Аракелян Алексан Суренович

Поиски натуры

Поиски натуры

Он лежал в углу комнаты. Маленькая однокомнатная квартирка в пригороде Москвы. Он выбрал ее из-за двери. Дверь была железная. Не было балкона, и единственное окно выходило во двор. Всегда пустой двор пригорода, грязный, с несколькими мусорными контейнерами и бомжами, которые вместе с собаками рылись в мусоре. То, что не годилось для них, они отдавали собакам и уходили вместе.

Уже несколько дней на въезде во двор стояли два «мерседеса». Они стояли днем и ночью. Они ждали его. Он знал, что за ним придут. Он мог уйти, но он остался.

У него в холодильнике еще было много еды. «Этого хватит, – подумал он, – еще дня на два на три».

А потом он выйдет… Он смотрит телевизор и слушает сообщения о погоде. Ему хочется еще раз услышать об этом. Какая же будет погода? Он хотел увидеть солнце, но на этой неделе ожидается только дождь. Он не увидит солнца, и мысль эта преследует его. Около брошенных в углу комнаты матрацев – ружье. На случай, если они начнут штурмовать, но это не те, кто способен на такое, они послали других, тех, что могут только ждать.

Они поняли: все бесполезно. То, что он взял у них, больше не вернуть. Они постановили, что ему – пора. Если бы и он сам не решил того же для себя, он бы ушел.

Это было в те дни, когда он только «открывал себе солнце». Солнце своего сердца, не похожее на обычную жару. Только тепло: домашнее материнское – то, что можно сравнить с солнцем. Вот тогда он и впустил в себя тепло, происхождение которого не мог объяснить. Оно держало его сердце теплым и в дождь, и в холод. Скорее всего, это было связано с женщиной, которую он полюбил.

Он не мог сказать ей об этом, думал, что скажет позже. Он хотел создать ее, и с этого времени уже знал, что станет художником. К нему пришла мысль, что всю свою жизнь он искал натуру, которая была бы похожа на то, что он почувствовал в себе, – впервые и навсегда.

Он мог бы мог выйти, если бы не последний штрих к статуе. Он смотрел на нее с разных сторон, но не видел в ней тепла. Он так или иначе работал над ней тридцать лет. Это было единственное произведение, которого никто не видел, оно было в его сердце. Он работал над ней тогда, когда приходило тепло, каждый раз стараясь передать волну, которая захватывало его. В тот день он понял, что пора закончить сделанное.

Он отодвинул штору и посмотрел во двор. Бомжи ушли. Дождь. И два «мерседеса».

Он лег на матрас, закурил сигарету, закрыл глаза и забыл о том, что на улице дождь…

Стояли первые дни весны, снег еще не растаял. Он шел из школы в резиновых сапогах. Стволы сосен уже чувствовали весну, и под солнцем насыщались теплом.

Она жила рядом.

Все началось весной. Весна в Сибири недолгая, а зимы длинные. Ты ждешь слишком долго, пока проснется твое сердце. Когда оно просыпается, тебе хочется жить, вдыхая тепло, и ты берешь его отовсюду, где только можно. Потом ты будешь вечно путать, чего ты ищешь, любви или тепла, потому что они всегда приходят вместе. Два солнца и твое чувство, похожее на солнце.

Зимой он болел, поэтому его оставляли дома. Кроме маленькой однокомнатной квартирки, где они жили с мамой, у него была еще лестница подъезда, куда он мог выходить.

Они жили на седьмом этаже, и он поднимался на четырнадцатый, чтобы смотреть на сосны и на небо. А когда выйдешь из теплой комнаты и посмотришь на небо, оно тебе кажется таким же теплым. И тогда он полюбил небо.

Когда он в первый раз он услышал ее смех, не помнил. Это был смех из другого мира, мира, связанного с небом. С этого времени он каждый день старался посидеть на подоконнике в подъезде четырнадцатого этажа, чтобы снова услышать тот смех или звуки шагов, которые затихали на восьмом этаже.

Он будет ждать ее долго, боясь, что когда увидит, уйдет тепло. Ему было одиннадцать лет, а ей – пятнадцать. Он спустился с подоконника весной, чтобы встретить ее на лестнице. Она была уже без шапки, с распущенными по белой куртке волосами и синими, похожими на небо, глазами. Она почувствовала его взгляд, посмотрела на него и улыбнулась.

Ему надо было сделать только несколько шагов, чтобы спуститься и войти в другой мир, а он этого не сделал. Волна, которая в первый раз охватила его, была слишком теплой, после чего его сердце больше не хотело холода. Иногда она приходила одна, но все чаще с мальчиками, которые провожали ее до дверей.

Он бросил школу и поступил в художественное училище. Целыми днями пропадал в мастерской. Мысль о тепле была связана только с ней. Формы ему удавались лучше всех, но они были пусты. Когда он делал очередной бюст, скульптуру или композицию, они казались ему холодными, хотя рядом восхищались и называли его Роденом.

Вся его комната была завалена анатомическими атласами, картами, фанерой, гипсом и статуями, большими и маленькими. На день ему хватало банки кефира, булочки и много-много кофе.

Он не замечал, что волосы его уже спадали с плеч, а запах немытого тела преследовал его, куда бы он ни ходил. Мать уехала жить в деревню, чтобы как-то прокормить его. Она приезжала раз в неделю, чтобы привести в порядок квартиру и проветрить комнаты. Она загоняла его в душ и подпирала дверь щеткой. Грозила выселить из квартиры и увезти с собой в деревню. Это была угроза, которую он бы не смог бы вынести, потому что боялся потерять тепло.

Тогда он стриг себя почти налысо, брил голову и лицо, зная, что теперь у него будет как минимум полгода, пока волосы снова не отрастут, а значит, не будут ему мешать, и он забудет о них.

Телефон давно выключили за неуплату. Кефира в холодильнике не было, а в вазочке, где мать обычно оставляла деньги, было пусто. Он оделся, открыл дверь, чтобы выйти, хотя и не знал толком, куда пойдет. Он был растерян, потому что рядом не было мамы, той, которая до сих пор берегла его. Около двери лежал телеграмма: «Мать умерла, похороны 4-го, приезжай».

«Что за день сегодня? – подумал он. Стоял с телеграммой в руке и гадал, что за день?. По лестнице поднималась женщина. Он с трудом, сквозь зубы, потому что мышцы лица не подчинялись, спросил: «Какое сегодня число? Она ответила: «Двенадцатое». Он повернулся и зашел обратно в квартиру.

Взял молоток и разбил все статуи. Бросил резец. Собрал рюкзак и несколько вещей, которые были еще почти новыми. Он знал, что сможет их продать и купить билет, возможно, что-то остается и на еду. Он хотел к маме и не совсем понимал, как это? Как может ее не быть?..

Он забыл то тепло, которое пытался найти все эти годы, но в нем всегда сидело другое. И он понимал, что может задохнуться без тепла той, которая берегла его и не допускала, чтобы холод коснулся сына.

Он помнил дом, выложенный из бревен, покосившийся и почти улегшийся с одной стороны на землю. Он зашел в аккуратно вымытые сени, увидел прибранную постель, посмотрел на мамин халат на вешалке, но не уловил запаха жизни, дающего надежду. Было пусто. На столе лежала пыль.

Пришла мамина сестра. Она обняла его и заплакала. Он знал, что матери нет, но еще не чувствовал этого.

– Пойдем на кладбище, – сказал он спокойно, и тетя подумала, что он сказал это слишком уж спокойно.

– Как она умерла? – спросил он.

– Тихо, – ответила тетя.

Могилу матери он увидел сразу. Деревня была маленькая, и погост маленьким. Здесь люди умирали нечасто. Он сначала сел около могилки, а затем лег и вытянулся, прижавшись к холмику, как когда-то прижимался к матери. Он бы так и остался, если бы не тетя. Ему так хотелось к матери, но его не окликнули…

Пришли соседи. Тетя накрыла на стол, поставила самогон. Он не пил уже давно. Хотел что-то сказать, но не смог, положил голову на стол и уснул. Утром пошел к реке.

Вдоль берега, в траве, лежали камни. Он ходил и смотрел на них, пока не увидел в одном то, что было внутри, и то, о чем он не смог бы сказать словами.

Он пошел в деревню и рассказал, зачем ему нужен этот камень – из него можно сделать памятник маме. У тети были небольшие сбережения – камень ничего не стоил. А если перевести работу в самогон для водителя трактора с подъемным краном, то будет не так и дорого.

Тетя любила свою сестру, это был ее сын. Она посмотрела на племянника с жалостью. «Я договорюсь, – сказала она, – насчет крана и трактора, а ты найди инструмент у нас в сарае».

Он зашел в сарай и начал копаться в ящиках дяди, чтобы найти необходимое. Молотки и зубила.

Камень положили возле могилы матери. Ему не нужно было рисовать ее, он уже видел то, что хотел открыть, и то, что было заложено в камне. Необходимо было только отсечь ненужные куски. Он сделал навес над камнем и работал до ночи.

Поначалу ходил ночевать в деревню, но потом стал оставаться на кладбище. Не замечал, где спит, и ему было тепло. Он чувствовал, что мама рядом, ему спалось хорошо, как в детстве. Постепенно это тепло переходило в камень, и чем больше он открывал его, тем быстрее хотелось закончить.

Он не мыслил, что мать теперь одна. Он видел ее, когда прибегал домой и прижимался к ней. Она гладила его голову и молчала, пока ее тепло не разгоняло обиду, с которой он приходил. Он уже заканчивал ее руки, гладившие его голову, когда за ним пришли. Он не понимал, почему его куда-то тянут и не дают закончить.

– Тебе пора в армию, сказал человек в зеленом. – Отслужишь, отдашь долг Родине и вернешься. Он понял, что его не отпустят. Знал, что больше не увидитсебя. Там где должен был быть он, были только руки матери, а он не успел выйти из камня.

Он был художником, но на сборах в военкомате не сказал об этом. У него были сильные руки и жилистое тело, его взяли в разведку. Потом отправили в горы. Часто там было холодно, а иногда и голодно, когда он шел по горным тропам в дозор.

Иногда стреляли они, а иногда по ним. Один раз встретились в рукопашной, и он успел первым засунуть под чужую лопатку нож. Потом он стоял и смотрел, как идет кровь…

Когда военная служба закончилась, дали по двести рублей на дорогу, но он не знал, куда ехать. Денег хватило бы только на дорогу. Ему сказали, что он может остаться в армии. Армии он не хотел. Он двинулся к морю. Сел в грузовик, который довез его до Пятигорска, а потом на перекладных добрался до Сочи.

Стояло лето, было жарко. Он сидел на пляже. Песок уже начал выдавать вечернюю сырость. Рядом с ним села она и попросила огня. Они познакомились. Ей было двадцать. Лицо чистое и неестественно бледное. На ней была только футболка с длинными рукавами. Когда она вскидывала руки, они падали к плечам, и он видел следы уколов.

Он собрал сухие ветки и разжег костер, как на дозоре в горах.

– У тебя хорошо получается, – сказала она. – Ты хочешь меня? Ты мне нравишься. Это не будет стоить денег.

Он понял, что хочет, потому что у него не было до нее женщины.

– Я не знаю, – ответил он. – У меня не было женщины…

Потом они лежали на песке у огня. Ему не было ни хорошо ни плохо, но тепла, о котором он мечтал там, в снегах, не было. И в ее голосе не было ничего, кроме усталости. В ней была только усталость.

– Я скоро умру, – сказала она. – Не хватает денег на наркотики, а без них мне конец. У тебя есть деньги?

Он протянул ей последние пятьдесят рублей.

– Этого не хватит, – глянув на деньги, сказала она. – Надо под кого-то ложиться. С утра пойду в гостиницу ловить туристов.

– У тебя есть работа?

Он отрицательно помотал головой.

– Устройся в морг. Здесь платят только в морге, а в других местах обманывают. Здесь нет работы. Если не боишься трупов, устройся в морг.

– Мы еще увидимся? – спросил он ее.

– Да, – сказала она, если хочешь, то вечером, здесь или немного подальше. Ты зажжешь костер, и нам будет тепло. Если у меня будет все нормально с «лекарством», то я постараюсь любить тебя. Ты же не знаешь, как это хорошо! Хотя вру, и я об этом забыла, но я попробую…

В морге и в самую жару было прохладно. К трупам он привык еще когда учился в училище, и немного – на военной службе. Здесь были тела. В них не было души. Он обмывал их и помогал сшивать. За это платили неплохие деньги, но он все равно спал на пляже, куда вечером приходила Нина. Так ее звали. Он давал ей деньги, зная, куда они уйдут, но понимал, что так лучше. Она старалась отблагодарить его. И эти гримасы, как ей казалось, были похожи на настоящее чувство, которое она старалась ему высказать. Они ложились вместе под одеяло и смотрели на звезды. Она быстро засыпала.

Это случилось под осень, когда работы было уже мало, и синие тела утопленников все реже попадались среди трупов городского морга. Он увидел ее, уже раздетую, на столе. Черты лица были спокойны, и этот покой уже нельзя было нарушить. От него ушел друг, хороший друг, и только теперь он понял, что жизнь конечна, и ее сопровождает смерть, что по этой дороге идет и он.

У нее не было документов, он не хотел оставлять ее в холодильнике. Ночью вывез и похоронил на горе, рядом с пляжем, где утром поднималось солнце, а вечерний закат уходил по склону горы. Теперь он мог каждый день прощаться с ней.

Он выехал в Москву. Все тогда что-то находили в Москве, и он поехал туда. В купе поезда он познакомился с одинокой женщиной, которой не хватало мужчины, а ему – того, что было утрачено со смертью матери, – тепла. И он остался с ней.

Это была очень активная женщина. У активных женщин бывают проблемы. Он решал эти проблемы так, как его учили, и она стала богатой. Он не замечал, что находится при ней, а не она с ним. Общих детей не появилось. Были только ее дети, к которым он был равнодушен.

За это время он ни разу не взялся за резец. Ему хватало еды, постели, машины. Он мог тратить столько, сколько хотел, и тогда он стал скучать. Скучать с того момента, когда обнаружил, стоя перед зеркалом, что волосы побелели. И ему захотелось другого тепла. Он подумал, что сможет почувствовать его, если поедет в Сибирь, к себе домой, и поднимется на четырнадцатый этаж.

Это была только мысль. Но мысль, вошедшая в него и захватившая его тело. Она сидела в нем, пока не осталась там одна.

Он как бы отдалился от своей женщины и первый раз за эти годы увидел ее открытыми глазами: большую, властную, с обвисшей на шее кожей. Он понял, что уедет.

Он стал смотреть на нее другими глазами. Она была умной женщиной и знала этот взгляд. Взгляд мужчины, который не видит.

– Я уезжаю, – сказал он.

Взял немного денег, так как не хотел, чтобы она подумала, что он не вернется. У нее было много денег, и он ощутил этот капкан, который может его не отпустить. Впервые он почувствовал себя добычей, и что женщина смотрит на него именно так. Инстинкт подсказал, что не следует проявлять угрозы невозвращения, и он повторил:

– На несколько дней.

Он нарочно взял с собой мало денег.

Самолет прилетел утром. Было холодно, и уже лежал снег. Перед глазами появилась она, какой он ее запомнил: в белой куртке, с распущенными волосами, а с ней вместе появилось тепло, и он улыбнулся. Время. Оно, кажется, не тронуло его…

«Это было вчера, – подумал он, – надо только проснуться, прикинуться больным, дождаться, пока мать уйдет на работу, и – наверх, к солнцу, на четырнадцатый этаж».

Он взял такси и назвал улицу. Двери в подъезде его дома были те же, бледно-голубые. Внутри было холодно, это он почувствовал сразу. Зима только начиналась, солнца не было, а еще у него здесь давно не было дома. Он стал подниматься на восьмой этаж.

Утро. «Может быть, ее давно уже здесь нет?» – подумал он. Но он так долго шел к ней, что эта мысль застала его уже перед самой дверью ее квартиры. Когда рука уже была на звонке, он нажал кнопку.

«О чем она спросит?» – подумал и растерялся. И все эти долгие минуты размышлял только о том, что ответит, если откроет она. А он допускал только это. В этот момент ему казалось, что у него в руках школьный ранец.

– Кто там? – спросили из-за двери.

Женский голос. Уже хорошо, что женский. Он ответил:

– Ваш сосед снизу.

Он сказал это машинально, когда дверь открылась. Это она. Одного с ним роста. Голова туго обвязана платком, а глаза были такими же синими, похожими на синеву весеннего неба, отчего и остались у него в памяти. Он заметил круги под глазами.

Разговор продолжила она.

– Вы, наверно, внук тети Кати? – спросила она.

– Нет, – произнес он. – Я тут жил, а вообще, – продолжил он, – я хотел бы войти и поговорить с вами.

– О чем? – спросила она.

«Действительно, о чем?» – подумал он.

– О любви, – ответил он, – и о солнце, и о вас.

Странный ответ. Ответ, после которого в наше время звонят в милицию или в психиатрическую больницу, но он сказал ей правду. Он понимал, что его попросят уйти, но ему стало легче.

– Необычный ответ. Ты можешь войти, – сказала она.

Он снял туфли, потому что помнил, что в Сибири, прежде всего, снимают туфли и не пользуются тапочками. Она была в тапочках, предложила и ему, пошла вперед, в гостиную.

На журнальном столике в пепельнице горела сигарета. Рядом с пепельницей – кучка лекарств. Пианино и половики, доставшиеся в наследство от бабушек, села на диван.

– Сейчас докурю и принесу кофе. Вам чай или кофе? – спросила она.

– Мне лучше кофе, но лучше очень крепкий.

Она вдыхала в себя дым и думала, как ей подняться, потому что сегодня она была намерена лежать. Она знала, что жить ей оставалось недолго: не хватало денег и помощи.

«Он такой высокий, сильный. У него необычная речь и взгляд, – подумала она. – Где же ты был, милый, почему пришел, когда мне уже пора?..»

– Вы могли бы себе сами сделать кофе, – попросила она, – а мне чаю? Простите меня, но я болею, и мне это тяжело.

Он вышел на кухню и сварил себе кофе, а ей чай. «Она вся прозрачная, – думал он, – но так же красива! В ней чего-то нет, и в то же время есть, что-то очень знакомое. Это «знакомое» испугало его, он понял, что в ней есть то, что он уже знал. Пустота. Чего пока он не чувствовал полностью, но это точно уже было. «Поэтому она так бледна», – подумал он.

– Ты жил внизу? Да, – сказала она, – теперь припоминаю мальчика, который почему-то всегда спускался сверху. Он улыбнулся, и пустота исчезла. Но остался страх, потому что на столе лежали лекарства. – Что ты делал наверху?

– Сначала я нашел для себя тепло и солнце, а потом ждал тебя.

– Ты долго ждал…

Она подумала о своей жизни с мужьями, детьми и внуками, которые уже далеки от нее. Она не сказала никому, что больна. И не потому, что они не были нужны ей, а, может быть, потому, что еще ждала чего-то, что должно было произойти в ее жизни.

Как эта встреча с мальчиком. Ей стало хорошо и тепло, она забыла, что у нее уже осталось не так много времени, но, может, она подумала, он послан ей свыше и спасет ее? Скорее всего нет. Так не бывает. Это утешение, успокоение того, что сейчас наполняет ее уставшую от ожидания душу.

– Где ж ты был, милый?

Она поднялась, подошла и прижалась к нему. У нее не было времени, чтобы выдержать паузу первого знакомства.

И тогда начались особенные дни. Дни, когда боль и любовь объединились, чтобы создать напиток, который не каждому суждено испить.

В этот миг окружающие краски исчезают, появляется другой мир и иной свет… Ты можешь слышать эти звуки, они обволакивают тебя…

Он хотел и надеялся ей помочь.

Позвонил той, другой, которая вспомнила о нем всего один раз, и попросил помощи.

Она велела больше не звонить.

И тогда он сказал ей, болеющей, что во что бы то ни стало спасет ее. Она так не думала, потому что не знала, как ее можно спасти. И еще потому, что знала, что была с ним счастлива. Знала, что их встреча – подарок ей или ему, но подарок на прощание. Она это понимала, а он нет.

Она не хотела видеть его в тот момент, когда ей станет плохо. Это могло перечеркнуть все, что они почувствовали вместе. И тогда осталась бы только боль. Он сказал, что достанет столько денег, сколько необходимо на лечение, но для этого им надо поуехать в Москву, а потом – в Австрию. Там, как говорят врачи, это заболевание лечат лучше всего.

– В Москве он снял номер в гостинице на свое имя. Потом арендовал машину.

Она жила в Подмосковье, в большом доме, где в подвале стоял ее сейф, спрятанный за посудомоечной машиной. Он знал код и где лежали ключи. Поначалу, когда они были вместе, цифры обозначали день и год их встречи. Он не думал, чтобы она поменяла их.

Однажды под утро он залез в дом. Погладил собак, которые его знали. Отдернул щеколду двери подвала, отодвинул посудомоечную машину и стал открывать сейф. Там было много денег, и он забрал их все.

В три часа они уже получали визу, а в шесть она поехала в аэропорт.

По объявлениям он нашел квартиру. Он знал, что его скоро найдут. Она позвонила из аэропорта и сказала, что прилетела, и что ее встретили служащие больницы.

– Там холодно? – спросил он.

Она ответила:

– Сыро.

– Я приеду, – сказал он. – Я скоро приеду. Багаж в порядке?

– Да.

Он разбил и выбросил телефон.

Дождь. Холодильник почти пуст. Осталось немного водки и черного хлеба. Он зашел в ванную и долго мылся. Было темно. «Скоро рассвет», – подумал он.

Он снял с батареи одежду, приготовленную для этого дня. Черные брюки и белую рубашку. Машины еще стояли. Он налил стакан водки, нарезал ломтиками черный хлеб и аккуратно накрыл его.

Пар, смешанный с первыми отблесками света, поднимался от земли. Свет фар «мерседесов» ослепил его, впившись в двери подъезда. Дверь квартиры он не закрыл…

Она поставила свечку в храме, потом подошла к служителю и протянула ему карточку.

– Эти деньги, – сказала она, – для детей, если их можно будет вылечить, деньги им помогут. Только прошу вас, у меня к вам единственная просьба – каждый год ставьте свечи за нас.

– Хорошо, милая, – ответил священник. Свечки за здравие?

– Нет, – улыбнувшись, ответила она, – за упокой.

Content

Аракелян Алексан Суренович
Поиски натуры

Поиски натуры