Алексан Аракелян

Памятник интеллигенции

Я хотел поставить эту пьесу в ЦДЛ (Центральный Дом литератора), чтобы, наконец, поставить точку или возложить цветы к памятнику того, что было, имея в виду время. Всем актерам я отправил на читку пьесу, и почти все согласились играть, но я не смог достать денег на постановку, аренду зала, декорации. Но – это хорошая пьеса. Так мне сказали актеры, которым понравилась пьеса, и они были готовы играть без денег, по крайней мере в начале. Я, думаю, что она Вам понравится и Вы не потратите свое время зря.

С уважением, А.

Памятник интеллигенции

Драматическая комедия

Идея: представители интеллигенции – профессор философии, художник, писатель, жена профессора – биолог, делают ремонт в квартире нового русского. Новый русский – бывший бандит, который хочет отремонтировать квартиру и жениться. Ремонтная бригада пытается растянуть процедуру ремонта, чтобы остаться на иждивении хозяина зимой. Но тот спешит.

Действующие лица

Миллионер – ему около 40 лет, крупный мужчина, из бывших бандитов середины 90-х.

Профессор философии – от 40 до 60 лет.

Нина (жена профессора) – она ровесник профессора. Она сохранила красоту. Говорит всегда с юмором и редко выходит из себя.

Писатель – ровесник профессора, на лице постоянное недовольство. Во все, что он делает, он пытается вложить какой то особый смысл, что может создать видимость или подчеркнуть собственную значимость. Все остальные, особенно Художник, со страстью пытаются опровергнуть его выступления.

Художник – ровесник профессора.

Невеста 1

Невеста 2

Марина

Действие 1

Комната. Стены покрыты рисунками. У стены стоят строительные леса. На лесах – подушка и матрас. Банки с красками и кисти. На лесах спит художник. Стол. На одной половине краски, бумаги. Несколько разбитых стульев и кресел с отвалившимся покрытием стоят около стола. Кофеварка на столе, стаканы. Куча бутылок от водки и пива в углу. Профессор стоит около стола и наливает кофе:

Профессор (стучит по лесам). Пора вставать великому из великих, которого не признают при жизни, и начать, что-то делать, не то отсюда нас попросят. На улице почти зима. Вставай и покажи, или скажи, что сделал ты вчера, и что сделаешь сегодня, нам надо продержаться до весны.

Писатель (заходит в комнату, подходит к столу и наливает себе кофе). Зачем тебе весна?

Профессор. Чтобы увидеть сны, они весной другие. Когда закроешь ты глаза, то вместе с воздухом, нагретым лаской солнца, тебе покажется, что есть еще надежды на встречи, на женщину и кое-что еще. И потому я жду весны, но если этот вот бездельник, не сможет музу ублажить, то надо думать о желудке, и о гадости, какую туда вложить. Когда сейчас у нас есть все, и можем говорить мы об искусстве.

Но все зависит от него (показывает на художника), если из за него у нашего хозяина лопнет вдруг терпение…

Художник (сверху протягивает стакан). Вчера всю ночь мы пили вместе с музой, она, поверьте, недурна, но пьет безбожно. И, кажется, она решила отдохнуть, хотя я чуть ли не на коленях просил ее остаться со мной. Она обещала, что с утра придет, чтоб навестить меня. Или так мне показалось, ведь говорила то же и вчера, а пришла лишь вечером, и то, мне кажется, на запах вина. Впрочем, надо бросить пить, но и она… Замечу, имеет эту слабость. Налейте лучше мне вина, или чего-нибудь покрепче. Рука дрожит, и без нее я не смогу помочь вам в нашем благородном деле.

Писатель (смотрит на картину). Да, задница у коня, мне кажется, что получилась.

Художник. Бездарность, задница у твоей жены, и из-за этой части… Скажи, а сколько лет ты был женат?

Писатель. Двадцать.

Художник. Вот это ты попал, и весь мир с тех пор ты видел через это. Представить только, столько лет вертеться в этих нечистотах. Вот потому, сколько бы ты ни писал, не сможешь ты писать как надо, чтобы почувствовали тебя, надо, чтобы ты сам знал, что такое жизнь и женщина, которая, как в сказке, должна когда-то вдруг к тебе прийти. Ты не знаешь этого, мой друг, и потому вот этот благородный круп ты сравниваешь с задницей.

Писатель. Спорить с тобой мне бесполезно. Ведь у тебя не было жены или семьи.

Художник. И только потому у меня осталась голова и свежесть мысли, которые могли забить рога, как у тебя.

Профессор. Перестаньте, мы все пришли сюда из ниоткуда, и путь наш тоже в никуда. (Он берет стакан и садится у кучи сваленных бутылок, берет по бутылке и наливает остатки в стакан.) Вот все, что набралось, скиталец. И все тебе.

Художник. Кстати, профессор, тебе надо смешать вот эти краски с этим, чтобы получить чистейший синий цвет. Мне надо закончить хотя бы небо на потолке, ну а потом мы перейдем к фигурам. Я думаю, что зиму все же мы здесь переживем.

Нина. На завтрак все. Прошу, яичница с беконом.

Художник. Скажи ты мне, о Нина, ведь можно говорить уже о том, что было все, и все же это было, что ты его меняла иногда на молодого и живого, какого-нибудь стадного быка.

Нина. Тут нечего скрывать, и если бы здесь было это стадо, то я бы не смогла их всех узнать, хоть у меня и неплохая память.

Художник. Честно, а что скажет он (указывает на профессора)?

Нина. Не трогай, бедный мой теленок, он так ни до чего и не дорос. Единственное, что он рано понял, что философия – наука всех наук. И это его спасло.

Художник. (Звонит телефон.) Ну вот, опять наш молодой заказчик. О да, привет, ну что ты, я с конем пока вожусь, но небо мы закончим сегодня, на той неделе ангелов… Да, да, ах твоя невеста хочет прийти, чтоб посмотреть, да мы будем готовы. Да, я лично открою ей дверь. Писателя ты думаешь ей под ноги, ну да, на это он сгодится. Смешно, очень смешно… Что надо нам сюда? Да, как всегда, и можешь взять вина, если сам захочешь с нами посидеть… А писателя в ноги ей. Смешно. Да ждем. А вот, кажется, и звонок.

Профессор. Что ?

Художник. Ну вот идет беда. Наш молодой хозяин нетерпелив, и хочет поскорее решить вопрос с квартирой и с невестой, а впереди зима, и нам, бездомным, ютиться придется у вас на даче, Нина.

Нина. У меня мороз по коже, но, если придется, то можно, ведь наши предки пережили Ленинград. Писатель будет жить в нашей кладовой, там не так уж плохо и тепло, и пахнет добрым сенбернаром – это было его гнездо. С троими спать сегодня можно, когда мораль задвинута за ширму, хотя, если вас связать, то не соберешь и одного мужчину.

Художник. Меня, прошу тебя, не трогай. Я верен только ей (показывает бутылку) все остальное – суета.

Писатель. Вы смрадная гниль интеллигенции советской. Вы даже и не пыль, а именно, что гниль, которую надо было уничтожить.

Художник. Хотели, но попали сами. А мы все те же, и сотканы из слабых нитей, но – добра, и потому кормят все-таки они тебя, заметь, из жалости, и не буди греха. Твое нутро, хозяин наш, ну понимаешь ты, что он бизнесмен, а в принципе, бандит, почувствовал тот сразу, и знаешь, почему? А потому, что в нем живет только инстинкт, и он почуял тут заразу.

(Звонок в дверь.)

Художник. Кажется, она. Улыбки, спины буквой Г, иду открывать занавес (открывает дверь).

(Заходит девочка в очень короткой юбке, с длинными ногами.)

Невеста 1. Здравствуйте…

Все хором. Здравствуйте.

Художник. Как вы прекрасны. Я не ожидал, что так молоды и так прекрасны, как будто из картин модного Журнала.

Невеста 1. Закуривая сигарету и осматривая комнату. Ну да. Я на них похожа. Но это дорого пока. А конь зачем здесь?

Художник. Это символ свободы. Души.

Невеста 1. Да?! Эй, милая (обращаясь к Нине), куда мне выбросить окурок, и где тут туалет. Не работает. О нет.

Художник. Какие ноги…

Профессор (тихо). Будьте вы спокойней, не забывайте, что капкан – он между ног.

Художник. Да, но все-таки влечет… Ведь я художник. Вы не хотели бы посмотреть эскизы, я сейчас уберу этот бардак (сваливает все со стола и начинает раскладывать бумагу).

Невеста 1. Эти картинки будут на стене?

Художник. Да, это в стиле итальянского ренессанса, очень богато.

Невеста 1. Да?! Мне лучше бы кровать и меньше всего этого хлама, и поскорее, я так хочу лежать. А тут работы, я смотрю, что много.

Художник. Мы постараемся, конечно.

Невеста 1. Ну да. Ну, в общем, все я посмотрела. Слышь, ты, художник, подойди сюда, мне надо, понимаешь, побыстрее, загнать под юбку моего бычка, а после я заплачу вдвойне, когда я стану здесь хозяйкой. Ну, как тебе… Чтобы сделать все тут побыстрей, ну, например, до конца недели, или за месяц, наконец…

Художник. Ну мне надо все обдумать.

Невеста 1. Ты думай. Да когда придет сюда любимый мой, скажите, а в общем ничего… Он тем хорош, что у него в запасе гораздо меньше слов, чем у меня, а это надо постараться. У вас есть месяц, думаю, не больше. Ну, до свидания, художник, и не забудь, что я тебе сказала. Все это ерунда, мне только постель, а ключи от рая – они в моих ногах и чуть повыше. (Обращаясь к Нине.) – А что это вы лицо свое кривите? Вы кто?

Нина. Была биологом, а здесь уборщица и по совместительству кухарка.

Невеста 1. Вы мне подходите, я, может быть, могла бы взять стелить под вечер мне кровать, а утром ты мне несла бы кофе.

Нина. А Ваша, извините, вся работа, в чем заключается сейчас?

Невеста 1. Сдвигать и раздвигать мои ноги. Я думаю, что потом все будет также.

Нина. Какие времена… Пусть плачет навзрыд Шекспир, каким дешевым может быть наш мир.

Невеста 1 (у двери). Ты что, сейчас ругалась?!

Нина. Ну что Вы, нет, я шепотом вас благословляла.

Художник (закрывая дверь за ней). Да, штучка та еще, или из тех, у которых мозг безмысленно здоров. Раздвинула ноги, и все, вперед, на запах подойдут быки, хочешь – их бери, а хочешь – отгони.

Нина. Мне жаль ее, она не знает…

Профессор. Прелюдии любви, Вы разрешите я приглашу Вас на танец. И буду я читать стихи. Вы разрешите поднести Вам мир, о вечная мелодия блаженства. Мне хватит то, что были Вы, и я не пожалел, что вышел в свет из света (они танцуют).

Художник. Былые время, смешные времена, когда они искали, кроме тела, еще какие-то слова, чтобы им стало больше света. Смешные времена, которых жаль и мы учились ремеслу, которое должно было, по сути, создать весь этот мир, как красоту. Портвейн, божественный напиток художников, поэтов тех времен, и стоимость была под стать кумирам – дешевле не было напитка.

Профессор, ты, наверно, пил всегда коньяк из папиных чиновничьих бутылок, пока к тебе не подошла с большим ярмом твоя невеста, теперь покорная жена, с грузом измен, стихов, ошибок… Но у нее есть воспоминания, а у тебя?! Только она. Кончайте танцевать, профессор (протягивая ему палку для смешивания краски) займитесь тем, что ближе к народу делает вас сейчас, а то коньяк, и машины, за что скажите вы… Но надеюсь, вы поняли сейчас.

Писатель. Что должен он понять? Что мир перевернулся и что опять вперед идем мы вспять?

Художник. Ты лучше веником маши, чем рассуждать, твоя стихия, твои слова – все это пыль, ведь кроме слов, ты ничего не можешь делать.

Писатель. Что я могу?! Когда толпа не понимает…

Художник. Построить баррикаду и закричать о том, что ты бубнишь тут каждый день. Умыться бензином и объявить, что станешь факелом, чтобы открыть, что, кроме тьмы, есть свет, и ты станешь героем в памяти людей, но, правда, этого ты не увидишь, но какая смерть, всего лишь несколько секунд, и твое бессмертие готово. Ведь все равно когда-нибудь умрешь, в собачьей конуре, без слез родных, без поминальной грусти друзей, и без венков и сладостной слезинки, которую вместе с цветком на гроб уронит таинственная подруга твоих земных страстей.

Но ты, я знаю, выберешь собачью будку, и труповозку по звонку твоих соседей, которые по запаху почуют, что что-то тут не то…

Профессор. Ты загнул, приятель, хоть правда в этом есть, мы жалкие пародии героев, которые хотят лишь только есть.

Нина. Да, то время, и как ты мне достался, не без труда, замечу вам, друзья. Большой и умный, с квартирой и машиной, родители во власти, почти что вся мечта. Теперь осталась только дача, и эта куча мяса. Мой деликатес, тебя люблю я больше, чем тогда, когда все было, и друзья…

Художник. Моя рабочая бригада, жизнь платит нам всегда по всем счетам, а здесь ошибки не бывает, чуть хватка ослабела, и тебя съедят.

Писатель. Общество животных.

Художник. И более всего касается тебя, твоя оценка, потому что я художник, а ты всего лишь пустота, которой нет места в этом мире, как и, пожалуй, в том. Но ты быстрей здесь подметай, смотри, какую оставил кучу, ведь сейчас придет не пустота, а господин своих желаний, который знает что почем, и стоимость квартирного квадрата, а не заветных двух, которые за нами свыше давно закреплены, но, к сожалению, банки не принимают их в залог, а так могли бы под них взять водки, и поминки справить себе, как надо.

(Звонок в дверь.)

Художник. Вот и он. Сейчас нам надо разобрать невесту, и так, чтобы он успокоился и эту мысль, и именно с нею он мог забыть. Бегу, бегу, сейчас я открываю. Серега, друг привет, принес в пакете… Ну, ты человек. Твой приход – всегда как праздник, осталось флаги нарисовать и кричать «Ура СССР!»

Серега. Ну, здорово?! Была моя? Что скажете?

Все (в голос). Безумно хороша.

Профессор. (Забирая пакет, и вытаскивая и ставя на стол деликатесы.) Но только, но если, чтобы, нет, я думаю, хотя не мое дело, но все таки…

Сергей. Да разродись ты наконец! Что было там такое, чего ты сразу не можешь мне сказать?!

Нина (профессору). Прошу тебя, не надо, успокойся! Она как новая открытка, или реклама на щите.

Художник. Но все же она так красива, что редко увидишь, даже и во сне.

Сергей. И я о том же. Вы видели, какие ноги, глаза, а как походка, у меня из носа, да нет, со всех щелей стала капать вода. Когда увидел я ее в кафе… Не думая, я подошел и предложил ей эту сделку.

Художник. Сергей, мы хоть работаем вот здесь, но мы же не враги тебе, скажи… Для нас ты – как спаситель, который кормит, или приносит корм, но давно, еще не при этой жизни, мы видели и ноги, и что между ногами. Ну как тебе сказать, ну, в общем, предмет желания и нам знаком, и потому совет решил, что выбор твой немного неудачен.

Сергей. Это почему?! Она так хороша, что с ней можно пойти мне в ресторан, и все там упадут, как и я чуть не упал. Друзья завидовать мне будут, враги скрипеть зубами…

Художник. Ну а ты заделаешься оленеводом, чтобы сберечь свою голову от рогов, тебе надо будет ходить за ней, как за стадом, хотя и за одной, но рогов у тебя будет, как в стаде.

Писатель. Это точно.

Серега. Ты помолчи.

Художник. Зря, я теоретик, а у него есть опыт носить рога, с последними из них расстался он совсем недавно, вместе с квартирой и детьми. А голые тела, Сергей, они сейчас, как пламя, но пламя спички, ты зажигаешь, и их нет. Они нужны, чтобы зажечь огонь, они – как мотыльки.

Профессор. Видишь ли, Сергей (наливая в стаканы водку), ты пережил войну, чего мы не видали, и выжил, слава богу, сейчас нам есть что есть, благодаря тебе, но было время, когда плутали мы в тумане и женщины казались созданиями свыше. Они умели говорить, они могли сказать глазами, они могли согреть теплом, и это только лишь словами. Ты просыпался утром и ждал, что будет праздник, когда ты знал, что увидишь ты ее. Потом слова, а далее театр. Ах, Нина, неужели это было. Мелодия безлюдного утра, когда с тобою мы прощались и я никак не мог рискнуть тебе сказать, или притянуть, чтобы цветок один и первый, такой желанный, хрупкий, нежный сорвать – росинку с твоих губ.

Нина. Ты так любил, и не мог сказать, хотя, что нам жалеть, у нас, пускай немного, но есть еще дорога.

Профессор. Ты была женщиной, а я в душе поэтом, без музыки, которая с тобой была, в походке, волосах, в одежде, а я – большая добрая скала, которая не может измениться, а ты – как океан, который могл и биться, менять волны цвета, шептать слова, потом и бурей разрядиться, о, какая ты была!..

Серега. Э, э, э. О чем вы тут, что первый раз увидели друг друга ?

Профессор. И нет, и да, и каждый день мы открываем нашу дверь, и ищем мы друг друга. Но это так, из прошлой жизни, но жизнь одна, Сережа, ты поверь, вот здесь, перед тобой – та, что была достойна как женщина, чтоб чувствовать всю радость жизни, чтобы ты мечтал о том, когда же кончится работа, чтобы спешить домой, зная, что там она, а кто она – твоя вода в пустыне, вечерняя заря покоя, ночная страсть и ураган, и все она, и это, ты поверь, что не так много из того, что есть у нас за эти годы с ней. В твоем же случае, Сергей, имеем мы лишь пару ног и упражнения в постели.

Она и двух не может слов связать, ты хоть задумался о том, какие дети будут у тебя, с ее не вызревшим умом. Там оболочка гладкая, как шар, она же выросла в салоне, и научилась только одному, что ноги и глаза, а также то, что в середине, имеют цену, и она их продает. Это то же самое, что будешь ты держать рядом куклу, но какую. Вот он не даст соврать (писателю), ведь имя ее Беда. Она, как собака в течке, и запах ее повсюду она разбрасывает, чтобы потом отдать, забывшему, что он, он все же человек, и после войны, неважно какой, ты посмотри на свои шрамы, тебе же нужен, друг, покой. Пусть бил ты на войне врагов: чиновников, таких же, как ты, бандитов, ты дрался за свой кусок, и, наконец, достался он тебе. Теперь, после таких лишений, ты это все готов отдать – за что?! За раздвижные двери ее ног, куда, как в старую девичью общагу (о благословенные времена) каждый мечтал с дороги заскочить.

Писатель. Подтверждаю.

Художник. Да, это не жизнь. В ее глазах не увидел я желания, и также умственной натуги, представить жизнь с ней можно после ада, или пожить с ней, чтобы ад, который светит нам больше, чем другое, потом тебе казался раем.

Сергей. Все понятно, а в общем – ничего, сказать все можно было и попроще, что она не будет матерью никогда, и хочет одного – богатого тупого мужа. Сейчас я немного отошел, спасибо, что сказали мне. За это давайте еще по одной, но, все-таки, жениться мне пора, и надоело одному, нужно породу разводить другую, не то, что эта хлябь (показывает на писателя). Есть у меня одна, которая понравится, уверен, вам. Ну, ладно, позвоню, потом пошлю сюда. Налей на посошок, пойду вершить дела.

Художник (закрывая дверь за ним, грустно). Ну вот, пожалуй, и конец проблемам.

Профессор (подносит ему стакан с вином). Да, что за жизнь, а впрочем, этих денег нам хватит до весны. Мы переждем у нас на даче. Уж не на даче, а в нашем доме, быть может, нет, совершенно точно, поднимем флаг мы нашего восстания, тогда и дача будет иметь смысл, и, может, и у нас появятся желания вернуться или вернуть наш мир.

Писатель. В Центр Москвы, в ваши квартиры, которые вы продали, чтобы купить машины, вложили в Банки, которые прогорели, и с этим багажом вы на побегушках тех, кто обманул и выдвинул вас за дверь.

Художник. В этом он прав, профессор, вас обманули нечеловеческим способом, поэтому к какому-то протесту у вас готовность есть, его жизнь гораздо грустнее, потому что прежде, чем дать ему пинка, на голове решительно и смело поставили ветвистые рога.

Нина. Вы все смеетесь над бедным писателем, который пишет в стол, и переводит, вы поверьте, не так уж и много бумаги, чтобы его так часто пинали, за то, чего не делал он. Ты не грусти, ведь все равно тебя никто и не читал, так, несколько таких же шалопаев, которые могли связать слова и выдавать обстиранные мысли друг другу.

Художник. Мне кажется, и совершенно честно, что я тоже откажусь от этих кистей, красок, и мы, копировщики великих творений, т.е. бессмысленные заменители того, что было создано духом творца, и чего нам не дано. За путь бесславия и обманутые надежды.

Звонок в дверь. Писатель открывает дверь. Два грузчика вносят рояль, а за ними входит тонкая и нежная девушка. Она растерянно оглядывается по сторонам. Потом смотрит на листочек бумаги, проверяя адрес

Невеста 2. Нет, адрес этот, но мне сказали, что здесь уже ремонт готов.

Художник. Да?! А кто Вы, позвольте спросить, такая, и что здесь в чем, а также и почем. А это что такое?!

Невеста 2. Мoй рояль.

Художник. Да что Вы?! И для кого Вы будете играть?!

Невеста 2. Для себя, для Сережи, для друзей, надеюсь выступать и давать концерты.

Художник. Да? Становится интереснее, профессор. Так Вы его невеста?

Невеста 2. Надеюсь, да…

Художник. Вы будущая учительница музыки. Как мило… Откуда Вы нашли такого кумира, как наш заказчик? Музыка и он! Я бы понял, если бы играли Вы на барабане. А поете ли Вы наш нынешний шансон, который душу сверху вниз хватает, потом задерживается на середине, впрочем, это неприлично при рояле… И песни типа: моя судьба зажата в клетке, и сквозь решетку я смотрю, как птички на воле клюют весеннюю траву. Или, по крайней мере, нынешних звезд, с которыми мы вместе доживаем этот смрадный век, а они нам продают наполненные пустотой флаконы – люблю, любовь, люблю (пытается петь) – не правда ли, весело. Вообще-то черт-те знает что… Ну милочка, растение весны, из поля нескошенной травы, в котором есть, или остался запах. Откуда Вы, и как вы оказались здесь?!

Невеста 2. Нет, у меня последний курс, и у меня еще специальность по вокалу, хотите, я вам что-нибудь спою?

Художник. Конечно, милая, конечно, но для начала в Вашем обществе, или позвольте Вам представить то, что раньше было обществом, они, как я, когда-то, были кем-то, а сейчас вот эти вот остатки былого пиршества. Здесь пир червей, а может быть, что это так и надо. Профессор (смешивает краски, рядом стоит стакан) философии, дорогая. Его жена – биолог, сейчас временно кухарка, но скоро она станет археологом– ихтиологом, потому что необходимость в ней в нашей стране можно найти только на дне.

Писатель. Мы его не любим, не потому что он позер и может на бумаге связать два слова, а потому, что, милая моя, в нем есть еще протестность, это такая смесь типа «хочу всех съесть», и, только потому, что при грабеже ему куска скорее не досталось, но в этом он признаться нам не хочет, и потому все ходит и бормочет. Ну, он голодный – это как судьба, и, здесь пока на подработке.

Невеста 2. Я смущена. Как интересно, а Вы – скорее, что художник.

Художник. Нет, душечка моя, – маляр, но в прошлой жизни мне казалось, что я художник, и слава богу, что пришли черти, и убрали эту вечную тревогу – себя в глазах других стараться поднимать, чтоб продавать никчемные картины. Теперь тревога та, которая жила со мной и не давала мне покоя, ушла. Но Вы не ответили на вопрос.

Невеста 2. Я издалека, мотаюсь по общежитиям с роялем, и это все, что есть я и у меня, кроме надежд, конечно, и, говорят, таланта. А Сергей, он одноклассник моей тети, та попросила мне помочь, и он в последнее время меня вспомнил. И я, как все, хочу найти покой, квартиру, стену из спины, чтобы осталось только мне искусство. И тетушка сегодня сказала, что приедет. Сергей поехал, чтобы ее встречать.

Художник. Что скажете, профессор?! Она сейчас залезла вдруг мне в память, и напомнила о тех счастливых днях, когда и у меня были надежды. Тщеславие, единственный рычаг, который может что-то сдвинуть. Они думают совсем не так, для них нет гор или вершин. Есть только лестница, где каждая ступенька, тем кто имеют этот инструмент, им кажется, что достижения или победы должны вознаграждаться и получают ордена: из золотых цепочек, упругих ног, искусственных сердец. Когда они доходят до очередной ступени, тогда к ним вдруг приходит, не спеша, картина мрачного конца и мысль о том, что жизнь прошла без смеха – искреннего, без честного греха, и без друзей, которые могли пить и любить, страдать и каяться друг перед другом за бутылкой простого и ясного вина.

Что все, что создали они, могли бы поменять на капельку любви. Живительной и настоящей влаги, которая дает жизнь один всего лишь раз, чтобы ты понял… Если не поймешь, то будь ты в золоте, в машине из бриллиантов, то ты не жил и суету всего лишь унесешь.

Писатель. Оставь ты девочку в покое, она, как все мы, тоже здесь устала.

Профессор. Нет, он прав. Все, к сожалению, это прошлый век, а мы его остатки, которые никак не могут с этим согласиться. Сейчас рождается другое, хорошее или плохое – не нам дано судить, но посмотрите вы, кто нам идет на смену. Вот эта девочка с роялем, и это дом ее и все ее надежды. Она, естественно, устала, но мы бы не смогли уже вот так, лишь с верой в Господа, в талант свой и в удачу, войти во тьму и видеть все же свет, и потому в нас иногда вскипает зависть, но, к сожалению, не честь. Она не понимает, как счастлива она, что все, что есть у нее – это она сама. И это все отдать за эту квартиру – нет. Мы не позволим, нет. Нина, Нина, ну накрой скорее стол, мы угостим ее, потом пускай идет: на улицу, под дождь, в коморку временную, где вечером ей не дадут играть, но, Нина, сейчас мы девочку спасем и покажем путь ей на вершину.

Нина. Не знаю, что сказать, вы все еще мальчишки, но вы мои и вы по мне, менять вас не смогу. Да если б и смогла, то я не сделала бы это, все потому, что прошло мне данное Богом время, чтобы надеяться на результат хотя бы равного обмена.

Профессор. Вы слышали?! Вам надо уходить. Поверьте, звучание рояля здесь никому не может удружить, и Вам, скорее, что придется с ним расстаться, но Вы не сможете, а, если да, то этим предадите Вы себя, или то назначение свыше и Ваша жизнь будет зажата вот в этих стенах, но, правда, будет много мяса. Вам выбирать, но мы – за Вас.

Все (хором). За Вас.

Невеста 2. Но что же делать мне с роялем?

Художник. Оставьте здесь, пока Вы не найдете, где жить. Но верьте, верьте, что найдете Вы будущее, а иначе и не стоит жить. Идите же скорей, не тратьте время зря, да и тетушке привет, и передайте ей от нас, пускай не трогает своими нечистыми руками вот этот, с наших заброшенных полей собранный, из полевых цветков, – как она красива! – букет. Прощайте.

Невеста 2. До свидания.

Профессор. Ну вот, одну спасли, или, по крайней мере, попытались. А может, были и неправы, но все-таки должны ведь что-то мы спасти от этой черной печали, в которую так смело мы вошли, и мы вошли с закрытыми глазами, и там остались, а она, так редкостно сегодня видеть, как свет забытых дней, пришла.

Писатель. Да, я заметил, – как чистая слеза, из времени трамваев и студентов, из времени, когда мы все учились, чтобы потом нас бросило сюда.

Художник. Опять ты ничего не понял, не можешь ты писать, заметь, и знаешь, почему? Тебя не бросило сюда, признай, что это то, чего в действительности ты стоишь, и это все твое… Судьба, и чтобы она тебя любила, ты должен верить был в свой путь, и защищать его, и биться, и ставить каждый раз на кон одну достойную ей ставку, заметь, достойную, наполненную верой – жизнь свою. Тогда ты мог бы говорить, писать, мечтать и даже снова полюбить, и так, чтобы тебя любили. Скажи, за что любить тебя, за вечное нытье раба?

Профессор. Ты прав, о мой великий друг, среди троих ты полезней всех, и потом, среди троих ты можешь быть великим. Однако, знаешь, я тебе скажу, что истина в вине, а мы боролись с этим, чтоб доказать, что существует кое-что еще, но красоты нежной ручейки так и не стали речкой. Пришли грязные дожди, и нас попросту смели, и мы не протянули даже руки, чтобы спастись самим.

Нина. Как я тебя люблю. Ваш интеллигентный бред, и рассуждения ни о чем. Вы были, запомните вы были – накачанные воздухом пузыри, ходили вы друг перед другом, как надувные шары, которых сейчас так много. Вы со своим резиновым мышлением могли часами создавать себя, и, Господи, ну почему мы соглашались с этим приложением, ведь пять копеек всего лишь была стоимость шара.

Художник. О, Нина, нет, мы рассуждали…

Нина. Да, и до сих пор вы рассуждали, ждали, а мы выдергивали вас от вашего дешевого застолья, чтоб уложить к себе в кровать, хоть знали вашу цену, но не было другого, и оставляли мы себе надежду, что это все-таки не так.

Художник. Вслушайтесь – мать-родина вещает ее устами. Я бы нарисовал с тебя картину, в ней было бы больше красоты, чем в том, что было создано доселе…

Нина. Вот, вот… Вот этот пьяный бред мы слышали десятки лет. Что создали, чего бы не было до вас, вы жалкие глашатаи идей, которых выдумал Господь и дал нам, как проклятье, и еще – чтобы как-нибудь удержать от уничтожения человеческий род. Но с вами…

Художник. Хочешь, на картине тебя на лошадь посажу?!

Нина. Да, я думаю ты задумал больше, меня в натурщицы забрать. Вот вкус?! Испорчен! У тебя не тот уже и глаз. Да отсюда нас попросят…

Художник. Ну почему? Почему к моему благородному предложению ты так относишься…

Нина. Хватит говорить вам ни о чем. И что там будет на картине, мои висячие груди, похожие на уши спаниэля…

Художник. Ну что ты, я же все-таки художник.

Нина. Почти пластический хирург, но меня больше интересует сейчас, кто лошадь будет подо мной изображать. Писатель выдержит минуты две. Мой муж несет меня и так всю жизнь. И место вот на этом коне у меня гораздо выше, чем на том, куда меня ты собирался посадить, и менять его я не хочу.

И, Господи, хоть весело мне слушать этот бред, но это – как судьба, я знаю, что конца здесь нет…

Поэтому пойдите вы, помойтесь…

Звонок в дверь. Oткрывает писатель. Заходят Сергей и Марина

Сергей. Вот и рояль, а где сама невеста?

Марина. Да, и где племянница моя?

Писатель. Она вышла, сказала, что пошла место подыскать, чтобы остаться, пока не закончится ремонт.

Сергей. Да ты, как видишь, я хочу, чтобы было тут богато, как у настоящих королей.

Марина. Мой дорогой Сереженька, Сергей, твой папа, дядя Миша, закончил в кочегарке свой путь земной, и не увидел сына, который сейчас в Москве, и в квартире, почти что король. А у тебя есть свита?!

Сергей. А что это такое?

Марина. Как ты мало знаешь, что значит, ты недоучился. Это куча разных человекообразных, которые толпятся рядом с королем, и смотрят, как собаки на его руку, кому и что подкинет он.

Сергей. Да были у меня такие, но с меня урвать – о чем ты, милая моя Марина, я голову сверну, прежде чем, что-то дать.

Марина. Из чего следует, мой дорогой, что королем ты быть не можешь и родословная твоя, поверь, что не для короля. И потому, мой друг, все это ни к чему.

Сергей. Но я мебель заказал из Италии, а еще на потолке и ангелы, чтобы меня хранили.

Марина. Нет. Ты отстал. Ведь на тебе, мой милый, этот крест, который, хочешь или нет, все это он тебе отдал. Теперь представь, что голышом ты будешь бегать перед ними. Или напившись, как свинья, ты будешь звать – «Ты где, жена?! Проклятая ты потаскуха, ты где была вчера, я из тебя!..», а далее слова, которые ты знаешь лучше…

Сергей. Но я поклялся, что не буду пить. С женой я буду очень нежен.

Марина. Ах, мой милый, породу не изменить, ты можешь держаться годами, а она будет держаться за тебя обеими руками, но ты все равно уступишь хотя бы раз. Тогда порыв твоей природы может оскорбить, что выше для всех нас, и ангелы могут отвернуться, тогда – прощай квартира и Москва, ты подумай в лице кого ты хочешь заиметь врага!..

Писатель (злорадно). Вот это да! Вот это настоящий враг, и им конец, пускай и мне потом опять же будет плохо, но посмотрю я, как два философа, художник, смогут постоять, или устоять перед этой новой. Пойду их позову, а, вот идут они. Мне кажется, немного посвежели, ну что ж, пора на ринг, и делать ставки. Я поставлю на эту лавочницу в юбке. Что скажешь Нина?!

Нина. Я думаю, ты прав, но не предам свою команду. Ты выступишь судьей, пойду готовить их для драки. Поднять хоть как-то их упавший дух.

Сергей. Меня смутила ты, а что мне делать с этим?!

Марина. Будь попроще. Ведь тебе нужна жена?! Моя племянница… увидишь, она так девственно чиста. Теперь посмотрим, что он здесь рисует (Марина поворачивается к стене с рисунками). Заходят художник, профессор, Нина, а позади, с улыбкой злорадства на лице, писатель.

Художник (с мрачным лицом). Коня…

Действие 2

Около картины останавливаются Марина и Художник остальные усаживаются за стол

Писатель ставит кофеварку и ложку рядом, получается, что-то типа боксерского гонга. Сергей садится с одной стороны от писателя, Нина и Профессор – с другой. Сергей ставит на стол бутылку с шампанским (приз победителю). Нина подает ему стакан, и два оставляет на своей стороне

Марина. А где же стойло? И почему он задом сюда, в комнату? Здесь что, конюшня, или все-таки квартира?!

Художник. Простите, как Вас зовут?

Марина. Марина.

Художник. Вы тетушка, так понимаю, невесты, которая только что ушла?!

Марина. Да. Кстати, извините, ей надо позвонить (звонит). Где, милая, ты бродишь? Вернись. Нет, я прошу, вернись, или спустись скорее с облаков. Я понимаю. Ты не зли богов. Сейчас я разберусь, но и ты нужна, ну все, все хорошо, мы ждем, давай пока, пока! – Я слушаю тебя.

Художник. Сергей хотел, чтобы было здесь красиво: богатство, шелка, ковры, я выбрал потому в пример – Венецианские дворцы.

Марина. Бедняга, после кочегарки, сажи, пыли и однокомнатной квартиры, тебе все захотелось сразу. Но причем тут конь, такой большой, на выставку его, или на ферму. И зачем, скажи мне, в комнате держать таких животных?

Художник. Конь – символ силы, доброты и верности.

Марина. Да. Тогда, Сергей, я не пойму, зачем тебе жена. Если ты будешь целый день смотреть на этого коня.

Профессор. Вы поймите, это образ.

Марина. Нет, я не пойму, и ангелы на потолке… Как женщина, люблю я чистоту, а это не дворец. Скажите мне, как долго здесь вы?! Два месяца, чтоб нарисовать такую задницу коня, тогда, чтобы закончить одну никчемную картину, вам надо год, а может два…

Профессор. Вы поймите, что замысел, как хлеб, он в голове должен расти.

Марина. Да, когда он есть, то в голове, что-то должно созреть. Но, когда вот эта голова доверчива, и в этом плане она практически пуста, вы захотели ее наполнить вот этим глупым содержанием.

Профессор. Я не согласен, нет, здесь труд и замысел, которые могут через сто лет быть также ценны…

Марина. Нет, нет и нет. По-моему, Сергей, тебя тут водят за нос.

Профессор. Да как вы смеете сказать нам вот такое, наши намеренья возвышенно чисты. Но то, что вы не смыслите в искусстве, нельзя вот так взять и разломить…

Марина. Искусство, музыка, вечерние встречи, стихи и мелодии, потом цветы. Картина для неудачников в наше время. Время изменилось, но не вы, и в этом вся ваша беда – что вы забыли, кто вы, где вы и когда вы потеряли самого себя. Хотя, я думаю, что все по праву, и этот новый оборот, когда одни теряют, то, разумеется, другой все подберет.

(Художник отстраняет рукой профессора и идет к Марине. Марина смотрит, как профессор, вытирая лоб, садится за стол рядом с Ниной, она наливает ему воды, и машет газетой, как веером, охлаждая лоб).

Профессор (спрашивает у Нины). Ну как там счет?

Нина. Пока еще, наверно, равный, но вы пусты, она сильна, и я надеюсь, друг наш выдержит удары, хотя и думаю, что нет, и наша надежда на выигрыш достаточно слаба, конечно, но все же я ставлю и на тебя.

Художник. Откуда Вы свалились, Вы кто, чтобы судить о величии или падении искусства и возвышении человека?

Марина. О нет, Сережа, слышишь, он меня пытается здесь оскорбить. Меня, женщину, которую создали те же, что создавали их. Хочу с тобой я согласится, что прошлое мое воспитание ушло, а новое дало мне хлеб, работу и вернуло желание иметь побольше мне мужчин, но больше жеребцов, где есть одно название их принадлежности к особе человека, и непонятно, кто их господин, потому что я их беру, когда хочу я.

Художник. Или наступает течка.

Марина. Да, и без конца. Создатель сделал женщину, испытывая это, ты сможешь отказаться или нет, от сладости греха.

Художник. И как успехи?!

Марина. Отказов нет и книга жалоб много лет пустует, и в этом магазине, что представляю я из себя, стоят в очереди все, а в основным – проныры, похожие немного на тебя.

Сергей. Марина, раунд за тобой. (Писателю.) Надеюсь, ты со мной согласен?!

Писатель. Полностью, он жалок, и позорит имя…

Серега. Какое имя?

Писатель. Художника и Человека.

Сергей. Давай вперед, вперед, Марина.

Профессор. (Встает и идет к Марине, художник садится на его место.) Вы понимаете…

Марина. Я стараюсь. Смотрю на этот жалкий зоопарк, и мне вас жаль. Похожи стали вы на породистых, но выброшенных на улицу собак, таких жалеют больше, вы поверьте.

Профессор. Да как Вы смеете!

Марина. Я ничего плохого не сказала, пройдитесь к зеркалу и посмотрите, потом на улицу, и себя сравните, и разницы вы не увидите, поверьте.

Серега. Марина, вот дает, она была отличницей у нас, и с высоты смотрела на меня, правда, тогда, и потому я верю всем ее словам. Она все понимает лучше, и как она за шею Вас!!! Ну, что, идем мы дальше. Марина, вперед, Марина, вперед!

Нина (художнику). Ну вот она пришла.

Художник. Кто ?

Нина. Желаемая правда, ведь, если снимем шелуху, то, как мы себя представляем, и то, что мы уже действительно никто, и столько лет пытаемся не видеть это сами. Но жизнь – она такая, как она, ее ты не обманешь, наступает время истины, мой друг, последний бой. Сумеешь защититься?! Пока ты убегал – она тебя догнала.

Художник. Ну нет, мы попытаемся еще с ней потягаться…

Нина. Да, конечно, но жаль…

Художник. Чего?

Нина. Я сделала ставку сейчас не на ту команду, но правда и в том, что не жалею, только знаю, что время наше пришло. Вперед, придумай, что-нибудь. Мой совершенно плох…

Художник. Тронув и испортив вот этот благородный круп коня, над которым я очень долго бился, не просветите ль Вы меня, чем занимаетесь сейчас, когда высокое искусство вызывает такое раздражение.

Марина. Ну, конечно да, все должно быть максимально честно. В каком-то роде, я Ваша коллега, и в перечне услуг я занимаюсь задними частями тела, и поверьте, достаточно успешно.

Художник. Все понятно, куда можете подняться Вы?! На высоту – до середины тела.

Марина. Ну, это неприлично. Вы грубы. Хотя, уметь прощать – ведь это тоже дело. Ведь Вы такой же, Вы начали с того же. Тут дело в подсознании Вашем, ведь почему тогда – со всей картины, – Вы начали с того, что диктовала мысль и в подсознании лежало Ваше виденье мира – с задней части тела, а если мы заглянем мы дальше внутрь, то обнаружим все Ваше отчаяние, и эта картина – или Ваш автопортрет, или портрет несчастной эпохи.

Художник. О, Екклесиаст, смотри, как все она перевернула, ты больше знал, ты был царем, а нам деваться некуда от этой кары, все потому, что мы давно попали (поднимает руки взывая к небу). Но Вы мне не сказали, все-таки чем занимаетесь конкретней.

Марина. Я прикрываю голые желания, и мысли, которых сейчас нет, красивыми обертками или конвертами, в которых краткие, но понятные пожелания, когда откроете конверт. В нем то, что все хотят и также получают, когда конверт мой открывают.

Художник. Так вы пишите стихи?

Марина. Нет. Я продаю трусы, вернее, нижнее белье, но я еще продаю со смыслом, и потому продажи идут достаточно успешно.

Сергей. Ха, ха. Ой, не могу. Марина, ну ты человек, как завернула. Нокаут, чистый нокаут.

Профессор. Позвольте мне.

Писатель. Пока давайте уберем это несчастное создание (показывая на художника), я все-таки за то, чтобы засчитать ему нокдаун.

Сергей. Подсуживаете точно, ну ладно, пусть…

Нина. Как грустно…

Сергей. Марина, вперед. Марина, вперед!

Звонок в дверь. Заходит Невеста 2

Марина. Ну вот и ты (обнимаются). Ты стала совсем прозрачной. Сергей!

Невеста 2. (Подходит Сергей.) Здравствуйте, Сергей. (Остальным.) Здравствуйте еще раз.

Профессор. Вы посмотрите только на эту пару.

Марина. Что хотите этим вы сказать? Ты, девочка, пока садись, тут схватка не на шутку, и тебе послушать надо их, чтоб поняла: слова, они как музыка, но, если в них нет стержня, это обман, который тебя будет поднимать и опускать все время, как волны в шторм, и дело в том, что никогда ты не увидишь берег. На этом недолгом пути, который перед тобой, поверь, что времени немного нам дано, чтобы искать уже открытую дорогу. Я убеждать тебя, родная, не хочу, ты все должна понять сама, и выбор за тобой. Итак, я слушаю. Вы, кажется, профессор, и по какой же части?

Профессор. Философии.

Марина. Все ясно. И эта милая женщина – Ваша жена?

Профессор. Да.

Марина. Вы не будете против, если я спрошу ее?

Профессор. И о чем? Конечно же, спросите.

Марина. Заранее прошу простить меня, если мои вопросы покажутся вам грубыми и я буду бестактна, но здесь решается судьба, и потому Вы обещаете, что будете говорить все честно?

Нина. (Поднимает руку.) Клянусь.

Марина. Чудесно… Итак, вопрос: – если стереть прошедшие года и новые заботы, то Вы были красивы так, что могли свести сума настоящего мужчину. Вопрос в другом, скажите, почему Вы выбрали его, которого нетрудно представить и тогда: высокий, полноватый, с рассеянным взглядом теленок? Их, вы знаете сами, много было вокруг нас.

Нина. Здесь нет секрета. Московский вечный вопрос – где жить, его родители, машина, ну и с предметом его изучения, я получала и свободу.

Марина. То есть, Вы знали, или сказали, что он для Вас был скорее, что условием, искать мужчину, так мягко говоря, чтобы следовать стилю, Вы интеллигенция пока…

Нина. Ну да, все это в прошлом, сейчас я понимаю, что судьба дала мне мужа, которому я благодарна…

Марина. Не продолжайте, это же сейчас, когда и Вы и он, почти что воспоминания, где Вы, единственная для него, а он для Вас – один из тех, которые ушли. В альбоме у него одна лишь только Вы. А если полистать страницы Вашего журнала, то там страниц, я думаю, немало.

Вопрос в другом, чего искали Вы? Я Вам отвечу – мужчину. Силу, которая разбудит ваше тело, чтобы проснулся в Вас тот сладостный инстинкт, когда забыт весь мир и наслажденье, как комета – и он единственный кумир. Я это знаю по себе сама. Порода ведь у нас одна. Так вот, зачем вот этой малышке искать, когда он будет с ней всегда. Вы не согласны ?!

Нина. Может быть, и скорее – да… Но это же, Вы знаете, не все.

Марина. Но многое, и потому весы склоняются на то, чтобы сказать ей, что она согласна.

Профессор. (Вскакивает с места.) Подождите, мы созданы с мышлением, а она сейчас все кинула на свалку, я готов с ней драться от имени всей цивилизации, всех моих учителей.

Марина. Думаю, что Вам будет трудно, какое б ни было мышленье, а наслаждение одно. Я это знаю – тому порукой мое дело, которое идет вперед, и так, что будь здоров.

Профессор. Новое теченье в науке – философия трусов.

Марина. Нет, старое, потому что оно скорее работает, когда их нет, но здесь другое, если бы Вы изучали это, поверьте, что к новой жизни сразу бы привыкли, и знаете почему: Вас вел бы Ваш инстинкт, чтобы добиться… Вы, как герой, шли бы на банки, на махинации, убийства, чтоб вечером в свою пещеру зайти, зная, что там за принесенную добычу получите награду. Когда сейчас вам хватает печати ЗАГСА, и Вы довольны, но забыли, что в нас живет инстинкт отдать вам все, что мы имеем, хранить тепло, рожать детей, но где вы, воинов потерянное племя?! Я вижу только одного, и потому ему даю я предпочтение.

Сергей. Марин, спасибо, тебя я оценил и понял, ты не пожалеешь, клянусь тебе. Я такой, как ты сказала, воин. Это точно. И все мои друзья, те редкие, которые остались живы, и те, которые уже в земле… Маринка, если б ты тогда сказала нам, кем мы по-настоящему были, то мы б так не наворотили. И все сейчас было бы по-правильному. Да.

Профессор. Вы все грабежи, убийства, насилие, развал страны, хотите оправдать, и это вот лицо… Прости, Сергей…

Сергей. Болтай, болтай! Заранее прощаю, и полностью себя Марине доверяю.

Марина. И Вы это сказали, и у Вас хватило на это ума, о Господи, о Ваша бедная жена.

Профессор. Я не понимаю, к чему Вы клоните.

Марина. Нет, поверьте, я не клоню. Неужели такую простоту, которую чтобы понять, надо уметь считать до двух – что пережили мы и в чем живем?! A главное… Как вы стараетесь еще плутать впотьмах, хотя, наверно, в этом вся причина, почему вы здесь, и чью вы чистите квартиру. Ведь все же было очень просто, и тем более сейчас, ну, ладно, открою я секрет – там, в прошлой жизни, я была историк, и оказалась я с трусами, я поменяла вашу идею на что-то теплое и полезное, чего так и не случилось с вами. Скажите, при прошлой жизни за что вы получали деньги?

Профессор. За что?

Марина (перебивает). Вы совершенно правы, за то, что никому не нужно, также, как Вы, ну, разве что для своей прекрасной супруги.

Художник. Тот понятен, они всегда были бедны, но что-то делали руками, хотя бы красили заборы. Но вот писатель, а как их стало много, они забыли, кем были когда-то, ругают все и всех. И ищут кумиров, которые бы за них пошли крушить врагов, а сами того и ждут, чтоб облизать протянутую руку тех, в которых от зависти и бессилия они находят причину своей неудачной жизни.

В чем разница, когда вы к вере, как к стене, пытаетесь найти опору, а той вере, которая давала вам вдвойне, вы взяли и отрубили руку.

Ведь те, которые сейчас украли больше в тысячу и больше раз, они на яхтах, и к их постелям тянутся очереди дев, отравленных сверканием мишуры.

Марина. Мы были не такие, право, но как же быстро мы сдались. Все потому, что думали, что рядом у нас мужчины, а не говорящие дрозды. Но, что то я тут увлеклась, и кажется по вашему молчанию, что речь моя неплохо удалась. Хотя, казалось, что давно, я погасила тот костер в душе.

Теперь же, вернемся к нашей теме. Если мы соберем коллег Сережи, и… А также тех, которые ушли, то все они, со всем, что имеют, не сравнятся с дочкой пьяницы, который спьяну смог все так изменить, и средств его жены. А что Сережа и его друзья, они, пускай и кинулись на жадность, но бились, как мужчины, били да, так трясут матрас ведь залежалый, чтобы пыль в вашем лице унесло водой, и шерсть, чтоб снова грела и стала теплой, мягкой.

Сергей. Марина, почему ты только сейчас здесь объявилась, знали бы мои друзья, как повернуть могли бы мы все наши дела, что тогда мы бы творили… Когда большинство из наших лежат сейчас в могиле. Мы же герои!.. Оказывается… Мы единственные, кто чего-то стоил, и мы были людьми чести, неважно, почему, ведь жизни не жалели и смерти мы могли смотреть в лицо. Маринка, прав я?!

Марина. На все сто!

Сергей. Марина, я подниму братву, чтобы они знали, что не за лавку или банки мы жизнь свою не просто отдавали. Мы отдавали за страну!

Писатель. Хочу я объявить технический нокаут. Нина?

Нина. Я согласна.

Художник. Нет. А впрочем, да, мне все равно, с судьбою не поспоришь. Но ты, Сергей, попал, мой друг, в змеиную кладовую.

Марина. Ну перестаньте, где видите Вы змей, посмотрите на это вот создание, она из воздуха прозрачного утра вся соткана, смотрите, какая белизна ее нетронутой зеркальной кожи.

Глаза ее, как голубое море, которая так тянет отдохнуть, и плыть по волнам их безмятежным.

И, если мы соединим его бесстрашие и прямоту, то мы получим, почти идеального мужа и мужчину. А в ней есть все – и хрупкость, чистота, наивность, что никому не приносила до сих пор вреда.

Смешаем это мы в один напиток, и мы получим новую породу, которую когда-то также пытались ваши предки создавать, а вышло через поколения не то, в поруку зеркало, идите и смотрите.

Мужчина должен сохранить то, что дано ему, охоту, славу, честь, и жизнь готовым быть отдать за то, что я сказала. И так всегда, чтобы женщина знала, кого она ждет, и тосковала, если потеряла, таким он должен быть, чтоб ждать и его любить.

Чтобы она ждала бы вас с тем наслажденьем страха, с которым готова подарить себя всю целиком, и у нее мольба одна, чтоб ты пришел. Молитва, да, у нее двулична, она все хочет для себя, но наслажденье ожидания сильнее делает ее же страсть, и потому она – не Вы. У нас другое все. Природа или порода, как хочешь назови, но это так.

Профессор. Но позвольте, вы сказать хотите…

Марина. Да, вот именно хочу, или уже сказала, если мало, то продолжу.

Сергей. Ну, Маринка. Ну человек, вот это ум! Тебя бы разводящей к нам в бригаду, тогда, и вся Москва сейчас была б уже под нами… Приз за тобой, я открываю?! Здесь уже все ясно.

Писатель. Пока счет по очкам, по раундам еще осталось немного шансов. Нина, кидай же тряпку, пора сдаваться?!

Нина. Я передумала, ну нет, пускай, хотя бы один раз, но до конца побьются.

Сергей. Вот это женщины! Вот, что это такое. Куда там мужикам! На смерть, не глядя, отправить их готова…

Нина. Всего один лишь раз, но чтобы – до конца…

Художник. Дай мне воды.

Нина. Ты почти готов, немного подожди, сейчас тебя я в битву кину, мой, как мне кажется, будет на смерть сражен.

Профессор. Она права, как можно было нам так вот потеряться… Теперь, увы, все поздно, и над моим домом будет гореть позором белый флаг. Но ты ведь не покинешь, правда, меня, о милая моя, которой был я верен всю жизнь, как день ночи, и ночь заботе дня.

Нина. Ну нет, конечно, нет, беззубый, пушистый и ни к чему не годный, но мой медведь. Да и куда нам всем идти, мы все в одной пробитой лодке, вопрос – когда, куда уже грести понятно, море, море, море, для нас нет больше берегов. Поэтому нам надо собираться или дождаться, когда последний удар или эпитафию на камне прочтет Художник наш сейчас, и все вперед.

Марина. Вы поверьте, мне тоже жаль…

Нина. Не кайтесь, для нас все это было незнакомо, и мы все здесь скорее от тоски, чем от чего-то там другого… Вы все расставили на свои места. Хотя от этого уже не холодно, не жарко, не горько и не сладко, в этом вся беда, что мы потеряли чувства, и нас уже нет, Вы доказали это еще раз. А больно только то, что этим нам дышать, и неизвестно еще, сколько, и надо время чем-то заполнять.

Марина. У вас есть место, где можно спать или остановиться, вам некуда идти и вы хотели б здесь остаться?

Нина. Конечно, да. Сейчас мы соберемся. Ну, что, друзья, берите все, что наше, и вперед, уж вечер. Успеть на электричку, и дома мы в покое отдохнем.

Художник. Серега, на два слова.

Сергей. Ну что, давайте на прощание поднимем еще раз стаканы и, честно говоря все это, то, что на стене, мне самому не нравилось, но мне было приятно видеть вас. И чем-то, может быть, помочь.

Художник. Пусть, Сергей, сегодня ей победа досталась, но проиграл не я, и ты поверь, не он. Ты, когда-нибудь поймешь. Поймешь, поверь… Ведь ты – мужчина, и запиши сегодня день и час, когда ты потерял все, что имел, теперь ты раб, и кандалы, заметь, ты сам себе надел.

Нина. Ну хватит, хватит, мы пошли, у нас один в дорогу зонтик, а дождь уже готов идти.

Какая, боже мой, картина, Профессор, ты – как коренник, а сбоку пристяжные, которые не держатся уже. А я, как всегда, за кучера. Ну что, моя тройка, вперед и с ветерком! Не бойтесь, клячи, потихоньку, поехали. Прощайте, и не поминайте лихом!

Занавес

12.08.2013

Content

Алексан Аракелян
Памятник интеллигенции

Памятник интеллигенции

Действующие лица

Действие 1

Действие 2