Алексан Аракелян

СЕКРЕТ ЧАШИ ГРААЛЯ ОТКРЫТ В РОССИИ

Иван Степанович, открыл заваленную, висевшую на одной петле калитку, и быстрыми шагами стал подходить к накрытому Петровичем столу, от которого, не обращая на него внимания, уже отходил Иваныч. Они мельком поздоровались и руки Ивана Степановича потянулись к двум поджидавшим его реликвиям, к которым он относился с особым уважением, – к стакану с водкой и соленому огурчику, зажатому в пальцах Петровича.

– Нет, – взяв стакан, выпив, закусив с хрустом соленым огурчиком, сделав блаженный выдох и как бы придя в себя и оглядев все вокруг посветлевшими глазами, сказал Иван Степанович Петровичу.

Как-то неряшливо одетый и весь сгорбленный до принятия стакана, Иван Степанович выпрямился и продолжил беседу по теме:

– Нет, – повторил он с пафосом и ораторским мастерством, уже исчезнувшим вместе с последним правительством, которое представляло интересы народа в далеких двадцатых годах прошлого столетия. – Эта проблема еще не совсем изучена, и, скорее, не проблема, а явление, которое присуще нашему народу больше, чем другим, потому что наш народ нетерпелив в достижении или постижении любого явления или загадки. Алкоголь, и лучшее его творение, водка, – это лекарство, которое решает многие проблемы и помогает людям во всем, особенно в тяжкие моменты их жизни, не говоря уже о том, что истины, открывающиеся после принятия, достойны, чтобы войти в мировую науку.

Принимающий его ближе к истине, чем изучающие науку профессора, загибающиеся в библиотеках студенты, пропагандисты и революционеры, пытающиеся поднять массы, которые вы легко можете поднять, сначала налив им по стакану, а потом только облив их речью. И вы убедитесь, что они отринут сомнения, потому что опьянение – это состояние концентрации и желание действия, при чем – во всем, но я по порядку. Если вы подумаете над этим, то вы поймете, почему погиб социализм, вспомнив бесконечные очереди в магазинах и могильную плиту на великое тело его – в виде запрета на алкоголь, которую положил непьющий подкаблучник, и тем сгубил такую страну.

В былые времена, когда ты был молод и твое тело каждой клеткой кожи дышало воздухом жизни и было как струна, глаза были ясны, а волосы золотом покрывали голову, а она искала всегда плечо или грудь, на которую могла бы склониться, и этот поиск был почти бесконечен. Да, поиск любви! С этого все начиналось…

При этом плечо или грудь жены не рассматривались даже как версия. Ты искал столовую или ресторан, не боясь, что из твоего кармана исчезнут последние остатки твоей независимости, потому что деньги, как бы кто ни говорил – это единственный признак независимости, за которым охотится твоя семья. Особенно жена, которая после ЗАГСа рассматривает тебя не как человека, а как предмет или местный филиал Гознака.

Но ты человек, который родился свободным и, даже после двух детей, ты хочешь иногда вспоминать тот мир и время, когда ты был счастлив, и твоя будущая жена казалось тебе хрупкой бабочкой, которая порхала вокруг тебя вместе со своей мамой, и ты думал, что это и есть счастье. Когда, через несколько дней после рождения ребенка, ты вместо порхания встречаешь требования о сдаче зарплаты и полной капитуляции, ты теряешься, чувствуя, что счастливый остаток своей жизни заканчивается рано и, о чем не пишет ни одна статистика, дальше она будет похожа на рабство. Твоя теща, до этого накрывавшая стол и стоявшая рядом, чтобы выполнить все твои желания, теперь на твою просьбу поесть показывает на помойное ведро, и единственный выход – это принять, забыть, чтобы вернуть свой облик. В общем, ты готов к бунту, а потом будь что будет, и ты заходишь в первую дверь, учитывая все последствия. Но желание свободы, которое оценивается напитком забвения, и он не так уж и дорог, по сравнению с тем, что ты хочешь забыть.

Так вот, заказываешь, и потом облегченно вздохнув, потому что дело сделано и проблемы семьи и школы, хоть тебя и тревожат, но налив первую и потом вторую, ты забываешь уже об этом, и к тебе приходит покой: исчезают голоса детей, тревоги, приходит радость и одиночество. Кто и какой врач мог бы так в течение десяти минут доставить тебя в мир покоя и наполнить тебя желаниями и будущим? Да никакой! Поверьте мне, бывшему интеллигентному человеку, который с началом перестройки попробовал практически все, и вернулся к истине.

Петрович, взволнованный его речью, наливает ему второй стакан и, достав огурчик, ждет продолжения объяснения, в котором проскальзывает мысль и истина, и он чувствует, что, может быть, они стоят перед открытием, которое пытались выразить, но так и не выразили лучшие умы человечества. Ошибка была в том, и это он сейчас смутно осознал, что они это пытались сделать, «не принимая», или «после», когда надо было «во время».

– Сидишь ты в ресторане, – продолжает Иван Степанович, – и в ожидании, когда официант исполнит твое желание, осматриваешь зал, потому что тебе нужен предмет твоего желания, и равный ему по красоте и возвышенности образа, который после каждой рюмки становится все красивее и прозрачнее, и соткан, как бы выразились поэты, из воздушных нитей воздуха, позолоченных синевой неба и желтизной солнца.

Рестораны сейчас не те: в ресторанах стало мало приличного народа, потому что приличный народ стал до неприличия беден. Из твоей памяти выплывают стройные тела гурий, которые раньше могли себе позволить заглядывать сюда, чтобы найти себе пару.

Они выходили на площадку, чтобы попрыгать в ритуальном танце под ритм барабанов и напоминания о море, типа «ты морячка, я моряк» и вызывали желание прыгать у самцов, которые могли себе позволить приходить сюда даже на жалкую зарплату инженера, который мучился, как прослойка между пролетариатом и крестьянством. Они получали мало за то, что пытались всякой ерундой забивать голову, лишь бы не работать руками. И начинались совместные прыжки с прекрасными женщинами, которые также верили в знания, а потом шли на спаривание: их ты сейчас уже не встретишь.

Заходит только средний класс, который состоит, в основном, из представителей торговли. И твой глаз, который мечется по ресторану в поисках утешения, еще до принятия замечает совсем рядом образ среднего класса, который сидит почти рядом с тобой, покрывая своей массой два кресла, и с улыбкой понимания отправляет добрый, полный тепла ответ на твой зрачок, который чернеет от негодования, и содрогается от мысли, что она думает о нем, как о продукте потребления.

Вся масса ее тела, засунутая в какие то тряпки, откуда каждый кусок отдельно пытается выйти , разрушает картину возвышенного образа, и твой мозг настраивается на поиск забытых картин, вместе с булькающими звуками, напоминающим звуки органа, который заливает в твою чашу официант. До сих пор ищут чашу Грааля как источник молодости и бессмертия, и не могут найти, а дело, что я доказал, не в чаше, а в том, что в нее налито, потому что только она дает тебе ощущение жизни. Вот одно из открытий, которое я сделал и послал в Нобелевский комитет десять лет назад, и жду ответа, и именно это заставляет нас принимать этот напиток, потому что он меняет мир и дает тебе силу жить.

Петрович хочет его перебить, чтобы он ближе подошел к теме, которую Иван Степанович хорошо начал. Однако тот, подняв руку, чтобы не упустить картину, а также ниточку мысли, которая наматывается на клубок, взмахом просит его не делать этого, и показывает на пустой стакан, – наливай, а сам не глядя, поднимает, пьет и продолжает:

– Ты дослушай. После первых двух или трех рюмок, ты думаешь, как это она смеет смотреть на тебя, и еще на что-то надеяться. После четвертой, ввиду отсутствия объекта внимания, который требуют четвертая и пятые рюмки, а они приближают чувство тоски, холода одиночества и непонятости, твои глаза отрываются от куска селедки и ищут возможности общения.

А к нему готов только средний класс, сидящий также в одиночестве за накрытым на пятерых столом, и бросающий ищущий взгляд по столовой, чтобы найти предмет который она бы могла накрыть массой накопившегося, как в мартеновской печке, жара.

Я не буду рассказывать про достаточно продолжительный диалог глазами, который с каждой рюмкой и с каждым взглядом становится теплее, и с изначально отрицательной возможности телесного слияние переходит к возвышенному слиянию мыслей: типа – «на одиноко», и ответ «с такими формами» в паре жить не удастся, на «теплоту глаз и призыв к соединению одиночеств», ответ, когда бутылка уже пуста – «ну а почему бы и нет, ведь она женщина, у которой есть сердце» – что на практике ты почти никогда не встречаешь, но практика здесь уже ни при чем, потому что в тебе говорит общечеловеческое. Вот первое открытие, когда в тебе просыпаются общечеловеческие ценности: жалость, тепло, и желание любви, которым ты готов поделиться даже со средним классом.

И ты почти готов. Но в мыслях твоих еще нет прозрачности и они с проклятой недостачей, или из времен социализма, когда поживиться за чужой счет считалось для интеллигенции праздником, и этот пережиток передавался на генном уровне. Он бы еще не сломлен и мысль поживиться за чужой счет сидит в тебе и не отпускает, потому что тебя смущают картины прошлого или то, что сделало тебя нищим, а правительство – богатым. Это желания земного характера, – а может, когда я перейду к ней за стол, она оплатит мой, и тогда вроде бы и совсем ничего, и день будет, как праздник, и ничто не помешает тогда твоему общечеловеческому чувству милосердия, вот что сидит в твоей голове, как последний грязный штрих обывательской порчи из прошлого.

Праздник, как ты понимаешь, начинается с первой рюмки за ее столом, но только после первой бутылки за своим. Глаза твои наливаются отрешением, и положить голову на стол тебе мешает желание, чтобы она обязательно оплатила твой стол или оказала мелкую, но достаточно весомую помощь, которую как интеллигентный человек ты не можешь попросить словами, но говоришь глазами и чувствуешь, что она тебя понимает. Сердце женщины! То, что не приносило еще никому пользы, кажется тебе таким возвышенным, что ты, выдавив с трудом улыбку на лице, пытаешься ее держать, чтобы она не скатилось, потому что ты знаешь, что второй раз это сделать не удастся.

Выполнив твое желание, она берет тебя под мышку и выводит из ресторана, а все остальное ты уже не помнишь: как она сажает тебя в машину, как выводит из машины, как сквозь зубы, когда тебе хочется упасть на лужайку у какого то дома (естественно, ее) и погрызть траву, и поймать лицом лучи заходящего солнца, она выдавливает: «Да держись ты, скотина!» – будучи уверенным, что ты этого не услышишь. Придерживает тебя у двери лифта, потом, прижав к стене, вытаскивает ключи и открывает дверь, в которую тебя заталкивает и ты сползаешь на мягкий пуфик, все с той же улыбкой.

Она, между тем, бросив тебя, вытаскивает полотенце, обтирает пот с лица, идет в комнату и появляется оттуда почти голая, но ты этого еще не видишь, потому что твои глаза закрыты и сладостная яма покоя, куда ты привык падать, – похоже на то, как пушинку держит ветер, обволакивает тебя, и тут она вытаскивает тебя, а ты пытаешься понять, где ты и что с тобой. Когда тебя забирают, кидают на диван и придавливают так, что твои глаза, еще не совсем открытые, могут, ты это чувствуешь, так и застыть, когда отсюда тебя увезут в морг. Перед твоими глазами появляются образы детей в виде ангелов, твоя жена в платке и со свечой, и теща, плывущая по воздуху с иконой в руке. Это длится мгновения, когда твоя совесть готова закричать, но не успеваешь открыть рот для мучительного крика, как он прилипает к другому рту. Потом ты слышишь: «Милый, ну милый», и понимаешь, что мог бы заниматься японской борьбой сумо, и пока она над тобой работает, твои мысли заняты тем, что ищут происхождение этого слова и находят, что это борьба не японская, а русская, потому что так сходить с ума, и в таком положении могли только у нас. Закончив процедуру, она укладывается рядом с тобой, что означает почти на тебе, или на том, что от тебя осталось. Она тебя так утюжила, что диван стал мокрым от воды, которая выходила со всех пор твоего тела, и ты стал чистым, как младенец, без массажей и грязевых клизм в каких то санаториях. А будь ты не принявший, ты к ней бы подошел? – нет. Тебе бы сказали, что это возможно, ты бы ответил – нет, оценивая весовые категории. И тут тебе открывается вторая истина, что Япония была русской территорией, и мы ушли оттуда, потому что земли у нас было много, а это мы отдали им.

Таким образом, мы можем предъявить им, я написал об этом правительству. Они пока не ответили, потому что заняты Арктикой, но я дождусь.

И скажи-ка мне, Петрович, как в один день нормальный человек, я имею в виду, трезвый, что значит почти ничто, вот овощ, и не соленый, мог в один день, если бы не принимал, открыть две такие истины?!

Нельзя допустить, слышишь, нового повышения цен на водку. Мужиков не останется, борьбы не будет, красоту не увидишь, не разгуляешься. Так и пиши в своей статистике.

Content

Алексан Аракелян
СЕКРЕТ ЧАШИ ГРААЛЯ ОТКРЫТ В РОССИИ