он брал на себя. Но судья, сгоравший от охватившей его непривычной воинственной горячки и, кроме того, под влиянием полученной им крупной суммы, ничего не хотел слушать и упорно стоял на том, что сам станет во главе экспедиции.

Судья дон Лусиано Перес был человеком лет шестидесяти, маленького роста и, благодаря толщине, круглым как бочка; его вечно веселое лицо было украшено румяным носом и двумя маленькими хитрыми глазками.

Человек этот от всей души ненавидел североамериканцев и поэтому, отправляясь теперь в экспедицию, он не только действовал как человек, купленный за деньги, но еще и удовлетворял свое чувство ненависти и жажду мщения.

Отряд помчался галопом и быстро приближался к лесу.

Судья изрыгал огонь и пламя против дерзких хищников, как он их называл; в своем справедливом или несправедливом гневе — это дело другое — он дошел до того, что грозился убить американцев, как собак, если только они осмелятся оказать хоть малейшее сопротивление и не исполнят немедленно его требования. Дон Мигель, несравненно более спокойный и не ожидавший ничего доброго от этого грозного судьи, тщетно старался его успокоить, доказывая, что, по всей вероятности, им придется иметь дело с людьми, которых будет трудно запугать и с которыми хладнокровие будет лучшим оружием.

Асиендадо, чтобы сократить путь, повел отряд боковой тропинкой, уменьшавшей расстояние на добрую треть, и скоро лесная опушка оказалось всего в нескольких милях.

Убыток, причиненный скваттерами, был гораздо значительнее, чем определил его дон Пабло.

С первого взгляда казалось невозможным, чтобы в такое короткое время четверо мужчин, даже работая изо всех сил, причинили такое зло.

Самые лучшие деревья были срублены, громадные вороха досок лежали в штабелях на некотором расстоянии друг от друга, а уже совсем готовый плот оставалось только спустить по течению реки.

Дон Мигель с грустью вздохнул при виде такого опустошения, совершенного в одном из лучших его лесов.

Между тем, чем ближе они подъезжали к тому месту, где рассчитывали встретить скваттеров, тем быстрее убывал воинственный пыл судьи и его альгвасилов; теперь уже асиендадо не нужно было умерять их пыл, а напротив, он должен был чуть не силой заставлять их двигаться вперед.

Вдруг в нескольких шагах послышался стук топора; судья, побуждаемый чувством своего долга и стыдясь выказать страх, смело повернул в ту сторону, где происходила рубка; конвой последовал за ним.

— Стой! — крикнул вдруг грубый голос в ту самую минуту, когда полицейские агенты огибали угол одной тропинки.

С тем инстинктом самосохранения, который никогда не покидает альгвасилов, они остановились как вкопанные.

В десяти шагах от них посреди тропинки стоял человек высокого роста, опершись на американский карабин.

Судья повернулся к дону Мигелю с выражением такого искреннего страха, что асиендадо не мог не рассмеяться.

— Ну, ну, смелей, дон Лусиано, — сказал асиендадо судье. — Этот человек один и не в состоянии загородить нам дорогу.

— Тысяча чертей! — вскричал пристыженный судья, нахмуривая при этом свои брови. — Эй, вы, вперед! Стреляйте в этого негодяя, если он вздумает оказать вам малейшее сопротивление.

Альгвасилы тронулись вперед, но делали они это, видимо, очень неохотно.

— Стой! Повторяю вам еще раз! — продолжал скваттер. — Разве вы не слышали, что я вам говорил?

Судья, ободренный присутствием асиендадо, выступил вперед и голосом, который он старался сделать грозным, но который был только смешон, благодаря тому, что дрожал от страха, проговорил:

— Я, дон Лусиано Перес, уголовный судья города Пасо, действующий на основании предоставленной мне правительством власти, требую, чтобы вы и ваши товарищи покинули в двадцать четыре часа этот лес, в который вы проникли незаконно и который…

— Да-да-да! — возразил незнакомец, бесцеремонно прерывая судью и сердито топая ногой. — Меня вам не запугать такими громкими словами!.. Плевать я хотел на ваши законы!.. Земля принадлежит тому, кто первый на ней поселился… нам здесь хорошо, и мы здесь останемся.

— Ваши слова слишком смелы, молодой человек, — сказал дон Мигель, — вы забываете совсем, что вы один, и, хотя вы и не хотите признавать за нами права, по закону, все-таки, должны будете покориться силе.

Скваттер расхохотался.

— В самом деле? Вы так думаете?.. Ну, а я вам скажу вот что… Я так же мало боюсь тех десяти дураков, которые грозят теперь мне, как и бекаса, и, по-моему, им следует как можно скорее убираться отсюда, если они не хотят на собственной шкуре узнать, насколько тяжела у меня рука… Да вот, как раз кстати, идет мой отец, теперь можете толковать с ним как знаете.

И молодой человек принялся беспечно насвистывать Янки Дудл[46].

В ту же минуту три человека, во главе которых шел Красный Кедр, показались на тропинке.

При таком неожиданном появлении подкрепления судья и альгвасилы невольно попятились назад; дело, видимо, усложнялось и грозило принять оборот, совсем нежелательный для представителя закона.

— Ну что? — спросил грубо старик. — Что такое здесь случилось, Сеттер?

— А вот эти люди, — отвечал молодой человек, презрительно пожимая плечами, — хотят, на основании какого-то там закона, прогнать нас из лесу.

— Э! — проговорил Красный Кедр, бросая при этом свирепый взгляд на мексиканцев. — В пустыне я знаю только один закон… И вот мой закон, — сказал он, хлопая рукой по дулу своего карабина, — уходите лучше, если не хотите, чтобы была пролита кровь… я мирный человек и ни с кем первый не затеваю ссоры, но можете быть спокойны — без боя я не позволю вам отнять у меня землю.

— Но, — робко возразил судья, — у вас никто и не отнимает земли, наоборот, вы сами завладели тем, что принадлежит другому.

— Я и слушать не хочу всех ваших тонкостей, в которых ровно ничего не понимаю, — грубо возразил скваттер. — Бог дал человеку землю для того, чтобы он ее обрабатывал; каждый землевладелец, который не делает этого, добровольно отказывается от своих прав, и такая земля становится собственностью того, кто орошает ее своим потом… Поэтому убирайтесь ко всем чертям, поворачивайте оглобли и улепетывайте скорее, если не хотите, чтобы с вами случилось несчастье.

— Напрасно вы хотите запугать нас, мы вас не боимся, — отвечал судья, под влиянием гнева забывая на минуту страх, — мы сумеем, что бы ни случилось, исполнить наш долг.

— Попробуйте, — насмешливо проговорил Красный Кедр.

И он сделал знак своим сыновьям.

Последние стали рядом с ним и заняли всю тропинку.

— Именем закона! — вскричал судья с энергией, указывая на старика. — Альгвасилы, приказываю вам арестовать этого человека.

Но, как это и бывает часто, отдать приказание оказалось гораздо легче, чем его исполнить.

Красный Кедр и его сыновья, по-видимому, вовсе не были расположены исполнить приказание судьи.

Но справедливость требует сказать, что альгвасилы не колебались ни одной минуты и наотрез отказались исполнить приказание своего начальника.

— Я вас спрашиваю в последний раз: уберетесь вы отсюда или нет?.. — вскричал скваттер. — Целься в них, ребята!.. Я вам покажу, тысяча чертей!

Трое его сыновей подняли карабины и взвели курки.

При этом движении, уничтожавшем все сомнения, которые могли еще у них оставаться, и доказывавшем, что скваттеры, не колеблясь, решатся на всякие крайности, на альгвасилов напал такой страх, что они моментально повернули лошадей и помчались в галоп, преследуемые свистом американцев.

Перед скваттерами остался один только человек.

Это был дон Мигель Сарате. Красный Кедр не узнал его, частью благодаря тому, что асиендадо стоял очень далеко, а частью и потому, что последний намеренно нахлобучил на глаза свою широкополую шляпу.

Дон Мигель спрыгнул с лошади, заткнул за пояс пистолеты, лежавшие в кобурах, привязал лошадь к дереву и, вскинув карабин на плечо, решительно двинулся на скваттеров.

Последние, удивленные храбростью человека, который осмелился один требовать то, от чего отказались его товарищи, подпустили его к себе, не делая ни малейшего движения.

Когда дон Мигель очутился в двух шагах от старого скваттера, он остановился, опустил на землю карабин и, сняв шляпу, сказал:

— Вы меня узнаете, Красный Кедр?

— Дон Мигель Сарате! — вскричал с удивлением скваттер.

— Судья меня бросил, — продолжал асиендадо, — и как подлый трус бежал, испугавшись ваших угроз, поэтому мне остается самому исполнять обязанности судьи. Клянусь Богом, я добьюсь своего! Красный Кедр, я требую от вас как владелец этого леса, в котором вы поселились без моего разрешения, чтобы вы как можно скорей из него убрались.

Молодые люди пробормотали несколько угрожающих слов по адресу асиендадо.

— Молчать! — крикнул на них Красный Кедр. — Пусть говорит этот кабальеро.

— Я кончил и жду вашего ответа.

Скваттер раздумывал в продолжение нескольких минут.

— Мне очень трудно ответить вам на этот вопрос, — сказал он наконец, — я не могу по отношению к вам делать то, что мне угодно.

— Это почему?

— Потому что я обязан вам жизнью.

— Я освобождаю вас от всякой благодарности.

— Очень может быть, вы имеете полное право говорить это, но я не могу забыть оказанной мне услуги.

— Это ничего не значит.

— Нет. Это значит гораздо больше, чем вы думаете, кабальеро; по своему характеру, привычкам, наконец, по тому образу жизни, который я веду, я могу считаться вне закона, но тем не менее я все-таки человек и поэтому не могу забыть оказанного мне благодеяния, как не забуду и обиды.

— В таком случае, докажите это… Уходите отсюда как можно скорей, и мы будем квиты.

Скваттер отрицательно покачал головой.

— Послушайте, дон Мигель, — сказал он, — в этой стране вас все считают благодетелем несчастных, я сам испытал, до чего доходит доброта вашего сердца и как вы храбры… Говорят, что вы обладаете громадным состоянием, которому и сами не знаете счета…

— Дальше, — перебил его асиендадо с нетерпением.

— Убыток, который я могу вам здесь причинить, хотя бы я даже вырубил все деревья в этом лесу, ровно ничего не значит для вас… Скажите же мне, пожалуйста, почему вы так настойчиво хотите меня прогнать?

— Ваш вопрос совершенно справедлив, и я вам отвечу на него. Я требую вашего удаления из моих владений потому, что несколько дней тому назад сын мой был опасно ранен вашими сыновьями, которые заманили его в подлую ловушку, и если он и избежал смерти, то только чудом; вот почему мы не можем жить один возле другого, — нас разделяет кровь.

Красный Кедр нахмурил брови.

— Правда это? — спросил он, обращаясь к сыновьям.

Молодые люди молча опустили головы.

— Я жду, — продолжал дон Мигель.

— Пойдемте, этот вопрос нельзя разрешить так просто, пойдемте ко мне в хакаль.

— Зачем? Я вас прошу ответить мне: да или нет.

— Сейчас я не могу вам ничего ответить на этот вопрос… Сначала мы с вами должны потолковать, и потом вы уже сами решите, как мне быть. Идите же за мной… Не бойтесь!..

— Я ничего не боюсь и, кажется, я вам это уже доказал. Идите, и, раз вы этого требуете, я последую за вами.

Красный Кедр сделал своим сыновьям знак оставаться там, где они были, и направился большими шагами к своему хакалю, находившемуся невдалеке.

Дон Мигель последовал за ним.

Они вошли в хижину. Внутри никого не было, потому что обе женщины тоже работали в лесу.

Красный Кедр затворил за собой дверь хакаля, уселся на скамью, знаком пригласил своего гостя сделать то же самое и начал говорить таким тихим голосом, как будто он боялся, чтобы то, что он будет говорить, не было слышно снаружи.

Глава IX

КРАСНЫЙ КЕДР

Выслушайте меня, дон Мигель, — сказал Красный Кедр, — и, в особенности, не ошибитесь насчет истинного смысла моих слов. Сообщая вам то, что мне удалось случайно узнать, я вовсе не имею в виду ни запугать вас, ни стараться заслужить особенное доверие с вашей стороны.

Асиендадо с удивлением взглянул на своего собеседника, тон и манеры которого так странно и так внезапно изменились.

— Я вас не понимаю, — отвечал дон Мигель, — говорите, пожалуйста, яснее, потому что все это для меня такая загадка, разгадать которую я положительно не в состоянии.

— Сейчас я вам скажу все, кабальеро, и если и на этот раз вы не поймете истинного смысла моих слов, это будет значить, клянусь честью, что вы сами не хотите ничего понять. Как и всем умным людям, вам тоже надоела эта беспрестанная борьба, в которой безо всякой пользы тратятся жизненные силы вашей страны; вы поняли, что такая богатая, такая плодородная страна, как Мексика, не может быть или, лучше сказать, не должна служить больше ареной, на которой все тираны поочередно устраивают свои увеселения. Вы уже целых тридцать лет мечтаете об освобождении от этого ига, хотя и не всей вашей страны… это было бы слишком трудной задачей для вас… Нет, ваши мечты, если можно так выразиться, гораздо скромнее. Вы уроженец Новой Мексики и потому решили сначала сделать независимой одну ее, создать из нее свободное государство в надежде, что со временем, через несколько лет, может быть, и весь Мексиканский Союз последует вашему примеру… Тогда, — говорили вы себе, — я умру с сознанием, что жизнь моя не пропала даром, цель достигнута, я спасу мою страну от гибели. Разве это не ваши мысли, кабальеро? Или, может быть, вам и теперь еще кажется, что я выражаюсь не совсем ясно?

— Может быть, хотя я все-таки еще не могу понять, к чему вы все это говорите мне. Эти мысли, которые вы мне теперь приписываете, приходят на ум не одному мне, но и всем, искренно любящим свою родину, и я, конечно, не стану уверять вас, что думаю иначе.

— Да этого вам и делать незачем, потому что думать об этом и желать этого — значит быть истинным патриотом.

— Довольно комплиментов; кончайте, пожалуйста, поскорее, я спешу.

— Потерпите немного, я еще не кончил. Вам как потомку первых тлатоани ацтеков, а следовательно, и естественному защитнику индейцев, живущих на этой несчастной земле, скорей, чем кому-нибудь другому, должны были прийти в голову эти мысли… Как видите, я хорошо вас знаю, дон Мигель Сарате.

— Мне кажется, даже слишком хорошо, — прошептал мексиканский дворянин.

Скваттер улыбнулся и продолжал.

— В эти места я забрался совсем не случайно: отправляясь сюда, я знал, куда я еду и зачем. Дон Мигель, я говорю с вами совершенно серьезно; я знаю, что все приготовления к осуществлению задуманного вами намерения в настоящее время закончены, и я спрашиваю вас, готовы вы или нет подать теперь сигнал, который должен сделать Новую Мексику независимой от метрополии, благоденствующей за ее счет? Отвечайте!

Дон Мигель вздрогнул; он устремил на скваттера горящий взор, в котором удивление смешивалось с восторгом, какой невольно в нем вызывала речь этого человека.

Красный Кедр пожал плечами.

— Э! Да вы еще сомневаетесь? — спросил он.

Он встал, подошел к одному из сундуков, достал из него пачку бумаг и, бросив их на стол перед асиендадо, сказал:

— Читайте!

Дон Мигель взял бумаги, пробежал их глазами, а потом, бросив их снова на стол, спросил, пристально глядя на своего собеседника:

— Ну и что же?

— Вы видите, — отвечал скваттер, — я ваш сторонник; генерал Ибаньес, ваш агент в Мексике, состоит со мной в переписке, точно так же, как и мистер Вуд, ваш агент в Нью-Йорке.

— Да, это правда, — холодно сказал мексиканец, — вы владеете тайной заговора; но сначала я хочу знать, до какой степени удалось вам овладеть этой тайной.

— Я знаю все… Мне поручено набирать добровольцев, которые должны будут образовать ядро нашей будущей армии.

— Хорошо.

— Что же вы намерены делать?

— Ничего.

— Как это, ничего?! — вскричал скваттер, вскакивая от удивления. — Вы, кажется, шутите.

— Теперь позвольте и мне сказать вам, в свою очередь… Слушайте и как можно внимательнее отнеситесь к моим словам, потому что они выражают мое бесповоротное решение: я не знаю и не хочу знать, какими средствами удалось вам заслужить доверие у моих союзников и узнать наши тайны, но я твердо убежден, что дело, в котором принимают участие такие люди, как вы, — дело скомпрометированное, если только не совсем погубленное. Поэтому я отказываюсь от всякого участия в заговоре, если вам суждено в нем играть какую-нибудь роль; ваша предыдущая жизнь, наконец, жизнь, которую вы теперь ведете, — все это ставит вас вне закона.

— Назовите лучше меня прямо бандитом, я нисколько не обижусь на это; но какое вам дело до этого?.. Вам нужен успех и только… Или, может быть, вы не знаете, что цель оправдывает средства?

— Это, может быть, ваша мораль, но я никогда не соглашусь с этим… я не хочу иметь вас ни своим сообщником, ни товарищем.

Скваттер бросил на асиендадо взгляд, полный ненависти и разочарования.

— Предлагая нам свои услуги, вы преследуете только свои собственные цели, — продолжал дон Мигель. — Что это за цели, этого я не хочу знать, не хочу даже слышать об этом… американец никогда от чистого сердца не станет помогать мексиканцу завоевывать свободу; он сам потеряет при этом слишком много.

— Итак?

— Итак, я навсегда отказываюсь от ваших проектов. Правда, я мечтал вернуть моей родине независимость, которой ее несправедливо лишили… Ну, а теперь мечта эта так и останется мечтой.

— Это ваше последнее слово?

— Последнее.

— Вы отказываетесь?

— Да, я отказываюсь.

— Хорошо, теперь я знаю, что мне остается делать.

— А ну, скажите, что вы станете делать? Это интересно, — сказал асиендадо, скрещивая руки на груди и смотря в упор на своего собеседника.

— Сейчас я вам это скажу.

— Я жду.

— Я знаю вашу тайну.

— Всю?

— Благодаря этому вы в моей власти.

— Сомневаюсь.

— Кто может помешать мне отправиться к губернатору штата и выдать вас?

— Он вам не поверит.

— Вы думаете?

— Я в этом уверен.

— Ну а я — нет.

— Почему?

— Вы сейчас это отлично и сами поймете.

— Признаюсь вам, мне очень любопытно это узнать.

— Несмотря на все ваше колоссальное богатство, а может быть, именно поэтому, несмотря на то, что вы делаете очень много добра, у вас все-таки очень много врагов, дон Мигель.

— Я это знаю.

— Тем лучше. Эти враги воспользуются, конечно, первым представившимся случаем, чтобы вас погубить.

— Весьма возможно.

— Вот видите, вы и сами согласны со мной… Ну так вот, когда я пойду к губернатору и скажу ему, что вы составили заговор, и, в подтверждение своих слов, вручу ему, кроме этих писем, еще несколько, написанных и подписанных вами, и которые лежат вон в том сундуке, неужели вы думаете, что губернатор сочтет меня обманщиком и не отдаст приказания арестовать вас.

— Значит, у вас есть письма, написанные моей рукой?

— У меня три таких письма, и я думаю, что их совершенно достаточно для того, чтобы вас расстреляли.

— А!

— Да. Вы и сами понимаете, конечно, что в таком важном деле я должен был принять все предосторожности: кто знает, что может случиться, а такие люди как я, — добавил он с иронической улыбкой, — более, чем кто-нибудь другой, имеют массу причин быть осторожными.

— Надо признаться, вы хорошо ведете свои дела, — небрежным тоном заметил асиендадо.

— Не правда ли?

— С чем вас и поздравляю, вы гораздо хитрее, чем я вас считал.

— О! Вы меня еще не знаете!

— С меня достаточно и того, что я теперь знаю.

— Итак?

— Мы на этом и закончим наш разговор, если вы позволите.

— Вы все еще отказываетесь?

— Более чем когда-нибудь.

Скваттер нахмурил брови.

— Берегитесь, дон Мигель, — глухо прошептал он, — иначе я поступлю так, как говорил.

— Если только я дам вам на это время.

— Э?

— Черт возьми! Хотя вы и очень ловкий плут, но ведь и я не дурак… Неужели вы, в свою очередь, думаете, что я испугаюсь ваших угроз и не сумею лишить вас возможности причинить вред, не мне, — потому что меня, повторяю вам, нисколько не пугают ваши угрозы, — а моим друзьям? Я не хочу и не допущу, чтобы они пострадали вследствие вашей измены и предательства.

— Ну и что вы можете сделать, чтобы помешать мне добиться этого результата?

— Вы увидите, — отвечал невозмутимо дон Мигель.

— А все-таки?

— Я вас убью.

— О-о! — проговорил скваттер. — Ну, это, знаете, совсем не так уж легко.

— Гораздо легче, чем вы думаете, милейший мой.

— Гм! Когда же это вы рассчитываете меня убить?

— Сейчас!

Собеседники в это время сидели перед очагом на противоположных концах скамьи; их разделял только стол, но последний стоял немного сзади, так что, разговаривая, они опирались на него только локтями.

Произнеся слово «сейчас», дон Мигель прыгнул, как тигр, на скваттера, совсем не ожидавшего этого нападения, схватил его за горло и повалил навзничь.

Оба врага покатились вместе по неровному полу хакаля.

Нападение мексиканца было так быстро и неожиданно, что скваттер, несмотря на всю свою геркулесову силу, не мог освободиться от железных объятий своего врага, сдавившего ему горло как в тисках.

Красный Кедр не только не мог оказать ни малейшего сопротивления, но не был в состоянии даже вскрикнуть; мексиканец придавил ему коленом грудь и в то же время сжимал руками ему горло.

Наконец полузадушенный скваттер дошел до полного изнеможения. Дон Мигель вытащил из-за голенища сапога нож с длинным и тонким лезвием и целиком погрузил его в тело врага.

Бандит конвульсивно вздрогнул несколько раз, затем мертвенная бледность покрыла его лицо, глаза закрылись, и он вытянулся и уже больше не шевелился.

Дон Мигель оставил нож в ране и медленно приподнялся.

— А! — прошептал он, смотря на скваттера с насмешкой. — Мне кажется, что теперь негодяй меня уже не выдаст.

Затем он взял лежавшие на столе два письма, достал из сундука находившиеся в нем бумаги, спрятал все это у себя на груди, вышел из хижины и, притворив за собой дверь, удалился большими шагами.

Сыновья скваттера не покидали своего поста и, увидя мексиканца, подошли к нему.

— Ну, — спросил его Шоу, — вы сговорились со стариком?

— Да, — коротко отвечал дон Мигель.

— Значит, теперь дело в порядке? — спросил Сеттер.

— Да, к обоюдному нашему удовольствию.

— Тем лучше! — радостно вскричали молодые люди.

Асиендадо отвязал лошадь и вскочил в седло.

— До свидания, господа! — сказал он им.

— До свидания, — отвечали они.

Мексиканец сначала пустил лошадь рысью и ехал так, пока не скрылся из вида сыновей скваттера; тут он отпустил поводья, пришпорил лошадь и помчался во весь дух.

— Теперь, — сказал Сеттер, проводив гостя, — мне кажется, что и мы можем идти в хижину.

Братья разделяли его мнение, и молодые люди не спеша направились в хакаль.

Дон Мигель ошибался, думая, что навсегда избавился от опасного врага, который мог погубить как его самого, так и его друзей.

Красный Кедр не умер.

В момент неожиданного нападения скваттер почти не оказал никакого сопротивления, так как считал это совершенно бесполезным, потому что борьба могла бы только еще более озлобить врага, и чувствуя, как лезвие ножа проникает в его тело, он решился, по выражению, бывшему в ходу в его стране, playing possum — подражать опоссуму, т. е. представиться мертвым. Хитрость его удалась отлично. Дон Мигель, уверенный что убил его сразу, не повторил удара.

Пока враг его оставался в хакале, скваттер лежал не шевелясь, так как это могло бы его выдать; но как только он остался один, он открыл глаза, приподнялся, вынул кинжал из раны, из которой хлынула струя черной крови, и, устремив на дверь, через которую вышел его враг, взор, полный ненависти, передать который невозможно, произнес:

— Теперь мы с вами квиты, дон Мигель Сарате… Вы хотели сейчас лишить меня жизни, которую вы же мне спасли… Молите Бога, чтобы нам с вами никогда больше не встречаться.

Он глубоко вздохнул и снова безжизненной массой вытянулся на земляном полу.

Он был в обмороке.

В эту минуту сыновья его вошли в хижину.

Глава Х

САШЕМ[47] КОРАСОВ

Прошло несколько дней после событий, описанных нами в предыдущей главе.

Был один из тех жарких дней, каких совсем никогда не бывает при нашем холодном климате. Тропическое солнце ярко сияло с безоблачных небес, и его солнечные лучи накаляли песок, которым были посыпаны дорожки в аллеях сада асиенды де-ла-Нориа.

В самой гуще сада, среди чащи кактусов, индейских смоковниц и алоэ, стояла беседка, обсаженная цветущими апельсиновыми и лимонными деревьями, распространявшими в воздухе благоухание. В этой беседке между двумя апельсиновыми деревьями висел гамак из волокон phormium tenax[48], а в этом гамаке раскинувшись спала девушка.

Запрокинув назад голову, распустив свои длинные черные волосы, в беспорядке ниспадавшие ей на шею и грудь, и слегка раскрыв свои коралловые губы, позволявшие видеть ослепительно белые зубы, донна Клара безмятежно спала в своем убежище; черты ее лица дышали счастьем: ни одно еще облачко не затемняло лазурного горизонта ее мирной и спокойной жизни.

Было уже около полудня. Солнечные лучи, падая отвесно, делали жару до такой степени нестерпимой, что в асиенде все спали или отдыхали, забившись в укромные местечки, — в жарких странах это носит характерное название сиеста.

Между тем недалеко от того места, где, спокойно улыбаясь, спала донна Клара, послышался шум шагов, сперва почти неуловимый, но постепенно все увеличивавшийся, а затем показался человек.

Это был Шоу, младший из сыновей скваттера.

Каким образом очутился он в этом месте?

Молодой человек запыхался; пот лил с его лица.

Дойдя до входа в беседку, он бросил тревожный взгляд на гамак.

— Она там! — прошептал он. — Она спит.

Затем он опустился на колени и в немом восторге любовался девушкой.

Долго простоял он так, не спуская глаз со спящей. Наконец он вздохнул и, с усилием оторвавшись от этого очаровательного зрелища, тяжело приподнялся, шепча голосом, слабым как дыхание:

— Надо уходить!.. Что, если она проснется! О! Она никогда не узнает, как я ее люблю!

Он сорвал цветок с апельсинового дерева, тихонько положил его на девушку и, собравшись уходить, сделал уже несколько шагов, но затем снова вернулся назад и, схватив ребосо[49] донны Клары, висевшее возле гамака, несколько раз прижался к нему губами, повторяя при этом голосом, прерывавшимся от волнения:

— Покрывала им свои волосы!..

Затем он выбежал из беседки и вскоре скрылся за деревьями.

Он услышал приближающиеся шаги.

И действительно, несколько секунд спустя после его ухода в беседку вошел дон Мигель.

— Э! — весело сказал он, покачивая гамак, — Проснись, дитя мое!.. Или ты так никогда и не кончишь свою сиесту?

Донна Клара, улыбаясь, открыла глаза.

— Я уже не сплю, отец, — сказала она.

— Очень рад слышать это, — проговорил он, — я люблю, когда мне так отвечают.

И он хотел поцеловать ее.

Но вдруг девушка приподнялась резким движением, как будто увидела что-то очень неприятное или страшное, и лицо ее покрылось мертвенной бледностью:

— Что такое с тобой? Что случилось? — с испугом спросил ее асиендадо.

Девушка показала ему цветок с апельсинового дерева.

— Ну, — продолжал ее отец, — что же в этом такого ужасного? Он мог упасть с дерева в твой гамак во время сна.

Донна Клара грустно покачала головой.

— Нет, — отвечала она, — это совсем не так. Я уже несколько дней подряд, просыпаясь, всякий раз вижу цветок на этом же самом месте.

— Да ты с ума сошла!.. Это простая случайность, а ты выдумываешь себе Бог знает что!.. Успокойся, голубушка моя, и не думай больше об этом; ты вся побледнела… ну, стоит ли так пугаться из-за всяких пустяков? Впрочем, я могу сейчас порекомендовать тебе и лекарство… если ты так боишься цветов, почему не совершаешь ты своей сиесты у себя в спальне вместо того, чтобы забиваться сюда, в эту беседку?

— Это правда, отец, — сказала успокоившаяся и повеселевшая девушка, — я непременно последую вашему совету.

— Отлично, значит, об этом не стоит больше и говорить… а теперь поцелуй меня.

Девушка бросилась в объятия отца, которого она осыпала ласками.

В это время в беседку вошел пеон.

— Что вам нужно? — спросил его дон Мигель.

— Ваша Милость, — отвечал пеон, — в асиенду только что прибыл краснокожий воин, он желает с вами говорить.

— Вы его знаете? — спросил дон Мигель?

— О! Да, Ваша Милость, это Моокапек — Орлиное Перо — сашем корасов с Рио-Сан-Педро.

— Моокапек! — повторил асиендадо с удивлением. — Зачем могло понадобиться ему видеть меня? Зовите его сюда.

Пеон ушел; через несколько минут он снова появился, но уже не один — с ним пришел Орлиное Перо.

Вождь предстал во всем параде; весь его костюм говорил, что сашем вышел на тропу войны.

Волосы на его голове, перевязанные кожей гремучей змеи, были приподняты на макушке, и тут в них воткнуто было орлиное перо; блуза из полосатого миткаля, украшенная массой погремушек, спускалась до самых бедер, защищенных от укусов москитов панталонами из той же материи; на ступнях были надеты мокасины из кожи пекари, украшенные фальшивыми жемчужинами и иглами дикобраза; к пяткам, как отличительный знак знаменитых воинов, было привязано несколько волчьих хвостов; за пояс из лосиной кожи были заткнуты нож, трубка и мешочек с лекарственными травами; на шее было надето ожерелье из когтей гризли и бизоньих зубов; наконец, великолепная шкура самки белого бизона, выкрашенная с внутренней стороны в красное, была накинута на плечи, заменяя собой дорожный плащ. В правой руке вождь держал орлиное перо, а в левой — американский карабин.

Войдя в беседку, вождь грациозно поклонился донне Кларе, а затем выпрямился и стал молча ждать, пока с ним заговорит дон Мигель.

Мексиканец с минуту разглядывал индейского вождя, по лицу которого было видно, что с ним случилось какое-то большое горе.

— Добро пожаловать, брат мой, — сказал асиендадо, — чему обязан я удовольствием тебя видеть?

Вождь бросил мимолетный взгляд на молодую девушку.

Дон Мигель понял, чего хочет индеец, и сделал донне Кларе знак удалиться.

Они остались одни.

— Брат мой может говорить, — сказал тогда асиендадо, — уши друга открыты.

— Да, отец мой добр, — отвечал индеец своим грудным голосом, — он любит индейцев; жаль только, что не все бледнолицые похожи на него.

— Я не понимаю моего брата… Разве его оскорбил кто-нибудь?

Индеец грустно улыбнулся.

— Где правосудие для краснокожих? — сказал он. — Индейцы — животные… Великий Дух не дал им души, как бледнолицым, и убивать их не считается за преступление!

— Вождь, вы говорите загадками, я вас не понимаю… Скажите мне, пожалуйста, сначала: почему покинули вы деревню вашего племени? Отсюда ведь довольно далеко от Рио-Сан-Педро.

— Моокапек один, его племени больше не существует.

— Что такое?

— Бледнолицые напали ночью, как трусливые ягуары; они сожгли деревню и перебили всех жителей, не исключая женщин и малолетних детей.

— О! Это ужасно! — невольно воскликнул асиендадо.

— Да! — продолжал вождь с иронией. — За волосы индейцев платят дорого!

— А вы знаете людей, которые совершили это отвратительное преступление?

— Моокапек знает их и он им отомстит.

— Назовите мне их главаря, если вы только знаете его имя.

— Да, я его знаю. Бледнолицые называют его Красным Кедром, а индейцы Людоедом.

— О! В таком случае вы уже отомщены, вождь, потому что он умер.

— Мой отец ошибается.

— Вы говорите, что я ошибаюсь, но я сам убил его!

Индеец покачал головой.

— Красный Кедр живуч, — сказал он, — лезвие ножа, которым поразил его мой отец, было слишком коротко… Красный Кедр ранен, но через несколько дней он опять будет на ногах и снова начнет убивать и скальпировать индейцев.

Это известие поразило асиендадо.

Враг, которого он считал мертвым, оказался жив, и асиендадо снова предстояло вести с ним борьбу.

— Мой отец должен держаться настороже, — продолжал вождь. — Красный Кедр поклялся отомстить ему.

— О! Я не дам ему на это времени. Он не человек, а исчадие дьявола, от которого во что бы то ни стало необходимо очистить землю, прежде чем к нему вернутся силы и он будет в состоянии начать новый ряд убийств.

— Я помогу моему отцу отомстить этому врагу.

— Благодарю, вождь, я не отказываюсь от вашей помощи, потому что мне, может быть, понадобится, и даже очень скоро, помощь всех моих друзей. Ну, а теперь скажите мне, что вы намерены делать?

— Орлиное Перо не может больше жить вместе с бледнолицыми и поэтому удалится в пустыню; у него есть друзья среди команчей, они краснокожие и с радостью примут его.

— Я не стану даже и пытаться отговаривать вас, вождь; ваше решение вполне справедливо, и если вы впоследствии точно так же отплатите белым, они не будут иметь права жаловаться на вас, потому что сами довели вас до этого. Когда отправляется мой брат?

— Как только зайдет солнце.

— Отдохните здесь сегодня, а завтра, если уж вы так решили, можете отправиться в путь.

— Моокапек должен отправиться сегодня.

— В таком случае, делайте как хотите. Есть у вас лошадь?

— Нет, но я добуду себе лошадь, как только встречу какую-нибудь манаду.

— Я не могу отпустить вас в такое путешествие пешком и дам вам лошадь.

— Благодарю, отец мой добр, индейский вождь не забудет этого…

— Пойдемте, вы сами выберете себе лошадь.

— Я хочу сказать еще несколько слов моему отцу.

— Говорите, вождь, я вас слушаю.

— Кутонепи, бледнолицый охотник, поручил мне сообщить моему отцу важное предостережение.

— Какое?

— Моему отцу грозит большая опасность… Кутонепи хочет видеть моего отца как можно скорее, чтобы самому сообщить ему, в чем дело.

— Хорошо, мой брат скажет охотнику, что завтра я буду на прогалине Пораженного Дуба и буду там ждать его до вечера.

— Я передам слова моего отца охотнику.

Затем ранчеро и краснокожий вышли из беседки и большими шагами направились к асиенде.

Дон Мигель предоставил корасу самому выбрать себе лошадь, и в то время как сашем седлал лошадь по индейскому обычаю, асиендадо удалился к себе в спальню и велел сказать сыну, чтобы тот пришел к нему.

Молодой человек успел уже совсем оправиться от полученной раны.

Дон Мигель сказал сыну, что ему необходимо уехать на несколько дней и поручил ему управление асиендой; при этом он советовал ему главным образом не удаляться от фермы и как можно заботливее оберегать сестру.

Молодой человек, радуясь в душе, что ему можно в продолжение нескольких дней наслаждаться полной свободой, обещал отцу исполнить все, что тот от него требовал.

Поцеловав в последний раз сына и дочь, дон Мигель отправился в патио[50].

В ожидании его, вождь занимался тем, что заставлял гарцевать выбранную им для себя великолепную лошадь.

Дон Мигель несколько минут любовался ловкостью и грацией индейца, которому в этом отношении мог бы позавидовать самый знаменитый мексиканский объездчик мустангов, потом он вскочил в седло, и они оба вместе поехали по направлению к Эль-Пасо, куда им необходимо было попасть, прежде чем достигнуть пустыни и добраться до прогалины Пораженного Дуба.

Путешественники молча ехали рядом, погруженные каждый в свои мысли.

В ту минуту, когда они вступали в Пасо, солнце садилось на горизонте в волны красноватых паров, что предвещало на ночь грозу.

При въезде в городок они расстались. На следующий день, как мы уже говорили в начале нашего рассказа, дон Мигель выехал на рассвете и направился к прогалине.

Глава XI

БЕСЕДА

Валентин Гилуа жил или, лучше сказать, странствовал в течение пяти или шести лет по обширным пустыням Новой Мексики и Техаса.

В окрестностях Рио-Пуэрко он появился в первый раз вместе с арауканским вождем; они выслеживали ягуара.

Оба они считались самыми смелыми пограничными охотниками.

Когда им удавалось собрать богатый запас мехов, они отправлялись продавать их в города, возобновляли там запасы пороха и пуль, покупали кое-какие необходимые предметы и снова возвращались в пустыню.

Часто они нанимались на одну и даже на две недели к владельцам асиенд, чтобы избавить их от хищных зверей, опустошавших их стада; но, исполнив свою обязанность, т. е. уничтожив свирепых хищников и получив за это плату, они, несмотря на блестящие предложения асиендадос, желавших удержать их у себя на службе, снова вскидывали карабины на плечи и уходили.

Валентин и его друг хранили самое глубокое молчание относительно событий своей жизни, предшествовавших появлению их в этих странах.

Одно только выдавало национальность Валентина, которого товарищ его называл Кутонепи, — что на языке индейцев означает «Мужественный», — охотник носил на груди крест Почетного Легиона.

Рассказы о бесчисленных подвигах обоих охотников приводили в восторг пограничных жителей, а тигров на своем веку они убили столько, что потеряли им счет.

С доном Мигелем Сарате они познакомились совершенно случайно и притом самым необыкновенным образом, и с тех пор между ними установились самые дружеские отношения.

Дон Мигель одной бурной ночью остался жив только благодаря необыкновенной верности глаза Валентина, который пулей в голову убил лошадь мексиканца в ту самую минуту, когда она, обезумев от страха и не повинуясь больше ни голосу, ни поводьям, неудержимо влекла своего всадника к громадной пропасти, на дно которой она и свалилась бы вместе с ним, не вмешайся Валентин.

Дон Мигель поклялся, что навсегда сохранит благодарность к своему спасителю.

Валентин и Курумилла сделались учителями детей асиендадо, которые, со своей стороны, сильно привязались к обоим охотникам.

Дон Пабло очень часто охотился в прериях вместе со своими друзьями.

Им он главным образом и был обязан верностью глаза и своим искусством обращаться со всякого рода оружием и умением объезжать лошадей.

Дон Мигель Сарате не имел тайн от охотников.

Они читали в его душе, как в открытой книге.

Они без всякого за это вознаграждения исполняли все его планы, потому что эти грубые лесные бродяги ценили всего больше и всего дороже свободу пустыни.

Однако, невзирая на симпатию и дружбу, столь тесно связывавшие эти непохожие друг на друга личности, несмотря на доверие, лежавшее в основе их дружбы, ни дон Мигель, ни его дети никогда не могли добиться, чтобы охотники рассказали им о своей жизни до прибытия в их страну.

Дон Мигель не раз, движимый не любопытством, а только одним участием, пытался вызвать их на откровенность, но Валентин всегда умел обойти эти вопросы молчанием; он делал это так искусно, что мексиканец не мог считать себя оскорбленным недостатком откровенности с его стороны и рассердиться за это упрямое молчание.

С Курумиллой дело было еще проще.

Закутавшись в стоическую невозмутимость индейца, он на все вопросы ограничивался таинственным покачиванием головы и не отвечал ни слова.

В конце концов асиендадо и его семья прекратили всякие расспросы и отказались от надежды проникнуть в тайну, которую их друзья умышленно и упорно от них скрывали.

Это, впрочем, не имело никакого влияния на их дружбу, и дон Мигель всегда с одинаковым удовольствием встречался с охотниками, когда они возвращались с охоты в прериях, где пропадали иногда по целым месяцам.

Мексиканец и охотник присели к огню, в то время как Курумилла, вооружившись своим скальпелем, снимал шкуры с ягуаров, так искусно убитых доном Мигелем.

— Э! Дружище, — смеясь, сказал дон Мигель, — я начал уже терять терпение и думал, что вы забыли об этом свидании, хотя сами же вы его и назначили.

— Я никогда ничего не забываю, вы это знаете, — серьезно отвечал Валентин, — если я не пришел раньше, то это потому, что от моего хакаля очень далеко до этой прогалины.

— Сохрани меня Бог от того, чтобы я стал вас упрекать, мой друг, хотя, признаюсь вам, перспектива провести ночь одному в этом лесу не имела для меня ничего особенно привлекательного, и если бы вы не явились до захода солнца, я бы непременно уехал.

— И вы поступили бы очень дурно, дон Мигель, потому что мне нужно говорить с вами об очень важном деле, и кто знает, что могло бы случиться, если бы мне не удалось вас предупредить.

— Вы меня просто пугаете, друг мой.

— Я сейчас вам все объясню, но сначала позвольте мне вам сказать, что несколько дней тому назад вы совершили одну крупную неосторожность, последствия которой могут быть весьма серьезными для вас.

— Какая неосторожность?

— Я сказал «одну», а должен был сказать «две».

— Я вас слушаю, — проговорил дон Мигель, в голосе которого слышалась легкая досада, — говорите, пожалуйста, яснее.

— Вы поссорились с одним бандитом-американцем?

— С Красным Кедром?

— Да. А когда он был в ваших руках, вы дали ему возможность ускользнуть, вместо того, чтобы убить его на месте.

— Это правда, я поступил нехорошо, — что делать, негодяй живуч как аллигатор; но будьте спокойны: если он когда-нибудь попадется мне под руку, клянусь вам, я уж не промахнусь.

— А между тем вы уже промахнулись один раз, и в этом-то и состоит вся беда.

— Я вас не понимаю.

— Вы сейчас меня поймете. Этот человек один из тех негодяев, — грязная пена Североамериканских Соединенных Штатов, — которых, к несчастью, слишком много приходится видеть здесь за последние несколько лет… Не знаю, как ему удалось обмануть вашего агента в Нью-Йорке, но он сумел так хорошо втереться к нему в доверие, что последний рассказал ему все, что он знал о задуманном вами перевороте.

— Он мне это сказал.

— Тем лучше. Значит, в это-то время вы и закололи его кинжалом?

— Да, и вместе с тем я отнял у него когти, т. е. я овладел имевшимися у него письмами, которые могли меня скомпрометировать.

— Ошибаетесь! Негодяй этот — слишком опытный мошенник и не мог не предвидеть того, что случилось; у него было еще письмо, самое важное, самое компрометирующее изо всех, и этого-то письма вы и не взяли.

— Я взял три письма.

— Да, но их всего было четыре; но так как одно последнее письмо стоило столько же, сколько все остальные вместе, он всегда носил его при себе в кожаном мешочке, висевшем у него на шее на стальной цепочке; это письмо вам, конечно, не могло прийти в голову поискать у него на груди.

— Но какое же значение оно может иметь, тем более, что я не помню, чтобы писал когда-нибудь подобное письмо? И почему вы так сильно упираете на значение его?

— Письмо это — просто-напросто договор, заключенный вами с генералом Ибаньесом и мистером Вудом и подписанный вами троими.

— Тысяча чертей! — вскричал пораженный асиендадо. — В таком случае, я погиб, потому что если этот человек действительно владеет этой бумагой, он непременно ею воспользуется, чтобы отомстить мне.

— До тех пор, пока сердце бьется в груди, ничто еще не потеряно, дон Мигель. Положение ваше очень серьезное, я согласен, но мне приходилось бывать и в гораздо худшем положении, и все-таки я благополучно выпутывался…

— Что же теперь делать?

— Красный Кедр два дня уже как на ногах. Как только он почувствовал себя в силах сесть на лошадь, он сейчас же отправился в Санта-Фе, столицу Новой Мексики, и выдал вас губернатору… В этом поступке нет ничего такого, что могло бы вас удивить.

— Мне остается только бежать, и как можно скорей.

— Подождите; всякий человек имеет на дне сердца, в виде приманки для дьявола — по крайней мере, один из семи смертных грехов…

— К чему вы мне это говорите?

— Сейчас вы все узнаете. К счастью для нас, Красный Кедр имеет, как мне кажется, все семь смертных грехов, а из них скупость стоит у него, если я не ошибаюсь, на первом плане.

— Ну?

— Ну и случилось следующее: наш приятель хотя и выдал вас правительству как заговорщика, но побоялся расстаться с доказательствами, подтверждающими его донос… Когда генерал Итурес, губернатор, потребовал от него предоставления доказательства, Красный Кедр ответил, что согласен отдать его, но не иначе как за сто тысяч пиастров золотом.

— А! — проговорил асиендадо, переводя дух. — А что сказал ему Итурес?

— Генерал один из самых заклятых ваших врагов и он дорого бы дал за то, чтобы иметь удовольствие приказать вас расстрелять.

— Это правда.

— Но, тем не менее, он не купил письма, потому что назначенная скваттером сумма показалась ему слишком высокой, тем более что ему пришлось бы платить из своего сундука, так как правительство не признает подобных сделок.

— Как же поступил тогда Красный Кедр?

— Он не отказался от своего намерения и сказал генералу, что дает ему сроку восемь дней обдумать это предложение, а затем свободно вышел из ратуши.

— Гм! А когда он был у генерала Итуреса?

— Вчера утром, а это значит, что у вас впереди еще целых шесть дней.

— Шесть дней, это слишком мало.

— Э! — возразил француз, пожимая плечами. — У нас во Франции…

— Ну, да ведь на то вы и французы!

— Это правда; но зато у вас вдвое больше времени, чем нам нужно! Однако довольно болтать пустяки!.. Вы человек энергичный и действительно желаете добра вашей стране, поэтому не смущайтесь первой неудачей; кто знает, может быть, все это еще к лучшему!

— Э! Друг мой, вы забываете, что я здесь один: генерал Ибаньес, который мог бы помочь мне в эту критическую минуту, находится в пятидесяти милях отсюда. Что я могу сделать? Ничего.

— Все. Я предвидел ваше возражение и послал Орлиное Перо, сашема корасов, к Ибаньесу… Вы знаете, как быстро ездят индейцы, и я уверен, что через несколько часов он будет здесь вместе с генералом.

— Неужели вы сделали это, друг мой? — сказал дон Мигель, пожимая руку охотника.

— Pardieu![51] — весело отвечал Валентин. — Я сделал не одно это, а и еще кое-что другое и, когда настанет пора, я вам скажу. Но не будем терять даром время… Надеюсь, теперь ваши намерения изменились?

— Да!

— Отлично! Таким вы мне нравитесь гораздо больше и таким я всегда хотел бы вас видеть.

— Но сначала мне надо будет переговорить с генералом.

— Это правда. Но тут я не вижу никакого затруднения, — отвечал Валентин, поднимая глаза к небу и внимательно изучая положение звезд. — Теперь восемь часов; Орлиное Перо и генерал Ибаньес в полночь должны быть у входа в Ущелье Стервятника; значит, остается еще четыре часа, а это даже больше, чем нужно для того, чтобы проехать всего каких-нибудь десять миль.

— Идемте! Идемте! — заторопил своих собеседников дон Мигель.

— Подождите одну минуту, нам некуда особенно спешить; будьте спокойны, мы явимся вовремя.

Затем Валентин обернулся к Курумилле и сказал ему на арауканском языке несколько слов, которых асиендадо не понял.

Индеец молча встал и исчез в чаще леса.

— Вы знаете, — продолжал Валентин, — что обыкновенно я путешествую пешком, но так как теперь мы должны, в сущности, дорожить каждой минутой, я запасся на всякий случай двумя лошадьми.

— Вы ничего не забываете, друг мой.

— Да, особенно когда это касается людей, которых я люблю, — вздохнув, отвечал охотник.

Не более чем через четверть часа в кустах послышался шум, чаща раздвинулась, и на прогалине снова появился Курумилла.

Он вел на поводу двух лошадей.

— На коней, — крикнул дон Мигель, увидя лошадей. — На коней! Время уходит.

— Еще одно слово, — остановил его Валентин.

— Говорите.

— Что, у вас капелланом до сих пор все еще монах брат Амбросио?

— Да.

— Берегитесь этого человека: он предатель.

— Вы думаете?

— Я в этом уверен.

— Хорошо! Я этого не забуду.

— Отлично. Ну, теперь в путь, — проговорил Валентин, вонзая шпоры в бока своей лошади.

И три всадника помчались с головокружительной быстротой.

Глава XII

В ВЕНТЕ[52]

В тот день, когда начинается этот рассказ, городок Пасо-дель-Норте имел необычайный вид. Колокола звонили не переставая — это праздновалась трехсотлетняя годовщина основания поселения.

Все население дель-Пасо, порядком уменьшившееся со времени провозглашения мексиканской независимости, теснилось в церквах, блиставших золотом и серебром.

Все дома были богато разукрашены, а улицы усыпаны цветами.

К вечеру жители, которых нестерпимая жара тропического солнца продержала в течение большей части дня в заключении внутри домов, вышли подышать острыми благоуханиями, приносимыми легким ветерком пустыни.

Городок, казавшийся пустынным в течение нескольких часов, вдруг как бы пробудился ото сна и снова послышались крики и смех… Места для прогулок заполнила густая толпа народа и в несколько минут таверны наполнились праздношатающимися, которые пили мескаль и пульке, покуривая свои сигаретки и бренча на харабе[53] и виуэллах[54].

В невзрачном доме, построенном так же как и все соседние с ним дома и расположенном на углу пласа-Майор[55] и калле-де-ла-Мерсед[56], кутило человек двадцать или двадцать пять; по перьям их шляп, по гордо закрученным кверху усам, а в особенности, по длинным шпагам с эфесами из вороненого железа, в них нетрудно было узнать искателей приключений. Они как воду пили агуардиенте[57] и пульке и в то же время играли в карты; при этом они страшно кричали, стараясь переспорить один другого, клялись, как язычники, и то и дело грозили пустить в дело свои шпаги.

В одном углу залы, занятой пирующими искателями приключений, за столом задумавшись сидели два человека; они рассеянным взором окидывали всю залу и как будто совсем забыли о своих стаканах, до которых не дотрагивались уже более получаса.

Оба они были еще молоды.

Первый, которому было не больше двадцати пяти лет, имел одну из тех открытых, честных и энергичных физиономий, которые вызывают симпатию и уважение.

Его бледный лоб, белое лицо, окаймленное густыми локонами длинных черных волос, большие глаза под густыми бровями, его прямой нос и, наконец, его большой рот, усаженный двойным рядом ослепительной белизны зубов, под тонкими темными усами, придавали ему отпечаток благородства, выступавший наружу еще больше благодаря его слишком скромному костюму.

На нем был костюм лесных бродяг, т. е. Митассес[58], стянутые у бедер и спускавшиеся до щиколоток; сапоги из ланьей кожи, подвязанные у колен, и яркий полосатый сарапе.

Шляпа из канадской соломы лежала возле него на столе рядом с американским карабином и двумя двуствольными пистолетами; на левом боку у него висел мачете, а рукоятка длинного ножа торчала из-за голенища его правого сапога.

Товарищ его был человеком маленького роста, коренастым и, судя по его развитым мускулам, он должен был обладать необыкновенной силой; его лицо, черты которого были довольно вульгарны, носило насмешливое и хвастливое выражение, внезапно исчезавшее и уступавшее место некоторому благородству, когда под впечатлением сильного волнения брови его хмурились, а взор, обыкновенно затуманенный, загорался энергией.

На нем была надета почти такая же одежда, как и на его спутнике, с той только разницей, что шляпа у него была грязной, а сарапе сильно полинявшим и выгоревшим от солнца.

Как и его товарищ, он тоже был хорошо вооружен.

С первого взгляда не трудно было угадать, что оба эти человека не принадлежали к испано-американской расе.

Впрочем, разговор их тотчас же устранил бы всякие сомнения на этот счет: они говорили между собой на французском языке, употребляемом в Канаде.

— Гм! — проговорил первый, беря свой стакан и поднося его к губам. — Знаете, что мне пришло в голову, Гарри?.. Мне кажется, нам лучше всего сесть на лошадей, а не сидеть в этой вонючей трущобе вместе с этими гачупинами[59], которые квакают, как лягушки перед грозой.

— Экий вы, черт вас возьми, нетерпеливый! — отвечал второй недовольным тоном. — Неужели вы ни минуты не можете посидеть спокойно?

— Вы называете это одной минутой, Гарри! Ну, а по-моему, прошел по крайней мере час с тех пор как мы здесь.

— Pardieu! Ваша наивность мне очень нравится, Дик, — продолжал другой, смеясь. — Или вы, может быть, воображаете себе, что и в самом деле можно обделать дело в одну минуту?

— Собственно говоря, я даже не понимаю, зачем все это нужно? Пусть черт свихнет мне шею или задушит меня гризли, если я хоть что-нибудь понимаю во всем этом! Целых пять лет мы охотимся и спим бок о бок… Мы вместе шли сюда из самой Канады… Я привык за это время, сам не знаю зачем и как, полагаться на вас во всем, что касается наших общих дел, а между тем я дорого бы дал за то, чтобы узнать, за каким чертом мы покинули прерии, где нам было так хорошо, и пришли сюда, где нам так скверно?

— А разве до сих пор вам приходилось раскаиваться в том, что вы мне доверяли?

— Я этого не говорю, Гарри, сохрани меня Бог! Но мне все-таки кажется…

— Вам все это только кажется, — перебил его молодой человек, — не мешайте только мне, и меньше чем через три месяца у вас будет столько чистого золота, что вы два или три раза наполните им доверху вашу шляпу!

При этих словах глаза Дика, маленького толстяка, загорелись как две звезды: он посмотрел на своего компаньона с нескрываемым восхищением.

— Э! — сказал он шепотом. — Да не мечтает ли он опять о своих приисках?

— Pardieu! — проговорил другой, пожимая плечами. — Неужели мы иначе были бы здесь? Но, ш-ш-ш! Вот и он.

В эту минуту в залу вошел новый посетитель.

При его появлении в венте воцарилось внезапное молчание; все авантюристы встали, почтительно сняли свои украшенные перьями войлочные шляпы и, опустив глаза, выстроились в ряд.

Вновь прибывший с минуту постоял неподвижно на пороге трактира, окинул взором все общество и направился к охотникам, о которых мы говорили.

На нем была надета одежда монаха.

У него было лицо аскета, с грубыми чертами, которое составляет, так сказать, тип испанского монаха и выражение которого так хорошо схвачено в картинах.

Он прошел мимо выстроившихся в ряды авантюристов, подставляя им направо и налево свои широкие рукава, которые они целовали, низко кланяясь.

Дойдя до охотников, монах обернулся.

— Продолжайте вашу игру, дети мои, — сказал он, — мое прибытие не должно смущать ваше веселье, мне нужно только поговорить несколько минут с этими кабальеро.

Авантюристы не заставили повторять себе приглашения; они снова заняли свои места, и вскоре шум и проклятья сменили воцарившуюся было на минуту тишину.

Монах улыбнулся, взял бутаку и сел между обоими охотниками, бросив на них испытующий взор.

Последние следили насмешливым взглядом за всеми перипетиями этой сцены.

Когда монах наконец уселся, Гарри налил ему большой стакан пульке и, пододвинув к нему нарезанные кусками маисовые листья и табак, сказал:

— Пейте и курите, сеньор падре.

Монах, не возражая, скрутил сигаретку, закурил ее, взял стакан пульке и залпом осушил его, а потом, положив локти на стол и нагнув голову вперед, сказал:

— Вы аккуратны.

— Мы ждем вас уже целый час, — заметил Дик угрюмо.

— Что значит один час в сравнении с вечностью? — возразил монах, улыбаясь.

— Мы только попусту тратим время, — вмешался Гарри. — Что вы хотите нам сказать?

Монах бросил подозрительный взгляд вокруг себя и, понизив голос, отвечал:

— Я могу, если хотите, сделать вас богатыми за несколько дней.

— В чем дело? — спросил Дик.

— Ах, Господи, — продолжал монах, — я предлагаю вам богатство, которое, собственно говоря, мне вовсе не принадлежит. Если же я и хочу присвоить его себе, то, во-первых, потому, что оно никому не принадлежит, а во-вторых, и потому, что оно даст мне возможность помочь тем тысячам несчастных, заботу о которых мне вверил Всемогущий.

— Ну, это само собой разумеется, сеньор падре, — серьезным тоном заметил Гарри, — и поэтому нет надобности даже и говорить дальше об этом, а лучше потолкуем о деле… Вы, значит, открыли богатую россыпь?

— Нет, это сделал не я лично, — перебил монах.

— Это все равно, важно, чтобы россыпь существовала, — ответил Дик.

— Извините меня, а по-моему, это значит очень много. Я не могу и не хочу брать на себя греха и приписывать себе честь этого открытия. Если, как я думаю, кто-нибудь отправится на поиски его, то это может стоить жизни нескольким людям, а церковь не может допускать пролития крови.

— Отлично, вы, значит, хотите один им воспользоваться.

— Только не для себя лично.

— Значит, для ваших прихожан? Тем лучше… Но только знаете что, не пора ли нам кончить эту пустую болтовню… У нас, право, нет времени на это, и потому не будете ли вы так любезны приступить прямо к делу.

— Ну и ну! — вскричал монах. — Сразу видно, что в ваших жилах течет французская кровь!.. Потерпите немного, сейчас я вам все объясню.

— Больше мы ничего и не желаем.

— Но вы сначала должны обещать мне…

— Ничего, — перебил его Дик. — Мы свободные охотники и не имеем обыкновения связывать себя словом до тех пор, пока не узнаем наверное, чего именно от нас хотят.

Гарри подтвердил кивком головы слова своего друга.

Монах выпил еще стакан пульке и несколько раз подряд затянулся сигареткой.

— Хорошо. Пусть будет по-вашему, — сказал он затем. — Вы ужасные люди. Вот в чем дело.

— Говорите.

— Один бедный гамбусино[60] открыл случайно между реками Хила и Колорадо такую богатую россыпь, какую только может представить себе самое пылкое воображение… Судя по его словам, там на пространстве двух или трех миль земля сплошь усеяна золотыми самородками, из которых каждый может сделать богачом счастливого золотоискателя.

Гамбусино, не имея возможности один завладеть всеми этими богатствами, проявил необыкновенную энергию, преодолел величайшие опасности для того, чтобы добраться до цивилизованных областей. Я не стану вам подробно рассказывать, каких трудов ему стоило благополучно добраться до Пасо и какие пришлось ему преодолеть опасности.

— Все это прекрасно, — перебил монаха Дик, — и очень может быть, что все это и верно, но только зачем вместо того, чтобы говорить нам об этом прииске, о котором вы и сами знаете не больше нашего, не привели вы с собой этого гамбусино? Он, наверное, сообщил бы все сведения, которые нам необходимо знать в том случае, если мы согласимся отправиться на розыски этого клада.

— Увы! — отвечал монах, лицемерно опуская глаза. — Несчастному не суждено было воспользоваться этим открытием, сделанным ценой стольких опасностей. Не более чем через два дня после своего прибытия в Пасо он поссорился с другим гамбусино и, получив удар навахой, через несколько часов отправился к праотцам.

— А, вот что! — заметил Гарри. — Но в таком случае, каким образом удалось вам узнать все эти подробности, сеньор падре?

— Самым простым способом, сын мой, я присутствовал при последних минутах этого несчастного… Я исповедовал его, — добавил он с прекрасно сыгранным сердечным сокрушением, — и когда он понял, что конец его близок и что ничто не в состоянии его спасти, он сообщил мне в благодарность за мои пастырские утешения то, что я вам сейчас сказал… Он открыл мне местонахождение россыпи и для большей верности дал мне грубую карту, начертанную им на месте. Вы видите, что мы можем идти туда почти наверняка.

— Да, — проговорил Гарри, задумчиво покачивая головой, — но зачем вместо того, чтобы обратиться сначала к вашим соотечественникам — мексиканцам, вы предлагаете нам принять участие в этом предприятии?

— Потому что мексиканцы такие люди, на которых нельзя серьезно рассчитывать, а нам, прежде чем достигнуть прииска, придется сражаться с апачами и с команчами, на территории которых он находится.

После этих слов наступило довольно долгое молчание и трое собеседников, не произнося ни слова, сидели задумавшись.

Монах исподтишка рассматривал охотников, стараясь по выражению их лиц определить, какое впечатление произвел на них его рассказ. Но надежды его не сбылись, — лица охотников оставались все так же невозмутимы.

Наконец Дик, предварительно обменявшись взглядом со своим товарищем, первым нарушил молчание:

— Все это прекрасно, — сказал он, — но согласитесь сами, что только сумасшедший может рассчитывать, что два человека, какими бы храбрецами они ни были, могут отправиться за золотом в неизвестную страну, населенную свирепыми племенами краснокожих. Для этого нужно по крайней мере пятьдесят человек, а иначе все равно ничего не удастся добиться.

— Да, это правда, и поэтому-то и я имел в виду не одних только вас… Под вашей командой отправится целый отряд смелых и решительных людей, и, кроме того, я сам отправлюсь вместе с вами.

— Несмотря на все это, я должен вам сказать, что на нашу помощь вы не можете рассчитывать, сеньор падре, — категорически заявил Гарри. — Мы честные охотники, и ремесло гамбусино нам не подходит… Если бы вы нам даже обещали несметное богатство, то и тогда мы не согласились бы принять участие в экспедиции золотоискателей.

— Даже если бы во главе этой экспедиции стал Красный Кедр и взял бы на себя всю ответственность за успех предприятия? — спросил монах вкрадчиво, бросая лукавый взгляд.

Охотник вздрогнул, лихорадочная краска залила его лицо, и он дрожащим от волнения голосом спросил:

— Значит, вы уже говорили с ним об этом?

— Вот он сам, спросите его, — отвечал монах.

В эту минуту в венту вошел еще человек.

Гарри смущенно опустил голову, а Дик стал отбивать по столу рукояткой кинжала какой-то марш, в то же время посвистывая сквозь зубы.

И только один монах как будто даже радовался этому — неопределенная улыбка блуждала на его губах.

Глава XIII

КРАСНЫЙ КЕДР

Прежде всего мы должны поближе познакомить читателя с личностью вновь прибывшего, которому суждено играть очень важную роль в этом рассказе.

Красный Кедр был человеком ростом выше шести английских футов; его громадная голова была прикреплена к квадратным плечам короткой и мускулистой шеей, похожей на шею быка; его костлявые руки с сильно развитыми мускулами говорили об очень большой физической силе.

Из-под шапки, целиком сшитой из меха лисицы, во все стороны выбивались жесткие полуседые волосы и почти закрывали его маленькие серые круглые глаза, сходившиеся у носа, загнутого как клюв хищной птицы; его широкий рот обнаруживал двойной ряд белых и острых зубов; его выдававшиеся скулы были фиолетового цвета, а низ лица исчезал под густой черной бородой, сквозь которую пробивались серебряные нити седых волос. Костюм его состоял из полосатой миткалевой блузы, перепоясанной ремнем из темной кожи, за который были заткнуты два пистолета, топор и длинный нож; кожаные легины ниспадали ему до колен; на ногах были надеты индейские мокасины, в изобилии украшенные фальшивым жемчугом и металлическими блестками. Туго натянутый ягдташ из ланьей кожи висел через левое плечо.

В руке он держал американский карабин, украшенный медными гвоздями.

Никто в действительности не знал, кто такой Красный Кедр и откуда он явился.

Приблизительно года за два до того времени, когда начинается этот рассказ, он внезапно появился в этой стране вместе с женщиной средних лет, — нечто вроде мегеры отвратительной наружности, — семнадцатилетней девушкой и тремя сильными малыми, которые так были на него похожи, что не было никакого сомнения в их близком родстве. Старшему из этих молодцов было года двадцать четыре, а младшему лет девятнадцать.

Что же касается самого Красного Кедра, то ему, по-видимому, было не больше пятидесяти пяти лет; имя, под которым он был известен, было дано ему индейцами. Красный Кедр открыто объявил себя непримиримым врагом индейцев и хвастался, что убил на своему веку более двухсот краснокожих.

Семья Красного Кедра выстроила себе хижину в лесу, в нескольких милях от Пасо, и жила одиноко, не завязывая близких отношений ни с горожанами, ни с трапперами и лесными бродягами, которые являлись, так сказать, их ближайшими соседями.

Таинственная жизнь этих неизвестно откуда прибывших людей не могла, конечно, не интересовать окрестных жителей, которые рассказывали о семье скваттера самые невероятные вещи; но россказни так и остались россказнями, а на самом деле и через два года, протекшие со времени появления скваттеров, никто не знал о них ничего верного.

А между тем ими все еще продолжали интересоваться и все так же из уст в уста передавались такие ужасы, которые заставляли с ненавистью относиться к ним мексиканцев… Между прочим ходили упорные слухи, что старик Красный Кедр и его три сына ни больше ни меньше как охотники за волосами, т. е. такие люди, которые в общественном мнении стоят ниже луговых пиратов[61], которых все одинаково презирают, хотя и боятся.

Прибытие Красного Кедра произвело известного рода сенсацию. Несмотря на то, что в венте пировали люди, не отличающиеся особенной чистотой нравов, все они брезгливо отходили подальше при его приближении и уступали ему дорогу с поспешностью, смешанной с отвращением.

Старый разбойник прошел через залу, держа высоко голову, и улыбка высокомерного презрения искривила его тонкие губы при виде эффекта, произведенного его появлением. Подойдя к тому столу, за которым сидели монах и два охотника, он опустил ружье, стукнув прикладом в пол, и, положив скрещенные руки на дуло, посмеиваясь, окинул взглядом людей, перед которыми он находился.

— Ну, я здесь, сеньор падре! — сказал он затем хриплым голосом. — Какого черта вам от меня нужно?

Монах, вместо того, чтобы обидеться за такое грубое обращение, улыбнулся и, приветливо протягивая великану руку, ответил ему:

— Добро пожаловать, Красный Кедр, мы с нетерпением ждем вас; садитесь сюда на эту бутаку, мы с вами разопьем бутылочку пульке и, кстати, потолкуем!

— Чтоб вам черт свернул шею!.. Подавитесь вы вашим проклятым пульке!.. Вы, должно быть, считаете меня таким же никуда не годным выродком, как и вы сами, — проговорил скваттер, грузно опускаясь на предложенный ему стул. — Велите подать мне настоящей водки, да покрепче, я, кажется, не ребенок.

Монах, не возразив ни одним словом, поднялся, подошел к стоявшему за прилавком хозяину венты и вернулся с бутылкой водки и налил старому охотнику полный стакан.

Последний одним духом опорожнил свой стакан, поставил его на стол, произнеся звучное «гм!» и, обернувшись к монаху, изобразил на своем лице гримасу, долженствовавшую означать улыбку.

— А знаете, сеньор падре, на вас хоть и черная одежда, но вы не совсем еще похожи на черта, — сказал он, проводя рукавом по рту, чтобы обтереть усы, — этак мы с вами, пожалуй, и столкуемся.

— Это зависит только от одного вас, Красный Кедр… Вот эти два храбрых канадских охотника не хотят ничего делать без вашего участия!

Геркулес бросил на молодых людей испытующий взгляд.

— Гм! — проговорил он. — На кой вам черт нужны эти ребята? Разве я не говорил вам, что проберусь на прииск и один с моими молодцами?

— Ха-ха! Я знаю, что вы и ваши сыновья люди не робкого десятка, но все-таки мне кажется, что четыре человека, хотя бы они были даже и сильнее вас, не в состоянии довести дело до конца… Подумайте только, с каким множеством врагов придется вам иметь дело, дорогой.

— Тем лучше! Чем больше их будет, тем больше мы их перебьем, — возразил скваттер со зловещим смехом.

— Сеньор падре, — перебил его Дик, — что касается меня, то я тоже ни капельки не боюсь их и… — но, поймав взгляд, брошенный на него товарищем, вдруг смолк.

— Чего это вы ни капельки не боитесь, мой миленький мальчик? — спросил гигант насмешливым тоном.

— Ничего, — сухо отвечал молодой человек. — Представьте себе, я ничего не говорил.

— Отлично! — проговорил Красный Кедр. — Пусть будет по-вашему… За ваше здоровье!

С этими словами он вылил в свой стакан все, что оставалось в бутылке.

— Ну а теперь, — сказал Гарри, — потрудитесь, сеньор падре, объяснить нам, чего вы от нас хотите, да только говорите как можно короче.

— Да, — согласился с ним и Красный Кедр, — мужчины не должны терять время на пустую болтовню.

— Хорошо. Вот что я вам предлагаю. Красный Кедр соберет не позже чем за три дня человек тридцать решительных людей, которыми он же будет и командовать, и после этого мы сейчас же отправимся в путь — разыскивать золото. Ну, что вы на это скажете?

— Гм! — проворчал Красный Кедр. — Чтобы отправиться на этот прииск, надо по меньшей мере знать хоть приблизительно, где он находится, иначе я ни за какие блага не возьму на себя этого дела.

— Не беспокойтесь ни о чем, Красный Кедр, я отправлюсь вместе с вами, а у меня, как вы знаете, есть план той местности.

Колосс бросил из-под бровей на монаха подозрительный взгляд, а затем сейчас же опустил глаза.

— Это правда, — сказал он с напускным равнодушием, — я и забыл совсем, что вы тоже хотите ехать вместе с нами… Значит, вы решили все-таки покинуть на время наших прихожан?

— Бог будет бодрствовать над ними.

— Э! В таком случае, у него будет немало дел… Ну, да это меня не касается, и, может быть, и лучше, если все так устроится… Вы лучше скажите мне, зачем вы меня приглашали сюда?

— Затем, чтобы познакомить вас с этими двумя охотниками, которые должны путешествовать с нами.

— Позвольте, — заметил Дик, — я не совсем ясно представляю себе, чем я могу быть полезен в этом деле… По-моему, наоборот, ни я, ни мой товарищ вам совсем не нужны.

— Простите! — поспешно отвечал монах. — Но я, безусловно, на вас рассчитываю.

Колосс поднялся.

— Эх, вы! — сказал он грубо, кладя свою широкую руку на плечо Дика. — Неужели вы не понимаете, что этот почтенный монах, не задумавшийся убить человека ради того, чтобы украсть у него тайну его прииска, страшно боится остаться с глазу на глаз со мной в прерии? Он боится, как бы я, в свою очередь, не убил его, чтобы украсть у него ту тайну, которой он овладел путем преступления! Ха-ха!

— Не понимаю, как это вам могло прийти в голову, Красный Кедр! — вскричал монах.

— Вы хотите уверить меня, что я ошибся? — отвечал последний. — Мне это, впрочем, все равно, делайте как знаете, я предоставляю вам полную свободу!.. Можете действовать по своему усмотрению.

— Что такое? Вы уже уходите?

— За каким же чертом буду я торчать еще здесь! Мы ведь уже все решили… Через три дня тридцать человек из лучших пограничных бродяг будут ждать вас у бухты Серого Медведя, там же буду и я вместе с ними.

Пожав в последний раз плечами, скваттер ушел, не кланяясь и не поворачивая головы.

— Надо сознаться, — заметил Дик, — что у этого человека лицо настоящего мошенника. Какая мерзкая личность!

— О! — отвечал монах, вздохнув. — Наружность ровно ничего не значит, надо знать еще душу этого человека.

— Если вы так хорошо его знаете, зачем же имеете с ним дело?

Монах слегка покраснел.

— Потому что так надо! — прошептал он.

— Может быть, тем более, что это касается лично вас, — продолжал Дик, — ну, а так как ни меня, ни моего друга ничто не обязывает заводить более близкое знакомство с этим человеком, сеньор падре, то мы…

— Молчите, Дик! — перебил Гарри сердитым голосом своего товарища. — Вы сами не знаете, что вы говорите. Мы согласны отправиться вместе с вами, сеньор падре, можете на нас рассчитывать как на ваших защитников в случае надобности, потому что мне кажется, что Красный Кедр прав.

— Каким это образом?

— А очень просто. Вы и в самом деле боитесь, как бы он не вздумал покончить с вами, и вы рассчитываете, что мы станем на вашу сторону и будем вас защищать… Или, может быть, это не так?

— Зачем мне от вас скрывать правду? Этот человек внушает мне страх, и я не хочу находиться всецело в его власти.

— Успокойтесь, мы будем вместе с вами, и я вам клянусь честью охотника, что с вашей головы не упадет ни один волос.

Бледное лицо монаха засияло от удовольствия при таком великодушном обещании.

— Спасибо вам, — с чувством сказал он.

Поведение Гарри показалось очень странным Дику, которому известны были возвышенные чувства и врожденная честность его товарища, но, по обыкновению, он даже не стал пытаться добиться объяснения причин, заставивших его действовать таким образом, и удовольствовался тем, что кивком головы подтвердил свое согласие.

— Будьте уверены, кабальеро, что как только мы достигнем месторождения, я выдам вам крупную долю, и вам не придется жалеть о том, что вы отправились вместе с нами.

— Денежные вопросы нас обоих интересуют очень мало, — отвечал Гарри, — мы с ним вольные охотники и очень мало заботимся о приобретении богатства, которое для нас было бы скорее затруднением, чем источником удовольствий и наслаждений. Нас заставляет принять участие в этой экспедиции главным образом любопытство и желание познакомиться с этими неведомыми странами.

— Какая бы причина ни заставила вас принять мое предложение, я, во всяком случае, очень благодарен вам за это.

— А теперь позвольте нам проститься с вами… Еще раз повторяю вам, что мы принимаем ваше предложение и согласны отправиться в это путешествие.

— Идите, господа, я не стану вас больше задерживать. Я знаю, где вас найти, когда вы мне понадобитесь.

Молодые люди нашли шляпы, взяли карабины и вышли из венты.

Монах проводил их глазами.

— О! — прошептал он. — Мне кажется, что на этих людей можно будет положиться: у них в жилах еще осталось несколько капель той честной французской крови, которая презирает предательство. Впрочем, все равно, — добавил он, как бы под влиянием только что пришедшей в голову мысли, — я на всякий случай приму свои меры предосторожности.

Затем он тоже встал и осмотрелся кругом.

Наполняющие залу авантюристы, разбившись на группы, играли за столами в монте[62]; их энергичные фигуры резко выделялись в полутьме залы, едва освещенной закоптелой лампой.

Подумав немного, монах несколько раз стукнул по столу кулаком, а затем громко крикнул на всю залу:

— Сеньоры кабальеро, потрудитесь, пожалуйста, выслушать меня. Я хочу сделать вам выгодное предложение.

Присутствующие повернули головы, игравшие покинули на минуту свои карты и кости, и вскоре все они с любопытством окружили монаха, причем некоторые из них стояли с недопитыми стаканами в руках.

— Кабальеро, — продолжал монах, — если я не ошибаюсь, вы все принадлежите к числу людей, к которым судьба отнеслась более или менее сурово.

Авантюристы принялись утвердительно кивать головами.

— Если позволите, — продолжал монах, чуть заметно улыбаясь, — я готов взять на себя поправить то зло, которое вам причинила несправедливость фортуны.

Авантюристы насторожили уши.

— Говорите! Говорите, сеньор падре! — послышались восклицания со всех сторон.

— В чем дело? — спросил затем один из стоявших в первом ряду субъектов с лицом висельника.

— Дело все заключается в том, что я хочу через несколько дней отправиться в экспедицию в землю апачей, — сказал монах, — и вот для участия в этой экспедиции вы мне и нужны.

Ответ этот имел действие ушата холодной воды — команчи и апачи внушают слишком большой страх обитателям мексиканских границ.

Монах угадал произведенный им эффект, но не подал вида, что заметил это и совершенно спокойно продолжал свою речь:

— Я всех вас нанимаю к себе на службу на один месяц, — сказал он, — за четыре пиастра в день.

При таком великолепном предложении глаза всех авантюристов сверкнули алчностью, страх уступил место жадности, и они с радостью воскликнули:

— Мы все согласны, преподобный отец!

— Но, — заметил тот самый человек, который говорил раньше, — мы были бы очень счастливы, сеньор падре, если бы прежде, чем нам пускаться в путь, вы дали нам ваше святое благословение и отпустили бы нам грехи.

— Да, да! — хором повторили все присутствующие. — Мы были бы счастливы, если бы вы согласились исполнить нашу просьбу, святой отец.

Монах, видимо, раздумывал.

Авантюристы с нетерпением ждали ответа.

— Ну хорошо, пусть будет по-вашему! — отвечал он через минуту. — Так как я предлагаю вам принять участие в деле богоугодном, то я согласен дать вам свое благословение и отпустить вам грехи.

В продолжение нескольких минут в зале стоял стон от криков ликующих негодяев.

Монах потребовал молчания, и как только оно было восстановлено, сказал:

— Теперь, кабальеро, скажите мне каждый свое имя, чтобы я мог найти вас, когда вы мне понадобитесь.

Затем он сел за стол и начал вербовку авантюристов, долженствовавших составить вместе с теми людьми, которых обещал привести Красный Кедр, отряд, который он рассчитывал вести с собой на поиски жилы.

Мы покинем на несколько минут достойного монаха в зале венты дель-Пасо и последуем за канадскими охотниками.

Глава XIV

ДВА ОХОТНИКА

Гарри и Дик, канадские охотники, которых мы видели в венте дель-Пасо за одним столом с братом Амбросио и Красным Кедром, совсем не были похожи в нравственном отношении на этих последних субъектов.

Оба они были честными и смелыми охотниками, большая часть жизни которых протекла в пустыне, где, странствуя по необъятным прериям, они и понятия не имели почти никакого о тех пороках, которые прививает частое посещение городов. Для них золото было только средством раздобыть предметы, необходимые для охотников и трапперов; они даже и представить себе не могли, что обладание большим количеством этого желтого металла, который они презирали, могло бы дать им возможность получать иные наслаждения, чем те, которые они испытывали во время своих продолжительных странствий по пустыне и во время охоты на хищных зверей, когда купленная, и подчас дорогой ценой, победа заставляет забывать все перенесенные лишения и пережитые минуты опасности.

Вот почему Дик был в высшей степени удивлен, когда друг его так поспешно согласился на предложение монаха и нанялся идти отыскивать золото; но больше всего удивила его еще странная настойчивость Гарри, требовавшего, чтобы Красный Кедр непременно стоял во главе экспедиционного отряда.

Хотя, благодаря предосторожностям, которые он всегда принимал, никто не мог открыто обвинить скваттера в том, что он занимается грабежами и убийствами, тем не менее таинственность, которой он себя окружал, уединение, в котором он жил со своей семьей, невольно заставляли относиться к нему с подозрением.

Каждый в душе был уверен, что он охотник за волосами, но никто не осмеливался сказать это вслух и открыто выступить обвинителем в возводимых на него преступлениях.

Но как бы там ни было, а только благодаря этому обвинению, тяготевшему над скваттером, — и, как видно из предыдущего, вполне справедливо, — пограничные бродяги и трапперы избегали всякого общения как с самим скваттером, так и с его семьей.

Дик прекрасно знал честность и прямой характер своего друга, поэтому поведение его не могло не показаться ему более чем странным, и он решил во что бы то ни стало добиться истины.

Не успели они выйти из венты, где брат Амбросио в эту минуту вербовал добровольцев для своего рискованного предприятия, как Дик нагнулся к уху своего друга и, вопросительно глядя на него, сказал:

— Мы уже целых пять лет охотимся вместе, Гарри, и вместе проводим ночи в пустыне. До сих пор я всегда покорно подчинялся вашему влиянию и предоставлял вам полную свободу действовать по вашему усмотрению, но сегодня вечером ваше поведение показалось мне до такой степени странным и необыкновенным, что я принужден во имя нашей дружбы, которой до сих пор ни один из нас не изменил, просить вас объяснить мне то, чему я был свидетелем.

— К чему, друг мой? Вы, кажется, знаете меня хорошо и можете быть вполне уверены, что я ни за что не соглашусь принять участие в деле, которое я считаю бесчестным.

— До нынешнего вечера я готов был бы поклясться в этом, Гарри. Да, клянусь честью, я мог бы поклясться…

— А теперь? — спросил молодой человек, останавливаясь и смотря в лицо своему другу.

— Теперь, — отвечал Дик в некотором замешательстве, — черт! Я буду с вами откровенен, Гарри, как и следует храброму охотнику… Теперь я, пожалуй, и не сделал бы этого… Нет!.. Я не мог бы теперь сделать этого!..

— Ваши слова, признаюсь вам, меня очень огорчают, Дик… Дело в том, что для того, чтобы рассеять ваши несправедливые подозрения, я должен буду доверить вам чужую тайну, а этого мне ни в коем случае не хотелось бы делать.

— Простите меня, Гарри, но на моем месте, я в этом убежден, и вы поступили бы точно так же… Мы здесь оба очень далеко от нашей родины, которую, может быть, никогда больше уже и не увидим, мы взаимно отвечаем друг за друга, и все наши поступки должны быть чисты от всякого подозрения.

— Хорошо. Я исполню ваше желание, Дик, чего бы это мне ни стоило. Я сознаю всю справедливость вашего замечания и отлично понимаю, как сильно должно было удивить вас сегодня мое поведение… Я не могу допустить, чтобы хоть малейшее облачко затемняло его, и сейчас все объясню вам…

— Благодарю вас, Гарри, ваши слова сняли большую тяжесть с моего сердца… Мне, признаюсь вам, было бы очень больно, если бы оказалось, что мои подозрения справедливы, но слова этого интригана монаха и его сообщника Красного Кедра — все это вывело меня из себя… Если бы вы так часто не напоминали мне о необходимости молчать, мне кажется, я кончил бы тем, что как следует отчитал бы их обоих.

— И вы очень хорошо сделали, что послушались меня и ни одним словом не выдали того, что у вас на душе, я очень благодарен вам за это. Очень скоро вы и сами все узнаете и, я убежден, вполне одобрите меня.

— Я в этом и не сомневаюсь, Гарри, и знаете, что я вам скажу? С той минуты, как я убедился, что я ошибся, я сразу почувствовал себя опять счастливым.

Разговаривая таким образом, оба охотника, двигавшиеся вперед тем гимнастическим шагом, который свойственен людям, привыкшим проходить пешком большие пространства, давным-давно выбрались уже из деревни и шли по открытой равнине.

Ночь была великолепна. Темно-синее безоблачное небо было усеяно мириадами сверкающих звезд, которые, казалось, плавали в воздухе Полная луна проливала свой серебряный свет.

Острое благоухание цветов насыщало атмосферу.

— Куда это мы идем, Гарри? — спросил наконец Дик — Мне кажется, что нам гораздо лучше было бы отдохнуть несколько часов, вместо того, чтобы идти неизвестно куда и неизвестно зачем!

— Я никогда и ничего не делаю зря, и вы это знаете, мой друг, — отвечал Гарри, — поверьте мне и на этот раз. Впрочем, теперь мы уже скоро придем.

— Делайте как знаете, мой друг, я не скажу больше ни слова.

— Ну, а теперь слушайте Французский охотник Кутонепи, которого вы знаете, просил меня по некоторым неизвестным мне причинам последить за братом Амбросио. Вот вам одна из причин, почему я счел для себя необходимым отправиться на свидание в венту, хотя лично меня прииск интересует не больше, чем шкура мускусной крысы.

— Кутонепи первый охотник на границе и не раз оказывал нам услуги в пустыне Вы хорошо сделали, Гарри, что не отказались исполнить его просьбу.

— Что касается второй причины, то очень скоро вы узнаете и это.

Вскоре охотники достигли долины Бизонов и затем углубились в лес, среди которого скваттер выстроил свою хижину.

— Куда мы идем, черт возьми? — не мог удержаться, чтобы не спросить, Дик.

— Молчите, — отвечал его товарищ, — мы пришли.

В лесу было темно, а густой лиственный купол, под которым проходили охотники, совсем не пропускал лунного света, но канадцы, издавна привыкшие к ночным путешествиям, отлично ориентировались в лесу, где деревья были переплетены лианами, и продвигались вперед так быстро, как если бы на дворе был белый день.

Дойдя до того места, где немного поредевшие деревья образовывали нечто вроде прогалины и пропускали бледный и дрожащий свет луны, Гарри остановился и сделал знак остановиться и своему товарищу.

— Здесь, — сказал он, — но так как лицо, которое придет сюда, ждет меня одного и ваше неожиданное появление может испугать его, я вам советую спрятаться за эту лиственницу… Смотрите же, не показывайтесь до тех пор, пока я вас не позову.

— О! — смеясь проговорил охотник. — Да вы, чего доброго, влюблены, Гарри, и назначили тут своей возлюбленной свидание…

— А вот увидите, — лаконично отвечал последний, — спрячьтесь.

Дик, сильно заинтригованный, не заставил повторять себе приказание и моментально спрятался за дерево, указанное его другом, которое могло бы приютить целых десять человек за своим огромным стволом.

Оставшись один, Гарри поднес пальцы ко рту и с таким совершенством принялся подражать крику совы, что даже Дик поддался на обман и машинально поднял голову, чтобы поискать птицу в верхних ветвях дерева, возле которого он стоял.

Почти тотчас же в кустах послышался легкий шум, и на перекрестке показалась белая фигура.

Это была женщина — Эллен.

Она быстрыми шагами подошла к молодому человеку.

— О! Это вы, Гарри, — радостно проговорила она, — слава Богу! А я боялась, что вы, пожалуй, не придете… Уже поздно.

— Это правда, Эллен, простите меня, но я спешил и, право, не виноват в том, что не пришел сюда раньше.

— Как вы добры, Гарри… Кто знает, буду ли я еще когда-нибудь в состоянии отблагодарить вас за услуги, которые вы мне постоянно оказываете.

— Ну, об этом не стоит и говорить, я всегда так бываю рад, когда мне удается сделать что-нибудь приятное для вас.

— Увы! — прошептала девушка — Бог мне свидетель, что я питаю к вам самую искреннюю дружбу, Гарри.

Молодой человек тихо вздохнул.

— Я исполнил ваше желание, — сказал он, желая дать разговору другое направление.

— Значит, это правда, что отец хочет покинуть эту страну и переселиться в другое место?

— Да, Эллен, и еще в какое ужасное место, на территорию свирепых индейцев.

Молодая девушка невольно вздрогнула.

— А вы знаете, почему именно он хочет уехать? — спросила она.

— Да, он отправляется разыскивать золото.

— Увы! Кто будет защищать меня, если только это правда и мы в самом деле должны будем уйти отсюда?

— Я буду с вами, Эллен, — отвечал охотник, — разве вы забыли, что я дал вам клятву всюду следовать за вами?

— Это правда, — печально сказала она, — но зачем вам рисковать жизнью, отправляясь следом за нами в такое далекое и опасное путешествие? Нет, Гарри, оставайтесь здесь, я ни за что не соглашусь принять ваше великодушное предложение. Судя по тому, что я слышала от отца, под его начальством будет находиться довольно большой отряд, которому нечего будет бояться индейцев, тогда как вы, идя следом за нами в одиночку, будете подвергаться ужасным опасностям… Нет, Гарри, я не могу этого допустить.

— Успокойтесь, Эллен, я пойду туда не один, я поступаю в состав отряда вашего отца.

— Неужели это правда, Гарри! — вскричала она с выражением такой радости, что молодой человек боялся даже верить самому себе.

— Сегодня вечером я нанялся служить в его отряд.

— О! — проговорила она. — В таком случае, мы будем часто видеться.

— Сколько вам будет угодно, Эллен, раз я буду там.

— О! Теперь мне не только хочется уйти отсюда, но быть уже далеко.

— Это уже не за горами, будьте спокойны… Я уверен, что дней через семь или восемь мы непременно отправимся в путь.

— Спасибо вам за добрую весточку, Гарри.

— А что, ваши отец и мать все так же дурно обращаются с вами, Эллен?

— Боже мой! Почти все время одно и то же, хотя мне кажется, признаюсь вам, очень странным их обращение со мной, и я даже придумать не могу, чем можно это объяснить… Бывают минуты, когда мне кажется, что они как будто сильно любят меня, особенно же отец, который начинает ласкать и целовать меня, а потом вдруг, сама не знаю почему, он грубо отталкивает меня и бросает на меня такие сердитые взгляды, что я невольно трепещу от страха.

— Это и в самом деле странно, Эллен.

— Не правда ли? Но знаете ли вы, что меня всего больше интересует и чего я никак не могу объяснить себе?

— Скажите мне, Эллен. Может быть, мне и удастся объяснить вам эту загадку.

— Вы знаете, что вся моя семья исповедует протестантскую религию?

— Да.

— Ну, а я католичка.

— Это действительно странно.

— Я ношу на шее маленький золотой крестик, и каждый раз, когда случайно отец или мать увидят этот крестик, они приходят в раздражение, грозят побить меня и приказывают мне спрятать этот крестик как можно скорее… Можете вы объяснить мне, что это значит, Гарри?

— Нет, я тут ровно ничего не понимаю, Эллен. Но послушайтесь меня и предоставьте это времени, может быть, оно и поможет еще нам найти разрешение этой загадки, чего мы не можем сделать в настоящую минуту.

— Знаете, Гарри, ваш приход надолго сделал меня счастливой, а теперь я уйду.

— Уже?

— Да, мне пора, мой друг. Поверьте, для меня это расставание так же тяжело, как и для вас, но отца нет дома, и он может с минуты на минуту вернуться в хакаль, а тогда один Бог знает, что может случиться.

С этими словами молодая девушка протянула охотнику свою тонкую и нежную руку. Канадец схватил протянутую руку и прижал к губам, но Эллен в ту же минуту отдернула ее и, прыгая как испуганная лань, скрылась в лесу, бросив молодому человеку на прощанье одно слово, заставившее его вздрогнуть от радости.

— До свиданья! — весело крикнула она.

Гарри долго простоял на одном месте, устремив глаза в ту сторону, где исчезло очаровательное виденье; наконец он вздохнул, вскинул карабин на плечо и повернулся, чтобы уходить.

Перед ним стоял Дик.

Гарри с удивлением взглянул на своего друга — он забыл совсем, что тот скрывался в засаде.

Последний весело улыбнулся.

— Теперь мне понятно ваше поведение, Гарри, — сказал он, — вы имели полное право поступить так, как вы сделали. Простите мне мои несправедливые подозрения и рассчитывайте на меня всегда и везде.

Гарри молча пожал протянутую ему руку, и примирившиеся друзья большими шагами направились по дороге к городу дель-Пасо.

На опушке леса они чуть не столкнулись с человеком, который прошел мимо, не заметив их.

Это был Красный Кедр.

Выждав, когда скваттер отошел подальше, Гарри остановил своего товарища и, указывая ему на удалявшуюся фигуру, длинный черный силуэт которой скользил между деревьями, сказал:

— Этот человек скрывает в глубине своего сердца ужасную тайну, которой я пока не знаю, но я даю клятву узнать ее во что бы то ни стало.

Глава XV

БРАТ АМБРОСИО

Брат Амбросио оставался довольно долго в зале венты и занимался записью имен авантюристов, которых он хотел нанять в свой отряд.

Было уже поздно, когда он вышел из венты с тем, чтобы добраться до асиенды де-ла-Нориа; он был очень доволен достигнутыми результатами и в душе поздравлял себя с тем, как легко ему удалось собрать такую интересную коллекцию бандитов.

Монахи составляют привилегированную касту в Мексике; они могут во всякое время дня и ночи идти куда им угодно, не боясь встречи с многочисленными рыцарями большой дороги, поджидающими по всем дорогам путника. Одежда монаха предохраняет лучше, чем что бы то ни было, от встречи с опасными людьми.

Кроме того, брат Амбросио был не такой человек, чтобы пренебрегать предосторожностями, необходимыми в стране, где из десяти человек, которых встретишь на дороге, девятеро непременно самые отчаянные негодяи, и только десятый представляет еще некоторое сомнение.

Достойный капеллан носил под рясой пару заряженных двуствольных пистолетов, а в правом рукаве он скрывал длинную наваху[63], острую как бритва.

Выйдя из венты, монах сел на своего мула и спокойно направился по дороге к асиенде де-ла-Нориа.

В это время было уже около одиннадцати часов вечера.

Мы воспользуемся тем временем, пока брат Амбросио спокойно пробирается по узенькой тропинке к асиенде, чтобы сказать о нем несколько слов и познакомить читателя поближе с человеком, которому суждено, к несчастью, играть слишком видную роль на страницах этого правдивого рассказа.

В один прекрасный день в Пасо-дель-Норте появился гамбусино, исчезнувший более двух лет тому назад из страны и которого все давным-давно уже считали убитым индейцами в пустыне.

Человек этот, по имени Хоакин, был братом Андреса Гарота, авантюриста самого низкого сорта, у которого на совести было по крайней мере с дюжину ножевых ран, которого все боялись и который до такой степени внушал страх всем жителям в Пасо, что мог, не боясь преследования, совершать всевозможные преступления, чем он, надо заметить кстати, бессовестно злоупотреблял всякий раз, как представлялся удобный случай.

Оба брата начали вместе посещать деревенские трактиры и харчевни и, пьянствуя с утра до ночи, расплачивались везде или золотым песком, или маленькими самородками.

Вскоре в Пасо пронесся слух, что Хоакин открыл богатое месторождение и теперь прокучивает добытое им там золото.

Гамбусино не говорил ни да ни нет, когда к нему приставали с расспросами его друзья или, лучше сказать, собутыльники; он только подмигивал, таинственно улыбался, а когда ему замечали, что, если он не перестанет так сорить деньгами, он скоро разорится, гамбусино пожимал плечами и отвечал:

— Когда у меня выйдет это золото, я знаю, где взять еще, — и он продолжал пуще прежнего предаваться всем удовольствиям, какие только может доставить такой несчастный поселок, как Пасо.

Брат Амбросио слышал, как и все, об открытии, сделанном гамбусино, и скоро в голове его созрел план овладеть тайной этого человека, или, так сказать, украсть у него его открытие.

В тот же вечер Хоакин и его брат Андреc пьянствовали в одной венте, их окружала целая толпа таких же негодяев, как и они сами.

Брат Амбросио сидел, понурив голову, за одним из столов, спрятав руки в рукава своей рясы, и казался погруженным в серьезные размышления, хотя на самом деле внимательно следил за тем, что делалось в эту минуту в зале.

Вдруг в залу вошел, покачиваясь, какой-то человек и, бросив в нос первому попавшемуся ему на дороге бандиту сигарету, остановился перед Хоакином и, не говоря ни слова, начал смотреть на него с насмешливым видом, пожимая плечами и иронически улыбаясь всему, что говорил гамбусино.

Хоакин не отличался особенно миролюбивым характером и, кроме того, он с первого же взгляда понял, что вновь прибывший субъект хочет затеять с ним ссору. А так как гамбусино недаром считался храбрым человеком и никогда не отступал перед врагом, то смело подошел к нему и, глядя ему прямо в глаза, сказал:

— Ты ищешь ссоры со мной, Томасо?

— А почему бы и нет? — нагло отвечал последний, опорожнив свой стакан, который он с шумом снова поставил на стол.

— Я к твоим услугам, мы будем драться как ты пожелаешь.

— Ба! — беспечно проговорил Томасо. — Давай делать дело как следует, давай биться на все лезвие.

— На все? Идет!

Поединки, на которых бьются авантюристы между собой, не что иное, как бои хищных зверей; эти грубые люди с кровавыми инстинктами больше всего любят драться на ножах — запах крови их опьяняет.

Объявление о предстоящем побоище пробежало радостным трепетом по рядам леперос[64] и бандитов, которые тесной толпой окружили обоих противников. Их ждал настоящий праздник: один из противников наверное будет убит, а может быть, они падут даже оба вместе, кровь будет литься ручьями, и зрители не могли, конечно, не приветствовать такое радостное событие криками восторга.

Мексиканцы признают только дуэль на ножах, причем поединки подобного рода происходят только между леперос и вообще людьми низшего класса общества.

Эта дуэль имела свои правила, от которых строго запрещено отступать.

Употребляемые при этом ножи имеют обыкновенно лезвия длиной в четырнадцать или шестнадцать дюймов. Сражающиеся, смотря по степени важности нанесенного оскорбления, бьются на один, на два, на три, на шесть дюймов или же на все лезвие.

Дюймы эти тщательно вымеряются, и бойцы держат нож так, чтобы можно было нанести рану только заранее определенной глубины.

Собравшемуся в трактире обществу предстояло присутствовать при дуэли на все лезвие, т. е. самой ужасной дуэли.

Хозяин венты вежливо, но настойчиво попросил толпу расступиться, и в центре залы образовали большой круг, где оба противника поместились приблизительно в шести шагах один от другого.

В шумной за минуту перед тем зале наступила могильная тишина, и все с нескрываемой тревогой ждали, какова будет развязка кровавой драмы.

Один только брат Амбросио не покинул своего места, не сделал ни одного жеста, ни одного движения.

Бойцы обмотали свои сарапе вокруг левой руки, слегка нагнули вперед свои туловища и, положив конец лезвия ножа, который они держали правой рукой, на левую, выставленную вперед, неподвижно стояли, устремив друг на друга блестящие взгляды.

Так прошло несколько секунд, в течение которых оба противника молча мерили глазами один другого.

Вдруг неожиданным и быстрым как молния движением оба соперника кинулись один на другого. Ножи блеснули, раздался сухой лязг, и затем оба они сейчас же отступили назад.

Хоакин и Томасо оба нанесли друг другу один и тот же удар, который на местном наречии носит название гуапо — удар храбреца.

У обоих противников по лицу шел широкий шрам ото лба до подбородка.

Зрители громкими аплодисментами приветствовали блестящее начало поединка.

Ягуары почуяли кровь и опьянели.

— Какой славный удар! Какой славный удар! — кричали они в восторге.

Между тем оба противника, на которых было противно даже смотреть благодаря тому, что лица их буквально были залиты кровью, обильно вытекавшей из ран, снова встали в позицию и выжидали удобного момента напасть один на другого. Вдруг они оба одновременно ринулись вперед. Но на этот раз это была уже не простая стычка, а настоящий бой не на жизнь, а на смерть.

Эти два человека извивались и переплетались, точно две змеи, стараясь ударить кинжалом своего противника.

Энтузиазм зрителей достиг своего апогея: они смеялись, хлопали в ладоши и громкими криками, похожими на вой, возбуждали сражающихся.

Наконец оба врага повалились на землю, и все еще сцепившись, продолжали барахтаться.

Вдруг один из них поднялся, размахивая ножом как победитель.

Это был Хоакин.

Брат бросился было к нему, чтобы поздравить его с победой.

Но гамбусино в это время опустился на пол и лишился чувств.

Что же касается Томасо, тот больше уже не вставал и, вытянувшись пластом, неподвижно лежал на полу.

Он был мертв.

Все это произошло так быстро, развязка получилась такой неожиданной, что волновавшиеся до тех пор зрители вдруг примолкли и стояли как окаменелые.

В это время священник, о котором все точно забыли, встал со своего места, вышел на средину залы и, окинув стоявших кругом него бандитов взором, заставившим опустить головы даже самых отчаянных из них, глухим голосом сказал:

— Уходите вон все! Раз вы дали совершиться этому гнусному поступку, вам теперь тут нечего делать… Уходите и не мешайте священнику исполнить свой долг и отнять у дьявола, если только еще не поздно, душу этого умирающего грешника. Уходите!

Авантюристы опустили головы.

Через несколько минут в зале остались только священник да двое бойцов, из которых один был уже мертв, а у другого начиналась агония.

Никто точно не мог потом рассказать, что произошло в этой зале, но когда через четверть часа из нее вышел священник, глаза его блестели как-то особенно странно.

Хоакин испустил последний вздох. Открывая дверь, чтобы выйти из комнаты, брат Амбросио наткнулся на человека, который быстро откинулся назад, чтобы дать ему дорогу.

Это был Андреc Гарот.

Что он делал, приложившись глазом к замочной скважине, пока монах исповедовал его брата?

Авантюрист никому не говорил того, что он видел за эти четверть часа.

Монах даже и не заметил человека, которого он чуть было не опрокинул.

Вот каким способом брат Амбросио овладел тайной гамбусино и почему только он один и знал, где находится прииск.

Глава XVI

ДВЕ РАЗНОВИДНОСТИ ЗЛОДЕЕВ

Теперь, когда читатель как следует познакомился с братом Амбросио, мы можем продолжать наш рассказ и последуем за монахом, вышедшим из венты по окончании вербовки.

Ночь выдалась тихая и ясная. Царившую кругом тишину нарушал один только стук копыт мула, трусившего по каменистой тропинке, да отрывистый лай койотов, охотившихся, по своему обыкновению, целой стаей за какой-нибудь отбившейся от стада ланью.

Брат Амбросио тихо продвигался вперед, размышляя о том, что случилось, и мысленно подсчитывая барыши, которые принесет ему предстоящая экспедиция.

Он оставил уже далеко за собой последние дома поселения и осторожно продвигался по узкой тропинке, извивавшейся по громадному полю сахарного тростника, и уже вдали на горизонте черным пятном выделялся силуэт высоких стен асиенды. Он надеялся, что не больше чем через десять минут он будет уже дома, как вдруг его мул, который до сих пор шагал спокойно, насторожил уши, поднял голову и остановился как вкопанный.

Монах приподнял голову и глазами стал искать препятствие, преградившее ему путь.

Шагах в десяти от него, на самой середине тропинки, стоял человек.

Брат Амбросио был не из трусливых и, кроме того, был хорошо вооружен. При виде незнакомца он вынул пистолет, спрятанный под одеждой, взвел курок и с оружием в руках решил объясниться с незнакомцем, так смело загородившим ему дорогу.

Но последний, услышав щелканье курка, не стал дожидаться, пока монах попотчует его пулей, и поспешил его предупредить.

— Ола! — крикнул он громко. — Спрячьте ваш пистолет, брат Амбросио, с вами хотят потолковать.

— Черт возьми! — проговорил монах. — Какое, признаюсь вам, неудобное время и место выбрали вы для этого, приятель.

— Время никому не принадлежит, — поучительно отвечал незнакомец, — и я остановил вас, потому что теперь у меня есть свободное время поболтать с вами.

— Справедливо, — заметил монах, спокойно спуская курок пистолета, но не думая, однако, прятать его под одежду. — Кто же вы, приятель, черт вас возьми! И почему это вам так приспичило говорить сейчас со мной? Уж не хотите ли вы исповедаться?

— Неужели вы меня еще не узнали, брат Амбросио? Или, может быть, мне нужно непременно сказать вам свое имя, чтобы вы узнали, с кем имеете дело?

— Можете и не говорить, я вас теперь узнал… Но каким это образом могло случиться, Красный Кедр, что вы очутились здесь? Что может быть у вас такого важного и неотложного, что вы должны сообщить мне сию минуту?

— Вы это узнаете, если сойдете со своего мула и уделите мне несколько минут.

— Черт вас побери с вашими причудами! Неужели нельзя было бы сказать мне то же самое хотя бы завтра? На дворе совсем ночь, ехать мне до дому еще далеко, а я буквально изнемогаю от усталости.

— Ба! Вы прекрасно можете отдохнуть на краю этого рва, где вам будет очень удобно!.. Впрочем, то, что я хочу вам предложить, нельзя откладывать до завтра.

— Значит, вы хотите говорить со мной о серьезном деле?

— Да.

— Ба! В таком случае, говорите скорей, в чем дело.

— By God![65] Я хочу поговорить с вами о том же, о чем мы говорили уже сегодня вечером в Пасо.

— Но я думал, что это дело уже совсем покончено, и вы, кажется, согласились на мои условия?

— Далеко еще не совсем, это будет зависеть от того, на чем мы порешим сейчас… Поэтому послушайтесь меня, сойдите с мула, сядьте рядом со мной и давайте потолкуем откровенно, иначе я не стану ничего делать, даю вам в том мое слово.

— Терпеть не могу, черт их возьми, людей, которые чуть не каждую минуту меняют свои мнения и на которых можно рассчитывать не больше, чем на старый стихарь![66] — пробормотал монах с досадой, но, тем не менее, все-таки слез с мула и привязал его к кусту.

Скваттер сделал вид, что не замечает дурного расположения духа капеллана, и не говорил ни слова, пока тот не сел рядом с ним.

— Ну, я исполнил ваше желание, — продолжал монах, усаживаясь на указанное ему место. — Знаете, Красный Кедр, я даже и представить себе не могу, чего ради так легко исполняю все ваши причуды.

— Э! А между тем это очень просто… Вы делаете это потому, что этого требуют ваши же собственные интересы, иначе вас никакой черт не заставит делать то, чего вы не хотите.

— Слушайте, а не лучше ли нам вместо того, чтобы разговаривать среди пустыни, отправиться к вам домой?

Красный Кедр отрицательно покачал головой.

— Нет, — ответил он затем, — то, о чем мы будем говорить сейчас, всего лучше говорить именно не дома в четырех стенах, потому что здесь нечего бояться, что нас кто-нибудь подслушает.

— Да, это правда. Ну, говорите, я вас слушаю.

— Гм! Вы очень хотите, чтобы именно я руководил экспедицией, которую вы задумали?

— Разумеется. Я давно вас знаю и уверен, что на вас можно будет положиться… Вы прекрасно знаете все хитрости индейцев, потому что, если только я не ошибаюсь, вы большую часть своей жизни провели среди индейцев.

— Это к делу не относится, и потому об этом и говорить незачем; потолкуем лучше о том, что касается вас.

— Каким образом?

— Ладно, ладно, дайте мне сначала вам все сказать… Вы сейчас сказали, что я вам нужен, значит, я имею право позаботиться о том, чтобы мне заплатили как можно дороже.

— Увы! — прошептал монах с гримасой. — Я ведь очень беден, как вы это, впрочем, и сами знаете.

— Да, да, я знаю, что как только у вас заводятся деньжонки, хотя бы даже несколько пиастров, вы сейчас же проигрываете их в монте.

— Что делать, мне страшно не везет в карты.

— Да я вовсе и не думаю просить у вас деньги.

— О! В таком случае, раз вы не имеете никаких видов на мой кошелек, мы с вами живо столкуемся… Говорите смело!

— Я тоже надеюсь, что мы с вами скоро столкуемся, тем более, что я имею к вам, в сущности, самую пустую просьбу, и вам почти ничего не будет стоить исполнить ее.

— Не ходите пожалуйста все вокруг да около, а идите прямо к цели, Красный Кедр… С вашей чертовской манерой говорить на индейский лад вы никогда не доберетесь до конца.

— Вы знаете, что я смертельно ненавижу дона Мигеля Сарате?

— Да, я слышал кое-что в этом роде. Он, кажется, ранил вас ножом в грудь?

— Да, и удар был так силен, что я едва не отправился на тот свет. Но дьявол помог мне и, провалявшись около трех недель на спине, как негодная лошадь, я опять встал и теперь хочу отомстить.

— И я должен сознаться, что вы совершенно правы… Пусть сатана свернет мне шею, если я не сделал бы того же самого на вашем месте.

— Не так ли?

— Совершенно верно.

— Но для этого я рассчитываю на вашу помощь.

— Гм! Я лично не могу пожаловаться на дона Мигеля, а скорее, напротив… Кроме того, я даже и придумать не могу, в чем будет заключаться моя помощь.

— О! Это очень легко.

— Вы думаете?

— А вот увидите.

— Хорошо, говорите, я вас слушаю.

— У дона Мигеля есть дочь.

— Донна Клара.

— Да.

— Ну так что же?

— Я хочу ее похитить.

— Какие, черт возьми, приходят вам в голову несуразные вещи!.. Вы хотите, чтобы я помог вам похитить дочь дона Мигеля, которому я так много обязан? Нет, нет, я не могу этого сделать.

— А между тем это нужно.

— Я не могу этого сделать, повторяю вам.

— Советую вам думать о том, что вы говорите, брат Амбросио, я говорю с вами совершенно серьезно… Советую вам подумать хорошенько, прежде чем так решительно отказывать мне в помощи, которой я у вас попрошу.

— Я все это уже обдумал, Красный Кедр, я ни за что не соглашусь помогать вам похитить дочь моего благодетеля… Что бы вы мне ни говорили, я ни за какие блага не соглашусь исполнить ваше желание… Я это говорю вам окончательно.

— Может быть!

— Клянусь вам, что никакая сила не заставит меня изменить мое решение.

— Не клянитесь, брат Амбросио, потому что вам придется нарушить клятву.

— Та-та-та! Да вы с ума сошли! Но я вижу, что мы только попусту теряем время и если у вас нечего мне больше сказать, я, несмотря на все удовольствие, какое доставляет мне ваше общество, должен буду покинуть вас.

— Вы что-то вдруг стали слишком совестливы, отец мой.

— Всему свое время, compadre[67], и, по-моему, об этом даже и говорить не стоит… До свидания!

Монах встал.

— Вы уезжаете?

— Carai! Вы, может быть, думаете, что я буду здесь ночевать?

— Прекрасно. В таком случае, я должен вам заявить, что я отказываюсь от участия в вашей экспедиции.

— Что делать! Мне это очень досадно, но раз вы отказываетесь, я поищу другого вместо вас.

— Желаю вам успеха!

— Спасибо!

Скваттер и монах встали, и последний подошел уже к своему мулу, собираясь сесть на него. Красный Кедр тоже, по-видимому, решил уйти.

Но в самую последнюю минуту расставанья скваттер как будто раздумал.

— Кстати, — проговорил он совершенно равнодушным тоном, — не будете ли вы так добры сообщить мне одно очень нужное мне сведение.

— Что еще? — проговорил монах.

— О! Меньше чем ничего, — беспечно продолжал скваттер, — я хотел, собственно, поговорить с вами о некоем Педро де-Тудела, которого вы, кажется, раньше знавали.

— Что такое? — вскрикнул монах, поворачивая голову, и так и застыл в этой позе.

— Ну, ну, брат Амбросио, — насмешливым тоном продолжал Красный Кедр, — идите-ка лучше сюда и потолкуем еще немного… Я расскажу вам, если хотите, довольно странную историю о похождениях этого дона Педро де-Тудела, которого вы знавали.

Монах побледнел и дрожал как в лихорадке. Он выпустил повод мула и машинально последовал за скваттером, который спокойно опять уселся на землю и жестом пригласил монаха последовать его примеру.

Монах опустился наземь, подавляя вздох и обтирая капли холодного пота, выступившие у него на висках.

— Да! — продолжал скваттер через минуту. — Я должен прежде всего заметить вам, что дон Педро де-Тудела был очаровательным мужчиной, который, может быть, дурил немного больше, чем следует. Но в нем это было вполне извинительно, он был молод… Мне помнится, что лет шестнадцать-семнадцать тому назад… как. однако, скоро человек стареет!.. Я встречал его в Олбани[68] у некоего… гм!.. вот как на грех забыл его имя… Может, вы помните, как его звали, брат Амбросио?

— Я вас не понимаю!.. И не понимаю, зачем вы все это говорите? — глухим голосом возразил монах.

Он в это время находился в таком состоянии, что на него жалко было смотреть: он задыхался, правая рука его сжимала рукоятку кинжала, а на скваттера он бросал взоры, полные смертельной ненависти.

Последний делал вид, что ничего не замечает.

— Вспомнил, — заговорил снова Красный Кедр, — этого человека звали Уолтер Бреннел.

— Дьявол! — вскричал монах глухим голосом. — Не знаю, кто мог сообщить тебе эту ужасную тайну… но за это ты умрешь!

И он кинулся на скваттера с обнаженным кинжалом.

Красный Кедр давно знал брата Амбросио и поэтому все время держался настороже.

Резким движением он отвел удар, схватил монаха за руку и, вырвав кинжал, отбросил его далеко в сторону.

— Довольно, — грубо сказал он затем, — мы понимаем друг друга, отец мой!.. Советую вам не играть больше со мной таким образом, а не то вам придется горько каяться в этом.

Монах в изнеможении опустился на свое место, не произнеся ни слова.

Скваттер с минуту смотрел на него со смесью жалости и презрения, а затем, пожимая плечами, сказал:

— Я уже целых шестнадцать лет знаю эту тайну. До сих пор я не говорил этого никому и буду продолжать хранить молчание, но только с одним условием…

— С каким?

— Я требую, чтобы ты помог мне похитить дочь асиендадо.

— Хорошо, я помогу тебе.

— Только смотри, не вздумай обмануть меня… Я хочу, чтобы ты честно исполнил свое обещание.

— Я уже сказал, что помогу тебе.

— Хорошо, я пока верю тебе на слово; впрочем, можешь быть спокоен, отец мой, я буду за тобой наблюдать.

— Довольно грозить, говори, что я должен делать.

— Когда едем мы в Апачерию?

— Значит, ты едешь?

— Разумеется.

Зловещая улыбка скривила бледные губы монаха.

— Мы уедем через неделю, — отвечал он.

— Хорошо. В день отъезда, за час до нашего выступления в путь, ты мне выдашь молодую девушку.

— Но ты мне скажи, что должен я буду сделать, чтобы заставить ее последовать за мной?

— Это меня не касается, это дело твое.

— Однако!

— Я этого требую!

— Хорошо, — отвечал монах с усилием, — я это сделаю. Но помни, дьявол, если ты когда-нибудь попадешься мне в руки, как сегодня я попался в твои, я заставлю тебя заплатить за все, что терплю от тебя в настоящую минуту.

— Хорошо. Ты будешь иметь на это полное право, хотя я и сомневаюсь, чтобы тебе удалось когда-нибудь это.

— Может быть!

— Поживем — увидим. А пока я хозяин и требую, чтобы ты мне повиновался.

— Я буду повиноваться.

— Хорошо. Теперь другое: сколько человек навербовал ты сегодня вечером?

— Около двадцати.

— Этого мало. Но с теми шестьюдесятью, которых приведу я, нас будет вполне достаточно для того, чтобы запугать индейцев.

— Дай Бог!

— Будьте спокойны, отец мой, — продолжал скваттер тем дружеским тоном, каким он говорил в начале беседы, — я беру на себя обязательство провести вас прямо к вашей жиле… Я ведь недаром прожил десять лет среди индейцев и, пожалуй, лучше их самих знаю все их хитрости.

— Помните же наш договор, Красный Кедр, — сказал монах, вставая. — Наш прииск будет принадлежать каждому из нас в равной части… Поэтому не забывайте, что ваши собственные интересы требуют, чтобы мы достигли его благополучно.

— И достигнем!.. Ну, а теперь нам больше уже не о чем говорить, мы согласились окончательно по всем пунктам. Я надеюсь, что вы согласны со мной во всем, не так ли? — с ударением спросил он.

— Да. Во всем.

— Значит, теперь мы можем расстаться и отправиться каждый восвояси. Надеюсь, мы расстанемся друзьями, отец мой! А ведь я верно говорил вам, что мне удастся заставить вас изменить ваше мнение! Видите ли, брат Амбросио, — добавил он таким насмешливым тоном, что монах побледнел от душившей его ярости, — во всяком деле прежде всего необходимо сговориться.

Скваттер встал, вскинул свой карабин на плечо и, резко отвернувшись, направился в сторону большими шагами.

Монах сначала как окаменелый стоял на своем месте, а затем вдруг распахнул рясу, выхватил скрытый под нею пистолет и прицелился в скваттера. Но прежде чем он успел спустить курок, враг его уже исчез, точно провалился сквозь землю, и монах услышал только насмешливый хохот своего противника, болезненно отозвавшийся в его сердце.

— О! — прошептал он, садясь в седло. — Каким образом мог этот дьявол открыть эту тайну? А я-то думал, что этого никто не знает!..

И он удалился мрачный и задумчивый.

Через полчаса он прибыл на асиенду де-ла-Нориа, ворота которой были отворены ему верным пеоном, потому что было уже за полночь и все уже спали.

Глава XVII

УЩЕЛЬЕ СТЕРВЯТНИКА

Теперь мы возвратимся к асиендадо, который вместе с двумя своими друзьями летит во весь опор по направлению к хакалю Валентина.

Дорога, по которой следовали трое всадников, все больше и больше удаляла их от Пасо-дель-Норте. Они уже выехали из леса и теперь проносились по голой и бесплодной степи.

Росшие по обеим сторонам дороги деревья, встречавшиеся все реже и реже, пробегали перед ними, точно легион призраков.

Они пересекли несколько ручьев, впадавших в Рио-дель-Норте, где вода доходила лошадям до груди.

Вскоре впереди уже стали вырисовываться первые темные уступы гор, к которым они быстро приближались.

Наконец они въехали в ущелье между двумя лесистыми холмами; здесь усеянная широкими плоскими камнями и валунами почва доказывала, что место это было одним из desaguaderos[69] для стока вод в период дождей.

Они достигли Ущелья Стервятника, получившего это название благодаря бесчисленному множеству грифов, которые всегда были видны на вершинах окружающих его холмов.

Ущелье было пустынно.

Хижина Валентина была недалеко оттуда.

Как только всадники спешились, Курумилла взял лошадей и отвел их в хакаль.

— Следуйте за мной, — сказал Валентин дону Мигелю.

Асиендадо повиновался.

Затем оба они начали взбираться по крутым бокам правого холма.

Подъем был очень крут, но оба охотника, давно уже привыкшие пролагать себе путь в самых непроходимых местах, казалось, даже не замечали всех трудностей этого подъема, который был невозможен для людей, менее привычных к жизни в пустыне.

— Это место, право, восхитительно, — говорил Валентин с той добродушной любезностью хозяина, который хвалится своим поместьем. — Если бы не темнота, вы могли бы полюбоваться отсюда, дон Мигель, чудным видом; в нескольких стах шагах отсюда, вон там, на том холме направо, находятся развалины старинного ацтекского лагеря, очень хорошо сохранившегося… Представьте себе, этот холм, обтесанный человеческой рукой, — вы его не видите благодаря темноте, — имеет форму усеченной пирамиды; склоны ее облицованы камнем, и вся она террасами поднимается кверху… Верхняя платформа имеет около девяноста метров длины и семьдесят пять метров ширины; с трех сторон она обнесена парапетом, а с севера прикрыта бастионом. Словом, это настоящая крепость, построенная по всем правилам военного искусства. На платформе видны еще и теперь остатки небольшого теокали, сложенного из больших плит, покрытых рельефно вырезанными иероглифами, изображающими оружие, чудовищ, карликов, крокодилов и людей, сидящих по-восточному, с чем-то, похожим на очки на глазах… Разве это не интересно, на самом деле? Этот маленький памятник, не имеющий лестницы, был, по всей вероятности, последним убежищем осажденных, когда их слишком теснили враги.

— Удивительно, — отвечал дон Мигель, — что я никогда не слышал ничего об этих развалинах.

— А кто их знает? Никто. Впрочем, они очень похожи на развалины, которые находятся в Хочикалько[70].

— Куда же это вы ведете меня, друг мой? Здесь нелегко идти даже привычному человеку, и я, признаться вам, начал уже уставать.

— Потерпите еще немного… Через десять минут мы будем уже на месте. Я веду вас в природный грот, открытый мною некоторое время тому назад. Грот этот замечателен. Испанцы, по всей вероятности, никогда ничего не слыхали о нем, хотя индейцы знают его с незапамятных времен. Апачи воображают себе, что он служит дворцом гению гор. Во всяком случае, я до такой степени прельстился его красотой, что на время покинул свой хакаль и поселился в этом гроте. Он занимает громадное пространство, и хотя я никогда не исследовал его, но убежден, что он тянется более чем на десять миль под землей. Но знаете, что меня поразило больше всего? Грот этот разделяется на бесчисленное множество отделений, и в некоторых из них имеются довольно большие озера, в которых водятся слепые рыбы.

— Слепые рыбы? Да вы шутите, друг мой, — вскричал дон Мигель, останавливаясь.

— Я ошибся, или лучше сказать, я не совсем точно выразился. Мне следовало бы сказать, что у этих рыб совсем нет глаз.

— У них нет глаз?

— Да, но это не мешает им быть очень жирными и очень вкусными!

— Вот это странно.

— Не правда ли? Ну, а теперь мы уже и пришли.

И в самом деле, они находились перед мрачным зияющим отверстием высотой около десяти футов и шириной около восьми.

— Не откажитесь сделать мне честь пожаловать ко мне, — сказал Валентин.

— Очень вам благодарен, друг мой.

Вслед за тем они вошли в грот; охотник высек огонь и зажег факел из свечного дерева.

У дона Мигеля невольно вырвался крик изумления при виде открывшейся перед ним волшебной картины.

— О! Как это прекрасно! Как это чудно! — повторял дон Мигель.

— Не правда ли, — отвечал Валентин, — человек чувствует себя очень маленьким и ничтожным при виде этих чудных творений природы? Только в пустыне и можно понять все величие и бесконечное всемогущество Верховного Существа, потому что здесь на каждом шагу человек сталкивается лицом к лицу с Создателем и видит знак Его могущества на всем, что представляется его взору!

— Да, — согласился с охотником дон Мигель, — только в пустыне человек и учится познавать, любить и бояться Бога, потому что Он везде!

— Пойдемте, — сказал Валентин.

И он провел своего друга в залу площадью не более двадцати квадратных метров, свод которой поднимался на высоту около ста метров.

В этой зале был разложен костер. Валентин и его спутник присели к огню, и каждый погрузился в свои думы.

Через несколько минут послышался шум шагов. Мексиканец поднял голову, но Валентин даже не пошевелился — он узнал шаги своего друга.

И действительно, через минуту появился индейский вождь.

— Ну что? — спросил его Валентин.

— Еще ничего, — лаконично отвечал Курумилла.

— Они что-то сильно запаздывают, — заметил дон Мигель.

— Нет, — возразил вождь, — теперь всего только половина двенадцатого, мы пришли раньше, чем рассчитывали.

— А найдут они нас здесь?

— Они знают, что мы будем ждать их в этой зале.

После обмена этими немногими словами все смолкли и снова погрузились в свои размышления.

Молчание нарушалось только какими-то таинственными звуками, раздававшимися в гроте почти через равные промежутки времени.

Так прошло довольно много времени.

Вдруг Валентин резким движением приподнял голову:

— А вот и они, — сказал он.

— Вы ошибаетесь, друг мой, — отвечал дон Мигель, — я ничего не слышал.

Охотник улыбнулся.

— Если бы вы провели, как я, — возразил охотник, — десять лет в пустыне, ваше ухо тоже привыкло бы к этим смутным звукам, к этим вздохам природы, которые для вас не имеют никакого смысла в настоящую минуту, но которые для меня все имеют значение и, так сказать, голос, и вы не сказали бы, что я ошибаюсь… Спросите вождя, и вы увидите, что он вам скажет то же.

— На холм взбираются два человека, — авторитетным тоном сказал Курумилла, — белый и индеец.

— Но каким образом можете вы определить эту разницу?

— Очень просто, — улыбаясь отвечал Валентин, — индеец обут в мокасины, которые касаются земли, не производя почти никакого шума, и, кроме того, он идет уверенно, как человек, привыкший ходить по пустыне, ставит ногу твердо; у белого же сапоги с высокими каблуками, которые стучат каждый раз, как он на них ступает, а прикрепленные к сапогам шпоры звенят все время не переставая, у него шаг неуверенный, и каждую секунду камень или комок земли вырывается у него из-под ноги. Человек, который ходит таким образом, привык ездить верхом и не умеет справляться со своими ногами. Прислушайтесь, теперь они входят в грот… Сейчас вы услышите сигнал.

В ту же минуту раздался троекратный лай койота через равные промежутки.

Валентин отвечал, повторив тот же самый сигнал.

— Ну что, ошибся я? — сказал он.

— Я просто не знаю, что и думать, друг мой, но больше всего меня удивляет то, что вы слышали приближение наших друзей еще задолго до того, как они появились.

— Стены этого грота — отличный проводник звука, — просто отвечал охотник, — в этом и заключается весь секрет.

— Черт возьми! — вырвалось невольное восклицание у дона Мигеля. — Вы, кажется, ничем не пренебрегаете.

— Если хочешь жить в пустыне, нельзя ничем пренебрегать, тут все имеет свое значение… Иногда от этого зависит даже спасение жизни.

В это время послышался шум шагов, все более и более приближавшихся, и вслед за тем появились два человека.

Один был Орлиное Перо, сашем корасов, а другой генерал Ибаньес.

Генерал Ибаньес был человеком лет тридцати четырех-тридцати пяти, высокого роста, стройным, с умным и интеллигентным лицом.

Манеры его были грациозны и благородны. Он дружески поздоровался с асиендадо и Валентином, пожал руку Курумилле и опустился у костра.

— Уф! — сказал он. — Я даже на ногах стоять не могу… Я только что проехал верхом такое громадное расстояние, что у меня буквально трещат все кости… Бедная лошадь совсем разбита; у меня тоже свело ноги, и я думал, что расправлю их, пока буду взбираться на гору, но тут оказалось еще хуже, и не будь со мной Орлиного Пера, который великодушно помогал мне в трудные минуты, я ни за что не добрался бы сюда… Эти индейцы взбираются на горы, как настоящие кошки, и мы, gente de razon[71], в этом отношении никуда не годимся в сравнении с ними.

— В конце концов вы все-таки добрались, друг мой, — сказал дон Мигель. — Слава Богу! Мне так хотелось повидаться с вами.

— Я тоже очень желал как можно скорее увидеться с вами, в особенности же после того, как узнал о предательстве Красного Кедра… Этот дурак Вуд так горячо и так убедительно рекомендовал мне его, что, несмотря на всю мою осторожность, я поддался на обман и еще немного и я, пожалуй, выдал бы ему все наши тайны… К несчастью, и того немногого, что я ему сказал, совершенно достаточно для того, чтобы нас расстреляли как заговорщиков.

— Не отчаивайтесь, друг мой. Судя по тому, что мне сегодня сказал Валентин, нам, может быть, еще и удастся разрушить козни мерзкого шпиона, выдавшего нас.

— Дай Бог! Но у меня не идет из головы, что Вуд непременно должен быть замешан во всей этой истории. Недаром я всегда с таким недоверием относился к этому американцу, холодному, как лед, кислому, как графин с лимонадом, и методичному, как старый квакер[72]. Чего хорошего можно ждать от людей, которые спят и видят захватить наши земли и которые, будучи не в состоянии отнять у нас все сразу, отнимают у нас землю кусками?

— Кто знает, мой друг, может быть, вы и правы. К несчастью, теперь уже слишком поздно, и сколько бы мы с вами ни горевали, этим дела не поправишь.

— Это правда. Но человек уж так создан, и если он сделает глупость, он всегда бывает очень рад, когда может найти козла отпущения, на которого мог бы свалить все те беззакония, в которых он сам себя обвиняет: в настоящую минуту я нахожусь в таком же точно положении.

— Не изображайте себя хуже, чем вы есть на самом деле, и что бы не случилось, будьте уверены, что я всегда сумею отдать вам должное в случае надобности, стать на вашу защиту перед всеми и против всех.

— Спасибо вам, дон Мигель… Мне очень приятно слышать то, что вы говорите, это примиряет меня с самим собой; мне даже необходимо было услышать это от вас, чтобы набраться немного храбрости и не дать окончательно сбить себя неожиданно поразившим нас ударом, грозящим навсегда разрушить наши планы в ту самую минуту, когда мы мечтали уже о возможности их осуществления.

— Э-э, господа, — перебил Валентин, — время не терпит, и поэтому займемся-ка лучше обсуждением вопроса, как нам поправить обрушившуюся на нас беду… Если позволите, я предложу на ваше рассмотрение проект, который, как мне кажется, имеет все шансы на успех и должен будет даже обернуть в нашу пользу предательство, жертвой которого вы сделались.

— Говорите, говорите, — вскричали дон Мигель и генерал, — мы вас слушаем!

Глава XVIII

ОТЕЦ СЕРАФИМ

Господа, — начал охотник, — вот что я вам предлагаю. Измена Красного Кедра, который выдал правительству тайну нашего заговора, делает ваше положение критическим, и выйти из него для вас очень и очень трудно… Вы находитесь между жизнью и смертью… Вам нужно или победить, или погибнуть. Порох сейчас вспыхнет, почва минирована под вашими ногами, взрыв неизбежен… Ну так что же, поднимите перчатку, которую вам бросает измена, и открыто признайте созданное вам изменой положение. Не ждите, пока на вас нападут, а начинайте борьбу сами… Не забывайте простонародную, но зато вполне справедливую поговорку: тот, кто бьет первым, бьет вдвое сильнее… Ваши враги испугаются вашей смелости, проявления которой они меньше всего ожидают теперь, потому что воображают себе, что держат в своих руках все нити заговора; это и погубит их, если вы будете действовать искусно и, в особенности, быстро. Все зависит от первого удара: он должен быть ужасен и должен парализовать их мужество, испугать их, иначе вы пропали.

— Все это верно, но у нас слишком мало времени на это, — заметил генерал Ибаньес.

— Времени всегда бывает довольно, когда им умеют пользоваться как следует, — решительно отвечал Валентин, — еще раз повторяю вам, вы должны предупредить ваших противников.

В эту минуту под сводами пещеры раздался шум шагов.

В зале, где находилось пятеро заговорщиков, моментально наступила тишина.

Все машинально взялись за ружья.

Шаги быстро приближались, и скоро у входа в залу показался человек.

При виде его присутствующие испустили крик радости и поднялись с почтительным возгласом: «Отец Серафим!».

Человек этот, улыбаясь, приблизился к находившимся в гроте людям, любезно поклонился им и легким и мелодичным голосом, звучный и быстрый темп которого шел прямо в душу, сказал:

— Садитесь, господа, пожалуйста. Мне будет очень неприятно, если я своим появлением обеспокоил вас. Позвольте мне только отдохнуть несколько минут возле вас.

Присутствующие поспешили дать ему место…

Отец Серафим был молодым человеком, не старше двадцати четырех лет, хотя перенесенные им труды и лишения, неизбежно сопряженные с принятым им на себя подвигом, оставили глубокие следы на его симпатичном лице с тонкими и правильными чертами; особенно привлекательны были его большие голубые задумчивые глаза, сиявшие кротостью и добротой.

Отец Серафим был французом; он принадлежал к ордену Лазаристов[73].

Уже целых пять лет странствовал он в качестве неутомимого миссионера по неисследованным пустыням Техаса и Новой Мексики, проповедуя Евангелие индейцам, безропотно перенося всевозможные лишения и не обращая внимание на опасности, грозившие ему на каждом шагу; все его оружие составлял один только страннический посох.

Отец Серафим был одним из тех многочисленных солдат, неизвестных мучеников армии веры, которые, вооружившись вместо щита Евангелием и подвергая свою жизнь опасности, сеют слово Божье в этих варварских странах и в тридцать лет стариками геройски умирают на поле битвы, истощенные непосильными трудами, но с сознанием, что они потрудились недаром и наставили на путь истины заблудших овец и пролили свет в среду невежественных.

Самоотречением и преданностью этих скромных, но великих сердцем людей слишком пренебрегают и слишком мало интересуются во Франции, откуда, тем не менее, отправляется наибольшее число этих добровольных мучеников; их подвиги проходят незамеченными, потому что, благодаря плохому знанию заокеанских стран, у нас даже и не подозревают о том, какую борьбу приходится им вести с климатом, одинаково губительным как для миссионеров-европейцев, так и для их прозелитов.

Да и кто им поверит? Самые ярые враги миссионеров не индейцы, которые почти всегда принимают их если не с радостью, то с уважением, а наоборот, люди, которые получают пользу от их трудов и должны были бы помогать им и защищать их всей своей властью.

Нет таких оскорблений и унижений, которым не подвергали бы их представители власти в Мексике или в Североамериканских Соединенных Штатах для того, чтобы заставить их отказаться от своей деятельности и покинуть арену, на которой они так благородно сражаются.

Отец Серафим приобрел не только дружбу, но и уважение всех тех, с кем судьба его сталкивала.

Обрадовавшись случайной встрече с соотечественником среди обширных пустынь, отстоящих так далеко от той Франции, которую он не надеялся больше уже увидеть, отец Серафим близко сошелся с Валентином, которого он полюбил от души.

Охотник платил ему той же монетой и, со своей стороны, чувствовал глубокую симпатию и неодолимое влечение к этому проповеднику слова Божьего.

Они очень часто подолгу странствовали вместе по пустыне, и охотник даже провожал его через бесплодные пространства Апачерии к индейским племенам.

Как только отец Серафим занял место у очага, Орлиное Перо и Курумилла принялись ухаживать за ним и подали ему несколько кусков жареной дичины и маисовых лепешек.

Миссионер с улыбкой принимал услуги вождей и брал все, что они ему предлагали.

— Давно уже мы не видали вас, отец мой, — сказал асиендадо, — вы нас совсем забыли… Моя дочь спрашивала меня о вас всего два дня тому назад, ей так хотелось бы вас повидать.

— Донна Клара — ангел, и ей нет надобности в утешении священника, — кротко отвечал миссионер. — Я провел около двух месяцев среди команчей в клане Черепах; эти бедные индейцы действительно нуждаются в моей помощи, они жаждут Божественного слова.

— Довольны вы вашим путешествием?

— Да, до известной степени… Индейцы оказались совсем не такими, как о них рассказывают, и так как они еще не испорчены цивилизацией, они легко воспринимают все, что им объясняют.

— Долго вы рассчитываете пробыть с нами?

— Да, это последнее путешествие ужасно меня утомило; здоровье мое что-то очень плохо, и мне необходимо отдохнуть несколько дней для того, чтобы восстановить силы для продолжения моего служения.

— В таком случае, отец мой, поедем со мной на асиенду, этим вы осчастливите всех нас: моего сына, мою дочь и меня.

— Я даже сам хотел просить вас об этом, дон Мигель, и очень рад слышать, что мое посещение не будет неприятно вам… Я так бесцеремонно принимаю ваше любезное приглашение только потому, что знаю наверняка, что я вас не побеспокою.

— Совсем наоборот, мы будем очень счастливы, если вы согласитесь погостить у нас.

— Я знаю, какое у вас доброе сердце.

— Вы совсем напрасно хвалите меня так, отец мой. Тут играет роль не одна доброта, но и эгоизм.

— Каким образом?

— Трудясь над воспитанием индейцев, вы оказываете громадную услугу расе, принадлежать к которой я считаю для себя большой честью, потому что я ведь тоже индеец.

— Это правда, — смеясь отвечал священник, — ну, я отпускаю вам этот грех эгоизма ради тех целей, которые заставляют вас совершать его.

— Святой Отец, — вмешался в разговор Валентин, — а что, много дичи теперь в пустыне?

— Да, много. Бизоны целыми стадами спустились с гор и, кроме того, очень много ланей и антилоп.

Валентин с удовольствием потер себе руки.

— Сезон будет хороший, — сказал он.

— Да, для вас. Что же касается меня, то мне и так не на что жаловаться, индейцы все время заботились обо мне.

— Вы себе представить не можете, как я боюсь за вас, когда вы вот так отправляетесь к этим красным дьяволам… Это не относится, конечно, к команчам, — я хорошо знаю этих воинов, да они и сами всегда с уважением относятся к вам, но я страшно боюсь, как бы разбойники апачи не сыграли с вами в конце концов какой-нибудь скверной штуки.

— Зачем так дурно думать о них, друг мой?

— Я говорю одну только правду. Вы себе и представить не можете, как эти негодяи апачи вероломны, трусливы и жестоки. Я хорошо знаю их и могу даже представить доказательства, если хотите. Но будьте спокойны: если они когда-нибудь позволят себе сыграть с вами какую-нибудь штуку, я сумею найди дорогу в их деревни. В пустыне нет угла, которого бы я не исследовал до последней извилины. Недаром же прозвали меня Искателем Следов… Клянусь вам, я не пощажу никого из них!

— Валентин, вы знаете, как неприятно мне слышать, когда вы так говорите. Индейцы — несчастные дети природы, они иной раз и сами не сознают, хорошо или дурно они делают, и поэтому с них нельзя строго взыскивать за совершаемые ими поступки.

— Ладно! Ладно! — проворчал охотник. — Вы можете думать, как вам будет угодно, а я думаю иначе!

— Да, — улыбаясь продолжал миссионер, — но мне кажется, что я поступаю в этом случае правильнее вас.

— Очень может быть… Вы знаете, что я никогда не спорю с вами в таких случаях. Я не знаю, как это вы делаете, но только вы всегда умеете доказать мне, что я не прав.

Ответ охотника всех рассмешил.

— А что делают теперь индейцы? — спросил Валентин, давая разговору другое направление. — Все еще дерутся?

— Нет, мне удалось примирить Хабаутцельце, или Единорога, главного вождя команчей, и Станапата, или Кровавую Руку, вождя апачей. Они на совете поклялись соблюдать мир.

— Гм! — проговорил Валентин недоверчивым тоном. — Этот мир будет непродолжителен: Единорог имеет слишком много причин быть недовольным апачами.

— Не знаю, может быть. Хотя я до сих пор не заметил ничего такого, что оправдало бы ваше предсказание.

— Это почему?

— Потому что, когда я уходил от Единорога, он готовился к большой охоте на бизонов, в которой должны были участвовать пятьсот самых знаменитых воинов.

— Ага! А вы не знаете, отец мой, где они предполагают охотиться?

— Знаю. Единорог даже поручил мне, когда я прощался с ним сегодня утром, пригласить и вас на охоту, потому что я говорил ему, что увижу вас.

— Я очень ему благодарен за это приглашение, потому что охота на бизонов всегда доставляет мне большое удовольствие.

— Впрочем, вам не придется далеко идти, чтобы увидеться с Единорогом, — он теперь не более чем в десяти милях отсюда.

— Значит, охота назначена где-нибудь здесь, поблизости?

— Да. Сборным пунктом назначена долина Желтого Камня.

— Я обязательно буду там в назначенное время… Ах! Если бы вы знали, как вы меня обрадовали, отец мой!.. Вы себе этого даже и представить не можете.

— Тем лучше, друг мой. А теперь, господа, прошу вас извинить меня, я до такой степени устал, что был бы очень рад отдохнуть несколько часов.

— Экий я дурак!.. Как это я не подумал об этом! — вскричал Валентин, ударяя себя по лбу. — Простите меня, отец мой!

— Я подумал за моего брата, — вмешался Курумилла, — пусть отец мой идет за мной, все готово.

Миссионер поблагодарил индейца улыбкой, встал, поклонился присутствовавшим и, опираясь на Орлиное Перо, последовал за Курумиллой в соседнее отделение грота.

Отец Серафим нашел там ложе из сухих листьев, покрытых медвежьими шкурами, и костер, устроенный так, чтобы он мог гореть целую ночь.

Индейцы, почтительно поклонившись священнику и убедившись, что он больше ни в чем не нуждается, ушли.

Опустившись на колени, отец Серафим прочел молитву, потом вытянулся на своем лиственном ложе, скрестил руки на груди и уснул тем детским сном, каким спят только праведники.

Как только священник ушел, Валентин нагнулся к своим друзьям и шепотом сказал им:

— Все идет отлично. Вы спасены.

— Что такое? Не может быть! — с удивлением воскликнули дон Мигель и генерал.

— Выслушайте меня… Вы должны ночевать здесь, а на рассвете вы оба отправитесь на асиенду де-ла-Нориа вместе с отцом Серафимом.

— Хорошо! А потом?

— Генерал Ибаньес отправится от вашего имени к губернатору и пригласит его на большую охоту на диких лошадей. Эта охота произойдет через три дня.

— Не понимаю, зачем все это нужно.

— В настоящую минуту это пока совсем и не нужно… Предоставьте мне полную свободу действий, а сами постарайтесь только, чтобы все начальствующие лица города приняли ваше приглашение и прибыли на охоту.

— Это я смогу сделать.

— Отлично. Вы, генерал, постарайтесь собрать как можно больше наших сторонников, чтобы они могли поддержать вас при первом же сигнале. Но только спрячьте их таким образом, чтобы никто и не подозревал об их присутствии.

— Хорошо, — отвечал дон Мигель, — все будет сделано так, как вы нам советуете. Но где же будете вы сами в это время?

— Я?

— Да.

— Вы это отлично знаете, — отвечал Валентин, улыбаясь — Я буду охотиться на бизонов с моим другом Единорогом, великим вождем команчей.

Затем охотник завернулся в свою бизонью шкуру, вытянулся у огня, закрыл глаза и уснул или притворился спящим.

После минутного колебания друзья последовали его примеру.

Глава XIX

ЕДИНОРОГ

Прощаясь с индейцами, отец Серафим шепотом сказал им несколько слов.

Солнце едва только начинало подниматься над крайней голубой линией горизонта, как миссионер открыл уже глаза. Затем он сейчас же встал со своего ложа, прочел утреннюю молитву и вышел в то помещение, где оставил накануне своих друзей.

Все они еще спали, завернувшись в свои одеяла и бизоньи шкуры.

— Вставайте, братья мои, — сказал отец Серафим, — уже рассвело.

В ту же минуту все встрепенулись.

— Братья мои, — продолжал молодой миссионер кротким, проникающим в душу голосом, — мне кажется, что прежде чем расстаться, мы должны все вместе возблагодарить Бога за все Его благодеяния к нам. Я хочу отслужить сейчас благодарственную обедню, надеюсь, что вы будете присутствовать при богослужении, как это и подобает настоящим христианам.

— Я помогу вам, отец мой, устроить алтарь, — сказал Валентин. — Как хорошо это вы придумали.

— Алтарь давно уже готов, друзья мои, следуйте за мной.

И отец Серафим вывел их из грота.

На небольшой площадке перед пещерой на бугорке, покрытом травой, Курумилла и Орлиное Перо устроили алтарь.

Этот алтарь был устроен очень просто: в центре бугорка, покрытого ослепительной белизны сукном, находилось медное Распятие, а по обеим сторонам его стояло по оловянному подсвечнику, в которых горели желтые свечи.

С правой стороны лежала Библия, а на средине стояла дароносица, — вот и все.

Охотник и оба мексиканца благоговейно опустились на колени, и отец Серафим начал служить обедню. Ему с серьезным сосредоточенным видом прислуживали индейцы.

Утро было великолепное; тысячи птиц, таившихся в зеленой листве, приветствовали гармоничным пением возрождение дня; легкий ветерок освежал воздух; вдали, сливаясь с небом на горизонте, ходили волны по безграничной, как океан, степи.

Обедня продолжалась около трех четвертей часа. По окончании ее миссионер уложил скромную церковную утварь в маленький мешочек, который он постоянно носил с собой, и затем все возвратились в пещеру завтракать.

Через час после этого дон Мигель Сарате, генерал Ибаньес и миссионер уже прощались с Валентином и, вскочив на лошадей, которых Курумилла подвел ко входу в овраг, галопом удалились по направлению к Пасо-дель-Норте, от которого они находились на расстоянии около двадцати миль.

Валентин и двое индейских вождей остались одни.

— Я уйду от моего брата, — сказал Орлиное Перо.

— А почему не хотите остаться с нами, вождь?

— Орлиное Перо больше не нужен моему бледнолицему брату… Вождь слышит крики изменнически убитых мужчин и женщин своего племени: они требуют, чтобы он отомстил за них.

— Куда идет мой брат? — спросил охотник, слишком хорошо знавший характер индейцев, потому и не пытавшийся отговорить краснокожего воина, хотя это ему было и очень неприятно.

— Корасы живут в деревнях по берегам Колорадо, и Орлиное Перо пойдет к ним… Он попросит воинов помочь ему отомстить за своих умерших братьев.

Валентин поклонился.

— Пусть Великий Дух хранит моего брата! — сказал он.

— До деревень его племени далеко, а здесь вождь покидает друзей, которые его любят.

— Орлиное Перо это знает, он будет это всегда помнить, — отвечал вождь с глубоким волнением.

И пожав на прощанье руки своим друзьям, он вскочил на лошадь и через минуту уже исчез в извилинах каньона.

Валентин провожал его взглядом, пока он не скрылся из глаз.

— Кто знает, увидимся ли мы с ним еще когда-нибудь? — прошептал он. — Он индеец и теперь весь отдался охватившей его жажде мести… Но не нам судить его за это, его рассудит Бог!.. От своей судьбы не уйдет никто.

Затем охотник вскинул карабин на плечо и, в свою очередь, отправился вместе с Курумиллой.

Валентин и его спутник пошли пешком. Они предпочитали этот способ путешествия, казавшийся им более верным, и кроме того, они так привыкли ходить, что быстрая продолжительная ходьба нисколько не утомляла их.

Они шли, по индейскому обычаю, не рядом, а один за другим и дорогой совсем не разговаривали.

Около полудня жара стала так невыносима, что путешественники должны были остановиться передохнуть.

Наконец солнечные лучи стали терять силу, поднялся вечерний ветерок, и охотники могли снова продолжить путь; скоро они достигли берегов Рио-Пуэрко и пошли вверх по течению, стараясь держаться как можно ближе к берегу и следуя тропинками, проложенными с незапамятных времен хищными зверями.

Человек, которому не приходилось путешествовать в этой части американского материка, даже и представить себе не может всего дикого величия степи, по которой проходили охотники.

Река, усеянная островками, покрытыми хлопчатником, быстро катила свои воды между невысокими берегами, поросшими густой и высокой травой, по которой ходили как бы волны при малейшем движении ветра.

В нескольких стах шагов от берега реки возвышался конический бугор, на вершине которого стоял гранитный обелиск в сто двадцать футов высоты. Индейцы, как и все первобытные народы, любят все фантастическое и необыкновенное и очень часто собираются в этом месте, где они приносят жертвы Владыке Жизни.

Громадное количество бизоньих черепов, сваленных в кучи у подножия колонны, свидетельствует о том, что они поклоняются этому богу охоты, дух которого парит, как они уверяют, с высоты этого громадного монолита.

Кругом росли индейский картофель, дикий лук, луговой томат и другие бесчисленные представители американской флоры; высокая трава волновалась под легкими ногами грациозных антилоп, которые, заслышав шум шагов путешественников, в испуге убегали, перепрыгивая с одного утеса на другой.

А дальше, на самом горизонте, сливаясь с лазурью небес, виднелись оголенные вершины высоких гор, где как за стенами неприступной крепости живут индейцы, не признавая над собой власти бледнолицых выходцев из Европы. Покрытые вечными снегами вершины гор замыкали ландшафт с той стороны, придавая ему дикий и в то же время величественный вид.

В ту минуту, когда maukawis, — особая порода куропаток, — пела свою вечернюю песню, приветствуя закат солнца, которое освещало небо длинными красными полосами, путешественники увидели палатки команчей, живописно разбросанные на откосах зеленеющего холма.

Команчи в несколько часов создали настоящую деревню из своих палаток из бизоньих шкур.

Шагах в пятидесяти от деревни перед охотниками вдруг появился индеец верхом на лошади.

Путешественники, не выражая ни малейшего удивления, остановились и развернули бизоньи шкуры, которые развевались по ветру в знак мира.

Всадник издал пронзительный крик.

Вслед за этим сигналом — а это, совершенно очевидно, было сигналом, — из деревни галопом вылетел отряд команчей и спустился как лавина по скатам холма, несясь во весь опор к стоявшим неподвижно охотникам, размахивая оружием и издавая свой воинственный крик.

Охотники продолжали спокойно стоять, опершись на ружья.

Тому, кто не знаком со странными обычаями прерии, такая встреча должна была бы показаться началом враждебных действий, а между тем на самом деле ничего подобного не было, потому что, подскакав почти вплотную к охотникам, команчи осадили лошадей и принялись гарцевать с той грацией и искусством, которыми славятся индейцы. Затем они развернулись направо и налево и образовали обширный круг, в центре которого очутились оба охотника, по-прежнему невозмутимые.

Вслед за тем от отряда отделился всадник, спрыгнул с лошади и быстрыми шагами направился к путешественникам; последние тоже поспешили к нему навстречу. Все трое шли, вытянув ладонью вверх правую руку в знак мира.

Приветствовавший таким образом охотников индеец был Хабаутцельце, или Единорог, великий вождь команчей.

Это был человек лет тридцати, не больше, с мужественными и выразительными чертами лица; физиономия его была замечательно умной и как-то особенно примечательной тем природным величием, которое особенно сильно бросается в глаза у диких детей прерии; он был высокого роста, стройный, а сильные развитые мускулы говорили, что состязаться с этим человеком в состоянии только очень немногие.

Вождь был весь разрисован и вооружен как на войну; его черные волосы были приподняты на голове в виде пучка и ниспадали на спину наподобие гривы; масса вампумов из когтей гризли и бизоньих зубов украшала его грудь, на которой с редким искусством была нарисована голубая черепаха величиной с руку, отличительный знак племени, к которому он принадлежал.

Остальной костюм вождя состоял из митассес, прикрепленных к бедрам кожаным поясом, и рубашки из кожи лани с длинными висячими рукавами; широкий плащ из кожи белого бизона был пристегнут к плечам застежкой из чистого золота и ниспадал до земли; на ногах были надеты мокасины, украшенные фальшивым жемчугом и иглами дикобраза, и прикрепленными к задникам волчьими хвостами; легкий круглый щит, обтянутый бизоньей кожей и украшенный человеческими волосами, висел у него с левого боку рядом с колчаном из кожи пантеры, наполненным стрелами.

Оружие его было такое же, как и у остальных воинов, т. е. скальпель, томагавк, лук и американский карабин. Но длинный кнут, короткое кнутовище которого, выкрашенное в красную краску, было украшено человечьими волосами, служил отличительным знаком достоинства вождя.

Путешественники и индеец поклонились друг другу, прижав правую руку ко лбу; затем Валентин положил правую руку на плечо индейца, который проделал то же самое, и, наклонив в то же время голову, они поцеловали друг друга в губы по обычаю прерий.

После этого Единорог точно так же приветствовал Курумиллу.

Покончив с этой церемонией, вождь команчей сказал:

— Мои братья — желанные гости в селениях моего племени… Я с нетерпением ждал их… Я просил вождя молитв бледнолицых пригласить их от моего имени.

— Он исполнил ваше поручение вчера вечером, и я теперь благодарю моего брата за память.

— Оба великих охотника — друзья Единорога, и у него было бы тяжело на сердце, если бы они не были вместе с ним во время охоты на бизонов, к которой готовятся молодые воины.

— Благодарю вас еще раз, вождь. Мы отправились в путь сегодня на рассвете.

— Пусть братья мои последуют за мной, они отдохнут у огня совета.

Охотники поклоном изъявили свое согласие.

Им подвели лошадей, и по знаку Единорога, поместившегося между ними, отряд снова понесся галопом по направлению к деревне, куда влетел под оглушительный грохот барабанов, трещоток, крики радости женщин и детей, приветствовавших их возвращение.

Когда вожди уселись вокруг огня совета, воины принесли трубку мира и подали ее сначала охотникам, которые молча покурили несколько минут.

Когда трубка несколько раз обошла кругом всех присутствовавших, Единорог обратился к Валентину и сказал речь:

— Кутонепи великий охотник, — начал индейский вождь, — Он часто охотился на бизонов в равнинах Рио-Пуэрко… Вождь расскажет ему, какие он сделал распоряжения, и попросит охотника высказать свое мнение.

— Это бесполезно, вождь, — отвечал Валентин, — бизон — друг краснокожих, и команчи прекрасно знают и сами, как надо на него охотиться… Я хотел бы предложить вопрос моему брату.

— Охотник может говорить, мои уши открыты.

— Сколько времени пробудет вождь на охоте со своими юношами?

— Около восьми дней… Бизоны пугливы… Мои юноши окружают их, но им не удастся пригнать их в нашу сторону раньше, чем через четыре или даже через пять дней.

Валентин сделал радостное движение.

— Хорошо, — сказал он. — Мой брат уверен в этом?

— Да.

— Сколько воинов оставил вождь здесь при себе?

— Около четырехсот. Остальные все рассеялись по равнине, чтобы известить о приближении бизонов.

— Хорошо. Если мой брат желает, я устрою ему через три дня прекрасную охоту.

— А! — вскричал вождь. — Разве брат мой выследил дичь?

— Да, — отвечал Валентин, улыбаясь. — Пусть брат мой не беспокоится, я обещаю ему богатую добычу.

— Хорошо. О какой же дичи говорит мой брат?

— Я говорю о гачупинах… Через два дня их очень много соберется в недалеком расстоянии отсюда.

— О-о-а! — произнес команч, глаза которого заблестели при этом известии. — Мои юноши будут охотиться на них… Я прошу моего брата сказать мне все!..

Валентин покачал головой.

— Мои слова может слышать только один вождь, — отвечал он.

Единорог, не возражая ни единым словом, сделал знак, и все остальные индейцы молча встали и вышли из палатки.

Охотник, Курумилла и Единорог остались одни у огня.

Тогда Валентин объяснил вождю команчей в мельчайших подробностях задуманный им план, для выполнения которого ему была необходима помощь индейских воинов.

Единорог внимательно слушал его, не говоря ни слова.

— Что думает об этом мой брат? — спросил охотник, устремив вопросительный взгляд на невозмутимое лицо вождя.

— О-о-а! — отвечал последний, — бледнолицый охотник очень хитер, Единорог сделает все, что он хочет.

Этот ответ очень обрадовал Валентина.

Глава XX

ОХОТА НА ДИКИХ ЛОШАДЕЙ

Дон Мигель Сарате и оба его друга прибыли на асиенду де-ла-Нориа очень поздно. Навстречу им вышли дон Пабло и донна Клара. Их очень обрадовало прибытие французского миссионера, к которому они питали большое уважение и искреннюю дружбу.

Несмотря на все свои старания, брат Амбросио не мог приобрести симпатий сына и дочери асиендадо, которым он инстинктивно внушал тот страх, смешанный с отвращением, какой люди обыкновенно испытывают при виде пресмыкающегося.

Донна Клара, несмотря на свою религиозность, доходила в этом отвращении даже до того, что исповедовалась и приобщалась только тогда, когда отец Серафим, что было очень редко, являлся к ним провести несколько дней на асиенде.

Брат Амбросио был слишком хитер и старался делать вид, что совсем не замечает того впечатления, которое он производил на детей асиендадо, и когда заходила об этом речь, он приписывал это застенчивости и равнодушному отношению к религиозным вопросам, тогда как на самом деле все это вызывалось исключительно одним презрением к его личности.

Зато в глубине своего сердца он ненавидел как дона Мигеля, так и донну Клару. Но еще больше ненавидел он миссионера, которому он не раз ставил западни с целью погубить его.

Но, по воле Провидения, отцу Серафиму всегда удавалось счастливо избавиться от опасности. Несмотря на все хитрости капеллана и любезное предложение им своих услуг при встречах с миссионером, последний отлично видел все козни мексиканского монаха. Отец Серафим своим чистым сердцем ясно видел, какая порочная душа скрывается под этим кажущимся добродушием и притворным благочестием, и держался настороже и тщательно наблюдал за этим человеком.

Дон Мигель оставил своих детей с миссионером, которым они сейчас же завладели и увлекли с собой, осыпая его ласками и доказательствами дружбы.

Асиендадо вместе с генералом Ибаньесом удалился к себе в кабинет.

Здесь они прежде всего составили список лиц, которых им следовало пригласить на охоту, или, лучше сказать, список лиц, от которых обещал их освободить Валентин, хотя они наверняка и не знали, кого именно имел он при этом ввиду.

Затем генерал сел на лошадь и лично отправился приглашать гостей.

Дон Мигель тоже не остался без дела, он командировал с десяток пеонов и вакерос разыскивать диких лошадей и затем осторожно согнать их к избранному им для охоты пункту.

Генерал Ибаньес блестяще выполнил свою миссию — он не только нигде не услышал отказа, но, наоборот, все с радостью изъявили согласие принять участие в охоте.

На следующий вечер приглашенные начали уже съезжаться на асиенду.

Дон Мигель, принимая гостей, всеми силами старался доказать им, какое они доставляют ему удовольствие своим посещением.

В числе гостей оказались: губернатор, генерал Итурес, дон Лусиано Перес и еще семь или восемь, так сказать, второстепенных сановников.

На восходе солнца целый отряд, состоящий из сорока всадников, покинул асиенду и направился в сопровождении хорошо экипированных и вооруженных вакерос к месту, назначенному для охоты.

Для охоты была выбрана обширная равнина на берегу Рио-дель-Норте, куда в это время года обыкновенно заходили дикие лошади.

Отряд охотников имел странный и в то же время живописный вид благодаря блестящим костюмам лиц, входивших в состав отряда, а также и благодаря убранству лошадей, сбруя которых сияла золотом и серебром.

Выехав из асиенды часов около четырех утра, отряд к восьми часам утра достиг купы деревьев, где по распоряжению дона Мигеля были разбиты палатки и приготовлены столы для того, чтобы освежиться и позавтракать перед охотой.

Всадники, которых порядком успела уже утомить непрерывная четырехчасовая езда верхом, испустили крики радости при виде палаток.

Мужчины поспешили спрыгнуть с лошадей, а затем примеру их последовали и дамы, так как в охоте принимали участие также и дамы, в числе которых находились жены губернатора, генерала Итуреса и донна Клара, и все весело уселись за столы.

К концу завтрака прибыл дон Пабло Сарате, который еще накануне вечером отправился узнать, что удалось сделать вакерос.

Он привез известие, что вакерос напали на следы лошадей — они видели большую манаду, которая проходила по равнине Койотов, и если охотники хотят иметь успех, они должны ехать сейчас же на охоту.

Это известие только увеличило охотничий пыл собравшегося на охоту общества. Дам оставили в лагере под охраной десятка хорошо вооруженных пеонов, а все мужчины умчались галопом разыскивать лошадей.

Равнина Койотов тянулась на громадное пространство вдоль берегов реки.

Там и сям возвышалось несколько лесистых холмов, до известной степени украшавших развертывающуюся перед зрителями картину долины, где в высокой траве всадники исчезали почти до пояса.

Когда кавалькада подъехала к равнине, дон Мигель велел сделать остановку, чтобы посоветоваться и выслушать донесение главного вакеро.

Дикие лошади, которые в настоящее время водятся в американских пустынях, а в частности и в Мексике, происходят от лошадей, привезенных с собой Кортесом. Судя по этому, можно сказать, что это чистокровные скакуны, так как в ту эпоху в испанской кавалерии были только арабские лошади.

Лошади эти размножились страшно, и теперь нередко можно встретить манады в двадцать и даже в тридцать тысяч голов.

Роста мустанги небольшого, но очень сильны и неутомимы. Оценить этих лошадей по достоинству может только тот, кто их видел, а иначе все рассказы о них покажутся прямо-таки невероятными.

Мустанги, не зная устали, могут пробежать громадное расстояние. Мастью они очень мало разнятся от обыкновенных, или домашних лошадей, но только зимой шерсть отрастает у них гораздо длиннее, чем у наших лошадей и завивается барашком, а с наступлением весны мустанг снова принимает свой обыкновенный вид.

Американские мустанги очень легко поддаются какой угодно дрессировке и вообще, пойманные, они очень скоро привыкают к седлу.

Мексиканцы очень грубо обращаются со своими лошадьми. Они ездят на них целыми днями и даже не заботятся о том, чтобы накормить и напоить их дорогой, они дают им корм — порцию маиса, и поят их только уже на биваке, а затем предоставляют им бродить целую ночь, не заботясь больше о них.

Мексиканцы поступают таким образом со своими лошадьми вовсе не из жестокости, потому что всадники очень любят своих скакунов, которые в известный момент могут спасти им жизнь, а, по-видимому, такая система обращения, невозможная в Европе, вполне пригодна для этих лошадей, которые чувствуют себя при этом гораздо лучше, чем если бы о них стали заботиться как следует.

Старший вакеро, завидев асиендадо, поспешил к нему с докладом.

Манада в тысяч десять голов спокойно паслась на равнине вместе с несколькими бизонами и ланями всего в десяти милях от них.

Охотники взобрались на холм, с вершины которого им легко было рассмотреть на горизонте бесчисленное множество лошадей, живописно разбившихся на группы и, по-видимому, даже не подозревавших об угрожающей им опасности.

Чтобы охотиться на диких лошадей, надо быть, как мексиканцы, настоящими кентаврами.

Выслушав доклад вакеро, дон Мигель тут же устроил совет, в котором приняли участие все охотники.

Охотники решили образовать то, что в Мексике называется великим кругом, то есть окружить мустангов. Заключается это в том, что самые искусные наездники разбиваются на небольшие группы и становятся на известном расстоянии одни от других таким образом, чтобы образовать огромный круг.

Мустанги очень осторожны и пугливы. Они так чутки, что достаточно малейшего дуновения ветерка, чтобы донести до них запах испарений их врагов и заставить их умчаться с головокружительной быстротой.

Поэтому охотники должны действовать с величайшей осмотрительностью и принять все необходимые предосторожности, если хотят захватить их врасплох.

Когда были окончены все приготовления и охотники разбились на группы, все соскочили с седел и, таща за собой за поводья свою верховую лошадь, чуть не ползком стали пробираться в высокой траве для того, чтобы как можно больше сузить круг.

Охотники показали себя людьми, знающими свое дело, и манада начала проявлять некоторые признаки беспокойства только тоща, когда охотники успели уже довольно заметно стянуть круг.

Мустанги, которые до сих пор спокойно паслись, подняли головы, насторожили уши и заржали, втягивая воздух.

Затем они вдруг собрались в кучу, образовали компактную массу и направились мелкой рысцой по направлению к лесу хлопчатника, росшему по берегу реки.

Охота началась.

По знаку дона Мигеля шестеро хорошо вооруженных вакерос помчались во весь опор навстречу манаде, свистя своими лассо над головами.

Лошади, испуганные появлением всадников, повернули назад и помчались в противоположном направлении.

Но каждый раз, как они пытались пересечь границу круга, образуемого охотниками, навстречу им вылетали всадники и заставляли их отступать.

Надо хоть раз видеть эту охоту в прериях, чтобы составить себе ясное понятие о том великом зрелище, какое представляют собой эти благородные животные с горящими глазами, пенящимся ртом, гордо поднятой головой и распущенной по ветру гривой, стараясь найти выход из этого заколдованного круга.

В этом зрелище есть что-то опьяняющее, увлекающее людей даже самых флегматичных.

Вскоре измученные своими врагами мустанги дошли уже до того, что начали метаться как безумные. Тогда дон Мигель подал знак, и круг распался на определенном месте. Мустанги лавиной ринулись в разверзшееся перед ними отверстие, опрокидывая и разбивая все встречавшиеся им на пути препятствия.

Но тут-то их и ожидали охотники.

Мустанги, спасаясь бегством, даже и не подозревали, что дорога, по которой они устремились, шла постепенно сужаясь, а это грозило им неизбежной гибелью или, лучше сказать, пленом.

На вопрос, почему именно, необходимо сказать следующее. Охотники, открывая дорогу лошадям, искусно направили всю манаду ко входу в каньон, находившийся между двумя довольно высокими холмами. В конце этого оврага вакерос устроили из толстых пятнадцатифутовых кольев, вбитых в землю и крепко связанных веревками, свитыми из лыка, громадный кораль, куда мустанги и влетели, не подозревая даже о существовании загона.

Меньше чем за секунду кораль был уже полон.

Тогда часть охотников смело устремилась навстречу манаде и, рискуя жизнью, пересекла ей дорогу, а остальные охотники принялись загораживать вход в кораль.

В кораль попалось сразу около полутора тысяч великолепных диких лошадей.

Благородные животные с гневным ржанием кидались на стены ограды и грызли колья зубами.

Наконец они осознали бесполезность своих усилий и в изнеможении улеглись.

Они были побеждены и признали свое бессилие.

А в это время в овраге начиналась последняя борьба между охотниками и остальной частью манады. Лошади, стесненные в этом узком пространстве, делали невероятные усилия, чтобы открыть себе проход и снова бежать.

Они ржали, брыкались и яростно рвали все, что подходило к ним достаточно близко, пока, наконец, охотникам не удалось заставить их повернуть назад, и они кинулись на равнину со стремительностью лавины.

Несколько вакерос были сбиты и растоптаны под ногами лошадей, причем двое из них получили такие серьезные раны, что их подняли без чувств.

Дон Пабло Сарате со всем пылом юности увлекся до того, что влетел в самую средину манады. Вдруг лошадь его получила удар, который сломал ей правую переднюю ногу, и покатилась наземь, увлекая за собой и своего всадника.

Охотники издали крик ужаса и тревоги: молодому человеку грозила опасность быть растоптанным обезумевшими от страха и ярости мустангами.

Дон Пабло поднялся с быстротой молнии и, схватившись за гриву первой попавшейся лошади, вскочил ей на спину, где и остался стоять на коленях. Лошади были до такой степени прижаты одна к другой, что всякое другое положение было невозможно. Тогда произошла странная вещь, неслыханная борьба между лошадью и всадником.

Благородное животное, придя в ярость, начало бесноваться. Лошадь становилась на дыбы, била задом, но все было напрасно — дон Пабло твердо продолжал сидеть на своем месте.

Пока он находился в овраге, лошадь, стесненная подругами, не могла проделать все, что хотела, чтобы избавиться от бремени, которое она несла, но как только она очутилась на равнине, она подняла голову, сделала один за другим несколько скачков в сторону и неожиданно кинулась вперед с такой быстротой, что у молодого человека захватило дыхание.

Дон Пабло уселся верхом, сильно сдавливая коленями вздымавшиеся бока скакуна. Он снял с себя галстук и приготовился сыграть последнюю сцену этой драмы, грозившей окончиться для него трагически.

Но тут лошадь изменила тактику и полетела по прямой линии к реке, как бы твердо решив лучше утопиться вместе со своим всадником, чем дать ему победить себя.

Охотники следили с интересом, смешанным со страхом, за всеми перипетиями этой бешеной скачки, как вдруг лошадь еще раз изменила намерение и поднялась на задние ноги, чтобы упасть навзничь вместе со своим всадником.

Охотники издали крик тревоги. Дон Пабло крепко уцепился за шею животного и в ту минуту, когда оно собиралось запрокинуться, он с поразительной ловкостью завязал ей глаза своим галстуком. Лошадь, внезапно ослепленная, снова опустилась на ноги и остановилась, дрожа от ужаса. Тогда молодой человек соскочил на землю, приблизил свое лицо к голове лошади и дунул ей несколько раз в ноздри, тихонько почесывая лоб. Эта операция продолжалась не более десяти минут, лошадь отдувалась и храпела, не смея двинуться с места.

Мексиканец снова вскочил на лошадь и снял ослеплявший ее платок. Лошадь стояла точно одуревшая: дон Пабло укротил ее[74].

Все поспешили к молодому человеку, который, гордо улыбаясь, принимал сыпавшиеся ему со всех сторон поздравления.

Дон Пабло спрыгнул с лошади, подозвал вакеро, и тот надел на нее уздечку. Сам же молодой человек направился к отцу, который горячо поцеловал его.

Глава XXI

НЕОЖИДАННОЕ НАПАДЕНИЕ

Как только успокоилось волнение, вызванное приключением дона Пабло, все стали подумывать о возвращении.

Солнце быстро опускалось за горизонт. Весь день целиком протек в тревожных перипетиях охоты. От того места, где находились охотники, до асиенды было миль десять, и поэтому следовало ехать домой как можно скорее, а иначе охотники рисковали провести ночь под открытым небом, что уже само по себе не имело ничего привлекательного.

Мужчины легко примирились бы с этой неприятностью, которая в таком климате, каким обыкновенно наслаждается в это время года Мексика, не имеет ничего особенно тяжелого, но вместе с охотниками были и дамы. Покинутые в двух милях позади, они должны были беспокоиться об отсутствии охотников, так как отсутствовали они гораздо дольше, чем предполагали раньше. Впрочем, на охоте подобные случаи повторяются очень часто.

Дон Мигель Сарате отдал приказание вакерос, чтобы лошади, пойманные в этот день, были помечены его именем, и затем охотники, весело смеясь и болтая, повернули лошадей и направились по дороге к палаткам, где оставили дам.

В этих странах, где не бывает сумерек, ночь сменяет день почти без перехода. Как только солнце зашло, охотники очутились в полном мраке, потому что по мере того, как солнце опускалось за горизонт, мрак заволакивал небо, и в ту минуту, когда дневное светило исчезло, ночь надвинулась уже вполне.

Безмолвная до тех пор пустыня вдруг как будто ожила. Птицы, в оцепенении весь день дремавшие в листве, встрепенулись и начали концерт, к которому по временам примешивалось доносившееся из леса тявканье канадских барсуков и лай койотов, а затем послышалось и хриплое рыканье диких зверей, вышедших из своих логовищ утолить жажду к реке.

Затем постепенно все стихло, и в пустыне слышен был только торопливый бег охотничьих лошадей по каменистой дороге.

Какое-то особенно торжественное молчание царило над этой первобытной природой.

Охотники, такие веселые и болтливые в минуту отъезда, невольно подпали под всемогущее влияние пустыни и быстро и молча неслись вперед, лишь изредка обмениваясь отрывистыми словами.

Между тем ничего не нарушало полнейшего спокойствия, царившего в пустыне.

Благодаря удивительной прозрачности атмосферы, глаз мог видеть далеко, но ничего подозрительного не было заметно.

Светляки и огненные мухи сновали во всех направлениях над землей, и скоро не более чем в полумиле показались дрожащие отблески костров, разложенных перед палатками, к которым направлялись охотники.

По знаку дона Мигеля отряд, ехавший до того времени рысью, переменил аллюр, и всадники пустили лошадей галопом. Все спешили как можно скорее выбраться из этого места, которое во мраке принимало зловещий вид.

Наконец они уже были всего в ста шагах от костров, красноватый отблеск которых далеко отражался на деревьях, как вдруг ужасное завывание пронеслось в пространстве, и из-за каждого кустарника стали появляться индейские всадники. Они с громким воинственным криком окружили белых, размахивая оружием.

Мексиканцы, застигнутые врасплох, были окружены гораздо раньше, чем успели сообразить, в чем дело, и подумать о защите.

Дон Мигель с одного взгляда понял всю величину грозившей им опасности.

Охотников было всего только человек двадцать, тогда как отряд команчей, окруживший их, состоял по крайней мере из трехсот воинов.

Команчи и апачи считаются самыми непримиримыми врагами белых. Во время своих периодических набегов на границы они почти никогда не берут пленных, а безжалостно убивают всех, кто только попадает к ним в руки.

Мексиканцы скоро оправились и, заранее зная, какая их ожидает участь, решили дорого продать свою жизнь.

Наступила минута ужасного ожидания перед смертельным боем, который готов был начаться.

Вдруг один индейский всадник вылетел на своей лошади из рядов воинов и остановился в трех шагах от небольшого мексиканского отряда.

Достигнув этого места, он развернул свою бизонью кожу в знак мира.

Губернатор, на правах старшего лица провинции, пожелал сам вести переговоры.

— Позвольте мне переговорить с этим индейцем, — сказал ему дон Мигель, — я знаю индейцев лучше, чем вы, и, может быть, нам удастся счастливо выпутаться из этой дьявольской западни.

— Хорошо, — отвечал губернатор.

Генерал Ибаньес один только оставался спокоен и невозмутим при этом неожиданном нападении. Он не только не обнажил оружия, но, наоборот, скрестил на груди руки и, бросая насмешливые взгляды на своих спутников, насвистывал себе под нос какую-то мелодию.

Дон Пабло встал рядом с отцом, готовый защищать его до последней капли крови.

Индейский вождь заговорил первым:

— Пусть бледнолицые слушают внимательно, — сказал он, — с ними будет говорить сашем.

— У нас нет времени на то, чтобы слушать лукавые слова, которые вы хотите нам сказать, вождь, — высокомерно отвечал дон Мигель, — уходите лучше с миром и не думайте, что вы можете остановить нас, потому что иначе будет пролита кровь.

— Да, если бледнолицые сами этого пожелают, — возразил вождь команчей спокойно, — индейцы не хотят зла бледнолицым воинам.

— Тогда чем же вызвано это внезапное нападение? Только сумасшедший может думать, что нас так легко обмануть, как это, по-видимому, воображает себе вождь. Мы отлично знаем, что ему нужны наши волосы.

— Нет, Единорог хочет заключить договор с бледнолицыми.

— В таком случае, говорите, вождь. Может быть, ваши намерения и на самом деле такие, как вы говорите. Я не хочу иметь на совести упрека в том, что отказался вас выслушать.

Индеец улыбнулся.

— Отлично, — сказал он, — великий вождь бледнолицых становится рассудительным. В таком случае, пусть он слушает слова, которые будет говорить Единорог.

— Говорите, вождь, мы слушаем.

— Бледнолицые — собаки, — сказал вождь грубым голосом, — они ведут с краснокожими постоянную войну и покупают их волосы, как будто это меха пушных зверей. Но команчи великодушны и не хотят мстить им за это… Бледнолицые женщины в их власти, но они их возвратят.

При этих словах дрожь ужаса пробежала по рядам охотников. Они уже не думали теперь о том, чтобы сражаться. Все их помыслы сосредоточились на одном — спасти во что бы то ни стало женщин, которые так неудачно попали в руки этих кровожадных дьяволов.

— На каких условиях согласны команчи выдать своих пленниц? — спросил дон Мигель, сердце которого сжалось при мысли о дочери, так как и она тоже была пленницей. В душе в эту минуту он проклинал Валентина, роковой совет которого один был причиной того ужасного горя, которое постигло его в настоящую минуту.

— Бледнолицые, — продолжал вождь, — слезут с лошадей и станут рядом в одну линию. Единорог выберет из своих врагов тех, кого он захочет увести с собой как пленников… Все остальные будут свободны… Все женщины тоже будут возвращены.

— Эти условия очень тяжелы, вождь. Не можете ли вы их изменить? — спросил асиендадо.

— Вождь не меняет своего слова… Согласны бледнолицые или нет?

— Дайте нам подумать несколько минут.

— Хорошо, пусть бледнолицые совещаются. Единорог будет ждать десять минут, — отвечал индеец.

И тронув свою лошадь, вождь снова присоединился к своим воинам.

Дон Мигель обернулся к своим друзьям и спросил их:

— Ну, что же вы думаете делать?

Мексиканцы были поражены, хотя в то же время они должны были сознаться, что поведение индейцев было необыкновенно — краснокожие никогда еще не относились так милостиво к бледнолицым.

После того как нервное возбуждение, охватившее их в первую минуту, уступило место спокойному обсуждению свершившегося факта, мексиканцы здраво могли обсудить свое положение и поняли, что борьба с таким многочисленным врагом — чистое безумие и может только ухудшить их положение, тогда как условия, которые поставил вождь краснокожих, как бы тяжелы они ни казались, давали по крайней мере некоторым из них надежду на спасение, и, кроме того, он обещал, что все женщины будут освобождены.

Последнее соображение заставило мексиканцев решиться. Дон Мигель без особого труда убедил своих спутников в необходимости подчиниться требованию вождя, и все слезли с лошадей и выстроились в одну линию, как этого требовал Единорог.

Дон Мигель и его сын встали во главе спешившихся охотников.

Единорог с той холодной храбростью, которая характеризует индейцев, подъехал совершенно один к мексиканцам, у которых у всех было оружие и которые под влиянием отчаяния, рискуя быть перебитыми, могли бы на нем первом излить обуревавшую их жажду мщения.

Вождь тоже слез с лошади. Заложив руки за спину и нахмурив брови, начал он осматривать пленников.

Многие сердца сжимались при его приближении, потому что для несчастных решался в эту минуту, может быть, вопрос жизни или смерти. Одна только перспектива ужасных мук, грозивших их женщинам, могла заставить их согласиться на это унизительное и оскорбительное условие.

Единорог был великодушен.

Из всех мексиканцев он выбрал только восьмерых, а все остальные получили позволение снова сесть на лошадей и выйти из этого живого круга.

Но, по странной случайности или же, может быть, умышленно — этого никто пока не знал — в число восьми пленников или заложников попали губернатор, генерал Итурес и уголовный судья Лусиано Перес, т. е. самые важные лица из всего общества, стоявшие, к тому же, во главе управления провинцией.

Дон Мигель не мог, конечно, не обратить на это внимания и, надо сознаться, был этим очень удивлен.

Впрочем, команчи свято выполнили условия, которые сами же они и поставили: мексиканские дамы были немедленно выпущены на свободу.

Индейцы отнеслись к ним очень вежливо и внимательно. Они захватили их лагерь и их самих почти таким же образом, каким овладели и охотниками, т. е. лагерь был захвачен со всех сторон одновременно.

При этом необходимо заметить, что за все время не было пролито ни одной капли крови.

Когда прошли первые минуты радости видеть свою дочь здоровой и невредимой, дон Мигель решился сделать последнюю попытку и похлопотать в пользу несчастных, оставшихся в плену у Единорога.

Вождь выслушал его с уважением, не прервав его ни разу во все время, пока он говорил. Затем он ответил ему с улыбкой и таким тоном, который асиендадо тщетно старался себе объяснить:

— У моего отца течет в жилах индейская кровь, краснокожие его любят и никогда не сделают ему никакого зла… Единорог был бы очень рад, если бы мог сейчас же вернуть пленников, которые ему совсем ни на что не нужны. Но это невозможно… Мой отец сам скоро стал бы жалеть, если бы Единорог согласился исполнить его просьбу… Но, чтобы доказать моему отцу, насколько вождь дорожит возможностью сделать ему хоть что-нибудь приятное, с пленниками не будут обращаться дурно: они отделаются только несколькими днями скуки… Единорог соглашается взять за них выкуп вместо того, чтобы держать их в плену. Мой отец может сам объявить им об этом…

— Благодарю вас, вождь, — отвечал дон Мигель, — ваш благородный поступок растрогал меня до глубины души, и я никогда этого не забуду. Будьте уверены, что если только представится случай, я буду очень рад доказать вам, как я вам за это благодарен.

Вождь грациозно поклонился и отошел, чтобы дать асиендадо возможность поговорить со своими товарищами.

Последние сидели на земле, мрачные и подавленные горем. Дон Мигель передал им свой разговор с Единорогом и обещание последнего взять за них выкуп.

Это известие сразу вернуло им мужество. В самых горячих словах и с проявлением живейшей радости благодарили они асиендадо за его попытку вернуть им свободу.

И на самом деле, благодаря обещанию отпустить их за выкуп через неделю и хорошо обращаться с ними, пока они будут пленниками, план не имел уже для них ничего страшного, — это было не что иное, как одна из множества неприятных случайностей, которые можно ожидать каждую минуту и на каждом шагу. Словом, они сразу вполне утешились и с беспечностью, которая лежит в основе мексиканского характера — а мексиканцы, может быть, самый легкомысленный народ на свете — они же сами первые принялись смеяться над своим несчастьем.

Но дон Мигель вовсе не был расположен шутить и смеяться и, простившись со своими друзьями, снова направился к индейскому вождю. Последний еще раз повторил ему обещание, что пленники будут освобождены через неделю, если согласятся заплатить выкуп всего в тысячу пиастров. Затем вождь сказал асиендадо, что он может уехать, когда пожелает — индейцы против этого ровно ничего не имеют.

Дон Мигель не замедлил воспользоваться этим милостивым разрешением. Все общество, за исключением пленников, уселось на лошадей и, поместив дам в середину отряда, галопом умчалось по направлению к асиенде, радуясь, что им удалось так счастливо выпутаться из беды.

Вскоре лагерные огни остались уже давно позади. Генерал Ибаньес подъехал к своему другу и, нагнувшись, шепотом сказал ему:

— Дон Мигель, да разве команчи наши союзники? Если я не ошибаюсь, то сегодня вечером они оказали нам громадную услугу и очень помогли успеху нашего предприятия.

Эта мысль, подобная светлому лучу, уже не раз приходила в голову и асиендадо.

— Не знаю, — отвечал асиендадо, улыбаясь, — но, во всяком случае, милейший мой генерал, это очень ловкие враги.

Маленький отряд продолжал быстро продвигаться к асиенде, которая была уже недалеко и куда они надеялись прибыть еще до восхода солнца.

Глава ХХII

ВСТРЕЧА

— Однако, черт возьми! — говорил генерал Ибаньес. — Надо сознаться, что эти красные дьяволы оказали нам, сами того не подозревая, громадную услугу… Можно даже подумать, что они действовали так по строго обдуманному заранее плану. Этот Единорог — так, кажется, зовут их вождя — пресимпатичнейший малый, черт его возьми!.. Я даже не прочь был бы поближе с ним познакомиться, потому что, кто знает, что может случиться в будущем, и мне кажется, не мешает иметь другом такого умного малого, как этот краснокожий.

— Вы всегда шутите, генерал, когда же вы научитесь быть серьезным? — улыбаясь спросил его дон Мигель.

— Как же иначе, дружище! Мы ставим на карту свои головы в отчаянно рискованной игре, будем же, по крайней мере, хоть веселы. Если мы потерпим поражение, поверьте, у нас немало будет времени на то, чтобы предаваться печальным размышлениям о непрочности всего земного.

— Да, вы, пожалуй, и правы… Хотя так могут рассуждать лишь одни фаталисты, но я ровно ничего не имею возразить на ваши слова. Наоборот, я очень рад видеть вас в таком хорошем расположении духа, в особенности в такую минуту, когда мы собираемся играть последнюю партию.

— Я убежден, что далеко не все еще потеряно… У меня есть тайное предчувствие, что, напротив, все идет к лучшему… Мне кажется, что наш друг, Искатель Следов, если не главный виновник, то, во всяком случае, играл видную роль в этом приключении.

— Вы думаете? — живо спросил дон Мигель.

— Не только думаю, но даже уверен в этом. Вы не хуже меня знаете, мой друг, Indios bravos и знаете, какую непримиримую ненависть питают они к нам… Они ведут с нами вечную войну и вдруг, безо всякой видимой причины, превратились из волков в ягнят… Нет, этого не могло быть, и нужна какая-нибудь очень серьезная причина, чтобы заставить их действовать таким образом: за несколько минут невозможно отказаться от ненависти, продолжающейся целые столетия. Команчи — выбор пленников доказывает мне это — знают, какую играют здесь роль лица, которыми они овладели… Затем, чем объясните вы, что они соглашаются так легко выпустить их за прямо-таки ничтожный выкуп? Последнее, признаюсь вам, является загадкой даже и для меня.

— А между тем это нетрудно объяснить, — сказал из-за кустов насмешливый голос.

Мексиканцы вздрогнули и сразу остановили лошадей.

Из-за куста выскочил человек и неожиданно появился на тропинке, по которой проезжал маленький отряд охотников.

Последние, думая, что появление незнакомца есть результат измены со стороны команчей, схватились за оружие.

— Стойте! — крикнул им дон Мигель. — Этот человек один, дайте мне сначала с ним поговорить.

— Ола! — продолжал дон Мигель, обращаясь к незнакомцу, неподвижно стоявшему на тропинке, небрежно опершись на ружье. — Кто вы такой?

— Разве вы не узнали меня, дон Мигель? — отвечал незнакомец. — Или вы непременно хотите, чтобы я назвал вам свое имя?

— Искатель Следов! — вскричал дон Мигель.

— Он самый, — отозвался Валентин. — Черт возьми! Не скоро же вы узнаете своих друзей.

— Вы простите это нам, когда узнаете, что с нами случилось и почему именно мы так подозрительно отнеслись к вам.

— Pardieu! — смеясь проговорил Валентин, стараясь идти рядом с лошадьми. — Вы, может быть, думаете сообщить мне что-нибудь новенькое? Неужели вы и на самом деле не догадались, кем именно был нанесен этот удар?

— Что! — вскричал дон Мигель с удивлением. — Неужели это вы?

— А кто же другой, как не я? Неужели вы думаете, что испанцы такие друзья индейцев, что когда последние встречаются с ними в пустыне, они всегда относятся к ним так деликатно?

— Я в этом был уверен! — заметил генерал Ибаньес. — Я угадал это с первой же минуты!

— Боже мой, да ничего не может быть проще… Благодаря предательству Красного Кедра ваше положение сделалось прямо-таки невозможным, и я решил дать вам время устроить дела и для этого устранить на несколько дней препятствия, мешавшие исполнению ваших планов, и, как мне кажется, дело удалось вполне.

— Лучше ничего и придумать было нельзя! — вскричал генерал.

— О! — проговорил дон Мигель тоном упрека. — Зачем не сказали вы мне этого раньше?

— По очень простой причине, мой друг. Мне не хотелось, чтобы вы знали об этом и чтобы ваша совесть была чиста в этом деле.

— Но…

— Дайте же мне кончить… Если бы я раньше сообщил вам свой план, вы, наверное, воспротивились бы этому. Вы человек рыцарски честный, дон Мигель, и ни за что не согласились бы на это.

— Друг мой…

— Отвечайте мне сначала, что бы вы сделали, если бы я объяснил вам задуманный мною план?

— Но…

— Отвечайте откровенно, без уверток.

— Ну, я отказался бы.

— Я в этом был уверен. А почему вы отказались бы7 Потому что вы никогда не согласились бы нарушить священные обязанности гостеприимства и выдать врагов, которые гостили у вас в доме, хотя вы и знаете наверное, что люди эти, уезжая от вас, сочли бы своей обязанностью схватить вас. Мало того, даже сидя радом с вами, обедая за вашим столом, они следили за всеми вашими движениями… Разве это не так?

— Да, вы правы, но, тем не менее, я ни за что не позволил бы совершить в моем присутствии такую ужасную измену.

— Ага! Вы теперь и сами понимаете, что я поступил умно, не сказав вам ничего… Ваша честь не страдает, ваша совесть спокойна, и в то же время я самым простым способом избавил вас на несколько дней от ваших врагов.

— Это правда, однако…

— Что? Или вы, может быть, находите, что пленники имеют основание жаловаться на то, как с ними обошлись индейцы?

— Нисколько. Напротив, команчи, а в особенности Единорог, обращались с ними прекрасно.

— Тогда, значит, все к лучшему, и вы можете только радоваться этому неожиданному успеху моей затеи… Теперь вам остается только как можно скорее воспользоваться счастливой удачей.

— Я и сам думаю это сделать.

— Надо действовать сейчас.

— Тем лучше, все готово. Наши союзники предупреждены, и они ждут только сигнала от нас.

— Сигнал надо дать немедленно.

— Сначала я провожу только мою дочь до асиенды, потом вместе с моими друзьями пойду в Пасо, а генерал Ибаньес во главе второго отряда займет Санта-Фе.

— Дело задумано хорошо. А вы можете рассчитывать на тех людей, которые вас сопровождают?

— Да, все они или мои родственники, или мои друзья.

— Все лучше и лучше. Но будем обсуждать дальнейшее… Теперь мы как раз едем по дороге в Пасо и к вашей асиенде. Дайте вашим лошадям передохнуть несколько минут, а я тем временем сообщу вам свой план и думаю, что он вам понравится.

Маленький отряд остановился.

Всадники спрыгнули с лошадей и улеглись на траве.

Все знали, что дон Мигель составил заговор, и все принимали в нем более или менее деятельное участие.

Поэтому неожиданная остановка никого не удивила. Все были уверены, что время выступить открыто уже недалеко, и теперь предводитель хотел, по всей вероятности, сделать последние распоряжения, чтобы потом снять маску и провозгласить независимость Новой Мексики.

Приглашая своих единомышленников на охоту на диких лошадей, дон Мигель не скрыл от них измены Красного Кедра и вызванной этим необходимости нанести серьезный удар, если они не хотят, чтобы все безвозвратно погибло.

Валентин отвел асиендадо и генерала на такое расстояние, чтобы голоса их не были слышны на биваке. Здесь охотник покинул их на несколько минут для того, чтобы осмотреть окрестности, и только уже после этого вернулся к своим друзьям и вступил с ними в беседу.

— Кабальеро, — сказал он им, — что вы рассчитываете делать? Вы находитесь в таком положении, когда нельзя терять ни одной минуты… Каждая минута для вас теперь целое столетие… В состоянии ли вы сейчас же начать действовать?

— Да, — отвечали они.

— Вот что я вам предлагаю… Вы, дон Мигель, отправитесь отсюда прямо в Пасо. В полумиле от города вы встретите Курумиллу с двадцатью лучшими пограничными стрелками. Эти люди, на которых вы можете вполне рассчитывать, — канадские охотники и индейцы, преданные мне… Их, по-моему, совершенно достаточно для того, чтобы вам без боя овладеть Пасо, так как там весь гарнизон состоит из сорока солдат. Как вы находите этот проект?

— Я готов хоть сейчас же отправиться. Но моя дочь…

— Я позабочусь о ней. Оставьте здесь также и сына вашего дона Пабло, и я провожу их обоих на асиенду. Что касается остальных дам, то они могут ехать с вами прямо в город, где они и живут постоянно, — это, по-моему, не составит никакого неудобства.

— Да.

— Очень рад слышать это. Значит, теперь все решено?

— Да.

— Теперь потолкуем о вас, генерал. Я предупредил ваших сторонников. Они, разбившись на небольшие группы, человек по десять или по двадцать, стоят на всем протяжении дороги в Санта-Фе, и вам остается только забирать их с собой. Таким образом, вы очутитесь менее чем за три часа во главе отряда в пятьсот решительных и хорошо вооруженных человек.

— А знаете, что я вам скажу, дружище Валентин, — смеясь сказал генерал, — в вас есть материал, из которого можно выкроить командира повстанческого отряда, и я почти завидую вам!

— О! Вы ошибаетесь, генерал, потому что, уверяю вас, меня вовсе не интересуют политические вопросы.

— Я это знаю, друг мой. Вы свободный охотник пустыни и вас не могут интересовать вопросы, которые мы ставим целью своей жизни.

— Это правда, но я дружен с доном Мигелем и с его семьей, и наши дружеские отношения ничто не в силах изменить. Я дрожу от страха за него и его детей, как только подумаю о том, какие ему грозят опасности, и поэтому придумываю, каким бы образом помочь ему. Вот вам настоящая причина, почему я принимаю такое участие в этом деле.

— Вы могли бы мне этого и не говорить, друг мой, это совершенно бесполезно. Я слишком давно и слишком хорошо вас знаю, и мне и в голову не могло прийти заподозрить вас в чем-нибудь другом. Поэтому-то я и отношусь с таким доверием к вашим словам и, как видите, без всяких возражений соглашаюсь исполнить ваше предложение, — до такой степени я убежден в чистоте ваших намерений.

— Благодарю вас, дон Мигель, вы меня верно поняли. Ну, господа, на коней и в путь. Здесь мы должны расстаться. Вы, дон Мигель, поедете по тропинке направо, в Пасо, вы, генерал, по тропинке налево, в Санта-Фе, а я с доном Пабло и его сестрой поеду прямо на асиенду де-ла-Нориа.

— На коней! — твердым голосом скомандовал асиендадо. — Бог нам поможет! Мы идем за правое дело!

— Да, — добавил генерал, — потому что с этой минуты восстание началось.

Вслед за тем все трое возвратились к ожидавшим их друзьям.

Дон Мигель сказал несколько слов своей дочери и сыну, которые подошли к Валентину и, узнав его, обрадовались.

В одну минуту весь отряд уже сидел на лошадях.

— Жребий брошен! — сказал Валентин. — Помоги вам Господь!

— Вперед! — скомандовал дон Мигель.

— Вперед! — повторил генерал Ибаньес, поворачивая лошадь в противоположную сторону.

Валентин проводил взглядом удалявшихся друзей. Вскоре их черные силуэты слились с ночным мраком, а затем вдали затих и топот лошадиных копыт.

Валентин вздохнул и, поднимая к небу взор, прошептал:

— Бог поможет им, — а затем, обернувшись к молодым людям, сказал: — едем, дети мои.

И они тоже тронулись в путь.

В продолжение нескольких минут они ехали молча.

Валентин был слишком озабочен, чтобы разговаривать со своими спутниками, хотя донна Клара и дон Пабло, любопытство которых было возбуждено в высшей степени, сгорали от нетерпения узнать от него подробности.

Наконец молодая девушка, возле которой шагал охотник тем гимнастическим шагом, который давал ему возможность без особого труда поспевать за лошадью, нагнулась к нему и сказала кротким голосом:

— Друг мой, скажите нам, что случилось? Почему отец покинул нас, вместо того, чтобы вместе с нами ехать домой?

— Да, — добавил дон Пабло, — прощаясь с нами, он был сильно взволнован и говорил с нами против обыкновения сурово… Что это все значит? Почему не позволил отец мне ехать вместе с ними?

Валентин задумался, не зная, говорить им правду или нет.

— Умоляю вас, — продолжала Донна Клара, — скажите нам правду, не томите нас этой мучительной неизвестностью… Нас не испугает ничто, поверьте, мы сумеем перенести всякое несчастье, лишь бы только знать, в чем оно заключается.

— Зачем хотите вы заставить меня говорить об этом, дети мои? — грустно отвечал охотник. — Это не моя тайна, и я не имею права никому рассказывать ее… Если ваш отец не посвятил вас в свои планы, значит, он не мог этого сделать на основании известных ему серьезных причин… Не заставляйте же меня рассказывать вам о том, что вы не должны знать, и что только еще больше огорчит вас.

— Но я уже не ребенок, — вскричал дон Пабло с нетерпением, — и мне кажется, что отец не имеет никаких оснований относиться ко мне с таким недоверием!

— Не обвиняйте вашего отца, друг мой, — отвечал серьезно Валентин, — по всей вероятности, он и не мог поступить иначе.

— Валентин! Валентин! Вы не отделаетесь от меня так легко, как вы думаете! — вскричал молодой человек. — Именем нашей дружбы, я требую, чтобы вы сказали мне правду!..

— Молчите! — перебил его охотник. — Я слышу какой-то подозрительный шум вблизи нас.

Трое путешественников остановились и стали прислушиваться.

Кругом все было спокойно.

Асиенда де-ла-Нориа виднелась не дальше чем в пятистах шагах от того места, где находились в эту минуту охотник и дети асиендадо.

Ни дон Пабло, ни донна Клара ничего не слышали.

Валентин сделал им знак не трогаться с места, а сам приложил ухо к земле и стал слушать.

— Идите за мной, — сказал он, — здесь происходит что-то такое непонятное, и это меня очень беспокоит.

Молодые люди последовали за ним не колеблясь.

Не успели они сделать и нескольких шагов, как Валентин снова остановился.

— Ваше ружье заряжено? — резко спросил он дона Пабло.

— Да, — отвечал последний.

— Хорошо, очень возможно, что вам придется пустить его вдело.

Вдруг невдалеке раздался топот лошади, которая летела во весь опор.

— Будьте внимательны! — прошептал Валентин.

Между тем всадник быстро несся по направлению к путешественникам, и в ту минуту, когда он подъехал к ним, Валентин прыгнул, как пантера, схватил лошадь за повод и разом остановил ее.

— Кто вы такой и куда вы едете? — спросил он, прикладывая дуло пистолета к груди незнакомца.

— Слава Богу! — вскричал последний, не отвечая на заданный ему вопрос. — Может быть, мне еще и удастся вас спасти! Бегите! Бегите скорее!

— Отец Серафим! — с удивлением произнес Валентин, опуская пистолет. — Что случилось, скажите ради Бога!

— Бегите! Бегите! — вместо ответа повторил миссионер.

Глава XXIII

ПОХИЩЕНИЕ

Красный Кедр и брат Амбросио не потеряли ни одной минуты со времени своего последнего свидания и до того дня, когда дон Мигель отправился на большую охоту на диких лошадей.

Монах и скваттер как бы самой судьбой были предназначены для того, чтобы действовать вместе. Они с полуслова понимали один другого, и поэтому дела их шли прекрасно.

Брат Амбросио, алчные инстинкты которого достигли своего апогея после того, как он так ловко сумел украсть у бедного Хоакина тайну золотого прииска, очень скоро сформировал целый отряд из бандитов, в которых никогда не бывает недостатка на границе.

Через несколько дней он стоял уже во главе отряда в сто двадцать человек самых отчаянных авантюристов, на которых он считал вполне возможным положиться, потому что никто из них не знал истинной цели экспедиции, все они были уверены, что их наняли в разбойничью шайку, главным образом для охоты за скальпами.

Все эти люди, хорошо знавшие Красного Кедра по установившейся за ним репутации, сгорали от нетерпения поскорее отправиться в экспедицию — до такой степени они были уверены, что под руководством такого главаря предприятие их увенчается полным успехом.

И только два человека казались как будто не на своем месте в этом отряде, состоявшем из негодяев всех сортов, из которых наименее скомпрометированный имел по меньшей мере три или четыре убийства на совести. Эти два человека были канадские охотники Гарри и Дик, которые по известным уже нам причинам попали в одну шайку с самыми отъявленными бандитами.

Но справедливость требует сказать, что волонтеры отряда брата Амбросио все без исключения были испытанными охотниками, свыкшимися с жизнью в пустыне, знакомыми со всеми ее опасностями и нисколько не боявшимися предстоящего путешествия.

Брат Амбросио боялся, как бы его волонтеры не стали злоупотреблять мескалем и пульке, и поэтому заставил их расположиться лагерем на границе пустыни, на довольно большом расстоянии от Пасо-дель-Норте.

На стоянке авантюристы развлекались игрой, но не на деньги, потому что у них не было денег, а на волосы, которые они рассчитывали снять с индейцев, так как каждый скальп обещал им довольно крупную сумму в награду.

Брат Амбросио с того момента, как экспедиционный отряд был вполне сформирован, думал только об одном — как можно скорее отправиться в путь.

Но на его несчастье, Красный Кедр пропадал неизвестно где уже вторые сутки — все поиски его не привели ни к чему.

Наконец брату Амбросио посчастливилось встретить его в ту минуту, когда скваттер возвращался в свой хакаль.

— Что же это вы делаете? — спросил его монах.

— А вам какое дело, — грубо отвечал скваттер, — разве я обязан отдавать вам отчет в том, что я делаю?

— Этого я не требую, но так как теперь мы затеваем общее дело, мне кажется, что я имею право знать, где мне вас найти, когда вы мне нужны.

— Так что же? Я занимался своими делами, так же, как и вы, я думаю.

— Ну хорошо. Теперь вы, надеюсь, довольны?

— Очень доволен, — отвечал скваттер со зловещей улыбкой. — Вы скоро узнаете о том, куда я ездил и чем занимался.

— Тем лучше. Если вы довольны, я тоже доволен.

— Ага!

— Да, все готово к отъезду.

— Поедемте!

— Я только этого и жду.

— Если хотите, можно даже завтра.

— А не сегодня ночью?

— Вот, вот… Вы так же, как и я, не любите путешествовать днем, потому что не выносите солнечного жара? Но прежде чем отправиться в экспедицию, — продолжал скваттер, снова становясь серьезным, — нам нужно покончить здесь еще с одним делом.

— Что такое? — спросил брат Амбросио самым невинным тоном.

— Удивительно, как у вас коротка память… Смотрите, как бы она в один прекрасный день не сыграла с вами скверную штуку.

— Благодарю. Я постараюсь исправиться.

— Да, и чем скорее, тем лучше… Ну, а на этот раз я и сам напомню вам, в чем дело.

— Я буду вам за это очень благодарен.

— А донна Клара? Или вы, может быть, думаете, что мы оставим ее здесь?

— Гм! Значит, вы все еще думаете об этом?

— Больше чем когда-нибудь.

— Дело в том, что ее очень трудно похитить в настоящую минуту.

— Ба! Это почему?

— Во-первых, ее нет на асиенде.

— Эта причина весьма основательная.

— Не правда ли?

— Да, но ведь она куда-нибудь да уехала? — проговорил скваттер с насмешливым видом.

— Она с отцом на охоте на диких лошадей.

— Охота окончена, и охотники уже возвращаются домой.

— Вы, однако, хорошо знаете все, что здесь делается.

— Это мое занятие. Ну, а вы не раздумали еще помочь мне в этом деле?

— Да ведь это необходимо.

— Вот такие ответы я люблю… На асиенде, наверное, немного народу?

— Человек с десять, не больше.

— Все лучше и лучше. Выслушайте же меня: теперь четыре часа дня, мне нужно еще кое-где побывать… Отправляйтесь сейчас на асиенду, а я явлюсь туда сегодня вечером часов в девять, но не один — со мной будут двадцать храбрых молодцов… Вы отворите мне калитку в кораль, а затем все остальное я беру на себя.

— Разумеется, раз вы этого требуете… — вздыхая, проговорил брат Амбросио.

— Ну, вы, кажется, снова принимаетесь за старое? — угрожающим тоном проговорил скваттер, вставая.

— Нет, нет, это бесполезно! — вскричал монах. — Я вас буду ждать.

— Хорошо! Прощайте, вечером увидимся.

— Хорошо. Вечером.

С этими словами они расстались.

В девять часов вечера Красный Кедр был уже у калитки, которую ему отворил брат Амбросио, и скваттер проник на асиенду со своими троими сыновьями и отрядом бандитов.

Сонные пеоны, застигнутые врасплох, были связаны раньше, чем поняли, в чем дело.

— Теперь, — сказал Красный Кедр, — мы полные хозяева, и девушка может возвращаться, когда ей будет угодно.

— Нет! — возразил монах. — Дело далеко еще не кончено… Дон Мигель человек смелый, и, кроме того, с ним приедет немало народа… Он не позволит вам без сопротивления захватить его дочь и, наверное, будет защищаться.

— Дон Мигель не вернется, — ответил скваттер с язвительной улыбкой.

— Каким образом вы это узнали?

— Это вас не касается.

— Увидим.

Но бандиты забыли про отца Серафима.

Миссионер, разбуженный шумом в необычное время, не замедлил подняться, а затем из своего убежища слышал те немногие слова, которыми обменялись монах и скваттер. Этих немногих слов было для него совершенно достаточно, чтобы угадать, какое страшное преступление задумали они совершить.

Миссионер, повинуясь голосу сердца, осторожно пробрался в кораль, оседлал лошадь и, отворив потайную дверь, ключ от которой носил на себе, чтобы иметь возможность, не беспокоя никого, возвращаться и выходить из асиенды, когда этого требовали его обязанности священника, поскакал во весь опор в ту сторону, откуда, по его предположению, должны были прибыть охотники, возвращаясь на асиенду.

К несчастью, отец Серафим не мог совершить своего побега без того, чтобы опытное ухо скваттера и его бандитов, которые в это время опоражнивали погреб асиендадо, не обратило на это внимания.

— Проклятье! — вскричал Красный Кедр, подбегая с карабином в руке к одному из окон, которое он разбил ударом кулака. — Нас предали!

Бандиты толпой побежали в кораль, где были привязаны их лошади, и принялись седлать их.

В эту минуту мимо окна, у которого стоял скваттер, быстро промелькнула какая-то тень.

Красный Кедр прицелился и выстрелил.

Затем он нагнулся и стал смотреть из окна.

До него донесся сдавленный крик.

Но человек, в которого стрелял бандит, все еще продолжал скакать.

— Все равно, — прошептал скваттер, — у этой птички застряла дробь в крыле. Живей! Живей! Догоните его! Догоните его!

И все бандиты кинулись вдогонку за беглецом.

Отец Серафим упал без чувств на руки Валентина.

— Боже мой! — в отчаянии вскричал охотник. — Что такое с вами случилось?

Он осторожно донес миссионера до рва, окаймлявшего дорогу, и там положил его на землю.

У отца Серафима было ранено плечо, и кровь ручьем лила из раны.

Охотник с тревогой осмотрелся кругом.

В эту минуту послышался глухой шум, похожий на раскаты отдаленного грома.

— Дело-то оказывается серьезным, и нам остается только подороже продать свою жизнь, дон Пабло, — отрывисто сказал он.

— Будьте спокойны, даром не дадимся, — в тон ему отвечал молодой человек.

Донна Клара была бледна и буквально дрожала от страха и волнения.

— Едем, — сказал Валентин.

С этими словами он вскочил на лошадь миссионера, и трое беглецов помчались во весь опор.

Это бегство продолжалось с четверть часа.

Валентин остановился.

Он соскочил наземь, сделал знак молодым людям подождать его, лег на землю и ползком, как змея, стал пробираться по высокой траве, останавливаясь по временам осмотреться кругом и прислушаться внимательно к шуму пустыни.

Вдруг он кинулся к своим спутникам, схватил лошадей за поводья и быстро увлек их за холм, где они и притаились все трое.

В ту же минуту послышался сильный шум от топота лошадей, и штук двадцать черных силуэтов проскакали как смерч в десяти шагах от убежища, где скрывались беглецы.

Валентин с облегчением вздохнул.

— Пока надежда на спасение еще не потеряна, — прошептал он.

Он с тревогой выждал еще пять минут.

Преследователи все удалялись и удалялись, и вскоре лошадиный топот не стал уже слышен.

— На коней! — сказал Валентин.

Они снова сели на лошадей и поскакали, но не по направлению к асиенде, а по дороге в Пасо.

— Отдайте поводья! Отдайте поводья! — говорил охотник, — Еще! Еще! Мы совсем не двигаемся с места.

Вдруг послышалось громкое ржание и по ветру донеслось до беглецов.

— Мы пропали! — прошептал Валентин. — Они нас выследили.

Красный Кедр слишком хорошо и давно знал прерию, он скоро понял свою ошибку и теперь возвращался, вполне уверенный, что напал на след.

Тогда началась такая бешеная скачка, какую могут видеть одни только обитатели прерий.

Полудикие лошади бандитов как будто сочувствовали сидевшим на них свирепым всадникам и, перескакивая через пропасти, летели с быстротой призрачного скакуна из немецкой баллады.

Иногда всадник скатывался вместе со своей лошадью с вершины утеса и падал в пропасть, издавая болезненный крик, но спутники его проносились над его телом, как бы увлекаемые вихрем, и отвечая гневным «ура» на этот крик агонии, последний и мрачный призыв брата.

Такая бешеная скачка продолжалась уже целых два часа и все это время беглецы все еще сохраняли то же расстояние между собой и преследователями. Их покрытые пеной лошади, изнемогая от усталости, тяжело храпели, и из ноздрей у них валил густой пар.

— Все кончено! — сказал вдруг охотник. — Спасайтесь! Я останусь здесь, а вы скачите дальше!.. Я думаю, мне удастся продержаться минут десять, и вы будете спасены!.. Раньше-то они уж наверняка меня не убьют!..

— Нет, — возразил ему дон Пабло, — мы спасемся или погибнем вместе.

— Да, — подтвердила и молодая девушка.

Валентин пожал плечами.

— Вы просто сумасшедший, — сказал он.

Вдруг он вздрогнул. Преследователи быстро приближались.

— Послушайте, — сказал он, — сдайтесь им оба вместе. Меня они не станут преследовать, потому что я им вовсе не нужен… Клянусь вам, если только я останусь жив, я непременно освобожу вас, куда бы они вас ни спрятали.

Дон Пабло, не возражая ни слова, соскочил на землю.

Валентин вскочил на его лошадь.

— Надейтесь, — громким голосом крикнул он им и исчез вдали.

Оставшись один с сестрой, дон Пабло велел ей сойти с лошади, посадил ее на землю под деревом и стал перед ней с пистолетами в обеих руках.

Ему пришлось недолго ждать.

Не более чем через минуту его уже окружили бандиты.

— Сдавайтесь! — крикнул Красный Кедр, с трудом переводя дух.

Дон Пабло презрительно улыбнулся.

— Вот мой ответ, — сказал он. И двумя выстрелами из пистолетов он свалил двух бандитов.

Затем он бросил на землю разряженные пистолеты и, скрестив руки на груди, сказал:

— Теперь делайте, что хотите, я отомстил!

Красный Кедр привскочил от ярости.

— Убейте эту собаку! — крикнул он.

Шоу кинулся к молодому человеку, обвил его своими сильными руками и на ухо шепотом сказал ему:

— Не сопротивляйтесь… Падайте на землю и притворитесь мертвым.

Дон Пабло машинально последовал его совету.

— Готово, — сказал Шоу. — Бедняжка, недолго он пожил на свете.

С этими словами он снова заткнул нож за пояс, взял мнимый труп за плечи и оттащил его в ров.

Донна Клара при виде тела своего брата, которого она считала убитым, отчаянно вскрикнула и лишилась чувств.

Красный Кедр перекинул девушку поперек своего седла, и весь отряд снова пустился вскачь и скоро исчез во мраке.

Дон Пабло медленно приподнялся и кинул грустный взор в ту сторону, где исчезла кавалькада.

— Бедная сестра!.. — прошептал он.

Тут он заметил возле себя лошадь.

— Один только Валентин может ее спасти, — сказал он.

Он вскочил на лошадь и направился к Пасо. Дорогой ему невольно приходил в голову вопрос: почему сын скваттера отнесся к нему так милостиво и не убил его?

В нескольких шагах от поселения он увидел двух человек, стоявших на дороге и оживленно разговаривавших.

Незнакомцы, завидев всадника, поспешили к нему навстречу. Когда они подошли поближе, молодой человек вскрикнул от радости.

Ему навстречу шли Валентин и Курумилла.

Глава XXIV

ВОССТАНИЕ

Дон Мигель Сарате быстро доехал до Пасо. Через час после того, как он расстался с Валентином, вдали уже показались огни в домах поселения.

Величайшая тишина царила в окрестностях, и только изредка слышались лай собак да отрывистое мяуканье диких кошек, доносившиеся из леса. Шагов за сто до города перед маленьким отрядом вдруг появился человек.

— Кто идет? — крикнул он.

— Mejico у y independencia![75] — отвечал асиендадо.

— Que gente?[76] — продолжал незнакомец.

— Дон Мигель Сарате.

В ту же минуту человек двадцать, скрывавшиеся до тех пор в кустах, выскочили из своего убежища и, вскинув карабины на плечи, подошли к всадникам.

Это были охотники под командой Курумиллы, который по приказанию Валентина ждал асиендадо и его отряд, чтобы присоединиться к ним.

— Ну что? — спросил дом Мигель индейского вождя. — Что нового?

Курумилла покачал головой.

— Ничего, — сказал он.

— Значит, мы можем идти туда?

— Да.

— Что с вами, вождь? Или вы, может быть, открыли что-нибудь подозрительное?

— Нет, а между тем я предчувствую измену.

— Откуда?

— Этого я пока сам не знаю… Кругом, по-видимому, все спокойно, а между тем тут не все так, как бывает обыкновенно. Посмотрите, теперь не больше десяти часов… Обыкновенно в это время все таверны полны народу, в харчевнях гуляки пьют и играют, а на улицах толпы гуляющих… Сегодня же ничего… Все закрыто, город точно вымер… Эта тишина мне подозрительна… Я боюсь, потому что слышу эту тишину! Берегитесь!

Результат наблюдений Курумиллы заставил призадуматься и дона Мигеля.

Асиендадо давно уже знал вождя и не раз имел случай видеть, как спокойно относился индеец ко всякого рода опасностям и как хладнокровно смотрел он в глаза смерти. Поэтому, если такой человек говорил, что его что-нибудь пугает, на его слова, во всяком случае, следовало обратить серьезное внимание.

Асиендадо остановил отряд, собрал всех своих друзей и стал советоваться с ними. Все были того мнения, что прежде, чем идти дальше, нужно послать вперед в качестве разведчика ловкого человека, который обошел бы весь город и самолично убедился бы, насколько основательны опасения индейского вождя.

Один из охотников сейчас же изъявил желание идти на разведку.

Заговорщики спрятались в кустах, росших по обе стороны дороги, и стали ждать возвращения посланного.

Последний был мулат по имени Симон Муньес, которому индейцы дали прозвище Собачья Голова вследствие поразительного сходства его с этим животным. Прозвище это так и осталось за охотником, который волей-неволей должен был принять его.

Он был небольшого роста, коренастый и обладал необыкновенной силой.

Здесь нужно прежде всего заметить, что Собачья Голова был лазутчиком Красного Кедра, к охотникам же он пришел только затем, чтобы их предать.

Простившись с заговорщиками, он, посвистывая, смело пошел к городу. Не успел он пройти и десяти шагов по первой улице, как открылась одна из дверей, и показался человек.

Человек этот сделал шаг вперед и, обращаясь к охотнику, сказал ему:

— Однако вы поздненько посвистываете, приятель.

— Я свищу затем, чтобы разбудить спящих, — ответил мулат.

— Войдите, — сказал человек.

Собачья Голова вошел следом за ним и затворил за собой дверь.

В этом доме он пробыл около получаса, а затем, выйдя, большими шагами направился обратно туда, где сидели в засаде заговорщики.

Красный Кедр, мечтавший во что бы то ни стало отомстить дону Мигелю Сарате, разузнал через брата Амбросио новый план заговорщиков и, не теряя времени, принял все необходимые меры. Он так хорошо сумел все устроить, что хотя губернатор и уголовный судья и попали в плен, тем не менее дон Мигель должен был погибнуть в борьбе, которую он готовился начать.

Брат Амбросио, независимо от всех своих качеств, отличался еще способностью мастерски подслушивать у дверей. Несмотря на недоверчивое отношение к нему асиендадо — в этом виноват был главным образом Валентин — он все-таки ухитрился подслушать разговор дона Мигеля с генералом Ибаньесом. Затем все это от слова до слова он передал Красному Кедру, который, по своему обыкновению, сделал вид, что не придает этому никакого значения, а на самом деле был очень рад, что ему представляется случай разрушить заговор.

Собачья Голова вернулся к заговорщикам не более чем через час.

— Ну что? — спросил его дон Мигель.

— Все спокойно, — ответил мулат. — Жители разошлись по своим домам, все спят.

— Вы ничего подозрительного не заметили?

— Я прошел по всему городу из конца в конец и ровно ничего не видел.

— Значит, мы можем ехать?

— Вам не грозит никакая опасность: это будет простой прогулкой.

Услышав такой ответ, заговорщики приободрились.

Все решили, что Курумилла и сам не знает, чего боится, и сейчас же было отдано приказание трогаться вперед.

А между тем уверения Собачьей Головы не только не рассеяли подозрений индейского вождя, но, наоборот, еще более увеличили их. Но, так как все были против него, индеец не стал возражать и только пошел рядом с охотником, решившись не спускать с него глаз дорогой.

План заговорщиков составлен был очень просто: идти прямо к ратуше, овладеть ею и провозгласить временное правительство.

Проще этого и в самом деле ничего нельзя было придумать.

Дон Мигель во главе своего маленького отряда беспрепятственно вступил в Пасо.

Заговорщики шли по городу, держа ружья наготове, насторожив глаза и уши, готовые стрелять при первой тревоге.

Но на улицах не видно было ни души.

Город был что-то слишком спокоен, как заметил еще раньше Курумилла. Это необыкновенное спокойствие было предвестником близкой бури.

Дон Мигель в душе тоже испытывал невольный страх, которого он не мог пересилить.

В глазах европейца дон Мигель Сарате мог быть назван жалким заговорщиком, действовавшим очертя голову, а не по строго обдуманному плану. С точки зрения европейца, это так именно и должно было казаться. Но в такой стране, как Мексика, где пронунсиаментос[77] устраиваются только потому, что тот или другой полковник хочет сделаться генералом или лейтенант — капитаном, относятся к этому не так строго, а асиендадо, напротив, дал доказательства такта, осторожности и таланта, так как в течение нескольких лет, пока он готовился привести в исполнение заговор, ему пришлось напасть только на одного предателя.

Кроме того, теперь и отступать было уже слишком поздно… Предупрежденное правительство знало о существовании заговора и приняло известные предосторожности, поэтому нужно было идти вперед во что бы то ни стало, хотя бы за это пришлось поплатиться потом даже жизнью. Все это не могло не прийти в голову дону Мигелю, все это он тщательно обсудил и только уже после того, как у него было отнята всякая надежда на отступление, решился он подать сигнал к началу восстания.

Что лучше? Пасть храбро с оружием в руках, защищая правое дело, или, не попытав счастья, ждать, пока тебя арестуют?

Дон Мигель жертвовал своей жизнью, большего от него никто и требовать не мог.

Между тем заговорщики все продвигались вперед. Они почти уже достигли центра города и находились в маленькой, грязной и узкой улице, так называемой калле-де-Сан-Исидро, примыкавшей к пласа-Майор, как вдруг улица сразу осветилась. Во всех окнах по обе стороны улицы появились факелы, и при свете их дон Мигель увидел, что оба конца улицы, где они находились, заняты сильными отрядами кавалерии.

— Измена! — послышалось в рядах заговорщиков.

Курумилла подскочил к Собачьей Голове и всадил ему нож между плеч.

Мулат, как пораженный громом, повалился на землю, даже ни разу не вскрикнув.

Дон Мигель с первого взгляда ясно понял свое положение: как он сам, так и его отряд погибли.

— Будем драться до последней капли крови! — сказал он.

— До последней капли крови! — повторили за ним заговорщики.

Курумилла одним ударом приклада выбил дверь соседнего дома и кинулся внутрь. Заговорщики последовали за ним.

Через минуту они все уже были на крыше: в Мексике все дома имеют плоские крыши в виде террасы.

Благодаря находчивости индейского вождя заговорщики овладели импровизированной крепостью, с высоты которой они долго могли защищаться и дорого продать свою жизнь. С каждой стороны улицы к дому подходили отряды солдат, которые заняли также крыши соседних домов.

Еще несколько минут, и должна была начаться кровавая битва, как вдруг генерал, командовавший отрядами солдат, приказал им остановиться и один направился к дому, на крыше которого собрались заговорщики.

Дон Мигель тоже приказал опустить ружья своим товарищам, видимо, собиравшимся стрелять в неприятельского генерала.

— Не стреляйте! — сказал он им и, повернувшись к генералу, крикнул ему: — Что вам угодно?

— Я хочу сделать вам предложение.

— Говорите!

Генерал приблизился еще на несколько шагов для того, чтобы те, к кому он обращался, слышали каждое его слово.

— Я обещаю вам жизнь и свободу, если вы согласитесь выдать вашего главаря, — объявил генерал.

— Ни за что! — отвечали в один голос все заговорщики.

— Отвечать ему должен я, — возразил дон Мигель и затем, обращаясь к генералу, спросил его: — А чем вы можете поручиться мне, что условия ваши будут честно исполнены?

— Моим честным словом солдата, — отвечал генерал.

— Я согласен, — продолжал дон Мигель. — Все находящиеся здесь со мной люди покинут город один за другим.

— Нет, мы не хотим, — вскричали заговорщики, размахивая оружием, — лучше смерть!

— Смирно! — крикнул асиендадо громким голосом. — Здесь только я один имею право приказывать!.. Я ваш вождь, и вы должны меня слушаться. Жизнь таких честных, как вы, людей не может быть бесполезно принесена в жертву. Уезжайте, я этого хочу… Я вам приказываю. Наконец, я прошу вас, — добавил он со слезами в голосе. — Кто знает, может быть, обстоятельства еще переменятся и вы добьетесь еще своего?..

Заговорщики грустно опустили головы.

— Ну что же? — спросил генерал.

— Мои друзья согласны, я останусь здесь один и сойду последний. Если вы не сдержите слова, я застрелюсь.

— Повторяю вам, что я даю мое честное слово, — отвечал генерал.

Заговорщики один за другим подходили к дону Мигелю поцеловать его на прощанье, а затем они вышли на улицу и беспрепятственно удалились — солдаты их как будто не замечали.

Так окончилось неудавшееся возмущение в этой стране, где заговоры и революции считаются, так сказать, в порядке вещей. Победители по возможности щадят побежденного по л простой причине, что завтра же они могут оказаться дом под одним и тем же знаменем, сражаясь за общее дело.

Курумилла ушел последним.

— Для вас не все еще потеряно, — сказал он дону Мигелю. — Кутонепи спасет вас, отец.

Асиендадо печально покачал головой.

— Вождь, — сказал он взволнованным голосом, — я поручаю мою дочь Валентину, отцу Серафиму и вам. Берегите ее — у бедняжки скоро не будет отца!

Курумилла молча поцеловал дона Мигеля и ушел.

Скоро и он исчез в толпе.

Генерал честно сдержал свое слово.

Дон Мигель бросил свое оружие и спустился вниз.

— Я ваш пленник, — сказал он.

Генерал поклонился и сделал ему знак сесть на лошадь, подведенную одним из солдат.

— Куда же мы теперь отправимся? — спросил асиендадо.

— В Санта-Фе, — отвечал генерал, где вас будут судить вместе с генералом Ибаньесом, который, по всей вероятности, тоже будет скоро арестован.

— О! — прошептал дон Мигель грустным голосом. — Кто же нас предал?

— Все тот же Красный Кедр, — отвечал генерал.

Асиендадо опустил голову на грудь и замолчал.

Через четверть часа пленник выезжал уже из Пасо-дель-Норте под конвоем отряда драгун.

Когда последний солдат исчез за поворотом дороги три человека вышли из-за кустов, где они скрывались, и поднялись, как три призрака, среди пустынной равнины.

— Боже мой! Боже мой! — закричал дон Пабло отчаянным голосом. — Мой отец!.. Моя Сестра!.. Кто поможет мне спасти их?!

— Я! — сказал Валентин серьезно, кладя ему руку на плечо. — Разве я не Искатель Следов!..

Часть вторая

КРЕПОСТЬ САНТА-ФЕ

Глава I

РАНЧО КОЙОТА

Через месяц после событий, описанных нами в первой части этого рассказа, между тремя и четырьмя часами вечера двое всадников, старательно закутанные в плащи, на прекрасных лошадях въехали в город Санта-Фе.

Санта-Фе, столица Новой Мексики, красивый город, расположенный среди живописной и плодородной равнины.

Город этот раскинулся по берегу небольшой речки, которая в этом месте делает большую дугу. Город со всех сторон обнесен крепкими стенами, и, кроме того, в конце каждой улицы устроен палисад из вбитых в землю кольев. Дома, как и в большинстве городов испанской Америки, где очень часто бывают землетрясения, почти все одноэтажные, с плоской крышей, плотно утрамбованной землей, так называемой асотеей. Эти плоские земляные крыши являются вполне надежной защитой от непогоды в этой благословенной стране, где небо почти постоянно безоблачно.

Во время кастильского владычества Санта-Фе имел некоторое значение благодаря своему стратегическому положению, которое давало ему возможность довольно легко отбивать нападения индейцев. Но со времени освобождения Мексики от испанского владычества этот город, как и все вообще остальные важные стратегические пункты этой несчастной страны, навсегда утратил свое славное прошлое и, несмотря на плодородие почвы и великолепный климат, начал постепенно клониться к упадку, и в недалеком будущем должен будет превратиться в опустевшие развалины.

Одним словом, этот город, насчитывавший пятьдесят лет тому назад десять тысяч жителей, в настоящее время не имеет даже и трех тысяч горожан, прозябающих в ужасной бедности и гибнущих жертвами изнурительной лихорадки.

Но вот несколько недель тому назад Санта-Фе, как бы по волшебству, вышел из своей обычной летаргии, и на пустынных доселе улицах царило далеко не обычное оживление. Городское население, вообще равнодушно относящееся ко всему на свете, вдруг как бы переродилось и зажило совершенно новой жизнью.

Это оживление было вызвано тем, что несколько недель тому назад в городе произошло важное событие.

Дело в том, что в Санта-Фе были переведены двое главных вожаков неудавшегося заговора — дон Мигель Сарате и генерал Ибаньес.

Мексиканцы, у которых представители закона и власти вообще не очень-то торопятся с решением судейских дел, проявляют необыкновенную деятельность при обнаружении всякого заговора.

Дон Мигель и генерал недолго пробыли в тюрьме в ожидании суда. Собранный на скорую руку военный суд под председательством губернатора единогласно приговорил заговорщиков к расстрелу.

Асиендадо, благодаря своему имени, общественному положению и в особенности благодаря своему богатству, имел очень много сторонников во всех слоях общества.

Объявление приговора военного суда было выслушано в глубоком молчании, которое почти тотчас же перешло в сильную ярость, которую особенно проявляли богатые землевладельцы и индейцы Новой Мексики.

Брожение умов замечалось во всей стране, и губернатор, прекрасно сознававший свое бессилие рассеять надвигавшуюся грозу и, видимо, жалевший, что дело зашло так далеко, медлил с приведением в исполнение приговора и старался оттянуть дело до прибытия отряда драгун, присылки которых он требовал от правительства, потому что только одни войска и могли заставить народ покориться силе закона. Осужденные, которых губернатор до сих пор еще не осмелился перевести в ратушу, все еще временно содержались в тюрьме.

Двое всадников, о которых мы говорили, проехали не останавливаясь по улицам пустынного города и направились к невзрачному ранчо, выстроенному на берегу реки на противоположном конце города.

— Ну, — проговорил один из всадников, обращаясь к своему спутнику, — не правду ли я говорил?.. Теперь вы и сами видите, что весь город спит и за нами некому следить. Мы приехали как раз вовремя.

— Ба! — отвечал другой грубо. — Вы так думаете? В городе всегда попадается человек, который увидит то, что не следует, и по-своему перетолкует это.

— Очень возможно! — пробормотал первый, презрительно пожимая плечами. — Но, во всяком случае, меня это столько же интересует, как хромая лошадь.

— А я? — возразил с живостью другой. — Неужели вы думаете, что мне не все равно, что скажут или что подумают о нас? Погодите, ведь это, кажется, ранчо Андреса Гарота?.. Право, если я не ошибаюсь, эта жалкая лачужка должна быть непременно его ранчо.

— Да, да! Это его ранчо, и нам как раз сюда и надо… Если только этот дурак не забыл, что я назначил ему здесь свидание… Подождите одну минутку, сеньор падре, я подам ему условленный сигнал.

— Совершенно напрасно, Красный Кедр. Вы отлично знаете, что я всегда к услугам вашей милости, как только вам понадобится отдать мне какое-нибудь приказание, — отвечал насмешливый голос изнутри ранчо.

Вслед за тем отворилась дверь и показалась высокая фигура и умное насмешливое лицо Андреса Гарота.

— Ave Maria Purssima![78] — проговорили путешественники, соскакивая с лошадей и входя в ранчо.

— Sin Pesado concebida![79] — отвечал Андреc, беря лошадей за повод и отводя их в крраль, где он их расседлал и бросил им вязанку альфальфы[80].

Приехавшие в Санта-Фе всадники были Красный Кедр и брат Амбросио.

Изнемогая от усталости, так как им пришлось совершить длинный переезд, путешественники опустились на стоявшие у стены бутаки и, обтерев покрытые потом лбы, принялись вертеть сигаретки из маисовой соломы.

Помещение, где они находились, не имело в себе ничего привлекательного: это была довольно большая комната с двумя окнами, снабженными толстыми железными решетками; сквозь грязные окна едва проникал снаружи тусклый свет и придавал всей обстановке мрачный вид; на голых закопченных стенах кое-где были развешаны грубо раскрашенные картинки из священного писания.

Мебель состояла из трех или четырех колченогих столов, стольких же скамеек и нескольких бутак, потрескавшаяся и дырявая кожа которых указывала на их многолетнюю службу.

Пол был когда-то гладким земляным, но, благодаря грязи, приносимой с собой на ногах посетителями, он давным-давно утратил свой первоначальный вид.

Крепко запертая дверь вела в соседнюю комнату, где спал ранчеро; прямо напротив первой находилась другая дверь, через которую не замедлил появиться Андреc, как только покончил с уборкой лошадей.

— Я не ждал вас так рано, — сказал он, входя. — Ну, да все равно, милости просим. Что новенького?

— Честное слово, я ровно ничего не знаю, кроме того дела, из-за которого мы приехали сюда, и мне кажется, что это такое серьезное дело, что нам следует заняться исключительно им одним, — отвечал Красный Кедр.

— Caspita! Как, однако, вы спешите, compadre! — вскричал Андреc. — Но я надеюсь, что прежде чем начать разговор о серьезных делах, вы не откажетесь выпить чего-нибудь… У меня есть глоток мескаля, или же вы, может быть, предпочитаете пульке для прояснения мыслей… А?..

— Я совершенно согласен с вами, — перебил его брат Амбросио, — на дворе адская жара, и у меня язык совсем присох к небу от этой проклятой пыли.

— Cuerpo de Dios![81] — сказал Андреc, отправляясь разыскивать бутылку, которую он и поставил на стол перед своими гостями. — Обратите внимание, сеньор падре, эта штука очень крепкая, от нее можно даже умереть, карай!

— В таком случае, давай мне поскорей этого лекарства, болтун, — проговорил монах, протягивая стакан.

Все трое залпом опорожнили по полному стакану мескаля, а затем Красный Кедр, поставив свой стакан на стол, сказал:

— Ну, а теперь можно и потолковать… Хотите?..

— Как вам будет угодно, сеньоры, — отвечал Андреc, — но если вы желаете сыграть сначала в монте, имейте в виду, что у меня всегда найдутся карты для вас.

— После, сеньор Андреc, после… Всему свое время… Сначала займемся делом и сведем счеты, — рассудительно заметил брат Амбросио.

Андреc Гарот покорно наклонил голову в знак согласия и снова спрятал в карман колоду карт, которую он уже хотел было предложить своим гостям. Затем собеседники уселись поудобнее, и Красный Кедр, бросив вокруг себя подозрительный взгляд, заговорил первым.

— Мне незачем повторять вам, кабальеро, — начал он, — почему именно в ту самую минуту, когда мы совсем уже было собрались отправляться в земли апачей, нам пришлось отказаться от этого, благодаря внезапному бегству почти всех гамбусинос. Положение наше в то время было, признаюсь, критическим, тем более, что похищение донны Клары заставляло нас соблюдать всевозможные предосторожности.

— Совершенно верно, — подтвердил с убеждением Андреc Гарот.

— И хотя нам и покровительствуют втайне известные влиятельные личности, но тем не менее мы должны, насколько возможно, держаться в тени, — продолжал Красный Кедр. — Я старался прежде всего устроить самые безотлагательные дела. Сначала я поместил девушку в надежное место, а затем стал подыскивать новых спутников вместо тех, которые покинули нас так неожиданно.

— И что же? — спросили его собеседники.

— В настоящее время, — продолжал невозмутимо Красный Кедр, — ввиду того, что калифорнийские россыпи поглотили все рабочие руки, конечно, не легко было набрать сотню таких людей, как нам нужно, тем более, что на пути нам придется иметь дело с Indios bravos, с которыми мы в ссоре. Я, конечно, и не думал набирать новичков, которые при первом же столкновении с дикими апачами или команчами разбегутся от страха и покинут нас среди прерий. Мне нужны люди решительные, которых ничем не испугаешь и которые, изъявив согласие принять участие в нашем предприятии, в состоянии были бы довести дело до конца… Я целый месяц разъезжал по прежним пограничным фортам и с помощью дьявола, который очень-таки помогал мне в этом деле, оно мне отлично удалось. Теперь зло уже исправлено — отряд набран.

— Надеюсь, Красный Кедр, — спросил брат Амбросио, — что вы ни слова не говорили своим людям о золотых россыпях?

— Что вы меня, дураком, что ли, считаете? Нет, я не говорил им этого, падре, — отвечал отрывисто скваттер, — нет! Нет! У нас есть целая тысяча причин на то, чтобы быть осторожными и держать язык за зубами… Я вовсе не желаю отдавать свои богатства в руки правительства… Малейшая неосторожность с нашей стороны может погубить все дело… Теперь все помешались на приисках и россыпях, и Европа целыми толпами отправляет к нам тощих и голодных негодяев, жаждущих раздобреть на наш счет.

— Совершенно верное замечание, — согласился с ним Андреc.

— Нет! Можете положиться на меня, я собрал великолепную компанию из мошенников, какие когда-либо принимали участие в экспедициях… Все эти молодцы — висельники на подбор, разорившиеся в пух и прах и жаждущие крови и пороха, на них можно вполне рассчитывать, но с тем, конечно, условием, чтобы не давать им указаний, пользуясь которыми они могли бы и сами найти местность, куда мы предполагаем их вести. Иначе, это я так же хорошо знаю, как и вы, они бросят нас без зазрения совести или, чего доброго, еще убьют нас, чтобы легче завладеть нашими огромными богатствами.

— В этом не только нет никакого сомнения, но, наверное, все дело так и было бы, — отвечал брат Амбросио. — Я вполне согласен с вами, Красный Кедр… Ну, а теперь скажите мне, что вы намерены делать?

— Нам нельзя терять ни минуты, — отвечал скваттер. — Сегодня вечером или же самое позднее завтра утром мы должны тронуться в путь. Кто знает, может быть, кто-нибудь из европейских бродяг и открыл уже нашу жилу… Эти негодяи точно чутьем умеют отыскивать золото.

Брат Амбросио бросил подозрительный взгляд на своего сообщника.

— Гм! — пробормотал он. — Это было бы очень печально, потому что до сих пор дела наши шли хорошо.

— Но ведь я высказываю только свои предположения и ничего больше, — поспешил ответить Красный Кедр.

— Видите ли в чем дело, Красный Кедр, — сказал монах, — вы сами сейчас говорили, насколько затруднительно наше положение и какие бесчисленные препятствия нам придется преодолеть, чтобы достичь нашей цели. К чему же еще больше затруднять наше тяжелое положение и самим создавать себе новых врагов?

— Я не понимаю вас, сеньор падре, будьте добры сказать мне, в чем дело.

— Я говорю о похищенной нами девушке.

— А! — проворчал сквозь зубы Красный Кедр, — так вот что стесняет вас, товарищ!.. Жаль, но я ничего не могу сказать в ответ на ваш вопрос. Если я нашел нужным похитить эту женщину, значит, на это у меня имелись серьезные причины. Причины эти существуют и в настоящее время, вот все, что я могу сказать вам. Если подобное объяснение удовлетворяет вас, тем лучше, если же нет, тем хуже для вас, вот и ответ на ваш вопрос, другого вы не получите.

— Но однако… Мне кажется, что наши взаимные отношения…

— Что общего может иметь похищение донны Клары с открытием золотоносных россыпей в земле апачей? Вы, знаете ли, совсем сошли с ума, брат Амбросио. Мескаль бросился вам в голову.

— Но… — продолжал настаивать монах.

— Прекратим лучше этот разговор, — сердитым тоном отвечал Красный Кедр, стукнув по столу кулаком. — Не хочу больше слышать об этом.

В эту минуту два сильных удара послышались в дверь, крепко запертую на засов.

Трое негодяев вздрогнули от неожиданности.

— Отворять или нет? — спросил Андреc.

— Отворяй, — отвечал брат Амбросио, — промедление или отказ могут вызвать подозрение, мы должны все предвидеть и ко всему быть готовыми.

Красный Кедр изъявил свое согласие наклоном головы, и ранчеро неохотно направился к двери, в которую тем временем с улицы продолжали так сильно стучать, как будто хотели выломать дверь.

Глава II

КУЧИЛЛАДА[82]

Дверь отворилась, и в комнату вошли два человека. Один из них был Курумилла.

Лица второго не было видно, так как он вошел в комнату, плотно закутавшись в широкий плащ и надвинув шляпу по самые глаза. Он первый переступил через порог и сделал индейскому вождю знак следовать за собой.

Впрочем, судя по костюму, можно было сказать с уверенностью, что незнакомец — мексиканец.

— Добрый вечер! — проговорил он, поднося руку к шляпе, но не снимая ее.

— Да пошлет вам Бог удачу! — отвечал ранчеро. — Что угодно вашей милости?

— Бутылку мескаля, — ответил незнакомец.

Вновь прибывшие заняли место за столом, стоявшим в самом дальнем углу комнаты, куда едва доходил дневной свет.

Когда ранчеро подал бутылку мескаля, они налили себе по стакану и выпили. Затем мексиканец, опершись на руку, казалось, погрузился в глубокое раздумье, не обращая ни малейшего внимания на находившихся в комнате людей.

Курумилла тоже молча сидел на своем месте, скрестив на груди руки и полузакрыв глаза.

Неожиданное прибытие индейца и таинственного незнакомца заставило умолкнуть находившихся ранее в ранчо посетителей, которые с угрюмыми лицами ждали, что будет дальше: они были уверены, что новые посетители — их заклятые враги.

Наконец Красный Кедр, который вообще не отличался терпением, желая знать, чего ему держаться, встал со своего места, налил свой стакан до краев и с той изысканной вежливостью, которой так заслуженно славятся мексиканцы, обращаясь к незнакомцам, сказал:

— Сеньоры кабальеро, имею честь пить за ваше здоровье.

Курумилла все так же продолжал сидеть за столом, как мраморная статуя, его же спутник медленно поднял голову, с минуту пристально смотрел на скваттера, а затем ответил ему твердым и надменным тоном:

— Это совершенно напрасно, сеньор, потому что я не стану пить за ваше здоровье… То же самое я ответил бы и вашим друзьям, — прибавил он, делая ударение на последних словах.

Брат Амбросио вскочил со скамейки с искаженным от ярости лицом.

— Что это значит? — вскричал он вызывающим тоном. — Вы, кажется, имеете намерение оскорбить меня?

— Есть люди, которых нельзя ничем оскорбить, — ответил презрительно незнакомец. — А затем зарубите себе хорошенько на носу, сеньор падре, если только вы имеете право называть себя так, что я не желаю иметь с вами никакого дела.

— А почему, позвольте вас спросить?

— Потому что это мне не нравится, вот и все… Ну а теперь, господа, забудьте, пожалуйста, обо мне и продолжайте свою интересную беседу. Перед нашим приходом вы толковали, если не ошибаюсь, о новых сборах в экспедицию, а потом, в то время пока мы ждали у дверей, здесь говорилось о девушке, которую похитил вместе с вами ваш достойный друг, или сообщник. Не церемоньтесь, пожалуйста, со мной, я, напротив, буду очень рад узнать, что вы намерены сделать с несчастной девушкой.

Никакое перо не в силах описать чувств удивления и ужаса, охвативших трех сообщников, когда им так неожиданно заявили, что их планы известны другому. Они были уверены, что им ловко удалось сохранить в тайне все свои проекты, и вдруг оказывается, что все их самые сокровенные деяния обнаружены человеком, которого они не знали, но который, видимо, отлично знал их и, следовательно, мог быть только их врагом. Все это так сильно испугало бандитов, что в первую минуту им показалось, что перед ними не человек, а сам черт. В страхе мексиканцы осенили себя крестным знамением, а североамериканец испустил глухой крик бешенства.

Но Красный Кедр и брат Амбросио слишком погрязли в пороках и, когда прошел первый момент испуга, удивление уступило место ярости… Монах вытащил из-за голенища сапога острый нож и стал перед дверью, чтобы загородить выход незнакомцу, между тем как Красный Кедр, нахмурив лицо и сжимая в руке мачете, решительными шагами приблизился к столу, за которым стоял его смелый противник, скрестив на груди руки, и с презрительной улыбкой на губах смотрел на людей, над которыми он так жестоко насмехался.

— Ну, милейший мой, кто бы вы ни были, by God! — проговорил Красный Кедр, останавливаясь в двух шагах от незнакомца. — Но раз вам удалось случайно узнать нашу тайну, вы за это поплатитесь жизнью… Я вас убью…

— Так вы в самом деле думаете, что я случайно узнал ваши тайны? — отвечал незнакомец с насмешливой улыбкой.

— Защищайтесь, — заревел, захлебываясь от ярости, Красный Кедр, — если вы не хотите, чтобы я убил вас, как собаку, потому что, тысяча чертей, я не стану с вами церемониться, можете быть уверены в этом!

— Я знаю это, — отвечал спокойно незнакомец, — да к тому же это будет уже не первое преступление на вашей совести… Горы Сьерра-Мадре не раз слышали предсмертные крики ваших жертв, когда вам не хватало индейцев для пополнения нужного вам числа скальпов.

При этом намеке на его ужасное ремесло по лицу скваттера разлилась смертельная бледность, дрожь сотрясла все его тело, и он вскричал задыхающимся от волнения голосом:

— Вы лжете! Я — охотник!

— За скальпами! — отвечал ему в том же тоне незнакомец. — Если только со времени вашей поездки в селение корасов вы не отказались от этого почетного и прибыльного ремесла.

— О! — проговорил скваттер, махнув рукою. — Только одни подлецы прячут свое лицо, когда обвиняют других в таком страшном преступлении.

Незнакомец пожал плечами и быстрым как мысль движением сбросил с себя плащ.

— Что ж! Смотрите на меня, Красный Кедр, если совесть ваша не подсказала вам моего имени.

— О, — в ужасе вскрикнули все три негодяя, инстинктивно отступая, — дон Пабло Сарате!

— Да! — отвечал молодой человек. — Дон Пабло Сарате, который явился сюда, Красный Кедр, затем, чтобы узнать, что сталось с его сестрой, похищенной вами.

Красный Кедр был вне себя от волнения, глаза его широко раскрылись, все лицо исказилось от невыразимого ужаса. Он чувствовал, как холодный пот выступил у него на лбу при этом страшном видении.

— А! — прохрипел он глухим голосом. — Значит, мертвые выходят из своих могил!

— Да! — отвечал шипящим голосом молодой человек. — Да, они выходят из могил, чтобы отнять у вас ваши жертвы!.. Красный Кедр, отдайте мне мою сестру!

Скваттер как гиена прыгнул на молодого человека, размахивая своим мачете.

— Собака! — рычал он. — Я убью тебя во второй раз, если это нужно!

Но вдруг чья-то железная рука сдавила его кулак, и бандит отскочил к стене ранчо, на которую он принужден был облокотиться, чтобы не упасть на пол.

Курумилла, остававшийся до сих пор спокойным зрителем всего происходящего перед его глазами, нашел, что ему пора вмешаться в дело, и одним ударом отбросил скваттера в сторону.

С налитыми кровью глазами, стиснув зубы от ярости, скваттер бросал вокруг себя такие взгляды, какие бросает затравленный собаками хищный зверь.

Брат Амбросио и ранчеро, которых индейский вождь заставлял держаться в отдалении, не смели вмешаться в дело.

Дон Пабло медленным и твердым шагом направился к бандиту. Подойдя к нему, он остановился и, пристально глядя на него, повторил спокойным голосом:

— Красный Кедр, отдайте мне мою сестру.

— Никогда! — отвечал скваттер, задыхаясь от бешенства.

Между тем монах и ранчеро ловко приблизились к молодому человеку, выжидая удобной минуты броситься на него.

Странное и мрачное зрелище представляли собой эти пятеро мужчин, готовые каждую минуту пустить в дело оружие и только выжидавшие удобного момента, чтобы кинуться на своих врагов.

В комнате на минуту воцарилось торжественное молчание. Нет надобности говорить, что находившиеся в ранчо люди не раз видели перед собою смерть и привыкли смело смотреть ей в глаза, а между тем у каждого из них сердце трепетно билось в груди, потому что они знали, что борьба будет не на жизнь, а на смерть — пощады ждать нечего.

Наконец дон Пабло прервал молчание.

— Берегитесь, Красный Кедр, — сказал он, — я пришел к вам один и не крадучись… Я два раза просил вас отдать мне сестру, но вы не хотите сделать этого… Берегитесь!

— Я как собаку продам твою сестру апачам! — заревел в ответ скваттер. — А ты, проклятый, выйдешь отсюда только мертвым. Будь я трижды проклят, если я не проткну твое сердце вот этим ножом!

— Этот негодяй совсем сошел с ума, — произнес в ответ молодой человек.

Затем он отступил на шаг и остановился.

— Слушайте, — сказал дон Пабло, — я ухожу, но мы еще встретимся, и тогда, горе вам, я уже не стану щадить вас!.. Прощайте!

— О, нет! Вы не уйдете отсюда, милейший мой! — вскричал скваттер, к которому вернулась вся его смелость и бахвальство. — Или вы не слыхали, как я сейчас только говорил, что убью вас.

Молодой человек бросил на скваттера презрительный взгляд и, скрестив на груди руки, сказал ему всего только одно слово:

— Попробуйте!

Красный Кедр испустил крик бешенства и бросился на дона Пабло.

Последний спокойно ждал нападения врага и в ту минуту, когда скваттер очутился близ него, он быстро сорвал свой плащ и набросил его на голову своего врага, который с ревом покатился на землю, не в силах освободиться от плаща, затруднявшего ему даже дыхание.

Одним прыжком молодой человек перескочил через стол и, не обращая внимания на Красного Кедра, направился к двери.

Но брат Амбросио бросился на него с поднятым ножом.

Дон Пабло схватил за руку нападавшего и сжал ее с такой силой, какой негодяй не мог даже и подозревать… Монах разжал пальцы и с криком боли выронил нож из рук.

Дон Пабло поднял его и, сжимая горло бандита, сказал:

— Слушай, подлый разбойник, твоя жизнь в моих руках… Ты предал моего отца, который относился к тебе так хорошо и даже принял тебя в свой дом. Ты позоришь надетую на тебе одежду монаха своими сношениями с негодяями и совершаешь вместе с ними гнусные преступления… Я мог бы убить тебя сейчас же и, пожалуй, мне так бы и следовало поступить, но убить тебя теперь — значит, отнять добычу у палача, которому ты принадлежишь, и избавить тебя от ожидающей тебя гарроты[83], а тебе не миновать этой казни… Эта одежда, которую ты недостоин носить, спасает тебя от смерти, но я все-таки хочу оставить тебе навсегда напоминание об этом дне.

И приставив острие ножа к бледному лицу монаха, он провел им крест-накрест по его лицу, стараясь не погружать лезвие глубоко в тело.

— До свиданья! — прибавил он угрожающим голосом, отбрасывая с отвращением нож в сторону.

Андреc Гарот не осмелился вступиться за своих друзей. Строгий взгляд индейского вождя приковал его к месту.

Вслед за тем дон Пабло и Курумилла выбежали из комнаты и исчезли.

Вскоре послышался топот лошадиных копыт, быстро удалявшийся от Санта-Фе.

Благодаря стараниям ранчеро Красному Кедру удалось наконец освободиться от душившего его плаща.

Когда три сообщника остались одни, страшное бешенство и смертельная ненависть исказили их лица.

— О! — рычал скваттер, скрежеща зубами и поднимая кулак кверху. — Я отомщу!..

— И я! — прохрипел брат Амбросио, вытирая струившуюся по лицу кровь.

«Гм! Что не говори, — подумал про себя Андреc Гарот, — а эти Сарате бедовый народ… Но, карай, надо признаться, дон Пабло жестокий человек!»

Достойный ранчеро был единственным человеком, который по счастливой случайности вышел целым и невредимым из этой роковой встречи.

Глава III

ОХОТНИКИ

В двух лье от Санта-Фе, на поляне, на берегу маленькой речки, огибавшей город, в тот же вечер сидел человек перед большим костром, который он поддерживал с величайшей заботливостью, весь погрузившись в приготовление ужина.

Но какой скромный был этот ужин! Он состоял из бизоньего горба, нескольких штук картофелин и маисовых лепешек, испеченных в золе, и все это запивалось пульке.

Ночь была темная, небо покрылось густыми, тяжелыми облаками, сквозь которые по временам пробивался бледный луч луны, смутно освещая равнину, окутанную густыми парами тумана, которые в экваториальных странах поднимаются от земли после жаркого дня.

Ветер яростно ревел в верхушках деревьев, ветви жалобно стонали; в лесной чаще мяуканье дикой кошки сливалось с воем канадских барсуков и ревом пумы и ягуара.

Вдруг в лесу послышался конский топот, и два всадника выехали на поляну.

При виде их охотник вскрикнул от радости и поспешил к ним навстречу.

Всадники были — дон Пабло Сарате и Курумилла.

— Слава Богу! — проговорил охотник. — Наконец-то вы явились, а то меня начало уже беспокоить ваше долгое отсутствие.

— Как видите, со мною ничего не случилось, — отвечал молодой человек, дружески пожимая руку охотника.

Дон Пабло спрыгнул на землю и, разговаривая с Валентином, расседлал сначала свою лошадь, а потом и лошадь Курумиллы.

Индейский вождь в это время занимался приготовлением ужина.

— Идемте скорее ужинать! — весело проговорил охотник. — У вас должен быть прекрасный аппетит… Я просто умираю с голода… За ужином вы мне расскажете обо всем, что с вами случилось.

Дон Пабло, Валентин и Курумилла сели за стол, т. е. уселись на траву перед огнем и с жадностью принялись за свою скудную трапезу.

Жизнь в пустыне имеет ту особенность, что там приходится вести скорее физическую, чем нравственную борьбу, и потому в каком бы положении ни находился человек, он никогда почти не изменяет, так сказать, обычного режима своей жизни… Он знает и всегда помнит, что ему необходимо поддерживать свои силы, чтобы быть готовым ко всему и поэтому там никакое душевное волнение не мешает пить, есть и спать.

— Теперь, — сказал Валентин через несколько минут, — расскажите мне, что вы сделали? Мне кажется, что вы пробыли дольше, чем нужно, в этом проклятом городишке.

— Вы правы, друг мой: по некоторым причинам я принужден был там остаться дольше, чем рассчитывал.

— Говорите все по порядку, потому что иначе я не узнаю всего, что мне хочется знать.

— Хорошо, друг мой.

— Мы с вождем закурим индейские трубки, а вы сделаете себе сигаретку. Затем мы сядем спиной с огню, чтобы видеть, что делается вокруг нас, и таким образом нам нечего будет бояться… Что скажете вы на это, дон Пабло?

— Вы всегда правы, друг… Ваша неистощимая веселость, ваша добродушная беззаботность возвращают мне мужество, и я опять делаюсь совершенно другим человеком.

— Гм! — сказал Валентин. — Я очень рад это слышать от вас… Положение наше серьезно, это правда, но все-таки далеко не безнадежно… Нам с вождем не раз приходилось попадать в такие переделки, когда жизнь наша висела на волоске, и, несмотря на это, нам всегда удавалось с честью выходить из этого положения… Правда, вождь?

— Да, — лаконично отвечал индеец, сильно затягиваясь и выпуская клубы синего дыма.

— Но теперь совсем другое дело… Я поклялся спасти вашего отца и сестру, дон Пабло, — и я спасу их, или мое тело сделается добычей диких зверей и хищных птиц прерии. Но только предоставьте мне полную свободу действовать по-своему… Видели вы отца Серафима?

— Да, я виделся с ним. Наш бедный друг все еще очень слаб и бледен, хотя рана его почти совсем зарубцевалась… Несмотря на свою слабость, он, не обращая внимания на свои страдания и черпая силы в безграничной любви к ближнему, сделал все, о чем мы его просили. Он уже целую неделю живет вместе с моим отцом и покидает его только тогда, когда уходит к судьям… Он видел генерал-губернатора, епископа, одним словом, обегал всех влиятельных лиц, сделал все, что только от него зависело, но, к несчастью, до сих пор все его усилия не принесли никакой пользы.

— Терпение! — заметил охотник с загадочной улыбкой.

— Отец Серафим думает, что отца не позже чем через два дня переведут в ратушу. Губернатор хочет как можно скорее покончить с этим делом, это его собственное выражение, и «мы не должны терять ни минуты» — сказал мне отец Серафим.

— Два дня — много времени, мой милый, в это время может произойти немало перемен.

— Это правда, но тут дело идет о моем отце, и мне делается страшно при одной мысли об этом.

— Хорошо сказано, дон Пабло, мне нравятся ваши слова… Но еще раз повторяю вам, успокойтесь, все идет хорошо.

— Но мне кажется, что это все-таки не мешает нам принять некоторые предосторожности. Подумайте только, что для нас это вопрос жизни и смерти, и поэтому мы должны торопиться. Сколько раз расстраивались самые остроумно составленные планы и разрушались самые хитрые комбинации!.. Неужели вы не боитесь, что в самую решающую минуту какой-нибудь несчастный случай не разрушит наши замыслы?

— Мы ведем адскую игру, дружище, — отвечал холодно Валентин, — мы пользуемся случаем, то есть самой величайшей силой, какая только существует на свете…

Молодой человек задумчиво опустил голову, видимо, побежденный этими словами.

С минуту охотник с выражением любопытства и сострадания смотрел на молодого мексиканца, а затем продолжал ласковым голосом:

— Выслушайте меня, дон Пабло Сарате, я обещал вам спасти вашего отца и спасу его… Я только хочу, чтобы он вышел из тюрьмы, где он находится в настоящее время, так, как должен выйти из нее такой человек, — среди белого дня, привествуемый громкими криками толпы, — а не бежал из нее ночью, пользуясь темнотой, как преступник. Pardieu! Неужели вы думаете, что мне трудно было бы пробраться в город и устроить побег вашего отца, подпилив решетку тюрьмы или подкупив тюремщика? Я не хочу поступать таким образом, да и сам дон Мигель не согласился бы на такое бегство, подлое и постыдное… Этого не допускает его общественное положение, друг мой. Ваш отец выйдет из тюрьмы, но об этом его будет просить сам губернатор и все власти Санта-Фе. Поэтому соберитесь с мужеством и не сомневайтесь в человеке, дружба и опытность которого должны были бы, наоборот, успокоить вас.

Молодой человек с нарастающим интересом прислушивался к словам Валентина, и когда тот кончил, он протянул ему руку и сказал:

— Простите меня, друг… Я знаю, как вы преданы нашей семье, но я страдаю, а горе делает человека несправедливым, простите меня!

— Об этом не стоит и говорить! А что, в городе сегодня все было спокойно?

— Не могу дать вам на это определенный ответ: я так был погружен в свои мысли, что ничего не видел и не замечал, но все-таки мне казалось, что на пласа-Майор и вблизи резиденции губернатора гораздо больше оживления, чем обыкновенно.

Валентин еще раз улыбнулся своей загадочной улыбкой, которая опять приподняла углы его тонких губ.

— Хорошо, — ответил он, — ну а что, удалось вам, как я вам советовал, собрать некоторые сведения о Красном Кедре?

— Да, — отвечал мексиканец, улыбаясь, — я узнал все, что нам нужно, и притом самым подробным образом…

— А-а! Это интересно, расскажите!..

— Сию минуту.

И дон Пабло рассказал о том, что произошло в ранчо.

Охотник с величайшим вниманием выслушал этот рассказ.

Когда дон Пабло кончил, Валентин с недовольным видом покачал головой.

— Все молодые люди на один образец, — прошептал он, — они всегда действуют под впечатлением минуты и забывают осторожность. Вы поступили очень опрометчиво, дон Пабло. Красный Кедр считал вас мертвым, и в будущем это могло бы принести нам громадную пользу… Вы себе даже и представить не можете, какую власть имеет здесь этот демон… Все пограничные бродяги преданы ему, и оскорбление, нанесенное вами ему, может самым скверным образом повлиять на спасение вашей сестры.

— Но, мой друг…

— Вы поступили как сумасшедший, пробудив уснувшую было ненависть этого тигра… Красный Кедр во что бы то ни стало постарается погубить вас… Я давно знаю этого негодяя. Но все это еще сравнительно пустяки, а вы, кроме того, сделали кое-что еще и похуже этого…

— Что такое?

— Ради чего это, безрассудная вы голова, вместо того, чтобы держаться настороже и молча наблюдать за своими врагами, так неосторожно, из-за одной только удали, открыли вы им свои карты?

— Я не понимаю вас.

— Брат Амбросио такой же негодяй, как и Красный Кедр, но только другого пошиба… Мне даже кажется, что он будет, пожалуй, еще похуже охотника за скальпами: последний действует открыто и, следовательно, с ним знаешь, чего держаться — вся его личность носит отпечаток его гнусной душонки. Ваш же поступок с братом Амбросио не только неосторожен, но в высшей степени даже и опасен… Этот человек всем обязан вашей семье, и он вам никогда не простит, что вы так открыто сняли с него маску. Берегитесь, дон Пабло, своим поступком вы сразу приобрели себе двух неумолимых врагов, тем более опасных, что теперь им незачем щадить вас.

— Да, это правда, — сознался молодой человек, — я поступил очень опрометчиво! Но меня, право, нельзя очень строго судить за это! Когда я увидел этих двух негодяев, когда я от них же самих узнал о том, какие они совершили преступления, когда узнал я, какие они замышляли козни против нас, я не мог больше сдержать себя и вошел в ранчо… Остальное вам известно.

— Да, да, кучиллада удалась отлично… Что и говорить, негодяй заслужил этот крест, но только я боюсь, как бы крест, который вы так ловко нарисовали у него на лице, не обошелся вам слишком дорого.

— Бог милостив! Вы знаете пословицу: Cosa que по tiene remedio, olvidarla es lo mejor[84]. Только бы удалось спасти моего отца, и я был бы совершенно счастлив… Но я все-таки, на всякий случай, буду теперь держаться поосторожнее.

— А еще вы ничего не узнали?

— Узнал. Гамбусинос Красного Кедра расположились лагерем невдалеке от нас. Я точно знаю, что их главарь намерен отправиться в путь самое позднее завтра.

— О-о! Так скоро! Значит, надо и нам поскорее устраивать засаду, чтобы узнать, по какой дороге они отправятся…

— Когда же мы едем?

— Сейчас.

Затем все трое занялись сборами к отъезду. Оседлали лошадей, наполнили водою небольшие козьи мехи, которыми запасался каждый путешественник в этой безводной стране.

Через несколько минут охотники уже сидели на лошадях.

В тот момент, когда они уже готовы были покинуть поляну, послышался шорох, ветви раздвинулись, и показался индеец.

Это был Единорог, великий вождь команчей.

Увидев его, путешественники спрыгнули с лошадей и замерли в выжидательной позе.

Валентин один отправился навстречу к индейцу.

— Добро пожаловать, брат мой, — сказал он. — Зачем вождю нужно меня видеть?

— Он хочет видеть лицо друга, — отвечал вождь кротким голосом.

Затем оба они церемонно поклонились друг другу по индейскому обычаю.

Проделав эту церемонию, Валентин заговорил первым.

— Пусть мой брат подойдет к огню и выкурит трубку мира со своими белыми друзьями, — сказал он.

— Хорошо, — отвечал Единорог и, подойдя к костру, присел на корточки по-индейски, вынул трубку из-за пояса и начал молча курить.

Охотники, видя, какой оборот принимает это неожиданное посещение, привязали своих лошадей и снова уселись вокруг костра.

Так прошло несколько минут. Охотники не прерывали молчания и ждали, пока индейский вождь сам объяснит им причину своего прихода.

Наконец Единорог выбил пепел из трубки, заткнул ее за пояс и, обратившись к Валентину, сказал:

— Мой брат отправляется на охоту за бизонами? В этом году их очень много в прерии по Рио-Хила.

— Да, — отвечал француз, — мы едем на охоту. Мой брат тоже хочет ехать вместе с нами?

— Нет. Мое сердце печально.

— Я не понимаю вождя, уж не случилось ли с ним какое-нибудь несчастье?

— Разве мой брат не понял, или я, может быть, ошибся?.. Неужели мой брат в самом деле любит только одних бизонов, мясо которых он ест, а шкуры продает в городах?

— Пусть мой брат говорит яснее, тогда и я постараюсь как следует ответить ему.

На минуту снова воцарилось молчание. Индеец, казалось, сильно призадумался, ноздри его раздувались, и черные глаза бросали молнии.

Охотник спокойно ожидал продолжения этого разговора, цель которого была ему пока еще не совсем ясна.

Наконец Единорог поднял голову — взгляд его был совершенно спокоен, а голос тих и мелодичен.

— Зачем Кутонепи притворяется, будто не понимает меня? — сказал он. — Воин не должен иметь раздвоенного языка. Чего не может сделать один человек, то могут сделать двое… Пусть брат мой говорит, уши его друга открыты.

— Мой брат хорошо сказал, и я сейчас исполню его желание… Охота, на которую я собираюсь, очень серьезна… Я хочу спасти женщину одного цвета со мной, но что может сделать один человек?

— Кутонепи не один, с ним едут две лучших пограничных винтовки. Но зачем говорит мне это бледнолицый охотник? Разве я не знаю, что он великий воин? Или, может быть, он сомневается в дружбе Хабаутцельце, великого вождя команчей?

— Я никогда не сомневался в дружбе моего брата… Я — приемный сын его племени… Не хочет ли он оказать мне теперь услугу?

— Услуга эта — только половина того, что я хочу сделать. Моему брату стоит только сказать слово, и двести команчей присоединятся к нему для освобождения бледнолицей девушки и для того, чтобы снять скальпы с ее похитителей.

Валентин вздрогнул от радости, услышав это откровенное предложение.

— Благодарю вас, вождь, — проговорил он взволнованно, — я принимаю ваше предложение — я знаю, что ваше слово священно.

— Великий Дух покровительствует нам, — продолжал индеец, — мой брат может рассчитывать на меня… Вождь никогда не забудет оказанной ему услуги… Я в долгу у бледнолицего охотника… Я помогу ему расправиться с презренными гачупинами.

— Вот вам моя рука, вождь. Вы давно уже покорили мое сердце.

— Мой брат хорошо говорит. Я сделаю то, что он мне поручит.

И, церемонно поклонившись, индейский вождь удалился, не произнося больше ни слова.

— Дон Пабло! — сказал Валентин, обращаясь к молодому человеку. — Теперь я могу с уверенностью сказать вам, что ваш отец будет спасен… Сегодня ночью или самое позднее завтра он будет свободен.

Молодой человек бросился обнимать охотника, не в силах выговорить ни одного слова.

Через несколько минут после этого охотники покинули поляну и отправились разыскивать гамбусинос.

Глава IV

СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ

Теперь мы вернемся несколько назад для того, чтобы читатель ясно мог представить себе смысл разговора Валентина и Единорога.

Несколько месяцев спустя после прибытия Валентина и Курумиллы в земли апачей они охотились на бизонов на берегу Рио-Хилы.

Был чудный июльский день. Оба охотника, утомленные продолжительной верховой ездой под палящими лучами солнца, отвесно падавшими им на голову, приютились под тенью развесистых кедров и, растянувшись на земле, ждали, пока спадет полуденный зной и вечерний ветер хоть немного охладит душную атмосферу и даст им возможность продолжать охоту.

Тут же возле них на костре жарился громадный кусок лосиного мяса.

— Послушайте! — сказал Валентин, обращаясь к своему спутнику и облокачиваясь на локоть. — Мне кажется, что наш обед уже готов и нам можно бы приняться за еду, а то, смотрите, солнце начинает уже прятаться за лесом и нам скоро можно будет ехать.

— Хорошо. Давайте есть, — отвечал Курумилла.

Индеец снял с огня жаркое и положил на лист, а затем оба охотника с аппетитом принялись уничтожать дичь с пирогом из хаутле.

Способ приготовления этих пирогов, которые, надо заметить, очень вкусны, тоже заслуживает того, чтобы его описать.

Хаутле приготавливается из толченых в муку яиц насекомых из породы водяных клопов, причем яйца для этой цели собираются в известное время года на мексиканских озерах.

Насекомые кладут их на листья тростника. Мука эта употребляется при приготовлении самых разнообразных кушаний.

Хаутле — самое любимое блюдо в Мексике — было известно еще со времен ацтеков и в 1625 году оно продавалось уже на рынках столицы Мексики.

Мука из хаутле составляет главную пищу индейцев. Они так же любят ее, как китайцы свои ласточкины гнезда, с которыми хаутле имеет даже некоторое сходство по вкусу. Валентин с наслаждением принялся уничтожать пирог из хаутле, но вдруг перестал есть и, наклонив голову вперед, стал прислушиваться — казалось, какой-то отдаленный шум достиг его ушей.

Курумилла тоже последовал его примеру. Они прислушивались с тем напряженным вниманием, которое так свойственно людям, живущим в пустыне.

В пустыне всякий шум подозрителен. Всякая встреча опасна, особенно же встреча с человеком.

Долго прислушивались охотники, но встревоживший их шум больше уже не повторялся, и они решили, что просто-напросто ошиблись. Валентин даже принялся было снова за хаутле, но вдруг опять остановился.

На этот раз он ясно расслышал как бы призыв о помощи, но такой слабый, что только опытное ухо Искателя Следов могло уловить его.

Даже Курумилла и тот ничего не слышал и с удивлением смотрел на своего друга, не зная, чем объяснить его странное поведение.

Валентин вскочил на ноги, схватил винтовку и бросился к реке, краснокожий друг охотника не отставал от него.

К счастью, река протекала в нескольких шагах от их бивака.

Пробравшись через кустарник, который загораживал доступ к воде, охотники очутились на берегу реки.

Ужасная картина представилась их глазам.

По реке плыло большое бревно, увлекаемое течением, которое было довольно сильным в этом месте.

К бревну была привязана женщина, судорожно сжимавшая руками ребенка.

Каждый раз, когда бревно перевертывалось, несчастная женщина вместе с ребенком погружались в воду, а не более чем в десяти шагах от бревна плыл кайман.

Валентин прицелился из винтовки.

Курумилла между тем бросился в воду, держа в зубах нож и направляясь к бревну.

Валентин несколько секунд стоял неподвижно, а затем вдруг спустил курок. Грянул выстрел, и эхо громко откликнулось ему. Кайман подскочил, погрузился в воду, разбросав брызги кругом, но почти тотчас же снова появился на поверхности воды брюхом кверху — он был мертв.

Пуля Валентина попала ему в глаз и убила его.

Тем временем Курумилла уже подплыл к бревну и, поддерживая его так, чтобы оно не переворачивалось и не погружало в воду привязанную к нему женщину, вытащил его на берег.

Здесь двумя взмахами ножа он перерезал веревки, которыми женщина была привязана к бревну, схватил ее на руки и бегом направился к костру.

Бедная женщина не подавала признаков жизни.

Охотники принялись заботливо ухаживать за ней.

Спасенная была индианкой. На вид ей было не больше семнадцати-восемнадцати лет и, если судить с точки зрения индейцев, она была очень красива.

Валентину с большим трудом удалось разжать ей руки и высвободить ребенка.

Несчастный ребенок, самое большее годовалый, каким-то чудом, благодаря самопожертвованию матери, остался совершенно невредим. Дитя кротко улыбнулось охотнику, когда тот тихонько положил его на кучу сухих листьев.

Курумилла лезвием ножа слегка приоткрыл рот молодой женщины, всунул горлышко тыквенной бутылки и влил ей в рот несколько капель мескаля.

Прошло много томительных минут, а утопленница все еще не приходила в себя.

Но это нисколько не обескураживало охотников, и они не только не отказались от надежды добиться желаемого результата, а наоборот, еще с большим усердием принялись приводить ее в чувство.

Наконец глубокий вздох вырвался из стесненной груди бедной молодой женщины, и она открыла глаза, прошептав едва слышным голосом:

— Мой сын!

Этот вопль души, вырвавшийся у несчастной матери в ту минуту, когда она сама находилась на краю могилы, до глубины сердца тронул охотников, закаленных в жизненной борьбе.

Валентин осторожно взял ребенка, спокойно спавшего на сухих листьях, и, подавая его матери, проговорил тихим голосом:

— Мать, он жив!

При этих словах женщина вскочила, схватила ребенка и со слезами на глазах покрыла его безумными поцелуями.

Охотникам тут пока нечего было делать, и они ушли, оставив индианке немного провизии и воды.

Перед заходом солнца они опять вернулись.

Женщина сидела на корточках перед костром, она укачивала ребенка, тихонько напевая индейскую песенку.

Ночь прошла спокойно. Оба охотника охраняли по очереди спасенную ими женщину, которая спокойно спала.

Она проснулась, когда взошло солнце, и с ловкостью и быстротой, свойственными женщинам ее расы, развела костер, собираясь готовить завтрак.

Охотники с улыбкой смотрели на ее хлопоты, затем они прихватили винтовки и отправились за дичью.

Когда они вернулись назад, завтрак был уже готов.

Утолив голод, Валентин закурил индейскую трубку, сел поддеревом и, обратившись к молодой женщине, спросил ее:

— Как зовут мою сестру?

— Солнечный Луч, — отвечала она с веселой улыбкой, обнаруживая два ряда перламутровых зубов.

— У моей сестры хорошее имя, — отвечал Валентин, — она, по всей вероятности, принадлежит к великому племени апачей?

— Апачи — собаки, — возразила она глухим голосом, и молния ненависти сверкнула в ее глазах. — Команческие женщины выткут им юбки… Апачи все равно что койоты… Они сражаются только сто против одного… Команчи — настоящие воины, они нападают быстро, как буря.

— Моя сестра — жена вождя?

— Какой воин не знаете Единорога? — с гордостью отвечала она.

Валентин поклонился. Он давно уже слышал об этом воинственном вожде. Мексиканцы, индейцы, охотники, трапперы — все они одинаково уважали его и боялись в одно и то же время.

— Солнечный Луч — жена Единорога, — отвечала индианка.

— Хорошо, — сказал Валентин, — моя сестра скажет мне, где находится селение ее племени, и я провожу ее к вождю.

Молодая женщина улыбнулась.

— У меня в сердце, не переставая, поет маленькая птичка, — проговорила она тихим, мелодичным голосом. — Ласточка не может жить без своей подруги: вождь идет по следам Солнечного Луча.

— В таком случае, мы подождем вождя здесь, — отвечал Валентин.

Охотнику, видимо, доставляло большое удовольствие болтать с этим наивным ребенком.

— Кто это так бесчеловечно привязал к дереву мою сестру и вместе с ребенком бросил ее в реку? Это, наверное, было сделано из мести?

— Да, — ответила индианка, — это сделала собака — апачская женщина. Цапля, дочь Станапата, вождя апачей… Она полюбила Единорога… Ее сердце прыгало в груди при одном имени великого воина команча, но вождь моего племени имеет только одно сердце и оно принадлежит Солнечному Лучу. Два дня тому назад команчи отправились на большую охоту на бизонов, и в деревне остались одни только женщины. Когда я спала в своей хижине, четверо апачских воров, пользуясь моим сном, схватили меня вместе с ребенком и отдали дочери Станапата. «Ты любишь своего мужа, — сказала она мне насмешливо, — и ты, конечно, страдаешь в разлуке с ним… Можешь быть спокойна, я тебя отправлю к нему самой ближайшей дорогой. Он охотится недалеко отсюда вниз по течению реки, и через два часа ты будешь в его объятиях, если только, — прибавила она, зло усмехаясь, — кайманы не остановят тебя по пути». «Женщины команчей презирают смерть, — отвечала я ей, — за всякий волос, который упадет с моей головы, Единорог снимет скальпы со всего твоего племени… Делай как знаешь…» И я отвернула голову, твердо решившись не отвечать ей больше ни слова. Она сама привязала меня к бревну, с лицом, обращенным к небу — для того, прибавила она, чтобы я могла узнать дорогу, — затем она бросила меня в реку и громко крикнула: «Единорог, — трусливый кролик, которого презирают женщины апачей… Вот моя месть!» Я рассказала моему брату, бледнолицему охотнику, все так, как было.

— Моя сестра — мужественная женщина, — отвечал Валентин, — она достойна того, чтобы быть женой такого знаменитого вождя.

Молодая мать с улыбкой поцеловала своего ребенка и движением, полным невыразимой прелести, поднесла его охотнику, который осторожно поцеловал его в лоб.

В это время невдалеке послышалось пение перепелки.

Охотники с удивлением подняли головы и осмотрелись.

— Эта перепелка поет сегодня что-то очень поздно, как мне кажется, — прошептал Валентин, подозрительно осматриваясь кругом.

Индианка с улыбкой бросила на него взгляд исподтишка, но не проронила ни слова.

Вдруг легкий треск сухих веток нарушил тишину леса.

Валентин и Курумилла схватились было за лежавшие возле них на земле винтовки, но индианка остановила их.

— Пусть мои братья не двигаются, — сказала она, — это друг.

Охотники поверили ей и спокойно остались на своих местах.

Затем молодая индианка с изумительным искусством принялась подражать крику голубой неясыти.

Кусты раздвинулись, и индейский воин, в полном вооружении и раскрашенный по-военному, как шакал перескочил через кусты и остановился перед охотниками.

Этим воином был сам Единорог.

Он с врожденной индейской грацией поклонился охотникам, затем, скрестив на груди руки, он встал в выжидательной позе и не только не бросил ни одного взгляда на свою жену, но даже не подал и вида, что заметил ее.

Индианка, со своей стороны, тоже как будто не видела мужа и совершенно спокойно сидела на своем месте.

Наконец Валентин решился заговорить первым.

— Единорог — желанный гость у нашего костра, — сказал он. — Пусть он сядет у костра его братьев и разделит с ними завтрак.

— Я сяду у костра моего бледнолицего брата, — отвечал он, — но прежде он должен ответить мне на один вопрос, который я хочу предложить ему.

— Мой брат может говорить, мои уши открыты.

— Хорошо, — продолжал вождь, — я хочу знать, каким образом жена Единорога очутилась здесь вместе с охотниками?

— Пусть Солнечный Луч ответит сама на этот вопрос, — важно отвечал Валентин.

Вождь обернулся к своей жене.

— Я жду, — сказал он.

Индианка слово в слово повторила мужу то же самое, что рассказывала всего несколько минут тому назад охотнику.

Единорог слушал, ничем не обнаруживая ни удивления, ни гнева, его лицо оставалось все таким же спокойным, и только брови заметно начинали хмуриться.

Когда индианка окончила свой рассказ, вождь команчей опустил голову на грудь и несколько минут оставался погруженным в глубокое раздумье.

Наконец он поднял голову.

— Кто спас Солнечный Луч из реки, где она должна была погибнуть? — спросил он ее.

— Эти охотники, — ответила она.

— Хорошо, — лаконично сказал вождь, бросая на мужчин взгляд, выражавший бесконечную благодарность.

— Неужели же мы могли дать ей погибнуть? — сказал просто Валентин.

— Мои братья поступили хорошо. Единорог — один из первых вождей своего племени, язык его не раздвоен… Он отдает свое сердце только один раз и не берет его назад… Сердце Единорога принадлежит охотникам.

Эти простые слова были произнесены таким торжественным тоном, каким умеют говорить только одни индейцы.

Охотники поклонились в знак благодарности.

Вождь между тем продолжал:

— Единорог вернется в деревню со своей женой, молодые воины ждут его в двадцати шагах отсюда. Вождь был бы очень рад, если бы охотники согласились отправиться вместе с ним.

— Вождь, — отвечал Валентин, — мы приехали в прерию затем, чтобы охотиться на бизонов.

— Ну так что же из этого? Мои братья будут охотиться вместе со мной и моими молодыми воинами и, если они хотят доказать мне, что принимают мою дружбу, они поедут вместе со мной в мою деревню.

— Вождь приехал верхом, а у нас нет лошадей.

— У меня есть лошади.

Отказаться — значило бы жестоко обидеть вождя, и поэтому охотники приняли его приглашение.

Валентин, заброшенный жаждой приключений в прерии, раскинувшиеся по долинам рек Хилы и дель-Норте, в душе был очень рад случаю приобрести друзей и союзников, на поддержку которых он мог бы рассчитывать.

Женщина встала, скромно подошла к мужу и подала ему ребенка, проговорив кротким, боязливым голосом:

— Поцелуй этого воина.

Вождь взял ребенка на руки и поцеловал его несколько раз, а затем передал его матери.

Последняя завернула ребенка в маленькое одеяльце, привязала его к доске в виде корзины, обшитой пушистым мехом, набросила на голову ему круглую сетку для предохранения от палящих лучей солнца и повесила эту импровизированную колыбель за спину на широком шерстяном поясе, который в виде повязки надевался на лоб.

— Я готова, — объявила она затем.

— Идем, — сказал вождь.

Охотники последовали за ним.

Глава V

УСЫНОВЛЕНИЕ

Единорог сказал правду. Невдалеке от бивака его действительно дожидались шестьдесят воинов, которые лежали в траве, а их спутанные лошади тут же рядом щипали высокую траву прерий и молодые побеги.

С первого взгляда с уверенностью можно было сказать, что в состав этого отряда вошли самые знаменитые воины, избранные для участия в опасной экспедиции. У каждого из них к пяткам было прикреплено штук по пять-шесть волчьих хвостов — почетный знак, который могут носить одни только знаменитые воины. Увидев вождя, они быстро вскочили с земли и сели на лошадей.

Все они знали, что жена их вождя похищена и что Единорог, отправляясь в экспедицию, имел в виду одну только цель — освободить ее из плена. Несмотря на это, ни один из них ничем не обнаружил своего удивления при виде ее, и все приветствовали индианку так, как будто расстались с ней всего несколько минут тому назад.

Индейцы имели при себе несколько штук запасных лошадей, из которых вождь взял три для своей жены и двух новых друзей. Затем, по знаку Единорога, отряд тронулся в путь и во весь опор помчался по прерии.

Индейцы ездят только галопом.

После двухчасовой бешеной скачки они уже подъезжали к деревне, близость которой давно чувствовалась, благодаря обыкновению команчей не хоронить своих покойников в земле, а класть их на воздушные помосты, устроенные вблизи деревни. Эти воздушные жилища мертвецов состояли из четырех вбитых в землю столбов, раздвоенных в виде вил наверху. Тут же, около этих помостов, в землю вбито несколько больших вех, к которым привешиваются кожи и другие жертвоприношения индейцев доброму духу.

При въезде в деревню путешественники увидели большой отряд индейских всадников, которые, видимо, поджидали возвращения вождя, потому что они сейчас же с громкими криками понеслись к нему навстречу, стреляя из ружей и размахивая ножами и томагавками.

Отряд Единорога последовал их примеру, и вскоре все они смешались в одну кучу.

Сашем въехал в деревню, приветствуемый криками толпы, лаем собак и ружейной пальбой.

Достигнув площади, воины остановились. Единорог попросил охотников сойти с лошадей и проводил их в свою хижину, куда он предложил им войти первыми.

— Здесь, мои братья, вы у себя дома, — сказал он, — отдохните хорошенько, пейте, ешьте. Вечером я приду поговорить с вами и надеюсь, что тогда вы не откажетесь исполнить просьбу, о которой я скажу вам потом.

Охотники, утомленные продолжительной ездой, с величайшим наслаждением растянулись на приготовленных для них постелях из сухих листьев.

— Ну, — спросил Валентин Курумиллу, — что вы скажете обо всем этом, вождь?

— Из всего этого может выйти для нас что-нибудь хорошее.

— Не правда ли?

— Да.

С этим словом Курумилла закрыл глаза и заснул. Валентин не замедлил последовать его примеру.

Единорог, верный своему слову, пришел вечером в хижину.

— Мои братья отдохнули? — спросил он охотников.

— Да, — отвечал Валентин.

— Могут они теперь выслушать меня?

— Говорите, вождь, мы вас слушаем.

Вождь присел на корточки возле огня и несколько минут сидел, наклонив голову вперед и устремив глаза в землю, в позе глубоко задумавшегося человека.

Охотники с нетерпением ждали, когда он заговорит с ними.

Наконец Единорог поднял голову, протянул руки вперед, как бы для того, чтобы придать больший вес своим словам, и сказал:

— Брат, вы и ваш друг, вы оба храбрые воины, прерии радуются вашему приезду к нам. Лани и бизоны убегают при вашем появлении, потому что ваши руки сильны, глаз верен. Единорог — бедный индеец, но он великий воин команчей и главный вождь своего племени… Вы спасли его жену, Солнечный Луч, которую собаки-апачи привязали к бревну и которую чуть не сожрали аллигаторы. С тех пор как жена Единорога, радость его очага, и его сын, надежда его старости, возвращены ему, он старается придумать, чем доказать вам свою благодарность… Он спрашивал у Владыки жизни, что бы ему сделать, чтобы привязать вас к себе. Единорог страшен в сражении, для врагов у него сердце гризли и сердце газели для тех, кого он любит.

— Вождь, — отвечал Валентин, — ваши слова вознаградили нас за то, что мы сделали. Мы счастливы уже тем, что нам удалось спасти жену и сына знаменитого воина, наша награда в нашем сердце, и мы не хотим другой.

Вождь покачал головой.

— Нет, — сказал он, — охотники теперь уже не чужие для команчей, они — братья нашего племени. В то время, пока они спали, Единорог собрал совет вождей племени и рассказал им все, что с ним случилось. Вожди согласны с мнением Единорога: они поручили ему сообщить охотникам принятое ими решение…

— В таком случае, говорите, вождь, — отвечал Валентин, — и поверьте, что для нас желание совета будет равносильно приказанию.

Вождь весело улыбнулся.

— Хорошо! — сказал он. — Теперь слушайте, что решили великие вожди. Мои братья-охотники будут усыновлены и будут принадлежать к великому народу команчей.

Услышав такое неожиданное предложение, Валентин невольно вздрогнул от радости: быть усыновленным команчами значило получить право охоты на всем безграничном пространстве прерий, так как здесь команчи являются полноправными хозяевами благодаря своему необыкновенному мужеству и численному превосходству.

Охотник обменялся взглядом со своим молчаливым спутником и встал со своего места.

— Я с величайшей радостью принимаю честь, которую мне оказывают вожди команчей, и благодарю их за это как от себя лично, так и от имени моего друга, — отвечал он, протягивая руку вождю. — Поверьте, вождь, что мы сумеем показать себя достойными этой чести.

Единорог опять улыбнулся.

— Завтра, — сказал он, поднимаясь, — мои братья будут усыновлены племенем команчей.

Затем, грациозно поклонившись охотникам, он простился с ними и вышел.

На другой день рано утром вожди вошли в хижину.

Валентин и Курумилла были уже готовы. Они еще раньше знали, какие испытания предстояло им перенести во время этой церемонии. Вожди торжественно ввели неофитов[85] в большую хижину врачевания[86], где для них был приготовлен обильный завтрак.

Меню состояло из собачьего мяса, сваренного в медвежьем жиру, картофеля, маисовых лепешек и пирожков хаутле.

Вожди сели в кружок, а женщины прислуживали им.

По окончании завтрака все поднялись со своих мест. Единорог стал между двумя охотниками, положил им руки на голову и запел военную песнь, которую затем хором подхватили все присутствующие. Пение сопровождалось аккомпанементом военных свистков, боем барабанов и трещоток.

Мы приведем здесь перевод этой песни.

«Владыка жизни, взгляни на нас благосклонным взором.

Мы берем двух братьев по оружию, которые кажутся нам достойными этого.

Руки их сильны!

Они не боятся подставлять свое тело под удары врага!»

Нужно самому присутствовать при этой церемонии, чтобы составить себе ясное понятие о ней… Нестройный крик хриплых голосов сливается с аккомпанементом раздирающих душу инструментов, и человек, не привыкший к подобной какофонии, может оглохнуть.

Когда пение наконец прекратилось, все уселись вокруг огня совета.

Охотников посадили на бобровые шкурки и дали им большую трубку мира. Они затянулись несколько раз и затем передали ее соседям. Курение по очереди продолжалось до тех пор, пока трубка не обошла всех присутствующих.

Затем Единорог встал и надел Валентину и Курумилле на шею ожерелья из когтей гризли.

Все встали.

Возле хижины врачевания выстроили менее чем за час другую хижину — баню.

По приглашению вождя охотники разделись и направились в эту импровизированную баню.

Вожди принесли два больших камня, предварительно раскаленных докрасна на сильном огне.

Подле камней они поставили два больших таза из коры, наполненные водой, в которых лежали кедровые ветки для того, чтобы ими париться. Затем они вышли, затворили дверь хижины и оставили неофитов одних.

Охотники полили камни водой, горячий пар обдал их своим жарким дыханием.

Когда температура в хижине сделалась нестерпимой, охотники выскочили из нее, бегом пролетели к реке между двумя рядами выстроившихся в линию воинов и по обычаю кинулись в воду.

Индейцы немедленно вытащили их из воды, завернули в одеяла и при шуме и грохоте адской музыки отвели их в хижину Единорога, где должно было произойти последнее испытание, самое главное и самое болезненное.

Охотники легли на спину. Единорог, обмакнув заостренную палочку в разведенный порох, начертил на их груди фигуры животного, считавшегося покровителем племени.

Затем десятью рыбьими костями, привязанными к кусочку дерева и смоченными в киновари, он приступил к накалыванию рисунка.

Там, где кожа не поддавалась уколу, Единорог делал надсечки кремнем, затем места, накрашенные алой краской, натирались порохом, и в результате получилась татуировка из голубой и красной краски.

Во все время этой операции индейцы, не переставая, пели воинственные песни и играли на трещотках с целью заглушить крики боли, которые могли бы вырваться из груди страдальцев.

Но охотники мужественно вытерпели все эти мучения, не изменив даже обычного спокойного выражения лица, как будто они не чувствовали никакой боли.

Когда татуировка была окончена, рисунок прижгли обугленной лучиной с целью предохранения от нагноения.

Затем раны обмыли холодной водой, настоянной на траве, которую индейцы, между прочим, примешивают и к табаку, чтобы тот был не так крепок.

Описанная нами операция очень болезненна и почти всегда ее совершают не сразу, а через известные промежутки, и довольно часто она длится даже целую неделю.

На этот раз охотники выдерживали испытание в течение шести часов, не испустив ни одного стона и ничем не обнаружив своей слабости. Это произвело очень благоприятное впечатление на индейцев, которые мужество считают первой доблестью.

— Мои братья — дети племени команчей, — проговорил вождь, подводя каждому из них по лошади, — прерия принадлежит им. Лошади понесут их к самым отдаленным границам пустыни на охоте за дикими зверями и во время преследования собак-апачей.

— Хорошо, — отвечал Валентин.

Оба охотника одним прыжком вскочили на лошадей и заставили их проделать различные замысловатые курбеты.

Последняя геройская выходка после всего, что неофитам пришлось вынести в течение дня, в высшей степени воодушевила команчей, которые дикими криками восторга и бешеным топаньем ног выразили свое восхищение молодецким подвигом вновь принятых воинов.

Проездив верхом около часа, охотники спрыгнули с лошадей и последовали за вождем в хижину врачевания.

Когда все расселись вокруг костра, снова была подана трубка мира, и Единорог встал со своего места.

— Владыка жизни любит своих детей, потому что он послал им таких воинов, как Кутонепи и Курумилла. Кто может сравниться с ними? Кто осмелится сразиться с ними? Серый медведь при их приближении прячется в свою берлогу, ягуар убегает от них, и даже орел, который смотрит на солнце, спешит укрыться от их меткой пули. Братья, забудьте ваши имена, которые вы носили до сих пор, и называйтесь теперь теми, которые мы вам дадим: вы, Кутонепи, вы будете называться Quauhtli, вы будете носить имя орла, на которого вы похожи своим мужеством; вы, Курумилла, будете называться Vexolotl, и петух будет гордиться, что вы носите его имя.

Оба охотника горячо поблагодарили своих новых братьев, а затем вожди снова проводили их в хижину и пожелали им спокойной ночи после такого многострадального дня.

Вот каким образом Валентин и Курумилла, которых мы будем называть их прежними именами, познакомились с Единорогом и какой результат имело это знакомство.

Глава VI

МИССИОНЕР

C течением времени дружеские отношения сделались еще теснее, и дружба окрепла еще больше.

В пустыне физическая сила стоит на первом месте. Здесь человек, принужденный жить всегда среди всевозможных опасностей, ожидающих его на каждом шагу, должен рассчитывать только на себя и сам бороться с ними, поэтому-то индейцы и питают такое глубокое отвращение к натурам слабым и боязливым.

Валентин без труда уговорил Единорога взять в плен во время охоты на диких лошадей представителей мексиканского правительства, чтобы затем, в случае неудачи заговора, сделать их заложниками.

Все произошло именно так, как предвидел охотник, но Красный Кедр перехитрил их, и, как мы уже говорили, дон Мигель был арестован в ту самую минуту, когда считал себя полным хозяином в Пасо-дель-Норте.

Валентин, Курумилла и дон Пабло, пропустив мимо себя конвой сопровождавших арестованного дона Мигеля в Санта-Фе, вышли из засады и устроили совещание.

Для них дорога была каждая минута. В Мексике заговорщики имеют печальную привилегию перед всеми остальными преступниками в том отношении, что суд над ними производится немедленно и притом самым упрощенным способом. Поэтому им медлить было нельзя, и нужно было спешить спасать друзей.

Валентин со свойственной ему решительностью, составлявшей отличительную черту его характера, за несколько минут составил смелый план, который мог придти в голову только ему одному.

— Не горюйте, — сказал он дону Пабло, — до тех пор, пока сердце бьется в груди, надежда еще не потеряна, клянусь Богом! Первая партия проиграна, пусть так, но посмотрим, что будет дальше!

Дон Пабло, безусловно, верил Валентину, потому что последний не раз доказывал ему возможность исполнить то, что с первого взгляда казалось ему невозможным. Веселый тон и высказанное им замечание если и не совсем успокоили дона Пабло, то, во всяком случае, вернули ему надежду и мужество, особенно необходимые в такие тяжелые минуты.

— Скажите же, друг мой, что нам делать? — спросил дон Пабло.

— Прежде всего, и притом как можно скорее, мы должны отправиться к отцу Серафиму, который, вы сами знаете, всей душой предан вашему семейству.

И они пустились в путь. Ночь была темная.

Луна только изредка выглядывала из-за туч, которые заволакивали все небо, и ее тусклый бледный диск как бы с сожалением бросал на землю свои холодные лучи.

Ветер ревел в верхушках деревьев, ветви жалобно и глухо стонали; в прерии пронзительно завывали голодные койоты, и их темные силуэты быстро мелькали на горизонте.

После часовой ходьбы путешественники достигли того места, где упал миссионер, раненый Красным Кедром.

Отец Серафим исчез.

Страшное беспокойство, смешанное с неопределенным страхом, охватило охотников.

Валентин безнадежным взором окинул окрестности.

Но густой мрак, окутывавший землю, скрывал все под своим мрачным покрывалом.

— Что теперь делать? — прошептал печально дон Пабло.

— Искать, — отвечал Валентин, — он не может быть далеко.

Курумилла уже пустился по следам и исчез во мраке.

Курумилла от природы был неразговорчив, с годами же он совсем превратился в молчальника и только уж в случае крайней необходимости ограничивался немногими словами.

Но если индеец не любил разговаривать, зато он умел действовать, и в критические минуты одно его слово стоило иногда дороже самых громких фраз.

Дон Пабло, повинуясь Валентину, вскинул винтовку на плечо и хотел было идти исполнять приказание своего друга.

— Куда вы идете? — спросил охотник, хватая его за руку.

— Искать отца Серафима.

— Подождите!

Оба охотника остались на своих местах, прислушиваясь к таинственному шуму пустыни.

Так прошел целый час, но пока еще ничто не указывало на то, что поиски Курумиллы увенчались успехом.

Валентин, потеряв терпение от долгого ожидания, хотел было уже сам отправиться на поиски, как вдруг послышался слабый и прерывистый крик райской птицы.

— Что это такое? — спросил дон Пабло с удивлением.

— Молчите! — прошептал Валентин.

Крик птицы повторился еще раз.

На этот раз он раздался уже гораздо ближе.

Валентин поднес пальцы ко рту и крикнул два раза с разными интонациями, подражая отрывистому и скрипучему крику оцелота. Проделал он это с таким искусством, что дон Пабло невольно вздрогнул и оглянулся, надеясь увидеть в кустах дикие, сверкающие глаза хищника.

Почти тотчас же в лесу в третий раз послышался крик райской птицы.

Валентин спокойно опустил винтовку прикладом на землю.

— Отлично, — проговорил он. — Не беспокойтесь, дон Пабло. Курумилла нашел отца Серафима.

Молодой человек изумленно посмотрел на него.

Охотник улыбнулся.

— Вы скоро увидите их, — продолжал он.

— Но каким образом узнали вы об этом?..

— Дитя, — перебил его Валентин, — в пустыне человеческий голос скорее вреден, чем полезен, и мы разговариваем на языке птиц и диких зверей.

— Да, — заметил простодушно молодой человек, — вы совершенно правы. Я слышал об этом несколько раз, но даже и не подозревал, что можно так легко понимать друг друга.

— Это еще что, — сказал добродушно охотник, — вы увидите еще и не то, если хоть с месяц проживете вместе с нами в пустыне.

Через несколько минут послышался отдаленный шум шагов, сначала слабый, а затем он становился все слышнее и слышнее, и вскоре две темные фигуры обрисовались в полумраке.

— Эй! — крикнул Валентин, взводя курок и прицеливаясь из винтовки. — Кто идет, друг или враг?

— Братья, — отвечал голос.

— Это Курумилла, — сказал Валентин, — пойдем к нему навстречу.

Дон Пабло последовал за ним.

Они приблизились к индейцу, который медленно двигался вперед, поддерживая и почти неся на руках миссионера.

Когда отец Серафим упал с лошади, он потерял сознание.

Долго лежал он без чувств во рву, куда скатился, падая с лошади, пока наконец не пришел в себя.

В первую минуту он с удивлением осмотрелся кругом, как бы спрашивая себя, каким образом он очутился здесь. Он хотел подняться, но жгучая боль в плече сразу напомнила ему все, что с ним случилось, — но он не растерялся. Один ночью в пустыне, окруженный тысячами опасностей всякого рода, из которых самая меньшая — быть съеденным дикими зверями, не имея никакого оружия для защиты, и, кроме того, слишком слабый для того, чтобы вступить в борьбу, он тем не менее решил подняться и во что бы то ни стало дотащиться до Пасо, находящегося в трех милях, где он надеялся найти помощь, в которой так нуждался.

Отец Серафим, как и вообще большинство миссионеров, великодушно жертвующих собой на пользу человечеству, принадлежал к числу людей, которые под слабой, почти женственной наружностью скрывают непоколебимую энергию и твердый, решительный характер.

Решившись идти в Пасо, он стал немедленно приводить свой план в исполнение. Прежде всего он, хотя и с величайшим трудом, перевязал платком рану, чтобы остановить обильно сочившуюся из нее кровь. Затем он промучился почти целый час, пока ему удалось, наконец, подняться и встать на ноги. Не раз чувствовал он в это время, что падает, холодный пот выступал у него на лбу, в ушах звенело, все вертелось перед его глазами, но он собрал все свои силы, поднял к небу глаза, полные слез, и из глубины сердца обратился с молитвой к Богу.

— Господи Боже! Помоги рабу Твоему, у него одна надежда на Тебя.

Молитва оказывает чудесное действие на человека, она утешает его, придает ему мужество и возвращает силы.

То же самое произошло и с отцом Серафимом. Помолившись Богу, он смело тронулся в путь, опираясь на палку, попавшуюся ему под руки.

Таким образом он прошел с полмили, останавливаясь чуть не каждую секунду для отдыха, но человеческие силы имеют свои пределы, и миссионер, несмотря на всю свою энергию, почувствовал наконец, что у него подкашиваются ноги, и в изнеможении снова опустился на землю под деревом, убедившись, что не может спасти себя сам, и положившись на волю Провидения.

В эту самую минуту к нему подошел по следам Курумилла.

Индеец помог ему подняться, а затем криком райской птицы дал знать своим друзьям о том, что ему удалось найти миссионера.

Отец Серафим не согласился на предложение вождя донести его и захотел сам идти к друзьям, поспешившим ему на помощь. Но силы вторично изменили ему. Он потерял сознание и упал на руки индейца, внимательно наблюдавшего за своим спутником, потому что вождь видел, что тот слабеет с каждой минутой и только ждал момента, когда миссионер окончательно выбьется из сил.

Валентин и Курумилла с помощью дона Пабло на скорую руку устроили носилки из древесных ветвей и, положив на них раненого, поспешно удалились от оврага.

Ночь уже прошла, и солнце высоко стояло на горизонте, а охотники все еще шли со своей ношей.

Наконец к одиннадцати часам утра они достигли пещеры, где временно поселился Валентин и куда он решил перенести раненого, чтобы самому ухаживать за ним.

У отца Серафима начиналась сильная лихорадка, лицо его пылало, глаза блестели. Как всегда бывает при ранах от огнестрельного оружия, нагноение вызвало сильное воспалительное состояние.

Миссионера положили на звериные шкуры, и Валентин сейчас же приступил к осмотру раны. По счастливой случайности пуля засела в плече, не тронув лопатки. Валентин извлек пулю, затем с помощью Курумиллы, который молча растер листья орегано[87], он сделал пластырь и положил его на рану, предварительно хорошенько промыв ее.

Когда рана была перевязана, миссионер заснул глубоким сном и проснулся только вечером.

Лечение Валентина дало прекрасные результаты: лихорадка прекратилась, черты лица приняли спокойное выражение, лихорадочный румянец исчез и сменился страшной бледностью из-за большой потери крови, одним словом, состояние здоровья раненого уже не внушало никаких опасений.

Проснувшись, миссионер увидел сидевших у его постели охотников, которые следили за ним тревожными глазами. Он улыбнулся и слабым голосом, до глубины души тронувшим охотников, сказал:

— Благодарю вас, братья, за то, что вы позаботились обо мне… Господь наградит вас за это… Я чувствую себя гораздо лучше.

— Слава Богу! — сказал Валентин. — Теперь вы скоро и совсем будете здоровы, отец мой, хотя в первое время я даже не смел надеяться на такой благополучный исход.

— Неужели?

— Да, ваша рана, хотя и очень серьезная, не опасна, и через несколько дней, если вам необходимо, вы можете заняться своими делами.

— От всего сердца благодарю вас за приятное известие, дорогой Валентин, я уже и счет потерял, сколько раз вы спасали меня от смерти.

Охотник покраснел.

— Не говорите об этом, отец мой, — сказал он, — я только исполнил священный долг каждого человека. В состоянии ли вы будете поговорить с нами несколько минут?

— Да, говорите, друг мой.

— Я хотел бы попросить у вас совета.

— Голова моя еще очень слаба, но вы знаете, как сильно я вас люблю, Валентин. Скажите мне, что вас печалит, и, может быть, я и в самом деле подам вам полезный совет.

— Думаю, что так, отец мой.

— В таком случае, говорите, потому что иначе вы не стали бы просить помощи у меня. Вы говорите, что это дело очень серьезное?

— Да, очень серьезное.

— Говорите, я вас слушаю.

И миссионер поудобнее улегся на постели, приготовившись слушать охотника.

Глава VII

СВИДАНИЕ

На другой день на рассвете Курумилла отправился в деревню Единорога и к вечеру уже вернулся в пещеру.

Вместе с ним прибыл и вождь команчей. Сашем глубоко уважал отца Серафима и его прекрасный характер, и очень жалел, что миссионер был ранен.

— Отец, — сказал он ему, — кто эти злые люди, которые осмелились ранить вас, тогда как вам Владыка жизни открыл тайну быть счастливым… Эти люди умрут, кто бы они ни были.

— Сын мой, — отвечал кротко монах, — я не назову вам имени несчастного, который в минуту исступления поднял руку на меня… Мой Бог — Бог мира: Он добр и повелевает людям прощать обиды и платить добром за зло.

Индеец с удивлением смотрел на миссионера. Ему казались непонятными эти странные заповеди любви и милосердия. Воспитанный в кровожадных правилах своей расы, убежденный, как и все краснокожие, что первая обязанность каждого воина состоит в том, чтобы мстить за нанесенные ему обиды, он признавал только один свирепый закон прерий, который гласит: око за око, зуб за зуб. Но как ни суров этот закон, в этом нельзя обвинять обитателей прерий, где засады расставлены на каждом шагу и где безжалостная смерть подкарауливает свои жертвы за каждым углом.

— Сын мой, — продолжал отец Серафим, — вы великий воин, вы много раз мужественно переносили нестерпимые мучения у столба пыток, что, по-моему, в тысячу раз хуже самой смерти… Точно также не раз и вы сами мучили врагов со свирепой радостью… Я, впрочем, не ставлю вам этого в вину, потому что эти понятия вы всосали с молоком матери. Нажав коленом на грудь врага, вы безжалостно убиваете его, но вам, наверное, никогда не приходилось еще пощадить кого-нибудь в битве?

— Никогда, — отвечал индеец, в глазах которого сверкало чувство удовлетворенной гордости. — Единорог отправил много собак-апачей в благословенные прерии, их скальпы висят у входа в его хижину.

— Послушайте, — тихо сказал миссионер, — постарайтесь быть милосердным хоть раз, всего только один раз, и вы поймете, какое величайшее счастье даровал Господь человеку, научив его прощать обиды врагов!

Вождь покачал головой.

— Нет, — отвечал он, — мертвый враг не страшен… Его лучше убить, чем дать ему возможность отомстить за себя потом.

— Сын мой, вы меня любите, не правда ли?

— Да, отец мой добр… Он сделал много добра краснокожим, и команчи благодарны ему за это. Пусть отец мой приказывает, его сын исполнит его приказание.

— Я не имею права приказывать вам, сын мой, я могу только просить вас.

— Хорошо! Пусть мой отец скажет, что ему нужно… Единорог исполнит его желание.

— Благодарю, — отвечал миссионер с чувством глубокой радости, — я прошу вас дать мне слово простить первого несчастного, кто бы он ни был, который попадется вам в руки, и вы доставите мне этим большое удовольствие.

Индейский вождь нахмурил брови, по лицу его видно было, что он очень недоволен.

Отец Серафим с беспокойством следил за тем, какое впечатление произвела его просьба на индейца, на умном лице которого, как в зеркале, отражалось состояние его духа.

Наконец индеец успокоился, и лицо его прояснилось.

— Мой отец требует этого? — спросил он совершенно спокойно.

— Я прошу вас об этом, а вовсе не требую.

— Хорошо… Мой отец может быть спокоен — я даю ему слово пощадить первого врага, которого Владыка Жизни пошлет под мой нож.

— Благодарю вас, вождь, — сказал обрадованный миссионер, — благодарю вас!.. Господь, который читает в сердцах людей, вознаградит вас за это доброе дело.

Индеец молча поклонился и обернулся к Валентину, присутствовавшему при этом разговоре.

— Мой брат звал меня, я пришел. Что ему нужно от Единорога?

— Пусть брат мой займет место у огня совета и выкурит трубку мира: вожди не говорят, не обдумав слов, которые они хотят произнести.

— Мой брат говорит мудро, я сяду вместе с ним у огня совета.

Курумилла развел большой костер в первом углублении пещера. Четверо мужчин покинули отца Серафима, которому необходимо было дать отдых после утомительного разговора, и уселись вокруг огня, где сейчас же была закурена трубка мира.

Индейцы даже при самых критических обстоятельствах никогда не предпринимают ничего важного, не выкурив предварительно трубки мира.

Когда трубка обошла кругом, Валентин встал со своего места.

— Каждый день вспоминаю я о той чести, которую оказали мне команчи, усыновив меня, — начала он. — Племя моего брата могущественно, охотничьи земли его занимают всю поверхность земли, апачи бегут от команческих воинов, как трусливые койоты от храбрых людей. Мой брат несколько раз уже оказывал мне услуги с тем великодушием, которым отличается этот знаменитый воин… Теперь я прошу моего брата оказать мне еще одну услугу. Согласится ли он исполнить мою просьбу?.. Мне кажется, да, потому что я знаю его сердце и знаю, что на нем почил Великий Дух Владыки жизни…

— Пусть мой брат говорит яснее, — отвечал Единорог, — он говорит с вождем и должен открыть свое сердце, чтобы друг видел его чистую, красную кровь. Великий бледнолицый охотник — часть меня самого… Я непременно исполню его просьбу, если только она мне по силам.

— Спасибо, брат, — взволнованным голосом сказал Валентин, — ваши слова проникли в мое сердце и наполнили его радостью. Я не ошибся и уверен, что всегда могу рассчитывать на вашу дружбу и на вашу помощь. Акамариктцин Сарате, потомок тлатоани, мексиканец и друг краснокожих, которым он всегда покровительствовал, попал в плен к гачупинам. Они отвезли его в Санта-Фе, чтобы там казнить его и отнять у индейцев их единственного друга.

— А что намерен делать брат мой?

— Я хочу спасти своего друга.

— Хорошо, — проговорил вождь, — моему брату нужна моя помощь, чтобы исполнить то, что он задумал, не правда ли?

— Да.

— Хорошо. Потомок тлатоани будет спасен. Пусть мой брат успокоится.

— Значит, я могу рассчитывать на помощь моего брата? — как бы не веря самому себе, спросил еще раз Валентин.

— Единорог держит в своих руках испанцев, которые ответят ему за жизнь пленника.

— Да, это правда! — обрадовался Валентин, ударив себя рукой по лбу. — Ваша выдумка очень хороша, вождь.

— Пусть мой брат предоставит мне полную свободу действий, я отвечаю ему своей головой за успех.

— Карамба! Конечно, делайте, как хотите, вождь, хотя, признаюсь, мне все-таки очень хотелось бы узнать, что именно намерен делать мой брат.

— У моего брата кожа белая, а сердце индейца, пусть он положится на благоразумие вождя: Единорог знает, как нужно действовать с гачупинами.

— Разумеется.

— Единорог отправится в Санта-Фе к вождю белых.

Валентин удивленно посмотрел на него.

Сашем улыбнулся.

— Разве у меня нет заложников? — спросил он.

— Правда, — согласился Валентин.

Вождь продолжал:

— Испанцы похожи на старых болтливых женщин, которые без счета любят говорить прекрасные слова, но Единорог хорошо знает их. Много раз со своими воинами ходил он по тропе войны на их собственных землях! Они не осмелятся обмануть его. Прежде чем солнце обернется два раза вокруг огромной черепахи, на большом щите которой стоит мир, вождь команчей отправится с кровавыми стрелами к белым и предложит им мир или войну. Доволен ли брат мой?

— Доволен, мое сердце полно благодарности к моему краснокожему брату.

— Хорошо! Это ровно ничего не значит для Единорога! Может быть, мой брат хочет еще о чем-нибудь спросить меня?

— Да.

— Пусть мой брат говорит скорее, чтобы между ним и его краснокожим братом не оставалось ни одного облачка.

— Я сейчас объясню вам, в чем дело. Пограничные бродяги — представить даже себе не могу, что именно заставило их поступить таким образом — похитили донну Клару, дочь белого вождя, которого обещал мне спасти брат мой.

— Кто эти люди? Мой брат знает их?

— Да, я очень хорошо знаю их: это бандиты, во главе которых стоит чудовище с человеческим лицом, по имени Красный Кедр.

При этих словах индеец чуть заметно вздрогнул, мрачный огонь сверкнул в его глазах, и резкая морщина обозначилась на лбу.

— Красный Кедр — свирепый ягуар, — сказал он глухим голосом, полным затаенной ярости, — он безжалостно убивает индейцев, за скальпами которых он охотится. У этого человека нет сострадания ни к женщинам, ни к мужчинам, но у него нет и храбрости, он нападает на врагов только исподтишка, нападает вдесятером на одного и то только тогда, когда уверен в победе.

— Мой брат, оказывается, знает этого человека.

— Этот человек похитил Белую Газель?

Индейцы называли так донну Клару на своем образном и поэтическом языке.

— Да.

— Хорошо. Мой брат хочет знать, что сделал Красный Кедр со своей пленницей?

— Да, я хотел бы это узнать.

Индеец встал.

— Время уходит, — проговорил он. — Единорог отправится теперь к своим воинам. Пусть мой брат, бледнолицый охотник, не беспокоится. Единорог исполнит все, что он желает.

С этими словами вождь поклонился своим друзьям, вышел из пещеры, спустился в овраг, вскочил на лошадь и галопом ускакал по направлению к прерии.

Индейцы вообще говорят мало, они презирают длинные разговоры, но зато можно вполне положиться на них, когда они серьезно обещают исполнить что-нибудь.

Валентин мог быть вполне доволен результатами свиданья с вождем команчей, который сильно любил его, и, кроме того, считал себя очень обязанным ему.

Отец Серафим был менее доволен, чем охотник.

Миссионер ни по своей натуре, ни по своему сану не мог пускать в ход жестоких мер, которые вызывали в нем отвращение. Ему хотелось, а это было совершенно немыслимо, чтобы все обошлось мирно и без кровопролития.

Между тем прошло уже три недели, а Единорог ничем пока не обнаруживал, что приступил к исполнению того, что он обещал Валентину.

Только стороной француз слышал, что сильный команчский отряд напал на мексиканские границы.

Отец Серафим, несмотря на свои раны, решил во что бы то ни стало вернуться в Санта-Фе, чтобы там хлопотать о помиловании дона Мигеля, процесс которого быстро продвигался вперед, и недалек был уже и день приведения приговора в исполнение.

Дон Пабло, снедаемый беспокойством, тоже хотел, несмотря на все просьбы Валентина, отправиться в Санта-Фе, чтобы повидать своего отца и попытаться спасти его.

В тот вечер, когда мы встретили Валентина на поляне, Единорог увиделся с ним в первый раз через месяц после их свидания в пещере.

Вождь явился затем, чтобы сообщить ему об успешном ходе затеянного им предприятия.

Несмотря на странную манеру индейцев выражаться аллегорически, Валентин с первых же слов понял, что хотел сообщить ему вождь, и, не колеблясь, объявил дону Пабло, что отец его будет скоро освобожден.

Глава VIII

ТЮРЬМА

Дон Мигель был переведен в тюрьму Санта-Фе.

Французы, привыкшие к сравнительно гуманному отношению к преступникам в Европе, где жизнь человеческая ценится дорого, даже и представить себе не могут, что значит попасть в тюрьму в Мексике.

В Америке, за исключением Североамериканских Штатов, тюрьмы остались такими же, какими они были и во времена владычества испанцев.

Между тем как у нас до тех пор, пока преступление не доказано юридически, человека считают только подсудимым, в Америке всякий арестованный считается осужденным. При таких условиях, конечно, не может быть и речи о сострадании, и с арестованными обращаются грубо, по-варварски.

Часто случается, что заключенных, брошенных на соломенную подстилку в вонючую яму без воздуха, где иногда попадаются змеи и другие скверные твари (таковы тюрьмы в Мексике), через двадцать четыре часа находят мертвыми или наполовину съеденными в этих отвратительных вертепах.

Не раз можно было констатировать, каким страшным мучениям подвергали грубые и жестокие солдаты несчастных заключенных, все преступление которых заключалось только в том, что они попали в тюрьму.

Впрочем, в больших городах тюрьмы содержатся гораздо лучше, чем в городишках и в деревнях. В Мексике, где деньги — все, богатому человеку не трудно достать себе все, что нужно, или, в крайнем случае, сделать свое положение сносным.

Дон Мигель и генерал Ибаньес просьбами и золотом добились того, что их поместили вместе.

Они занимали две скверные комнатки, вся меблировка которых состояла из хромоногого стола, нескольких кожаных бутак и двух кроватей с натянутой вместо матрацев кожей.

Дон Мигель и генерал, как и подобало, мужественно переносили все притеснения и унижения, которым их подвергало время следствия и суда. Они решились умереть, как жили с высоко поднятой головой, твердым сердцем и не дать осудившим их на смерть судьям удовольствия увидеть их слабыми в последнюю минуту.

Вечером того дня, когда мы встретили Валентина на поляне, сумерки наступили быстро, и единственная бойница, — иначе никак нельзя назвать узкое, в виде щели, окошечко служившее для освещения тюрьмы, — пропускала слабый свет в камеру.

Дон Мигель большими шагами ходил по комнате, а генерал, растянувшись на постели, спокойно курил сигарету и следил глазами за поднимавшимися к потолку клубами голубоватого дыма, которые он то и дело выпускал изо рта.

— Ну! — сказал дон Мигель. — Сегодня, кажется, ничего не будет.

— Да, — отвечал генерал, — если только, чего я впрочем не думаю, им не придет в голову сделать нам честь — казнить нас при свете факелов.

— Понимаете ли вы что-нибудь в этой проволочке?

— Честное слово, нет. Я долго ломал себе голову, стараясь угадать что именно мешает им нас расстрелять, и ровно ничего не мог придумать.

— То же самое было со мной. Мне даже приходило в голову, что они нарочно откладывают со дня на день казнь, чтобы держать нас под домокловым мечом и заставить смириться, но затем сама эта идея показалась мне слишком нелепой.

— Я совершенно согласен с вами… Нет, тут, должно быть, происходит что-то другое.

— Почему вы так думаете?

— А вот почему: последние два дня наш тюремщик обращается с нами, я не могу сказать, чтобы вежливее, — на это он не способен, — но далеко не так грубо. Я даже заметил что он как будто прячет свои когти и пытается изобразить на своем лице подобие улыбки. Но, к сожалению, его лицо вовсе не привыкло улыбаться, и поэтому он вместо улыбки делает только отвратительную гримасу.

— Какой же вы делаете из этого вывод?

— Я — отвечал генерал, — пока ровно ничего не могу вам сказать положительного. Я только спрашиваю себя, чем объяснить такую удивительную перемену… Нельзя же предполагать, что он сочувствует нашему несчастному положению, — это было бы равносильно тому, что наш губернатор вдруг явился бы просить у нас прощение за то, что нас судили и приговорили к расстрелу.

— Э! — философски заметил дон Мигель, покачивая головой. — До тех пор, пока мы живы, мы имеем право надеяться на спасение.

— Это правда. Но успокойтесь, мы с вами очень скоро будем исключены из списка живых.

— Наша жизнь в руках Божьих, и только Он один знает, когда нам суждено умереть.

— Аминь! — сказал, улыбаясь, генерал, откусывая зубами кончик новой сигаретки.

— Не находите ли вы странным, что вот уже целый месяц, как мы сидим здесь, а наши друзья точно забыли о нашем существовании?

Генерал пожал плечами.

— Гм! — отвечал он. — Заключенный — это все равно, что больной, и наши друзья, конечно, опасаются усилить наши страдания своим горем, — вот почему они лишают себя удовольствия посетить нас.

— Не смейтесь над этим, генерал, я убежден, что вы совершенно напрасно обвиняете их…

— Дай Бог! Я, со своей стороны, от всего сердца прощаю им, что они забыли нас.

— Я не могу поверить, чтобы Валентин, с которым мы такие друзья, не постарался бы так или иначе увидеть меня.

— Ба! Да неужели вы, дон Мигель, даже и теперь, стоя, так сказать, одной ногой в могиле, все еще верите в людскую честность?

В эту минуту за дверью послышался звук отпираемого замка. Дверь комнаты, где находились осужденные, полуоткрылась и пропустила сначала тюремщика, а затем еще кого-то.

Полутьма, царившая в тюрьме, не позволяла заключенным разглядеть посетителя, на котором была надета длинная черная одежда.

— Э! — прошептал генерал на ухо своему товарищу по заключению. — Наш губернатор, генерал Вентура, как видно, решился-таки покончить с нами…

— А почему вы так думаете? — спросил дон Мигель тоже шепотом.

— Черт возьми! Он прислал к нам священника, значит, завтра мы будем казнены.

— Клянусь честью, это самое лучшее, что он мог придумать! — вырвалось невольное восклицание у дона Мигеля.

Тюремщик, человек небольшого роста, коренастый, с лисьей физиономией и бегающими глазами, повернулся к священнику и попросил его войти, сказав ему хриплым голосом:

— Вот здесь, сеньор падре, и осужденные. Не прикажете ли оставить вам фонарь? Становится совсем темно, а во время разговора гораздо приятнее видеть лицо своего собеседника.

— Хорошо, поставьте его хоть там… Благодарю вас. Я постучу в дверь, когда соберусь уходить, и вы мне отворите.

— Слушаю.

Затем тюремщик повернулся к арестантам и грубым голосом сказал им:

— Эй, Ваша Милость, вот вам священник, можете побеседовать с ним! Советую вам не терять удобного случая, потому что в вашем положении неизвестно, что может случиться каждую минуту.

Пленники, вместо всякого ответа, молча пожали плечами.

Тюремщик вышел.

Когда шум его шагов замер в отдалении, священник, стоявший до сих пор с опущенной вниз головой, как бы прислушиваясь, выпрямился и направился прямо к дону Мигелю.

Странные манеры незнакомца сильно удивили обоих заключенных, которые со страхом, смешанным с удивлением, ждали разъяснения этой загадки.

Оставленный тюремщиком фонарь давал слишком слабый и колеблющийся свет, едва позволяющий различать предметы.

— Отец мой, — начал асиендадо твердым голосом, — благодарю того, кто послал вас приготовить нас к смерти. Я очень желал бы исполнить этот последний христианский долг. Если вы соблаговолите пройти со мной в соседнюю комнату, я покаюсь вам во всех своих прегрешениях.

Священник снял шляпу, схватил стоявший на полу фонарь и повернул его так, чтобы свет падал на его бледное лицо.

— Отец Серафим! — вскричали осужденные с удивлением, смешанным с радостью.

— Тише! Тише! — остановил их священник. — Не произносите моего имени так громко, братья. Никто не знает о моем присутствии здесь, за исключением тюремщика, но он — мой сообщник.

— Он? — с нескрываемым изумлением спросил дон Мигель. — Человек, который целый месяц всячески оскорбляет и унижает нас.

— Теперь этот человек наш союзник… Но нам нельзя терять ни одной минуты!.. Время дорого!.. Я могу вывести вас из тюрьмы и дать вам возможность покинуть город раньше, чем кто-нибудь догадается о вашем бегстве… Лошади готовы, провожатые ожидают вас… Идемте же, время дорого.

Заключенные обменялись выразительными взглядами.

Затем генерал Ибаньес спокойно уселся на бутаку, а дон Мигель за них обоих ответил миссионеру:

— Благодарим вас, отец мой… Вы взяли на себя благородный подвиг облегчать горе страждущим и помогать несчастным… Благодарим вас за ваши хлопоты, но мы не можем согласиться на это… Такие люди, как мы, не могут бежать, как преступники, и этим дать повод своим врагам считать их действительно виноватыми… Мы стояли за святое дело и побеждены, но, ради нас самих и ради наших сторонников, мы должны мужественно встретить смерть. Когда мы составляли заговор, мы отлично знали, что нас ожидает в случае неудачи. Поэтому я еще раз благодарю вас, но мы или выйдем из тюрьмы свободными, или же отправимся на казнь.

— Я не могу, конечно, порицать вас, сеньоры… Это геройское решение… На вашем месте я и сам поступил бы точно так же… Впрочем, для вас еще не все потеряно, хотя надежда на успех и очень слабая… Может быть, неожиданные события и изменят к лучшему ваше дело…

— Мы ни на что больше не надеемся, отец мой.

— Я не ожидал услышать это от вас, дон Мигель… Вы человек верующий… Для Бога нет ничего невозможного… Надейтесь, еще раз повторяю вам…

— Я сказал глупость, отец мой, простите меня.

— Ну, а теперь я готов выслушать вашу исповедь.

Арестованные молча поклонились.

Отец Серафим исповедал их каждого отдельно и дал им отпущение грехов.

— Ола! — крикнул тюремщик через дверь. — Становится уже слишком поздно, и скоро вам нельзя будет выйти из города.

— Отворите, — отвечал миссионер твердым голосом.

Тюремщик вошел.

— Ну? — спросил он.

— Посветите мне и проводите меня к выходу из тюрьмы. Эти кабальеро отказываются воспользоваться удобным случаем для побега.

Тюремщик неодобрительно покачал головой и сказал:

— Они сумасшедшие.

И он вышел вслед за священником, который на пороге обернулся к оставшимся в темнице заключенным и указал рукой на небо, как бы советуя им не терять надежды и положиться на волю Божью.

Глава IX

ПОСОЛЬСТВО

В тот самый день, когда отец Серафим приходил в тюрьму с предложением заключенным бежать, одно довольно странное обстоятельство взволновало весь город Санта-Фе.

Около самого полудня, когда жители города, запершись в домах, предавались сиесте, и на улицах, раскаленных палящими лучами знойного солнца, было совершенно пусто, со стороны предместья раздался вдруг военный клич индейцев-команчей.

Отчаяние овладело всеми жителями, которые спешили забаррикадировать свои дома в полной уверенности, что на город напали краснокожие.

Крики отчаяния, стоны и невообразимая суматоха поднялись в городе.

Во время своих периодических набегов команчи довольно часто направлялись в сторону Санта-Фе, но до сих пор они еще ни разу не подходили так близко к городу. Рассказы о жестоких мучениях, которым подвергались попавшие к ним в плен испанцы, до сих пор приводили всех в дрожь.

Кое-кто посмелее или же те, кому нечего было терять, группами, соблюдая всевозможные предосторожности, направились к тому месту, откуда слышался военный клич индейцев.

Пеший отряд команчей, человек в двести, приближался к городу плотной массой, справа и слева по флангам галопировали на лошадях человек пятьдесят конных воинов.

Шагов на двадцать впереди отряда гарцевал Единорог.

Все воины были в парадном воинском наряде и раскрашены как на войну; кроме того, все они были прекрасно вооружены.

Всадники были буквально обвешаны всевозможного рода оружием: за спиной у каждого воина висели лук и колчан со стрелами, ружье, украшенное талисманами или амулетами, а в руке каждый из них держал длинное копье. Головной убор состоял из черных и белых орлиных перьев, отброшенных назад в виде султана.

Обнаженная верхняя часть туловища была прикрыта свернутой на плечах шкурой койота; на щитах развевались перья, разноцветные лоскутки и скальпы.

Спины лошадей были покрыты великолепными попонами из кожи пантеры, подбитой ярко-красной материей; по обычаю прерий дикари ездили без стремян.

Правой рукой Единорог размахивал длинным врачевательным копьем, которое составляло необходимую принадлежность великой пляски луговых собак прерий. Это была большая палка в виде посоха, обернутая кожей выдры и во всю длину усаженная перьями совы.

Этот талисман, доставшийся Единорогу по наследству, обладал, по его словам, силой собирать под его знамя всех воинов его племени, рассеянных по прерии, и поэтому в важных случаях он всегда брал его с собой.

На вожде была надета охотничья рубашка из кожи белого горного козла с вышитыми на рукавах голубыми цветами и украшенная на правой руке длинными полосками белого горностая и красными перьями, а на левой — длинными черными косами человеческих волос от снятых им скальпов; на плечи у него был наброшен плащ из кожи газели, на концах которого болтались головы горностаев.

Ко лбу вождь привязал бизоньи рога, которые придавали страшный вид его лицу, раскрашенному голубой, зеленой и желтой красками.

Его великолепный мустанг, которым вождь управлял с неподражаемой грацией и ловкостью, был артистически выкрашен красной краской, ноги лошади были выкрашены красными полосами, как у зебры, а по бокам и на спине шли размалеванные острия стрел, копья, бобры, черепахи и т. д. Грозное и внушительное зрелище представлял этот отряд свирепых воинов, медленно продвигавшихся по пустынным улицам города, размахивая своим страшным оружием над головой и испуская временами грозный военный клич под аккомпанемент военных свистков, сделанных из берцовых человеческих костей, которые индейцы носят на ремне из кожи диких зверей.

Между тем команчи все продвигались вперед по городским улицам среди пораженного страхом народа.

Испанцы, удивленные гордым и смелым видом индейцев и их безупречным поведением, со страхом спрашивали друг друга, чего хотят эти краснокожие и каким образом удалось им так внезапно и таинственно проникнуть в город, что даже разведчики, которых правительство держит специально для наблюдения за краснокожими, и те ничего не знали об этом.

Но скоро страх уступил место любопытству. Прежде всего к индейцам осмелились приблизиться самые бедные представители городского населения, которым нечего было терять, и разного рода авантюристы, а затем примеру их последовали и остальные жители, так что когда индейский отряд достиг пласа-Майор, за ним шла уже целая толпа мексиканцев.

Команчи, казалось, не замечали возбуждаемого ими удивления и, достигнув пласа-Майор, выстроились здесь в том же боевом порядке, как шли до сих пор по городу.

Единорог сделал знак своей магической палочкой.

От отряда отделился всадник и гарцуя подъехал к солдату, стоявшему на часах у дворца губернатора и с бессмысленным видом смотревшему на всю эту сцену.

— Ола! — проговорил индеец насмешливо, слегка дотрагиваясь до солдата острием копья. — Мой брат спит или, может быть, он не видит, что с ним хочет разговаривать воин?

— Я не сплю, — отвечал солдат, отступив на шаг, — что вам нужно?

— Великий воин команчей, которого краснокожие дети называют Хабаутцельце, хочет поговорить с великим отцом белых, вождем бледнолицых.

— Что ему нужно? — спросил солдат, совершенно не сознавая того, что он говорит, так поразило его внезапное появление краснокожего.

— Разве мой брат — вождь? — спросил все так же насмешливо индеец.

— Нет, — отвечал сильно сконфуженный солдат.

— В таком случае, пусть он закроет уши для того, что должны слышать те, кого Великий Дух поставил над ним, и исполнит поручение, которое я ему даю от имени вождя.

Между тем, пока команч переговаривался с солдатом, из дворца вышли несколько человек, привлеченные необыкновенным шумом на улице, и смешались с толпой.

В числе этих любопытных находилось и несколько офицеров, один из которых подошел к индейскому всаднику.

— Чего хочет брат мой? — спросил он.

Воин с первого же взгляда увидел, что имеет дело с вождем. Он вежливо поклонился офицеру и ответил.

— Послы великого племени команчей желают видеть моего белого отца.

— Хорошо, но все воины не могут войти во дворец, — возразил офицер.

— Мой брат сказал правду. Во дворец войдут только три вождя, а молодые воины останутся здесь.

— Я попрошу моего брата подождать здесь, пока я схожу исполнить его поручение.

— Хорошо. Мой брат — настоящий вождь… Паук будет ждать его.

Офицер отправился во дворец, а Паук, так звали воина, воткнув острие своего длинного копья в землю и, устремив пристальный взгляд на дверь, стал терпеливо дожидаться возвращения офицера.

Новым губернатор Санта-Фе был генерал по имени дон Бенито Вентура.

Он был невежествен, как рыба, глуп и чванлив, как тетерев и, как и большинство его офицеров-сослуживцев в этой необыкновенной стране, получил генеральские эполеты с помощью пронунсиаментос, ухитряясь повышаться каждый раз, как возникала революция. Он не видел другого огня кроме искорок, отлетавших от тонкой маисовой сигареты, которую он не выпускал изо рта. Кроме того, он был очень богат, считался большим трусом и больше всего на свете боялся огнестрельного оружия.

Вот его нравственный облик.

По наружности это был небольшого роста толстяк, круглый как винная бочка, с чрезвычайно большим животом; красное лицо его освещалось двумя маленькими серенькими глазками, точно просверленными буравчиком. Багровое лицо генерала обливалось потом, когда ему по службе приходилось облачаться в залитый золотом мундир; вся грудь этого храброго воина была увешена множеством орденов, которыми его награждали каждый раз вновь вступавшие президенты.

В общем, генерал Вентура был самым заурядным человеком и настолько же способен был быть солдатом, как и кардиналом. А между тем в душе он мечтал сделаться со временем президентом республики и всеми силами стремился к этой цели, не отступая ни перед чем.

Он принял место губернатора Санта-Фе главным образом на том основании, что этот город удален от Мехико и здесь ему легче всего было бы устроить при случае пронунсиаменто в свою пользу и сделаться президентом республики автоматически.

Отправляясь в Санта-Фе, он даже не знал, что подвластная ему провинция постоянно подвергается нападению индейцев, иначе, несмотря на все удобства, какие представлял для осуществления его планов пост губернатора Санта-Фе, во что бы то ни стало уклонился бы от такого опасного назначения.

С величайшим страхом узнал он о занятии команчами города. Когда офицер, взявший на себя обязанность исполнить поручение Паука, предстал перед ним, генерал положительно не знал, что ему делать.

Больших трудов стоило офицеру доказать ему, что индейцы пришли вовсе не с враждебными намерениями, а только для переговоров и что с момента своего появления в городе они вели себя самым безупречным образом.

К счастью, в эту минуту в комнату, где находился губернатор, вошли и остальные офицеры, привлеченные во дворец новостью, которая с быстротой молнии распространилась по всему городу.

При виде офицеров генерал очень скоро пришел в себя, страх его исчез, и он почти уже спокойно принялся обсуждать вопрос, следует ли ему принимать индейскую депутацию или нет, и каким образом устроить это.

Остальные офицеры, которым во время службы часто приходилось иметь дело с краснокожими, никоим образом не хотели сердить индейцев.

Они поддерживали свое мнение так решительно, что генерал Вентура, побежденный их доводами, отдал приказание офицеру, который первым принес ему весть о краснокожих, ввести трех главных вождей индейского отряда во дворец.

Офицер поклонился и вышел.

Глава Х

ДЕПУТАЦИЯ

Индейцы должны были прекрасно знать, какой ужас внушают они мексиканцам, если они осмелились таким маленьким отрядом явиться в такой город, как Санта-Фе, где в момент их прибытия мог находиться довольно сильный гарнизон.

Офицер, посланный генералом Вентурой, исполнил данное ему поручение.

Единорог, а с ним и еще два вождя спрыгнули с лошадей и вошли во дворец. Индейские воины, несмотря на страшный зной палящих солнечных лучей, падавших почти отвесно им на головы, неподвижно стояли на том месте, где их покинул вождь.

Генерал хотел обмануть краснокожих послов численностью состоявшего под его командой войска. К несчастью, как это, впрочем, почти всегда и бывает в Мексике, гарнизон, который на бумаге значился в восемьсот человек, в действительности состоял самое большее из шестидесяти, а этого было, конечно, слишком мало для пограничного города, особенно же в такие тревожные минуты.

Солдат было мало, но зато офицеров — хоть отбавляй. К губернатору во дворец их собралось около тридцати человек, а это на такой ничтожный гарнизон было даже больше, чем нужно: на два солдата приходилось по одному офицеру. Человеку, не знающему Мексики, это может показаться невероятным, а между тем это — святая истина и показывает только, в каком состоянии анархии находилась в то время эта несчастная страна.

Тридцать человек офицеров в богатых, расшитых золотом мундирах и в орденах тесной группой окружили генерала, а в приемной для устрашения индейцев было поставлено три взвода солдат, по десяти человек каждый, то есть как раз половина всего войска, состоявшего в это время под командой генерала.

Когда все приготовления были окончены, ввели депутатов.

Индейские вожди давно уже привыкли к испанской роскоши и поэтому, не обнаруживая ни малейших признаков удивления, вошли в залу, с достоинством поклонились присутствующим и, скрестив руки на груди, стали ждать, пока с ними заговорят.

Генерал с минуту смотрел на них с удивлением. Он в первый раз видел так близко свирепых краснокожих, рассказы о кровавых подвигах которых не раз приводили его в трепет.

— Какая причина заставила моих сыновей явиться ко мне? — спросил генерал добродушным и вкрадчивым голосом. — Пусть они объяснят мне свою просьбу и, если это зависит от меня, я непременно исполню ее.

Такое вступление, которое генерал считал необыкновенно политичным, было, напротив, крайне неудачно: оно задевало гордость тех, к кому генерал обращался с речью и к которым он в своих же интересах должен был бы отнестись совершенно иначе.

Единорог сделал шаг вперед, сардоническая улыбка искривила его губы, и на речь генерала он ответил с легкой насмешкой в голосе:

— Я сейчас слышал попугая. Или, может быть, эти слова относятся не ко мне?

Генерал покраснел до белков глаз при этом оскорблении, за которое он, однако же, не имел возможности наказать виновного.

— Вождь плохо понял мои слова, — сказа он, — я вовсе не желал его оскорбить, а, наоборот, хотел сделать ему приятное.

— Команчи приходят сюда не за тем, чтобы просить милости, — гордо продолжал Единорог, — они сами сумеют отомстить за обиду.

— В таком случае, скажите мне, что нужно моему сыну?

— Поговорить с моим отцом о выкупе белых вождей, находящихся у меня в плену. Пять бледнолицых живут в вигвамах команчей. Мои воины требуют их казни. Кровь бледнолицых приятна вождю племени… Мои пленники умрут завтра же, если мой отец не выкупит их теперь.

За этими словами, произнесенными твердым и решительным голосом, наступило глубокое молчание.

Мексиканские офицеры грустно размышляли об ужасной судьбе своих товарищей.

Единорог продолжал:

— Что скажет мой отец? Привязать ли наших пленников к столбам пыток или вернуть им свободу?

— А какой выкуп назначаете вы за них? — спросил генерал.

— Слушайте меня все находящиеся здесь бледнолицые вожди и судите о милосердии и великодушии команчей: за жизнь этих пятерых вождей они требуют только жизнь двух людей.

— В самом деле, это очень немного, — заметил генерал, — а кто такие эти два человека, которых вы требуете?

— Бледнолицые зовут их: первого — дон Мигель Сарате, а второго — генерал Ибаньес.

Губернатор вздрогнул.

— Эти два человека не могут быть выданы вам, — отвечал он, — они приговорены к смерти и завтра они умрут.

— Хорошо, пленников начнут пытать сегодня вечером, — невозмутимо отвечал вождь.

— Но, — вскричал генерал, — нельзя ли будет устроить дело как-нибудь иначе?! Пусть мои братья просят у меня то, что я могу им дать, и…

— Я хочу этих двух человек, — перебил губернатора вождь, — иначе мои воины сами освободят их.

Одного из присутствовавших при этом свидании офицеров страшно возмущал напыщенный тон Единорога, и он сказал индейцу, что они не боятся угроз.

Индейский вождь обернулся к офицеру, речь которого вызвала сочувственное одобрение со стороны всех мексиканцев, находившихся в приемной, и сказал:

— Мои слова — слова человека, который ничего не боится и держит в своих руках жизни пяти человек.

— Э! — вскричал офицер. — Какое нам дело до этих людей? Мы не обязаны платить за них выкуп и, кроме того, вам уже сказали, что те, кого вы желаете взять вместо выкупа, осуждены на смерть.

— Хорошо, мы уйдем! — гордо поднимая голову, сказал Единорог. — Больше нам не о чем говорить, наши дела сами будут говорить за нас.

— Одну минуту! — вскричал генерал. — Переговоры еще не окончены!.. Мой сын — сам вождь, он человек умный и понимает, что нам необходимо время, чтобы дать ему окончательный ответ.

— Мой отец сказал мудро, — отвечал индеец после минутного размышления, — завтра в двенадцатом часу я приду за окончательным ответом бледнолицых.

— Хорошо, — отвечал губернатор. — Ну, а что будут делать до тех пор команчи?

— Они выйдут из города и расположатся лагерем в долине.

— Согласен!

— Владыка жизни слышал обещание моего отца. Если он не сдержит своего слова, если у него лживый язык, пролитая кровь падет на его голову.

Через час команчи покинули город и расположились лагерем на берегу реки, на расстоянии двух ружейных выстрелов от городской стены.

Когда мексиканские офицеры остались одни с генералом, мужество сразу вернулось к ним, и они принялись упрекать один другого за уступчивость в разговоре с индейцами и, в особенности, за данное им обещание.

Генерал с улыбкой на губах спокойно слушал их, а затем, все так же улыбаясь, сказал им:

— Обещание, за которое вы так упрекаете меня, ровно ни к чему не обязывает… До завтра еще далеко, и кто знает, может быть, завтра же мы избавимся от команчей, и нам совсем не нужно будет отдавать пленников, которых они так нагло требуют от нас.

Глава XI

БРАТ И СЕСТРА

Приблизительно в полумиле к западу от Санта-Фе, в овраге, под купой густых деревьев трое мужчин и женщина сидели у костра за ужином, ведя между собой оживленный разговор.

Трое мужчин были сыновьями Красного Кедра, женщина — Эллен.

— Гм! — проговорил Сеттер. — Какой это дьявол мог задержать старика так долго, он сказал нам, уходя, что вернется самое позднее через четыре часа, а теперь уже и солнце скоро сядет, а его все еще нет.

— Ба! — сказал Натан, пожимая плечами. — Уж не боишься ли ты, что с ним случилось что-нибудь! У нашего старика есть клюв и когти, а со времени последней своей встречи с доном Мигелем, которого завтра должны расстрелять в Санта-Фе, он держит себя очень осмотрительно.

— Мне нет никакого дела, — грубо отвечал Сеттер, — до того, здесь отец или нет: я хотел только сказать, что нам тут больше нечего делать и, вместо того, чтобы попусту ждать, нам следовало бы вернуться в лагерь, где наше присутствие необходимо.

— Ба! Мы совсем не нужны нашим товарищам, — возразил ему Шоу. — Переночуем здесь, а завтра видно будет… Если отец не вернется до утра, мы одни возвратимся в лагерь. Гарри и Дик прекрасно сумеют и одни управиться до нашего прихода.

— Шоу сказал правду, отец иногда бывает таким странным, — заметил Натан, — он, чего доброго, пожалуй еще рассердится на нас за то, что мы не подождали его.

— Ну, останемся, — сказал беззаботно Сеттер, — по мне это еще лучше. Нам придется только поддерживать всю ночь огонь, чтобы он не погас. Значит, каждый из нас будет по очереди сторожить, когда остальные будут спать.

— Вот и отлично! — заметил Натан. — Если старик вздумает вернуться ночью, он увидит, что мы его ждали.

Все три брата встали, Сеттер и Натан набрали побольше хвороста, чтобы поддерживать огонь, а Шоу сплел из веток уютный шалаш для сестры.

Старшие братья растянулись у костра, завернувшись в свои одеяла, и погрузились в глубокий сон.

Шоу, подкинув хвороста в огонь, сел под лиственницей и глубоко задумался.

Сидя у костра, Шоу думал о донне Кларе. Он любил ее со всем пылом страсти своей необузданной, дикой натуры.

В то время, когда он сидел под деревом, предаваясь своим невеселым думам, вдруг кто-то тихонько положил ему руку на плечо.

Шоу обернулся.

Перед ним стояла Эллен, прямая и неподвижная, похожая на бледных призраков германских легенд.

— Вы не спите, Эллен? — спросил он ее.

— Нет, — отвечала она своим мелодичным, как песня птички, голосом. — Брат, мне грустно.

— Что такое с вами, Эллен? Почему не хотите вы прилечь отдохнуть на несколько часов, ведь вам это необходимо.

— Мне грустно, повторяю я вам, брат, — возразила она, — сколько ни старалась я уснуть, сон бежит от меня.

— Скажите мне, что вас так печалит, сестра… Может быть, мне и удастся помочь вашему горю…

— Неужели вы еще не догадались, что так мучает меня, брат?

— Я не понимаю вас.

— Напротив, вы слишком хорошо понимаете меня, Шоу, — отвечала Эллен со вздохом, — в настоящую минуту ваше сердце радуется несчастью той, которую вы должны были бы защищать.

Молодой человек покраснел.

— Но что я могу тут сделать? — спросил он.

— Все, если бы вы только захотели, — возразила ему девушка.

— Нет, — отвечал Шоу, безнадежно покачивая головой, — особа, о которой вы говорите — пленница старика, а я не могу бороться с отцом.

— Вы напрасно хотите скрыть от меня свои мысли, — сказала она сурово, — я читаю в вашем сердце, как в открытой книге… Ваша печаль не искренняя, в душе вы даже рады, что будете постоянно видеть донну Клару.

— Я? — вскричал он.

— Да! Ее несчастье — для вас только средство сблизиться с ней… Ваше эгоистичное сердце, я уверена вполне, давно уже лелеет эту надежду.

— Вы слишком строги ко мне, сестра… Бог свидетель, что если бы это зависело от меня, я немедленно выпустил бы ее на свободу!

— Вы могли бы это сделать, если бы захотели.

— Нет, это невозможно… Отец слишком хорошо стережет свою пленницу.

— Он доверяет вам, и вы имеете свободный доступ к ней.

— Но то, что вы требуете, невозможно!

— Потому что вы этого не хотите, Шоу… А знаете, что я вам скажу?.. Женщины любят только тех мужчин, которые умеют жертвовать собой для них, и презирают трусов!

— Но каким же образом спасти ее?

— И вы меня еще спрашиваете, как спасти донну Клару! — отвечала Эллен. — Это уже ваше дело!

— По крайней мере, посоветуйте мне, как выйти из затруднительного положения.

— В таком серьезном деле вами должно руководить ваше сердце, вы должны повиноваться только ему одному.

— Но старик… — пробовал было снова возразить нерешительный Шоу.

— Отец не будет ничего знать об этом, я обещаю вам.

— Хорошо, — проговорил молодой человек, видимо, начинавший сдаваться, — но я даже не знаю, где теперь спрятана девушка.

— Я скажу вам это, если вы поклянетесь мне, что употребите все средства для ее спасения.

Наступило молчание.

— Я даю клятву повиноваться вам, Эллен, и, если мне не удастся похитить ее, я, во всяком случае, сделаю все, что от меня будет зависеть. Говорите, я вас слушаю, сестра!

— Донна Клара спрятана на ранчо Койота, отец поручил ее стеречь Андресу Гароту.

— А! — проговорил молодой человек. — Я даже и не подозревал, что она так близко от нас.

— Вы спасете ее?

— Как бы там ни было, но я сделаю все зависящее от меня, чтобы вытащить ее из рук приставленного к ней стража.

— Хорошо, — сказала девушка, — теперь я узнаю вас. Не теряйте же времени, отсутствие отца беспокоит меня… Может быть, в эту самую минуту он прячет свою пленницу в более надежное убежище!

— Вы подали мне отличную мысль, Эллен… Но кто знает, может быть, теперь слишком поздно отнимать у старика его добычу.

— Когда думаете вы ехать?

— Сейчас же. Я не хочу терять ни минуты… Если старик вернется, я должен буду остаться здесь… Но кто же будет стеречь лагерь, пока мои братья спят?

— Я, — решительно отвечала Эллен.

— Почему вы так интересуетесь этой женщиной, сестра, вы даже не знаете ее?

— Она — женщина и несчастна; неужели этого мало, по-вашему?

— Может быть, — отвечал Шоу недоверчиво.

— Вы совсем дитя, — прошептала Эллен, — неужели ваше сердце не может вам дать ответа на этот вопрос?

Молодой дикарь вздрогнул при этих словах.

— Правда! — громко крикнул он. — Простите меня, сестра, я — сумасшедший, но я вас люблю… Вы знаете меня гораздо лучше, чем я сам!..

Затем, вскочив на ноги, он поцеловал молодую девушку, вскинул винтовку на плечо и бросился по направлению к Санта-Фе.

Глава XII

ДВА ПРИЯТЕЛЯ

Красный Кедр недолго оставался под впечатлением нанесенного ему кровавого оскорбления.

— Итак, вы видите, сеньор падре, — сказал он, обращаясь к брату Амбросио, — что наши планы известны нашим врагам. Не позже как завтра вечером, а может быть, даже и раньше, мы тронемся в путь… Не уходите отсюда до моего возвращения. Вас слишком хорошо знают все в Санта-Фе, и поэтому вам нельзя безнаказанно показываться на улицах.

— Гм! — пробормотал монах. — Этот демон, которого я считал мертвым, оказывается очень сильным противником… К счастью, мы скоро навсегда отделаемся от его отца, а не то нам, пожалуй, так и не удалось бы довести наше дело до конца.

— Если сыну и удалось ускользнуть от нас, — отвечал со скверной улыбкой Красный Кедр, — то отцу это не удастся уж ни в коем случае… Не бойтесь, дон Мигель не будет больше мешать нам.

— От всего сердца желаю этого. Canarios! Он такой человек, который ни перед чем ни остановится… Но, признаюсь вам, я буду совершенно спокоен только тогда, когда собственными глазами увижу, как пронзят его солдатские пули.

— Вам не долго придется ждать… Я, по приказанию генерала Вентуры, должен идти торопить отряд драгун, которых он уже давно ждет, и если драгуны, как этого требует генерал, вступят в город сегодня ночью, завтра все будет кончено…

— Дай-то Господи! — прибавил затем монах, вздохнув. — Ах, как жаль, что эти негодяи бежали от нас! Мы могли бы теперь быть уже невдалеке от россыпи, и нам нечего было бы бояться наших врагов.

— Терпение, сеньор падре, что ни делается, все к лучшему… Положитесь на меня. Андреc, лошадь!

— Значит, вы сейчас едете?

— Да. Советую вам хорошенько смотреть за пленницей.

Монах пожал плечами.

— Дела наши и без того не в особенно блестящем положении, зачем же нам еще навязывать себе на шею женщину?

— Это касается меня одного, — возразил старик сердитым тоном, — советую вам никогда больше не делать этих дурацких замечаний, тысяча чертей!.. Я знаю, что я делаю…

И, вскочив на лошадь, Красный Кедр галопом выехал из Санта-Фе.

— Гм! — пробормотал Андреc Гарот, смотря ему вслед. — Какие у него дьявольские глаза! Хотя я уже и давно знаю его, но ни разу не видел его таким. Чем-то все это кончится!

Затем Андреc принялся приводить в порядок помещение, где еще недавно разыгралась драма. Покончив с уборкой, он с довольным видом окинул всю комнату.

Монах, положив локти на стол, с сигаретой в зубах, маленькими глотками пил оставшееся в бутылке вино.

— Эх! — сказал ранчеро вкрадчивым голосом. — А знаете вы, сеньор падре, что теперь всего только пять часов?

— В самом деле? — отвечал монах, чтобы только сказать что-нибудь.

— Я уверен в этом.

— А!

— А знаете, по-моему, сегодня время что-то тянется удивительно медленно?

— Да, это правда.

— Если вы не прочь, мы можем сократить его.

— Каким образом?

— О! Господи Боже! Да вот этим самым, — отвечал Андреc, показывая колоду карт.

— А! Прекрасная идея! — вскричал монах с заблестевшими от радости глазами, — значит, мы сыграем парию в монте?

— С величайшим удовольствием.

— Дон Андреc, вы просто очаровательны. Ну, а на что же мы будем играть?

— А, черт возьми! Ведь и в самом деле нужно играть на что-нибудь, — проговорил ранчеро, почесывая затылок.

— Назначим самую незначительную ставку, только для того, чтобы придать интерес игре.

— Гм! Но на это все-таки нужно иметь деньги.

— Не беспокойтесь, если только вы ничего не будете иметь против этого, я могу предложить вам кое-что такое, что отлично заменит наличные деньги.

— Говорите, сеньор. Вы человек изобретательный и всегда придумаете что-нибудь остроумное.

Монах сделал гримасу, услышав такую откровенную лесть.

— Вот в чем дело. Если хотите, мы будем играть на ту часть, какая нам придется при дележе золотых слитков, которые мы отправляемся искать с Красным Кедром.

— Согласен! — воскликнул с энтузиазмом ранчеро.

— Ну! — добавил монах, вытаскивая из кармана такую же засаленную колоду карт, как и у его партнера. — Занимаясь этим делом, мы незаметно проведем часок-другой.

— А, у вас тоже есть карты? — удивился ранчеро.

— Да, и совсем новые, как видите.

Андреc с покорным видом опустил голову.

— Начнем?

— К вашим услугам.

— Игра началась.

Хотя Андреc Гарот был отчаянным плутом и пустил в ход всю свою ловкость, брат Амбросио оказался достойным противником, и, благодаря этому, после трехчасовой игры ни тот ни другой ничего не выиграли.

Наконец брат Амбросио положил локти на стол, наклонил голову вперед и, небрежно тасуя карты, сказал ранчеро, пристально смотря ему в глаза:

— Не хотите ли вы поболтать немножко, Андреc?

— С удовольствием, — отвечал последний, сначала было привстав, а затем снова опускаясь на свое место.

— Сеньор дон Андреc, — сказал монах тихим и вкрадчивым голосом, — какое счастье для нас, что ваш бедный брат, умирая, открыл мне тайну местонахождения жилы, которую он не доверил даже вам.

— Да, это правда, — отвечал Андреc, слегка побледнев. — Это и в самом деле большое счастье для нас, сеньор падре, и я ежедневно благодарю за это Господа.

— Не правда ли? Не случись этого, громадные богатства так и не достались бы никому.

— Меня просто мороз продирает по коже, как я только подумаю об этом.

— Ну, а теперь на меня опять напал страх.

— Отчего, сеньор падре?

— Оттого, что мы слишком долго тянули с отъездом… Я боюсь, как бы, чего доброго, какой-нибудь из европейских бродяг, о которых мы говорили недавно, не завладел нашими россыпями. Эти негодяи чутьем умеют отыскивать золото.

— Карай! Сеньор падре, — вскричал Андреc, ударяя кулаком по столу. — Это могло бы свести меня с ума… Все дело было так хорошо обдумано, и до сих пор все шло так гладко!..

— Совершенно верно, — согласился с ним брат Амбросио. — Я никогда не забыл бы этого!

— Дьявол! Это дело и меня интересует не меньше, чем вас, сеньор падре, — отвечал гамбусино с величайшим апломбом. — Как вы знаете, я благодаря целому ряду неудачных спекуляций потерял все свое состояние и теперь надеюсь вернуть все сразу, так сказать, одним ударом.

Брат Амбросио с трудом мог удержаться от смеха. Все отлично знали, что сеньор дон Андреc Гарот был леперо, который в наследство от отца получил всего-навсего один квартильо[88]. С самого юного возраста он вел скитальческую жизнь авантюриста, а неудачная спекуляция, на которую он жаловался, была просто-напросто пагубная страсть к монте, в которую он недавно проиграл двадцать тысяч пиастров, добытых им Бог весть какими путями. Но сеньор дон Андреc прекрасно знал все хитрости обитателей прерий. На этом основании, а также и по многим другим причинам, Андреc Гарот был драгоценной находкой для брата Амбросио, и потому последний сделал вид, что вполне верит жалобам своего собеседника на злосчастную судьбу.

— Но, — прибавил он после минутного размышления, — допустим, что россыпь осталась нетронутой, нам все-таки предстоит долгий путь, прежде чем мы достигнем ее.

— Да, — подтвердил с умыслом гамбусино, — путь не близкий, об опасностях и говорить нечего, их хоть отбавляй.

— Там нужно всегда держать ружье на прицеле, палец на курке.

— Вести постоянную войну с дикими животными и с индейцами.

— А как вы думаете, не будет нас стеснять во время долгого пути женщина, похищенная Красным Кедром?

— Ужасно, — пробормотал Андреc, сверкнув глазами.

— Не правда ли?

— Я в этом уверен, сеньор падре.

— Что же нам делать?

— Не знаю, право, что и сказать.

— Она здесь?

— Да, — отвечал гамбусино, указывая пальцем на дверь. — Вот в этой комнате.

— Гм!

— Вы что-то сказали?

— Ничего.

— А что, если бы мы…

— Что?

— Нет, это и слишком трудно, и слишком опасно, — проговорил Андреc с притворной нерешительностью.

— Скажите, в чем дело!

Гамбусино, по-видимому, принял твердое решение.

— Я хотел сказать… А что, если возвратить ее родным? — проговорил он наконец.

— Я думал уже об этом.

— Да, но только нужно все это обделать похитрее… Так, чтобы нас нельзя было подозревать.

— И чтобы родные заплатили нам приличный выкуп.

— Я и сам о том же думаю.

Опять наступило молчание.

— Но, — заговорил монах первым, — кому же поручить такое деликатное дело?

— Мне, тысяча чертей! — вскричал гамбусино, глаза которого алчно заблестели при мысли о богатом выкупе.

— Значит, решено?

— Решено.

— В таком случае, не будем терять времени. Есть у вас лошадь?

— Даже две.

— Браво! На одну вы посадите девушку, а на другую сядете сами.

— И отправлюсь прямехонько на асиенду де-ла-Нориа.

— Отлично. Дон Пабло будет в восторге, когда увидит сестру, и не поскупится заплатить хороший выкуп за нее.

— Все идет как по маслу… Ну, а затем нам уже нетрудно будет добраться и до россыпи.

— Хорошо сказано.

Гамбусино подошел к двери той комнаты, где была заперта донна Клара, и вложил ключ в замок. В эту минуту два сильных удара потрясли дверь ранчо, крепко запертого после ухода Красного Кедра.

— Отворять или нет? — спросил Андреc.

— Да, — отвечал монах, — колебание или отказ могут вызвать только подозрение, а мы должны всего этого по возможности избегать.

Ранчеро пошел отворять дверь, в которую снаружи продолжали стучаться так сильно, как будто хотели выломать ее. Какой-то человек вошел в комнату. Вновь прибывший был не кто иной как Шоу, третий сын Красного Кедра.

— Кажется, я помешал вам, господа? — спросил молодой человек.

— Нисколько, — отвечал Андреc. — Наоборот, мы очень рады вас видеть.

— Благодарю вас.

С этими словами Шоу опустился в кресло.

— А вы что-то поздненько пожаловали в Санта-Фе, — заметил монах.

— Да, это правда, — отвечал, смутившись, американец. — Я ищу отца и думал найти его здесь.

— Он был здесь несколько часов тому назад, а затем уехал куда-то.

— А!..

— Если я не ошибаюсь, его превосходительство губернатор поручил вашему отцу отправиться навстречу драгунам, которые идут на подкрепление гарнизона с приказанием двигаться поскорей.

— Да, да… Я совсем забыл об этом.

Затем молодой человек снова умолк.

Глава XIII

КРУПНЫЙ РАЗГОВОР

По своей натуре Шоу принадлежал к числу людей, которые, раз решившись на что-нибудь, ни за что не отступают от намеченной цели.

Раздумье его продолжалось недолго.

Скваттер смело поднял голову и, глядя прямо в глаза своим собеседникам, сказал им:

— Будем говорить откровенно!.. Мой приход сюда в такое позднее время удивил вас, да?.. И вам очень хочется знать, зачем я сюда явился?

— Милостивый государь!.. — начал было монах.

— Не перебивайте меня, — остановил его Шоу, — я сейчас сам скажу вам, зачем я приехал… Я явился сюда затем, чтобы освободить донну Клару.

— Да неужели?! — вне себя от удивления воскликнули негодяи.

— Да, я за этим именно и явился сюда… Если вы станете сопротивляться мне, я добьюсь своего силой, несмотря на то, что вас двое, а я один… Я решил непременно возвратить девушку ее отцу, и никто, слышите ли, никто не может помешать мне исполнить это.

— Но с какой стати пришло вам это в голову? — спросил брат Амбросио.

— Это уж мое дело, — отвечал скваттер. — Если вы не отдадите ее мне добровольно, я убью вас обоих и все-таки добьюсь своего во что бы то ни стало.

— Но мы вовсе не хотим…

— Берегитесь! — перебил его молодой человек угрожающим тоном и нахмурив брови. — Я не выйду отсюда иначе, как вместе с девушкой, которую я хочу спасти.

— Кабальеро! — сказал монах повелительным тоном, на миг смутившим молодого дикаря. — Позвольте мне сказать вам всего только два слова.

— Говорите, только скорее, — отвечал Шоу. — Мне некогда… И потом, я не хочу больше ждать ни одной минуты.

— Я не задержу вас долго, будьте спокойны. Вы явились сюда, как вы сейчас только что говорили, затем, чтобы освободить донну Клару?

— Да… — отвечал скваттер.

— Подождите, — перебил его монах. — Ваше странное желание, конечно, не могло не поразить нас.

— Почему? — спросил молодой человек, гордо поднимая голову.

— А потому, — спокойно продолжал брат Амбросио, — что вы сын Красного Кедра и, согласитесь сами, очень странно, что…

— Довольно болтать, — крикнул Шоу. — Желаете вы или нет отдать мне девушку, за которой я явился сюда?

— Вы должны мне сначала сказать, что вы намерены с ней делать?

— А вам-то какое дело?

— Больше, чем вы думаете. С того времени как девушка попала в плен, я сделался не сторожем ее, нет, я сделался ее защитником и поэтому считаю себя в праве знать, почему вы так смело требуете от нас, чтобы мы вам ее отдали?.. Скажите же нам, что вы намерены делать с этой молодой девушкой.

Шоу выхватил из-за пояса пистолет, прицелился в монаха и сказал ему глухим и угрожающим голосом:

— Отдайте мне донну Клару!

Брат Амбросио внимательно следил за всеми движениями американца и в то же мгновенье сам выхватил из-за пояса два пистолета и приставил их к груди своего противника.

В комнате воцарилась невыразимо томительная тишина.

Андреc Гарот, скрестив руки на груди и сардонически улыбаясь, стоял, прислонившись к столу, и любовался разыгравшейся перед ним сценой.

Вдруг дверь ранчо, которую забыли запереть, с шумом распахнулась, и на пороге показался человек. Это был отец Серафим. С первого же взгляда он понял, в чем дело и, смело бросившись между двумя противниками, растащил их в разные стороны.

— Что это такое? — взволнованным голосом сказал миссионер. — Неужели только появление мое предотвратило двойное убийство?.. Вы похожи на дикарей, которые в любую минуту могут разорвать друг друга.

— Отойдите, отец мой, вам здесь нечего делать!.. Не мешайте мне разделаться с этим негодяем, как он того заслуживает! — сказал скваттер, бросая на миссионера свирепый взгляд. — Его жизнь принадлежит мне…

— Молодой человек, — возразил миссионер. — Жизнь каждого человека принадлежит Богу, и только Он один имеет право отнимать ее… Опустите ваш пистолет! — а затем, обращаясь к брату Амбросио, сказал ему, делая ударение на каждом слове: — Вы позорите одежду, которую носите!.. Бросьте пистолеты!..

Монах поклонился и, спрятав свои пистолеты, проговорил тихим и слащавым голосом:

— Отец мой, я защищал только свою жизнь от этого сумасшедшего. Клянусь Богом, что я делал это поневоле… Этот человек явился сюда затем, чтобы заставить нас отдать ему несчастную девушку, но я и этот кабальеро, — прибавил он, показывая на гамбусино, — ни под каким видом не можем согласиться на это.

Андреc Гарот кивком головы подтвердил слова монаха.

— Я хочу вырвать девушку из ваших рук и отдать ее отцу! — вскричал Шоу.

— О ком это вы говорите, друг мой? — спросил миссионер, видимо, сильно встревоженный.

— О ком же я могу говорить с вами, — продолжал американец, — как не о донне Кларе Сарате, которую силой держат здесь эти негодяи.

— Да неужели это правда? — с удивлением спросил отец Серафим. — Неужели это правда, что донна Клара здесь?

— Спросите у этих людей! — грубо отвечал Шоу, стукнув прикладом ружья о пол.

— Правда ли это? — спросил священник.

— Правда, — подтвердил гамбусино.

Отец Серафим нахмурил брови, бледное лицо его покрылось румянцем.

— Милостивый государь, — сказал он, задыхаясь от негодования, — я приказываю вам, именем Бога, которому вы служите, немедленно вернуть свободу несчастной девушке, которую вы держите взаперти вопреки всем Божеским и человеческим законам… Я сам передам ее в руки родных, которые оплакивают ее потерю.

Брат Амбросио поклонился и, опустив глаза, отвечал лицемерным тоном:

— Вы ошибаетесь, отец мой… Я не принимал никакого участия в похищении бедного ребенка, напротив, я всеми средствами, всей своей властью пытался помешать совершению этого злодеяния… И, если хотите знать правду, отец мой, — прибавил он, — в ту минуту, когда ворвался этот сумасшедший, гамбусино и я, мы решили во что бы то ни стало освободить донну Клару и передать ее тем, кому она принадлежит.

— Я хочу верить вам, милостивый государь, и если я невольно оскорбил вас, простите меня, но все говорило против вас… Теперь же, чтобы оправдать себя в моих глазах, вам стоит только исполнить мое желание.

— Я готов исполнить ваше желание, отец мой, — отвечал монах.

По его знаку Андреc Гарот вышел. Шоу, до сих пор неподвижно стоявший в углу, вдруг вскинул винтовку на плечо и, обращаясь к миссионеру, сказал ему почтительно:

— Святой Отец, теперь мое присутствие бесполезно здесь; прощайте, мой уход доказывает вам, что я не имел в виду сделать что-нибудь дурное.

С этими словами он круто повернулся и вышел из ранчо.

Несколько минут спустя после ухода скваттера, в комнату вошел гамбусино; девушка следовала за ним.

Донна Клара оказалась одетой уже не так, как одевались в то время девушки ее круга. Красный Кедр, желая по возможности изменить ее наружность, заставил ее надеть платье индианки, которое ей очень шло.

Увидев миссионера, донна Клара, не помня себя от радости, бросилась к нему со слезами, вскрикнув раздирающим душу голосом:

— Святой Отец! Спасите меня!.. Спасите!..

— Успокойтесь, дочь моя, — кротким голосом сказал ей священник, — теперь вам нечего больше бояться — я с вами.

— Уйдемте отсюда! — продолжала она упрашивать миссионера.

— Да, дочь моя, мы уйдем отсюда… успокойтесь и не плачьте больше!..

— Вы видите, отец мой, — вмешался лицемерный брат Амбросио, — что я не солгал вам.

Миссионер бросил неопределенный взгляд на монаха.

— Мне хотелось бы, чтобы это была правда, — сказал он затем. — Господь, читающий в наших сердцах, знает, правду вы говорите или нет… Я сейчас же увожу молодую девушку с собой.

— Пожалуйста, отец мой, я очень рад, что она будет находиться под вашим покровительством.

И, подняв с полу плащ, который дон Пабло накинул на голову Красному Кедру, монах осторожно набросил его на дрожащие плечи донны Клары, чтобы скрыть ее костюм.

Отец Серафим взял за руку молодую девушку и вместе с ней вышел из ранчо.

Брат Амбросио долго следил за ними взглядом, затем он вернулся в комнату и крепко затворил дверь за собой.

— Ну, — обратился к нему с вопросом Андреc Гарот, — какого вы мнения обо всем этом, сеньор падре?

— Мне кажется, что нам тут жаловаться не на что, и потом… все, что ни делается, все к лучшему…

— А Красный Кедр?

— О! Это я беру на себя и обещаю вам сделать нас такими же белыми, как снег на вершине Caffre de Perote[89].

— Гм! Это будет трудновато.

— Увидим.

Глава XIV

ТАЙНА

Покинув ранчо Койота, Красный Кедр пришпорил свою лошадь и галопом помчался по направлению к юго-западу.

Так ехал он около трех четвертей часа и наконец подъехал к дому, в одном из окон которого горели в качестве условного знака три свечи.

Огонь этот, очевидно, служил сигналом для скваттера, потому что, подъехав к дому, он спрыгнул с лошади, привязал ее к лиственнице и, осторожно скрываясь за кустами, три раза через известные промежутки прокричал с удивительным искусством по совиному.

Свет в окне исчез как бы по волшебству.

Из окна высунулась чья-то голова, беспокойно осмотрелась кругом, а затем снова скрылась, пробормотав настолько громко, что американец мог расслышать каждое слово:

— Кругом все спокойно.

— А между тем, — отвечал скваттер, не показываясь, — койоты бродят в долине.

— Вы можете подойти, вас ждут.

— Я это знаю.

С этими словами скваттер быстро вышел из кустов и встал перед дверью, скрестив руки на груди, как человек, которому нечего бояться.

Дверь осторожно отворилась; из дома вышел человек, плотно закутанный в широкий плащ, и смело подошел к скваттеру.

— Ну? — спросил он вполголоса. — Надумали вы?

— Да.

— И каков же результат ваших размышлений?

— Я отказываюсь.

— Безусловно?

— Вполне.

— Берегитесь!

— Я не боюсь вас, дон Мельхиор, черт вас побери.

— Не надо никого называть по имени, — с сердцем сказал незнакомец.

— Мы здесь одни.

— В пустыне никогда не бываешь один.

— Совершенно справедливо, — прошептал Красный Кедр, — будем лучше говорить о деле.

— Тут и говорить не о чем… Согласны вы или нет?

— Гм! Вы слишком торопитесь!.. К несчастью, этого нельзя сделать.

— Почему?

— Да потому, что я должен же чем-нибудь подстраховать себя.

— Вы считаете эту девушку своей гарантией?

— By God! Но зачем она вам?

— Не сравнивайте меня с собой, негодяй!

— Но какая же разница между нами? Я негодяй — это правда, но, клянусь Богом, и вы не лучше меня!..

— Слушайте, кабальеро, — сказал незнакомец, делая ударение на своих словах, — мне некогда терять время на пустые разговоры с вами… Я хочу заполучить эту девушку, и она будет моей, сколько бы вы ни старались помешать мне добиться этого.

— Хорошо! Значит, вы объявляете мне войну? — спросил скваттер с видимым беспокойством, которое он тщетно старался скрыть.

Незнакомец пожал плечами.

— Мы слишком давно и слишком хорошо знаем друг друга и поэтому можем быть только друзьями или врагами. Согласны вы со мной?

— Да.

— В таком случае, отдайте мне донну Клару, и я, в свою очередь, передам вам бумаги, которые…

— Довольно, — перебил грубо скваттер. — Эти бумаги с вами?

— Да вы меня, должно быть, считаете круглым дураком? — сказал он.

— Я не понимаю вас.

— Я, конечно, не обижу вас, если скажу, что не верю вам. Нет, бумаг этих нет со мной: я не так глуп, как вы думаете, и вовсе не желаю быть убитым вами.

— Зачем мне убивать вас?

— Да хотя бы из-за скальпа, за который вы всегда можете получить самое меньшее пятьдесят долларов.

Услышав этот не особенно лестный комплимент, скваттер также засмеялся, в свою очередь.

— Я совсем упустил это из виду.

— Выслушайте меня, Красный Кедр, и хорошенько запомните мои слова.

— Говорите.

— Ровно через месяц, в этот же день и час, где бы вы ни были, я увижусь с вами.

— Зачем? — спросил скваттер насмешливо.

— Чтобы снова спросить вас о вашей пленнице.

— И тогда, как и теперь, я отвечу вам: нет.

— Может быть; поживем — увидим. Теперь прощайте, и пусть дьявол, ваш покровитель, хранит вас до следующей встречи… Вы знаете, что я держу вас в руках, поэтому берегитесь.

— Хорошо! Хорошо! Я не боюсь никаких угроз.

— Может быть, Красный Кедр, но все-таки послушайте меня и хорошенько обдумайте мои слова.

— Повторяю вам, что я не боюсь ваших угроз.

— Я не угрожаю вам, а предостерегаю вас.

— Гм! Ну, в таком случае, выслушайте же и вы меня: в пустыне всякий человек, у которого есть в руках хорошая винтовка, может никого не бояться.

— Затем? — прервал насмешливо незнакомец.

— Затем, у меня превосходная винтовка, и сам я стреляю отлично, а потому мне и говорить больше нечего.

— Значит, вы сумасшедший! Не думаю я, чтобы вам удалось убить меня!..

— Скажите мне, пожалуйста, почему это вам так сильно хочется захватить в свою власть эту женщину?

— Это вас не касается. Я не обязан отдавать вам отчет; с вас довольно и того, что я хочу получить ее.

— Она не будет вашей.

— Увидим, прощайте, Красный Кедр!

— Прощайте, дон Мельхиор, или как вас там зовут.

Незнакомец не ответил ни слова и, повернув голову, свистнул.

Из дома вышел пеон, ведя лошадь под уздцы.

Незнакомец одним прыжком вскочил в седло и, пришпорив лошадь, поскакал галопом.

Красный Кедр с выражением страшной ненависти следил за ним глазами.

— О! — пробормотал он глухим голосом. — Демон! Чего бы я не дал, чтобы только отделаться от тебя!

С этими словами он вскинул винтовку и прицелился в удалявшегося всадника.

В то же мгновение всадник заставил лошадь сделать вольт и очутился как раз перед Красным Кедром.

— Смотрите, не промахнитесь, приятель, — крикнул он, разражаясь хохотом, от которого холодный, пот выступил на лбу у бандита.

Последний опустил свое ружье на землю и глухим голосом сказал:

— Он прав, я сошел с ума! О! Если бы эти бумаги были не у него, а у меня!

Незнакомец с минуту простоял на одном месте; затем повернул лошадь и скоро исчез во мраке.

Красный Кедр, дождавшись, пока затих топот копыт в отдалении, направился к своей лошади и тоже вскочил в седло.

— Поеду разыскивать драгун, — проворчал он, вонзая шпоры в бока лошади.

Как только скваттер уехал, кусты с обеих сторон раздвинулись, и показалось несколько человек.

С одной стороны вышли Валентин, Курумилла и дон Пабло, а с другой — Единорог и Орлиное Перо.

Валентин и его друзья были очень удивлены встречей с вождем команчей, который, по их мнению, должен был находиться в лагере.

Сашем в нескольких словах рассказал им, что, расставшись с ними, он, действительно, направился к лагерю, но, проходя мимо покинутого ранчо, услышал голос Красного Кедра и спрятался в кустах.

Валентин поступил точно так же.

К несчастью, слова скваттера остались для них загадкой, ключ к которой они тщетно пытались найти.

— Странно, — сказал Валентин, проводя несколько раз рукой по лбу, — я не могу припомнить, где я видел человека, который разговаривал здесь с Красным Кедром, но я положительно уверен, что где-то я уже встречался с ним… Но где именно и когда я его видел, это я совершенно забыл.

— Что же нам делать? — спросил дон Пабло.

— Pardieu! Да все то же, о чем мы условились, — затем, повернувшись к вождю он сказал: — Желаю вам успеха, брат, я думаю, что мы спасем нашего друга.

— Я уверен в этом, — отвечал индеец.

— Помоги вам Бог, брат! — продолжал Валентин. — Пока вы будете наблюдать за тем, что делается в городе, из опасения измены, мы устроим засаду по пути гамбусинос, чтобы разузнать, куда именно они намерены ехать. До завтра, вождь!

— Подождите! — закричал вдруг кто-то задыхающимся голосом, и какой-то человек подбежал к ним.

— Отец Серафим! — вскричал с удивлением Валентин. — Каким образом попали вы сюда?

— Я ищу вас.

— Что вам угодно от меня?

— Я принес вам хорошие новости.

— Говорите, говорите скорей, батюшка… Неужели дон Мигель вышел из тюрьмы?

— Увы! Нет еще, но зато его дочь свободна.

— Донна Клара свободна! — вскричал обрадованный Валентин. — Слава Богу! Где же она?

— Успокойтесь, я устроил ее пока в безопасном месте; а теперь позвольте мне сначала сообщить вам одну вещь, которая может оказаться вам полезной.

— Говорите, говорите!

— Красный Кедр по поручению губернатора отправился навстречу драгунам, которые идут в Санта-Фе на подкрепление гарнизона.

— Карамба! — воскликнул Валентин. — Неужели это правда, батюшка?

— Да. Об этом говорили люди, которые похитили донну Клару. Если придут драгуны, тогда все погибло.

— Да, — согласился и миссионер, — но нельзя ли как-нибудь остановить их?

Курумилла тихонько коснулся руки охотника.

— Что вы хотите сказать, вождь? — спросил его Валентин.

— Команчи — воины! — отвечал отрывисто Курумилла.

— А! — радостно проговорил Валентин, ударяя себя по лбу. — Ваша правда, вождь; вы нас спасаете.

Улыбка удовольствия мелькнула на губах Курумиллы.

— Пока вы будете преследовать солдат, — сказал дон Пабло, — я ничем не могу вам помочь и поэтому я вместе с отцом Серафимом отправлюсь к бедной сестре, которую давно уже не видал.

— Хорошо, — ответил Валентин. — Идите! На рассвете вы приведете донну Клару в лагерь, чтобы я мог сам сдать ее на руки отцу.

— Отлично.

Валентин, Курумилла и Единорог поспешили к лагерю команчей, а отец Серафим и дон Пабло направились в город.

Миссионер и дон Пабло, торопясь к молодой девушке, не заметили, что за ними по пятам с величайшей осторожностью следовал какой-то человек.

Это был Натан, старший сын Красного Кедра.

Глава XV

ЗАСАДА

Вечером ветер разогнал тучи. Почти в четырех милях от Санта-Фе в высокой траве двигался многочисленный отряд всадников по узенькой, едва приметной тропинке.

Это был отряд драгун, которых с таким нетерпением ожидал генерал Вентура.

Шагов на десять впереди отряда ехали, оживленно болтая, четверо или пятеро офицеров, в числе которых находился и полковник.

— Кабальеро, — сказал вдруг полковник, — признаюсь вам, я даже и представить себе не могу, где мы теперь находимся. Может, кто-нибудь из вас, господа, хоть немного знает эту страну? Эта ужасная дорога, мне кажется, никуда не выведет нас, и я боюсь, как бы мы не заблудились.

— Из нас тоже никто не знает этой местности, полковник, — отвечал один из офицеров, — и поэтому никто из нас не может сказать вам, где мы находимся.

— Честное слово, — продолжал полковник, с удовольствием окидывая взглядом расстилавшуюся перед ними равнину, — нам незачем спешить в Санта-Фе!.. Не остановиться ли нам здесь на ночь, а утром, как только взойдет солнце, мы снова тронемся в путь.

— Вы отлично придумали, полковник, — отвечал старший из офицеров, — несколько часов позже или раньше, это ровно ничего не значит, зато мы, по крайней мере, наверняка не собьемся с пути.

— Прикажите остановиться и разбить лагерь.

Офицер немедленно исполнил приказание своего вождя.

Полковник не знал, что губернатор Санта-Фе с таким нетерпением ждал его, и поэтому считал себя в полном праве соблюдать все необходимые предосторожности.

Когда бивак был разбит и часовые расставлены, полковник отрядил человек десять под командой лейтенанта осмотреть окрестности и, если возможно, добыть проводника.

Небольшой отряд, посланный на разведку, галопом удалился от лагеря.

Вскоре лошади пошли тише, и солдаты и офицер, командовавший отрядом, принялись весело болтать и смеяться, как бы совершенно позабыв о том, какое важное поручение им было дано.

Вдруг в безмолвии ночи дважды раздалось пение голубой канюки; ее жалобная и тихая песенка мелодично прозвучала в прозрачном воздухе.

— Э! — обратился один из драгун к своему соседу. — Слышите, как поздно поет эта птица?

— Дурная примета! — отвечал, покачивая головой, солдат, к которому обращались с этим вопросом.

— Canarios! Что это еще за примету выдумали вы, товарищ?

— Я не раз слышал, — отвечал с важностью второй собеседник, — что если услышишь ночное пение птицы слева, то это приносит несчастье.

— Ступайте вы к черту с вашими приметами.

В эту минуту пение голубой канюки снова прозвучало в тишине.

Лейтенант остановился и поднял голову, не понимая, что значит это странное явление.

Уже целый час, как отряд выехал из лагеря. За это время солдаты не заметили ничего подозрительного и, конечно, не нашли проводника, потому что не встретили ни одной живой души.

Лейтенант хотел уже повернуть назад, как вдруг один из драгун обратил его внимание на видневшиеся вдали темные фигуры.

— Что бы это могло быть, черт возьми? — проговорил офицер, внимательно вглядываясь в двигавшиеся фигуры.

— Caspita! Лейтенант! — вскричал вдруг один из драгун. — Теперь я знаю, что это такое: это пасутся лани.

— Лани! — вскричал лейтенант, в котором моментально пробудился дух охотника. — В таком случае, их тут по крайней мере тридцать штук.

— Нет, — отвечал драгун, — меньше.

— Гм! — проговорил офицер. — А что если нам убить несколько штук?

— Это очень трудно.

— Ба! — вскричал другой солдат. — Теперь довольно светло, и мы отлично можем стрелять в них.

— Нет, нет!.. Мы не имеем права стрелять без крайней необходимости!.. — остановил его офицер. — Если ваши выстрелы, повторяемые эхом, достигнут ушей индейцев, которые, может быть, прячутся в кустах, — мы погибли… Но как же быть в таком случае? — продолжал он в раздумье.

— Пустить в дело лассо, caspita! Вы ведь непременно хотите поохотиться на них.

— Верно, — обрадовался лейтенант, — я и не подумал об этом.

Драгуны спрыгнули на землю, привязали лошадей к придорожным деревьям и взялись за лассо.

Затем они осторожно стали приближаться к ланям с подветренной стороны и наконец подошли не более чем шагов на пятнадцать или двадцать к животным, продолжавшим спокойно жевать траву.

Но тут произошло нечто странное.

Шкуры ланей вдруг упали на землю, и перед изумленными солдатами оказались Валентин, Курумилла и с десяток воинов-команчей, которые, воспользовавшись замешательством драгун, принялись охотиться на охотников, накидывая на них лассо и валя их на землю.

Все десять человек драгун вместе со своим командиром попали в плен.

— Э! Друзья, — сказал насмешливо Валентин. — Как вам понравилась эта шутка?

Поваленные драгуны не отвечали ни слова и молча дали связать себя.

И только один из них пробормотал сквозь зубы:

— Недаром я говорил, что эта мерзкая канюка накличет несчастье!

Валентин приложил два пальца к губам и с таким искусством стал подражать пению голубой канюки, что солдат поднял глаза к верхушке дерева. В ту же минуту какой-то человек одним прыжком очутился среди пленников и охотников.

Это был Орлиное Перо, вождь корасов.

Глава XVI

ДРУЖЕСКАЯ БЕСЕДА

Красный Кедр, расставшись со своим врагом, — так как таинственный человек, с которым он имел такой бурный разговор, не мог быть никем другим, как его врагом, — отправился в путь навстречу драгунам с тем, чтобы поторопить их и насколько возможно ускорить вступление их в Санта-Фе.

Скваттер, против обыкновения, чувствовал страшное беспокойство, что не могло не казаться странным в таком человеке; у него из головы не выходили все подробности его разговора с незнакомцем, который принимал постоянно всевозможные предосторожности при каждом свидании с ним.

Наконец он поднял голову.

— Нет! — произнес он, поднимая сверкавшие гневом глаза. — Нет! Я не в силах бороться с этим демоном… Надо бежать, и бежать как можно скорее… Туда, в прерии Дальнего Запада… Да, я убегу, но убегу как лев, унося добычу в зубах. Мне нельзя терять ни минуты… Какое мне дело до испанцев! Генерал Вентура может послать другого лазутчика… У меня есть другое дело, поважнее этого… Мне нужно ехать в ранчо Койота… Там и только там найду я средство отомстить ему… В ранчо! By God!..

И вонзив шпоры в бока лошади, он понесся как стрела.

Монах и гамбусино, довольные неожиданной развязкой, освободившей их от донны Клары, снова принялись за игру в монте.

Вдруг, в самый разгар возникшего во время игры спора, они услышали бешеный галоп лошади, стук копыт которой звонко раздавался по мостовой.

Оба негодяя инстинктивно насторожили уши.

Лошадь остановилась перед дверью ранчо.

Всадник спрыгнул на землю, и дверь затрещала под могучими ударами кулака.

— Гм! — пробормотал гамбусино, моментально погасив свечу, тускло освещавшую внутренность ранчо. — Кто бы это мог быть в такое позднее время? А что, если я не отворю?

Странная вещь, брат Амбросио вовсе не казался испуганным; он спокойно стоял, прислонившись к стене, скрестив на груди руки и улыбаясь.

Услышав вопрос Гарота, монах как-то странно скривил свои бледные губы и ответил совершенно равнодушно:

— Вы можете делать все, что вам угодно, compadre, но только я считаю своим долгом обратить ваше внимание на следующее.

— Что такое?

— Если вы не отворите дверь, то человек, который так отчаянно стучится, просто-напросто выломает ее, а это прежде всего будет для вас убыточно.

— Хорошо вам так рассуждать, сеньор падре, — отвечал гамбусино сердито, — а что если это Красный Кедр?

— Одной причиной больше отворить дверь… Если вы будете долго раздумывать, у него могут появиться подозрения, и тогда берегитесь — он такой человек, что под сердитую руку может убить вас, как собаку.

— Увидим. Ну а вы, значит, рассчитываете и тут выйти сухим из воды.

Брат Амбросио посмотрел на гамбусино, пожал плечами, но не ответил ни слова.

— Отворите же, дьяволы! — заревел хриплый голос снаружи.

— Красный Кедр! — пробормотали оба негодяя.

— Иду, — отвечал Андреc с невольной дрожью в голосе.

И он принялся отворять дверь.

— Ну, живей, by God! — ревел скваттер. — Мне некогда ждать.

«Гм! Это он!» — подумал про себя гамбусино.

— Кто вы такой? — спросил он.

— Вы спрашивали, кто я! — вскричал Красный Кедр, подпрыгивая от ярости. — Да разве вы не узнали моего голоса, черт вас побери! Или вы, может быть, смеетесь надо мной?

— Я ни над кем не смеюсь, — отвечал твердым голосом Андреc, — но я не отворю вам дверь до тех пор, пока вы не скажете своего имени.

— Я вышибу дверь!

— Попробуйте, — крикнул ему гамбусино, — и тогда я, клянусь вам Богоматерью дель-Пилар, пущу вам пулю в лоб.

— Я — Красный Кедр! Теперь вы меня узнали, черт вас возьми? — послышалось из-за двери.

— Отлично, превосходно! Теперь я могу отворить дверь и впустить вас.

И гамбусино проворно отворил дверь.

Красный Кедр, рыча как дикий зверь, бросился в залу.

— А! — проговорил он, остановившись на пороге. — Что значит эта тьма? Здесь ничего не видно… Хоть глаза выколи!

— Caspita! — отвечал нахально Андреc. — Неужели вы думаете, что я по ночам не сплю, а любуюсь на луну? Я спал, compadre, в то время, когда вы так некстати подняли меня с постели своим адским стуком.

— Очень возможно, — продолжал скваттер, — но из-за этого вовсе незачем было держать меня так долго на улице.

— Осторожность — мать безопасности. Мы не можем пускать первого встречного к себе в ранчо.

— Отлично, так и следует… Но вы узнали же мой голос?

— Да, но я боялся ошибиться и поэтому я и требовал, чтобы вы назвали свое имя.

— Довольно, — остановил его Красный Кедр, которому, видимо, надоела эта бесцельная болтовня. — А где брат Амбросио?

— Кажется, здесь.

— А он не уходил из ранчо?

— Нет, если только не скрылся в ту минуту, когда вы входили.

— А куда и зачем он ушел?

— Не знаю, вы меня спрашиваете и я отвечаю.

— А почему он молчит, если он здесь?

— Может быть, он спит.

— Неужели его не разбудил этот шум?.. Этого не может быть.

— По всей вероятности, он крепко заснул.

— Гм! — пробормотал недоверчиво скваттер. — Зажгите-ка свечу.

Андреc Гарот высек огонь, и вскоре слабый свет осветил комнату.

Красный Кедр внимательно огляделся кругом.

Брат Амбросио исчез.

— Где же монах?

— Не знаю… ушел, по всей вероятности.

Скваттер покачал головой.

— Тут что-то не так, — пробормотал он, — тут кроется измена.

— Весьма возможно, — отвечал спокойно гамбусино.

Красный Кедр устремил на гамбусино глаза, сверкавшие от злости, и вдруг схватил его за горло.

— Отвечай, негодяй, — вскричал он, — куда девалась донна Клара?

Гамбусино тщетно пытался вырваться из рук скваттера, пальцы которого впивались ему в тело и сжимали его как тисками.

— Пустите меня, — прохрипел он, задыхаясь, — вы задушите меня.

— Где донна Клара?

— Не знаю.

Скваттер сильнее сжал ему горло.

— Так ты не знаешь? — продолжал допрашивать он гамбусино.

— Ай! — вскрикнул Андреc. — Говорю же вам, что я не знаю, где она.

— Проклятье! — заревел Красный Кедр. — Я убью тебя, мошенник, если ты не скажешь мне всей правды!

— Оставьте этого человека, я скажу вам все, что вы хотите знать, — твердым голосом сказал в эту минуту человек, внезапно появившийся на пороге ранчо.

Скваттер и гамбусино с удивлением повернулись к двери.

— Натан! — воскликнул Красный Кедр, узнав своего старшего сына. — Зачем ты явился сюда?

— Я сейчас скажу вам это, отец, — отвечал молодой человек, входя в комнату…

Глава XVII

НАТАН

Натан не спал, как это думала Эллен, когда она требовала, чтобы Шоу пожертвовал собою для счастья донны Клары.

Когда Шоу исчез в кустах, а Эллен, бросив вокруг последний взор, с целью убедиться, что все спокойно, вошла в шалаш, Натан осторожно встал, взял винтовку и направился по следам брата.

Таким образом, он скоро достиг одиноко стоящего домика, невдалеке от которого несколько человек вполголоса о чем-то разговаривали. Натан остановился и стал слушать. Но он был слишком далеко, и слова не долетали до него; тогда он лег на землю и ползком стал пробираться вперед.

Наконец он достиг группы деревьев, которые росли в нескольких шагах от того места, где стояли незнакомцы, разговор которых он хотел подслушать, и скрылся в кустах.

Люди, за которыми шпионил Натан, были: Валентин, Курумилла, Единорог, дон Пабло и отец Серафим. Через минуту они разделились на две группы. Валентин, Курумилла и Единорог пошли по направлению к прерии, а дон Пабло и отец Серафим, напротив, повернули к городу.

Валентин, проходя мимо купы деревьев, обратил на них внимание, а Единорог заглядывал даже в середину росших рядом кустов, но ни тот ни другой не заметили молодого человека и спокойно продолжали свой путь.

Оставшись один, Натан с облегчением вздохнул несколько раз и бросился вслед за доном Пабло и миссионером.

Так прошли они большую часть города, причем старший сын скваттера все время шел следом за ними.

Подойдя к довольно большому красивому дому на углу калле-де-ла-Мерсед и пласа-Майор, они остановились.

— Здесь, — объявил миссионер.

— Идем туда, — сказал дон Пабло.

Слабый свет пробивался сквозь окно в нижнем этаже.

Прежде чем войти в дом, миссионер и его спутник инстинктивно обернулись.

Натан прижался к стене соседнего дома. Они не заметили его. Отец Серафим постучал в дверь условленным сигналом. Дверь в ту же минуту отворилась.

Они вошли и сейчас же захлопнули за собою дверь.

Натан остановился посредине улицы и несколько минут пристально смотрел в окно, которое одно только и светилось в целом доме. Вскоре на занавеске замелькали тени.

— Хорошо, — прошептал сын скваттера, — я не ошибся… но каким образом дать знать мне старику, что голубка в гнезде?

Вдруг чья-то тяжелая рука опустилась на его плечо.

Натан обернулся и в то же время невольно схватился рукой за кинжал. Перед ним стояла молчаливая и мрачная фигура, плотно закутанная в плащ. Американец вздрогнул.

— Проходите своей дорогой, — сказал он угрожающим тоном.

— Что вы здесь делаете? — спросил незнакомец.

— А вам какое дело! По улице можно ходить всем.

— Нет.

Слово это было произнесено глухим прерывающимся голосом.

Натан, сколько ни присматривался, не мог угадать, кто такой этот незнакомец, хотя и голос и манеры последнего ему были очень знакомы.

— Уходите-ка вы лучше отсюда, — сказал он, — если не хотите, чтобы была пролита кровь.

Вместо всякого ответа незнакомец взял в правую руку пистолет, а в левую — кинжал.

— А! — проговорил Натан, саркастически улыбаясь. — Значит, вы хотите драться.

— Я вас спрашиваю в последний раз, уйдете вы или нет?

— Да что вы, черт вас возьми, с ума сошли, что ли, кабальеро? Улица принадлежит всем, повторяю я вам. Это место мне нравится, и я останусь здесь.

— А я хочу остаться здесь один.

— Значит, вы хотите меня убить?

— Если иначе нельзя от вас отделаться, я готов, пожалуй и убить вас.

— Только не надо без толку шуметь… довольно и ножа… К тому же в этой стране только одно это оружие и употребляется при поединках.

— Хорошо, — отвечал незнакомец, — итак, вы не хотите уступить мне место?

— Да вы смеетесь, что ли, надо мной? Неужели вы и в самом деле думаете, что я исполню ваше дурацкое требование? — спросил американец.

— Так вините себя самого в том, что будет пролита ваша кровь!

— А может быть, и ваша.

Оба противника отступили на шаг и, обмотав плащом левую руку, стали один против другого, сжимая в правой руке нож.

Враги с минуту пристально рассматривали друг друга. Вдруг Натан испустил глухое восклицание и, размахивая ножом, бросился на своего противника. Враги бились грудь в грудь. Наконец незнакомец, громко вскрикнув, упал: кинжал Натана пронзил ему грудь.

— Уж не убил ли я его? — пробормотал Натан, наклоняясь, чтобы рассмотреть своего противника.

Но вдруг он выпрямился с криком ужаса — он ранил или убил своего брата Шоу.

— Что теперь делать? — сказал он. — Ба! — прибавил он вслед за тем беззаботно. — Тем хуже для него!.. Зачем он попался мне на дороге!

Глава XVIII

РАНЕНЫЙ

Натан, покинув своего брата на улице, быстрыми шагами направился к ранчо Койота, где и нашел своего отца.

Услышав голос своего сына, Красный Кедр выпустил гамбусино, который, задыхаясь и шатаясь, прислонился к стене.

— Ну, — спросил Красный Кедр, — где же донна Клара?

— Пойдемте со мной, отец, — отвечал молодой человек, — я провожу вас к ней.

— Ты знаешь, где она теперь?

— Да.

— Я тоже знаю, — объявил брат Амбросио, вбегая в залу с возбужденным лицом, — я был уверен, что узнаю это.

Красный Кедр с удивлением уставил на него глаза.

Монах не дрогнул.

— Расскажите-ка мне, что тут такое случилось? — проговорил скваттер, подозрительно посматривая на монаха и на гамбусино.

— Очень просто, — отвечал брат Амбросио тоном неподдельной искренности, — два часа тому назад сюда явился ваш сын Шоу.

— Шоу! — вскричал скваттер.

— Да, ваш младший сын; если я не ошибаюсь, его, кажется, так зовут.

— Да, продолжайте.

— Он сказал нам, что вы поручили ему увести с собой пленницу.

— Он?

— Да…

— Что же вы сделали? — перебил рассказчика скваттер.

— Что же мы могли тут сделать?

— Э! By God! Вы не имели права отдавать ему девушку.

— Caspita! Да неужели вы думаете, что мы так-таки и отпустили ее? — все тем же спокойным тоном отвечал монах.

— Ну, — спросил скваттер, обманутый этой кажущейся откровенностью и правдивостью, — чем же кончилось?

— Кончилось это неожиданным вмешательством новой личности, с которой мы не смели спорить, и которая в этом деле встала на сторону вашего сына.

— Кто же это такой? Кто осмелился…

— Э! — перебил Красного Кедра монах. — Это был священник, который и вас заставлял не раз уступать ему дорогу…

— Меня?!

— Да.

— Вы, кажется, начинаете смеяться надо мной, сеньор падре, — вскричал рассерженный скваттер.

— И не думаю даже. Я не уступил бы ни за что никому другому, но тут я ничего не мог поделать… Отец Серафим выше меня по сану, и я должен повиноваться ему.

— Отец Серафим! — повторил скваттер, нахмурившись. — А! Так он не умер?

— Да, — отвечал, иронически улыбаясь, монах. — И как это странно, Красный Кедр: оказывается, что все убитые вами изволят себе преблагополучно здравствовать.

— Довольно! — крикнул скваттер, рассерженный этим намеком. — Если я и не всегда убиваю сразу, зато я, по крайней мере, знаю, как добиться своего… Где же теперь донна Клара?

— В доме, который находится неподалеку отсюда, — отвечал Натан.

— Ты видел ее? — спросил скваттер.

— Нет, но я шел по следам дона Пабло и французского миссионера до самого дома, куда они вошли… Я уверен, что девушка спрятана именно там.

На лице старого бандита мелькнула мрачная улыбка.

— Хорошо, — проговорил он, — раз птичка в гнезде, мы сумеем найти ее. Который час?

— Три часа утра, — отвечал Андреc Гарот, — скоро станет светать.

— В таком случае, надо спешить… Идите все за мной. — А затем он спросил: — А куда же девался Шоу? Неужели никто из вас не знает этого?

— Вы найдете его, по всей вероятности, у дверей того дома, где теперь донна Клара, — глухим голосом отвечал Натан.

— Это еще что такое? Неужели мой сын перешел на сторону моих врагов?

— Вероятно, потому что он согласился по их просьбе похитить вашу пленницу.

— О! Если только это правда, я убью его! — скрежеща зубами, произнес скваттер, и лицо его при этом имело такое выражение, что, глядя на него, становилось страшно.

Натан сделал два шага вперед, вытащил нож из-за голенища и, показывая его отцу, сказал:

— Он уже наказан. Шоу хотел убить меня, а вместо этого я убил его.

Скваттер провел своей мускулистой рукой по покрытому холодным потом лбу, и вздох, подобный рычанию зверя, вырвался из его стесненной груди.

— Он был самым младшим, — проговорил он разбитым от волнения голосом, несмотря на все свое усилие казаться хладнокровным, — он виноват и заслуживал смерть, но родному брату не следовало убивать его.

— Отец! — пробормотал Натан.

— Молчи! — крикнул на него Красный Кедр. — Что сделано, то сделано… Плохо придется теперь детям моего врага! Я так отомщу им, что мороз продерет по коже всякого, кто услышит об этом.

И он бросился вон из ранчо.

Все поспешили вслед за ним.

Между тем дон Пабло и миссионер вошли в дом.

Отец Серафим поместил девушку в одно семейство, которое было ему обязано очень многим и, в свою очередь, было очень счастливо оказать ему услугу.

Приютившее донну Клару семейство отвело ей прекрасную комнату и прежде всего позаботилось снять с нее индейскую одежду и переодеть ее в другое, более удобное и более подходящее для нее платье.

Молодая девушка, страшно измученная событиями последних дней, готовилась уже лечь в постель, когда отец Серафим и дон Пабло постучались в дверь ее комнаты.

Дон Пабло, беседуя с сестрой, ни одним словом не намекнул ей о несчастье, постигшем ее отца; он не хотел омрачать ее надежд на скорое свидание с отцом.

После недолгой беседы они решили покинуть девушку, чтобы дать ей отдохнуть несколько часов перед длинным путешествием на асиенду, куда хотел ее отправить монах.

Отец Серафим предложил дону Пабло провести остаток ночи в его скромном жилище, находившемся невдалеке от пласа-Майор.

Выйдя на улицу, дон Пабло обратил внимание на лежавшего перед домом человека.

— Кто это? — спросил он с удивлением.

— Несчастный, которого, по всей вероятности, убили грабители, — отвечал миссионер.

— Очень возможно.

— Но может быть, он еще жив, — продолжал отец Серафим, — и как христиане мы обязаны помочь ему.

— Зачем? — спокойным тоном спросил дон Пабло. — сеньор, чего доброго, еще обвинит нас в убийстве.

— Сын мой, — возразил ему миссионер, — пути Господни неисповедимы… Если Он нашел нужным послать нам этого несчастного, значит, Он хотел, чтобы мы оказали ему помощь.

— Хорошо, — согласился молодой человек. — Пусть будет по-вашему, если вы уж так этого хотите, но вы, должно быть, забываете, что в этой стране дела милосердия приносят только массу неприятностей.

— Это правда, сын мой, но тем не менее, мы все-таки обязаны исполнить свой долг, — сказал миссионер, наклоняясь над раненым.

— Хорошо, — отозвался дон Пабло, подходя к нему.

Шоу — это был он — не подавал никаких признаков жизни.

Миссионер осмотрел его, затем встал, схватил дона Пабло за руку и, указывая ему на лежавшего на земле человека, сказал:

— Посмотрите!

— Шоу! — удивился мексиканец. — Каким образом этот человек очутился здесь?

— Помогите мне, и мы узнаем это. Несчастный вовсе не убит, а только потерял сознание вследствие слишком большой потери крови.

Они подняли раненого и осторожно понесли его в жилище отца Серафима.

Едва успели они завернуть за угол, как с противоположной стороны показалось несколько человек.

Это были Красный Кедр со своими сообщниками.

Подойдя к дому, они остановились.

В доме, по-видимому, все спали: ни в одном окне не было видно света.

— Где комната молодой девушки? — шепотом спросил скваттер.

— Вот эта, — отвечал Натан, указывая на одно из окон.

— Отлично! Вы, брат Амбросио, становитесь на одном конце улицы, а вы, Гарот, — на другом и стерегите хорошенько.

Монах и гамбусино отправились на указанные им места.

Глава XIX

ИНДЕЙСКАЯ ДИПЛОМАТИЯ

Теперь мы вернемся к Валентину и его друзьям. Внезапное появление вождя корасов сильно взволновало охотников и команчей.

Валентин, протягивая руку Орлиному Перу, сказал ему:

— Добро пожаловать, друг мой. Какие новости принес нам вождь?

— Хорошие, — лаконично отвечал корас.

— Тем лучше, — весело проговорил охотник, — а то в последнее время мы получали только дурные вести.

Индеец улыбнулся, услышав это замечание, но не ответил ни слова.

— Пусть мой брат говорит, — продолжал Валентин, — здесь одни друзья.

— Я это знаю, — отвечал вождь. — Прошло уже две луны с тех пор, как я покинул моего брата… Я ходил на другую сторону великих озер в деревни моего племени.

— Хорошо. Мой брат великий вождь, и его, конечно, хорошо приняли вожди корасов великих озер.

— Моокапек — знаменитый воин своего племени, — гордо отвечал индеец. — Вожди с радостью встретили его; по дороге он снял шесть скальпов с гачупинов.

— Вы имеете полное право поступать таким образом, вождь, и я не могу порицать вас за это…

— Мой брат хорошо говорит, он хотя и бледнолицый, но сердце у него красное.

— Гм! — пробормотал Валентин. — Я просто люблю справедливость и считаю, что за измену нужно мстить… Продолжайте, вождь.

Курумилла стал молча, по своему обыкновению, раздевать испанских пленников и так крепко привязал их всех к деревьям, что бедняги не могли даже пошевелиться.

Валентин слишком хорошо знал характер краснокожих и поэтому, несмотря на то, что им была дорога каждая минута, не торопил Орлиное Перо и решил предоставить краснокожему рассказывать по-своему, не спеша.

— А долго прожил мой брат там? — спросил Валентин.

— Два солнца. Орлиное Перо оставил здесь друзей, к которым влекло его сердце.

— Благодарю вас, вождь, за добрую память о нас.

Индеец поклонился.

— Вожди собирались у огня совета, чтобы выслушать слова Орлиного Пера, — продолжал корас. — Они содрогнулись от гнева, узнав об избиении своих детей… Орлиное Перо сообщил им свой план, и двести воинов встали под его тотем.

— Это хорошо, — заметил Валентин, — значит, мой брат отомстит своим врагам.

Вождь улыбнулся.

— Да, — отвечал он, — прибывшие со мной воины знают, чего я от них хочу.

— Отлично. Значит, они недалеко отсюда?

— Нет, далеко, — отвечал вождь, отрицательно качнув головою, — Орлиное Перо идет не вместе с ними, он прячется под кожей апачской собаки.

— Ну! — вскричал Валентин. — Что значат эти слова моего брата?

— Мой брат очень торопится, — заметил нравоучительным тоном Единорог, — Пусть он не мешает говорить Моокапеку. Он — великий и мудрый воин.

Валентин покачал головой.

— Гм! — сказал он затем. — Отвечать изменой за измену, — так не поступают воины моего народа.

— Племя моего брата велико и сильно, как серый медведь, — возразил Единорог, — оно не имеет надобности пробираться по непроходимым тропинкам, а бедные индейцы слабы, как бобры, но зато они так же хитры, как бобры.

— Верно, — отвечал Валентин, — хитрость даже необходима в борьбе с таким опасным врагом, который беспощадно готов напасть на вас в любую минуту… Я сознаюсь, что не имел права этого говорить; продолжайте, вождь, и скажите мне, какую такую штуку придумали вы?

— О-о-а! Мой брат увидит. Красный Кедр скоро выступит в пустыню… мой брат, конечно, знает об этом?

— Да, знаю.

— А знает ли мой брат, что гринго просил проводника у апачей?

— Нет, этого я не знаю.

— Хорошо. Станапат, великий вождь апачей, послал в проводники к Красному Кедру одного воина…

— Ну?

— Орлиное Перо оскальпировал этого воина.

— А! Значит, Красному Кедру нельзя еще отправиться в путь?

— Да, но он может отправиться, как только захочет.

— Как так?

— Потому что Орлиное Перо заменит собой проводника.

Единорог улыбнулся.

— Мой брат очень хитер, — заметил он.

— Гм! — с досадой проворчал Валентин. — Может быть, это и очень хитро, но только вы ведете очень рискованную игру, вождь. Старый негодяй-скваттер хитрее десяти обезьян и десяти опоссумов, вместе взятых, и, поверьте мне, он скоро разнюхает, в чем дело.

— Нет.

— Желаю вам успеха, потому что иначе вы погибли.

— Хорошо, пусть мой брат не беспокоится, Орлиное Перо — воин… Он увидится с бледнолицым охотником в пустыне.

— От всего сердца желаю вам этого, вождь, хотя и очень боюсь, что этого может и не случиться… Ну да делайте, как знаете… Когда думаете вы идти к Красному Кедру?

— Сегодня ночью.

— Значит, вы хотите покинуть нас?

— Сейчас же… Орлиное Перо все сказал своему брату.

И, церемонно поклонившись всем присутствующим, вождь корасов скользнул в кусты и почти моментально исчез.

Валентин проводил его глазами. Затем он обернулся к Курумилле и спросил:

— Мундиры?

— Здесь, — так же лаконично отвечал ему араукан, указывая на сложенную в кучу одежду.

— Зачем нужна моему бледнолицему брату эта одежда? — спросил Единорог.

— Мой брат сейчас увидит, — отвечал, улыбаясь, Валентин. — Мы все переоденемся в эти мундиры.

Вождь команчей гордо выпрямился.

— Нет, — возразил он, — Единорог не снимет одежды своего племени… да и зачем нужно нам это переодевание?

— Затем, чтобы проникнуть незаметно в лагерь испанцев.

— О-о-а! Зачем? Единорог позовет своих молодых людей, и они проложат ему дорогу по трупам гачупинов.

Валентин покачал головой.

— Это правда, — сказал он затем, — мы могли бы сделать это, но зачем же проливать кровь напрасно? Нет. Пусть мой брат доверится мне.

— Охотник сделает все очень хорошо… Единорог знает это и не станет мешать ему, но Единорог — вождь и поэтому не может надеть одежду бледнолицых.

Француз не стал спорить с индейцем, а сначала приказал своим спутникам переодеться в мундиры драгун, облекся и сам в мундир, а затем велел отдать лейтенанту снятое с него платье.

Когда переодевание было окончено, он обратился к Единорогу и сказал ему:

— Вождь останется здесь и будет стеречь пленников.

— Хорошо! — отвечал команч. — Разве Единорог старая болтливая женщина, что воины не хотят взять его с собой?

— Мой брат не понимает меня. Я вовсе не хотел оскорбить его, но дело в том, что он не может проникнуть вместе с нами в лагерь.

Вождь презрительно пожал плечами.

— Воины-команчи ползают, как змеи, — возразил он, — Единорог войдет в лагерь.

— Пусть мой брат идет, если он хочет этого!

— Хорошо, мой брат рассердился! Облако прошло по его лицу; он не хорошо делает: его друг любит его.

— Я знаю это отлично, вождь, и вовсе не сержусь на вас, но мое сердце обливается кровью при мысли, что такой знаменитый воин хочет, чтобы его убили задаром.

— Единорог — вождь и он должен подавать пример молодым людям на тропе войны.

Затем все вскочили на лошадей, только один Единорог оставался пешим.

Валентин поместил лейтенанта рядом с собой.

— Кабальеро, — сказал он ему, — вы нас проведете в лагерь. Мы не станем убивать ваших соотечественников, а хотим только на некоторое время лишить вас возможности следовать за нами… Если вздумаете обмануть нас, я прострелю вам голову… Не забывайте же этого.

Испанский офицер молча поклонился.

Пленники, привязанные Курумиллой к деревьям, не могли и думать о бегстве.

Маленький отряд двинулся в путь.

Единорог исчез в кустах.

Когда они подъехали к биваку, часовой окликнул их:

— Кто идет?

— Отвечайте, — шепотом приказал Валентин своему пленнику.

Офицер ответил, и они проехали.

Часовой, захваченный врасплох Курумиллой, был мгновенно связан и положен на землю с заткнутым ртом.

Такая же участь постигла и остальных часовых.

В лагере все спали, и через минуту весь лагерь был в руках Валентина и его отряда.

Полк драгун был захвачен без боя.

Спутники Валентина спрыгнули с лошадей.

Охотники пробирались от пикета к пикету и, связывая лошадей, выгоняли их в открытую степь из лагеря.

Не более чем через десять минут в лагере не осталось уже ни одной лошади.

Валентин подошел к палатке, где спал полковник, и поднял полог.

Здесь он встретился с Единорогом.

Окровавленный скальп висел на поясе вождя.

Валентин отступил в ужасе.

— Что вы здесь делали, вождь? — сказал он тоном упрека.

— Единорог убил своего врага, — спокойно отвечал команч. — Когда вожак антилоп убит, стадо бежит в разные стороны, то же сделают и гачупины.

Валентин сделал шаг вперед и бросил взгляд на изуродованный труп полковника.

— Бедняга, — прошептал, тяжело вздохнув, охотник.

Лошадей и взятый в плен патруль отвели в лагерь команчей.

Глава XX

НЕИЗВЕСТНЫЙ

Отец Серафим и дон Пабло Сарате перенесли раненого в дом, где остановился миссионер.

Отец Серафим нанимал за десять реалов в месяц комнатку у бедной вдовы, которая имела на калле-де-ла-Пескадерия небольшой домик, выстроенный из саманового кирпича и тростника.

Комнатка была маленькой, с одним окном, выходившим в коридор; она отличалась строгостью монастырской обстановки и чистотой и походила на келью.

Отец Серафим зажег сальную свечку, вставленную в медный подсвечник, и с помощью дона Пабло уложил раненого в постель.

Дон Пабло бросился на бутаку, чтобы перевести дух от усталости.

Отец Серафим, которого, несмотря на его хилую наружность, казалось, не брала никакая усталость, вышел запереть наружную дверь, оставленную открытой.

В ту минуту, когда он хотел захлопнуть ее, кто-то сильно дернул дверь, и какой-то человек вошел в патио, где находился миссионер.

— Извините, батюшка, что я вас побеспокоил… — сказал незнакомец, — позвольте мне остаться здесь.

— Вы, должно быть живете в этом доме? — спросил священник.

— Нет, Святой Отец, — отвечал холодно незнакомец, — я даже совсем не живу в Санта-Фе… Здесь я совершенно чужой.

— Вы просите меня приютить вас на ночь? — продолжал отец Серафим, удивленный этим ответом.

— И не думаю, преподобный отче.

— В таком случае, что же вам здесь нужно? — спросил миссионер, удивление которого все более и более возрастало.

— Я хочу вместе с вами пройти в ту комнату, где вы положили раненого.

— Милостивый государь, — проговорил нерешительно миссионер — эта просьба…

— Вовсе не должна удивлять вас. Мне крайне необходимо узнать, в каком состоянии находится теперь молодой человек…

— Но вы, по крайней мере, знаете, кто он такой?

— Знаю.

— Вы родственник его или, может быть, один из его друзей?

— Ни то ни другое… Еще раз повторяю вам, что мне очень важно узнать, в каком положении он находится; я хочу не только видеть его, но и говорить с ним, если только это возможно.

Отец Серафим бросил проницательный взгляд на незнакомца.

Неизвестный был человеком высокого роста и в полном расцвете сил; черты его лица, насколько это возможно было рассмотреть при бледном свете луны, были очень красивы.

На нем был надет костюм богатого асиендадо, и в правой руке он держал американскую винтовку, затейливо украшенную серебром.

Миссионер раздумывал, не зная, как ему поступить.

— Ну, — снова заговорил незнакомец, — на что же вы решились, батюшка?

— Милостивый государь, — отвечал отец Серафим твердым голосом, — не принимайте в дурном смысле того, что я вам скажу.

Незнакомец поклонился.

— Я не знаю вас, — продолжал священник, — я встретился с вами ночью, при таких странных обстоятельствах… вы с непонятным для меня упорством настаиваете на свидании с молодым человеком, в котором я принял участие из чувства христианского милосердия, и мне кажется, что я не имею права допускать вас к нему.

Досада омрачила лицо незнакомца.

— Вы правы, батюшка, — отвечал он, — обстоятельства против меня, но, к сожалению, теперь я ничего не могу сказать вам, а между тем время бежит, и мне дорога каждая минута. Все, что я могу сделать для вашего успокоения — дать вам торжественную клятву, что я прошу об этом не с дурным намерением… Я еще раз повторяю вам, что желаю только добра тому человеку, которого вы подняли… В настоящее время я караю великое преступление и надеюсь, что Господь поможет мне в этом деле, как помогает Он и всем, посвятившим себя добру.

Незнакомец произнес эти слова с такой искренностью и таким убедительным тоном, что миссионер почувствовал себя побежденным. Он поднял вверх висевший у него на груди крест и, обращаясь к своему странному собеседнику, сказал:

— Клянитесь!

— Клянусь, — отвечал тот твердым голосом.

— Хорошо, — сказал священник, — теперь вы можете войти в комнату… Я даже не стану спрашивать у вас ваше имя.

— Мое имя ровно ничего не скажет вам, батюшка, — произнес незнакомец печальным голосом.

— Идите за мной.

Войдя в комнату, незнакомец обнажил голову и встал в углу.

— Не обращайте на меня внимания, батюшка, — проговорил он тихо, — и верьте данной мною клятве.

Миссионер отвечал только кивком головы.

Раненый все еще не подавал никаких признаков жизни и, бледный, неподвижно лежал в том же положении, как его опустили на постель.

Отец Серафим подошел к нему.

С осторожностью и кротостью, свойственными только вполне отрекшимся от мира и посвятившим свою жизнь на пользу ближнего, принялся он ухаживать за раненым.

Но все употребляемые им средства не давали никакого результата, и молодой человек все так же продолжал лежать пластом.

Дон Пабло с безнадежным видом покачивал головой.

Миссионер одно за другим употребил все известные ему средства для того, чтобы привести Шоу в чувство, но безуспешно.

Тогда к постели раненого приблизился незнакомец.

— Святой Отец, — проговорил он, слегка касаясь руки миссионера, — вы сделали все, что доступно человеку, но все ваши усилия не принесли никакой пользы.

— Увы! Да, — отвечал печально миссионер.

— Не позволите ли вы теперь мне попытаться привести его в сознание?

— Неужели вы думаете, что будете удачливее меня? — спросил с удивлением священник.

— Надеюсь, — спокойно сказал незнакомец.

— Но вы же видите, что я употребил все средства, которые предписываются в таких случаях.

— Совершенно верно, батюшка, но индейцы обладают некоторыми тайнами, известными только им одним, и эти таинственные средства производят изумительное действие.

— Да, я слышал об этом. Значит, вы тоже знаете эти таинственные средства?

— Да, мне известны некоторые из них и, если вы позволите, я испробую действие их на этом молодом человеке, который находится в безнадежном состоянии.

— Увы! Я опасаюсь этого.

— Мы ведь все равно ничем не рискуем, испробовав на нем крайнее средство, которое я предлагаю.

— Да, это правда.

— В таком случае, разрешите мне сделать пробу.

— Делайте что хотите… Дай Бог, чтобы труды ваши увенчались успехом, — проговорил с печальным вздохом миссионер.

— Только Он один и в состоянии помочь мне.

Незнакомец наклонился над молодым человеком и с минуту пристально всматривался в лицо раненого. Затем он вынул из-за пазухи граненый хрустальный флакон с зеленой как изумруд жидкостью.

Он просунул острие кинжала между стиснутыми зубами раненого и влил ему в рот четыре или пять капель жидкости, находившейся во флаконе.

Вдруг произошло нечто удивительное.

Шоу испустил глубокий вздох, открыл несколько раз глаза и, как бы под влиянием какой-то сверхъестественной силы, сел на постели и обвел вокруг себя удивленным взглядом.

Затем раненый провел рукой по бледному лбу и пробормотал глухим голосом:

— Эллен, слишком поздно… Я не могу спасти ее!.. Смотри, смотри, они уносят ее… она погибла!

И он упал на постель.

Все бросились к нему.

— Он спит, — вскричал миссионер с удивлением.

— Он спасен, — сказал незнакомец.

— Но, — спросил с беспокойством дон Пабло, — что значат слова этого человека?

— Вы не поняли их? — спросил незнакомец.

— Нет, и напрасно ломаю себе над этим голову.

— В таком случае, я могу объяснить вам это.

— Вы!

— Да, я. Слушайте. Этот юноша хотел освободить вашу сестру.

— Откуда вы это узнали?

— Правда ли это? — воскликнул дон Пабло.

— Правда… Продолжайте, — сказал священник.

— Его нашли перед домом, где ее приютили. Он лежал с кинжалом в груди.

— Дальше!

— Его ранили потому, что он мешал снова похитить ее у вас.

— О! Не может быть.

— А между тем это верно.

— Почему вы все это знаете?

— Не знаю, а угадываю.

— А! — вскричал дон Пабло в отчаянии. — Батюшка, бежим туда… к моей сестре!..

И они оба бросились вон из комнаты.

Неизвестный, оставшись один, завернул раненого в плащ, взвалил его себе на плечи с такой легкостью, как будто это был ребенок, и вместе со своею ношей вышел из дому.

Глава XXI

ГЕНЕРАЛ ВЕНТУРА

Было около шести часов утра.

Генерал Вентура, губернатор провинции, удалившись в свои апартаменты, спал еще глубоким сном, как вдруг дверь в спальню с шумом распахнулась, и в комнату вошел офицер.

— Что такое случилось, капитан Лопес? — спросил губернатор, тщетно стараясь придать твердость своему голосу, который невольно дрожал от какого-то страшного предчувствия.

На заданный ему губернатором вопрос капитан лаконично отвечал таким тоном, который сам по себе уже предвещал беду:

— Ничего хорошего.

— Что значит «ничего хорошего»? Уж не взбунтовался ли народ?

— Клянусь честью, нет. Я думаю, что никто даже и не помышляет об этом.

— В таком случае, — сказал повеселевший генерал, — скажите мне, какого черта вам нужно от меня, что вы явились в такую рань?

— Мне ровно ничего не нужно, — отвечал капитан могильным голосом, — вас хочет видеть какой-то солдат, который явился неизвестно откуда… Я пришел спросить вас, что делать с ним.

— Постойте, — перебил его генерал, лицо которого внезапно потемнело, — кто такой этот солдат?

— Как будто драгун.

— Драгун!.. Ведите его сюда, ведите его сюда!.. Как вы меня напугали, прости вас Господи, своей странной манерой говорить обиняками!.. Этот солдат, по всей вероятности, явился сообщить мне о скором прибытии отряда, который должен был бы давным-давно быть здесь.

Капитан с видом сомнения пожал плечами.

— Что такое еще? — спросил генерал, которого сильно испугала эта выразительная пантомима. — Что такое еще смущает вас?

— Ничего кроме того, что солдат этот явился в таком печальном виде, что едва ли он может принести вам приятное известие.

— Мы сейчас узнаем, в чем дело. Позовите его.

— Да, это правда, — согласился капитан.

И он вышел.

Генерал вскочил с постели и быстро оделся.

Вдруг с пласа-Майор донесся сильный шум, генерал подошел к окну, поднял занавеску и взглянул на улицу.

Целая толпа с громкими криками и в страшном беспорядке двигалась со всех сторон к площади.

— Что там такое происходит? — с тревогой спрашивал себя генерал. — Что означает весь этот шум?

В это время крики еще больше усилились, и отряд коман-чских воинов показался с калле-де-ла-Мерсед, быстро и в строгом порядке направляясь к дворцу.

При виде этого зрелища генерал остолбенел.

— Опять индейцы! — пробормотал он. — Каким образом осмелились они явиться сюда? Значит, им ничего еще неизвестно о прибытии драгун? Меня более чем удивляет эта смелость с их стороны!..

Он опустил занавеску и отошел от окна.

Солдат, о котором докладывал ему капитан, стоял перед ним и ждал, пока губернатору угодно будет обратиться к нему с вопросом.

Вид солдата заставил генерала содрогнуться с головы до ног. Солдат был страшно бледен, мундир его был разорван и весь в грязи, как будто он совершил длинный и утомительный переход.

Генерал Вентура решил сразу рассеять все сомнения. Он уже открыл было рот, чтобы приступить к допросу, как вдруг дверь отворилась и в комнату вошло несколько человек офицеров, а с ними капитан Лопес.

— Генерал, — сказал капитан, — идите скорей… вас ждут в зале совета… Индейцы явились за ответом, который вы обещали дать сегодня утром.

— Э! Чего это вы так испугались, господа? — строгим тоном сказал генерал. — Насколько мне известно, в городе все спокойно… Индейцы не подожгли его… Я не успел еще обсудить, что отвечать этим дикарям… пусть они подождут, пока я дам им аудиенцию.

— Хорошо, хорошо, генерал, — грубым голосом отвечал капитан Лопес, — город еще не загорелся с четырех концов, но это легко может случиться, если вы будете продолжать поступать таким образом.

— Как! Что это значит? — вскричал генерал, бледнея от страха. — Неужели дела наши так плохи?

— Да хуже этого ничего и быть не может, и нам нельзя терять ни минуты, если мы хотим избавить город от больших бед.

— Кабальеро, — сказал генерал прерывающимся от страха голосом, — мы прежде всего должны заботиться о спасении города… я иду вместе с вами.

И, не обращая больше внимания на солдата, генерал направился в зал совета.

Беспорядок, царивший на улице, отразился и на дворце.

Собравшиеся в зале офицеры спорили, перебивая друг друга. Выйдя в зал, генерал бросил тревожный взгляд на присутствующих. Все сели на свои места. Заседание, по крайней мере внешне, носило строгий и спокойный характер. Со стороны можно было подумать, что здесь собрались люди, сознающие лежащие на них обязанности и твердо решившиеся исполнять свой долг до конца.

Индейцы в данную минуту были полными хозяевами города. Против них мексиканцы не могли выставить ни одного солдата и поэтому им оставалось только постараться покончить дело с команчами на возможно более выгодных для себя условиях. Но так как офицеры хотели сохранить наружное приличие, то началось совещание, причем все снова поочередно высказывали свое мнение; затем, по окончании прений, генерал поднялся со своего места и попросил собрание выслушать его.

— Кабальеро, — начал он голосом, дрожавшим от волнения или, лучше сказать, от страха, — все мы, собравшиеся здесь, — люди мужественные и не раз имели случай доказать это в затруднительных обстоятельствах. Одним словом, если бы дело шло о том, чтобы пожертвовать нашей жизнью для спасения несчастного населения, мы не задумываясь сделали бы это, потому что все мы отлично понимаем святость долга и знаем, что бывают моменты, когда нельзя отступать, но увы! Жертва наша не принесла бы пользы и не устранила бы опасности для тех, кого мы должны защищать. Поэтому мы должны вступить в переговоры с дикарями. К сожалению, мы не можем выставить против них войска. Может быть, нам и удастся отвратить опасность и спасти женщин и детей. Но если мы даже и не достигнем желаемых результатов, у нас, по крайней мере, останется сознание свято исполненного долга.

Оглушительные аплодисменты приветствовали такое заключение речи губернатора, и он, обернувшись к часовому, неподвижно стоявшему у двери, приказал ввести главных индейских вождей.

Глава XXII

КОМАНЧИ

Валентин и его друзья проснулись на рассвете.

Команчи, уже с оружием в руках, были совсем готовы к выступлению.

Единорог, одетый в великолепный воинский наряд, подошел к охотнику.

— Мой брат уже выступает? — спросил его Валентин.

— Да, — ответил вождь. — Я отправлюсь в крепость за ответом вождя бледнолицых.

— А что намерен предпринять мой брат, если ему ответят отказом?

Единорог улыбнулся.

— У команчей длинные копья, — сказал он, — бледнолицые не откажут ему.

— Я буду сильно беспокоиться во время вашего отсутствия, вождь. Испанцы — изменники; берегитесь, как бы вам не попасть в засаду.

— Они не осмелятся сделать этого, — гордо отвечал Единорог. — Если они не отдадут мне вождя, которого любит мой брат, испанские вожди будут замучены на площади Санта-Фе, город сожжен и разграблен. Я сказал, пусть мой брат не беспокоится.

— Хорошо! Единорог — мудрый вождь, он сделает все, что следует.

Вдруг в лагере произошло какое-то смятение, и двое запыхавшихся людей подбежали к Валентину и Курумилле, разговаривавшим с Единорогом.

Вновь прибывшими были дон Пабло, сын дона Мигеля, и отец Серафим.

Подбежав к своим друзьям, они в полном изнеможении опустились на траву.

Спустя некоторое время миссионер первым оправился от почти бесчувственного состояния.

Дон Пабло точно обезумел: слезы ручьем лились из его глаз, грудь надрывалась от рыданий, он не мог произнести ни слова.

Валентин страшно взволновался при виде такого горя своего друга.

— Господи, Боже мой! — в испуге повторял он. — Да скажите же мне, что такое случилось? Может быть, дон Мигель…

Миссионер отрицательно покачал головой.

— Нет, — отвечал он наконец, — с доном Мигелем, насколько мне известно, не случилось ничего дурного.

— Слава Богу! Так что же это значит? Какое несчастье случилось еще, батюшка?

— Да, сын мой, случилось большое несчастье, — отвечал миссионер, закрывая лицо руками.

— Говорите же, что такое? Ваше молчание убивает меня!

— Донна Клара…

— Ну! — перебил его охотник.

— Сегодня ночью Красный Кедр похитил ее из того убежища, где я укрыл ее.

— О! — вскричал с глухой яростью Валентин, гневно топнув ногой. — Опять этот демон! Проклятый Красный Кедр! Попадись только он мне!..

— Увы!.. — проговорил в отчаяньи священник.

— Соберитесь с мужеством, батюшка, — сказал Валентин, — спасем сначала дона Мигеля, а затем, клянусь вам, я верну ему и его дочь!

— Отец молитвы, — сказал Единорог кротким и твердым голосом, обращаясь к отцу Серафиму, — у вас доброе сердце, команчи любят вас, и Единорог поможет вам. Молитесь вашему Богу, и Он поможет вам… вы ведь сами говорите, что Он может все сделать.

Затем вождь повернулся к дону Пабло и, тяжело опустив ему руку на плечо, сказал:

— Плачут только женщины, а мужчины мстят. Разве у моего брата нет винтовки?

— Да, вы правы, вождь, — отвечал дон Пабло, преодолевая волнение, — пусть плачут женщины, которые не имеют другого оружия для защиты… Я — мужчина, я буду мстить.

— Хорошо. Мой брат говорит хорошо, он — воин… Единорог уважает его… он прославится на тропе войны.

На минуту упавший духом, дон Пабло снова вернул себе всю свою энергию, и теперь это был уже другой человек.

— Куда вы отправляетесь? — спросил он.

— В Санта-Фе, освободить вашего отца.

— Я пойду с вами.

— Пойдемте, — согласился Единорог.

— Нет, — решительно вмешался Валентин, — ваше место не там, дон Пабло… Пусть команчи одни делают то, что им нужно… Вы гораздо лучше сделаете, если останетесь здесь.

— Приказывайте, друг мой, — покорно отвечал молодой человек, — я вполне доверяю вашему опыту.

— Прекрасно, вы благоразумны, мой друг… Брат, — прибавил он, повернувшись к вождю, — вы можете ехать. Солнце уже поднялось над горизонтом, и да поможет вам милосердный Господь!

Единорог подал знак к выступлению. Команчи, размахивая оружием, испустили военный клич и, окружив привезенных ночью испанских пленников, тронулись в поход.

Курумилла встал и старательно завернулся в бизонью шкуру.

— Мой брат покидает нас? — спросил его Валентин.

— Да, — лаконично отвечал араукан.

— Надолго?

— На несколько часов. Отыскивать лагерь гамбусинос Красного Кедра, — отвечал с тонкой улыбкой Курумилла.

— Хорошо. Мой брат — мудрый вождь, он ничего не забывает.

— Курумилла любит своего брата, он думает за него, — сказал вождь.

С этими словами он грациозно поклонился присутствующим и удалился по направлению к Пасо-дель-Норте.

Валентин следил за ним глазами до тех пор, пока тот не скрылся, затем он задумчиво опустил голову на грудь, пробормотав глухим голосом:

— Славная и великодушная натура! Какое преданное сердце! Одна только эта правдивая душа и осталась мне как последнее воспоминание моих первых похождений!.. Единственный человек из всех моих старых и верных друзей!.. Луи, бедный Луи!.. Где-то вы теперь?

Глубокий вздох вырвался у охотника, и он крепко задумался.

Наконец Валентин поднял голову, провел рукой по лбу, как бы желая отогнать нахлынувшие на него печальные воспоминания и, обращаясь к своим друзьям, сказал:

— Простите меня, иногда я ухожу в себя. Увы, я также очень сильно страдал!.. Но оставим это, — добавил он весело, — что было, то прошло, займемся теперь нашими делами.

Он жестом пригласил их сесть рядом с собой, порылся в переметных сумках и, достав оттуда запас провизии, разложил перед ними.

— Подкрепитесь, — обратился он к ним, — мы не знаем, что случится с нами через несколько часов и должны собраться с силами. Потом, когда вы позавтракаете, вы подробно расскажете мне о том, как произошло похищение донны Клары: мне необходимо все знать.

Но друзья охотника, несмотря на все свои усилия, не могли проглотить ни одного кусочка и принуждены были отказаться от еды.

Увидев, что дон Пабло и отец Серафим ничего не могут есть, охотник положил обратно в сумку оставшиеся съестные припасы, закурил индейскую трубку и приготовился слушать рассказ о похищении донны Клары.

Оставим их беседовать между собой и присоединимся к команчам Единорога.

Как и накануне, все жители при появлении команчей бросились бежать куда глаза глядят с криком: «Закрывайте двери!.. Закрывайте двери!..»

Крик этот из конца в конец облетел весь город.

Через несколько минут на улицах уже не было ни души.

Прибыв на пласа-Майор, индейцы остановились перед ратушей.

По приказанию Единорога полуобнаженные пленники были помещены на некотором расстоянии впереди первого ряда. Возле каждого из них стоял вооруженный с ног до головы индеец, готовый по знаку Единорога размозжить голову пленнику. Паук, исполнявший уже один раз обязанности парламентера, подъехал к ратуше и объявил, что желает говорить с губернатором.

Офицер, которым был не кто иной как дон Лопес, вежливо попросил индейского воина подождать несколько минут, а сам отправился к генералу Вентуре.

Наконец через полчаса капитан дон Лопес вернулся и сказал Пауку, что губернатор вместе со своим штабом ожидает в зале совета вождя племени и троих самых заслуженных воинов.

Паук передал этот ответ Единорогу.

Последний сделал знак согласия, спрыгнул с лошади и направился к ратуше вместе с Пауком и тремя другими вождями.

Глава XXIII

ПЕРЕГОВОРЫ

Когда Единорог вместе с тремя индейскими вождями вошел в залу совета, губернатор едва заметным кивком головы ответил на церемонный поклон команчей и выпрямился в кресле, как будто хотел обратиться к ним с речью. Но если он и намеревался сделать это, Единорог не дал ему времени открыть рот.

Сашем решительными шагами направился к генералу Вентуре, который тревожно следил за ним.

Не доходя шага четыре до генерала, Единорог остановился, скрестив руки на груди.

— Приветствую моего отца, — начал он высокомерным и твердым голосом, — я пришел за ответом.

Генерал раздумывал, не зная, что сказать.

— Я жду, — продолжал индеец, зловеще сдвинув брови.

Генерал, припертый к стене, видел, что ему волей-неволей приходится исполнить данное слово.

— Вождь, — отвечал он, внутренне содрогаясь от страха, — ваши слова удивляют меня. Мексиканцы, насколько мне известно, не находятся во враждебных отношениях с вашим племенем, я не помню, чтобы белые сделали что-нибудь такое, на что вы имели бы право жаловаться. Почему же захватываете вы беззащитный город и вмешиваетесь в дела, которые нисколько не касаются вас?

— Мой отец не отвечает на мой вопрос, — сказал индеец, разгадавший уловку генерала, — но чтобы теперь же покончить со всеми обращенными ко мне упреками, я сейчас отвечу на все его вопросы. Во-первых, мои белый отец прекрасно знает, что между краснокожими и бледнолицыми со времени их прибытия в Америку ведется непрестанная борьба… она окончится только тогда, когда одно из двух племен, красное или белое, вымрет окончательно и уступит место другому. Во-вторых, отец мой сказал, что они не сделали ничего такого, на что мы могли бы жаловаться. Мой отец ошибается, причины есть… И одна из них — заключение в тюрьму дона Мигеля Сарате, который, будучи сам индейцем по происхождению, всегда нам покровительствовал. Пусть отец мой не спрашивает меня, по какому праву я здесь, — каждый честный человек имеет право защищать невинного… Теперь перейдем к другому. Когда вчера я был здесь, мой отец дал мне понять, что он согласен на мое предложение и сегодня произойдет обмен пленников.

— Может быть, вождь. — отвечал генерал, невольно принимая добродушный вид. — Но на этом свете все происходит так, что никто не знает накануне, что случится завтра. Ночью я много думал и нашел ваши условия неподходящими.

— О-а! — удивленно воскликнул индеец.

— Да, — продолжал генерал, воодушевляясь. — Мне было бы совестно согласиться на эти условия: это имело бы такой вид, как будто я уступил, испугавшись ваших угроз… Нет, я не согласен на это… Люди, которых вы требуете, признаны судом виновными: они умрут; и если вы вздумаете мешать исполнению справедливого приговора суда, мы будем защищаться, и Господь поможет правому делу.

Презрительная улыбка скользнула по гордым устам вождя команчей.

— Хорошо. — отвечал он. — Отец мой говорит хорошо. Койоты смелы, когда они целой стаей нападают на бизона. Мой отец много думал и понимает все последствия своего ответа… Он хочет войны?

— Нет, — перебил индейца губернатор, — сохрани меня Бог от этого; мне, напротив, очень хотелось бы миролюбиво покончить с этим делом, вождь, но честь запрещает мне согласиться на постыдные условия, которые вы нам предлагаете.

— Неужели честь продиктовала моему отцу этот ответ? — спросил иронически индеец. — Я не верю этому!.. Но мне не нужно знать, почему он поступает таким образом, и мне остается только уйти: здесь делать больше нечего… Но прежде чем сделать это, я хочу сообщить моему отцу одно известие о его друге, которого он, наверное, с нетерпением ждет.

— Что означают ваши слова, вождь?

— А вот что, — отвечал индеец. — Воины, которых ждет мой отец, рассеяны моими людьми, как листья, сорванные осенним ветром… Они не придут.

Ропот удивления, почти ужаса, пронесся по рядам офицеров.

Сашем отбросил назад длинный плащ из шкуры бизона, в который он так живописно драпировался, схватил окровавленный скальп, висевший на поясе, сорвал его и бросил к ногам генерала.

— Вот, — сказал он мрачным и зловещим голосом, — волосы человека, который командовал воинами моего отца! Узнает ли их вождь бледнолицых? Этот скальп я снял с черепа того, кто должен был прийти и кто теперь отправился в благословенные поля своего племени.

Трепет ужаса пробежал по рядам мексиканцев при виде брошенного на пол скальпа.

— Вождь! — спросил генерал дрожащим голосом. — Неужели это правда? Неужели вы сделали это?

— Да, я сделал это… — отвечал сашем. — Теперь прощайте! Я пойду к своим людям, которые ждут меня с нетерпением.

С этими словами команч гордо повернулся спиной к губернатору и сделал несколько шагов к выходу из залы.

— Подождите одну минуту, вождь! — крикнул ему генерал. — Мне кажется, что мы покончим с этим делом скорей, чем вы думаете.

Команч бросил на своего собеседника взгляд, который заставил того задрожать.

— Вот мое последнее слово, — сказал он. — Я хочу, чтобы оба пленника были освобождены.

— Они будут освобождены.

— Хорошо, но только без измены и предательства.

— Мы исполним свое обещание, — отвечал генерал, которому теперь уже и в голову не приходило обижаться на индейца за нанесенное ему оскорбление.

— Увидим. Если через час пленники не будут освобождены, то находящиеся у меня в плену бледнолицые будут безжалостно умерщвлены, а город предан разграблению. Я сказал.

Генерал поклонился в знак согласия, будучи не в силах произнести ни слова; вид скальпа отнял у него всякую охоту к дальнейшему сопротивлению.

Единорог вышел из залы, сел на лошадь и хладнокровно стал ждать исполнения данного ему обещания.

Офицеры окружили генерала Вентуру и настойчиво требовали, чтобы он сдержал данное индейцам слово.

Генерал решил воспользоваться счастливым для него моментом, чтобы снять с себя всякую ответственность и сделать вид, что действует так под давлением общественного мнения.

— Кабальеро, — сказал он, — вы видели этого человека и слышали его дерзкие угрозы. Неужели же мы не можем безнаказанно перенести такое издевательство над нами наглого дикаря? Неужели мы можем допустить оскорблять нас таким образом в самом городе жалкой горсти негодяев, не наказав их по заслугам? У нас есть ружья, кабальеро, пусть же лучше они перебьют всех нас, чем покроют позором честь испанцев, завещанную нам предками.

Эта горячая речь произвела именно то впечатление, на которое рассчитывал генерал, то есть она увеличила, если можно так выразиться, страх присутствовавших, и они все снова стали требовать исполнения условий, поставленных сашемом команчей.

Генерал только и ждал этого. Он составил протокол заседания, где говорилось об усилиях генерала заставить присутствовавших на совещании офицеров оказать сопротивление индейцам и о невозможности принудить их к этому; затем, когда этот документ был подписан всеми членами совета, генерал опустил его в карман.

— Раз вы этого так настойчиво требуете, — сказал он, — и категорически отказываетесь от всякой борьбы с индейцами, я, во избежание всяких недоразумений, сам отправлюсь в тюрьму и освобожу дона Мигеля Сарате и генерала Ибаньеса.

— Только делайте это поскорей, — отвечали ему офицеры.

Генерал, в душе весьма довольный тем, что ему так ловко удалось вывернуться из такого затруднительного положения, вышел из ратуши и, перейдя через площадь, направился к тюрьме, которая находилась на противоположной стороне.

Глава XXIV

ОСВОБОЖДЕНИЕ

Дон Мигель Сарате и генерал Ибаньес ровно ничего не знали о том, что происходило в это время в городе.

В тюрьме было глухо как в могиле.

Вдруг снаружи послышался сильный шум, стук оружия донесся до пленников; кто-то торопливыми шагами направлялся к той комнате, где они содержались.

— О! — Сказал генерал Ибаньес. — Должно быть, церемония-то совершится сегодня!

— Слава Богу! — отвечал дон Мигель. — Я очень рад, что они решились-таки покончить с нами.

— Я тоже рад, клянусь честью, — весело подтвердил генерал. — Время и так стало тянуться невыносимо медленно в этой тюрьме, где нет никаких развлечений.

Между тем шум все усиливался, гул голосов смешивался с бряцаньем сабель и шарканьем подошв о плиты.

— Они идут, — сказал дон Мигель, — и через минуту будут здесь.

— И мы их встретим с распростертыми объятиями, если они несут нам смерть, эту утешительницу несчастных, — заметил генерал.

В эту минуту ключ щелкнул в замке, и дверь отворилась.

Оба пленника с нескрываемым удивлением во все глаза смотрели на губернатора, который торопливо вошел в комнату в сопровождении нескольких офицеров.

Осужденные никак не ожидали увидеть самого генерала Вентуру.

Удивление генерала Ибаньеса было так сильно, что у него вырвалось невольное восклицание, полное злой иронии, составлявшей отличительную черту его характера.

— За каким чертом явились вы сюда, господин губернатор? Уж не сделались ли вы, чего доброго, таким же заговорщиком, как и мы?

Генерал, не отвечая ни слова, опустился на стул и принялся вытирать платком пот, обильно катившийся по его лицу, так сильно он торопился попасть поскорей в тюрьму.

— Или, может быть, вы раздумали нас казнить и хотите выпустить на свободу, милейший мой губернатор? — сказал генерал Ибаньес, который, на самом деле, не допускал даже и мысли об этом. — Это был бы самый любезный поступок с вашей стороны, и мы, конечно, были бы очень признательны вам за это…

Генерал Вентура поднял голову и, устремив на пленников сверкавшие радостью глаза, сказал прерывающимся от волнения голосом:

— Да, друзья мои! Да, я хотел сам объявить вам, что вы совершенно свободны… Я не хотел поручить никому другому объявить вам эту радостную весть!

Заключенные невольно отступили назад.

— Ах! Черт возьми! — вскричал генерал Ибаньес. — Да вы это серьезно говорите?

— Идите, идите! — повторял генерал Вентура. — Эта трущоба ужасна, и вам нельзя оставаться в ней ни минуты больше.

— А! — заметил с горечью дон Мигель. — Теперь и вы находите эту трущобу ужасной, хотя вы могли бы давно уже заметить это… Мы уже целый месяц живем здесь, а вы как будто даже и не знали об этом…

— Не сердитесь на меня, дон Мигель, — перебил его губернатор, — вы содержались здесь так долго совершенно против моего желания… И если бы это зависело только от меня, вы давным-давно были бы свободны… Но, слава Богу, все кончено и вам незачем больше сидеть в этом тесном чулане.

— Извините, кабальеро, — возразил ему резким тоном дон Мигель, — но, с вашего позволения, мы пробудем здесь еще несколько минут.

— Почему? — спросил генерал Вентура, с удивлением раскрывая свои заплывшие глазки.

— Вы сейчас узнаете это.

Дон Мигель жестом пригласил губернатора сесть и сел сам. Генерал Ибаньес тоже опустился на кровать.

— Я жду вашего объяснения, — проговорил губернатор, торопившийся выйти поскорее из тюрьмы, так как истекал срок, назначенный Единорогом для исполнения его обещания освободить заключенных.

— Вот в чем дело, — сказал наконец дон Мигель. — Вы сказали нам сейчас, что мы свободны, но вы не сказали нам, на каких условиях.

— Как, на каких условиях? — спросил губернатор, с недоумением глядя на своего собеседника.

— Конечно, — подтвердил генерал Ибаньес, — нужно еще, чтобы мы согласились принять свободу на ваших условиях… Вы и сами должны понимать, что мы не можем выйти отсюда, не зная, на каких условиях получаем мы свободу… Мы не бродяги, от которых можно отделаться таким образом… Мы должны сначала решить, можем ли мы принять ваше предложение.

— Генерал сказал правду, — вмешался асиендадо, — наша честь не позволяет нам воспользоваться свободой, которая может запятнать ее…

Губернатору первый раз в жизни приходилось иметь дело с такими странными преступниками.

— Сеньоры, — сказал он, подделываясь им в тон, — я понимаю вас и я счастлив, что не ошибся в вас. Вы можете совершенно безопасно покинуть тюрьму и снова занять в обществе принадлежащее вам по праву положение. Я не ставлю вам никаких условий, вы свободны безо всяких условий. Вот документы, относящиеся к вашему процессу. Берите их, уничтожьте их и не вините меня слишком строго в том, что с вами случилось.

С этими словами губернатор достал из бокового кармана мундира толстую пачку бумаг и протянул дону Мигелю. Последний брезгливо отодвинулся от них, но генерал, менее щепетильный или более опытный, быстро завладел бумагами, просмотрел, чтобы убедиться, что губернатор не обманул его, и бросил всю связку в очаг.

— Я жду вас, господа, — сказал губернатор.

— Еще одно слово, если позволите, — возразил асиендадо.

— Говорите, я вас слушаю.

— Куда мы должны отправиться из тюрьмы?

— Куда хотите, господа. Повторяю вам, что вы совершенно свободны и можете делать все, что хотите… Я даже не требую от вас слова не устраивать больше заговоров.

— Очень рад слышать это, — отвечал дон Мигель, протягивая руку генералу Вентуре. — Ваш поступок трогает меня! Благодарю вас еще раз!

Генерал покраснел.

— Идите, идите, — повторял он, стараясь скрыть свое замешательство по поводу так мало заслуженной похвалы.

Оба пленника, не задумываясь уже больше, последовали за ним.

Между тем известие об освобождении дона Мигеля с быстротой молнии разнеслось по городу, и перед тюрьмой собралась целая толпа народа, которая встретила его громкими криками.

Единорог приблизился к губернатору.

— Мой отец исполнил свое обещание, — сказал он торжественным тоном, — я исполню свое обещание… Белые пленники свободны… Я ухожу.

Губернатор, весь красный от стыда, выслушал этот ответ.

Сашем стал во главе отряда и, сопровождаемый восторженными криками ликующей толпы, быстро удалился из города.

Губернатор, проводив до дверей ратуши своих пленников, которых толпа приветствовала громкими криками, воспользовался удобным моментом и скрылся в ратуше, радуясь, что расквитался так счастливо с заговорщиками.

— Ну? Какого вы мнения об этом? — спросил асиендадо своего друга, когда ушел губернатор.

— Гм! — пробормотал генерал Ибаньес. — Губернатор ведет себя очень подозрительно. Ну, да это все равно… Самое главное — мы свободны. Признаюсь вам, я вовсе не прочь уехать отсюда куда-нибудь подальше. Здешний воздух, несмотря на все уверения генерала Вентуры, слишком вреден для нас.

В эту минуту, раньше, чем дон Мигель успел ответить ему хоть одно слово, генерал почувствовал, что кто-то тихонько коснулся его руки.

Перед ними стоял, весело улыбаясь, Курумилла.

Дон Мигель и генерал невольно вскрикнули от радости при виде честного и преданного индейца.

— Идите, — лаконично сказал он им.

Они последовали за ним, с трудом прокладывая себе дорогу сквозь густую толпу, приветствовавшую их радостными криками, и наконец свернули на небольшую, почти пустынную улицу, примыкавшую к площади, где Курумилла подвел их к одному из домов.

— Здесь, — сказал он, постучав два раза в дверь.

Дверь отворилась.

Они вошли во двор. Пеон держал под уздцы трех оседланных лошадей.

— Благодарю, брат, — сказал асиендадо растроганным голосом, пожимая руку вождя, — но скажите, пожалуйста, каким же образом узнали вы о том, что мы освобождены?

Араукан тонко улыбнулся.

— Едем, — сказал он вместо всякого ответа.

— Куда же мы едем? — спросил дон Мигель.

— К Кутонепи, — ответил Курумилла.

Через десять минут они уже выбрались из города и ехали по открытой степи.

Глава XXV

ВСТРЕЧА

Доехав до того места, где тропинка раздваивалась, Курумилла остановился. Двое всадников последовали его примеру.

— Вот ваша дорога, — сказал вождь арауканов. — В конце этой тропинки вы увидите костер Кутонепи, а я должен с вами здесь расстаться.

С этими словами Курумилла повернул лошадь и ускакал в противоположную сторону, махнув им рукой на прощанье.

Оставшись одни, генерал и дон Мигель придержали лошадей и поехали дальше легким галопом.

Всадники так были погружены в свои мысли, что почти целых полчаса ехали рядом, не обменявшись ни одним словом. Вдруг на повороте тропинки, в тридцати шагах от них, они увидели всадника, стоявшего посреди дороги и как бы умышленно преградившего им путь.

Дон Мигель и генерал инстинктивно сунули руки в седельные кобуры.

Они были пусты.

— Что делать? — спросил асиендадо своего спутника.

— Ба! Ехать вперед… Мы только что избавились от гораздо большей опасности, чего же нам бояться теперь? Я и мысли не допускаю, чтобы этот таинственный незнакомец, который стоит перед нами, как конная статуя, намерен был причинить нам зло.

— На все воля Божья! — прошептал дон Мигель и пришпорил лошадь.

Шагах в десяти от незнакомца всадники ловко осадили лошадей.

— Добрый вечер, кабальеро, — дружеским тоном крикнул им незнакомец.

— Добрый вечер! — отвечали в один голос дон Мигель и генерал Ибаньес.

— Приветствую вас, дон Мигель Сарате, — продолжал незнакомец, — и вас также, генерал Ибаньес. Я очень рад, что вы целы и невредимы вырвались из когтей генерала Вентуры, который, если бы только это зависело от него, наверняка не выпустил бы вас живыми.

— Кабальеро, — отвечал дон Мигель, — благодарю вас за ваше доброе пожелание, но вы доставили бы мне большее удовольствие, если бы сняли маску.

— Господа, вы сильно разочаруетесь, когда я сниму маску, потому что вы меня совсем не знаете. Не сердитесь же на меня за то, что я не исполню вашего желания, и знайте, что я самый искренний ваш друг.

Оба мексиканца вежливо поклонились.

Незнакомец продолжал:

— Я знал наверняка, что, получив свободу, вы отправитесь к храброму французскому охотнику, поэтому я решил дождаться вас здесь, чтобы сообщить вам очень важное известие, близко касающееся вас.

— Я вас слушаю, кабальеро, — отвечал дон Мигель невольно начиная волноваться, — и заранее прошу вас принять мою искреннюю благодарность за ваш благородный поступок по отношению ко мне.

— Вы поблагодарите меня за это в свое время, дон Мигель… Теперь я только сообщаю вам важное известие, но впоследствии я надеюсь и помочь вам.

— Говорите, говорите, кабальеро! Ваши слова невольно возбуждают мое любопытство, и я горю нетерпением узнать новость, которую вы хотите сообщить мне.

Незнакомец печально покачал головой. Затем он снова заговорил:

— Прошло уже целых два месяца, дон Мигель, с того времени, как вы арестованы благодаря предательству Красного Кедра и заключены в Санта-Фе. Много событий произошло за это время. Вечером в день вашего ареста, в тот самый момент, когда вы отдавали свое оружие, ваша дочь была похищена Красным Кедром.

— Моя дочь! — вскричала асиендадо. — Что же делал в это время Валентин, которому я поручил ее и который поручился мне за нее?

— Валентин сделал все возможное для ее спасения, но что может сделать один против двадцати?

Дон Мигель печально опустил голову.

— После бесполезных и долгих поисков одному человеку с чудесной помощью отца Серафима удалось ночью вырвать донну Клару из рук похитителей, но Красный Кедр узнал об этом каким-то непостижимым образом и снова похитил ее.

— О! Я отомщу ему за это! — скрежеща зубами от ярости, вскричал асиендадо.

Глаза незнакомца метали молнии сквозь отверстия маски.

— На биваке Валентина вы увидите вашего сына и отца Серафима… Сегодня вечером Красный Кедр вместе с отрядом гамбусинос должен отправиться в степи Рио-Хилы на розыски золотой россыпи, о которой ему сообщил монах Амбросио.

— Брат Амбросио! — проговорил вне себя от удивления асиендадо.

— Да, ваш прежний капеллан. Он был шпионом скваттера, открыл ему все ваши планы и указал ему, как проникнуть в асиенду, чтобы похитить вашу дочь.

— Хорошо! — прошептал глухим голосом дон Мигель. — Я не забуду этого.

— Красный Кедр берет с собой вашу дочь в прерии.

— Я последую за ним, хотя бы для этого мне пришлось пройти тысячу миль, — сказал твердым голосом дон Мигель. — Благодарю вас за то, что вы так подробно сообщили мне это. Но почему вы так сильно интересуетесь мною, хотя, как вы сами говорите, я даже не знаю вас?

— Позже вы узнаете, дон Мигель, а теперь, прежде чем проститься с вами, я хочу сказать вам еще одно слово.

— Я вас слушаю, кабальеро.

— Не говорите никому — ни французскому охотнику, ни вашему сыну о нашей встрече. Пусть эта тайна умрет в вашей груди. Когда вы приедете на Дальний Запад и найдете на одной из стоянок кусочек красного дерева с отпечатком лошадиной подковы, то встаньте в полночь и постарайтесь выйти из лагеря так, чтобы никто не следил за вами. Когда вы будете в ста шагах от лагеря, в густой и высокой траве, свистните три раза. Вам ответят точно таким же свистом, и тогда вы узнаете все, что вам нужно знать, но чего я не могу сообщить вам теперь.

— Хорошо, благодарю вас еще раз. Я сделаю так, как вы говорите.

— Вы мне даете слово?

— Клянусь честью дворянина! — отвечал дон Мигель, снимая шляпу.

— Я принимаю вашу клятву, прощайте.

— Прощайте!

Незнакомец вонзил шпоры в бока лошади, ослабил поводья, и животное понеслось вперед, как бы подхваченное вихрем.

Оба всадника долго следили за незнакомцем глазами, любуясь грацией и гибкостью его движений.

Наконец, когда лошадь и всадник исчезли вдали, дон Мигель, задумчиво опустив голову, поехал дальше. Потом он снова выпрямился и, обращаясь к генералу, проговорил:

— Кто может быть этот человек?

— Я знаю его не больше, чем вы, — отвечал его друг. — Но, клянусь вам, я последую за ним, хотя бы для этого мне пришлось обыскать все кусты и пещеры в пустыне.

— Как! — воскликнул дон Мигель. — Вы поедете со мной?

— Неужели вы сомневались в этом, дон Мигель? Этим вы только оскорбили бы меня. Вам будет мало всех ваших друзей, чтобы отправиться на розыски вашей дочери и наказать по заслугам этого демона-скваттера, этого гринго. Нет, я не покину вас в такое время — это было бы величайшей подлостью. — прибавил он с улыбкой. — Для меня, пожалуй, будет даже лучше, если правительство позабудет немного о моем существовании.

— Благодарю вас, друг мой, — отвечал асиендадо, протягивая руку, — я знаю, как вы преданы мне и меня может только радовать это новое доказательство вашей дружбы…

— Которое вы, конечно, и принимаете? — перебил его генерал.

— От всего сердца, — отвечал дон Мигель. — Помощь такой твердой руки и мужественного сердца могут оказать мне громадную услугу при моих грустных обстоятельствах.

— Отлично! Итак, мы покончили с этим вопросом… Мы поедем вместе! И, клянусь вам, мы освободим донну Клару.

— Дай Бог! — прошептал грустно асиендадо.

Через четверть часа они подъезжали уже к лагерю Искателя Следов.

Глава XXVI

КРАСНЫЙ КЕДР

Валентин не более четверти часа тому назад узнал от Единорога о результатах его переговоров с губернатором Санта-Фе и об освобождении пленников и с нетерпением ожидал их прибытия. Завидев их издали, он вместе с доном Пабло и миссионером поспешил к ним навстречу, тем более, что всадники тоже уже заметили их и во весь опор летели к ним.

Свидание отца с сыном и Валентина с его друзьями было очень трогательным.

Беседа их, которая продолжалась несколько часов, всецело была посвящена обсуждению двукратного дерзкого похищения молодой девушки и тех мер, которые следовало предпринять для ее освобождения.

Отец Серафим хотел вместе с Единорогом проникнуть в селения команчей и надеялся встретиться со своими друзьями в прериях.

Вечером вернулся Курумилла. Араукан весь был в пыли, обильный пот струился по его лицу.

Валентин не задал индейцу ни одного вопроса до тех пор, пока тот не отдохнул немного, и только тогда он, положив руку на плечо, спросил:

— Ну?

— Курумилла видел их, — отвечал ульмен.

— Хорошо! А много их?

— Десять раз столько, сколько у меня пальцев на обеих руках, и еще десять человек.

— Карамба! — вскричал Валентин. — Неужели их так много? Нам будет очень трудно справиться с ними.

— И все они смелые охотники, — прибавил вождь.

— А вы узнали, когда они отправляются?

— Сегодня вечером, когда взойдет молодой месяц.

— Я понимаю их план, — проговорил охотник, — они хотят ночью перейти брод дель-Торо.

Курумилла утвердительно кивнул головой.

— Они придумали хорошо, — продолжал Валентин, — потому что, раз они переправятся через дель-Торо, они будут в пустыне, где им нечего уже будет бояться или, по крайней мере, они так думают. Да, как это ни досадно, а приходится сознаться, что негодяй Красный Кедр все-таки очень умный человек и умеет все предвидеть и обо всем позаботиться… Ну, да на этот раз ему придется иметь дело с людьми, которые не хуже его знают все эти штуки… Я беру это дело на себя и надеюсь, что с Божьей помощью я выиграю у него партию.

— Что же теперь нам делать? — спросил дон Мигель.

— Спать, — ответил Валентин. — У нас еще много времени впереди, и поэтому самое лучшее, что мы можем сделать теперь, это лечь спать. Собираясь вести борьбу с Красным Кедром в пустыне, мы особенно должны заботиться о своем здоровье. Поэтому необходимо дать отдых и душе, и телу.

Курумилла встал и через минуту вернулся с двумя винтовками, пистолетами и ножами.

— У моих братьев нет оружия, — сказал он, складывая свою ношу к ногам мексиканцев.

Последние горячо поблагодарили его. Предусмотрительность индейца, который позаботился обо всем, давала им возможность смело отправиться в пустыню.

Через несколько минут все они уже спали глубоким сном.

Воспользуемся их сном и возвратимся к Красному Кедру.

Разбив стекло, бандит одним прыжком проник в комнату.

Донна Клара в испуге вскочила с постели и пронзительно вскрикнула, увидев неумолимого врага, неожиданно появившегося перед ней.

— Молчать! — прошипел угрожающим голосом Красный Кедр, замахиваясь на нее кинжалом, — если только вы крикнете еще раз, я вас зарежу.

Бандит завернул несчастную девушку в ребосо, лежавшее на постели, взвалил ее на плечи и через окно спустился со своей ношей на улицу.

Здесь к нему подошли его сообщники, и все направились к ранчо Койота.

Дорогой бандиты не встретили никого.

Гарот отворил дверь, зажег свечу, и похитители вошли в дом, заперев дверь на засов.

Красный Кедр отнес полубесчувственную донну Клару в комнату, положил на кровать, вышел в залу и запер за собой дверь.

— Ну, — весело сказал он, — дело сделано, овечка опять в овчарне. Верно я говорю, преподобный отче? Будем надеяться, что на этот раз она уже не ускользнет от нас.

Монах улыбнулся.

— По-моему, нам надо как можно скорее уходить отсюда, — сказал он.

— Почему?

— Потому что они знают теперь это местечко и, наверное, скоро снова явятся сюда.

Скваттер пожал плечами.

— Слушайте, брат Амбросио, — сказал он, делая на своем лице гримасу, долженствовавшую изображать улыбку, — я наверняка могу сказать вам, что, несмотря на всю свою подлость, вы умрете в шкуре дурака, если только раньше с вас не сдерут эту шкуру с живого, в чем нет ничего невозможного.

Монах вздрогнул: веселость Красного Кедра имела ту особенность, что в этом настроении он был еще более ужасен, чем в гневе.

Скваттер сел на скамью и, повернувшись к гамбусино, грубым голосом крикнул ему:

— Водки!

Гарот налил кружку мескаля и поставил ее на стол перед Красным Кедром.

Последний поднес кружку ко рту и пил до тех пор, пока у него не захватило дыхание.

— Гм! — проговорил он, щелкая языком. — Хорошая это штука, когда тебе жарко и хочется пить. Ну, а теперь слушайте, что я вам буду говорить и, если вам дорога собственная шкура, советую вам исполнить все именно так, как я вам скажу.

Слушатели в ответ молча наклонили головы.

— Ты, Натан, — продолжал скваттер, — пойдешь со мной. Тебе незачем оставаться здесь, тогда как ты очень нужен в Серро-Прието, где стоят лагерем наши товарищи.

— Я пойду вместе с вами, — послушно отвечал молодой человек.

— Хорошо. Ну, а теперь вы двое зарубите себе на носу следующее. Нашим врагам даже и в голову не придет, что я сделал такую, по их мнению, глупость и привел пленницу опять сюда. Они ни за что не догадаются об этом, и поэтому можете быть уверены, что вас никто здесь не потревожит. Завтра, как только взойдет луна, вы заставите маленькую дурочку надеть индейскую одежду, посадите ее на лошадь и отправитесь ко мне в Серро-Прието. Как только вы приедете, мы сейчас же тронемся в путь.

— Хорошо, — отвечал брат Амбросио, — мы постараемся.

— Смотрите и помните, что иначе я не дам ни одного квартильо за вашу проклятую шкуру, преподобный отец.

Закончив разговор этими любезными словами, скваттер схватил кружку мескаля, залпом допил ее и бросил через всю комнату в угол, где она разбилась вдребезги. Это доставило очень большое удовольствие бандиту.

— Ну, а теперь прощайте!.. Завтра увидимся! — сказал он. — Пойдем, Натан.

— До свиданья! — ответили ему монах и гамбусино.

Скваттер и его сын вышли из ранчо и молча пошли рядом. Невеселые мысли теснились у них в голове.

Скоро они вышли из города. Ночь была темная, но эта темнота, по-видимому, нисколько не смущала скваттеров, которые и ночью умели так же хорошо ориентироваться, как днем.

Так шли они довольно долго, закинув винтовки за плечи и не обмениваясь ни одним словом, в то же время чутко прислушиваясь ко всякому шороху и пристально вглядываясь в окружавший их мрак.

Вдруг они услышали шаги человека, идущего навстречу.

Скваттеры взялись за винтовки, так как еще не знали, кого им посылает судьба.

В ту минуту, когда в ночной тиши раздалось щелканье взводимых курков, послышался и голос приближавшегося человека, хотя его все еще не было видно.

— Пусть мои братья не стреляют: они убьют друга.

Слова эти были произнесены на языке апачей, хорошо знакомом скваттерам.

— Это индеец, — проговорил Натан.

— Неужели ты думаешь, что я не узнал его? — грубо возразил Красный Кедр, затем он ответил на том же языке: — В пустыне ночью нет друзей. Пусть мой брат сойдет с дороги, иначе я убью его, как койота.

— Так вот как встречает Людоед того, кого Станапат, великий сашем апачей, посылает ему в проводники? В таком случае, прощайте, я ухожу.

— Подождите минуту, by God! — крикнул индейцу скваттер, опуская винтовку и подавая знак сыну последовать его примеру. — Я ведь не знал, кто вы такой… Идите смело, брат, не бойтесь ничего, я давно уже жду вас.

Индеец подошел. Он был одет и раскрашен как апачский воин, одним словом, он был так хорошо переодет, что даже сам Валентин не узнал бы в нем своего друга Орлиное Перо, вождя корасов, так мастерски изменившего свою наружность.

Красный Кедр, обрадованный приходом проводника, оказал ему самый радушный прием.

Скваттер давно уже знал Станапата, великого сашема одного из самых свирепых индейских племен, бродящих по безграничным пустыням Рио-Хилы, и с которым мы скоро познакомимся.

Задав несколько вопросов, на которые Орлиное Перо отвечал без всякого замешательства, Красный Кедр убедился, что перед ним действительно тот самый человек, которого вождь апачей обещал прислать ему, и, отбросив в сторону всякую осторожность, дружески стал разговаривать с ним, расспрашивая о некоторых знакомых ему воинах.

— Как зовут моего брата? — спросил скваттер в заключение.

— Каменное сердце, — отвечал Орлиное Перо.

— Хорошо, — сказал скваттер, — у моего брата хорошее имя, он, должно быть, знаменитый воин в своем племени.

Индеец молча наклонил голову.

Через несколько часов трое пешеходов прибыли наконец в лагерь гамбусинос, занимавших грозную позицию на вершине скалы под названием Серро-Прието.

Глава XXVII

БРОД ДЕЛЬ-ТОРО

Красный Кедр рассуждал, как истинный мудрец, говоря, что донна Клара будет находиться в полной безопасности в ранчо, и никто не явится искать ее там.

Около девяти часов на темно-голубом небе, усеянном звездами, показался наконец молодой месяц.

— А что, не пора ли нам собираться в путь, compadre? — спросил брат Амбросио. — Лунный свет пробивается уже сквозь листву красных дубов и мастичных деревьев сада вашего соседа.

— Да, нам пора ехать, сеньор падре, позвольте только докончить эту партию, мне ни разу еще не приходили такие чудесные карты.

— В самом деле, это замечательная семерка копас: банк будет сорван почти наверняка.

— Caspita! Я готов поставить золотой самородок толщиной в мой палец за семерку копас.

— Держу за двойку эспадас[90]. Мне почему-то кажется, что она выйдет первой, особенно если вы отвернете рукава своей куртки, которые должны вам страшно мешать в то время, как вы сдаете карты.

— Нет, нисколько, уверяю вас… А что, не правду разве я вам говорил? Вот и двойка копас.

— Да и в самом деле. Это просто удивительно, — отвечал с притворным изумлением брат Амбросио, который прекрасно видел все плутовство гамбусино. — Но мне кажется, нам все-таки пора ехать.

— Сейчас, — отвечал Андреc, пряча грязные карты в голенище.

Затем он пошел в комнату, где была заперта девушка, которая через минуту вышла оттуда вся в слезах.

— Ну-ну, — старался успокоить ее гамбусино, — осушите ваши слезы, сеньорита, мы не хотим сделать вам ничего дурного, напротив! Кто знает? Может, все кончится гораздо лучше, чем вы думаете… Если не верите мне, можете спросить монаха, и он подтвердит вам мои слова.

Брат Амбросио утвердительно кивнул головой.

Донна Клара ничего не ответила на утешения гамбусино, который тем временем принялся переодевать ее в индейский костюм.

— Нужно быть прямо-таки сумасшедшим, — бормотал Андреc Гарот, бросая алчные взгляды на украшавшие ее драгоценности, — чтобы бросать так золото и жемчуг. Не лучше ли было бы приобрести на все это что-нибудь полезное? На ней навешано по крайней мере на три тысячи пиастров! Какую бы великолепную партию в монте можно было сыграть на эти деньги! Какое монте!.. И если бы только этот демон Красный Кедр согласился! Ну, да это мы еще увидим!.. Потом можно будет устроить и это…

Рассуждая таким образом, гамбусино в то же время заканчивал переодевание девушки. В заключение он накинул ей на плечи сарапе; затем Андреc и монах тоже сели на лошадей и, поручив дом Провидению, все тронулись в путь.

Между тем Красный Кедр не терял времени даром, и весь лагерь скоро был готов уже к отъезду. Вновь прибывшие не слезали с лошадей. Как только они прибыли в лагерь, караван, состоявший, как мы уже говорили раньше, больше чем из ста человек, выстроившихся по-индейски, в одну шеренгу, углубился в прерии, отрядив двух разведчиков для осмотра окрестностей.

Отряд гамбусинос, молчаливый и угрюмый, с величайшей осторожностью продвигался вперед, прислушиваясь к малейшему шороху и тщательно осматривая каждый кустик, попадавшийся на дороге. Так ехали они целых три часа. Кругом все было спокойно, торжественная тишина царствовала в природе. Их опасения по немногу рассеялись и, достигнув берегов дель-Норте, где находился брод дель-Торо, они начали разговаривать вполголоса и смеяться над своим страхом.

Скваттер отыскал брод дель-Торо, что было, впрочем, не трудно, потому что в этом месте один только этот брод и есть. Через несколько минут весь отряд был уже в воде. На берегу оставались только Красный Кедр, Орлиное Перо, служивший проводником, донна Клара и Андреc Гарот.

Монах переехал в числе первых.

— Теперь очередь за нами, Каменное Сердце, — сказал Красный Кедр, обращаясь к Орлиному Перу, — вы видите, что наши люди вне опасности и ожидают только нас, чтобы ехать дальше.

— Женщина первая, — отвечал лаконично индеец.

— Верно, вождь, женщина поедет первой, — отвечал скваттер и, обратившись к своей пленнице, сказал ей суровым тоном: — Поезжайте.

Молодая девушка не посмела возразить ни слова и не колеблясь заставила лошадь войти в воду. Трое мужчин последовали за ней.

Красному Кедру показалось, что лошадь донны Клары шла не по броду, а отклоняясь влево, как будто ее подхватило течением. Он заставил свою лошадь войти в воду, чтобы убедиться в этом, но вдруг чья-то сильная рука схватила его за правую ногу, и, прежде чем он успел что-нибудь сообразить, он был сброшен в воду и схвачен за горло индейцем.

Андреc Гарот бросился к нему на помощь.

Между тем лошадь донны Клары, подчиняясь какой-то таинственной силе, все более и более отклонялась вправо от того места, где пристали гамбусинос. Некоторые из них, имея во главе Дика, Гарри и сыновей скваттера, бросились в воду, на помощь своему вождю, в то время как остальные, под предводительством брата Амбросио, поскакали вдоль реки, чтобы перехватить лошадь донны Клары, когда она достигнет берега.

Андресу Гароту после долгих усилий удалось наконец овладеть лошадью Красного Кедра, и он подвел ее к бандиту в ту самую минуту, когда тот пронзил кинжалом своего врага и снял с него скальп.

Американец вскочил в седло, достиг берега и прежде всего позаботился водворить порядок в отряде, который со страхом следил за всеми перипетиями безмолвной драмы, разыгравшейся в реке между Орлиным Пером и молодой испанкой.

Сашем корасов бросился вслед за донной Кларой, и они оба почти на одной линии плыли по течению. Первая лошадь старалась приблизиться ко второй, которая, наоборот, уходила все дальше и дальше.

Вдруг лошадь кораса сделала прыжок, болезненно заржав, и начала передними ногами бить воду, которая вокруг нее окрасилась в красный цвет.

Вождь, видя что его лошадь смертельно ранена, высвободил ноги из стремян и решил вплавь догнать лошадь молодой девушки.

В это мгновение отвратительная рожа с дьявольским смехом на устах выставилась из воды, и чья-то рука хотела схватить его.

Корас с непоколебимым хладнокровием, не покидающим никогда индейцев, выхватил из-за пояса томагавк, раскроил череп своему врагу и спрыгнул в воду.

Вслед за тем страшный воинственный клич раздался в лесу, полсотни выстрелов загремели сразу с обоих берегов, и огонь на минуту осветил мрачную картину.

Шайка краснокожих ринулась на гамбусинос, произошла ужасная схватка. Застигнутые врасплох, мексиканцы сперва слабо защищались, отступая назад и стараясь укрыться за деревьями, но громовой голос скваттера, творившего чудеса храбрости, вернул им мужество, и они смело ринулись на индейцев.

Сражение продолжалось недолго. Краснокожие — это была шайка пауни-мародеров — струсили и исчезли так же стремительно, как и появились.

Как только индейцы рассеялись, Красный Кедр с беспокойством устремил свой взор на реку.

Здесь борьба также была окончена. Орлиное Перо, сидя на крупе лошади позади молодой испанки, плыл к берегу и вскоре достиг его.

— Ну? — спросил его скваттер.

— Пауни — трусливые койоты, — отвечал корас, указывая пальцем на два окровавленных скальпа, висевшие у него за поясом, — они бегут, как старые женщины, когда увидят воинственные пучки перьев у воина моего племени.

— Хорошо, — веселым голосом сказал скваттер, — мой брат — великий воин, у него есть друг.

Корас поклонился, причем на губах его в эту минуту играла странная улыбка. Цель его была достигнута: он приобретал доверие того, кого намеревался погубить.

Донна Клара, Эллен и жена скваттера были помещены в центре каравана, и отряд двинулся в путь.

Через час после этого другой конный отряд тоже переехал брод дель-Торо. Этот отряд был гораздо малочисленнее первого. Он состоял всего только из пяти человек. И этими пятерыми были: Валентин, Курумилла, дон Мигель, дон Пабло и генерал Ибаньес.

Примечания

1

Альгвасил — судебный пристав, судебный исполнитель

2

Бутака — складное кресло

3

Чимборасо — потухший вулкан в Андах на территории Эквадора, покрытый вечными снегами

4

Скваттеры — так называли колонистов, поселившихся в Северной Америке

5

Карай — Черт! (исп.)

6

«Взгляни на меня благосклонным оком, Владыка жизни, Ты дал мне мужество открыть мои жилы!» (индейск.)

7

Имеются в виду Мексиканские Соединенные Штаты.

8

Речь идет о реке, которая в Мексике носит название Рио-Браво-дель-Норте, а в США — Рио-Гранде.

9

Главный оросительный канал (исп.).

10

Цветочная луна (индейск.).

11

Шерстяной плащ.

12

Мачете — большой нож, используемый для резки сахарного тростника и в качестве оружия.

13

Вперед! (исп.).

14

Ягдташ — охотничья сумка.

15

Пульке — национальный мексиканский слабоалкогольный напиток из перебродившего сока агавы.

16

Миткаль — легкая хлопчатобумажная ткань.

17

Скво — женщина (индейск.).

18

Арауканы — группа индейских племен, живущих на юге Чили.

19

Ульмен — так в Чили называют вождей индейцев-араукан.

20

Аукасы — племена, входящие в арауканскую группу.

21

Во время американо-мексиканской войны 1846–1848 г.г. Мексика потеряла почти половину своей территории: Новую Мексику, Аризону и Верхнюю Калифорнию.

22

Тлатоани — верховный правитель ацтекской империи.

23

Верные индейцы.

24

Воинственные индейцы.

25

Хакаль — хижина, крытая пальмовыми листьями.

26

Уицилопочтли — одно из верховных божеств древних ацтеков, бог молодого солнца, ясного голубого неба, бог войны и охоты.

27

Теокали — храмы и другие культовые постройки древних ацтеков.

28

Пекари — дикая свинья, распространенная в южной и центральной америке.

29

Реал — мелкая монета.

30

Людоед (индейск.).

31

Контрфорс — вертикальная выступающая часть здания.

32

Пеон — слуга.

33

Американский соловей (индейск.).

34

Манада — стадо, табун.

35

Мажордом — здесь — управляющий имением.

36

Янки — распространенное название американцев.

37

Кентуккиец — уроженец американского штата Кентукки.

38

Легины — ноговицы, гамаши, напоминающие собой отдельно надеваемые штанины, верхними концами крепящиеся к поясу.

39

Гризли — порода медведей, обитающих в Северной Америке, которые отличаются крупными размерами и шкурой серого цвета.

40

Rangers (англ.) — скитальцы, бродяги.

41

Ранчерия — селение, поселок.

42

Корасы — так автор именует индейское племя кора, обитающее на севере Мексики.

43

Касик — индейский вождь.

44

Мескаль — крепкий алкогольный напиток из агавы.

45

Опоссум — сумчатое животное, обитающее в Северной Америке.

46

Янки Дудл — американская народная песня, возникшая в эпоху войны за независимость США (1775–1783).

47

Сашем — индейский вождь.

48

Новозеландский лен.

49

Ребосо — короткая мантилья, накидка, которой прикрывают низ лица.

50

Патио — внутренний дворик.

51

Еще бы! (фр.).

52

Вента — харчевня, постоялый двор.

53

Харабе — род мандолины.

54

Виуэлла — мексиканская шестиструнная гитара.

55

Пласа — площадь.

56

Калле — улица.

57

Агуардиенте — водка.

58

Митассе — штаны.

59

Гачупины — Носители башмаков — такое прозвище индейцы дали испанцам еще в эпоху завоевания (примеч. автора).

60

Гамбусино — золотоискатель, авантюрист.

61

Речь идет о буканьерах, выходцах из Европы, занимавшихся, наряду с пиратством, охотой, торговлей, скотоводством.

62

Монте — карточная игра.

63

Наваха — складной нож.

64

Леперо — нищий, бедняк.

65

Ей-богу! (англ.).

66

Стихарь — церковное облачение с широкими рукавами.

67

Приятель (исп.).

68

Олбани — город на северо-востоке США.

69

Водоотводный канал, водосток (исп.).

70

Хочикалько — озеро вблизи Мехико, по берегам которого ацтеки построили множество теокали.

71

Gente de razon (исп.), буквально значит «человек рассудка» — вежливое выражение, употребляемое белыми для того, чтобы отличаться от индейцев, которых они считают грубыми животными и у которых даже не признают души. (примеч. автора)

72

Квакер — член христианской религиозной секты.

73

Орден Лазаристов — монашеский орден, основанный итальянскими рыцарями во время крестовых походов.

74

Этот способ укрощать лошадей хорошо известен индейцам. (примеч. автора)

75

Мексика и независимость! (исп.)

76

Что за люди? (исп.)

77

Пронунсиаменто — государственный переворот.

78

Пречистая дева Мария! (исп.)

79

Непорочное зачатие! (исп.)

80

Альфальда — люцерна.

81

Клянусь телом Господним! (исп.)

82

Кучиллада — удар ножом.

83

Гаррота — казнь через удушение.

84

Лучше забыть то, чего нельзя поправить (исп.).

85

Неофит — новообращенный.

86

Хижина врачевания — хижина для ритуального очищения, изгнания злых духов, являющихся, по верованиям индейцев, причиной всех болезней и несчастий.

87

Душица, майоран.

88

Квартильо — мелкая мексиканская монета.

89

Высокая гора в Мексике, вершина которой покрыта вечным снегом. (примеч. автора)

90

Копас, эспадос — карточные масти испанской колоды, изображающие соответственно чашу и скрещенные шпаги.

Content

Густав Эмар

― АРКАНЗАССКИЕ ТРАППЕРЫ ―

Пролог ПРОКЛЯТЫЙ

Глава I ЭРМОСИЛЬО

Глава II АСИЕНДА ДЕЛЬ-МИЛАГРО

Глава III СУД

Глава IV МАТЬ

Часть первая ЧИСТОЕ СЕРДЦЕ

Глава I ПРЕРИЯ

Глава II ОХОТНИКИ

Глава III СЛЕД

Глава IV ПУТЕШЕСТВЕННИКИ

Глава V КОМАНЧИ

Глава VI СПАСИТЕЛЬ

Глава VII НЕОЖИДАННОСТЬ

Глава VIII МЕСТЬ ИНДЕЙЦЕВ

Глава IX ПРИЗРАК

Глава Х УКРЕПЛЕННЫЙ ЛАГЕРЬ

Глава XI ДОГОВОР

Глава XII ПСИХОЛОГИЯ

Глава XIII ОХОТА ЗА ПЧЕЛАМИ

Глава XIV ЧЕРНЫЙ ЛОСЬ

Глава XV БОБРЫ

Глава XVI ИЗМЕНА

Глава XVII ОРЛИНАЯ ГОЛОВА

Глава XVIII ЭУСЕБИО

Глава XIX СОВЕТ ВЕЛИКИХ ВОЖДЕЙ

Глава XX ПЫТКА

Часть вторая УАКТЕНО — УБИЙЦА

Глава I ЧИСТОЕ СЕРДЦЕ

Глава II БАНДИТЫ

Глава III САМОПОЖЕРТВОВАНИЕ

Глава IV ДОКТОР

Глава V СОЮЗ

Глава VI ПОСЛЕДНИЙ ПРИСТУП

Глава VII БИТВА

Глава VIII ПЕЩЕРА

Глава IX ДИПЛОМАТИЯ

Глава Х ЛЮБОВЬ

Глава XI ПЛЕННИКИ

Глава XII ВОЕННАЯ ХИТРОСТЬ

Глава XIII ЗАКОН ПРЕРИЙ

Глава XIV НАКАЗАНИЕ

Глава XV ПРОЩЕНИЕ

Эпилог

― ИСКАТЕЛЬ СЛЕДОВ ―

Часть первая КРАСНЫЙ КЕДР

Глава I ДЕВСТВЕННЫЙ ЛЕС

Глава II БОРЬБА

Глава III ДОН МИГЕЛЬ САРАТЕ

Глава IV ПЕКАРИ

Глава V РАНА

Глава VI ХАКАЛЬ СКВАТТЕРОВ

Глава VII РЕЙНДЖЕРЫ

Глава VIII ДОЛИНА БИЗОНОВ

Глава IX КРАСНЫЙ КЕДР

Глава Х САШЕМ КОРАСОВ

Глава XI БЕСЕДА

Глава XII В ВЕНТЕ

Глава XIII КРАСНЫЙ КЕДР

Глава XIV ДВА ОХОТНИКА

Глава XV БРАТ АМБРОСИО

Глава XVI ДВЕ РАЗНОВИДНОСТИ ЗЛОДЕЕВ

Глава XVII УЩЕЛЬЕ СТЕРВЯТНИКА

Глава XVIII ОТЕЦ СЕРАФИМ

Глава XIX ЕДИНОРОГ

Глава XX ОХОТА НА ДИКИХ ЛОШАДЕЙ

Глава XXI НЕОЖИДАННОЕ НАПАДЕНИЕ

Глава ХХII ВСТРЕЧА

Глава XXIII ПОХИЩЕНИЕ

Глава XXIV ВОССТАНИЕ

Часть вторая КРЕПОСТЬ САНТА-ФЕ

Глава I РАНЧО КОЙОТА

Глава II КУЧИЛЛАДА

Глава III ОХОТНИКИ

Глава IV СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ

Глава V УСЫНОВЛЕНИЕ

Глава VI МИССИОНЕР

Глава VII СВИДАНИЕ

Глава VIII ТЮРЬМА

Глава IX ПОСОЛЬСТВО

Глава Х ДЕПУТАЦИЯ

Глава XI БРАТ И СЕСТРА

Глава XII ДВА ПРИЯТЕЛЯ

Глава XIII КРУПНЫЙ РАЗГОВОР

Глава XIV ТАЙНА

Глава XV ЗАСАДА

Глава XVI ДРУЖЕСКАЯ БЕСЕДА

Глава XVII НАТАН

Глава XVIII РАНЕНЫЙ

Глава XIX ИНДЕЙСКАЯ ДИПЛОМАТИЯ

Глава XX НЕИЗВЕСТНЫЙ

Глава XXI ГЕНЕРАЛ ВЕНТУРА

Глава XXII КОМАНЧИ

Глава XXIII ПЕРЕГОВОРЫ

Глава XXIV ОСВОБОЖДЕНИЕ

Глава XXV ВСТРЕЧА

Глава XXVI КРАСНЫЙ КЕДР

Глава XXVII БРОД ДЕЛЬ-ТОРО

Примечания