Алексан Суренович Аракелян

Как написать письмо, как рассказ или роман, и чтобы это было красиво

Как написать письмо, как рассказ или роман, и чтобы это было красиво

Предисловие автора

Эта книга, или, если хотите, – инструкция № 2. Во многом она является продолжением моей первой книги «Как научиться писать стихи, и хорошие стихи».

Я стараюсь зафиксировать время и события, которые происходят в настоящий момент, вместе с началом развития информационной эры. Самое важное, что отличает наше сейчас от вчерашнего дня, по моему мнению, – информационная доступность: интернет, возможность общения в социальных и глобальных сетях. Несмотря на увеличение числа контактов и ускорение обмена информацией путем использования различных программ привлечения пользователей, включая скайп с видеокамерой, мы становимся все более одинокими.

Вроде бы достаточно много общаемся, но все равно ощущаем одиночество. Продукты и товары, книги и картины, журналы и новинки моды, представленные нам кинофильмы и новые течения в искусстве пытаются захватить внешнюю сторону нашей жизни, заставить нас поверить, что они и есть истина, смысл жизни.

Нас вынуждают общаться и между собой на таком языке, который не только беден, но абсолютно бесплоден. Он ничего не созидает, а только привлекает внимание и отмечает, а мы сами при этом как бы исчезаем, потому что ничто не трогает наше сердце и чувства.

Сидя «в сетях», мы не ощущаем вкуса жизни и общаемся на бледном языке выдуманных кумиров, которые так же виртуальны, как сами образы и их слава. Хотя несколько человек среди шести-семи миллиардов иногда представляют красивые картины, и то в основном из времени проявления мужества, то есть тех периодов истории человечества, которые отразило, например, искусство кино. Из времени достижений, стремлений и веры. Кинофильмы о тех годах, когда люди еще читали стихи, когда понимали, что такое героизм, потому что рядом с ним обязательно жила любовь.

Время мужества – особый период, который требует от человека раскрыть себя и показать то лучшее, за что он отдал бы свою жизнь. Человек, который прошел через войну, где он рисковал всем, где высшей ставкой была жизнь. Именно там он мог получить тот духовный стержень, который потом принесет ему радость или печаль безысходности, отчаяние или любовь к жизни, но в любом случае перед вами предстанет Мужчина, который будет всегда искать настоящую Женщину.

Виртуальное пространство интернета.

Представление, знакомство и общение через него уничтожает разницу между мужчиной и женщиной, а также ценность того «товара», который веками создавался цивилизацией: наполнение чувством и рождение любви.

Почему я коснулся социальных сетей, сайтов знакомств с фотографиями, с анкетами и обращениями? Там выставлены образы и позы: каждая женщина или мужчина пытается придать своему лицу выражение, которое, по их мнению, лучше всего характеризует его или её. Бесконечное количество женщин и девушек, изогнувшись, лежа или полулежа… взгляды, выражающие страсть или призыв, тысячами проходят перед глазами выборщика, мужчины или женщины. Они совершенно одинаковы и слиты в одну картину.

Социальные сети и иные формы компьютерного общения стали похожи на супермаркет, где на полках лежит нужный вам товар. Может, вы и найдете свой товар, и будете счастливы. Но в этом случае никогда не подниметесь выше и не узнаете, что такое любовь, а значит, и что такое настоящее счастье.

Вы не узнаете радости дождя и печали расставания, отчаяния и нового желания жить. В вас не загорится огонь сердца, который остаётся там навсегда. Огонь, который, однажды согрев вас, даст столько тепла! Он пребудет с вами на том пути, который вам предопределен, он будет очень долго греть и потухнет вместе с вами. Вы будете с ним жить, и только тогда у вас появится ощущение, что вы постигли смысл в жизни. Когда время спросит, встретили ли вы любовь, а такой момент все равно когда-нибудь придет, поблагодарите Господа за то, что пришли на эту землю.

Вы выйдете на улицу протестовать, броситесь на баррикады, будете работать с утра до ночи не разгибая спины, но останетесь благодарными, потому что у вас было это. Потому что у вас были свет и тепло, а раз так, то вы наверняка захотите передать их своим детям.

И еще, если это было, то вы обязаны хранить верность тому времени, когда всё произошло, должны всей своей жизнью ответить за чистоту той памяти, потому что тогда в вас горел сердечный свет.

Если вы не видите или не увидели этого, значит, вы прожили свою жизнь зря. Вы можете обладать миллионами и миллиардами, но все равно проживёте свою жизнь понапрасну. У вас могут быть дети, и много детей, но им вы ничего не сможете передать, потому что не знаете, что именно нужно им оставить.

Но можете получить и мир, и веру, и любовь – высокие и светлые понятия, – поэтому надо стремиться к чистоте, высоте и глубине восприятия того, что вам дано, а иначе все – только суета.

Если спросите, что делать? Ответ один – наслаждаться. Наслаждаться каждой минутой и каждой секундой жизни и самим творить жизнь.

«Благословен, кто и в страданиях не страждет, и с равной благодарностью приемлет гнев и дары судьбы…» (У.Шекспир).

Если посмотрите на все происходящее со стороны и научитесь так жить, и это уже случилось с вами, тогда в вас будет гореть особый огонь. Значит, вы получили от жизни самое большое, а всю остальную жизнь нужно будет только хранить Дом счастья внутри вашего сердца. Суета часто убивает эту возможность – жить в нём, и жить вместе. Иногда может показаться, что вы потеряли ключ, хотя все кругом напоминает, что это было. Не можете найти ключ, чтобы снова зайти в Дом?

Ключ – это всегда женщина, и здесь все зависит от мелодии, услышанной ранее. Потому что вы не ищете женщину вашей памяти, а ищете женщину своей мечты, или ту, которая позволит вам снова открыть дверь в Дом счастья.

Она ушла, или любовь прошла… Этого не может быть, если вы действительно любили, потому что с вами останется улица, места ваших встреч, запахи знакомых цветов, ветер и постель. А ожидание в то время, когда вы любили? Теплая бесконечность. Льет дождь, и ты ждешь стука в дверь. Куда это может уйти?!

И потом, когда вы снова захотите весны в своем сердце и будете сверять свои переживания с музыкой, в которую позже выливаются все оттенки зарождающееся чувства. Камертон первого звука, потом – вторая нота, а позже, со временем, всё станет теплой волшебной мелодией. Мелодией, написанной только для вас где-то там, наверху.

Рассказ или эссе, или просто письмо – сложнее, чем стихи, потому что все, что вы хотите сказать, должно соответствовать тому чувству, которое ведет вас. Это и есть «мелодия» картины – музыка солнца или дождя.

Изложение человеческих чувств не любит банальностей, не любит законченности. Оно любит себя или то действительно великое, что вы почувствовали тогда, когда стали «обладателем мира». Каждый человек имеет в жизни шанс стать обладателем мира, когда почувствует любовь. И у вас появится то настроение, царившее тогда, и та мелодия, которая в конце концов остаётся в душе. Все зависит от того, каким вы видите мир. Немногие произведения дают эту возможность, но пусть у вас в памяти останутся только рождающие мелодию: с мечтой, с солнцем и женщиной. Кто-то скажет, что это, например, «Ромео и Джульетта» Шекспира или еще что-то. Но нет. Останутся исключительно связанные с солнцем и мечтой, озаренные любовью к женщине.

Как «Алые паруса» Грина. Здесь важно отметить и экранизацию книги. Потому что когда автор писал своё произведение, не было кино, а человек, маленький человечек, который в первый раз смотрит этот фильм, обязательно захочет быть именно таким и спешить только к такой любви, которую искала Ассоль.

Так сердце каждого должно идти по пути наполнения чувством. Чтобы тебе, когда ты станешь взрослее, и твое сердце впервые затрепещет от взгляда женщины, каждый раз хотелось бы сказать одно: «Да светится имя твое!»

Мне многие говорят, что я отрицаю современную литературу и кино, или, наоборот, классическую литературу. Я не отрицаю ничего. Дело не в этом.

Каждая эпоха создавала свои направления в искусстве и форму выражения, соответствующую текущему времени, когда палитра жизни и чувств совпадали. Лучшее из созданного переходило к другим поколениям.

Сотворить сегодня что-то качественно выше – невозможно, потому что нет комплекса условий для такого сочинения. Остается единственная возможность восприятия мира и жизни – путем созидания собственных картин. Об этом я уже писал в книге «Как писать стихи…», того же мнения придерживаюсь и сейчас. Настаиваю и на том, что возможность работы со словом в соединении с чувством дает быстрый и гораздо больший моральный, этический и образовательный результат в созидании цельного внутреннего мира человека, чем все годы учебы и тонны прочитанной (пускай и хорошей) литературы.

Слово в наше время наполнено объяснениями и определениями, но оно потеряло чувственное наполнение.

Конфуций считал, что дети должны учиться сначала писать стихи, а потом уже осваивать мораль.

Неважно, сколько книг ты прочитал, важно, сколько в тебе осталось красок, привнесли ли они что-то новое в твою жизнь, после того как книга была закрыта. Скорее всего, нет. Поэтому нельзя торопиться жить, потому что жить – значит любить и чувствовать, а это нечто другое: не вино и цветы, а путь постижения. Это свет и тьма одновременно.

Так можно размышлять бесконечно, но вы должны постигнуть это сами, то есть написать и прочувствовать. Вот тогда, когда все случится, вы уже не сможете вернуться назад. Вам захочется выйти из «грязи», и путь ваш продлится только вверх. Путь героя или героини, потому что однажды прозвучавшая в вашем сердце мелодия любви больше никогда не оставит вас, вы всегда будете стремиться её сохранить. Обратите на это внимание! Огонь, от которого вы никогда не сможете отказаться, потому что без него жизнь потеряет смысл. Время бежит вперед, и с каждой сменой года мы становимся старше. Вопрос в том, несем мы перед собой факел света или нет, и если у вас не было этого, то ваша жизнь пройдет во тьме.

О времени и отношениях

Колоссальное количество ненужных понятий, которые не могут подойти ни к женщине, ни к мужчине, живущим вдвоем, появилось в наше время. Такие как: «проверка на совместимость», «старание понимать», «общие интересы», «совместимость в постели», «брачные договоры». Толкования очень сложные, потому что никогда прежде не стояли перед несколькими поколениями супружеских пар до начала сожительства. Потому что те поколения искали высших проявлений, они были воспитаны на примерах героев, на примерах любви.

Зачем вы родились? Жизнь – это не лабораторные отношения, и не совмещение позиций. Зачем вы родились, если никогда не узнаете, что такое настоящая страсть?!

Вы никогда не увидите настоящий свет солнца и красоту цветов. Вы никогда не услышите зов сердца. Спросите себя, зачем пришли сюда, и не найдете ответа. Вы похожи на гламурные журналы, вы одеты так же и ходите так же, и ждете, что вас кто-то оценит. Вы не знаете, что такое мелодия чувств! Ваша жизнь зиждется на гламурной макулатуре.

Что искать? Спросите вы. Отвечаю. Мелодию красок. Их можно увидеть только сердцем. Поверьте, вам станет легче. Уйдет один персонаж, потом другой. Это будут всего лишь образы, хорошо или плохо исполнившие партию в вашей любимой, героической, но только вашей, «симфонии» под названием «Моя жизнь».

Я предлагаю вам один рассказ. Именно так, как я вижу это. Прочтите, и мы пойдем дальше.

1

Прощальное танго одинокой цапли

«Это был плохой год», – так она думала каждый раз, когда просыпалась утром, и ей хотелось в туалет. Она лежала на больничной койке. Ноги и руки ее были сломаны, но повезло, что не позвоночник. Левая рука, хотя и в гипсе, но работала, и она могла, когда остальные уходили на обед, раза два затянуться сигаретой, которую приносила тетя Маня, санитарка, когда вытаскивала из-под нее судно с отработанными отходами ее уже стареющего тела.

Нельзя себя обманывать, это поняла она здесь, в больнице. У нее было стареющее тело, а не уставшее, которому нужен отдых. Пальцы на ногах уже работали, с нее сняли гипс, и она стала учиться ходить.

Это был плохой год во всех отношениях. Она точно помнит, что именно эта мысль прозвучала в ее голове, когда она почувствовала удар и полет и где-то в воздухе потеряла сознание. Ее сбила милицейская машина.

Если бы ее сбил приличный автомобиль, не говоря об авто какого-нибудь олигарха, она бы могла лежать в хорошей больнице, а может, и за границей, но ее сбила маленькая отечественная милицейская машина, с двумя постовыми, и самое ужасное, что они были правы. Сначала они думали, что она умерла, когда свалилась на капот и прижалась лицом к стеклу. Капот приличной машины мог бы погнуться, но отечественная, при ее тупых особенностях, капот имела крепкий. Там она сломала все, что возможно сломать, и стала медленно сползать с него, при этом открывая все, что у нее было.

Она это падение представляла, потому что ей сказали, что это было именно так. А у нее было неплохое белье, и, когда она лежала на асфальте, ее ноги не были закрыты, закрыли в летнюю духоту только ее лицо, потому что у нее были приличные ноги, и они думали, что после такого полета она умерла. А ногами напоследок могли бы любоваться прохожие и милиция, чтобы нескучно было стоять в ожидании скорой. Скорая подъехала вместе с труповозкой. Врач прощупал у нее пульс. Он думал, что она скончается по дороге, и лучше было бы отправить сразу в морг. «Но у нее хорошие ноги», – подумал он, – и она может выжить. Почему она может выжить из-за ног, он не подумал, так как была жара, а ноги навевали мысли о море и о молодости, поэтому он подумал сначала о них, и ее отвезли в Склифосовского.

Она шла за билетом, и это были ее последние деньги, которые она собирала целый год, чтобы поехать к морю, потому что там, она знала, что только там, быть может, и окончательно получится то, зачем она ездила туда все эти годы.

Встретить его. Да, она теперь уже знала, что это будет ненадолго. «Но, пускай, – думала она, – хоть ненадолго получу то, что и не держится долго», – потому что все те, которые знакомились с ней, были женаты. У них были семьи и… глаза. Она узнавала их именно по глазам, потому что они были печальны, когда смотрели на нее, потому что хотели, чтобы она их услышала. Чтобы они могли нести ей цветы и говорить о глупостях, которые не могли произносить своим женам, потому что они были им обязаны. А потом они считали, что у них есть обязательства и перед своими детьми. Они женились и заводили детей, а потом этот крест вешали на них: полный, как ей казалось, детский горшок, смешанный с обязательствами, упреками и ухаживаниями, которые становились также обязательством.

Она была больше. Она могла их слушать. Она могла прижать пальцы к его губам, чтобы он просто любовался морем, и когда его теплые руки начинали гладить ее ноги, в них, кроме желания, она чувствовала страсть и нежность. И такой порыв, который в своем исступлении разрывал ее, этого никогда не могли чувствовать их жены. Она собирала сливки их неустроенности, и ей этого было достаточно.

Она пришла в сознание на третий день своего полета. Ей хотелось пить. Она ничего не помнила, но очень хотелось пить. Она попробовала двигать рукой, но почувствовала боль и с этого момента боль начала нарастать. Ей дали воды. Врач наклонился над ней, потом поднял простыню, и она покраснела. Она посмотрела на его лысину, которая была перед ее глазами, и выдыхала только «да», когда он спрашивал: «А здесь вы чувствуете?»

Она чувствовала везде, куда бы он ни прикасался, и иногда краснела, и выдохи у нее получались не совсем приличные.

«Так не бывает, – сказал он, – но если везет, то везет, при таких переломах не задет ни один нерв!» Ее запеленали в гипс и перевели в общую палату. Здесь лежало еще шесть женщин. Сначала она их не видела. Одна нога висела на вытяжке, а вторая в гипсе лежала рядом. Правая рука была сломана в плече, а левая – у запястья. Она могла двигать левой рукой, но не могла двигать головой. Ее соседи уже знали, что ее сбила милицейская машина, и в первые несколько дней сочувствовали ей, потому что к милиции в стране относились прохладно.

Врач, занимавшийся ее лечением, был, как бы выразиться точнее, в этих условиях только врачом, но, как думала она, если бы все случилось на море, то он был бы ее пациентом. Но, как все врачи, он был циничен, уже после первого осмотра в палате все это заметили. Он придвигал к себе стул, садился рядом с ней, щупал ее пульс, поднимал одеяло и начинал мять ее тело. Когда он заметил, что она краснеет, он начал делать это, почти не поднимая одеяла, он касался тех областей, которые заставляли напрягаться все тело, и она стонала от боли и от того, что он касался. В палате были женщины, которые понимали эти стоны, а врачу было наплевать, и он только повторял, что это замечательно.

Первой высказала свои мысли Аня. Она была из деревни, ей нравилось обращение доктора, и она сказала, что жаль, что муж сломал ей руку, а не ноги, тогда, глядишь, ей тоже массировали бы ноги. Она очень многозначительно сказала «ноги». Таня, которая лежала рядом с ней, сказала, что ни один нормальный городской врач не смог бы назвать эти столбы ногами, а заросли посередине – предметом желания. Только в деревне, где уже забыли, что такое цивилизация, бычья порода может покуситься на это, и то, только благодаря запаху.

Ей нужны были деньги, она слушала их беззлобную болтовню и рассуждения, которые всплеском поднимались после ухода врача. Санитарка смотрела за ней очень плохо. Сначала она думала, что к ней будут ходить и давать неплохие чаевые, потому что она красивая женщина, и у нее было очень хорошее белье, которое после прачечной она сама укладывала в шкаф, но ее никто не навещал, а санитарке приходилось три раза в день убирать утку.

Она сказала, что надо платить, что теперь за все надо платить и что она умрет в постели от грязи, если не будет платить.

Ей нужны были деньги. Деньги, бывшие при ней, исчезли, а дома оставалось только несколько вещей из золота, которые были дороги ей, но с которыми ей надо было, наверно, расстаться. Она написала записку своей соседке. Это была одинокая старушка, за которой она всегда смотрела, пока ее родственники ждали, когда она умрет, чтобы забрать ее квартиру. Соседка плохо слышала, но она всегда оставляла ключи, когда уезжала, и та смотрела за ее цветами.

«Уважаемая тетя Ира, – написала она ей, – в моей комнате рядом с кроватью есть маленькая подушечка в виде собачки, откройте цепочку, и там вы увидите несколько золотых вещей, и, если Вам нетрудно, отнесите это в ломбард и принесите мне деньги, потому что я лежу в больнице, и они мне нужны».

Тетя Ира пришла через неделю, в руках у нее был торт и маленький пакетик, где по всей вероятности были деньги.

– Дорогая! – она взмахнула руками вместе с тортом, от чего торт внутри захлебнулся своим кремом и разрушился. От ее громкого крика все удивленно повернули к ней свои головы.

– Дорогая, – повторила она снова, – я думала, вы на море. Хорошо, что вы живы!

Пальцами левой руки больная пыталась ей сказать, чтобы она говорила потише, но тетя Ира все делала с чувством, и в момент когда она подбирала в уме выражения, которые могли бы ей подсказать, что не надо говорить громко, и ничего не находила, старушка продолжала, уже подтягивая стул, чтобы усесться. Она открыла торт, посмотрела на его развалины и сказала, поставив торт на пол и протянув конверт:

– Здесь деньги, дорогая, я положила их всего на месяц. Я надеюсь, что вы выйдете и заберете их обратно. Особенно браслет.

– Да, – продолжила она, – приходила женщина, и не одна, а две женщины, одна была старше, а вторая младше, с детьми. Они стучали в дверь и кричали. Кричали нарочно, чтобы услышал весь подъезд, что вы отняли у детей кормильца. В палате стояла тишина, только болезненный крик Тани, которой машинально и с ненавистью, относившейся не к ней, медсестра сунула шприц, приговаривая: «Вот такая шлюха и у меня мужа увела, а потом вернула в таком состоянии, что и даром был не нужен!»

С этого дня в палате к ней стали относиться хуже. Палата задышала моралью.

Сняли гипс с ног. Тетя Маня, которая порциями получала деньги, согласилась отвезти ее на каталке в душевую и помыть. После двух месяцев это был первый душ. Потоки воды сбивали грязь и отлежавшую под гипсом кожу, а сухая, потрескавшаяся от протирания спиртом кожа на открытых от гипса местах, как земля после засухи, впитывала воду. Ей стало легче дышать. И ей не хотелось в палату, она прикурила сигарету, затянулась, закрыла глаза и вспомнила море и того, чья жена и дети у нее в подъезде читали лекции про мораль. У него были добрые глаза, черные. Он был вежлив. Он носил ей цветы каждое утро, и это ему нравилось, и еще кофе и фрукты. «Интересно, – подумала она, – откуда он их брал?» Он был моложе ее, ну не совсем чтобы мальчик. Она не замечала, а сейчас только поняла, что ей начали нравиться те, кто моложе ее, и улыбнулась. Тетя Маня прервала ее состояние блаженства. Хватит улыбаться. Она помогла ей взобраться на старую каталку, на которых возили еще раненых с последней войны.

Это бывало редко, чтобы после моря она с кем-то встречалась. Ожидание моря было чем-то большим, чем само море, это было ожидание любви, она могла терпеть почти год и не увлекаться местными романами или тем более мечтами о замужестве и о стиральной машине, потому что после моря семья ей представлялась стиральной машиной и телевизором, ну и, самое главное, – постоянными упреками. Она смотрела на своих друзей и подруг и улыбалась их счастью постоянно видеть друг друга и ненавидеть друг друга, и оставаться по привычке рядом, а у нее было больше: она знала это «больше», и это ее ждало на море.

Но с ним она рассталась давно, то есть когда захотела уехать на море и больше не могла его ждать или следить, чтобы он правильно надевал трусы, чтобы не попасться жене. Это было не ее. Она сказала ему, что это не для нее, а он не понял. Ведь им было хорошо, когда они встречались. Мужчины становятся овцами, когда женятся, и редкие из них выдерживают начало и остаются свободными животными. Животными?! «Нет, лучше овцы – это нежнее, – подумала она, – и не бараны, потому что они тупые». Бараны – это, в ее понимании, недоучившиеся овцы, то есть они были ущербны, и они не думали о цветах и чашечке кофе в постель, они не представляли ночь, как ожидание. Ночь, когда простыня казалась туманом, и они пили кофе, ожидая солнца в ночи, потому что то, что должно было случиться, было теплее солнца.

Ожидание ночи и забытье тел… Тела жили отдельно, своей жизнью, и когда они любили друг друга, то растворялись в себе. а потом пили холодное шампанское. Это нельзя променять ни на что другое, потому что в этом есть законченность и мелодия, во всем остальном нет законченности, в этом она была уверена. Как и в том, что это не может длиться долго.

В любом случае ей надо уйти отсюда. Впереди зима, но снова будет лето. Она находила подтверждение своим мыслям, которые не то чтобы оправдывали, но успокаивали ее в одиночестве.

Врачи были циниками. Она не могла отнести их к животным или к подгруппе, потому что постоянно воевала с ними, но это пока была война не в ее пользу.

Лысого врача, который любил проводить осмотр на ощупь, звали Николай Иванович. Он был светилом в хирургии и, наверно, это было правдой, потому что ему удалось ее снова слепить. Когда он касался неких мест на ее теле, она краснела и смотрела ему в лицо. «Странное лицо», – думала она, глядя ему в очки. Они не выражали ничего кроме любопытства при оценке ее гримас. Тело ее напрягалось в это время и наполнялось болью. Он уже реже заходил к ним в палату, но, встретив в коридоре, пытался проводить те же процедуры, что и в постели. Она стояла, опираясь на ходули, и боялась двигаться, в то время как его руки ползали по ее телу. Ей хотелось упасть, но ей нельзя было падать. Систему лысого циника заметили более молодые и старались ее подловить, и делать то же самое, но в этом была шутка, потому что ей было неудобно, она пыталась скрыться, они смеялись. Она старалась угадать время, когда их мало шатается в коридоре, чтобы выскочить на лестницу, прижаться к стене и спокойно закурить сигарету. Ей уже надоело. Наконец сняли гипс с запястья, и она была свободна. Надо было только научиться ходить. В палате было шесть коек, и пациентки часто менялись.

Она уже не пыталась знакомиться с ними. Это место стало ее домом: проходил уже третий месяц. Тете Мане она должна была за сигареты. Та давала их в долг под большие проценты.

Привезли старенькую сухонькую женщину с белой, похожей на ватман, кожей и синими до прозрачности глазами. Когда ее привезли, рядом шел высокий мужчина с белыми, зачесанными назад волосами и такими же синими глазами. Ему было лет пятьдесят и было видно, что он родился львом. На него все посмотрели, как на льва. А она повторяла: «Петенька, ты, пожалуйста, не забудь привести мне это и то». Он молча слушал и мотал головой.

Когда он ушел, женщина сказала, что это ее сын, что она упала с лестницы на даче и сломала себе ногу и ребра. Но врач сказал, что все не безнадежно. Хотела услышать слова сочувствия и ее заверили, что это так.

На следующий день пришел Петя, с маленькой коротышкой женского пола, которая представилась его женой, и все в палате заметили ее взгляд, который застывал на свекрови: он, кажется, измерял размер будущего гроба.

Старушка называла ее Настенькой, она хотела, чтобы родственники остались подольше, она пыталась от них услышать слова о необходимости ее присутствия в доме, но этого не последовало. Приносили фрукты и уходили. Она пыталась звонить, но ей отвечали уже редко, и это ее сломило. Она поняла, что с ней уже расстались. Через несколько дней женщина умерла, ее унесли, а тетя Маня забрала апельсины. Этот «сын» был подвидом скотины, хотя у него были красивая стать и белая грива.

Больная поблагодарила судьбу за то, что у нее были другие. «Ты не знаешь, – думала она, – за кого и за что ты будешь отдавать свою жизнь, чтобы в конце умереть в одиночестве, но у одиночества есть свои оттенки: в ее одиночестве будет покой и не будет обиды, как у той женщины. Она могла бы еще жить, но самый родной, какой у нее был, вынес ей приговор, и она ушла с обидой.

Уже осень. На улице прохладно. Листья падают, и моросит дождь. Надо уходить, а у нее ничего нет, кроме белья в шкафчике у тети Мани и пары костылей, с которыми ей, наверно, еще долго ходить. Это ее не огорчало, потому что до ее солнца, которое должно прогреть песок, ждать еще долго, и ноги к этому времени у нее окрепнут. Надо занять еще денег на такси, но тетя Маня не даст.

Она достала свои вещи из шкафчика, укуталась в больничный халат и вышла на улицу. Она прошла мимо охраны и, стоя на тротуаре, ждала машину. Дождь стекал по лицу, но у нее возникло чувство свободы. Она надеялась, что ее подвезут и не возьмут с нее денег, потому что она хотела домой, в свою крохотную ванную.

Машина остановилась. Она назвала улицу и сказала, что нет денег. Он не отказал ей, и это уже было хорошим знаком. Она села в машину. Водитель, заметив, что на ней только мокрый фланелевый халат, включил на всю мощь печку, а она закрыла глаза, чувствуя теплый ветер, и увидела горы и солнце, и своих заблудших овец, которые ждали ее там.

О времени и о нас. Салют пионервожатой

Рассказ

Мы стоим около кафе. Решили войти. Взяли с напарником по чашке кофе и два бутерброда. Мы оба уходим из милиции, и это – последние наши дежурства. Мы говорим только о будущем, но в основном молчим.

Мы скоро уйдем из «этой жизни» и начнем другую, и нам останутся только воспоминания да наши дети.

– Как Нина? – спрашивает он. – Она звонит тебе?

Я киваю головой.

– Она звонит сейчас уже реже, потому что у нее не так много денег, чтобы звонить чаще. Кто-то открыл границы, и моя дочь кинулась за рубеж, чтобы насладиться удовольствиями западного мира, и осталась в Италии. У меня родилась внучка, маленькая, до безумия красивая итальянка, за которой поехала ухаживать моя жена, потому что родителям надо работать, и много работать. Жена уехала, а я почти год уже один. Но в Италию не хочу. Там я не был, но все равно не хочу туда, хотя здесь у меня уже никого нет. Разве что воспоминания и покосившиеся кресты на погосте, где лежат мои родные. Когда есть семья, то все должны жить вместе, так я думаю. А еще, – чтобы у тебя был сын, а у сына были внуки и дом, который достанется ему… Ты же будешь наслаждаться старостью и внуками. Понимаешь это тогда, когда готовишься войти в старость. Ты смотришь вокруг и понимаешь, что всего этого уже нет. Раньше ты не думал об этом, а время подошло незаметно. Теперь тебе хочется только приблизиться к земле, где лежат твои родные, потому что память о них приносит тепло, и тебе уже не так одиноко: ты знаешь, что они рядом, и ты когда-нибудь отправишься к ним.

Звонок телефона прерывает мою речь, я слушаю, глядя на своего напарника, и отвечаю:

– «Тринадцатый» слушает.

– «Тринадцатый», на вашей улице, в доме под номером пятнадцать, непонятно что происходит. Звонят соседи, слышны крики…

Мы начинаем движение. Все, что говорит дежурный, я повторяю вслух.

Заходим в подъезд и слышим стоны, достаем пистолеты и направляемся вверх по лестнице. Перед нами на ступеньках лежит женщина, похожая на черный факел. Руки ее связаны где-то за головой, юбка вверху чем-то стянута, а нижняя часть тела обнажена. Создается впечатление, что эта часть лежит как бы отдельно, «без смысла». Я думаю, что это правильное выражение, за двадцать пять лет службы я впервые понял, что это наиболее точное выражение, правда, оно пришло ко мне с опозданием. Мой напарник пытается развязать скотч, которым, словно посылка, обёрнута верхняя часть туловища женщины, откуда раздаются стоны, хотя тело не двигается. Это и есть – «без смысла». Я наклоняюсь и помогаю ему разорвать мешок на голове. Наконец мы видим ее лицо. Красивое лицо, с красными, как огонь, волосами. Опухшее от ударов и еще не успевшее покрыться синяками.

Она пытается открыть глаза, но они не открываются. Ей немного больше, чем моей дочери. Я думаю о дочери и о том, как хорошо, что она далеко от всего этого.

– Вы можете говорить? – спрашиваю я.

Она отрицательно машет головой.

– Вы здесь живете? – она кивает. – Вы можете встать? – она пытается приподняться, но не получается. Я беру ее на руки. Мы стоим на втором этаже.

Она не поднималась на лифте, значит, живет или на этом, или на третьем этаже. Она живет на этом этаже. Находим у мусороповода выброшенную сумку, а в ней – ключи от квартиры.

Мы входим вовнутрь. Я укладываю женщину на диван в комнате. Потом оба идем на кухню, закуриваем по сигарете и думаем, что делать дальше. Ее изнасиловали. Знаем, что расследование ни к чему не приведет. Ей придется ходить на экспертизы, на следствие, но все равно это ни к чему не приведет. Будет плохо только ей. Надо поговорить и предупредить ее.

– Ты не хочешь писать о случившемся? – спрашиваю товарища.

Он говорит:

– Нет.

И мы понимаем, что это лучше для нее. Но надо всё же поговорить и с ней. Я иду в комнату. Она лежит почти без движения, только пальцы на руках нервно сжимают остатки платья. Она все время хочет прикрыться.

– Вы можете меня слушать? – спрашиваю я ее. Она кивает.

– Я из милиции. Должен составить протокол и начать расследование, но это ни к чему не приведет. Вам нужно будет ходить на экспертизы, давать показания, даже если мы найдем его или их.

Она кивает головой.

– В этом будет только грязь, и неизвестно, что будет потом. Сейчас такое время… и неизвестно, – повторил я, – что будет потом.

Она кивнула, значит, поняла.

– Мне составлять протокол?

Она отрицательно помотала головой.

– Тогда я вызову скорую, – сказал я. – Не беспокойтесь, я останусь с вами.

Сергей, мой напарник, зашел в комнату и показал на часы. Я позвонил в скорую.

– Ты останешься здесь?

– Да, – сказал я. – Мне так даже лучше. Я устал спать один в своей квартире. От этого тоже устаёшь.

– Кстати, о нашем прежнем разговоре… Лучше всего, – сказал Сергей, – купить резиновую лодку.

– Я подумаю, на прощанье ответил я.

Мы уже говорили о том, что будет там, «на воле», где мы останемся один на один со своим одиночеством, что будем делать, чем его заполнять.

Приехала скорая. Я сказал, что женщина – моя родственница, и ей стало плохо. Врач посмотрел на меня с подозрением. Я вышел из комнаты, а через несколько минут появился и он. По его заключению, женщину насиловало человек восемь, и мне следует сообщить об этом в милицию.

– Она не хочет сообщать в милицию.

Врач повторил:

– Вам необходимо это сделать.

У меня с собой было немного денег, я дал их ему. Он кивнул.

– Я не сообщу в милицию, – сказал он. – Сейчас ей нужна ванная и сон. Внутренних повреждений нет. Я сделал укол успокоительного.

Я наполнил ванную, потом взял женщину на руки и опустил ее туда. Чуть позже достал ее, вытер и уложил в постель. Только позже, когда она уснула, я устроился на диване. Положил рядом сигареты, осмотрел комнату, и мне стало душно. Стены были увешаны старыми фотографиями в одинаковых рамках. На них были только лица. Светлые лица детей и родителей.

«Какие лица! – думал я, – неужели это было?. Такие лица, чистые… Лица веры. Лица надежды и радости, а вот – малышка около флага, наверно, она, – удивился я. – Маленького роста, с пионерским приветом у флага молодости. – Неужели это было? – снова подумал я. – Сейчас в деревнях мало людей, и никто не смеется, и никто не едет в Артек, но даже если бы поехали, – у них не будет таких лиц. Построить для себя дом – это одно. Построить свою страну – другое. А здесь на меня смотрели лица строителей мечты». Я лег и подумал о будущей лодке и тишине.

Я вышел на кухню, закурил сигарету и налил себе кофе. В то удивительное время у меня родилась дочь, и мне хотелось домой, чтобы отвести ее на какой-нибудь праздник. Мы оба с женой были заняты только ею, говорили только о ней, и не думали, что рано или поздно дочь уйдет от нас, дети должны уходить. Когда же она ушла, у меня появилось время, странное время, о котором я раньше не знал.

Жена уехала к дочери, так как та писала, что они с мужем ничего не успевают и у них не хватает денег на няню. Она не писала «приезжай», потому что была сильной девочкой. Но жена тоже была матерью и услышала стоны о помощи.

Нина там уже больше года. Сначала звонила каждый день, а потом реже и реже. Мы могли говорить ни о чем, но всегда были вместе. Давно уже вместе, были одним целым, или тем, что уже невозможно разделить…

Он лег на диван и положил рядом с собой пепельницу, глаза слипались. Успел подумать, что в комнате не курят, но уже не мог без сигарет, и уснул. Он встал рано. Еще не было восьми. Спал в одежде и в ботинках. Такое часто с ним случалось в последнее время. Время одиночества, пока не появилась мысль, что надо переехать в деревню и купить лодку. Он вышел на кухню, чтобы поставить кофе, и с первым глотком дыма вспомнил, что находится не дома. Налил две чашки, докурил сигарету и направился в комнату, где лежала женщина.

Она еще спала, опухлость лица уменьшилась, но глаза еще были закрыты синими мешками, вздувшиеся губы придавали облику выражение какой-то обиженности, как у ребенка. Он поставил рядом кофе. Нужно было дождаться, чтобы он остыл, потому что так она не может пить – будет больно. Он вышел из комнаты закурил сигарету и взял телефон. Надо позвонить Сергею, сказать, что он еще здесь и пока еще тут останется. Никуда идти не хотелось, к тому же, было все равно, где оставаться. Он позвонил.

– Да, я понял, – сказал Сергей, – я вечером зайду. Да, лодку надо большую, чтобы уходить на весь день.

– Хорошо согласился я. Я об этом подумаю.

Он обернулся и увидел ее у двери, в старом махровом синем халате, смотрящуюся в зеркало. Улыбнулся.

– Страшно? – спросила она.

– Нет, – ответил он, – скорее нереально, как из кино, цветного, о жертвах бомбардировок во Вьетнаме…

– Это были дети, я не успела ничего понять, кроме того, что это были дети…

– Может, мне начать расследование?

– Нет. Это бесполезно, потому что мы все не из этого времени. Ничего не может поменяться, даже если их найдут. Мое время осталось здесь, – она показала на фото. – Я была пионервожатой, и мы учили детей быть героями. В этом все дело: девушки должны были встречаться с героями, а мужчины должны были ими стать, чтобы добиться любви девушек. Это было «серое» время: мы учили их быть героями, но сами не понимали, что «серыми» красками нельзя нарисовать героев. Потому-то они и остались только в мечтах.

– Вы так не думаете? – спросила она.

Я всегда говорил слово «наверно», и ответил, что, наверно, это так, потому что я не любил спорить.

Я пошел в магазин и купил продуктов, а вместо снотворного – хорошее испанское вино, а потом сварил бульон из говяжьей грудинки. Это мне понравилось, и я забыл о лодке.

Сергей позвонил и сказал, что мы можем пойти и посмотреть на лодки, но мне не хотелось туда отправляться, и я решил сделать это позже. Подумал, что лодки никуда не уйдут, а у меня – появилось что-то другое, давно забытое… Мне уже было, куда идти, и из-за этого не хотелось думать о лодке.

Позвонила жена Нина.

– Как ты? – это был первый вопрос. Это были слова, в которых слышалась вина в том, что она оставила его одного.

– Как ты?

И он всегда отвечал «ничего». Он и сейчас сказал:

– Ничего.

Что-то она услышала в этом «ничего», потому что женщина может услышать о другой. Даже если ты забудешь, и пройдет много времени. Даже если ты захочешь просто поддержать разговор за столом о том времени, она услышит и во времени. Догадается по интонации твоего голоса, потому что он будет согрет сердцем, чего невозможно исключить, – и она услышала это в его голосе.

– Мне надо еще остаться, здесь девочке трудно, но я хочу домой. С тобой все в порядке, Петрович? – спросила она еще раз у него. – Может, ты приедешь, и мы останемся здесь? Здесь тепло.

– Все в порядке, Нин. Ты не беспокойся.

– Я беспокоюсь, – ответила она, – и мне хочется домой. Девочке тяжело, я понимаю, но хочу домой, потому что мне кажется, отсюда мне кажется, что мы больше не увидим друг друга… Я теряюсь и не знаю, что делать.

«Надо ее успокоить», – подумал он. И если чего-то не любил, так это врать, да вообще-то и не умел. Все слышалось в его голосе, поэтому он не стал ее успокаивать. Он только сказал, что дождется, потому что они так долго были вместе. С ними была их девочка, которую он видит на фотографии в своем кабинете на столе.

– Я позвоню тебе вечером, – успокоившись, сказала она.

– Хорошо, – ответил он. – Я буду ждать.

Вскоре в комнату зашла пострадавшая, и они сели обедать.

– У вас хорошо получается, – сказала она.

Они выпили вина, и он закурил. Ему впервые за долгие годы стало спокойно и хорошо. Так хорошо ему не было даже в молодости, потому что тогда стояло время надежд, а, следовательно, и беспокойства. Сейчас впереди у него предполагался только покой. Ему понравился вкус вина. Он смотрел на эту женщину, и к нему вместе с вином пришло сердечное тепло. Оно грело воспоминания, или память, донесшую давно забытую мелодию.

– Ты работаешь?

– Да, – сказал она.

– Я продаю цветы. Это все, что мне осталось. Лица с фотографий и цветы. Меня, наверно, уволят с работы, но это, как ни странно, не волнует. Я уже опоздала, а с этим всем, – она показала на свое лицо, – наверно, не придется работать еще недели две.

Я кивнул головой:

– Не меньше. Я могу помочь, чтобы тебя не уволили.

– Ты арестуешь работодателя?

– Да.

– Он старый, толстый продавец цветов. Знает все про цветы, но не понимает, для чего они созданы. Я понимаю, зачем они нужны, хотя теперь мне это только кажется. Цветы созданы для праздников и для прощаний. Они – как бы поддержка того, другого, что находится у тебя в сердце. А сейчас его мало, а цветов много, но вот тогда (она посмотрела на фотографии) – всё было наоборот.

Позвонил мой напарник и спросил, поеду ли я с ним смотреть лодки. Я отказался, так как не хотел никуда ехать, я хотел остаться в этой комнате, с этой женщиной, с этим теплом.

Так начались волшебные дни. Был ли я на работе или шел к ней, во мне горело то, что когда-то полыхало в молодости, и то, что приносило радость. Опухлость ушла, и мы решили поехать в Ленинград, потому что то большое, что появилось у нас, хотело уйти от грустных воспоминаний, да и то, что возникло в нас, хотело видеть все окружающее в свете солнца. Это были дни солнца.

Нина начала звонить чаще, и в голосе ее слышалась тревога и растерянность. Я перестал отвечать на звонки, потому что не мог врать ей, и это было единственное неудобство, или облачко, которое иногда закрывало солнце.

Звонил Сергей. Он не понимал, что происходит, так как не знал одиночества. Спрашивал, почему я не отвечаю на звонки и почему мы не едем выбирать лодки.

Наши отношения с женщиной, образно говоря, уже были в долине. И мы уже жили в долине, где царила вечная весна, яблони покрывались белыми лепестками, и уже появились первые плоды, в то время, как слякоть улиц, галереи портретов, музыка и вино были только декорациями того состояния, в котором находились мы.

– Ты ответь ей, – сказала моя женщина, – потому что тебе все равно надо когда-нибудь ответить. Ты ее знаешь. Она может приехать, чтобы спросить тебя, поэтому ты все же ответь ей. Нина позвонила, и я взял трубку.

– Что с тобой случилось? – спросила она. – Нет, не говори! – не выслушав его ответа, продолжила она, – потому что я знаю, что с тобой, но не хочу верить. И не верю, что ты оставишь меня! Ведь правда? Если ты меня бросишь, то я умру, ты же знаешь, что это так. Ты знаешь, что я не шучу. Я просто не буду знать, что делать. Мы так долго были вместе, я знаю, что ты меня не предашь. Я не приеду, если ты мне скажешь «не приезжай», тебе надо подумать. Понимаю, поэтому я не буду больше звонить. Когда захочешь, позвони мне сам, и я приеду.

Все это она сказала на одном дыхании, потому что была очень сильным человеком, но сильному всегда нужны скалы для преодоления, а их не было. Оставалось только вдвоем и вместе идти в неизбежность.

Поэтому он сказал:

– Со мной, что-то было?..

Нет, сначала он сказал ей «не вешай трубку», а потом то, что с ним было.

– Приезжай.

– Правда? – спросила она, – я плачу, Петрович, я начну собираться.

«Ну вот и все, – подумал он. – Наступает вечер, его лодка стоит у причала, от воды поднимается туман. Уже покрыл берег и остров, тот остров, на котором он был счастлив, а ему пора садиться в лодку».

Девочка почувствовала это сразу и не стала задавать вопросов. Они шли по Пресне. У памятника стояли коммунисты с красными флагами. Оратор, что-то говорил в микрофон. Он говорил так, как говорили экскурсоводы у вокзалов, приглашая на экскурсии по Москве.

– Ну, я пойду – сказала она. – Я пойду на красные флаги, ты не мучайся, чтобы что-то сказать мне. Ты из тех, которые не предают, поэтому нам было с тобой хорошо, но я знала, что уйдешь, потому что не можешь предать, а я пойду к своим флагам. Она взмахнула рукой в пионерском салюте и пошла, не оглядываясь.

***

Я не знаю, насколько удался этот рассказ, но помощью символов – островов и туманов, редкого солнца и облаков – он легко писался, и мои герои шли сами.

Мы опять вернемся к чувствам, потому что рассказ или письмо касаются чувств, и если они совпадают с твоими, то ты начинаешь жить их жизнью, где есть часть и твоей.

Весь смысл этой книги, и всех остальных в том, чтобы жизнь была наполненной. Чтобы позволила вам видеть свою жизнь со стороны той, настоящей жизни, где есть движение, музыка, краски, где все действия направлены на то, чтобы любить.

Задача заключается не в том, что вы встретились, а в том, что принесла вам эта встреча. Все зависит от того, как вы ее описали. Для этого необходимо развивать видение чувствами, а не глазами.

В гламурных журналах вы стараетесь увидеть, сравнить и быть похожими на эти картинки. Так и у чувств есть свой мир, единственный, которым вы можете обладать. Покупая одежду и стараясь быть похожими на кого-то, вы предлагаете себя как товар.

Живя чувствами, вы открываете свой внутренний потенциал. Получивший его становится обладателем удивительной ценности. Сделайте для себя такое приобретение, и вы получите все лучшее, что создано в этом мире, – он станет вашим.

«Я мог бы жить в ореховой скорлупе и считать себя обладателем бесконечного пространства» (У. Шекспир «Гамлет»). Именно сказанное выше имел в виду У. Шекспир, и в этом величие его как писателя. Он смог донести до нас мысль и страсть, вложенные в уста своего героя.

Сфера чувств – это иной мир, и он прекрасен. Тяжелее всего заставить себя подняться туда. Как подняться наверх, чтобы один раз посмотреть на то, что осталось внизу, и на то, чего вы достигли. Потому что восхождение требует труда и усилий, желания и воли. К воплощению своего желания нужно готовиться, как к восхождению на вершину.

Многие пишут рассказы или заметки, но непонятно для чего. Достижение связности представления о действии преподносится как нечто новое, но для кого?

Здесь я опять хочу подчеркнуть, что человечество создало блестящие произведения, которые остались вне времени. Они касались одного – Человека. Совершенствование его образа идет уже несколько тысяч лет, то есть, если человек – это алмаз, то его огранка почти завершена. Но вместо того чтобы создавать и любоваться этим камнем, люди стремятся открыть что то свое, в общем-то, давно открытое. Из-за этого человек не идет вперед. Создайте свой мир. Время дождя. Дождь в основном – символ одиночества, но в то же время в нем много других красок и оттенков. Главное, что вы должны соединить время и ваши чувства в это время.

1. Скоро осень, пойдут дожди, и я редко буду выходить на улицу.

2. Время дождя начинается осенью, когда все будут спешить по делам или домой, и только я не буду знать, куда идти.

3. Дождь. Я думаю о том, что ты меня ждешь, ты готовишь кофе и читаешь журнал. Дождь. Мне тепло, когда я представляю, как ты меня ждешь. Мне кажется, что в шуме дождя я слышу твой голос. Твой голос как послание. Где ты? Вода стекает по оконной раме. Я перебираю бумаги, но ничего не могу делать, когда представлю, что ты меня ждешь. Дождь, как занавес между мной и тобой, стóит его раздвинуть, и появишься ты, как солнце из-за туч. Я хочу увидеть солнце, но как я узнаю, что ты – солнце, если не будет идти дождь?

Первые два предложения требуют раскрытия или продолжения, попробуйте об этом поведать сами. Обязательно написать, потому что все остальное, что вы представляете себе, вам всего-навсего мнится. Вам кажется, что вы все знаете, но проверьте себя на бумаге и поймете, что это не так.

Как только вы напишете, увидите – все не так просто, что может быть лучше. Вы начнете искать и обязательно найдете новые краски для описания чувств. В следующий раз, когда захочется с кем-то объясниться, у вас уже будет понимание того, что именно хотите увидеть или почувствовать. Слово несет в себе символы чувств. И вместо туманного понимания или представления впервые в ваших руках будет белый лист и краски, которыми научитесь писать картины собственной жизни. Уверен, что они будут по-настоящему красивы.

Если вы захотите сочинить рассказ не о себе, используя символы, то все равно вы должны знать и помнить о них. Это работа, и, прежде всего, – над собой, над своим сердцем и внутренним миром. Краски рассыпаны по дороге жизни, и чем быстрее вы научитесь разбираться в них, тем лучше.

Я попробовал написать о времени и немного о тех, кто жил тогда, используя символы. Вам судить об этом рассказе, но я живописал, прежде всего, чувства и картины. Если вы увидите хотя бы одну из них, и она понравится, вы поймете, что все темное рядом с вами можно перекрасить в светлое.

Мир представится другим, даже там, где, казалось, такое невозможно. Прочтите этот грустный рассказ, но мне он кажется светлым, даже очень светлым. И мы продолжим.

Поиски натуры

Он лежал в углу комнаты. Маленькая однокомнатная квартирка в пригороде Москвы. Он выбрал ее из-за двери. Дверь была железная. Не было балкона, и единственное окно выходило во двор. Всегда пустой двор пригорода, грязный, с несколькими мусорными контейнерами и бомжами, которые вместе с собаками рылись в мусоре. То, что не годилось для них, они отдавали собакам и уходили вместе.

Уже несколько дней на въезде во двор стояли два «мерседеса». Они стояли днем и ночью. Они ждали его. Он знал, что за ним придут. Он мог уйти, но он остался.

У него в холодильнике еще было много еды. «Этого хватит, – подумал он, – еще дня на два на три».

А потом он выйдет… Он смотрит телевизор и слушает сообщения о погоде. Ему хочется еще раз услышать об этом. Какая же будет погода? Он хотел увидеть солнце, но на этой неделе ожидается только дождь. Он не увидит солнца, и мысль эта преследует его. Около брошенных в углу комнаты матрацев – ружье. На случай, если они начнут штурмовать, но это не те, кто способен на такое, они послали других, тех, что могут только ждать.

Они поняли: все бесполезно. То, что он взял у них, больше не вернуть. Они постановили, что ему – пора. Если бы и он сам не решил того же для себя, он бы ушел.

Это было в те дни, когда он только «открывал себе солнце». Солнце своего сердца, не похожее на обычную жару. Только тепло: домашнее материнское – то, что можно сравнить с солнцем. Вот тогда он и впустил в себя тепло, происхождение которого не мог объяснить. Оно держало его сердце теплым и в дождь, и в холод. Скорее всего, это было связано с женщиной, которую он полюбил.

Он не мог сказать ей об этом, думал, что скажет позже. Он хотел создать ее, и с этого времени уже знал, что станет художником. К нему пришла мысль, что всю свою жизнь он искал натуру, которая была бы похожа на то, что он почувствовал в себе, – впервые и навсегда.

Он мог бы мог выйти, если бы не последний штрих к статуе. Он смотрел на нее с разных сторон, но не видел в ней тепла. Он так или иначе работал над ней тридцать лет. Это было единственное произведение, которого никто не видел, оно было в его сердце. Он работал над ней тогда, когда приходило тепло, каждый раз стараясь передать волну, которая захватывало его. В тот день он понял, что пора закончить сделанное.

Он отодвинул штору и посмотрел во двор. Бомжи ушли. Дождь. И два «мерседеса».

Он лег на матрас, закурил сигарету, закрыл глаза и забыл о том, что на улице дождь…

Стояли первые дни весны, снег еще не растаял. Он шел из школы в резиновых сапогах. Стволы сосен уже чувствовали весну, и под солнцем насыщались теплом.

Она жила рядом.

Все началось весной. Весна в Сибири недолгая, а зимы длинные. Ты ждешь слишком долго, пока проснется твое сердце. Когда оно просыпается, тебе хочется жить, вдыхая тепло, и ты берешь его отовсюду, где только можно. Потом ты будешь вечно путать, чего ты ищешь, любви или тепла, потому что они всегда приходят вместе. Два солнца и твое чувство, похожее на солнце.

Зимой он болел, поэтому его оставляли дома. Кроме маленькой однокомнатной квартирки, где они жили с мамой, у него была еще лестница подъезда, куда он мог выходить.

Они жили на седьмом этаже, и он поднимался на четырнадцатый, чтобы смотреть на сосны и на небо. А когда выйдешь из теплой комнаты и посмотришь на небо, оно тебе кажется таким же теплым. И тогда он полюбил небо.

Когда он в первый раз он услышал ее смех, не помнил. Это был смех из другого мира, мира, связанного с небом. С этого времени он каждый день старался посидеть на подоконнике в подъезде четырнадцатого этажа, чтобы снова услышать тот смех или звуки шагов, которые затихали на восьмом этаже.

Он будет ждать ее долго, боясь, что когда увидит, уйдет тепло. Ему было одиннадцать лет, а ей – пятнадцать. Он спустился с подоконника весной, чтобы встретить ее на лестнице. Она была уже без шапки, с распущенными по белой куртке волосами и синими, похожими на небо, глазами. Она почувствовала его взгляд, посмотрела на него и улыбнулась.

Ему надо было сделать только несколько шагов, чтобы спуститься и войти в другой мир, а он этого не сделал. Волна, которая в первый раз охватила его, была слишком теплой, после чего его сердце больше не хотело холода. Иногда она приходила одна, но все чаще с мальчиками, которые провожали ее до дверей.

Он бросил школу и поступил в художественное училище. Целыми днями пропадал в мастерской. Мысль о тепле была связана только с ней. Формы ему удавались лучше всех, но они были пусты. Когда он делал очередной бюст, скульптуру или композицию, они казались ему холодными, хотя рядом восхищались и называли его Роденом.

Вся его комната была завалена анатомическими атласами, картами, фанерой, гипсом и статуями, большими и маленькими. На день ему хватало банки кефира, булочки и много-много кофе.

Он не замечал, что волосы его уже спадали с плеч, а запах немытого тела преследовал его, куда бы он ни ходил. Мать уехала жить в деревню, чтобы как-то прокормить его. Она приезжала раз в неделю, чтобы привести в порядок квартиру и проветрить комнаты. Она загоняла его в душ и подпирала дверь щеткой. Грозила выселить из квартиры и увезти с собой в деревню. Это была угроза, которую он бы не смог бы вынести, потому что боялся потерять тепло.

Тогда он стриг себя почти налысо, брил голову и лицо, зная, что теперь у него будет как минимум полгода, пока волосы снова не отрастут, а значит, не будут ему мешать, и он забудет о них.

Телефон давно выключили за неуплату. Кефира в холодильнике не было, а в вазочке, где мать обычно оставляла деньги, было пусто. Он оделся, открыл дверь, чтобы выйти, хотя и не знал толком, куда пойдет. Он был растерян, потому что рядом не было мамы, той, которая до сих пор берегла его. Около двери лежал телеграмма: «Мать умерла, похороны 4го, приезжай».

«Что за день сегодня? – подумал он. Стоял с телеграммой в руке и гадал, что за день?. По лестнице поднималась женщина. Он с трудом, сквозь зубы, потому что мышцы лица не подчинялись, спросил: «Какое сегодня число? Она ответила: «Двенадцатое». Он повернулся и зашел обратно в квартиру.

Взял молоток и разбил все статуи. Бросил резец. Собрал рюкзак и несколько вещей, которые были еще почти новыми. Он знал, что сможет их продать и купить билет, возможно, что-то остается и на еду. Он хотел к маме и не совсем понимал, как это? Как может ее не быть?..

Он забыл то тепло, которое пытался найти все эти годы, но в нем всегда сидело другое. И он понимал, что может задохнуться без тепла той, которая берегла его и не допускала, чтобы холод коснулся сына.

Он помнил дом, выложенный из бревен, покосившийся и почти улегшийся с одной стороны на землю. Он зашел в аккуратно вымытые сени, увидел прибранную постель, посмотрел на мамин халат на вешалке, но не уловил запаха жизни, дающего надежду. Было пусто. На столе лежала пыль.

Пришла мамина сестра. Она обняла его и заплакала. Он знал, что матери нет, но еще не чувствовал этого.

– Пойдем на кладбище, – сказал он спокойно, и тетя подумала, что он сказал это слишком уж спокойно.

– Как она умерла? – спросил он.

– Тихо, – ответила тетя.

Могилу матери он увидел сразу. Деревня была маленькая, и погост маленьким. Здесь люди умирали нечасто. Он сначала сел около могилки, а затем лег и вытянулся, прижавшись к холмику, как когда-то прижимался к матери. Он бы так и остался, если бы не тетя. Ему так хотелось к матери, но его не окликнули…

Пришли соседи. Тетя накрыла на стол, поставила самогон. Он не пил уже давно. Хотел что-то сказать, но не смог, положил голову на стол и уснул. Утром пошел к реке.

Вдоль берега, в траве, лежали камни. Он ходил и смотрел на них, пока не увидел в одном то, что было внутри, и то, о чем он не смог бы сказать словами.

Он пошел в деревню и рассказал, зачем ему нужен этот камень – из него можно сделать памятник маме. У тети были небольшие сбережения – камень ничего не стоил. А если перевести работу в самогон для водителя трактора с подъемным краном, то будет не так и дорого.

Тетя любила свою сестру, это был ее сын. Она посмотрела на племянника с жалостью. «Я договорюсь, – сказала она, – насчет крана и трактора, а ты найди инструмент у нас в сарае».

Он зашел в сарай и начал копаться в ящиках дяди, чтобы найти необходимое. Молотки и зубила.

Камень положили возле могилы матери. Ему не нужно было рисовать ее, он уже видел то, что хотел открыть, и то, что было заложено в камне. Необходимо было только отсечь ненужные куски. Он сделал навес над камнем и работал до ночи.

Поначалу ходил ночевать в деревню, но потом стал оставаться на кладбище. Не замечал, где спит, и ему было тепло. Он чувствовал, что мама рядом, ему спалось хорошо, как в детстве. Постепенно это тепло переходило в камень, и чем больше он открывал его, тем быстрее хотелось закончить.

Он не мыслил, что мать теперь одна. Он видел ее, когда прибегал домой и прижимался к ней. Она гладила его голову и молчала, пока ее тепло не разгоняло обиду, с которой он приходил. Он уже заканчивал ее руки, гладившие его голову, когда за ним пришли. Он не понимал, почему его куда-то тянут и не дают закончить.

– Тебе пора в армию, сказал человек в зеленом. – Отслужишь, отдашь долг Родине и вернешься. Он понял, что его не отпустят. Знал, что больше не увидит себя. Там где должен был быть он, были только руки матери, а он не успел выйти из камня.

Он был художником, но на сборах в военкомате не сказал об этом. У него были сильные руки и жилистое тело, его взяли в разведку. Потом отправили в горы. Часто там было холодно, а иногда и голодно, когда он шел по горным тропам в дозор.

Иногда стреляли они, а иногда по ним. Один раз встретились в рукопашной, и он успел первым засунуть под чужую лопатку нож. Потом он стоял и смотрел, как идет кровь…

Когда военная служба закончилась, дали по двести рублей на дорогу, но он не знал, куда ехать. Денег хватило бы только на дорогу. Ему сказали, что он может остаться в армии. Армии он не хотел. Он двинулся к морю. Сел в грузовик, который довез его до Пятигорска, а потом на перекладных добрался до Сочи.

Стояло лето, было жарко. Он сидел на пляже. Песок уже начал выдавать вечернюю сырость. Рядом с ним села она и попросила огня. Они познакомились. Ей было двадцать. Лицо чистое и неестественно бледное. На ней была только футболка с длинными рукавами. Когда она вскидывала руки, они падали к плечам, и он видел следы уколов.

Он собрал сухие ветки и разжег костер, как на дозоре в горах.

– У тебя хорошо получается, – сказала она. – Ты хочешь меня? Ты мне нравишься. Это не будет стоить денег.

Он понял, что хочет, потому что у него не было до нее женщины.

– Я не знаю, – ответил он. – У меня не было женщины…

Потом они лежали на песке у огня. Ему не было ни хорошо ни плохо, но тепла, о котором он мечтал там, в снегах, не было. И в ее голосе не было ничего, кроме усталости. В ней была только усталость.

– Я скоро умру, – сказала она. – Не хватает денег на наркотики, а без них мне конец. У тебя есть деньги?

Он протянул ей последние пятьдесят рублей.

– Этого не хватит, – глянув на деньги, сказала она. – Надо под кого-то ложиться. С утра пойду в гостиницу ловить туристов.

– У тебя есть работа?

Он отрицательно помотал головой.

– Устройся в морг. Здесь платят только в морге, а в других местах обманывают. Здесь нет работы. Если не боишься трупов, устройся в морг.

– Мы еще увидимся? – спросил он ее.

– Да, – сказала она, если хочешь, то вечером, здесь или немного подальше. Ты зажжешь костер, и нам будет тепло. Если у меня будет все нормально с «лекарством», то я постараюсь любить тебя. Ты же не знаешь, как это хорошо! Хотя вру, и я об этом забыла, но я попробую…

В морге и в самую жару было прохладно. К трупам он привык еще когда учился в училище, и немного – на военной службе. Здесь были тела. В них не было души. Он обмывал их и помогал сшивать. За это платили неплохие деньги, но он все равно спал на пляже, куда вечером приходила Нина. Так ее звали. Он давал ей деньги, зная, куда они уйдут, но понимал, что так лучше. Она старалась отблагодарить его. И эти гримасы, как ей казалось, были похожи на настоящее чувство, которое она старалась ему высказать. Они ложились вместе под одеяло и смотрели на звезды. Она быстро засыпала.

Это случилось под осень, когда работы было уже мало, и синие тела утопленников все реже попадались среди трупов городского морга. Он увидел ее, уже раздетую, на столе. Черты лица были спокойны, и этот покой уже нельзя было нарушить. От него ушел друг, хороший друг, и только теперь он понял, что жизнь конечна, и ее сопровождает смерть, что по этой дороге идет и он.

У нее не было документов, он не хотел оставлять ее в холодильнике. Ночью вывез и похоронил на горе, рядом с пляжем, где утром поднималось солнце, а вечерний закат уходил по склону горы. Теперь он мог каждый день прощаться с ней.

Он выехал в Москву. Все тогда что-то находили в Москве, и он поехал туда. В купе поезда он познакомился с одинокой женщиной, которой не хватало мужчины, а ему – того, что было утрачено со смертью матери, – тепла. И он остался с ней.

Это была очень активная женщина. У активных женщин бывают проблемы. Он решал эти проблемы так, как его учили, и она стала богатой. Он не замечал, что находится при ней, а не она с ним. Общих детей не появилось. Были только ее дети, к которым он был равнодушен.

За это время он ни разу не взялся за резец. Ему хватало еды, постели, машины. Он мог тратить столько, сколько хотел, и тогда он стал скучать. Скучать с того момента, когда обнаружил, стоя перед зеркалом, что волосы побелели. И ему захотелось другого тепла. Он подумал, что сможет почувствовать его, если поедет в Сибирь, к себе домой, и поднимется на четырнадцатый этаж.

Это была только мысль. Но мысль, вошедшая в него и захватившая его тело. Она сидела в нем, пока не осталась там одна.

Он как бы отдалился от своей женщины и первый раз за эти годы увидел ее открытыми глазами: большую, властную, с обвисшей на шее кожей. Он понял, что уедет.

Он стал смотреть на нее другими глазами. Она была умной женщиной и знала этот взгляд. Взгляд мужчины, который не видит.

– Я уезжаю, – сказал он.

Взял немного денег, так как не хотел, чтобы она подумала, что он не вернется. У нее было много денег, и он ощутил этот капкан, который может его не отпустить. Впервые он почувствовал себя добычей, и что женщина смотрит на него именно так. Инстинкт подсказал, что не следует проявлять угрозы невозвращения, и он повторил:

– На несколько дней.

Он нарочно взял с собой мало денег.

Самолет прилетел утром. Было холодно, и уже лежал снег. Перед глазами появилась она, какой он ее запомнил: в белой куртке, с распущенными волосами, а с ней вместе появилось тепло, и он улыбнулся. Время. Оно, кажется, не тронуло его…

«Это было вчера, – подумал он, – надо только проснуться, прикинуться больным, дождаться, пока мать уйдет на работу, и – наверх, к солнцу, на четырнадцатый этаж. »

Он взял такси и назвал улицу. Двери в подъезде его дома были те же, бледно-голубые. Внутри было холодно, это он почувствовал сразу. Зима только начиналась, солнца не было, а еще у него здесь давно не было дома. Он стал подниматься на восьмой этаж.

Утро. «Может быть, ее давно уже здесь нет?» – подумал он. Но он так долго шел к ней, что эта мысль застала его уже перед самой дверью ее квартиры. Когда рука уже была на звонке, он нажал кнопку.

«О чем она спросит?» – подумал и растерялся. И все эти долгие минуты размышлял только о том, что ответит, если откроет она. А он допускал только это. В этот момент ему казалось, что у него в руках школьный ранец.

– Кто там? – спросили из-за двери.

Женский голос. Уже хорошо, что женский. Он ответил:

– Ваш сосед снизу.

Он сказал это машинально, когда дверь открылась. Это она. Одного с ним роста. Голова туго обвязана платком, а глаза были такими же синими, похожими на синеву весеннего неба, отчего и остались у него в памяти. Он заметил круги под глазами.

Разговор продолжила она.

– Вы, наверно, внук тети Кати? – спросила она.

– Нет, – произнес он. – Я тут жил, а вообще, – продолжил он, – я хотел бы войти и поговорить с вами.

– О чем? – спросила она.

«Действительно, о чем?» – подумал он.

– О любви, – ответил он, – и о солнце, и о вас.

Странный ответ. Ответ, после которого в наше время звонят в милицию или в психиатрическую больницу, но он сказал ей правду. Он понимал, что его попросят уйти, но ему стало легче.

– Необычный ответ. Ты можешь войти, – сказала она.

Он снял туфли, потому что помнил, что в Сибири, прежде всего, снимают туфли и не пользуются тапочками. Она была в тапочках, предложила и ему, пошла вперед, в гостиную.

На журнальном столике в пепельнице горела сигарета. Рядом с пепельницей – кучка лекарств. Пианино и половики, доставшиеся в наследство от бабушек, села на диван.

– Сейчас докурю и принесу кофе. Вам чай или кофе? – спросила она.

– Мне лучше кофе, но лучше очень крепкий.

Она вдыхала в себя дым и думала, как ей подняться, потому что сегодня она была намерена лежать. Она знала, что жить ей оставалось недолго: не хватало денег и помощи.

«Он такой высокий, сильный. У него необычная речь и взгляд, – подумала она. – Где же ты был, милый, почему пришел, когда мне уже пора?..»

– Вы могли бы себе сами сделать кофе, – попросила она, – а мне чаю? Простите меня, но я болею, и мне это тяжело.

Он вышел на кухню и сварил себе кофе, а ей чай. «Она вся прозрачная, – думал он, – но так же красива! В ней чего-то нет, и в то же время есть, что-то очень знакомое. Это «знакомое» испугало его, он понял, что в ней есть то, что он уже знал. Пустота. Чего пока он не чувствовал полностью, но это точно уже было. «Поэтому она так бледна», – подумал он.

– Ты жил внизу? Да, – сказала она, – теперь припоминаю мальчика, который почему-то всегда спускался сверху. Он улыбнулся, и пустота исчезла. Но остался страх, потому что на столе лежали лекарства. – Что ты делал наверху?

– Сначала я нашел для себя тепло и солнце, а потом ждал тебя.

– Ты долго ждал…

Она подумала о своей жизни с мужьями, детьми и внуками, которые уже далеки от нее. Она не сказала никому, что больна. И не потому, что они не были нужны ей, а, может быть, потому, что еще ждала чего-то, что должно было произойти в ее жизни.

Как эта встреча с мальчиком. Ей стало хорошо и тепло, она забыла, что у нее уже осталось не так много времени, но, может, она подумала, он послан ей свыше и спасет ее? Скорее всего нет. Так не бывает. Это утешение, успокоение того, что сейчас наполняет ее уставшую от ожидания душу.

– Где ж ты был, милый?

Она поднялась, подошла и прижалась к нему. У нее не было времени, чтобы выдержать паузу первого знакомства.

И тогда начались особенные дни. Дни, когда боль и любовь объединились, чтобы создать напиток, который не каждому суждено испить.

В этот миг окружающие краски исчезают, появляется другой мир и иной свет… Ты можешь слышать эти звуки, они обволакивают тебя…

Он хотел и надеялся ей помочь.

Позвонил той, другой, которая вспомнила о нем всего один раз, и попросил помощи.

Она велела больше не звонить.

И тогда он сказал ей, болеющей, что во что бы то ни стало спасет ее. Она так не думала, потому что не знала, как ее можно спасти. И еще потому, что знала, что была с ним счастлива. Знала, что их встреча – подарок ей или ему, но подарок на прощание. Она это понимала, а он нет.

Она не хотела видеть его в тот момент, когда ей станет плохо. Это могло перечеркнуть все, что они почувствовали вместе. И тогда осталась бы только боль. Он сказал, что достанет столько денег, сколько необходимо на лечение, но для этого им надо поуехать в Москву, а потом – в Австрию. Там, как говорят врачи, это заболевание лечат лучше всего.

– В Москве он снял номер в гостинице на свое имя. Потом арендовал машину.

Она жила в Подмосковье, в большом доме, где в подвале стоял ее сейф, спрятанный за посудомоечной машиной. Он знал код и где лежали ключи. Поначалу, когда они были вместе, цифры обозначали день и год их встречи. Он не думал, чтобы она поменяла их.

Однажды под утро он залез в дом. Погладил собак, которые его знали. Отдернул щеколду двери подвала, отодвинул посудомоечную машину и стал открывать сейф. Там было много денег, и он забрал их все.

В три часа они уже получали визу, а в шесть она поехала в аэропорт.

По объявлениям он нашел квартиру. Он знал, что его скоро найдут. Она позвонила из аэропорта и сказала, что прилетела, и что ее встретили служащие больницы.

– Там холодно? – спросил он.

Она ответила:

– Сыро.

– Я приеду, – сказал он. – Я скоро приеду. Багаж в порядке?

– Да.

Он разбил и выбросил телефон.

Дождь. Холодильник почти пуст. Осталось немного водки и черного хлеба. Он зашел в ванную и долго мылся. Было темно. «Скоро рассвет», – подумал он.

Он снял с батареи одежду, приготовленную для этого дня. Черные брюки и белую рубашку. Машины еще стояли. Он налил стакан водки, нарезал ломтиками черный хлеб и аккуратно накрыл его.

Пар, смешанный с первыми отблесками света, поднимался от земли. Свет фар «мерседесов» ослепил его, впившись в двери подъезда. Дверь квартиры он не закрыл…

Она поставила свечку в храме, потом подошла к служителю и протянула ему карточку.

– Эти деньги, – сказала она, – для детей, если их можно будет вылечить, деньги им помогут. Только прошу вас, у меня к вам единственная просьба – каждый год ставьте свечи за нас.

– Хорошо, милая, – ответил священник. Свечки за здравие?

– Нет, – улыбнувшись, ответила она, – за упокой.

Эпилог

Не знаю, насколько мне удалось, но в представленных работах я хочу показать, что каждый человек имеет возможность открыть в себе талант писателя. Он может не только создавать собственные творения, но и научиться наслаждаться произведениями, созданными другими авторами. Для того чтобы войти в этот мир, понять его, не надо изучать биологию, а надо уметь видеть образами, отличающими Человека от остальных существ.

Объединить в своей чистоте видение и психологизм есть задача развития чувств.

Тогда человеку будет недостаточно слышать и видеть одну картину, допустим, одного певца с его повторениями «люблю», «ты ушла, я пришел и не увидел», или что-то в этом роде. Ему необходимо будет заметить оттенки чувств – так у человека появляется внутренний заказ на истинное искусство. Это касается каждого, кто хочет научиться видеть настоящее.

Позже возникает вопрос, как писать об этом самому. В предложенном мною сочетании я бы сказал предельно просто и честно. Вы получите то, чего хотели.

Целью книги, или системы обучения, является наполнение своей души настоящим искусством. Как и в первой книге о сочинении стихов, я утверждаю необходимость различать символику мира чувств. Как петь по нотам. Тогда каждая картина, которую человек начнет создавать, будет состоять из ярких словесных красок, в этом смысл. Только в этом случае человек сможет начать наслаждаться настоящим и прошлым, а также бороться с невзгодами и предвидеть будущее.

Именно поэтому из разных эпох нам доставалось лишь несколько художественных произведений. Их немного, но, если вы спросите, чем мы восхищаемся в этих сочинениях, то ответом будет, во-первых: насыщение захватывающими картинами жизни.

И, во-вторых, если попробуете спросить, почему так редко сегодня можно видеть (или теперь уже слышать) книги настоящих писателей прошлого? И почему появилось такое количество книг писателей и поэтов, художников, политиков, о появлении которых вы забываете на следующий день?

Можно сказать о том, что их не читают, потому что не видят, не видят чувствами и сердцем.

В третьих, почему существуют фальшивые сериалы, герои, несовершенные картины? У незрячих, заметьте, остается одна возможность: – есть то, что дают. Но это не имеет отношения к тем, кто нуждается в любимой пище, это касается и искусства.

Найти в себе Человека невозможно, пока не станет ясно, как это сделать. Создать в себе его означает, что великий скульптор – это вы сами, и ваше творение бесценно. Попробуйте создать себя и того, который идет рядом с вами. Один раз в год, хотя бы однажды, стоит взять листок бумаги и постараться честно «поговорить» с ним.

Еще один, не менее важный совет: работайте с вашими детьми, чтобы и они начали творить. И, прежде всего, соединяя вместе чувства и явления, определяющие суть нашей жизни: свет и тьму, возраст и времена года. То есть, сливая воедино видимое с определенным и с душевным настроением. Самое главное, не украшайте. Вы должны готовиться к записи, и тогда у вас появится и такая же речь и выработается такое же поведение, как и у вашего героя, потому что он – это вы.

Дети и внуки будут любить вас всегда, потому что будут связаны с вами миром чувств. Понимая, какое богатство они получили, и, познав его, человек придет к вере и способности благодарить Создателя за то, что ему было дано. Поэтому сотворите в душе такую веру.

Откройте для себя новый мир!

Content

Алексан Суренович Аракелян
Как написать письмо, как рассказ или роман, и чтобы это было красиво

Как написать письмо, как рассказ или роман, и чтобы это было красиво

Предисловие автора

О времени и отношениях

1 Прощальное танго одинокой цапли

О времени и о нас. Салют пионервожатой

Поиски натуры

Эпилог