Эрик Бутаков

ВЫРУБА

Вместо пролога

Я бы мог бросить курить ещё вчера. Или раньше. Но не бросил. Утро. Снег. 18 апреля и всё в снегу. Смех — весна. Черные дороги и тропинки — там снег растаял — всё остальное бело, даже на ветках деревьев снег — ветра нет. Завелся старый автобус, заскрипел, снимая тормоза, захлопнул двери и, натужно заревев, тронулся, разбрызгивая по сторонам грязь. Воробьи усиленно спорят, не слетая — вот будут до упора доказывать свою правоту, но с места не слетят, не давая поспать людям за соседним и рядом стеклом. Открываю форточку — хочу запустить свежий воздух, но в комнату, прямо в форточку пролезает треск и гул идущего в гору «КАМАЗа» (за ним юркнул «Москвич»). Что-то стало много машин — отвлекают, гоняя туда сюда. Между ними лает собака. Небольшая, судя по лаю. Спорят воробьи. Во! — затихли машины. Так что там про «курить»? Уже охота. Хотелось написать, поделиться, как это здорово — свежий воздух, глубокое свежее дыхание, как после мятных конфет (или сигареты с ментолом). Но вот давит в груди, просит дыму. Подай им дыму! Мозги начинают затенять глаза какой-то синей (или фиолетовой) вуалью — мир вокруг, как в старом телевизоре — не черно-белый, а фиолетово-белый и немного двоятся мелкие детали. Опять прогудел «КАМАЗ». Куда они сегодня? Воскресенье. Снег. Апрель. И куда-то едут под гору и в гору «КАМАЗы». Глубоко вздохнув, чувствую потребность закурить. Не бритый подбородок, хотя волосы мокрые — только что из ванны. (Почему не побрился?) Воскресенье потому что! Птицы! Снег! «КАМАЗЫ»! Пойду, схожу за сигаретами. Может их и не быть. Нужно посмотреть, не выкурили ли всё вчера? Воробей подлетел к самой форточки и зачем-то свистит. Сыплет мелкий снег вертикально, как по нитке с верху в низ. Прогуливается прохожий, отпустив с поводка ротвейлера. Широкие медленные шаги с пятки на носок. Левой рукой за горлышко держит бутылку и покачивает ею как маятником. Водка или минералка? Наверное, минералка — рано и очень смело покачивает. Хотя, кто знает — на нем женская шуба, видимо он идиот. Внизу кто-то что-то жарит, что ли? В форточку потянула жареным — проветрил, твою мать. Во рту сухо, давит в груди, хочется курить, уже везде спорят воробьи, фиолетовые клавиши, вернулся автобус. Скрип тормозов, треск ручника, зашипел, открывая двери, как будто выпустил пар. Синица тактично пилит, заглохли воробьи. Снег, слякоть, кто-то тащит мусорный бак от подъезда к центру асфальтированной площадки для мусорных баков. Это дворник работает в воскресенье — ещё один идиот. Видимо за баком приедут, и идиотов прибавится. Ну, точно кто-то жарит! Рыбу или макароны — какой-то не понятный дым! Одним махом пол кружки теплого чая с вареньем. Автобус поехал в гору — не заметил, как он завелся — чай пил. Хорошо что уехал. Синичка свистит пять раз по два, потом три по два, потом просто раз. И всё с начала. Воробьи осмелели, поддакиваю слева, не слушая её парных свистков. Несет по ногам, распаренным в ванне, мягким чистым ногам. Надеть тапочки или закрыть форточку? Пойду, посмотрю — есть ли сигареты. А то начну потеть. Ну, как она достала со своим попарным свитом! Пи-пи, пи-пи — пропилила все мозги! Где пацаны-то с рогатками. Легковушка разбрызгала лужу. Наверное, иномарка — мотора не слышно почти — лужа разлетается громче. А это уже «Волга», глушитель у неё где-то прогорел. Всё! — пошел за куревом!

У меня оказывается новая, целая пачка. Уже раскрыл. Уже сигаретка во рту. Сейчас закурю, потом (может) допечатаю — не удобно печатать и закуривать.

Чирк! И первый дымок, первой сигареты, попадает во внутрь и мешает печатать, проникая в глаза. Вторая двойная затяжка, долгое выпускание дыма через мелкое отверстие губ — долги дымный выдох. Под гору поехал «КАМАЗ», закружилась голова (слегка), ноги чувствую сквозняк. Синица уже далеко — прислушайся — услышишь. Чё-то насморк. Ноги стынут? Щелкнул пальцами — не полегчало. Воробей опять подкрался к окну! Опять двойная затяжка и быстрый выдох — почти пол сигареты истлело, пока «искал» синицу. Ещё затянусь! Пальцем неудачно сбил пепел на стол. Дым длинной спиралью между мной и монитором тянется к открытой форточке. Фу. Погнул спираль дыма и раздвоил. Ещё затянусь! Размазал пепел по столешницу, ребро ладони вытер о штаны, поджал ноги, проехал «КАМАЗ» — ногам все равно холодно. Закрыть форточку? А смысл? — Проветривается, я же курю. Последняя мелкая, горячая затяжка и раздавил фильтр в пепельницу. Спираль исчезла. В голове что-то тяжелое в районе висков. Вот тебе и бросай курить — изведешься. Покуришь — не лучше. Ноги все равно мерзнут. Не охота одевать носки. Ещё один автобус. Большой зеленый «Мерседес». Этот рычит по иному. Почти не останавливаясь, проходит по кольцу и в гору (у меня под окном конечная — кольцо). Что-то все разработались в воскресенье с утра. Снег таит — уже гораздо больше черного, а не только дороги. На ветках исчез. И с верху не сыплет. Посветлело — облака стали тоньше, солнце продирается. Встал, кашлянул, больше открыл форточку, высыпал пепельницу за окно, еще раз вытер столешницу, вытер руку о штаны, подогнул пальцы ног — щелк. Воробьи отлетели. Синица чуть ближе, но ещё далеко. По-моему, насморк! Непроизвольно пожал плечами. Печатаю, как перед камерой сижу — контролирую каждое движение и фиксирую их и ощущения. Что это дает? Ничего, просто хотелось бросить курить, а потом просто курить. Закурил, и мир вернулся с неба на землю, стал обычным, без фантазий и фиолетового цвета. Во рту кисло, допил чай, сейчас закрою форточку, сохраню текст и ещё закурю, прочитывая то, что напечатал. Солнце пробилось, ноги замерзли, но пока не закрываю — я же ещё буду курить! Чирк, и длинный выдох в монитор.

Бурлеск

(Часть первая)

Иногда, наверное, стоит заблудиться, чтобы, в конце концов, найти верную дорогу.

Одиночество в малых дозах полезно для здоровья и лучшего восприятия красок.

Мороз придавил! Градусов сорок — сорок пять, точно. Вторая половина января, пять часов утра, темень, дубак, Сибирь. Пар отовсюду: изо рта, из канализационных люков, от незамерзающей реки, из открытых форточек, из подъездов, из подвалов домов, из выхлопных труб автомобилей. Из труб, конечно, не пар, но дымят они на морозе, как пар — очень похоже. В общем, картинка размыта, фонари в тумане, глубоко дышать не возможно, щиплет нос, снег скрипит, тащиться куда-либо не охота, но надо, настроение гадкое, скорее бы добраться до гаража, сбросить рюкзак, присесть в тепле и закурить! Предстояла облавная охота на коз и изюбря.

Команда охотников военного общества, состоящая из бывших, ушедших на пенсию, но подрабатывающих на преподавательских должностях или в хозяйственной части, военных и гражданских летчиков и механиков, собиралась в гараже родного училища гражданской авиации, чтобы отправиться в долгожданные загоны в «собственные» охотугодья близ деревни Добролёт. (Вот сколько информации в одной фразе!).

В прошлые выходные мужики из соседней команды поднимали зверя — значит, зверь есть, нужно ехать, путевка на три дня — на выходные. Вообще в училище четыре команды. У каждой свой капитан, уже сложившийся состав и даже свои традиции. Лицензия одна, как правило, на всю зиму на весь клуб, значит, в месяц каждая команда может выехать один раз (выходные плюс пятница — начальник училища даёт отгул), за сезон получается два выезда, максимум — три. Кому повезет, тот и с добычей. Разумеется, лицензию не гасят, если какая-то из команд умудрится добыть зверя или козу. Но бывает и так, что приходится гасить, если нарвешься на егерский кордон — тогда всё, сезон окончен, остальные команды пролетают. Поэтому каждый выезд, это подарок судьбы, и его стараются не пропускать: подменяются в нарядах, мирятся с женами, занимают деньги на бензин и водку. Денег и так мало платят, а тут можно мясца домой привести. Кто же пропустит удовольствие охоты?: общения с друзьями-сослуживцами, лесной воздух, горький запах соснового костра, горький вкус студеной «горькой», азарт и стук в груди, когда загонщики кричат: «Опа! Опа! А, А, А», колотят палками по стволам, и вдруг раздается: «Зверь-Зверь! Зверь пошёл! Подняли зверя! Опа! Пошел, пошел, Опа! А, А, А!» Всё! Жди — сейчас перед тобой меж сосновых стволов запрыгают темные силуэты пугливых животных, захрустит старый кустарник, и выйдут на твой номер под выстрел сто двадцать косуль и/или (дай Бог!) семнадцать изюбрей! Всё! Жди! Сейчас попрут, ой, попрут, и все на твой номер! Вот щас — ты только дождись! — Аж руки трясутся, Бля!

Ну, кто от такого откажется?

Основная часть команды пришла вовремя. Но всегда есть те, кто ещё тянется (у них, как правило, спрашивают: не забыл ли он ружьё?) И, конечно, есть те, за кем, скорей всего, нужно будет ещё заезжать (про этих вообще пока лучше помолчим). Мужики, обменявшись приветствиями и рукопожатиями, стоят молча у своих рюкзаков и зачехленных ружей, мерзнут, но курят — ждут, когда из парящих ворот задом выползет «66-ой». Машина выползает нехотя из теплого бокса, ворчит и окутывает себя на морозе белым плотным облаком из выхлопной трубы. Теперь ей — старушке придется трое суток провести на морозе, прежде чем она снова вернется в теплое стойло. Борис Семенович — завгар, а в данном случае водитель, выпрыгивает довольно бодро из кабины, открывает дверь будки и говорит: «Загружайтесь». Давно бы так! Мужики зашевелились, передают, запрыгнувшему в кунг, свои мешки и оружие, и сами, кряхтя, лезут во внутрь в своих неудобных толстых синих комбезах и тяжелых летчицких унтах. Форма одежды почти у всех одна, разница в головных уборах: каракулевые шапки-ушанки военного образца, просто ушанки военного образца из цигейки, кроличьи шапки, толсто вязанные спортивные шапочки белого цвета. Маскхалаты из белого парашютного шёлка — пока в рюкзаках у кого есть — легко и удобно, складываются в кулачок и почти не промокают.

Борис Семенович Филипчук — невысокий мужичонка лет сорока с небольшим, большую часть службы оттарабанил на вертолетах. Он утверждал и утверждает, что всё зависит от одной гайки на вертолете, которой и привинчен винт. Лично ему повезло — эта гайка ни разу не открутилась. Боря любит пиво, но пить его боится, потому что потом его мучает желудок, который он лечит спиртом, и мучает жена Татьяна, которую успокоить вообще не возможно, пока не выветрится спирт. Борис Семенович уже на пенсии, но остался работать завгаром, потому что руки у него золотые и растут, откуда положено. Вот, к примеру, вчера он допоздна возился с машиной — готовил. И, надо отдать ему должное, приготовил как надо — Охота, как ни как. В будочке полный порядок: переделал дверь люка над столом в потолке (она теперь откидывается не вперед, а назад), закрепил получше буржуйку, заготовил сухие дрова на растопку, лавку починил, подмел пол, поковырялся в моторе — мотор теперь работает, как часики. И сам Боря не с похмелья — в этом плане Боря молодец! На нем вся ответственность за технику, мужики его за это и уважают. А в этот раз Борис пришел ещё и со своим «зятем», как он его называет, молодым человеком лет тридцати — тридцати двух, довольно плотным, спокойным, с открытым взглядом (сам себе на уме), а, главное, богатым — бензин за его счет в ответ на то, что попал в команду. Парень отличается от всех своей одеждой, оружием и имя у него какое-то необычное — Ермолай. Он загрузился сам и молча, поздоровался со всеми и тихонько сел в уголке, зажав свой карабин между ног.

Последним, проверив всё, в машину садится Макарыч — уважаемый капитан команды, самоуверенный, здоровый, пятидесяти лет от роду полковник в отставке, заместитель начальника училища, имеющий правительственные награды.

— Так, все здесь? — спросил Макарыч, закрывая непослушную дверь кунга.

— Ну, кто пришел — все.

— А кто не пришел?

— Сереги Смолянинова нету, Вальки Микумина, ну и Батя ещё не подошёл. Остальные все здесь, даже лишние.

— Серёги не будет — заболел, вот паренек за него, — Макарыч кивнул в сторону «лишнего», — а за Батей сейчас заедем и Микумина заберём по ходу — они рядом живут.

— Ну, еб твою мать, время-то сколько? Мы пока заедем, пока приедем — стемнеет. Что за люди? Договорились же: собираемся в пять в гараже. — Виктор Пахомов по прозвищу Вичик, вечно недовольный бывший прапор-завсклад не мог не возмутиться.

— Ну, что поделаешь? Я же, Бате не скажу: «Нет, Иваныч, ты давай, старик, сам по морозу скрипи, а то мы тебя забирать не будем!» Так что ли, Виктор?

— Да я не про Батю, я про Вальку. Хитрая жопа — раз за Батей заедут, то и его заберут! Устроился!

— Всё! Отставить! Поехали. Стукните там Семенычу — поехали.

Машина дернулась, одновременно всколыхнув всех, и потихоньку набирая обороты, потянула на выезд.

По городу ехали молча. В будке темно, холодно, маленькие окна замерзли и отражали только расплывчатый свет фонарей, не пропуская его вовнутрь. На темной стене они (окна) казались экранами небольших телевизоров, которые показывают мультики: ледяные узоры на них прыгали, переворачивались и играли какие-то свои роли, непонятные людям. Если ехать молча в темноте, то многое можно узнать, смотря на эти экраны, а что ещё делать?

Ехали долго. Стояли на светофорах. Движения на дорогах почти не было — рано, но светофоры уже не моргали желтым сигналом, как обычно ночью, а перегораживали дорогу красной волной. Семёныч не нарушал, вел уверенно, не быстро и по главным дорогам — считай на другой конец города. В начале седьмого остановились у «Батиного» дома, посигналили. Во многих окнах сразу зажегся свет. Через пару минут появился пожилой мужчина с заплечным мешком и мужчина средних лет с рюкзаком и канистрой. У обоих на плечах висели зачехленные ружья. Наши! Батя сел в кабину, а Микумин, передал канистру и вещи, залез в кунг, огрызнулся на замечания Пахомова, поздоровался со всеми, шумно устроился на лавке и закурил. Горький дым завис и растянулся по всей длине замерзшей будке. Благодаря светящимся «экранам» он превратился в медленное море. Летунам, скорее всего, дым напоминал облака.

— Это, мужики, завязывайте курить, — прозвучал из темноты недовольный голос — всегда есть кто-то некурящий. — Сейчас заправляться будем.

— Заправляться будем на выезде, так что курите, мужики, — ответил Валька. — Грейте носы.

Тут же защелкали зажигалки, дыму повисло больше, и красные огоньки замелькали во всех углах, как сигнальные огни встречных самолетов.

— Когда вы, блядь, от рака легких сдохните, наркоманы конченные?! — раздраженно спросил всё тот же голос.

«Не дождешься», «Не надейся», «Не сдохнем» — прозвучало одновременно в ответ в перемешку со смехом. Стало ясно, что действительно не сдохнут, придется потерпеть.

Накурившись, все опять угомонились, закутались, кто, во что мог, подняли воротники и в полусонном состоянии сопели в темноте.

Заправка. Тормоза. Хлопнула дверь кабины. Скрип шагов. Семеныч открыл дверь снаружи:

— Ермолай, гульдены давай.

Ермолай достал плотную пачку денег из внутреннего кармана, отсчитал, сколько надо крупных купюр и передал Семенычу. Тот проверил, хватит ли — хватит, ещё и останется, пригодятся.

— А вы чё сидите-то? Примерзли? Можно пока отлить — это дело долгое. — Обратился он ко всей укутанной, сонной команде и, не закрывая двери, пошел платить.

Народ мало-мало зашевелился, закряхтел, заурчал, замычал, стал вываливаться из машины, топать ногами, хлопать руками, потягиваться и по одиночке и попарно отходить в сторону от колонок на край заправки к кустам. Окропив снег, попрыгав, заправляясь, все, так или иначе, проснулись. Стали бродить вокруг машины, заглядывая, кто куда, но чаще, открывая кабину, здороваясь с Батей. Шутили. Потом опять все полезли в будку, скользя и оставляя на полу комочки снега. Теперь уже никто спать не хотел — взбодрились, а когда совсем рассвело и в будке стало светлее, выехали за город, и машина запрыгала на неровной загородной дороге, загремели какие-то ведра, канистры, стали валиться вещи и шубы, народ оживился ещё больше, и началось обычное в таких случаях общение. Всё, как всегда:

— Ну, что, мужики, брызнем на дорожку? А, капитан? Для фарту — надо.

— Надо, так надо, — ответил Макарыч и полез в свой видавший виды, побелевший от времени пузатый рюкзак с красным шнуром. Достал литровую бутылку «Столичной».

Остальные тоже засуетились, стали доставать холодные продукты, железные кружки и пластиковые стаканы.

— Яйца вареные кто-нибудь взял?

— Я тебе дам, яйца! Если вареные яйца взяли — всё! Считай, поохотились — удачи не будет — примета такая.

— Да я в курсе. Это я так, на всякий случай спросил.

— Причем здесь яйца? Если вареное мясо берешь — тогда да! А яйца — такой приметы нет.

— Мясо — само собой! Но и яйца — примета плохая. А, ты, что, взял яйца?

— Ленка положила.

— Ну, ебаный в рот — Ленка положила! Всё, хана, дальше можно не ехать!

— Ладно. Мы ещё до места не добрались. Будем считать, что ещё не на охоте. Доставай свои яйца — закусим.

— Я его яйцами закусывать не буду!

— Да не боись, его яйца тебе никто не предлагает.

Хохот. Стук горлышка о кружки, нарезка колбасы, сало, соленые огурцы в мятом пакете, куриные ноги, хлеб ломтями. Чокнулись, подпрыгивая на кочках, проглотили тягучую обжигающую жидкость, крякнули, помахали ладонями у рта, занюхали горбушкой, закусили кто чем, откинулись, вытянули ноги, закурили. Хорошо, потекло по жилам. В бутылке ещё осталось, а уже хорошо.

Ермолай курил «Marlboro lights».

— О, браток, да тут такими не накуришься. На охоту надо покрепче брать. — Обратил свое вездесущее внимание Вичик.

— Я знаю. У меня в рюкзаке «Прима», а это я так — докуриваю. Будешь?

— Не, спасибо. У нас свои — «Беломор»! Курево богов!

Вичик щегольски дунул в гильзу папиросы, та свистнула в ответ, и он закурил, хотя только что бросил к печурке предыдущую.

— Ты Борю-то откуда знаешь? — нарочно громко спросил Вичик, играя на публику. Публике тоже было интересно — все молчали, курили и разглядывали новенького.

А новенький, как уже отмечалось, отличался от остальных. На нем был не новый, но добротный костюм из шинельного сукна, ичиги из сохатого с толстой самодельной подошвой из покрышки автомобиля с глубоким протектором, вручную вязанный толстый свитер с большим воротником, трижды закрывающим горло, и толстая спортивная шапка из натуральной белой шерсти — если её распустить вниз, останутся прорези для глаз. Рюкзак яркий, заграничный из непромокаемой прорезиненной ткани и карабин в чехле, который он не выпускал из рук, чтобы тот не бился. К тому же все видели, что он оплатил заправку и дорогую нарезку достал закусить на общий стол. Интересный тип. Интересно послушать, что скажет.

— Я с его дочкой живу, — спокойно ответил Ермолай, выпуская вверх струйку дорогого дыма.

— С Иркой что ли?

— Да.

— Дак она же ещё школу не закончила!

— Она уже на третьем курсе института.

— Да ты что? А я думал она всё ещё в школе. Я её помню-то вот такой.

И он опустил руку ниже своего колена.

— Выросла, — как-то со вздохом ответил новенький, прищурился на последней затяжке, наклонился, загасил окурок о подошву и швырнул его к печке, и повторил. — Выросла.

— Быстро.

— Угу.

— И давно живете?

— Какая разница?

— Ну, вообще, я так.

— Давно.

— … - Они посмотрели друг другу в глаза.

— Ну, давайте добьем, — сказал капитан, чтобы сбить непутевый базар, поднимая бутылку. — Чего греть-то?

Снова все засуетились. Повторилось. Опять стало хорошо. Бутылку положили на пол возле печки. Дым выедал глаза, приоткрыли оконце — некурящий, наверное, задохнулся.

— А по жизни, ты, чем занимаешься? — не унимался Пахомов, обращаясь к молодому соседу. — Работаешь?

— Работаю.

— Где?

— В налоговой.

— Кем?

— Заместителем начальника отдела. Налоги собираю, чтобы было чем военным зарплату платить и пенсию. — Парировал Ермолай, предупреждая дальнейшие, ехидные и каверзные вопросы по поводу налоговиков. Видимо не впервой ему уже приходилось объясняться.

Мужики понятливо кивнули. Кто-то улыбнулся — отбрил Вичика.

— А чё у тебя за пушка? — все-таки спросил Виктор.

— «Тигр».

— «Тигр»?

— Угу.

— С оптикой?

— Угу.

— А оптика, какая?

— Родная — эСВэДэшная.

— Да ты чё?

— Точно.

— Имя у тебя какое-то странное. Редкое.

— Обычное имя. Ни я же его придумал. Виктория — тоже красивое имя.

— Это да, — согласился Виктор, не поняв подвоха. — А магазин у тебя на сколько патронов?

— Один — на пять, второй — на десять.

Ермолаю делать в принципе тоже было нечего, поэтому он и отвечал, коротая дорогу.

— Во, Макарыч, есть, кого на крайний номер ставить, — обратился Пахомов к капитану. — У него тоже «длинное ружьё», и выстрел не один, а целых десять. Лафа! Я нынче на нормальных номерах стою.

— Там видно будет, — ответил капитан.

— Так что, брат, готовься — фланги твои.

— Было бы в кого стрелять.

Машину подкинуло прилично. Бутылка залетела под лавку, громко ударилась о стену, но не разбилась. Наклоняться за ней было не удобно, и она стала кататься по полу туда-сюда всю дорогу.

— А у тебя что, тоже нарезное? — Теперь уже Ермолай обращался к Вичику.

— Да! — гордо ответил тот и не поленился достать из чехла своё ружьё.

Из двух вертикальных стволов один был двенадцатого калибра, а другой — 7,62.

— Хорошая пушка, — оценил Ермолай.

— А то?!

У остальных членов команды были старые, видавшие виды двустволки: «ТОЗ-34», «ИЖ-27» и даже курковка «БМ-16». Только у капитана была «эМЦэшка». Поэтому Вичика и ставили на крайний номер у поля, чтобы «догонял», если зверь пойдет в сторону. Теперь должно всё измениться — Вичик предвкушал победу. С крайнего номера он никого ни разу не подстрелил.

— Ты обрати внимание, Ерёма, — так уже запанибрата обращался Вичик, — мой ствол подлиннее твоего будет.

— Серьезно, что ли?

— Точно говорю!

Расчехлили Еремин карабин. Замерили — оказалось действительно сантиметров на восемь-десять длиннее.

— Да — длиннее, — согласился Ермолай, но, подумав, сказал: — Ну и что? У тебя патроны автоматные, у меня — винтпатрон. Считай то на то и выходит — заряд-то у меня по мощней будет. Да и, не дай Бог, осечка — я передернул затвор и всё, а тебе переламывай и новый вставляй. Так что, брат Витуха, длинный ствол — это ещё совсем не преимущество.

«Витуха», — повторили мужики и заулыбались.

А Витуха, натянуто, еле заметно качая головой, ответил:

— Вот тебе и стоять на крайнем номере. А уж в центре-то я не промахнусь.

— Ты, смотри загонщика не зацепи своим нарезным! — предупредил его капитан.

— Спакуха, не зацеплю!

Виктор махнул рукой, достал «Беломор», свистнул в гильзу и откинулся, закурив. Разговор окончен.

Пустая бутылка каталась под лавкой. Мужики бубнили кто о чём.

В начале одиннадцатого добрались до Добролёта. Возле так называемого «Дома охотника» машина остановилась. Двери будки открылись и из неё стали выбираться на свет божий охотники. Из кабины, заглушив мотор, выпрыгнул Семеныч. Из калитки навстречу приезжим вышел худой человек неопределенного возраста (от сорока до семидесяти пяти) в коротко обрезанных валенках, в рваном трико с растянутыми коленями, под телогрейкой рябила тельняшка, к полуплешивой голове прилипла старая ушанка из потертой ондатры. Мороз чуть спал, но ещё ни настолько, чтобы в таком виде бродить по улице. Но мужик, видно, был привыкший, да и только что из тепла — ещё не успел почувствовать погоды. В машине, кстати, тоже потеплело — надышали.

— Здорово, Саня! Принимай гостей. — Капитан-Макарыч крепко пожал руку мужику.

Тот хотел было открывать ворота, но капитан сказал:

— Не надо. Мы сейчас лишнее сгрузим и сразу в загон. Зверь есть?

— Говорят, есть, — неопределенно ответил Саня. — Когда? Вот, в среду городские гоняли. Говорят, есть, но не добыли. Зайцев много. Пять зайцев настрелили, одного мне отдали. Ночевали тут.

— Опять чужих пускаешь? — сердито спросил Макарыч.

— Да я это… Коли Лемешева друзья… В прошлом году…

— Ты давай бизнес тут не разводи, чужих не приваживай — сам знаешь чьи угодья! — не дал договорить капитан. — Понавадятся — палкой не отобьешь!

Макарыч был недоволен, мужичок пожалел, что сказал, но что делать?

— Они ночью приехали, замерзли, стучат. Как не пустить? Коля Лемешев…

— Всё! После переговорим! Разгружайся, мужики. А ты баню топи на вечер — кости погреем. Пиво есть?

— Ну, в Сельпо всегда есть.

Макарыч посмотрел на Ермолая. Тот молча полез в карман:

— Сколько?

— Сам считай.

Ермолай прикинул, отсчитал, протянул деньги Сане:

— Купишь?

— Сделаем!

Разгружать особо было нечего: из рюкзаков повытаскивали лишнюю одежду и провиант, затащили в сени ящик гвоздей, бензопилу, и несколько банок краски — всё это оказалось под сидениями в будке. Оружие оставили в машине, туда же снова закинули рюкзаки с необходимым оптимальным набором еды и боеприпасов и посадили в кабину для охраны Димку — то ли сына, то ли внука этого самого Сани. После чего мужики сходили куда надо, и, шумно топоча и обметая снег с унтов, собрались в огромной столовой Дома Охотника. Здесь, за длинным струганным столом, все расселись по обе стороны, закурили, одновременно разобрав эмалированные кружки, заранее приготовленные для чая с дороги. Всего в команде было пятнадцать человек — стандартная команда для этого дела. Саня притащил закопченный чайник крутого кипятка, засыпал в него горсть заварки и предложил: «Пейте». Пока курили, чай заварился. Достали конфеты и пакет с печеньем. Горячий чаёк прошибал. Сняли шапки и расстегнули бушлаты. Несколько минут ничего не происходило — мужики отогревались, хрустели печеньем и грызли передними зубами карамель — всё по военному. Потом капитан, сидящий на торце стола, достал из-за пазухи авторучку, блокнот, вырвал лист, разорвал его на три равные части и что-то там начал писать. Через минуту, положив перед собой три листочка с цифрами: 147, 258, 369, он сказал:

— Разберитесь по пятеркам. Борис Семенович, ты с Ермолаем в одной, мы с Батей в одной — остальные, как хотите.

Мужики, посовещавшись, разделились по пять человек и расселись соответственно. Семеныч, Ермолай, Пахомов, Микумин и тот мужик, которому Ленка яйца положила, оказались в одной пятерке. Звали мужика Андрей Андреевич. Закусив нижнюю губу, капитан оценил каждую пятерку и сказал:

— Так. Нормально. Боря, твой паренёк с карабином будет стоять с краю, так что, извини, ты тянешь с крайними номерами.

И, свернув в трубочки листки с цифрами 147 и 369, он бросил их в шапку, встряхнул и протянул шапку Борису. Борис вытянул 369.

— Как учили! — сказал Боря.

Мужики покивали головами — Боря вытянул счастливый билет. Не понятно почему, но он считался лучше другого.

Оставшиеся разыграли 147 и 258. Капитанская пятерка выудила средние номера.

Окунув лицо в ладони, потерев глаза и щеки, капитан из-под седых густых бровей посмотрел на команду (было видно, что он доволен) и подытожил:

— Девять — на номерах, шестеро — в загоне. Возможны варианты — на месте посмотрим. Ермолай, ты всегда с краю. Твой номер «девять». Девятый номер всегда у поляны или болота, остальные встают от него. Ты когда-нибудь был на облаве?

— Конечно, — ответил Ермолай.

— Хорошо, значит, тебя учить не надо. Знаешь что делать?

— Знаю.

— Отлично. Ну, а внутри пятерки сами разберетесь кто в загон, кто на номера. — Это он обращался уже ко всем. — Водку всю выгрузили?

— Пару бутылок-то надо взять!

— Не более! Остальную — на стол.

На столе появились бутылки. Правда, не очень много. Выяснилось, что в машине есть ещё. Пришлось вообще всю тащить в Дом, а уж потом две обратно возвращать в машину. Всё! Время одиннадцать — погнали.

— Ну, с Богом! — пожелал Саня. — Ни пуха, ни пера!

— К чёрту! — последовал ответ, и вся команда с шумом вышла из Дома, забралась в машину, причем, капитан сидел теперь уже в кабине — ему смотреть на какую моряну ехать, захлопнулись двери, и, заурчав, «66-ой» поколесил в распадок.

Батя — Валерий Иванович Лукин — старый вояка, теперь сидел со всеми в кунге. Разумеется, всё внимание переключилось на него. В свои шестьдесят восемь лет он был довольно в хорошей форме и никогда не пропускал случая съездить зверя погонять. Любил выпить, пошутить, любил, что к нему с уважением относятся. В свое время он служил на Кубе, воевал во Вьетнаме, ещё кое-где. Знаком был с Юрой Гагариным (царствие ему небесное). Дважды совершал жесткую посадку и вылезал из-под обломков, а однажды пришлось катапультироваться. Одним словом, Батя повидал. Те, кто были сегодня с ним — были когда-то его учениками или подчиненными. Жил Валерий Иванович со своей старушкой (как он её величал) Ольгой Павловной вот уже почти пол века, мотаясь по гарнизонам и странам, но всё равно — душа в душу. С удовольствием нянчил и воспитывал поздних внуков, ползая с младшими по ковру в побрякушках, а со старшими решая арифметику и сражаясь в компьютерных войнах. Любил обеих своих дочерей и гордился сыном — тоже военным, уже прошедшим Афган. Иваныч был нормальный старик, имеющий ордена и ранения. Его, действительно, уважали за его опыт, возраст и природную, народную простоту, которую он сохранил, не смотря на все его регалии и звания. У Бати тоже оказалась эМЦэшка.

— Ну, что, Иваныч, покананадим сегодня? — Не успел Иваныч устроиться на лавке, как к нему тут же обратился Витька Пахомов, кивая на его самодельный мягкий чехол с заветной «кормилицей», как называл своё ружьё Батя.

— Как Бог даст, Витёк, как Бог даст.

— Ну, ни скромничай Валерий Иванович — ты же талисман наш. Когда мы с тобой без добычи приезжали? В прошлом годе ты прямо на дороге быка завалил. Помнишь?

— Помню.

— Ещё бы!

Несколько месяцев назад, осенью, во время гона, мужики возвращались, уже по темноте, злые, заведенные и без добычи — пустые. Негодовали: «Весь день промотаться, прореветь и даже не увидеть зверя! Лес переломали — всё повырубили — не лес, а пустыня. Там, где раньше зверь во всю ревел, теперь выруба. С каждым годом всё хуже и хуже. Откликается, но не выходит — боится. А как не бояться — одни лесовозы?! А китайцы эшелонами вывозят лес, машины день и ночь идут по трассе груженые под завязку. Да когда же это кончится?! Зверь уходит, скоро вообще добывать некого будет! Достало — ей Богу!» И вдруг на дорогу выходят три зверя — бык и две матки. Валерий Иванович ехал в кабине. Не раздумывая, как только в свете фар появились звери, он открыл дверь, и, не успел Семёныч остановиться, как Иваныч с подножки начал шмалять из своей эМЦэшки по быку, и на четвертом выстреле лег бык прямо на дороге. Матки прыгнули в чащу. Почти час команда прямо на дороге возилась с быком на зависть редким машинам, которые притормаживали, думая, авария, и останавливались, когда видели в чём дело, чтобы дать совет довольным «добытчикам». Мужики вернулись «с полем». Всю Ночь в Доме Охотника жарили печень и мясо — хороший был олешка, его рога прибили над входом.

— Витя, спасибо, тебе конечно на добром слове, но загадывать я не люблю. К тому же и ты с нами едешь. Тебя, видимо, специально в противовес остальным берут, чтобы у зверя шанс был — так что загадывать я не берусь.

Иваныч хитро подмигнул команде.

— Завязывай, Иваныч! Я честно отрабатываю на номерах — я, что ли, виноват, что на крайний номер никто не выходит?

— Я тебе не про крайний номер говорю — ты нахрена колхозного коня убил?

Охотники вопросительно посмотрели на Батю, а Виктор, морщась, спросил:

— Какого коня?

— Какого коня? — Колхозного! Какого? Ты что ж, мил человек, думал никто не узнает?

— Но-ка, но-ка, что за конь, Иваныч? — стали спрашивать мужики — они, и в правду, были не в курсе.

— Ну-у, ребята, это интересная история! — обращаясь ко всем охотникам, заговорил Валерий Иванович, слегка откинувшись на борт и поплотнее втиснувшись под воротник. — Слышал я, товарищи, что наш Вичик ни так давно, как-то по осени, втихаря, поехал на рёв со своими дружками-алкоголиками.

— Чёй-то они алкоголики?

— Мне кажется, что лица, работающие на складах, любят ни только много поесть, но и с удовольствием выпить, а иначе, куда девается спирт? Или вы там все непьющие?

Виктор, в недоумении, пожав плечами, развел руки. Хотел возразить, но Батя продолжал:

— Насколько я понимаю, до места доехать они не успели, а уже нажрались как свиньи. Верно я говорю? Верно! «Таблетку» нашу засадили в болото по самые помидоры. И зачем Семеныч вообще вам дает транспорт? — На своём надо ездить. В общем, извозились они в грязи, просидели ночь в болоте, весь день болели с похмелья на жаре и только к вечеру опомнились, когда жара спала, и пить уже было нечего. Ну, и что прикажете делать? — Пора возвращаться. Хорошо хоть машину вытащили. Сели наши охотнички и поехали в ближайшую деревню за чем? За водкой. Пока то да сё — стемнело, магазин закрыт. Но они, настырные наши, всё равно где-то нашли, причастились, и, чтобы сократить путь, помчались напрямки к городу не по трассе, а по колхозной дороге между лесом и полем. А так как шары залиты, а патронов не меряно и фара всегда в наличии, стали Вичик с друзьями соседние пригорки ощупывать — вдруг глазки заблестят. На косогорах они нихрена не увидели, а вот в поле у стога глаза разглядели. Витя наш, со своей длинной пукалкой сразу определил, что это зверь — он у нас знаток, понимаешь, — и пальнул. Как ни странно — попал! Когда к стогу подъехали — оказалось лошадь. Вы бы её хоть забрали, что ли.

— Мы её хотели забрать. Пока начали свежевать, от деревни какой-то мотоцикл в нашу сторону попёр. Мы что — ждать должны? Запихать целиком не успели — тяжёлая, да и в «Уазик» не вмещается. Мы ждать не стали — уехали.

— Уехали они! — Иваныч двумя ладонями указал на Пахомова. — Они уехали, а в колхозе теперь пахать не на чем!

Мужики засмеялись.

— А сейчас нет колхозов! — парировал Виктор.

— А это никого не волнует — ты коня убил! — Батя достал из пачки сигарету без фильтра, закурил и продолжил: — Если бы вас, алкоголиков, поймали — сидел бы ты, Итинька, сразу по двум статьям: за порчу народного добра и за браконьерство.

— И за убийство! — вставил кто-то.

— Да, и за убийство тоже, — согласился Иваныч. — Хороший конь — это, как член семьи, особенно в деревне. Вот твоего кабыздоха кто-нибудь бы подстрелил — ты бы такой вой поднял! «Убили! Убили!» И обязательно бы попытался найти «убийцу» и отомстить. А всё потому, что любишь ты своего пса больше жены, хотя толку от него, как от козла молока. Твой Сери-бери-рнар только «Педигри пал» мешками жрет, да кучи огромные валит на детских площадках — детям играть негде, но для тебя роднее твари нет. А лошадь, Витя, лошадь — животное полезное, как и слон. Так что, брат, повезло тебе, что вас не поймали!

Мужики веселились, а Вичик, зло свистнув в папиросу, уткнулся в воротник и замолчал.

Машина дернулась и остановилась. Капитан с наружи открыл дверь.

— Шестеро загонщиков ко мне.

Мужики, быстро посовещавшись, решили, кто идет в загон, и загонщики выпрыгнули из будки.

— Так, мужики, короче, — сказал Макарыч. — Идете по этой просеке метров триста. Потом расходитесь. Растянулись, но каждый видит соседа слева и справа. Гоните вот на этот бугор и за него. Начинайте минут через тридцать — к этому времени мы будем уже там, на номерах. Проверим этот распадок — в заход следы есть. А вы пока маскхалаты наденьте. — Обратился он к тем, кто остался в будке. — На номерах не курить! — И захлопнул дверь.

Через тридцать минут, бросив «66-ой» у начала следующей просеки, проскочив бесшумно полкилометра, все были на номерах.

Номер Ермолая самый дальний. Он прищелкивает оптический прицел и жалеет, что по дороге не пристрелял карабин — не дай Бог, сбился прицел. Обычно оптику пристреливают по придорожным знакам, поэтому они, как правило, на лесных дорогах дырявые. В этот раз ни времени, ни возможности пристрелять не было — сидел со всеми в будке, и не удобно было просить: «Остановитесь, я сейчас оптику пристреляю». Ладно — поживем — увидим, — решил он. — Если близко будет — по планки можно лупить.

Справа от него остался капитан — он всех расставлял по ходу. Через одного от капитана встал Вичик. Семёныч был далеко — на третьем номере — ему и так достается рулить, чтобы меньше ноги топтал, выставили его поближе к машине.

Тишина в лесу. Мужики пытаются успокоить дыхание и слышат, как бьются их сердца. Проверяют стволы — не попал ли снег или соринки, заряжают, удобно утаптывают снег под собой, просматривают зону обстрела, знаками общаясь с соседями, и на всякий случай, чуть-чуть вытаскивают (на треть длины) дополнительные патроны из патронташей. Сейчас начнется — первая охота в этом году. Все напряжены — сейчас начнется.

«Опа!», «Ап-ап!» — сначала еле слышно раздается впереди. Всё — пошли. Загонщики кричат, колотят по стволам — всё громче и громче. Гон приближается. Вот они уже перевалили бугор — стали различимы слова. Матерятся. Кто задохнулся на подъеме, просто с хрипом гудит «У-у-у» или «А-а-а», но звуки издает: сейчас он отдышится и заорет: «Опа!».

Зайца Семеныч увидел давно. Сначала он им просто любовался, пока белый пушистый комочек метался вдоль номеров. Но вот, не понимая, что происходит, не замечая замаскированных охотников, заяц делает в сторону Бориса несколько прыжков, поворачивается к гону, встает на задние лапы, но так ничего не поняв и не увидев, опускается и снова скачет к номеру. Как в кино — так близко — даже видно, как глаза блестят. Семеныч, не упуская из виду зайца, одновременно просматривает, не покажутся ли впереди темные фигуры животных: может, подняли кого? Но пока животных нет. Косого уже можно бить, но вдруг гонят зверя — выстрел напугает, и зверь может свернуть в бок. Кто знает что там: козы, изюбрь или пусто? А если есть? Семеныч нервничает. «Опа!» — перед ним маленькой точкой появляется фигура загонщика. Зверя нет. Заяц на задних лапах стоит спиной к Семенычу. Он тоже увидал загонщика, хотел броситься наутек, но поздно — гремит выстрел! Зайчишка отлетает на полметра, и только после этого Семеныч понимает, что не перезарядил: бил зайца картечью. «Что там от него осталось?» — думает Семеныч, и автоматически, переломив двустволку, меняет патрон. Слева ещё выстрел, и через секунду — ещё. Загонщики подходят: «Пусто».

— Кому как! — Семеныч идет за ушастым. Поднимает, разглядывает: удачно — одной картечиной в спину сбил косого. Вторая попала в шею бедняге. «Ну, что — всё хлеб! Татьяна будет довольна — не пустой приеду». Слева кто-то кричит, что тоже зайца добыл. К машине! Номера снимаются, и все с шумом, обсуждая, как подбили косых и почему пусто, идут к машине. Как дети, точь-в-точь.

Следующий загон снова пустой! Вообще пусто: ни зайцев, никого. А время — почти два. Солнечно. Морозец. Перекур около машины:

— Ну, что, Макарыч, куда едем?

— На выруба.

— На выруба? Поехали в Еловку — зверь, если есть, то он сейчас там!

— Нет, на выруба сначала, а потом, если что, через протоку на Еловку. Зверь сейчас на вырубах. В крайнем случае, коза там всегда есть.

— Мужики, елки-палки, да решайте скорее — время-то?!

Капитан сказал: «На выруба!»

Поехали!

Чтобы пробраться на выруба, нужно пересечь болотистую ложбину, прорезанную зимником. Но, хоть слегка и отпустило к обеду, но из-за таких морозов, стоявших почти неделю, вода из еле заметной речушки, через треснувшую корку льда просочилась наверх и затопила лесовозную колею. «66-ой» машина, конечно, хорошая, надежная, но и она может повиснуть на мостах, если, не зная броду сунуться на затопленную колею. Разлившуюся по дороге желтую воду речки, прихватило сверху ледком, запорошило, а предательские, и тоже желтые стебли прошлогодней травы, торчащие в колее, обманули Семеныча. Ничего не подозревая, он с разбегу и врюхался в топь! Машина ткнулась, забуксовала, заревела, застряла.

— Твою мать! Боря! — выругался Макарыч, стукнувшись головой о лобовое стекло.

— Макарыч! — только и сказал Борис, ударившись грудью о руль.

Выдохнув, Борис врубил заднюю и попробовал отползти назад. Ну, куда там! Погонял в раскачку — бесполезно — сели. Стоп.

Макарыч выбрался из кабины и, перепрыгнув лужу, открыл дверь будки:

— Вылазь, мужики, толкнем!

Не так-то удобно прыгать из будки на уже мокрую, а значить скользкую дорогу: пока буксовали, водой залило выпуклую часть дороги межу колеями — теперь, попробуй, спрыгни! Однако, не теряя времени, помогая друг другу выбраться, команда собралась снаружи на обочине. Посовещались, решили толкнуть. Способов и приемов этого силового упражнения много: можно нахрапом, всей толпой попробовать с ходу вытолкать машину из грязи. Можно в натяг, потихоньку, но упорно давить и выдавить. Можно попытаться в раскачку: тудя-сюда, и машина сама должна выскочить. Можно, в тупую, попытаться поднять автомобиль и переставить немного в бок, но это получается с легковушками, а на «66-ом» этот метод лучше не испытывать. Всё испробовав пока есть свежие силы, засадили машину ещё глубже.

— Надо бы под колеса бы чего подложить, — как всегда в такой ситуации поступает предложение.

Одинокий куст плакучей ивы, случайно стоящий у дороги, был обезображен до неузнаваемости — теперь куст походил на … от него остались обрубки. Не помогло — колея глубокая — бесполезно — ветки вылетают из-под колес, машине не за что уцепиться.

— Поднимать надо, — сказал Семеныч, заглядывая под машину. — На мосту сидим.

— Домкратить будем?

— Попробуем.

Тоже не получилось: домкрат скользил без хорошего упора, и машина вновь валилась колесом в воду, не успев приподняться; брызги от этих завалов обдавали Семеныча по всей форме, и вскоре он промок и замерз.

— Погрейся пока, Боря, а мы сейчас хлыстов нарубим, — сказал капитан.

Боря полез в кабину греться, мужики стали вытаскивать из будки топоры.

До ближайших сосен через болото метров триста-четыреста. «А что делать? — берем топоры, пошли мужики — не месяц май — погреемся».

«Ломая» ноги по замерзшей кочке, мужики направились к соснам. На морозе срубить топором сосну не так-то просто. Она аж звенит на весь лес, а топор отскакивает от неё, как от резиновой. Но всё равно рано или поздно сосна валится. Захочешь — нарубишь хлыстов столько, сколько надо — не замерзать же среди болта? Чередуясь, одни валили деревья, другие — обрубали ветви. Вот уже готов первый ствол.

— Так, парни, вы помоложе будете, волоките это бревно к машине и возвращайтесь, — обратился капитан к Ермолаю и Олегу Кайгородцеву — молодому, но очень, очень перспективному начальнику финансовой части училища.

«Парни» молча взвалили ствол на плечи и потащили его через кочкарь. Если один из них спотыкался и опускался на колено, хватаясь свободной рукой за кочку, второй старался удержать бревно и тоже слегка приседал, чтобы не зашибся первый. Так, выручая друг друга, они дотянули до машины, и на «Раз!» сбросили с плеч бревно, и познакомились.

— Олег, — стянув теплую рукавицу со спотевшей руки, представился Кайгородцев.

— Ермолай, — в ответ протянул свою руку Ерёма.

— Будем знакомы.

— Будем.

— Чё куришь?

— Мальборо. Будешь?

— С удовольствием.

Закурив, они пошли обратно.

— Я слышал, ты в налоговой работаешь? — спросил Олег.

— Работаю.

— Ну и как?

— Нормально.

Разговаривать было не просто, переступая через желтые высокие кочки — сбивалось дыхание, но Олегу нужно было завязать разговор, и он продолжал.

— Я так понял, у тебя там должность хорошая.

— Ну, в общем, да. Хотя как посмотреть.

— Слушай, есть одна тема — очень интересная! Может, после переговорим? — предложил Олег.

— Давай переговорим.

— Можно хорошо заработать! — Олег остановился и повернулся к Ермолаю (Олег шёл немного впереди).

Ермолай тоже остановился, посмотрел прямо в глаза Олегу, оттянул вниз уже мокрый от дыхания и белый от инея ворот свитера, вытер рукой сырой подбородок и серьезно сказал:

— Я понял.

Через секунду они зашагали дальше, уже молча.

Мужики нарубили сколько надо стволов и стаскали их к машине. Обмозговав что и как делать, приступили к работе. Подложили поперек дороги самый толстый ствол, подогнали под мост несколько длинных жердей, навалились гуртом, приподняли машину,… но колеса остались в воде.

— Хрена ли вы под мост суете, дятлы! — возмутился Вичик. — Вы под рессоры суйте — тогда колеса поднимутся.

— Под мост тоже надо.

— Ну, одну под мост, а остальные под рессоры — чтобы можно было под колеса подложить. А так они у вас остались в воде. Толку-то?

— Витя прав, — согласился Батя. — Давай, мужики, колеса поднимать.

Перекинули бревна, как надо, зацепили, как надо, приподняли вначале одну сторону, подложили под колеса стволы, потом тоже сделали с другой стороны. Машина встала на твердую опору.

— Во! Другое дело!

— Давай, Семеныч, потихоньку. Не спеши.

— Вырви её с первого раза, Боря! А то уже всё заебло!

— Борис, тихонько, руль выправи, заднюю и сразу влево — на бровку.

— Чё вы Борю учите — сам разберётся!

Боря сделал всё как надо. Выскочил Боря, вырвал машину. Фу ты, ну ты — повезло! А то сидели бы здесь до морковкиных загодей!

— Перекур, мужики, только в темпе. Назад через Еловку пойдем. — Распорядился капитан.

— Перекусить бы надо, и брызнуть на дорожку, — предложил Валька Микумин. — Не брызнули — вот и засели! Давай, Макарыч, для сугреву.

— Хорошо. — Ответил тот.

Время пошло — Микумин нарезал в кунге сало и хлеб:

— Макрыч, мы пока стоим, я пару раз шмальну из карабина? — спросил Ермолай у капитана.

— Зачем?

— Да оптику пристрелять надо — с прошлого года не пристреливал. Не распугаю дичь?

— Нет, отсюда не распугаешь — пристреливай.

Мужики подошли поближе — всем же интересно посмотреть, как работает «Тигр».

Ерёма вытащил из пачки последнюю сигарету, закурил и пошел назад по ходу движения машины. Отошел метров на шестьдесят, прикинул расстояние на глаз, отошел ещё немного и нацепил пустую пачку «Мальборо» на толстый сухой стебель прошлогодней травины.

— Видно? — крикнул он в сторону охотников.

— Видно! — ответило несколько голосов.

«Хорошо» — решил Ермолай и зашагал обратно. Завалившись на обочине так, чтобы одно из, ненужных теперь уже, бревен служило опорой для карабина, он снял резиновый защитный колпачок с оптического прицела и проверил расстояние на рисках. «Тигр», хоть и говорят, что это эСВэДэшка, однако есть карабин охотничий. Его ствол сантиметров на пятнадцать короче настоящей снайперской винтовки. Однако прицел родной — эСВэДэшный. Когда он купил карабин и оптику к нему и пристреливал свою пушку в тире ДОСААФ, инструктор горизонталь ему вывел по нулям, а вертикаль по рискам поднял на триста метров — ствол короче. С тех пор нулевой отметкой считалось «300» — этого Ермолай и придерживался, отмеряя расстояние до мишени. На шестьдесят метров выстрел должен быть прямой. Значить нужно, не поднимая рисками прицел, попасть в пачку. Инструктор сказал, что на шестьдесят метров разброс должен быть не более двенадцати сантиметров между тремя пулями в любом направлении. Ермолай хотел попасть в пачку все три раза, тогда бы он был уверен, что оптика не сбилась.

Команда собралась позади. Батя стоял с биноклем. От такого внимания, Ерёму донимала одна только мысль: «Как бы не облажаться!» Он успокоил дыхание, аккуратно подвел перекрестие прицела в низ пачки и плавно нажал на спусковой крючок. «Да-Дах!» — рассыпался шум выстрела по болоту, отдачей дернуло плечо, стреляная гильза отлетела в лужу и зашипела. Пачка подпрыгнула и сорвалась с травины, упала.

— Я поставлю! — сказал Олег и побежал, чтобы разогреться, в сторону мишени. Ерёма поднял ствол вверх и отвел его влево.

— Как в копеечку! — крикнул Олег, поднимая пробитую пачку над головой. — В самый центр.

Прицепив пачку обратно к стеблю, он громко спросил:

— Видно?

— Нормально! Давай назад.

Запыхавшись, Олег вернулся и уточнил:

— Почти точно в центр.

«Ладненько, — подумал Ермолай. — Значит, уже не облажался». Это его успокоило, и следующие два выстрела он уверенно отправил в цель.

— Хорошая машина! — оценил Батя, отнимая от глаз бинокль. — Молодец.

— Э! Орлы! — крикнул из будки Микумин. — Вы жрать собираетесь?

— Идем-идем, — ответил капитан. — Пошли, мужики, — ехать пора, времени много.

Простая русская еда: шпроты, сало, хлеб да водка, дополнялась ломаной холодной курицей, солеными огурцами в полиэтиленовом пакете и банкой кабачковой икры, тоже замерзшей. Но что может быть вкуснее этого в поле, особенно если есть ещё и термос со сладким горячим чаем. Перекус — минутное, но очень важное дело! За это время нужно успеть выпить две бутылки. Легко!

— Боре побольше налейте, чтобы он в следующий раз, если вляпается, так чтобы навсегда, до весны примерз! — пошутил Вичик, и сам засмеялся над своей глупой шуткой.

— А Вичику вообще не наливайте — он от природы пьяный! — ответил за Бориса Батя. — Сколько его знаю — он всё веселится, когда другим не до смеха — рахит жизнерадостный! Молчал бы лучше, а то ведь точно сглазишь!

— Я о Борисе Семеновиче забочусь! — наклонив набок голову и всасывая огуречный рассол с откусанного огурца, пояснил Виктор. — Кто из вас о водителе позаботится, если не я? Посмотрите, как Борис Семенович промок, а ему ещё рулить.

— Ну и отдай ему свою долю!

— Не, — брызнуть на дорожку — это святое. А для Бориса Семеновича я вечером специально стопочку налью — под баньку.

— Да уж! Отмазываться ты научился, старый прапор. Красиво поёшь. Опыт, приобретенный на вещевых складах — великое дело! У тебя недостачи были?

— Никогда!

Так с прибаутками две бутылки, и стол опустели. Боря с капитаном ушли в кабину, машина закряхтела, дернулась и поползла на выруба.

Ермолай достал из кармана узкое кольцо лейкопластыря, оторвал короткую полоску и обмотал ей спусковой крючок.

— Это ещё зачем? — поинтересовался Олег.

— Палец примерзает на морозе. Сейчас стрелял, чувствовал, как железо «кусается».

— А приклад и цевье у тебя обмотано — они же не железные? Для маскировки?

— Уху. И сохраняется так лучше — всё равно же в машине нет-нет да о что-нибудь стукнешь. Логично?

— Грамотно.

Олегу позарез нужно было поговорить с Ерёмой на одну тему, он знал, что нужно подружиться, а значить, нужно поддерживать беседу. Ермолай это тоже понимал: «А, пусть».

Болото кончилось, машина пошла вверх по просеке.

— Так, парни, кто в загон — скидывайте маскхалаты — подъезжаем.

Загонщики стянули белые куртки, подтянули ремни на унтах, чтобы снег не забивался, завязали ушанки «по лыжному», глотнули из одной кружки по кругу горячего чая — погрели горло, и были готовы. Стоп машина. Щелкнув отошедшей обшивкой, дверь кунга открылась.

— Загонщики, ко мне.

Макарыч показал направление, объяснил, кто куда, захлопнул дверь будки, прыгнул обратно в кабину.

Хрустя снегом, темные фигуры пошли по узкой тропке в бок, а остальных закачало в машине по направлению к номерам.

На этот раз Ермолай встал на номер первым. Справа от него начиналась чаща, а слева вниз уходил косогор с редкими березами. Пол километра можно было простреливать не загадывая. Передернув затвор, Ерёма загнал патрон в патронник. Потом привычным движением отстегнул магазин, добавил в него ещё один патрон и вставил магазин на место. Щелкнув вертикальную риску на «400», — на всякий случай, — он достал из кармана тонкие матерчатые, китайские белые перчатки и надел их. Для тренировки повскидывал карабин к плечу, размялся, осмотрел в прицел сектор обстрела, остался доволен: нормально, выбегут — не промахнусь! И уже после сунул руки в теплые рукавицы: как только послышится гон, он сбросит рукавицы под ноги и останется в перчатках — так удобней и железо «не кусается». Притоптав снег, он взглянул, кто стоит справа.

На соседнем номере стоял Олег Кайгородцев. Он ждал, когда обернется Ермолай, и как только тот посмотрел в его сторону, махнул ему рукой. В ответ Ермолай поднял руку и кивнул головой — заметил.

Номер Олега был не самым удачным. Бурелом сухого кустарника и мелких сосенок начинался в двадцати метрах перед ним и был настолько густым, что рассмотреть, что там за буреломом не представлялось возможным. Это не совсем хорошо: во-первых, сектор обстрела с гулькин нос, а во-вторых, загонщиков не видно — пальнешь — ненароком зацепишь. Увидев номера, эти балбесы, как правило, замолкают, но в чащу они, скорее всего, не полезут — выйдут на соседний номер. Так что, видимо, обойдется, даже если они замолчат. Капитан решил, что номер будет здесь — ему видней, не поспоришь. Олег был уверен, что капитан его недолюбливает. Но почему? На службе в училище все шло нормально — по финансовой части замечаний не было. Да и какие могут быть замечания по работе, если бюджет расписан с начала года? Просто нужно вовремя выдать денежное довольствие, проплатить в срок отчисления и плату за коммуналку, что-то получить, что-то списать, что-то учесть и поставить на баланс — плевое дело — это же не коммерческая структура. Нарушений не было, а мелкие неточности — ну, у кого их нет? — на то и работа. Бухгалтера работу свою знали — старые тетки не первый год в финчасти. Про маленький бизнес на стороне никто знать не мог — зарегистрировано всё на других. То, что он коллекционирует купюры с номерами, состоящими из одной цифры — так это хобби у него ещё с советских времен, и эти купюры — его зарплата — никого не касается, как он распоряжается собственными деньгами. Однако Макарыч все равно его не любил.

Вообще-то, по правде говоря, у Олега был один недостаток, если это вообще можно недостатком назвать, к тому же он проявлялся исключительно во время отпуска:

Олег Юрьевич Кайгородцев любил быть с похмелья. Нет-нет, я не оговорился — он любил быть с похмелья, а не пить! Пить он не особо любил, точнее, даже, наверное, и не любил вовсе, хотя черт его знает! Но быть с похмелья он любил точно. Ему нравилось это ощущение не с самого начала, когда во рту вонь и сухо, когда болит голова и чешутся новые прыщики на шее, а гораздо позже, когда он оставался дома один и не шёл на работу. Она уходила, презренно или с сожалением (в зависимости от вчерашнего) посмотрев на него. Щелкал замок, он вставал, брел в ванную, чистил зубы, набирал в ванну воду с пеной и морской солью и прежде чем лечь в неё, надолго замыкался в туалете с журналом. Потом в полудрёме он отмокал в воде, после чего брился, влажно и как попало протирал наскоро шваброй пол, настежь открывал балкон, задернув дверь прозрачной шторой, чтобы не влетали мухи и птицы (плохая примета), ставил видеокассету с документальным фильмом о животных типа, «Живая природа» или «Дикая природа» и заваливался в чистую, уже остывшую постель. Немного повалявшись и, может быть даже, чуть-чуть вздремнув, он вставал, шёл на кухню, варил себе супчик из пакета, добавляя в него разбитое яйцо, мелко нарезанный лук, чуточку колбасы, помидорку, зелени, съедал всю кастрюльку и снова заваливался. Опять немного спал, просыпался, «лентяйкой» перематывал на то место, на котором заснул и продолжал дышать свежим воздухом и наслаждаться бездельем. В такие минут, в такие часы он точно хотел бросить курить и знал, что пить больше не будет, по крайней мере, месяц или два. «Как хорошо два месяца не пить…» — есть такие слова у группы Сплин, и почему-то именно они врезались ему в память, и он отлично представлял, как восстановится за это время его печень — орган, способный самовосстанавливаться и очищаться. По-правде говоря, его печень была не из лучших — он в двадцать лет перенес гепатит в приличной форме и теперь знал, что такое «больная печенюшка». Но он любил это ощущение свежести открытого балкона, этой мягкой кровати, этого безделья, когда другие на работе, а он валяется, и на всё забил — в такие минуты он был смел и готов ещё «тряхнуть стариной», хотя ему было-то всего-то тридцать с небольшим, и он был достаточно крепким малым среднего роста. Благодаря кассете он узнавал много нового из жизни животных, размышлял над этим, вновь засыпал, просыпался, варил ещё супу, ел и чувствовал, как восстанавливаются силы. Потом он очень хотел секса и надеялся, что она придет на обед. Она, как, правило, приходила, а к тому времени у него уже не пахло изо рта, и он с удовольствием исполнял свои желания. Потом засыпал, просыпался уже ближе к пяти, ополаскивался в душе. Организм был совсем готов и голова свежая, да так, что мир казался цветным и высоким. Тут ему всегда хотелось курить — первый признак, что всё — похмелье прошло. Он немного ломался, чтобы не начать, но потом с удовольствием закуривал. Мир падал сверху каким-то синим пластом, кружилась голова, во рту снова появлялась вонь, становилось неловко, что не сдержался и снова придется отмазываться перед самим собой и назначать новую дату, когда он точно бросит курить. Он открывал холодильник, доставал холодную бутылку пива, которых три принесла она в обед. Открывал её, наливал пиво в высокий, широкий стакан, выпивал сразу пол стакана, доливал остатки из бутылки, выпивал ещё половину, закуривал, садился на табуретку, упершись левой рукой о столешницу, а спиной о стену, курил, допивал пиво до конца, доставал ещё одну, хмелел, курил, пил, и когда она приходила с работы, он был уже в нормальном состоянии, за которое сам себя не любил, и поэтому не любил пить. В сумерки он спускался к ларьку, брал ещё четыре. К ночи выпивал и их, что-то попутно съедая из того, что она приготовила, смотрел телевизор, курил на балконе, замочив на завтра рубашку, просил её постирать, а сам уходил спать.

Вот, пожалуй, и всё, что я хотел о нем рассказать.

«Опа! Опа! Бродяга! К Байкалу! Подходит! Опа!..» — загонщики после водочки были в хорошем настроении и гнали навеселе. — «Рыбацкую! Лод… Коза, братва! Пошла, пошла! Козу поднял! Ловитие! Опа! Коза пошла! Опа! Свежий след! Оп, оп, Опа! Мужики! Коза пошла!»

Сердце Олега заколотилось! Горячее дыхание стало глубоким и прерывистым, но ритмичным, и казалось громким. Адреналином наполнилась кровь. В таком состоянии, он всегда слышал голос Высоцкого: «И сердце бьется раненною птицей, когда начну…»

Голоса загонщиков были уже совсем близко, но ни с одного номера не прозвучало выстрела. «Они же подняли козу? Уже слышно, как загонщики обращаются к стрелкам по именам, значит совсем близко, если различают стрелков, а где коза?»

Напротив, в буреломе затрещали ветки. Олег собрался, приподнял ружье, в ожидании, стиснул зубы и замер. Одна предательская мысль сверлила в голове: он вчера сам заряжал патроны. Обычно он покупал патроны с картечью в папковых гильзах, а вчера заряжал сам железные гильзы да ещё самодельной картечью. В папковых и пластиковых гильзах капсюль «жевело», а в железных — «центробой». «Центробой» часто дает осечки, особенно если его чуть-чуть скосить во время зарядки. Да и пачка с капсюлями была куплена чёрти когда. Картечь самодельная, с хвостиками от калыпов — не дай Бог, выйдут, а он не попадет, или осечка. Покупные патроны тоже были, а он почему-то в стволы вставил свои. Но перезаряжать поздно!

Грациозно (именно так!) и аккуратно перешагивая через сухие коряжины и почти упавшие деревца, но, всё равно, спотыкаясь, из чащи вышла крупная коза, и замерла. Рядом появился молодой козел с маленькими рожками. Не видно, но, кажется, в буреломе ещё было движение и хруст, и вдруг все замерли. Тихо, аккуратно, не дыша, Олег поднимает ружье, упирает приклад в плечо, медленно подводит прицельную планку под лопатку козе, которая стоит, как на картинке — точно боком к нему, — и нажимает курок. Хлесь! Отдача дергает плечо назад. Коза прыгает вперед на номер, козел исчезает! Пересекая номера между Олегом и Ермолаем, коза какое-то время в безопасности — стрелять вдоль номеров никто не будет. Но стоит ей проскочить номера, Олег догоняет её вторым выстрелом по крупу. Коза валится на бок, колотит по снегу ногами, поднимая снежный буран, и замирает. «Есть!» — радостно кричит Олег: «Завалил!», — и слышит, как Ермолай колотит со своего номера, подавшись вперед, как боксер во время атаки.

Ерёма видел, как козы вышли на номер Олега. Видел, как картечь саданула по матке. Зачем и куда стрелял Олег второй раз, он уже не понял, потому что три одуревших козы поскакали вниз по распадку, и он хлестал по ним, почти не целясь, расстрелял весь магазин и всех снес через прицельную планку. Одна ещё шевелилась внизу, когда прокричали отбой, и можно было сниматься с номера. Но он успел перезарядиться и через оптику выстрелил ей в голову, а уж после побежал смотреть добычу.

— Отличная стрельба, молодежь! — похвалил капитан, когда всех коз, привязав веревками за шеи, приволокли на просеку к машине.

— Она стоит, как в кино, лапочка, прямо передо мной, боком, как в тире! Огромная, и не шевелится! — задыхаясь, рассказывал Олег. — Я ей точно в сердце целюсь, и… как уёб! А она ломится на номер. Ну, куда стрелять?! Слева Ермолай — зацеплю! А потом ей вдогонку, прямо в жопу! И что характерно, я же её с первого выстрела, считай, завалил, так нет — она еще тридцать метров умудрилась проскакать: первый выстрел смертельный, второй её просто с ног сшиб. Прикидайте, мужики, если б это медведь был? Куда ты тут убежишь, даже если в сердце попал. Вот живучие сволочи! Тридцать метров с разорванным сердцем!

Действительно, первый выстрел пробил шкуру в районе сердца — из раны уже ни так обильно, но ещё сочилась кровь. Было над чем задуматься, если, как сказал Олег, придется стрелять в медведя.

Ерёма изрешетил своих коз во всех направлениях. Одной, даже, ногу умудрился перебить. Он тоже стоял довольный, но рассказывать тут особо было не о чем — с его-то пушкой и чтобы промахнуться — нет! — это не годится! Нормально — он не промахнулся, правда, не ожидал, что завалит всех. Однако завалил, и это его радовало.

— Молодцы! — еще раз похвалил капитан.

А Батя, похлопал по плечу Олега, а Ерёме пожал руку:

— Оправдал надежды партии и правительства — с тебя причитается!

— Само собой, Валерий Иванович — с меня литр.

— О, это по-нашему! — Батя хлопнул по-отцовски Ермолая по спине и слегка придавил к себе одной рукой.

Солнце село, температура резко упала, быстро темнело.

— С Еловкой сегодня пролет — не успеем. Завтра с утра проверим. А на сегодня и этого хватит, загружайся, мужики, поедем домой, в баньке попаримся, — распорядился Макарыч.

Ну, что ж: домой так домой — сегодня всех ждет знатная жарёха, и баня, и пиво, и водочка, и долгий зимний вечер в компании охотников-друзей, и важные разговоры о жизни.

— Парнишка твой сегодня молодец, не сплоховал, — сказал капитан Семенычу. — Как он вообще по жизни-то? Нормальный человек?

Машина шла домой по своему старому следу опять вдоль болота, и Макарыч с Борисом курили в кабине.

— Нормальный, — уверенно подтвердил Семеныч. — Наш человек.

— С Иркой-то у них как — серьезно?

— У него серьезно, — ответил Борис, затушил окурок в пепельнице и продолжил: — Он с женой развелся, квартиру ей оставил, пока у нас живет. Зарабатывает прилично. Что-то там мышкует насчет жилплощади, скорее всего — выкроит. Пацан упертый. Ирку балует. Поначалу, когда она с ним схлестнулась — я против был: она ещё соплячка зеленая, только школу окончила, на первом курсе, едва восемнадцать стукнуло, а он — женат. Татьяне разгон устроил: мать, тоже мне — не уберегла девку. Пару раз с ним поцапались. А толку-то? Он подъедет, посигналит — она к нему. Увезет её, привезет по ночи, та — довольная, счастливая, а мы для неё враги — с любимым не даем встречаться. Мысли-то, сам знаешь, какие: залетит девка, он к жене, а нам расхлебывай. Год воевали. Думал, дочь потеряем. Пристрелить его хотел. Ему-то хули — девчонка молоденькая, поиграть, потрахать, дружкам своим показать — он её везде с собой возил — налоговик же, по всем понятиям — сволочь. Ну, думаю, напьюсь как-нибудь — завалю! Хуй с ним — пусть посадят, зато дочке жизнь не дам сломать! Целый год!.. Как я себя в руках сдержал?! А у него денег, бля, — немеряно, связи. Ирке всего напокупал: приодел, та — как на картинке. Напокупал ей аппаратуры, игрушек. Один раз медведя привез — больше Ирки — та с ним спит, Ермолаем его назвала — издевается. За учебу платит. Телефон нам поставил, чтоб её вызывать. Танька начала сдаваться. «А чё, — говорит, — Боря, мы всё равно дочку так не обеспечим, а раз уж так получилось, так пусть пока!» Я ей говорю: «Хули, пусть пока? Залетит, и что потом? Купил он вас?» «Потом видно будет. Посмотри, какая она счастливая!» — дура баба! В общем, год вся эта свистопляска. А потом, вдруг, вечером, в субботу, как щас помню, поздно уже — звонок. Я:

— Кто?

— Ермолай?

— Хули надо?

— Разговор есть!

Открываю, думаю: что там за разговор? Сейчас если скажет, что Ирка забеременела — убью, блядь! А он проходит на кухню, выставляет пузырь и говорит:

— Садись, батя, разговор есть.

— Какой я тебе батя?! — У нас с ним разница, как у него с Иркой. Ну, какой я ему батя? А он — батя!

— Борис Семенович, — говорит. — Садись, серьезно поговорим, хватит мозги ебать!

Ты, представляешь? В моем доме он мне такое говорит. Я закипел. А он:

— Я развелся вчера, давай по-мирному всё обсудим.

— В смысле развелся? — не понял я.

— Развелся, — говорит он. — Мы с Иркой решили вместе жить.

Я, блядь, понять не могу, чего они там без меня решили, но то, что он развелся — это как-то меня успокоило. Понимаешь? Татьяна вышла. Присела к нам. Ирка пришла. Села позади него и прильнула к нему. Меня ещё вообще коробит, а тут она, как проститутка, ластится. Я говорю:

— Бабы, идите в комнату. Мы поговорим, потом придете.

А они:

— Мы послушаем.

И Танька давай из холодильника жратву доставать — видимо, ей Ирка уже всё рассказала. Накрыли стол. Налили. Он говорит:

— Значит так, товарищи родители, я теперь человек свободный, Иринка тоже совершеннолетняя, хотите вы того или нет, но уже знаете, что наши отношения продолжаются, и будут продолжаться, так давайте выпьем и померимся. Я вашу дочь люблю. Она меня тоже — хватит ругаться.

Выпили. Потом ещё. И вдруг я понял, нет — скорее заметил, что дочка-то моя выросла. Она пока с ним была — как-то взрослее стала. Уже и не школьница. Баба и баба. Жопа, смотрю, округлилась, титьки там, все дела. Ёбтать, думаю, Семеныч — ты уже всё — постарел. Время ушло! И так мне стало грустно и одновременно спокойно и легко — всё! Девка-то выросла! С мужиком живет. Замуж пора. И решил я, Макарыч, — хуй с ним — пусть живут! Вот. С тех пор полтора года живут — ни разу не слышал, чтобы ссорились. Он к ней, как к дочке относится, оберегает её, помогает учиться, в театры водит, в Ленинград возил. Нормальный человек оказался — так бывает. Да и старики наши: и Танькина мать, и мои старики — не против. Он с ними встречался, как-то тоже сумел их на свою сторону перетянуть. А поначалу они ох как нас костерили за внучку. Теперь, когда все успокоились, я и сам думаю, что всё нормально должно быть. Может, правда, поженятся.

— Ну, а что они до сих пор не поженились-то?

— Он говорит, пусть институт закончит.

— Не понял?

— Я, Макарыч, тоже понять не могу. Но сдается мне, не всё так гладко у них сейчас. Раньше, когда все против были, Ирка к нему шла, от нас готова была отказаться — только бы с ним. А теперь, когда всё разрешено, когда они каждую ночь спят в соседней комнате, когда ни мать, ни отец её не тормозят, Ира вести себя стала как-то неправильно.

— В смысле?

— Ты понимаешь, стали ей последнее время раздаваться звонки. Вначале подружки звонили, и она куда-то к ним уезжала, типа, готовить уроки. Представляешь, он дома, а она где-то уроки готовит. Приезжает поздно, но он ей верит, и если она говорит, что её довезут друзья подруг, то он и не едет за ней — ждет. Потом, и Татьяна говорит, и сам я пару раз натыкался на мужские голоса. А та трубку возьмет и к себе в комнату. Ерема на работе, а эта с кем-то любезничает. И, знаешь, разговаривает-то совсем ни как с друзьями подружек. Татьяна с ней разговаривала. Говорит, что та ни в какую — подружки и всё тут — ничего особенного. Но боюсь, ни так всё просто. Ермолай, пока видимо не догадывается, хотя, кто его знает — ведь тянет со свадьбой, значит, что-то его настораживает. Он парень не глупый. А та, сучка, не понимает, что творит. А я что сделаю? — она же мне дочь. Вот и смотрю, что из этого получится. И, ты знаешь, Ерёма мне как-то ближе стал.

— А может, действительно, Борис, ничего особенного?

— Макарыч, уже несколько раз было, что я к старикам в деревню на выходные уеду, а потом мне туда Татьяна звонит и говорит: «Если Ермолай спросит, скажи, что Ирка с тобой ездила». Это о чем говорит? Значит, Ирка где-то проводит выходные без него. Где? С кем? С подружками? Тогда зачем мне врать, что со мной? Вот такая петрушка получается.

— Да уж!

— Вот то-то и оно. Ерёма, после таких дел, как родной стал. А Ирка… Вот, кто даст гарантию, что она сейчас дома, пока мы с её мужиком по тайге катаемся? Я не уверен. И хрен его знает что делать?! — с досадой сказал Семеныч и уставился на дорогу, по которой прыгали лучи фар.

Через несколько минут показались огни Добролета.

Пользуясь случаем, пока мужики разбираются в доме, пока снимают и вешают на просушку свою одежду и обувь, пока Микумин с капитаном обдирают коз, пока хозяйка жарит свежую печень и мясо, пока Ерёма и Олег чистят оружие, а Семеныч с Саней ездят в сельпо за обещанным Ермолаем литром и ещё кой-какой закуской, есть время рассказать, что из себя представляет Дом Охотника, чтобы в дальнейшем точнее представлять вечернюю картину или вдруг кто-нибудь решит построить нечто подобное.

Дом Охотника — это солидных размеров усадьба, обнесенная высоким забором из не обрезной доски и большими воротами, чтобы свободно проехала грузовая машина. В центре усадьбы стоит огромный дом, который при желании можно обойти по кругу — он ни к чему не примыкает. Правда, к дому пристроена широкая веранда и перед ней большая площадка для стоянки машин. По периметру забора — надворные постройки: сарай, набитый необходимым инструментом и стройматериалом вперемешку с автозапчастями и деталями, баня, рассчитанная на приличную компанию, а в предбаннике, вообще, можно устраивать праздники. В глубине двора, ближе к огороду, так называемое зимовье в котором хозяйка жарит мясо. Рядом с зимовьем в заборе калитка в соседнюю усадьбу — там дом Сани и его жены, которую все называют хозяйкой. Так что Саня живет практически на работе и это всех устраивает. Перед входом в огород (а есть еще и огород, который всегда на лето засажен картошкой и немного капустой, свеклой, морковкой и прочим, что необходимо садить в огороде), а точнее почти в огороде — сортир на целый взвод. Там и сям торчат какие-то, по-видимому, плодовые деревья: дичка или груша. Но пока они ещё голые, но стволы до половины выбелены. Сруб Дома, — это большая веранда (как уже мы узнали), огромные сени для нужных вещей: старой одежды, бочек, цинковой ванны, велосипеда, прочего хлама с запахом сырости, но где-то под ними большое подполье с разносолом и той самой картошкой. Жилое помещение разделено огромной русской печью на две половины: слева за печкой спальные места (нары во всю длину и ширину помещения), а справа от печи, прямо перед входной дверью, длинный стол на тридцать мест. Лавка вдоль окон широка и прибита к стене и полу — если что, на ней можно спать. Противоположную лавку можно передвигать вдвоем, и она тоже широкая, тоже на ней можно спать. Вдоль печи натянуты веревки — на них мужики повесили сушить одежду. Налево, по стене от входа до печи — вешалки, вешалки, гвозди, гвозди вбитые в стену — так надо. На печи можно много готовить, в печь можно кидать всё: окурки, мусор, очистки — она пожирает всё. Если её растопить, как следует — жара стоит невыносимая, приходится открывать входную дверь, чтобы из сеней холодный воздух с клубами пара охлаждал красных посетителей и тянул по ногам.

Вот так, пожалуй, о Доме достаточно. Ах, да — по дому незаметно ходит кот. Тихая, хитрая, жирная сволочь, но дело своё знает — мышей нет. Теперь всё.

— Ну, что, Ермолай, сегодня мы с тобой молодцы. — Олег продирал металлическим ершом освинцованные выстрелом стволы.

— Не говори, Олега, — отличились. — Ермолай разбирал карабин.

— Повезло.

— Точно — повезло. Виктор утверждает, что редко когда на край выходят.

— Редко — не редко, а, как видишь, выходят. Просто надо меньше топтаться и вообще не шевелиться, тогда и выйдут. Замри и стой. Зверь любое движение замечает, даже пар от дыхания. Он на номер не пойдет, если увидит движение. Это Вичик себе отмазку придумал, что не выходят на край. Лично нас это не касается. Я вообще в чаще стоял, однако вышла коза на меня. Не спорю — случай. Но ведь вышла! Значит это кому-нибудь нужно. Как считаешь?

— Это точно. — Ермолай жесткой веревкой из конского волоса с кисточкой на конце протягивал вдоль ствола.

— Как ты умудрился их всех завалить? — Олег посмотрел через стволы на свет, положил стволы на колени и стал скручивать металлический ерш с шомпола. Прикрутил на его место ерш из щетины.

— Сам не знаю. Повезло, — ответил Ермолай и тоже вскинул карабин прикладом вверх, чтобы рассмотреть ствол.

— Я видел, как ты их хуярил. Красиво.

— Спасибо. — Для верности Ерёма ещё раз протащил веревку через ствол и занялся затвором.

— Ты в налоговой давно работаешь?

— Шесть лет.

— А до этого, где работал?

— До этого я учился. Я в институт после армии поступил. Закончил — и сразу в налоговую взяли.

— Понятно. А вот мне, где только не довелось бывать, пока служил в действующей.

— А что, со службой завязал? — Ермолай протирал масляной тряпочкой затвор.

— Завязал. Надоело влачить нищенское существование. Жить в общагах у Черта на рогах и с утра до ночи копаться в моторах — я механиком был. — Олег капнул ружейного масла на «мягкий» ерш и стал снова гонять его по стволам. — Заочно окончил финансовый техникум, послужил чуток и уволился из Армии в звании капитана.

— Ты механик был?

— Был механик. Потом немного был финансистом. Потом уволился — был свободным художником — предпринимателем-самоучкой. Гонял с женой в Турцию, кожу возил, квартиру купил, машину купил. А когда бы я такое поимел от службы. Перед выходом на пенсию? Да и то сомневаюсь — после перестройки — полный облом. Даже ждать нечего! Никаких перспектив — ни, тебе, зарплаты, ни социальной помощи и положенного обеспечения. Форма, только, да и то — не будешь же каждый день в форме ходить, особенно если пригласили на торжество — в ресторан, положим или с бабой где завис.

Олег засаленной зубной щеткой почистил ружейный замок, собрал ружье, переломил, щелкнув пружинами, закрыл, спустил курки, направив стволы в потолок, поставил на предохранитель — готово. Потянулся за чехлом.

— Потом подмазал где надо, — продолжал он, — взяли в училище на должность. Сейчас там финчастью командую. Гражданское училище — это тебе не военное. Хотя и ходим в форме, но разница, я тебе скажу, очень большая. Да и перспективы есть.

Зачехлив ружьё, Олег встал, потянулся, хрустнул суставами, зевнул, посмотрел на Ермолая и сказал:

— Я свою пушку в доме оставлю — всё равно она уже отогрелась.

— Я тоже, — согласился Ермолай, собирая карабин, и ещё раз каждую часть обтирая по ходу.

Мужики обычно стволы, не зачехляя, вешают в сенях, если не собираются их чистить, чтобы конденсат не скапливался в капли и не портил сталь. В сенях температура почти как на улице — не оттают. А раз уж почистил, чего пушку на мороз тащить, оставляют в доме. Логично? В сенях и так место нету: арсенал — поберегись!

— Ну, что, друзья, разбирайте трофеи. — Батя в клубах холодного воздуха появился в проеме двери, подошел к столу и вывалил охапку козьих ножек и маленькие рожки самца на стол. — Из ножек можно отличную рукоятку для ножа сделать! Выбирай, Ермолай. Какую тебе? Рога — тоже твои.

— Спасибо, Иваныч, я воздержусь. У меня нож нормальный, из козьей ноги мне не нравится — неудобный, по-моему. А рога («Почему он с рогами?» — промелькнула мысль) пусть Саня здесь приколотит — будете вспоминать нашу охоту — может, ещё раз пригласите.

— Как знаешь. — Батя пожал плечами. — Олег, а ты?

Олег, почему-то, тоже отказался на радость остальной команде. После, козьи ножки разошлись за милую душу. Рожки, тем не менее, пока повисли на гвозде у входа.

На дворе загремели ворота, свет фар пробежал по замерзшим окнам, заревела машина, проползая в ограду, зашумели голоса — приехали гонцы. Через пару минут все в доме, затащили аккумулятор, задергался рукомойник — это Семеныч с дороги сполоснулся и пошел переодеваться в спальную половину. Пять минут делов, и вся команда наконец-то в сборе. В легких спортивных костюмах или что-то около того, помытые, энергичные, мужики расставляют посуду на стол и вытаскивают припасы и выпивку. Саня без шапки изменился — не узнать, но глаза горят в предвкушении употребления алкоголя. Знакомый громкий голос капитана: «Так! Рассаживаемся, мужики. Баня готова, Митрич? Отлично! Всё! Все к столу! Заморим червячка! Валентин, — дежурь!»

Стол накрыт по-простому. Консервы: шпроты, сайра, килька в томатном соусе, печень трески — оставались в собственных банках. Огурцы и помидоры, конечно, переложили в чашки. Хлеб нарезали крупно. Почистили лук и чеснок. Колбаса, сыр, сало — в отдельных тарелках в нарезанном виде. В огромной кастрюле с укропом сварилась картошка. Хозяйка принесла соленых груздей и рыжиков на радость всем. Достали малосольный тягучий омуль. Но главное, открылась дверь, и внесли четыре сковородки разных размеров с печенью и жаренным свежим диким мясом. Мясо шипело, мужики замычали, потирая ладони. Передали по столу хлеб, вилки, ложки и налитые кружки. Угомонились. Бросили себе в тарелки немного закуси и повернулись к капитану. Во главе стола, как и положено, с торца встал капитан с белой эмалированной солдатской кружкой в руке:

— Товарищи офицеры! — торжественно начал он. — Предлагаю выпить под первый тост «За удачу». С полем Вас, товарищи офицеры!

И не раздумывая, он замахнул. Товарищи офицеры тоже поднялись и выпили стоя. За удачу — только стоя.

— С полем!

Загремели вилки, ложки, чашки, захрустели хрящи и огурцы, навалился народ на жратву — пошла масть, как говорится. Налетай — подешевело! Ну, до чего же всё вкусно на природе!

— Между первой и второй… — сами знаете. Валентин, не спи! Слово предоставляется нашему уважаемому Бате — полковнику в отставке, кавалеру многочисленных орденов, уважаемому человеку, нашему отцу и учителю Валерию Ивановичу Лукину.

Батя приподнялся с хитрой улыбкой, оглядел сидящих за столом, втянул носом воздух, на секунду задумался, выдохнул и начал:

— Товарищи, дорогие мои сослуживцы… и члены их семей! Что я хочу сказать? Во-первых: Я рад, что мы снова здесь, снова выбрались наконец-то из шумного грязного города на вольные просторы, в тайгу, на охоту. Это первое. Второе: скажу так: я много раз бывал на разных охотах. На кого мне только не довелось поохотиться, и где я только не бывал (Батя на мгновение погрузился в прошлое и улыбнулся — все поняли, о чем он). Однако, и это я подчеркиваю, нигде я не чувствовал себя так хорошо, как здесь — в любимой Сибирской тайге. Вот, что может сравниться с нашим высоким, холодным, но голубым небом? А уж кому, как не вам знать, что такое небо? (Одобрительный гомон. Батя движением ладони его остановил и продолжил.) А солнце? Солнце, которое, как апельсин висит над горизонтом на закате зимой. Могучие сосны, высокие ели, березки-невестушки в белом наряде. Снег скрипит под ногами. Где ещё так скрипит снег? Нигде! (Батя мечтательно сощурил глаза и, покачивая головой, продолжал рисовать картинки). А запах соснового, душистого дыма и пельмени бурят в котелке на костре? Нет, друзья мои, нигде такого больше нет, ни в одной стране! В самых дальних уголках мира я мечтал вот так вот, с вами выехать на хоту, постоять на номере, послушать, как бьётся сердце, когда начинается гон. Да и просто с вами вот так поднять чарку и выпить крепкой, прозрачной, как слеза, русской водки!

Сегодня у нас удачный день. Ребята молодцы — растет поколение, ничего не поделаешь, обходят нас стариков. Но это наше поколение. Наши ребята. И я хочу сказать…

— Майонез подай.

— Витя, ебать тебя в сраку, какой майонез — Батя говорит?!

— А, пардон, пардон — виноват.

Сбившись с мысли, но, собравшись, Батя закончил:

— Так вот, друзья мои, я поднимаю этот бокал (с позволения сказать) за нашу Природу, за наш Край, за Сибирь, в общем, давайте выпьем за Родину! За Родину, товарищи!

И все шумно встали.

Промежуток между вторым и третьим тостом заполнился жадным поеданием горячего мяса и солений, с непременным выплёвыванием шерстинок. Дичину же — её, как ни мой, а шерсть всегда остаётся. И прилипает к кончику языка. Но вернемся за стол.

— Третий тост по традиции я предоставляю нашему главному и (очень нужному иногда бывает) врачу Андрею Андреевичу Шугалей. — Капитан указал рукой на Андрея, которому Ленка яйца положила.

— Он что — врач? — спросил Ермолай у Олега. Они сидели рядом.

— Да, — глотая кусок козлятины, махнул головой Олег.

Потом он вытер салфеткой губы и добавил:

— Андрюха у нас поликлиникой ворочает. Смешной типус. Сейчас напьется и такое понесет. Он пока трезвый — молчит. Но стоит ему освежиться — хоть стой, хоть падай. Сам увидишь.

Андрей Андреевич, который перед этим жадно ел (а он всегда много ест, если пьет), сам налил себе в кружку и встал. Глаза его уже блестели:

— Так! — мне как всегда самую гадость! Хозяйка где? — Непонятно что назвав гадостью — тост или водку, товарищ Шугалей приподнял кружку.

— Дома осталась, — ответили про хозяйку.

— Хорошо, значить я буду серьезен. Третий тост пьют, как правило, за Любовь. Или за баб-с, если хотите. Так вот, Господа Офицера, в этой тесной мужской компании мы собрались, прежде всего, потому, что на какое-то время решили сбежать от наших баб. Так сказать, отдохнуть мужским коллективом. Однако не пройдет и двух дней, как мы к ним обязательно вернемся. И так будут всегда, согласитесь. Без женщин скучно жить на свете. Правда, многие утверждают, что все бабы бляди, но мы-то знаем, что это ни так. Хотя, конечно есть… (Андрей неопределенно махнул свободной от кружки рукой). Был у меня один знакомый — водолаз, твою мать! Здоровый, как бык, а в душе — морская свинка. Когда пришла гроза, бабы — две бабы, молодая девочка и женщина, которой два года до пенсии, стойко выдержали удары, а этот — обосрался и лапки к верху поднял. Стал всякую чушь собирать … Да и хуй с ним. Я, почему о нем вспомнил: он утверждал, а с виду и не подумаешь, что он чмо, что у баб мозгов, как у косяка килек — на хлеб не хватит намазать. Начитался где-то книжек, урод! и умничал: «Я хотел бы узнать, а когда бабы собираются своим тесным (волосатым) кружком, они пьют за мужиков? Думаю, что нет. Потому что по их понятию любовь — это не мужик, — это ребенок. Во, как! Мужики для них — это побочный продукт биологии с недоразвитой хромосомой — зачем тогда за него пить?» И тут же, жлобина, пил за них и за свой недоразвитый продукт природы. Короче, хер с ним!

Я извиняюсь, что меня занесло. Вернемся на трассу! Мы любим женщин! Правильно? А кто не любит — тому приходится их любить! Ну, не солидно же, любить мужиков! Ну, так же? Каждый день на работу с больной жопой. Потом, если рассуждать практично, кто-то же должен стирать нам, готовить, убирать. Вы мне скажете: можно купить пылесос, стиральную машинку, скороварку. Правильно! Мы и так это всё покупаем… для них, для любимых. Чтобы у них ещё оставалось время с нами повозюкаться. Однако, должен заметить, при всём при этом, возюкаются они с нами ни так часто, как хотелось бы, к сожалению. В лучшем случае — месяц после знакомства и две недели после свадьбы, и, практически, всё. Остальное время нам приходится покупать их время стиральными машинками, пылесосами, колечками и прочей чепухой, которую они называют нужными вещами. И повезло тому, у кого медовый месяц длится долго или деньги не кончаются. Приведу один пример: мой приятель студент, молодой повеса…

— Ты, давай уже быстрей — руки устали кружку держать!

Андрей удивленно повернулся на голос и ответил навскидку:

— А ты мне не тычь, говно! Слушай умный тост про любовь! Сбил, урюк!

За столом засмеялись — это был стандартный прием в такого рода разговорах, и все ждали от Андрюхи чего-то подобного, и потому никто не обижался. Смешно покачав головой, Андрей продолжал:

— С вашего разрешения, гГоспода Офицера, я продолжу. Ладно, пример я расскажу в приватной беседе с каждым из вас у меня на приеме, а сейчас я предлагаю встать, и, как положено, выпить за наших милых дам. Чувствуйте, как говорится: «Дам!». Подождите, подождите — не вставайте — я ещё не кончил! — Андрей остановил поднимающихся мужчин, специально сделав упор на последнем слове.

Все опять засмеялись и сели на место.

— Так, — продолжал Андрей Андреевич. — Возможно, кто-то решит, что если мы работаем, чтобы на заработанные деньги купить их время, а, стало быть, и тело, то я предлагаю ему выпить конкретно: за секс и бизнес! А те кто любит своих женщин (или не своих), вставайте и выпьем… Хули, сидите?! Пьём за любовь!

Теперь мужики вставали, с точным намерением не садиться больше, а наконец-то выпить, чего бы там Андрюша ещё не придумал. А он придумывать больше ничего не хотел — он хотел жрать. Поэтому он сам первый выпил, сквасил морду, помахал перед ртом ладонью, ткнул вилкой рыжик, закусил, молча уселся и накинулся на свою тарелку, заваленную печенью.

— Ну, что я говорил? — спросил Олег Ермолая. — Веселый парень?

— Веселее некуда. Он так всегда?

— Это цветочки. А вообще, он нормальный мужик — без него скучно. Это же все безобидно — по-корефански. Потом познакомлю.

— Да мы уже, итак, знакомы — мы же в одной пятерке.

— Точно. Тем более. Сейчас, он только пожрет. Давай пивка выпьем.

— Наливай.

Торжественная и официальная часть пьянки уже закончилась. Первая партия, состоящая исключительно из уважаемых людей, уже ушла в баню — пока парок сухой и каменка не залита. Те, кто помоложе, ещё сидели за столом, сытые, довольные, красные и курили. Андрей Андреевич, закинув одну ногу под себя, а вторую просто задрав на лавку, откинувшись к стене на «капитанском» месте, был в центре внимания. Он рассказывал, как когда-то учился в медицинском институте (ещё до того, как его отправили в Саратов доучиваться на военврача, чтобы совсем не выгонять из института за его многочисленные проделки):

— А вот ещё случай был:

На военку же вообще в мединституте все с первого дня ходят в костюмах с галстуком и коротко стриженными. Ну вот, первый день значит, все стоят в строю, зав кафедры — такое маленькое круглое чмо, ходит важно, проверяет, что у нас ни так. Соответственно, пугает всех с самого первого дня отчислениями: за учебу, на нарушение дисциплины, за внешний вид, за вся-акую херню… Всё, как обычно. Мы стоим, нам страшно, конечно — кому в Армию охота? И тут появляется Джолик! Братцы! Мы просто охуели! У Джолика пиджак — ну это полный пиздец: ярко желтый в красную клетку. Такой пиджак ещё найти надо: специально пойдешь — найдешь. Таких — даже бичи не носят! От него в глазах — рябит! А Джолик опоздал, заходит и хоть бы хер, как ни в чем не бывало, говорит: «Прошу прощения за наш муниципальный транспорт!» и становится в строй. И всё — никто ни чё! Все в шоке! Более того, я скажу, он и дальше продолжает ходить на военку именно и специально! в этом пиджаке, раздражая всех офицеров, кроме, как ни странно, зав. кафедрой. Оказывается, он был у него ещё до начала занятий, и жалостливо наплел ему, что он из бедной армянской семьи, что мама его в Братске — помочь не может, да и нечем. У него просто нет другой одежды — это его единственный пиджак, но он заработает, он обязательно заработает! Он будет работать, пойдет подрабатывать медбратом в психушку или на кафедру, и заработает денег на новый пиджак, или, даже, на костюм, и тогда будет ходить на военную подготовку, как все — в строгом костюме — как надо, как положено! Зная Джолика, я представляю, как он врал какой он упорный и настырный, как он всего всё равно своего добьется, и тоже будет не хуже всех — вот увидите! И это — сработало! Это ему прокатывает! Начальник, старый пень, которого студенты бояться, как огня, борец за чистоту военных рядов и мундиров, вдруг, ему разрешает! Джолик почти два года ходит на занятия в этом идиотском виде, нервирует вообще всех, но продолжает делать жалостливые добрые глаза и его пускают… — пока ему самому это не надоело.

Андрей наклоняется, тянется за бутылкой, но ему уже наливают, и тут он замечает Ерёму:

— А, снайпер! Кормилец наш. Садись, братан. Выпьешь?

— Конечно.

— Вот учитесь, урюки, — Андрей обратился ко всем сидящим. — Теперь наш пятак домой без добычи не уедет. Ты где так бухать-то научился? — это он уже обращался к Ерёме.

— Так получилось.

— Да не скромничай — так получилось. Чтобы так получилось — тренироваться надо. Я видел, как ты пачку на дороге расстрелял: три из трёх. В натуре, — снайпер. В армии, наверное, служил?

— Служил. Вначале был танкистом — в Брежневской учебке, а в часть попал — писарем стал, — ответил Ермолай.

— Писарюга, значит? — переспросил кто-то за спиной, явно давая понять своё отношение к писарям.

— Ты не пизди, — тут же отреагировал Андрей в защиту Ерёмы. — Если у нас так писари стреляют, то представь себе, как стреляют другие солдаты. Писарь, мужики, должность, я вам доложу, очень даже нужная, особенно для офицеров. Что, у вас писарей не было? А, ну да — вы же все у нас бомбардировщики — нахрена вам в кабине писаря. Тогда я вам расскажу:

Был у нас в полку один пацаненок в писарях. Полк наш так — кадрированная часть, кастрированная, как мы её называли — офицеров больше чем солдат срочной службы. Я тогда только из Саратовского училища прибыл, медицинскую должность ещё не получил, и временно исполнял обязанности заместителя начальника штаба полка — попал как раз на развертывание, так что не до меня было, а ЗНШ уволили из рядов. Короче, занимаясь не своим профилем, а куда деваться — приказ, я получил в подчинение писаришку. Сержант срочной службы, отслуживший уже год — котел, как говорится, он уже набил руку на своей должности, и планы и карты размалевывал один за троих. Я, молодой офицер, тоже, как вы понимаете, к писарям в то время имел определенное и однозначное отношение — в училище мы их, мягко говоря, не любили, но парень работает, а что мне ещё надо, если я не бум-бум в этих штабных делах. Терплю и наблюдаю. И вот такой случай:

Помню, как-то утром я сижу за своим столом, а писарь мой за своим и что-то, как обычно, выводит пером и тушью. Кабинет во время развертывания остался в памяти таким, как будто в нем ещё вчера был ремонт, а сегодня в нем генералили после ремонта. Был кто-то из молодых солдат, который мыл полы, выжимая тряпку в большое цинковое ведро, столы стояли один на одном, за исключением моего и писарского. Обычное утро осталось бы таким навсегда и не осело бы в памяти, если б не вошел в то утро к нам в кабинет командир артиллерийского батальона. Не помню, как его звали, но, солдаты, звали его «товарищ подполковник». Это был грузный, хоть и не высокого роста молдаванин с седой копной волос на голове и такими же серебряными, густыми усами. Брови и глаза его были черными, его мучила отдышка от тяжелого тела и тяжелой шинели, но он всегда был горд своим положением и званием, хотя лет ему было уже предостаточно. Так вот, он вошел, о чем-то мы поговорили, и он уже собирался было уходить, но, вдруг, увидел нашу кофеварку на подоконнике.

— Отличная вещь, — сказал комбат, — у меня такая же. Воду кипятит за четыре минуты двадцать секунд.

— Что-то долго она у Вас кипятит, — тут же ответил ему мой писарь, не поднимая головы от своих карт, и зачем-то добавил. — У нас она кипятит за три с половиной.

— Быть такого не может! — усомнился комбат. — Я лично засекал, точно такая же, — у вас быстрее не должна кипятить.

— Не должна, но кипятит, — уже настаивал мой писаришка.

Комбат смотрит на меня не понимающим, вопросительным взглядом, и почему-то ему кажется, что мой писарь его обманывает. А я, признаться, понятия не имел, сколько времени закипает кофеварка, хоть наша, хоть вообще. Я жму плечами и киваю в сторону сержанта. А тот, видимо, чтобы подзудить подполковника — на то он и писарь штаба, чтобы хоть как-то развлекаться в окружение офицеров, тем более старших, настаивает на своем:

— Товарищ подполковник, я Вам точно говорю, что три с половиной минуты, ну, может три сорок — не более — я проверял, — говорит мой парень и даёт мне понять незаметными движениями глаз и головы, что точно так.

— Быть такого не может! — совершенно спокойно отвечает подполковник и добавляет, — готов поспорить.

Вот это он добавил зря. Мой писарь сразу уцепился за это предложение — выяснилось позже, что у нас кончился сахар, а тут товарищ сам напрашивается. Правда, надо отдать ему должное, всю ответственность парень взял на себя — в случае проигрыша виноват сержант, а я здесь так — новенький, поэтому и не знаю сколько времени кипит эта долбаная кофеварка. Но если сержант выиграет, чай мы будем швыркать вместе, помешивая ложечкой сахар. А мне-то что, решил я, пусть поупражняется, а я понаблюдаю. Сержант это сразу уловил и говорит подполковнику:

— Товарищ подполковник, а давайте проверим, на килограмм сахара.

Подполковник почесал репу и согласился, но поставил условие, что воду наливает сам и до краев, холодную. Все вместе засекаем время и если будет больше чем три с половиной, ну хорошо, три сорок, то за сахаром идет мой сержантик, если уложимся во время — идет он. Договорились. Набрали из крана холодной воды почти до самого верха кофеварки, закрыли крышкой с прозрачной ручкой сверху. (Это такая была модификация у кофеварки — в нормальном состоянии в нее ещё втыкалась трубка и сеточка для кофе. Закипая, вода через трубку била в прозрачную ручку, скатывалась в сеточку и ошпаривала кофе. Так кофе готовился. В нашем случае, трубка и сетка были не нужны. Только время нагрева воды непосредственно спиралью было важно). По команде, глядя на циферблат, включили кофеварку в сеть. Время пошло. Я не был уверен, что закипит за три с половиной минуты. Судя по всему, мой писарь знал, что не закипит, поэтому-то он, так невзначай, вышел в коридор, шмыгнул в мобилизационный класс к своему корешу капитану Кременчугскому, и попросил его вызвать подполковника (черт, забыл напрочь фамилию) к себе в моб. класс. Кременчугский имел право вызывать к себе подполковников, к тому же шло развертывание. После, он рассказывал, что не понял, зачем это надо, но писарь очень просил лишь на одну минуту, даже на пол минуты отвлечь комбата. Тот согласился. И вот, он возвращается в кабинет, как ни в чем не бывало, садится за свой стол, а в коридоре дневальный уже орет, что нашего комбата вызывают в моб. класс. Взглянув на часы, тот сказал, что сейчас вернется, что засек время, и выходит за дверь. Писарь тут же срывается с места, на глазах у меня, хватает кофеварку, и половину воды выливает в цинковое ведро дежурному солдату, который всё ещё моет пол. Потом втыкает трубку во внутрь кофеварки, ставит её на прежнее место, и быстро возвращается к себе за стол. Я одурел от его наглости и хотел запротестовать, но дверь открылась, и недоверчивый комбат вернулся, с прищуром поглядывая на нас. Потом он подошел к кофеварке и послушал, как она закипает. Кажется, ничего не заподозрил и сел на место. А кофеварочка, вдруг, задергалась, зашаталась, стала плеваться ровно в три с половиной минуты. Подполковник удивился, посмотрел на часы и, ничего не сказав, встал. Мой писарь, добрая душа, говорит ему: «Пока вы ходите за сахарком, я заварю свеженького, а потом мы все вместе попьем, товарищ подполковник». Делать было нечего, комбат пошел в Чепок, а писарь — гаденыш добавил воды, докипятил, заварил, разлил и спокойно выслушал мое недовольство: что было бы, если бы комбат понял, что его обманули и как бы тогда выглядел я — недавно назначенный ЗНШ?

— Спокойно, шеф, — говорит он мне. — Беспроигрышная лотерея, я же не даром трубку вовнутрь сунул — она так кидала кипяток, что догадаться, что там нет воды почти не возможно.

— А если бы он поднял кофеварку?

— Ну, тогда конечно бы мы облажались. Но ведь она горячая, я почему-то был уверен, что не возьмет.

В общем, так он отшучивался, пока не появился подполковник и сахар. Пока пили чай, всё само собой утряслось и забылось, а старый комбат, после всегда, заходя в мой кабинет, говорил: «Не поверил бы, если бы сам не видел. Почему моя-то дольше — ГОСТ-то один?!» Справедливости ради скажу, что мы в тот же день засекли действительное время закипания нашего агрегата, и получилось далеко за пять минут. Сдается мне, подполковник тоже кое-что здесь напутал, хоть «ГОСТ-то у него и один».

Андрей закурил, выпустил дым в потолок и продолжил:

— Казалось бы, на этом можно закончить, но я расскажу вам ещё об утюге, пока не забыл — это был его коронный номер:

Зимой, когда начинались учения и всем работникам Штаба (к числу которых принадлежал и я, уже как полковой врач), приходилось работать сутками. Не было время ни поспать, ни пожрать нормально, рисуя карты, циркуляры и прочую херню, которая так необходима для выполнения задачи. Вот тогда-то, наш писарь придумал, как приготовить горячую пищу, не выходя из Штаба. Мы, действительно, тогда зарывались, спали по два-три часа в сутки (и то, если повезет) прямо на полу, завернувшись в шинели: и солдаты и офицеры — все вместе. И, к стати говоря, сдружились с писарями штаба, которые себя тоже не жалели, помогая нам выполнить не понятные им задачи, чтобы наш полк не провалился. Что пожрать у нас было — сухпай. Но что такое перловая каша в банке. Единственное что её размачивает — это чай из нашей знаменитой кофеварки. Вот тогда писарь и придумал (выручай, солдатская смекалка!) разогревать банки с кашей и тушёнкой на утюге. Но, мы-то знаем, что утюг, нагреваясь до определенной температуры, отключается. Так что он сделал? Он его разобрал, выкинул пластмассовые детали, которые при нагревании расширяются и разводят контакты, и соединил контакты напрямую. Утюг, конечно, побелел и даже вздулся в одном месте, но зато он стал плиткой. Он приспособил его меж ножек перевернутой табуретки так, чтобы тот не падал, и потом всю жизнь готовил на нем, как на плите, горячую пищу. О! О его утюге ходили легенды. Запах жареного сала (а что ещё посылают в Армию?) наполнял штаб каждую ночь, и все дежурные дежурили у него в кабинете, рассказывая всякие истории, чтобы скоротать время. Начальник штаба лично командовал (я сам слышал): «Сержант, заводи утюг!» Миски-то тогда были алюминиевые. Он переворачивал табурет, устанавливал утюг, и пока он греется, тоненько нарезал сало. Если был лучок — тоненько нарезал лучок. Потом ставил миску с салом в один слой на утюг и жарил его до золотистой корочки с обеих сторон. Потом мы ели хрустящее сало, макая хлеб в горячую жидкость миски. Пахло лучком и салом, и вкусно было неимоверно. А кофеварка уже закипала, скоро будет и чаёк, крепкий чаёк с сахаром и солдатским хлебом, обмазанным топлёным салом!

Андрей вздохнул, затушил окурок. И обратился к Ермолаю:

— У тебя тоже такое было?

— Что-то подобное.

— Вот, видите! А вы говорите: «Писарюга». Писарь писарю рознь. Я ему потом книгу подарил — «Стенография». Давайте-ка, мужики, ещё по одной и пойду я, наверное, в баню.

Борис Семенович сидел на пологе, расслабив шею, поэтому его глаза уставились в живот. «Ты, смотри, как он сука растет! — размышлял Борис сам с собой. — Да-а, старею! Раньше его и в помине не было, а вот ведь растет. Откуда что берется?» Боре надоело смотреть на живот, и он перевел взгляд на соседнюю лежанку, где Макарыч безжалостно хлестал пихтовыми вениками Батю.

— Ай, хорошо, Серый, ай, хорошо, — повторял Батя, стоило ему вытащить лицо из огромного ковша с холодной водой.

Его, по-стариковски плотное тело, лежащее кверху спиной, занимало почти весь лежак, и было красным от ударов и пара.

— Давай, милый, выбей из меня всю хворь, омолоди старика! — причитал Иваныч и снова окунал лицо в студеную воду.

А Макарыч, стало быть, Сергей колотил его с двух рук, окунал веники в таз с кипятком, мелкими, дрожащими движениями над Батиной спиной тряс их, потом обтирал ими спину, медленно от шеи в низ, размахивался и снова принимался ритмично бить: «Бах-бах, бах-бах».

Валя Микумин, сидящий чуть ниже Семеныча на первой ступени полога, встал, сказал: «Это бурлеск!» — и вышел.

Семёныч млел. Ему нравилось вот так сидеть, ни о чем не думать, чувствовать, как горячий пар целлофаном обтягивает его кожу, дышать сквозь губы, и наблюдать, как крупный пот вылезает из пор, скапливается и тонкими ручейками утекает вниз.

— Боря, ложись, я тебя тоже пошарашу, — предложил Макарыч, как только Батя, отдуваясь и говоря: «Хорошо!», выскочил из парилки.

Кряхтя, Борис развернулся и аккуратно лег на горячие доски.

— Ковш с водой дать? — спросил Макарыч.

— Давай.

Макарыч зачерпнул ковшом холодной воды и поставил перед Бориным лицом.

— Спасибо. — Боря окунул лицо в ковш. — Хо-ро-шо!

Макарыч уже тряс горячие веники над спиной. Крупные капли кипятка падали на кожу, но не обжигали. И, вдруг, раз! — прилипли веники к спине. К лопаткам, и медленно поползли вниз, «сдирая» кожу. Горячо! Очень горячо! Но терпимо!

— Хо-ро-шо!

«Бах-бах, бах-бах».

— Согни ноги.

Борис согнул. Тут же пятки обожгло паром — Макарыч поддал. И по икрам: «Бах-бах, бах-бах».

— Хо-ро-шо! — Боря булькался в ковше.

Макарыч шпарил по спине и ягодицам.

Тело наливалось чугуном. «Сколько такое можно выдержать?» — думал Боря.

А Макарых хлестал: «Бах-бах!»

«Господи! Как же им было хуёво!» — думал всуе Борис. Он всегда в бане вспоминал, как наши космонавты, зайдя под неправильным углом в плотные слои атмосферы, заживо сварились, пока достигли поверхности земли. «Я-то могу сейчас в предбанник выпрыгнуть, в снег упаду, а они? Ну, куда они выпрыгнут? Кошмар! Они знали это, что некуда! И капсулу уже не остановить! Заживо! За-жи-во-о! Кошмар! Кош-ма-ры!»

— Чё ты там бормочешь? — спросил Макарыч, остановившись.

— Помоги встать. Пойду в снег окунусь.

Шатаясь, Боря вышел из парилки, из бани, и, как был, нагишом, рухнул в сугроб.

— Хорошо!

Через секунду, почувствовав мороз, Борис захрипел: «А-А-А», поднялся, обтерся снегом и, поджимая босые ноги, вернулся в баню. «Горячий пол! Хо-ро-шо!»

— Садись, Борис! — Батя пододвинулся, уступая место на скользкой лавке Борису.

На столе стоял целый полк начатых и полных пивных бутылок, тарелка с мокрым омулем и рюмки с теплой водкой.

— Прими капельку. — Батя поставил чью-то рюмку с водкой перед Борей.

Не лезло, но Боря задавил! Запил пивом и сказал:

— А хорошо же, Батя? А? Ей Богу — хорошо!

— Хорошо, Борис Семенович! Очень хорошо!

— Хо-ро-шо!

«Молодежь» приперлась в баню веселой компанией с полным пакетом пива и початой бутылкой водки. Быстро разделась и шмыгнула в парилку. Шипение воды, упавшей на каменку, крики, маты, смех — всё смешалось и быстро затихло — молодежь парилась.

— А хорошие, все-таки, у нас пацаны получились? Как считаешь, Борис? — спросил Валерий Иванович.

— Да! Нихуя так, — однозначно ответил Борис и уткнулся в свою руку, лежащую на столе.

— О, брат, да ты напился! Как завтра машину поведешь?

— Не ссы! — ответил Борис, явно не понимая, с кем разговаривает. — Всё будет в лучшем виде!

— Ну, дай Бог, — ответил Иваныч. — Дай Бог.

И, повернувшись к капитану, сказал:

— Серега, уводите Борю — он готов.

— Понял, — ответил Макарыч, махнул мужикам, и они попробовали поднять Бориса.

— Чё? — спросил Борис, поднимая голову. — Чё такое?

— Боря, пойдем спать.

— Спать? — Боря вытер ладонью рот. — Спать. Спать — пойдем.

— Сам встанешь?

— А куда я денусь? — с улыбкой ответил Боря, и попытался приподняться. — О, парни, что-то меня развезло. Батя! Всё путём! — Я спать! Завтра трудный день. Извини, — я удаляюсь. Батя…

— Хорошо, Боря, хорошо. Спокойной ночи.

— Хорошо. Спокойной! Хо-ро-шо.

Боре помогли добраться до одежды. Он наспех и не полностью оделся. Остальное взял подмышку. Улыбнулся, всем помахал и, поддерживаемый с двух сторон, вышел из бани. Спать пошел.

«Молодежь» вылетала из парилки, кидалась на улицу и возвращалась довольная, мокрая (в снегу) и ни в меру активная. Вот кого водка ещё не берет!

— Вот так-то, бля, нехер чужими руками жар загребать! — о чем-то завершил Андрей.

— Нет, ты лучше расскажи, как вы с бабами на турбазу съездили. — предложил Олег, когда вся шумная компания расселась за столом и расхватала пиво.

— На какую турбазу.

— Ну, про форточку!

— А-а?… — вспомнил Андрей, покачал головой, щелкнул языком. — Очень неприятная история:

Короче, приехали мы турбазу. День такой отличный! Солнце! Апрель. Небо голубое, всё тает. Настроение отличное. Значит, сняли мы два номера — нас четверо было: я, парень один знакомый и две бабы. Бабы сразу готовить начали, на стол накрывать. А я стою у открытой форточки, любуюсь лесом и курю. Настроение отличное! Бодрость такая! И не знаю, что к чему, но захотелось мне что-то сделать. Что-нибудь необычное сделать. За раз. Вот, взять и сделать! Возле окна стояла кровать. И я почему-то решил эту кровать перепрыгнуть. За раз! С места! Я так на месте сосредоточился, прикинул, как оттолкнуться, руки так вверх-вниз для пробы, воздуха набрал, сгруппировался, напрягся, и ка-ак сиганул — с места, через кровать, вперед и вверх! Хруст! Треск! Боль! И я так уебался о форточку. Она была открыта как раз над моей головой. Я прыгнул точно вверх — точно в форточку, такой был удар, такой треск — я думал я себе череп проломил. Башка, казалось, разломилась. Я упал на кровать. Схватился за голову — на голове шишка вот такая — с кулак! Какая мне, нахер, пьянка? Какие бабы? Меня увели в мой номер. Я целый день в нем провалялся с больно головой. Все притихли и только ходили меня проведывать. А мне уже ничего не надо — думал, умру. Я точно думал, что череп проломил. Боль — ужасная. Таблетки не помогают! Погулял, бля! И нахуй я прыгал?

Все смеялись, хлопали Андрюху по голой спине и что-то хорошее ему говорили.

Валя Микумин, сидящий тут же за столом, сказал: «Это, точно, бурлеск. Поверьте!», встал и вышел.

— Чё он ляпнул? — спросил Олег.

— Да хрен его разберешь!

Так продолжался вечер. Хороший зимний вечер. Но всему есть придел и силы мужские тоже не беспредельны. Казалось бы, самые натренированные и те стали ломаться. Где Витуха?

А Витуха к этому времени уже порядочно подъел. Он сидел в кальсонах, в носках на босу ногу, с сырым полотенцем на плечах, в углу предбанника на лавке у самого выхода из бани. Тяжелый. Очень тяжелый!

Периодически, точнее иной раз, когда хотелось, он своей широкой ладонью проводил по лицу ото лба вниз: с одной стороны носа был большой палец, с другой — остальные. Когда ладонь доходила до губ, он их тщательно вытирал, и пальцы встречались на нижней губе, слегка оттягивая её большим и указательным. Тер пальцы друг о друга, скатывая что-то белое, добытое в уголках рта, стряхивал непослушными щелчками и шалбанами это что-то на пол и вытирал ладонь о сырое плечо, грудь и кальсоны: тщательно и долго.

Одновременно безымянным пальцем другой руки он ковырял в уголках глаз — выискивая что-то там застрявшее твердое (как ему казалось). Потом, удивленно поднимая брови, и тут же, сощурив глаза, сосредоточенно и тупо он куда-то смотрел на палец и пред собой, глубоко вдыхал воздух, задерживал на секунду дыхание (больше не мог) и, бросив голову вниз, выдыхал сквозь сжатые губы, мотая головой. Руки теперь уже сжимались на груди, как у молящейся Марии Магдалены. Но лично он этого не знал, потому что закрывались глаза. Через какое-то время, если получалось, он тяжело поднимал лицо к потолку, очень тяжело, но все-таки умудрялся разлепить глаза, обнаружив перед глазами свет, ухмылялся, кривился в улыбке, тер языком о зубы, желая скопить в пересохшем рту слюней, чтобы плюнуть в эту подлую тусклую лампочку. Медленно и фигурно в виде восьмерки вновь опускал лицо к полу, хотел плюнуть на пол, но не получалось. Тогда он снова кривился в улыбке, сжимал зубы, прогоняя сквозь них и нос бесконечный воздух, удивлялся бровями и тут же зло щурился, кого-то ненавидел, мотал головой, расслабляя шею, и голова валилась на грудь, пережимая дыхание в районе кадыка.

Он ненадолго засыпал, шумно сопя переломанным носом. Пускал слюну. И вдруг вскидывался вверх, громко произнося в сонном испуге букву «А». Не понимая, что перед ним перекрытия, но, видя доски, как в гробу, он вновь бросал голову вниз, крутил ею на шейном позвонке из стороны в сторону и твердо говорил: «Не-е-е… — Хуй Вам!» Причем, звук «Ха» он произносил безапелляционно, надежно и громко — не переубедить!

Ой, как ему было хреново!

Так могло повторяться бесконечно. Да и повторялось: если б кто-нибудь за ним наблюдал, то это ему уже давно бы осточертело — не представляете, как противно смотреть на это Чудо в кальсонах. Он и рад бы остановиться, но не было сил: его плющило и плющило, и никому до него не было дело, хотя спина от холодной стены и сырого полосатого полотенца уже давно промерзла, и пальцы ног совсем не разгибались почему-то. Он бы лег, но трудно наклониться в бок — приходится сидеть и терпеть всё это.

Мимо проносили пиво, он поймал стакан двумя руками и стал нежно сосать пену. Улыбался, смотрел поверх стакан на уходящую голую спину и кивал ей добро в след, благодаря. Вообще-то он, получается, был добрый человек. Он выпил пиво, опустил стакан на пол, обнял себя руками и замер, почти уснул. Но что-то вдруг его подняло к небу, к звездам, в темную высь стратосферы, стало переворачивать и крутить. Ему стало страшно. Он падал спиной в пропасть, в темную бездну. Он посильнее сжал глаза, но всё равно видел, что падает в бездну, что его ещё вертит и крутит, как подбитый «Мессершмидт». И он, широко открыв рот, стал подражать «Мессершмидту» звуком, забирая в пике.

— Вите плохо!

Его крепко подняли за руки, почти поставили, открыли дверь и вынесли на свежий воздух. Глотнув морозца, Витя хотел открыть глаза, но его аккуратно опустили на снег животом, и лицо уткнулось в сугроб — ресницы слиплись. Кто-то тер спину снегом. Не успел он обжечься о снег, как почувствовал, что его перевернули и тут же подняли и понесли обратно в предбанник погреться. Но Витя зачем-то стал мочиться. Тогда крепкие руки разжались, и он, как веревка, размотался в сугроб, продолжая свое мокрое дело. Когда он закончил, он уже не чувствовал, что ему холодно. Он лежал, улыбался и жался, как маленький, свернувшись в калачик. Его пожалели, подняли, стянули кальсоны, бросили их тут же в снег и затащили все-таки в баню в одних мокрых носках. Положили у входа на лавку. Витя снова свернулся, зажав ладони меж ног. Снег стаивал с его пупырышчатой кожи. Ему стало легче, стало легче дышать, и Витя уснул. Его накрыли старым, синим, пыльным солдатским одеялом, хлопнули ласково сверху ладонью: «Спи, братан!».

— Пусть покимарит — отойдет — не впервой.

Ближе к полуночи, все, так или иначе, оказались в доме. Тому, кому не досталось места на нарах, завалились спать на лавках у стола. Кто-то спал на полу, предварительно набросав кучу тулупов и укрывшись курткой. Места хватала всем.

Погасили свет. Печка ещё трещала, и отблески её огня, проникшие через тонкие щели дверцы, прыгали по стенам, вспыхивая силуэтами осажденных городов, уверяли, что будет жарко. Ну, вот и угомонились. Храпят и ахают во сне.

Ермолай решил выйти на двор, покурить, подышать свежим воздухом, прикинуть погоду назавтра.

На небе тучи и снег пробрасывает: «Хорошо, по утру все следы свежие. Только б не проспали».

Всю ночь кто-то бродил в темноте по дому, наступая на бутылки и матерясь. Скрипела дверь и щелкала печь. Душно, накурено и неудобно — у всех какие-то комки под боками. Чешется шея — натерли. В полудреме приходит пора просыпаться — тренькает чей-то наручный будильник. Зажигается свет — рота, подъем!

О, как ненавистны эти подъемы! Бардак полнейший: вещи в навал, где чьи — не разберёшь. Все, вроде, на месте, но до них нужно добраться.

Кто-то пытается раздуть печь — «чаю надо попить»! Кто-то уже пьет холодный вчерашний — «что-то голова болит!» «Чьи унты? Забирай! Портянки не видели? Милое дело в лесу портянки, парни!» И так далее:

— Где мой нож?

— Бинокль чей? — берите.

— Какой идиот оставил патронташ на печи?

Возня и грохот. Переполох, суета. Пахнет перегаром. Рассыпали какие-то скрепки.

— Приедем вечером — подмести надо.

— Саня подметет!

— Пиво где? Есть пиво?

— Какое, тебе, пиво?! — тебе на номере стоять.

— Э! Завязывайте, мужики, бухать! — вы на охоту приехали или как?

— Макарыч, а давай прямо щас на выруба.

— А мы куда?

— На выруба?

— Ну конечно.

— Это бурлеск!

Час бестолково убитый на сборы. Но, слава Всевышнему, машина гудит и греется, чаю попили, кое-как оделись, собрались, слегка брызнули на дорожку — всё! По машинам! От винта!

— Все сели?

— Все-е!

— Ничего не забыли?

— Не-е!

— Ну, с Богом! На Еловку!

Поехали.

В будке холодно — промерзла за ночь на улице. Сидеть приходится на рукавицах. Пар валит изо рта. Рожи мятые, не мытые, со щетиной — хорошо, что не видно — темно, только огоньки сигарет мелькают в будке. «Завязывайте курить, наркоманы!» Все молчат — тяжело мужикам — трубы горят, а тут ещё приходится курить!

Машина встала. Дверь открылась и свежий, спасительный воздух наполнил кислый кунг.

— Загонщики, ко мне.

— Макарыч, можно я в загон пойду? — спросил Ермолай капитана.

— С твоей-то пушкой?

— Я её Семенычу отдам, а у него ружье возьму.

— Годится.

Андрюха благодарно хлопнул Ермолая по ноге. Ему так не хотелось в загон!

Ерема поменялся с Борисом оружием и остался на просеке. «66-ой» пополз дальше, а он с Валькой Микуминым, с Олегом и другими мужиками захрустел снегом по тропинке в глубь леса. Еще было темновато. Но пока они разойдутся, пока машина доберется до номеров — станет светло.

— Шевелитесь, мужики. Просыпайтесь потихоньку. На место придем — там перессым.

Поднимаясь вверх по тропе, Ермолай почувствовал, что мороз-то не шуточный. Сейчас солнце встанет, а на рассвете — всегда прижимает. И он укутал нос в толстый воротник свитера, который ему связала Ирка.

— Так, от сюда начнем, — шёпотом сказал старший загона. — Расходитесь метров на двадцать пять от друг дружки, но чтобы видели соседей. Я закричу — тогда начинаем. Идем все ровно. Стреляйте всё, что увидите — загонщикам можно. И не молчите, если даже увидите стрелков. Замолкаем, когда пересечем границу номеров — а то, ни дай Бог, свои же подстрелят. Ясно?

— Да, — тоже шёпотом ответили загонщики.

— Ну, всё — тогда расходимся!

Ещё какое-то время было слышно, как вдалеке гудит машина, но потом всё резко стихло — (машина перевалила за бугор) и только предательски хрустит снег, когда переминаешься с ноги на ногу, чтобы не замерзнуть.

Ерема переломил двустволку, проверил стволы и патроны. Твою мать! — у него их всего лишь два. Он отдал Семенычу карабин, а патроны не взял. И ему не оставил. Благо у Семеныча магазин на десять патронов — наверное, хватит, если что. А вдруг у него самого попадется что-то в загоне — хватит ли двух. Пока есть время, он бегом сгонял к соседу попросить ещё хотя бы парочку. У того оказался «шестнадцатый». Пришлось бежать к другому соседу. Тот дал две картечи, ехидно улыбнувшись. «Вот, уроды, — подумал Ерема, — не могут мне простить вчерашнего. Я что, должен был мазать? Посмотрю я на них, когда к ним на номера зверь выйдет!» Отдышавшись, положив патроны в нагрудный карман, Ермолай стал ждать сигнала на гон. Холодно. Пришлось ещё потоптаться тихонечко — кто знает, где зверь? Хотя, если учесть, как он здесь бегал за патронами — зверь давно мог его услышать и подняться. Но, будем надеяться, что всё обошлось.

— Вперёд, станичники! — заорал старшой, и все двинулись в чащу, в сугробы, забирая постепенно вверх на бугор.

— Ля-ля-фа! — орал Ерема, по колено, утопая в снегу.

Идти было трудно. Задыхаловка! Особенно в гору. И ещё нужно было держать строй. Почему-то ему вспомнился фильм «Чапаев», где белогвардейцы шли в психическую атаку и держали строй. «Хорошо, что по нам не стреляют», — подумал Ерёма, пытаясь держать строй, но всё равно ему казалось, что он, то отстает, то идет быстрее других. Пока он лез на бугор — чуть не задохнулся. Вспотел, но мороз все равно щипал нос и щеки. Орать было трудно, и поэтому он произносил только: «Ва-ва-ва-ва» на выдохе. Вдруг он услышал голос Олега:

— Ерёма, «ва-ва-ва» — не пойдет! Пой песню — легшее будет!

И Ерёма запел в такт, передвигающихся в сугробах, ног: «Эх. Ёб. Вашу. Мать. С вашими. Делами. Не хотите. Дочь. Отдать. — Так. Ебите. Сами!»

С боков раздался ржачь:

— Завязывай, Ерёма, и так трудно идти — не смеши! Это ты потом Семенычу споешь! Пой что-нибудь популярное!

Ерёма понял всю комичность ситуации и сам захохотал. Сил, во время смеха, действительно не было, и тогда он заорал: «О-па! Жо-па! О-па! Жо-па!» Но это его ещё больше рассмешило, и он на последнем всхлипе, чувствуя резь в животе, заорал: «А-а, а-а, а-а!» А глаза слезились от смеха и мороза.

Короче, загон был пустой, но пока все дошли до номеров — протрезвели.

— Не пускайте его больше в загон! — жаловался капитану старший. — Сил и так нет с похмелья, так он ещё смешит. Ерёма! Стой на номерах и не лезь не в свое дело. Снайпер, вашу маму! Лучше молоти по козлам и козам — больше проку!

— Как скажешь, начальник. — Ерёма и так пожалел, что пошел в загон — всех насмешил.

До обеда — всё пусто. Ещё четыре загона, но как в пустыне — никого. Снег мелким зерном сыплет с верху.

— Привал! — командует капитан. — Пообедаем, и дальше.

Прямо на просеке, наломав сухих нижних веток сосны, мужики моментально развели костер. Срубили березку с рогаткой, вбили её в тропу и сверху положили длинную жердь. Два больших котелка со снегом, моментально нагрелись и стали топить снег, который, как не подбрасывай, а всё мало. Но наконец-то котелки заполнились талой водой с прошлогодней хвоёй и мелким мусором коры, и закипели. В бурлящие котелки повалились пельмени, несколько куриных кубиков, лаврушка, грубо нарезанный лук и длинные кусочки сала.

— О да! Это бурлеск! — произнес Валя, глядя, как прекрасно варится обед.

— Ты где таких слов-то нахватался? — спросил его Андрей.

— Вчера в журнале прочитал.

— Что-то я тебя вчера с журналом не видел.

— У Сани в туалете был.

— Маленький мой, так ты ещё и читаешь в туалете? Там же темно!

— Не! — Саня туда лампочку провел.

— Вот те раз! А мы со спичками мучаемся. Ты чего ж друзьям-то не сказал, что там электричество? Мы бы тоже про бурлеск почитали.

Охотники весело улыбались. Андрюха видимо ещё от вчерашнего не отошел. А может так на него похмелье действует? А, может, тяпнул где втихаря?

— Вы дебилы — там выключатель.

— Не хами, начитанный ты наш, а то спирту не дам.

— У тебя есть? — очень тихо спросил Валентин лично Андрея.

— Я же врач, — ответил Андрей и заглянул в котелки. — По-моему, бурлеск уже готов.

— Валя, ты чё замерз-то? — обратился Макарыч к Микумину. — Я что ли стол готовить буду?

Обрадовавшись, что у Андрюхи есть спирт, Валя моментально накидал из своего рюкзака на расстеленный брезент холодных закусок, нарезал ещё сала и всё такое, и полез в кунг за ложками.

— Тарелки надо? — спросил он, высовывая голову из будки.

— Нахрена? Из котлов похлебаем. Бутылку возьми и пластиковые стаканы у меня в рюкзаке, — ответил капитан.

— Понял! — радостно отозвался Валя, и голова пропала за косяком.

Мужики с удовольствием ели домашние пельмени, повторяя при каждом глотке горячего жирного бульона: «Это бурлеск!». А когда выпивали, так вообще стало бурлеск! Валя был горд!

— Ну что, как думаешь, Макарыч, в распадок смысл есть шуровать? — Борис Семенович доедал бутерброд с промерзшей колбасой. — Или ещё здесь покрутимся?

Макарыч запил чаем:

— Здесь — шаром покати. Сейчас туда — в распадок уйдем, может там кто есть?

— Реку надо будет переезжать. Выдержит?

— Должна. Морозы-то какие стояли — до дна промерзла.

— Вообще-то да. Что? — загружаемся?

— Давай, Боря, заводи. Мужики! Ну, всё — по коням! Сворачивайтесь!

Быстро, как попало, закидав посуду и котелки по рюкзакам, мужики запрыгнули в кунг. Серое небо, предвещающее вот уже пол дня снег, так и не разродилось. Теней не было. Не было ветра. Под тучами мороз отпустил. Водка согрела. Чай освежил. Пора было ехать «воевать». Захлопнули дверь, привались друг на друга — можно покимарить — до распадка минут сорок езды, а то и час.

Когда машина остановилась, и открылись двери кунга, стало ясно, что вечереет. Солнца хоть и не видно, но ясно, что оно уже клонится к закату. Потеплело — снег падал хлопьями. Мужиков разморило, но зато все отдохнули.

— Так, парни. Сейчас проверим этот косогор. Судя по всему, здесь давно никто не ездил — дорога в снегу. Чтобы не шуметь, загонщики выходят и идут вон до той скалки. Там влево должна быть тропа. По ней километр вверх и расходитесь. Мы на машине подымимся на этот холм и встанем под ним на номера. Короче, на номерах мы будем быстрее вас, так что, как только будете готовы — сразу начинайте. Даст Бог — поднимете. Только идите тихо. И не гоните — на холм гнать — задохнетесь, порвете цепь — считай, ушли. Ясно? До вершины бейте всех, с вершины не стрелять — близко — нас зацепите. На вершину постарайтесь взойти все вместе — иначе по горе уйдут, если кто есть. Понятно, мужики? Отлично! Ну, с Богом.

Ерёма из машины выпрыгнул первым. Получилось так, что машина шла вдоль номеров вверх. Почему её не бросили внизу, он не понимал, да и не хотел понимать — пешком идти не хотелось. Наверное, всем не хотелось. Капитану виднее, а он — Ерёма — уже на номере и пора посмотреть, что здесь получается:

Слева от него лес, вдоль которого, видимо, и будут стоять стрелки, а перед ним — почти лысый, холм метрах в пятидесяти за болотцем. Справа — необъятное поле, на которое и должен выбежать сумасшедший зверь, чтобы он его добивал, если выбежит. Следовательно, ждать нужно либо из леса слева, либо с косогора. Глухой номер — скорее всего, простоит напрасно. Но кто знает этого бога охоты Роки? В детстве Ерёма читал много книг про охоту, и почему-то ему врезался в память этот бог охоты Роки, которому нужно в огонь кидать кусочки пищи, чтобы повезло. Ну, посмотрим, что там за Роки? «Что там за бурлеск» — вспомнил Ермолай и улыбнулся.

Шум машины затих — значит расходятся. Соседнего номера слева не видно — ну кто так расставляет? Видимо соседа поставили за бугор, который их разделяет. Все равно вдоль номера стрелять нельзя — вдруг он его просто не видит, потому что тот в маскхалате. Да вроде нет, машина не останавливалась — провезла соседа дальше.

Утоптав снег вокруг березы, которая одиноко стояла на номере Ермолая (он решил встать перед ней — так он будет незаметней на фоне дерева), он, как всегда, передернул затвор, добавил патрон, прикинул расстояние до косогора и до его вершины, потренировался вскидывать, отлил от переживания, и присел на корточки, облокотившись на берёзу, пока не начался гон.

Вначале голоса загонщиков были еле слышны, но уши навострились, Ермолай тут же поднялся. Потом загонщики заорали: «Зверь, зверь идет! Зверя гоню! Опа, опа, ап-ап, ап!», и кровь закипела. Переминаясь с ноги на ногу, как Тихонов в своем окопе в фильме «Они сражались за родину», Ерёма пытается слиться своим маскхалатом с березой, и жадно глазами ищет движение в лесу и на холме. Есть движение! Прильнув к оптике, Ерема видит рысь. По косогору, по упавшим стволам, рысь тихо проходит слева на право, прислушиваясь к гону. Ай да, красавица, ай, мягкая какая! Но стрелять рано — можно зверя спугнуть — мужики сожрут. Да и нахрена рысь — что с ней делать? Хотя пальнуть хочется — Ерёма ни разу не стрелял рысь — так и подмывает, но он ждет. Ждет, когда начнут стрелять стрелки и держит на мушке кошку. А она, сволочь, мягко так, прыг на валежину и, оглядываясь, уходит за шапку единственной на пригорке сосны. За кроной её не видно, но он предполагает, где она должна появиться и переносит прицел туда. Ждет, когда выйдет из-за кроны рысь, и выстрелов слева. Но рысь больше не выходит. Где? Ерёма сканирует прицелом косогор — нет рыси! Куда делась? Где ты, тварь! Рыси нет! Голоса загонщиков уже близко. Рыси нет! Ушла! Куда? В любом направлении из-за кроны он должен был её увидеть! Но рыси нет! Ну, ё-пэрэ-сэтэ!

А слева началось!

Канонада, как под Курском. Маты, орут чего-то, и шмаляют, шмаляют, шмаляют! Ерёма вертит башкой, ждет, когда выскочит и на него зверь из леса, из чащи и помчится по болоту, по полю в его секторе обстрела. Сердце молотит в груди, и, задыхаясь от азарта охоты и предвкушения встречи, он трясёт карабин в руках, готовый в любую секунду вскинуть и палить, палить, палить!

С соседнего номера выстрел… и вдруг все стихло. Прислушиваясь, не ломаются ли ветки в кустах, по холму ища глазами рысь или кого угодно, он ещё какое-то время ждет в кого стрелять, но бес толку. Отбой! Всех зовут. Пора сниматься. Свистят. Завалили кого-то?

— Ну, что? Завалили кого-то? — Ерёма, запыхавшись, подлетел к мужикам.

— Завалишь тут с тобой! Ты накаркал, что ствол осечку даст?! — Витуха, выпучив глаза, набросился на Ерёму.

— Не понял?

— Хули, ты не понял — каркать меньше надо! — Вичик почти вплотную подпер Ерёму.

— Пошел ты нахуй — хули разорался? Смазал, что ли? — Ерёма оттолкнул Витуху на расстояние вытянутой руки.

— Стоять! — крикнул капитан. — Угомонились!

Витю, как подкосило — он замер и опустил руки.

— Где этот ебаный бурлеск? — спросил капитан.

— Здесь я, — ответил Валя, не поднимая головы.

— Ты, урод долбаный, ты зачем побежал?

— Не знаю, — всё так же, не поднимая головы, тихо ответил Валя.

— Не знаю! Баран! — с досадой произнес капитан и отвернулся от Микумина. Закурил.

— Чё случилось-то? — спросил Ермолай у Андрея.

— Да не хуя не случилось, — неопределенно ответил Андрей. — Урюки бухие — зверя просрали! Я в загоне был.

— Олег, что произошло? — Ерёма обратился к Олегу — тот на номере был.

— А чё произошло, — вписался, оправдываясь, Витя. — Я стою на номере, на меня прямо с холма прут пять изюбрей, я вскидываю, целюсь, хлесь — осечка! Я тебя, конечно, вспомнил! Я с другого ствола — далеко — не добил. Они поворачивают и к Вале на номер. А этот пидор, ни с того ни с сего, возьми и побеги им навстречу! И стреляет набегу! Идиот! Всё! Мы стрелять не можем — в зоне обстрела человек! Они что, его ждать будут? Через номера, возле машины. Куда? По машине стрелять? Только вдагон. Олега бил. Семеныч бил. Я разок наугад вжарил. Пять изюбрей! Пять штук! У меня осечка, этот хуй — в зоне обстрела, машина на номерах — просрали всё!

Витя в сердцах бросил шапку о землю и отошел в бок. Закурил.

— Я одного зацепил, — сказал Семеныч, возвращаясь от машины. — Кровь есть. Я видел, как его швырануло.

— Может, Вале пизды дадим? — предложил Андрей. — Слышь, пьянь ебаная, может тебе устроить бурлеск?

Валя ничего не сказал и ушел к машине, забрался в кунг.

— Пойдем, посмотрим, — предложил капитан.

Все пошли к следу.

— Похоже, Семеныч, ты действительно попал, — отметил капитан. — Вот кровь, и здесь есть.

— Я же говорю, что попал, — Семеныч рассматривал машину — не зацепили ли «66-ой».

Прошли по следу — и там кровь есть. Четверка валит через бурелом, раненый обходит завалы — идет по легкой «дороге». Прошлогодняя сухая трава, торчащая из снега и стволы берёзок в крови — мажет. Вернулись к машине.

— Ну, какие будут предложения? — спросил капитан. — Что делать будем?

— Сколько время? — спросил Батя.

— Почти пять.

— Через полтора часа стемнеет. За это время они километров десять — двенадцать отмахают — они сильно напуганы. Раненый может лечь раньше — если сильно ранен — смотря, куда попали. Может завалиться где угодно. Если пройти по следу километра три-четыре (час ходу) может быть, и наткнешься на раненого. Тогда ещё останется время вернуться до темноты. Или в сумерках. Рискнём? — Батя посмотрел на Ерёму.

Это «рискнем» звучало так, что Батя и не в таких переделках бывал, а тут риск минимальный — подумаешь, зверя догнать!

— Ну, давайте я пробегусь, — предложил Ерёма. — Светло, тепло, снег, след свежий, да и идут они, как трактор — захочешь — не потеряешь. Ствол длинный — зацеплю с любого расстояния, если увижу. Может, правда, он где-нибудь там за горой упал — чего животине пропадать?

— Вот это дело, — согласились все. — Давай, Ерёма, догони их. Завалишь — возвращайся — мы их даже и по темноте вывезем. Не догонишь — ну и хер с ними — не судьба! Жалко зверя упускать — ты уж там не промахнись!

А снег уже падал хлопьями, засыпая след — нужно было торопиться.

Зачем-то Ерёма взял свой красный рюкзак, вывалив из него лишнее.

— На всякий случай возьму, — объяснил он. — Мало ли что — в тайге всё пригодится.

— Правильно, — согласились охотники.

— Вот — возьми. — Вичик протянул зашитый матерчатый пакет. — Мой НЗ. Я всегда его с собой ношу — на всякий случай. Там жратва — пригодится. Там и котелок солдатский, и чай, и всё, что надо. Мой НЗ.

— Спасибо.

— Курево есть? — спросил Олег.

— Пара пачек «Примы» в рюкзаке — хватит.

— Вы его собираете, как на зимовку, — сказал капитан. — Ты, давай — час туда, час обратно. Мы проскочим ещё в одно место, и здесь будем — выходи по своему следу. Ждем.

— Дерни на дорожку, — предложил Андрей, протягивая пластиковый стакан с водкой.

— Нет, лучше чаю.

Из железного, видавшего виды термоса, Батя нацедил остатки чая. Ерёма выпил, положил в карман пару карамелек, протянутых кем-то, и пошел по глубокому следу в тайгу.

— Догонит? — спросил Батя у Семеныча.

— Этот — догонит. Если зверь ляжет. Вот, вернется ли сегодня — это вопрос.

— Что, всё так плохо?

— Нет, просто я его знаю — будет топать, пока не охуеет.

— Ладно, мужики, по машинам! — скомандовал капитан. — Ещё один загон сделаем. Олег, останешься здесь. Жги костер — через пару часов заберем — Ерёма к тому времени должен вернуться. Оставьте котелок и жратвы Олегу! — Приказал он остальным. — Не замерзнешь?

— Угу, щас — ждите! — однозначно ответил Олег. — Топор оставьте.

Перейдя не широкое русло Еловки в полукилометре от разъяренных и огорченных стрелков, Ермолай услышал, как завелся и ушел грузовик. И сразу стало одиноко. Лес стал большим, необъятным, пустым, враждебным, глубоким. Он один — маленький человечек в этом холодном, безмолвном пространстве, среди качающихся сосен и бурелома. Главное об этом не думать — нужно сосредоточится на поиске и идти наготове, а там видно будет. Валит снег, пытаясь замести следы, но это ему не удаётся. След — не след, а одно загляденье. Идут нога в ногу и роют такую колею, что и в полной темноте из неё не выпрыгнешь. Только раненый всё обходит завалы и ногу волочит. «Значит, хорошо ранен, — не веря самому себе, думает Ермолай. — Если в живот попало — ляжет, обязательно ляжет». Карабин наготове, чуть кто зашевелится — завалит, наглухо завалит! А раненый зверь может в любую секунду из сугроба подняться — главное не прозевать. Ермолай глазами ищет место, где может завалиться зверь, чтобы успеть среагировать. Но пока всё впустую. «Да не так уж и много крови, — сознается себе Ерёма. — Да и кровь-то, как кровь — в мышцу попали. Наверное, Семеныч ему только жопу ошпарил. Попал бы в живот, наверное, кровь была бы темная, почти черная, ели бы кишки повредил. Из легкого — кровь яркая и светлая (он это где-то читал). А здесь — обычная, — будто кому-то, как в детстве, нос разбили». Но он всё равно шел, надеясь на чудо — вдруг подымет. И снег всё шел и шел.

Оставшись один, Олег от нечего делать, прошел немного последу, разглядывая кровяные мазки на деревьях и траве. «Не густо. Не догонит Ерёма. Значит, скоро вернется. Нужно дров нарубить и костерок запалить. Оглянуться не успеешь — стемнеет. Ерёма огонь издали уведет и придет, даже если сильно стемнеет». Наломав сухостойных, тонких сосен (Он их валил ногами, как каратист — делать-то нечего — греется), Олег подтащил хлысты на просеку и в самом утоптанном командой месте развел костер. Красота! Пушистый снег, костерок, потеплело. «Может чаю вскипятить? А что? — можно». Сделав на скорую руку мангал, Олег повесил котелок, набитый снегом на огонь. «Теперь вообще красота. Эх, братва! Завалили бы вы хотя бы одного оленя, обдирали бы сейчас и радовались. Вечером опять бы напились, нажрались бы мяса, баню бы затопили, а завтра можно было бы и не ехать, а сразу в город. Хотя — нет. Капитан не дал бы дню пропасть — гоняли бы ещё. Народу много — одного оленя и четырех коз на всех не хватит. К тому же уже сожрали сколько. От жадности повалили бы опять в загоны, пока бы все не попадали от усталости и водки. За те деньги, которые мы здесь прокатали и пропили, можно было бы мяса купить на всех куда больше, чем настреляли. А им чё — Ерёма платит — вот они и не жалеют горючки и водяры. Где вот сейчас Ерема? — наверное, километра два отмахал. Интересно, выстрел будет слышно, если стрельнет? Скорее всего — нет. От карабина выстрел, как хруст сломавшейся ветки. Это от ружья выстрел растягивается по лесу. А от нарезного — хрясь — и всё — не поймешь, что стреляли. Эх-ма, сколько ждать-то ещё? Давай закурим, что ли?» Олег поставил ружье к стволу сосны, а сам завалился на кучу хвороста поближе к костру.

Серый сумрак грязной вуалью окутал лес. Скоро совсем стемнеет. Снег почти успокоился, но звезд на небе не было видно — облака, значит, будет тепло. Ермолай всё ещё шел, хотя уже давно потерял надежду кого-либо поднять, поэтому карабин он повесил на плечо — руки устали. «Н-да! — Ерёма присел на пень. Закурил. — Мимо кассы! Возвращаться? А если завтра окажется, что я не дошел пару сотен метров до лежки раненого? Завтра же точно, какая-нибудь гнусятина решит проверить, ходил ли я вообще, а не под елкой отсиделся. Хотя, то, сколько я протопал, вряд ли кто-нибудь завтра протопает — сил не хватит с бадуна. Да и плевать — я им уже всё доказал — самому интересно догнать. Зверь-то рядом, один раненый — вон, всё ещё завалы обходит. Я остановлюсь — они стоят — слышат меня. Последний раз, когда я курил, они тоже почти на месте топтались. Я пошел — они побежали. Явно слышат. А им хули? — они у себя дома. Это для меня лес агрессивная среда, а для них — дом родной. Но один раненый — иначе смысла нет за ними гоняться. А раненый может не выдержать — посмотрим кто сильней». И Ерёма поднялся и снова пошел по следу, пока хоть что-то видно.

Фары машины, вначале осветили макушки деревьев, а когда она перевалила бугор, ударили в глаза. Олег прищурился и отвернул голову. Приперлись, наконец-то. Ермолай ещё не вернулся, но хорошо, что хоть эти приехали — Олег уже устал ждать.

Семеныч притушил фары, оставив лишь габариты, Макарыч вылез из кабины.

— Как дела?

— Нормально, — ответил Олег. — Чай пью.

— Ермолай вернулся? — спросил капитан и посмотрел по сторонам в поисках Ермолая.

— Нет.

— Н-да, это минус.

— Чай будешь, Макарыч? — На охоте все друг друга называли на «ты».

— Ну, плесни кружечку.

Олег, наклонив котелок, налил в кружку чай, протянул капитану.

— Спасибо.

— На здоровье.

Подошел Семеныч:

— Чё? Ерёмы нет?

— Нету.

— Хреново дело. Что делать будем? — спросил он капитана.

— Черт его знает. Глотнешь? — капитан протянул кружку.

Семеныч сделал несколько глотков. Вернул кружку. Повернулся и пошел к машине.

— Ты чё, Семеныч, поехал? — спросил Олег.

Открыв кабину, Семеныч дотянулся до ружья, вытащил его и вернулся к костру:

— Пальну пару раз — вдруг ответит.

— Давай, — согласился капитан.

«Бах!» … «Бах!» …

Тишина.

— Ты лучше посигналь — сигнал слышнее, — посоветовал Макарыч.

Борис вернулся к машине и посигналил несколько раз. Тишина.

Дверь кунга открылась, кряхтя, спустился Батя.

— Что? — не пришел?

— Нету.

— Плохо. Какие мысли?

— Думаю, — ответил капитан.

— Думай, Серега, — согласился Батя и взял у него из рук кружку.

Капитан закурил, потоптался у костра, ногой пододвинул в огонь обгоревшую ветку и сказал:

— Давайте так сделаем: Боря, ты вези всех в деревню и с Андрюхой возвращайся обратно — если до этого времени он не придет — ночуем здесь в машине.

— Я тоже останусь, — сказал Олег.

— А тебе-то нахуя?

— Просто. Веселее будет.

— Как хочешь, — согласился Макарыч. — Давай, Боря, вези и возвращайся скорее. А то мы тут околеем.

Не раздумывая, Борис залез в кабину, Батя захлопнул кунг и тоже сел в кабину. Покрутившись по узкой просеке, машина развернулась и, качаясь, поползла за косогор.

— Ну, что брат-финансист, кочегарь, — сказал капитан, обращаясь к Олегу.

Тот подкинул охапку сучьев в костер и спросил:

— А что ты Андрея сразу не высадил?

— Чтобы Боря один не возвращался. Помнишь, как мы вчера сели? Вот. Вдвоем в машине веселее… и безопаснее в принципе.

— Понятно.

«Всё! — решил Ермолай. — Стоп. Дальше идти, смысла нет — темно. Даже если встанут — нихрена не увижу — смажу. Возвращаться? Устал. Мужики ждать будут. Переживать». Ерема снова присел на поваленное дерево и закурил. Даже в полумраке, желтый дым дешевых сигарет отличался от снега. Но крепкий табачок, казалось, согревал. Остановившись, Ермолай почувствовал, как он, действительно, сильно устал. Руки тряслись. Слабость. «Снег. Снег — это хорошо — хоть что-то видно. Летом ночью в лесу — хоть глаз выколи, а зимой на фоне белого снега, ничего — терпимо, хоть что-то видно». Ерёма огляделся. «Следы его, наверное, завалило. По крайней мере, в самом начале — точно завалило. В темноте, по ночи можно и не разглядеть — заблудишься. Придется, видимо, ночевать. А мужики в машине не замерзнут. Попереживают — это да. Но завтра всё поймут — лучше остаться здесь, наверное, чем блуждать и тратить силы. Устал. Обратно столько же — не выдержу. Н-да! Остаюсь!» Принято решение, сразу стало ясно, что дальше делать. «Так. Нужно разбить бивак. Нужно подходящее место». Сняв карабин, через прицел Ерёма ещё раз оглядел всё вокруг. В прицеле просветленная оптика, и хрен его знает как, но через оптику в сумрак видно лучше, чем простым взглядом. Побродив, не отходя далеко от следа, Ерёма нашел подходящее место: Упавшее дерево, вывороченный корень, как шалаш или как блиндаж — три «стены» и какой-никакой «потолок» из сплетенных корней. Повезло: «Нормально, Федор! Отлично, Константин!» Первым делом — нарубить пихты на «постель», а потом — дрова. Скинув рюкзак, достав нож (жаль, топор не взял), Ермолай пошел к ближним сосенкам рубить ветки. Ветки хлипкие, не густые — плохо, что нет рядом ели или пихты. Но, что делать? — что уж есть. Провозившись с лапником, Ерёма ещё больше устал, но нарубил, как ему казалось, достаточно. Теперь дрова. Благо, этого добра здесь много. Сухостой кругом. Старая заповедь — тащи дров столько, сколько не сожжешь за неделю — тогда будешь чувствовать себя спокойно. Самое хреновое ночью зимой в тайге — это экономить дрова. И Ерёма натаскал много дров. Очень много. Даже если ударит мороз — он будет жечь не жалея и сдюжит. А мороз может вдарить, и, боясь этого, Ерёма таскал и таскал сухостой. Эх, пару бы бревен, чтобы соорудить «нодью», но топора нет — жаль! И все-таки ему повезло: старая сосна, падая, переломилась на три части — две из них можно было дотащить, третья — корнями впилась в землю и не поддавалась. «Нормально! — решил Ерёма. — Всё же есть Бог на свете!» И он перекрестился, достал из-под свитера потертый алюминиевый крестик на капроновой ниточке и поцеловал его. «Сдюжу!»

Обустроив бивак, Ерёма, уже в полной темноте сложил пока маленький костер под одним из бревен и чиркнул спичкой. Чирк… и отпрыгнула тьма! И стало спокойнее, — веселей, что ли? Затрещал огонек, полез вверх по тонким прутикам, всё больше и больше разгораясь. Ерема добавил хворостин — и вот, уже костер настоящий. Ещё хворостин — совсем хорошо. И тепло. Лицо чувствует жар. Из носа потекло — отогрелся. Ерёма высморкался, присел на рюкзак и тяжело выдохнул — ну, вроде всё. Сделал всё, что мог. Теперь бы дождаться утра.

Лес скрылся за приделами света. Там осталась ночь. А здесь, у костра, только Ерёма, его «блиндаж», да ствол соседней сосны, чьи корявые ветки в отблесках огня трясутся над головой, как руки старух-шаманок на празднике ведьм — противно и неприятно! Вверх лучше и не смотреть. Где котелок. Сейчас сварганим чай, и всё будет «Олу-ридэ!»

Пока машина с уставшими охотниками возвращалась обратно в деревню, Витя всё ныл и ныл, донимая Валентина. Последний загон был тоже пустой. Да и не загон это, в общем-то, был — никто не верил, что ещё раз поднимут зверя, и шли абы как, лишь бы время не терять, и чтобы капитан не орал. К тому же Витя опять простоял на крайнем номере, а Валя, пока шел среди загонщиков несколько раз глотнул из своей потаенной фляжки и к номерам пришел уже порядком оглоушенный. Это ещё больше разозлило Витю, который тоже сейчас бы взял и напился! Поэтому он и ныл. Валя, пока не кончилась фляжка, молчал. А когда молчать устал, он серьезно сказал Виктору:

— Ещё что-нибудь вякнешь — я тебе башку проломлю.

Валентин — высокий, всё ещё здоровый и, когда-то в молодости, перспективный летчик, мог долго терпеть. Но если его терпение кончалось — остановить его было невозможно. Вичик это знал и потому заткнулся. Все это знали — поэтому до Добролета доехали молча. А уже там, в Домашнем тепле и уюте, все решили, что с кем не бывает. Конечно, зря Валька на номера побежал, но и Вичик же промахнулся — так хули мужику нервы портить — «всяко бывает!» И Валя спокойно поел, крепко выпил и, не раздеваясь, завалился на нары.

Валентин Викторович Микумин был бобылём. Вот уже четыре года. Как только его «списали» из ВВС, он запил. Крепко запил. И от него ушла жена. Собралась, плюнула на всё и ушла. Полгода Валентин бродил по квартире, как приведение, нигде не работал, грустил и названивал ей, уговаривая вернуться. Но не уговорил. Детей им Бог не дал, поэтому развелись быстро, без волокиты. Зима, наступившая в душе и в природе, длилась бесконечно долго, была запойной, безденежной, со случайными связями и посещением ломбарда, откуда вещи больше не выкупались, но и она, в конце концов, прошла. А весной к нему в квартиру прилетела оса и свила гнездо на потолке в спальне. От нечего делать, весь процесс строительства гнезда Валя заснял на фотопленку, каждые три часа забираясь на табурет. (Фотоаппарат — это то немногое, что он в ломбард не сдал, как и своё ружьё.) Оса предупредительно жужжала, но не трогала Валентина. Он её тоже не выгонял. Более того, пока она жила в его квартире, в его «спальню» ни один комар не рискнул залететь, хотя форточка не закрывалась. Оса, когда ей угодно, вылетала за окно, обдирала на соседних балконах бумагу и возвращалась строить дом. Они нормально ладили, и Валя, вдруг, стал её различать среди других ос, если те — другие, случайно залетали, пока её не было дома. Как он их отличал — не понятно, но он почему-то точно знал, что это не его оса залетела. И когда «Его» возвращалась — других ос как, ветром сдувало. Ему всё это было интересно — он смотрел и анализировал. А что ему было делать? Валентин валялся на кровати, наблюдал за работой осы у него над головой на потолке, и размышлял лишь о том, что будет, когда вылупится рой. А рой вот-вот должен был вылупиться. Ну, пусть не рой, но штук десть осинок — точно. В отверстие было видно, как они одновременно дышат. Как в кино про «Чужого». Одновременно задницы вверх, потом задницы вниз. Штук десять точно было. Но рой не вылупился — этого не случилось.

Однажды, сидя в большой комнате, Валя услышал шлепок об пол и нервное жужжание «его подружки». Он её уже так называл. Друзья говорили, что все нормальные люди заводят кошек или собак, а Микумин завел себе осу. Экзотика, так сказать, — ручная оса. Так вот, Валентин заходит в спальню, и видит: на полу валяются разбитые соты и куколки изгибаются на старом линолеуме, те, которые не разбились при падении. А она бедная, ползает вокруг них, жужжит и не знает, что делать. Видимо тяжелые стали соты и не выдержал тонкий «стебелёк» на котором они держались — поэтому и оборвались. Ну и что делать? Он же не сможет приклеить всё обратно. А она начинает на него злиться и нападать. Тогда он берет полотенце, и выгонят её через балкон на улицу, то есть на другую сторону дома (балкон у него выходит на другую сторону), и закрывает форточку. Берет веник, совок, собирает «малышей» и, да простят его осиные боги, выбрасывает всё в унитаз и смывает. Оса бьется в форточку (уже облетела дом). Он открывает, она бросается к гнезду, потом на пол (видимо ещё остался запах), потом недоуменно летает, ищет, ползает по стене и снова начинает на него нападать. Ну, это уже перебор! Он выгоняет её за окно, закрываю фортку, она еще некоторое время пытается достучаться, но он не открывает, и она улетает. Всё! После этого уже, стоит открыть форточку, появляются дома мухи, комары, мотыльки и всякая другая мерзость. Гнездо до сих пор висит одиноко на его потолке и служит украшением и поводом для воспоминаний.

Потеряв и эту подругу, Валентин постепенно соскакивает с пива, и через некоторое время устраивается на работу в КЭЧ при летном училище, благодаря Бате, который за него, как за старого «боевого» товарища, замолвил слово. Теперь он ходит, пинает своих кочегаров и проверяет давление в котлах. Платят, конечно, мало, а проблем с обогревом домов, подачей воды и вывозом жидких и твердых бытовых отходов много, но это его отвлекает от личных проблем, появляется круг новых обязанностей и знакомых, какая-то ответственность и цель. Небо ещё продолжает манить, и Валентин, иногда поддает, но всё это уже цветочки, по сравнению с тем, что было четыре года назад. Наступила другая — гражданская жизнь.

Машина появилась на просеке, когда ночь уже во всю вступила в свои права. Особо холодно не было и не было скучно тем, кто остался у костра — они рассказывали друг другу о своей жизни, шутили, пили чай и немного сдружились, узнав, кое-что друг о друге. Машину они услышали намного раньше, чем она появилась. Семеныч, как только подъехал к кромке леса, стал сигналить, на всякий случай, чтобы услышал Ерёма (он почему-то думал, что Ермолай не вернулся). Олег и Макарыч так и поняли, и решили на всех вскипятить чайку. Сначала показался свет фар между деревьев, а потом и долгожданная будка поднялась из-за пригорка. Ура! Прощай морозы! Сейчас «тыщу» распишем!

— Спорим, вас двое! — сказал Андрей, выпрыгнув из кабины. От него пахло спиртным.

— Спорим, — ответил Олег.

— Пацан решил, видимо, поймать экстримальных ощущений, — предположил Андрей. — Как бы не замерз в лесу.

— Что там синоптики обещают? Погоду слышали? — спросил Макарыч.

— Да, хуйня — двадцать — двадцать пять.

— Н-да! Но всё равно не жарко.

— Если не дурак — выживет.

— Ты это завязывай, Андрюша! Выживет! Должен. Обязан выжить — я бы не хотел вместе с козами жмура домой вести.

— Выживет, выживет, — успокоил Андрей. — Семеныч говорит, что он уже ночевал в лесу. Значит, знает, что делать.

— Ну, дай Бог. Хорошо, если так.

Макарыч посветил фонариком в котелок. Ещё не закипело.

Семеныч всё ещё что-то возился в кабине.

— Пойду-ка я печку в будке затоплю, — сказал Олег. — Что-то я подзамерз.

— Давай. Можешь там чего-нибудь на стол сварганить. Скажи Семенычу, чтоб свет включил.

— Я, пожалуй, ещё дров принесу — жечь костер, видимо, всю ночь придется — на всякий случай, — предположил Андрей, взял топор и пошел в темноту леса.

Через полчаса, когда был уже готов чай, в кунге было тепло, на столе было что надо, продолжал гореть костер, мужики резались в карты. Тот, кто сидел на прикупе, после раздачи иногда выходил, подбрасывал веток в огонь, несколько раз сигналил и возвращался, говоря: «Никого» или «Не слыхать». Так проходила партейка за партейкой, час за часом, пока мужики не устали и не решили завалиться спать. Была уже глубокая ночь.

Разодрав зашитый Витькин пакет, Ермолай, мягко говоря, был обескуражен. Вместо ожидаемой тушенки, консервов и все другого, что он видел в «Натовских» сухпайках, которые сам неоднократно покупал и брал с собой в походы, в Итиничкином пакете было:

Маленький солдатский котелок (это хорошо), в нем стеклянная банка из-под кофе «Пеле» полная заварки и вторая такая же банка без этикетки полная сахара, маленькая пачка галет, пластиковая коробочка из-под лекарств с солью, пачка корейской лапши «Доширак» (говядина) и пластмассовая кружечка, белая ложечка. Всё! «Идиот! — подумал Ерёма, непонятно кого называя. — В машине столько сала, хлеба, тушенки, а я понадеялся на «бывалого» прапорюгу!» Сало — вот что сейчас хотелось, и было необходимо. Сало на морозе греет изнутри. А «Доширак» и галетки? Вздохнув, Ермолай встал, зачерпнул котелком снег и поставил котелок поближе к костру, чтобы таял снег, а сам занялся сооружением мангала. Первым делом, нужно заварить лапшу. Потом добавить снега и накипятить чай. Чаю, видимо, сегодня предстоит выпить много — ночь только начинается, ещё и восьми нет. Впереди двенадцать часов темноты. Может, надо было вернуться? Столько времени потерял, сооружая ночлег! А сколько сил? А ведь прошел-то всего ничего — километров шесть, ну, максимум — семь. Пара часов ходу обратно, и теплая ночевка, сытная еда, возможно, баня, и никаких страхов и одиночества. «Сейчас порубаю и решу, — решил Ермолай. — На сытый желудок голова работает лучше».

Снег опять хлопьями валил с небес. Ерёма доел «Доширак», с удовольствием выпив перченый «бульон» и принялся за очень сладкий чай с остатками галет. «Сахар — это энергетика. Больше сахара — больше энергии. А она мне сейчас понадобится!» — Ерёма решил возвращаться — хрен с ним с оленем. Выпив, почти весь котелок, он даже вспотел. Однако повеселел, быстро скидал всё в рюкзак, решительно встал, подбросил веток в костер и пошел обратно по своему следу.

Пока был виден огонь костра, Ерема шел спокойно. След, конечно, уже прилично засыпало, но все равно он ещё нормально читался, даже в ночи. Но стоило следу нырнуть в ложбину, и пропал из виду огонь, как сразу задул ветер, стало холодно, опасно и тяжело. Несмотря ни на что, Ермолай упорно продвигался. Поднялся на противоположную сторону ложбины и вновь увидел огонек своего костра — тот ещё не потух. Ерёма остановился. Идти вперед в густой холодный лес или вернуться к теплому костру? Лес, и вправду, стал густой какой-то. Шесть километров в темноте, наугад, по морозу? Следа совсем уже не видно, хоть глаза и привыкли к темноте. Помедлив, он всё же решил продолжать путь. Пройдя ещё немного, вновь потеряв из виду огонь, Ерёма совсем сник. Холод, ночь, чужая тайга навалились со всех сторон. Там, вдруг, в темноте громко треснуло дерево. «Ну, его нахуй!» — решил Ерёма и быстро развернулся обратно к костру.

Огонь ещё кое-как лизал лесину, угли ещё дышали жаром — слава Богу, костер не потух. Наломав в темпе хворост, Ермолай распалил огонь. Костер занялся. Лицом Ерёма почувствовал тепло, снял рукавицы, сбросил рюкзак, аккуратно присел на него, проверил время: 21:15. Ху! Прошел час. А сколько же он прошел? Пол километра? Ну, да — где-то так — не больше уж точно! Полчаса — полкилометра. Километр — час. Шесть километров — … По ночи! Н-да! Возвращаться — нет смысла! Не стоит. И теперь он уже точно решил ночевать. «Остаюсь — хватит бегать!»

Вытряхнув всё из рюкзака, Ермолай расстелил его поверх сосновых веток. Присел и стал разбирать пожитки. Не густо: Витькин котелок с чаем, сахаром и солью, двойной подсумок с патронами, тонкая шерстяная водолазка, пара вязаных носок, китайские перчатки, манок на рябчика (завалялся с прошлого года), полиэтиленовый куль, две пачки курева, два коробка пропарафиненных спичек, нож, моток бечевки, запасной магазин с пятью патронами, носовой платок, немного туалетной бумаги. У Робинзона Крузо и то было больше! Ну, ладно — что есть, то есть. Первым делом он снял маскхалат, куртку, свитер и одел водолазку. Потом всё снова одел сверху. После развязал ичиги, снял их, стянул бахилы, надел шерстяные носки и всё снова сверху одел. Надел китайские перчатки, взял нож, разрезал по шву полиэтиленовый куль и завернулся в него, накинув на плечи, как от дождя. Нормально, сгодится — буду устраиваться спать — так и сделаю. Снял куль и, пока, положил его в рюкзак. Туда же положил патроны, бечевку, спички и одну пачку сигарет. Остальное, он положил в карман, а в манок немножко посвистел — всё развлекуха: «Глядишь — налетит табун-табунище рябчиков — супа наварю!» Ерема улыбнулся и стал готовить чай.

А в «блиндаже» довольно тепло. Не сказать, что супер, но всё же не так, как просто у костра. Ветра, по крайней мере, если такой есть — здесь не чувствуется. Попив чайку, Ерёма «взбил» свою «постель», поверх сосновых лап постелил разрезанный куль, влез в рюкзак почти по пояс, временно положил под голову толстые свои рукавицы, обнял карабин и стал смотреть на огонь. Тихо. Только трещит и шипит костерок. «Шаманки» успокоились и приняли его, больше не пугая корявыми ветками. С неба падают снежинки, блестят, сверкают, переливаются. Вспомнилось детство. Новый год. Как в детстве в Новый год классно пахло елкой и мандаринами. Однажды он болел в Новый год. У него была большая температура, и ему казалось, что потолок наваливается на него, складки одеяла были огромными волнами моря, но когда приходил день, температура отпускала. И тогда он лежал и смотрел телевизор — новый цветной телевизор «Радуга» — «Волшебника изумрудного города» и «Красную шапочку», где Басов пел: «Травка, цветы-незабудки, мама — печет пирожки…» Его мама в то утро тоже пекла пирожки с капустой. И он навсегда сохранил в памяти блестящий дождик елки, запах мандарин, кадры из мультика, песенку Басова, вкус жареной капусты и тяжелый потолок. Снежинки блестели и бередили память.

В темноте блеснули два желтых глаза! Ерема соскочил с лежанки, вырвался из проклятого, скользкого рюкзака, схватил карабин, одновременно сняв его с предохранителя, и в полусогнутом состоянии, готовый ко всему, завертел головой! Вроде больше ничего не видно. Он быстро приподнял края шапки, чтобы открылись уши. Но тоже ничего не услышал. Попытался что-либо рассмотреть в прицел — бесполезно, мешает огонь костра. Потихоньку, он стал выпрямлять ноги и полностью разогнулся. Сердце стучало. «Что это было?! — Волки, рысь, росомаха?» Задавая себе вопросы, Ерёма стал бешено соображать, что делать. Для начала, медленно наклонившись, он взял короткую горящую хворостину и резко бросил её в темноту — туда, где были глаза. В ту же сторону направил ствол. Описав несколько пируэтов, хворостина зашипела в снегу, так никого и не осветив. Глаза тоже не сверкнули. «Если волки — дело швах!» Но откуда? Следов их он не видел. «А как ты мог видеть следы, если в загоне был один раз, а остальное время тебя на машине возили?» Но когда шел по следу, волчьих следов тоже не замечалось. «Это не значит, что их здесь нет — они могли и не пересекать оленьего следа». Если волки — дело швах — они зимой по одному не ходят! Морозы-то какие стояли! «Если их здесь много — пиздец тебе, Ерёма! Смотри, если они есть — глаза ещё заблестят. Не упусти момент! Бей не раздумывая. В любую секунду, с любой стороны из темноты может прыгнуть!» Холод прошел по спине. И Ерёма «вдавился» в блиндаж. На всякий случай проверил нож — на месте на поясе. Медленно, озираясь, он дотянулся до дров и толкнул охапку в костер. Костер немного затух, но снова стал разгораться, уже с большей силой. Никого! Глаз не видно. «Может рысь?» Рысь — хуйня! С рысью разберемся! Росомаха — поопасней будет, но тоже хуйня — один на один — справлюсь! Только бы не волки! Нет — всё тихо. Отойти бы, следы посмотреть. Но как отойдешь? Только от костра отойдешь — задерут! Блядь! — не было печали — отдохнул! «Зато не холодно!» Да пошёл ты!

Время шло, но ничего не происходило. Ерёма немного успокоился, но ещё не настолько, чтобы решиться лечь. Ещё несколько раз покидал палки в темноту — никого. Показалось? Нет, вроде — точно глаза видел. Он осторожно присел на рюкзак и посмотрел время. Час. Похоже, я заснул. Может, во сне привиделось? Нет, ну точно видел! Так, до рассвета шесть или семь часов — и что, мне всё это время на корточках сидеть? Ермолай машинально взглянул на небо — звезды. А где луна? Приподнявшись над своим укрытием, он осмотрелся. Там позади в верхушках деревьев горел белый фонарь — луна. Длинные тени сосен лежали на снегу. Волков не было. Всё тихо. Через час-полтора она будет высоко — станет светлее. Будет холодно к утру. Придется ждать. Он ещё подкинул дров, и, Бог знает как, одной рукой, закатил оставшееся бревно в костер. Во второй руке Ерёма держал карабин.

Примерно в час, Олег вышел, подбросил в костер дров, прогрел мотор, посигналил, покурил, посмотрел на небо, сделал всё необходимое перед сном и вернулся в кунг.

— Луна взошла. На небе — ни облачка, — сказал он.

— Значит, к утру придавит, — ответил Андрей. — Не повезло нашему мальчику.

— А здесь волки есть? — зачем-то спросил Олег.

— Волки везде есть, — спокойно ответил Андрей. — Вдвойне не повезло.

— Чё ты заладил: не повезло, не повезло? Волки его не тронут! — разозлился Макарыч.

— Я надеюсь, — согласился Андрей.

— Почему ты так думаешь? — спросил Олег капитана.

— Ерема сейчас наверняка костер жжет — это раз. Второе: от него за версту пахнет железом и оружейным маслом — волки его боятся как огня, …даже сильнее, — добавил капитан, сообразив, что первое и второе вдруг стали равнозначны.

— А третье? — не унимался Андрюха.

— А третье, это то, что какой смысл волкам (если они, конечно, есть!) нападать на вооруженного Ерёму, сидящего у огня, когда можно обложить раненого оленя. Кровь на следу! Безопаснее, добыча крупнее и привычнее. К тому же у него рогов нет — все пятеро самки были, а они по запаху определяют самец или самка.

— Логично, — согласился Андрей, повернулся набок, устроился поудобней, и решил немного поспать, но добавил. — Зимой у них ни у кого рогов нет — сбрасывают.

— У козла были.

— Значит, больной козёл был. Кстати, надо мясо проверить, а то поймаем аскариду или ещё хуже… — будет вам охота.

— Ты что-нибудь хорошее можешь сказать?

— Могу: бурлеск.

— Надо было сразу идти за ним. Втроем, — сказал Семеныч. — Уже бы вернулись.

— Надо было. Я тоже про это думаю, — ответил капитан. — Чего уж сейчас? Будем теперь ждать утра. Сейчас идти — смысла точно нет — не найдем. След занесло — я проверял.

— Зато я вас в «тыщу» сделал, — зевая, вставил Андрей.

— Спи ты, господи!

— Спокойной ночи.

— Он ещё издевается!

— Всё — я сплю. Вы — как хотите. Я ночью точно никуда не пойду. Останусь машину греть и от волков караулить.

— Спи! Тебя никто не просит никуда идти. Здесь до утра будем. Рассветёт — там видно будет.

— Это точно, — согласился Андрей и больше голоса не подавал.

Часам к трем луна начищенным пятаком висела высоко в небе. Вокруг неё серебрилось огромное кольцо. «К вёдру», — подумал Ерема, глядя на небо. Он так и не понял, что это означает, но во всех книгах про охоту, луна в ореоле кольца именно такую погоду и предвещала. Из личного опыта, он сделал вывод, что это к солнечной погоде, а вот тепло будет или холодно — зависит от времени года. Летом — тепло.

Лес просветлел. Стал сказочным лес. На белом, искрящемся «алмазами» снегу голубые, искрящиеся тени деревьев. Можно ждать, что выбегут звери на поляну и устроят новогодние игры, танцы, песни, дискотеку, казино, бои без правил, пьянку, дебош, изнасилование… Загадочный был лес. Ерёма замерз — костер не спасал. Приходилось шевелиться, прыгать, хлопать руками. Это на несколько минут, казалось, согревало. Он приседал к огню. Пил чай. Немного погодя, спина и ноги снова начинали остывать. И всё сначала! «Зато, волков теперь будет видать. Хорошо, что их нет!» Продержаться ещё нужно четыре часа! А потом — бегом домой!

Шесть. «Шесть! Я ещё живой! Шесть — он её за шерсть! Семь — он её совсем! Восемь — доктора просим! Девять — доктор едет! Десять — из п… ребёнок лезет!» — вспомнилась Ермолаю в шесть утра старая школьная побаска. К этому времени он представлял из себя жалкое замерзшее небритое зрелище. И, видимо, потихоньку сходил с ума. «Ну, и куда ты собрался?» Через час будет светло! «Не через час, а через два». Какая разница? Пойду по следу — зря, что ли, я гиб и мёрз? Пойду по следу. Догоню этих ублюдков… и расстреляю! «Ну, давай, давай». Сам, давай — у меня жопа замерзла!

Ерёма допил прямо из котелка замерзший чай, скидал всё в рюкзак, как попало, попрыгал, чтобы разогреться, почти весь оставшийся валежник завалил в костер, и вышел на след. Прощай, блиндаж! Надеюсь, мы больше не увидимся!

Под лунным светом, одуревший от ночевки, повесив карабин на шею так, чтобы руки легли на приклад и в ствол, шатаясь и улыбаясь, Ерёма пошагал по засыпанному следу. «Час, я думаю, можно прошагать в таком положении, а уж потом карабин придется взять в руки!» Без тебя — не знаю!

От курева на зубах скопился толстый слой «жира». Ерёма шел и пытался этот слой слизать. Мороз — не мороз, страшно — не страшно! Ночь, считай, прошла — пора шевелиться. Двенадцать часов Ерёма провел на морозе. Солнце за это время успело осветить Америку, обогреть долбаных аборигенов в желтой жаркой Африке, и вот — возвращается! К Ерёме возвращается. В Сибирь! «Нормальный след — чё раньше не пошёл?» А чё раньше там делать? Олешки спят, стригут ушами — сейчас, тихонечко подкрадусь, и устрою им сладкую жизнь! Вон — до сопки дойду и начну скрадывать.

Дойдя до сопки, Ерёма тряхнул башкой, скинул ночную блажь, проверил ствол, разредив предварительно и направив открытый затвор в сторону бледнеющего неба. В стволе всё чисто. Загнал патрон в патронник, прищелкнул полный магазин, поставил на предохранитель, осмотрел в прицел местность, но так ничего и, не поняв, пошел дальше по следу, но уже наготове. А вокруг безбожно светало!

На лежку Ерёма наткнулся неожиданно. Никого нет — ушли. Пять развороченных лёжек и ни в одной не видно крови. «Зажило, — решил Ерёма. — За-жи-ло! Какого хера я промурыжил всю ночь в тайге, шугаясь волков и отмораживая яйца? На-И-ба-ли!» — решил Ермолай и стал со злостью топтать ногами все пять лёжек. Совсем рассвело. Кровь. На одной лежке была заметна кровь. «Ну, разве это кровь? — чепуха. Раненый зверь так не кровит!» Пройдя немного по свежему, уходящему в тайгу следу, Ерёма понял, что ловить здесь больше нечего. «Мимо кассы!» Пошли домой? «Жрать охота!» Ерёма закурил. Солнце встаёт. Похолодало. Полевать — жрать охота! Руки дрожат, тело ватное — такое ощущение, что под кожей ничего нет — пустота. Пусто! Ни мышц, ни костей — пусто. Руки дрожат. Сил нет. От курева и голода перед глазами синие блики. «Только бы не упасть!» Сейчас разожгу костер и сварю чаю. Ерёма из последних сил наломал сухих веток, соорудил костер, зачерпнул снега в котелок, и, как только он закипел, добавил в кипяток сахара и выпил (заварки добавлять — не было ни сил, ни времени, ни желания). Полегчало. Он опять закурил. Сидя между развороченных лёжек, Ерёма представлял, как они здесь ночевали, и сам хотел немного поспать. Но уже поднималось солнце, и жизнь требовала шевелиться — иначе, конец!

Опершись на карабин, он встал. «Всё! По своему следу — назад!» Краем правого глаза Ерёма заметил, что что-то упало с сосны. Он повернулся. По широкому стволу соседней сосны, сделав пару неуклюжих (как ему показалось) прыжков вверх, замерла белка-летяга. Ерёма поднял карабин, посмотрел в прицел. Белка, как носовой платок прилипла к стволу. В прицел она казалась большой. Чтобы не промахнуться, Ерёма лег. Аккуратно, медленно, аккуратно он подвел перекрестье под голову летяги. Не зная почему, он вдруг посмотрел на риски — всё вроде нормально (а вдруг сбился прицел?). Тогда, через планку, прицелившись точно в центр «носового платка», он медленно стал давить на спусковой крючок. «Да-Дах!» Он не видел, как упала летяга, но она лежала под деревом.

Пока не потух костер, Ерёма навалил в него ещё хвороста, соорудил мангал, зачерпнул снега в котелок, повесил его и стал обдирать белку. Хотелось сердце и печень съесть сырыми. Он так и сделал, посолив их. Остальное, он забросил в котелок, а шкурку повесил на какую-то ветку какого-то куста — эта хуйня с перепонками его не привлекала.

Белка была почти сырой. Голова — точно ещё не сварилась. Голову он отрубил ножом, завернул её в туалетную бумагу и положил в карман рюкзака. Остальное съел — горячее — сырым не бывает. Во! Сразу стало хорошо. Засыпав немного сахара прямо из банки себе в рот, Ерёма почувствовал, что всё ни так уж плохо, запил оставшимся бульоном, и решил — вперёд, братан. «Вперёд — на винные склады!»

Идти стало веселей! Солнце! Прекрасный утро, точнее, день! Прекрасная природа! Милый лес! Синички свистят. «Вот — мой бивак!» Костер ещё тлеет. «Спасибо, дорогой!» — Ерема поклонился костру. Проверил — не оставил ли он что-нибудь в блиндаже, и нашел только красную этикетку от лапши «Доширак» припорошенную снегом. Бережно взяв её, он положил её в карман рюкзака, но не в тот, где лежала голова летяги, а в другой. Подкинув хвороста в костер, Ерёма зашагал по еле заметным следам «домой», закинув на шею карабин.

В кунге рассвет наступил гораздо позже, чем в лесу. Но стоило первому бледному свету появиться на «экране» окна, Сергей Макарович, как, почувствовав это, тут же проснулся. Тяжело сев (не для его возраста теперь такие ночевки) на край лавки, покрутив затекшей шеей, Макарыч сказал:

— Подъем, охотнички.

И все тут же встали, как будто лежали и только и ждали этого «подъем».

— Ну, как спалось, ваше превосходительство? — спросил Андрей.

— Нормально, товарищ военврач, — ответит Макарыч.

На печке стоял котелок с едва теплым чаем. Макарыч сделал несколько глотков, наклонив котелок.

— Будешь? — спросил он Андрея и, не дожидаясь ответа, отдал ему котелок.

Потом он встал, открыл дверь кунга. Холодный, но очень свежий воздух, влетевший в прокуренную будку, взбодрил всех в ней полусидящих. Пришла пора вылезать на свет божий. Спустившись на снег, Макарыч огляделся: тайга, безмолвие, костер погас. Окропив вчерашний снег, капитан закурил и пошел к кабине. Машина не сразу, но завелась. Машинально, по привычке посигналив, Макарыч, вылез из холодной кабины, подошел к костровищу и ногой расшевелил кучу. Тоненькая струйка дыма просочилась из глубины почерневшей золы. Думая о чём-то своем, капитан безотчетно распалил огонь, и присел, протянув к огню ладони.

— О чем задумался Сергей? — Борис Семенович доставал из пачки сигарету. — Будешь?

Макарыч взял предложенную сигарету, подкурил от тонкой веточки из костра, глубоко затянулся и ответил:

— Да вот, Боря, думаю, как нам лучше сорганизоваться. День терять не хочется, за мужиками надо ехать — мужики на охоту приехали, можно ещё три-четыре загона сделать. С другой стороны — твой парень где-то там, в лесу, и я буду постоянно думать: вернулся он или нет. Вот и думай тут, как лучше сделать.

— Ерёму искать надо. Беды бы не было!

— Надо. Ерёму искать надо. Ну, что ж — будем искать.

Капитан встал, бросил окурок в костер и пошел к будке.

Олег с Андреем выбирались из кунга.

Андрей потянулся, хлопнул себя руками, потопал, размял шею, потер ладонями не бритое лицо и отошел к краю дороги. Олег уже стоял с противоположной стороны, через плечо, смотря на подходящего капитана. Капитан заметил, чем они заняты, остановился, попинал колесо, присел, зачем-то посмотрел под машину. Когда все были готовы, капитан сказал:

— Короче, сейчас как сделаем: мы втроем идем за Ермолаем, по его вчерашнему следу. Борис едет в деревню за командой — привозит их сюда. Если всё нормально, пока он ездит — мы вернемся все, вчетвером. И ждем их тут. А там видно будет.

— Понятно, — ответил Андрей и, не раздумывая, полез в кунг.

— Давай костер разожжем и оставим ему записку, чтобы ждал — вдруг он с другой стороны появиться — кто знает?

— И пакет со жратвой повести на дерево у костра — если парень придет — он голодный, как волк, — крикнул из кунга Андрей и почему-то засмеялся.

Капитан развел руками.

— Олег, проследи! Сделай, как положено… и выдвигаемся, — приказал он Олегу, а сам отправился к костру, где ещё сидел и грелся Борис.

— Боря, дуй за командой, а мы по следу за твоим парнем. Сюда всех вези…

— Я понял. Я слышал. Ты только найди его, Серега. Он крепкий, думаю — жив. Ты, главное, найди.

— Найду, Борис, конечно найду. В любом случае…

— Давайте-ка только без патетики, господа офицера, — обрезал Андрей. Он уже стоял, готовый к переходу. — Хули вы его похоронили?! В трех километрах от жилья пацаненок ночь пропрыгал у костра — и чё? Живой он — голодный только, но живой — это я вам говорю!

Андрей, как врач, знал, что главное — не паниковать. Однажды к нему в операционную привезли солдата с открытым переломом голени. Большеберцовая кость была страшно изуродована. Малоберцовая — тоже перелом в двух местах. Парень был в сознании и всё повторял: «Что там, доктор? Что там?» «Хуйня — царапина!» — ответил Андрей, и солдатик успокоился, операция прошла успешно, а через год, парень ушел на дембель на своих двоих ногах. Главное — не паниковать! И в таких делах — крепкое слово помогало лучше, чем уговоры.

Прошел час. Ерёма брел по снегу, едва волоча ноги. Пить хотелось страшно, но снег жажду не утолял. Сесть бы, развести огонь, но он боялся потерять остаток сил на растопку костра. Сахар кончился, заварка ещё есть, но сил нет. Еще он боялся уснуть. Почему-то и откуда-то он знал, что тот, кто уснул на морозе — больше не просыпается. Хотя, с другой стороны, какой мороз? Мороз был ночью — сейчас — Ташкент! Но всё равно он не хотел уснуть. Поэтому шел, иногда садился прямо на «тропу» глотал снег, который ещё больше отнимал сил, с трудом поднимался и снова шел. «Сникерс», сейчас бы «сникерс»! Там орехи, какая-то курага и толстый, толстый слой… карамели. «Ебать-молотить! — вспомнил Ерёма и полез в карман куртки. — Мне же конфет дали!» Две прекрасные карамельки запутались между патронов двенадцатого калибра, которые он взял у соседа по номеру, но так и не вернул. О! Тогда костер! Проглотив конфеты, Ермолай почувствовал прилив сил и заставил себя развести огонь. «Не долго — только растает снег (я даже кипятить не буду) попью, отдохну и дальше. Тут осталось-то!» Он не помнил ландшафт, но он помнил следы. Помнил (примерно) где и как мазал кровью раненный олень, как он сам обходил завалы, и прикидывал по времени, примерно сколько осталось. По его прикидкам, выходило, что он совсем близко, но Еловки (долбаной Еловки) — всё нет и нет! А след вчерашний — есть! Замытый, засыпанный, но есть!

Когда затрещал огонь, у Ермолая почему-то повысилось настроение. Запах дыма его успокоил и он, вдруг, вспомнил Ирку. Странно — за всю ночь и вот уже, сколько с утра, он не разу не вспомнил о ней. Почему? Ерема сел в снег, облокотившись спиной о сосну.

Я думаю, Вам не стоит рассказывать, что вспоминал и думал в это время Ерёма. Один хрен — в жизни всё было не так, как он это видел, и кончилось всё совсем по-другому. Однако эти воспоминания взбодрили Ермолая, заставили его шевелиться — он думал, что ради неё стоит жить. И он тихонько запел: «Ты сейчас далеко, далеко! Между нами снега и снега! До тебя мне дойти не легко, а до…» «Нет! — сам себе сказал Ерема (или тот, кто всю ночь с ним говорил) — гораздо больше, гораздо больше, чем четыре! Гора-аздо больше!» Ермолай встал, уверенно и зло вскинул карабин и жахнул шесть раз по макушке старой сосны, на которой темнело прошлогоднее гнездо вороны. (От гнезда отлетали ветки).

Справа раздался ответный выстрел. Ерема оглянулся. Три темных силуэта махали ему руками и торопились к нему. «Наши!» — Подумал Ерёма, и тут ему стало так хорошо, как Анке-пулеметчице из фильма «Чапаев», когда у неё заклинил пулемет, а беляки идут в психическую атаку, а тут Василий Иванович, на белом коне, подавшись вперед, в черной бурке, с шашкой наголо, впереди отряда, мчался с холма, чтобы зарубить всех этих ёбанных беляков и спасти Анку, спасти своих ребят, спасти революцию, спасти всех — весь Мир, и зарубить этих ёбаных беляков! Всех нахуй зарубить! И музыка ещё такая: «туду-туду-туду!» И Ерема, как Анка, заплакал.

— Ну, тихо, тихо, тихо, — говорил, первым подбежав к Ерёме, и обнимая его, без сил сидящего со слезами на глазах, Андрей. — Ты цел?

— Уху, — махнул головой Ерема. Горло передавило, и он не мог толком ответить.

— Промерз?

— … - Ерема сделал какое-то движение головой и что-то там мимикой, давая понять, что мол, дескать — ерунда.

— Понятно, — отозвался Андрей. — Значит, всё ништяк?

Ерёма махнул в знак согласия.

— Живой! — хлопнул Ерёму по плечу подлетевший капитан.

— Ну, ты даешь! — Запыхавшийся Олег присел на корточки напротив. — Чё? В глаз что-то попало?

— В хупель! — ответил за Ерему Андрюха.

И все захохотали!

Мужики раскочегарили огонь, на котором можно было легко зажарить быка. Ерёма, первым делом, вылакал всё из капитанского термоса — жутко хотелось пить. Потом попил чаю из термоса Олега. Напившись, закурил. Успокоился и обмяк. Андрюха быстренько осмотрел Ерёму: проверил его щёки, уши, нос, пальцы рук и, даже, ног, заставив и помогая, разуться. (Потом он ичиги натягивал ему сам). Признаков обморожения не было. «Отлично» — успокоился Андрей — «Действительно, крепкий малый». На всякий случай, только ему одному известным кремом, Андрей намазал лицо Ерёмы и спросил:

— Ну, что — по маленькой? — И достал фляжку.

— По большой! — ответил Ерёма.

— Ребята! Будем жить! — сказал старый летун Макарыч и разлил в пластиковые стаканы всё, что было во фляге.

Все четверо дёрнули.

Когда по жилам прокатилось тепло, а кусочек соленого сала растаял на языке, Макарыч сказал:

— Ну, рассказывай.

— Не догнал я их, Макарыч, — ответил Ерёма.

— Это понятно. Ты рассказывай, как ночь прошла.

— Волков видел? — спросил Олег.

— Видел, — зачем-то соврал Ерема и только сейчас вспомнил, что он даже не удосужился посмотреть след — были ли волки.

Мужики переглянулись.

Андрюха, в подобающей ему манере, спросил:

— Красивые они?

— Глаза красивые — желтые.

— Ладно, расскажешь дома, — остановил капитан. — Давайте покушунькаем, и обратно. Ты, как? Дойдешь?

— Теперь-то я точно дойду. Гораздо больше, чем четыре!

Охотники заулюлюкали, когда увидели, что по лесу идут четверо — видимо все переживали. Машина гудела. Просеку всю обоссали. Костер горел, варился чай.

Ерёма, ответив на все вопросы при встрече, жуя корочку хлеба, забился, наконец-то, в теплый кунг, в самый дальний угол, в кучу тулупов, и расслабился. Хотелось спать. Мужики к нему не приставали — понимали. Говорили между собой, и были возбуждены и рады, что охота продолжается.

— На выруба! — скомандовал капитан, и веселый Семёныч с удовольствием влупил газу.

БТВ

(Часть вторая)

Если через восемь минут тебя не подбили, значит, ты выполнил поставленную задачу — получай орден!

Леха Павлов своими огромными ручищами, в которых, как шарики у фокусника, просто терялся горячий утюг, через влажную марлю утюжил свои парадные брюки в гладильном помещении опустевшей казармы, и что-то неопределенное, как ему казалось из «Пинк Флойд», мурлыкал себе под нос. Твердое зеленое сукно брюк, на котором, зараза, откуда не возьмись, появилась маленькая морщинка, поддавалось плохо, и утюг почти не грел, но терпенье и труд всё перетрут, и выгладят, поэтому Алексей продолжал напевать. Настроение у него было определенно-прекрасное, ещё бы — завтра домой! Всё — оттрубил! Отдал Родине два года, которые он ей почему-то задолжал, и теперь его ждала настоящая гражданская жизнь, где он сам себе будет хозяин и командир. Он мог сегодня уже сесть на поезд и поминай, как звали, но Леха ещё не со всеми попрощался и, будучи человеком ответственным и спокойным, он решил, что поедет завтра — есть ещё незавершенные дела. Три часа назад полк, в котором он больше года командовал Ротой Связи в чине старшины, заступил в наряд по гарнизону, поэтому в расположении первого батальона, где был закуток и для его Роты, остались он, пара «калек» с Забайкалками дневалить и молодой старшина батальона Вова Перов — за дежурного. Медленно, но верно вечерело. По пустой казарме бесцельно слонялись тоска и одиночество, спотыкаясь о ровные ряды табуреток и двухъярусных железных кроватей, похожих на оградки, болтались на турнике, заставляли ленивых дневальных приводить что-то там в порядок и ждали ночи. Вместе с ними по пустой казарме слонялся дежурный старшина батальона Перов, накручивая на указательный палец кожаный шнурок с ключами от оружейки, как это делают все дежурные, и стук его хорошо подкованных сапог был слышен даже здесь в бытовке. Леха улыбнулся, вспомнив, как Вовик первый раз, месяц назад, появился в части.

* * *

В начале мая весь первый батальон, состоящий из ребят Лёхиного призыва, в одночасье, в один день демобилизовали, и тем же вечером нагнали из учебки молодых — «маланцев», как здесь их называют — новое пополнение. Командование части понимало, раз прибывает эшелон с молодыми — нехер делать дембелям в полку. Отслуживших — резко на автобусы (и плевать, что ещё не все приготовили себе парадки и альбомы — так надо), а молодежь — на их место. Никаких эксцессов, и служба продолжается. Из всего призыва только Леха Павлов и остался — узкий специалист Роты Связи в танковом полку. Леха должен был подготовить себе замену, прежде чем уволиться, вот и промурыжили его ещё целый месяц.

Молодые ввалились напуганной пыльной толпой в расположение, где на кроватях в своём дальнем углу валялись в неге и безделье связисты, отслужившие разные срока, которые мерятся половинками года, и сержант Павлов — дембель Советской Армии. У молодых началось построение, распределение по ротам, раздача койко-мест и мест в бытовке под обмундирование, назначение на должности сержантского состава и вся остальная петушатня, которая длится довольно долго и сумбурно. Но к ночи всё закончилось — пришло время знакомиться без присутствия офицеров. Хотя, конечно, одного доходягу дежурного оставили — молодой лейтенантик, который и не знал, что толком делать — лишь бы не было ЧП, пока его не сменят. В связи с этим своим положением он очень надеялся на старослужащих из Роты Связи, которые, если что — ему помогут, но которые на него, честно говоря, навалили и продолжали заниматься своим бездельем, не вставая с кроватей. Вообще-то запрещено до отбоя валятся на постели, но поди, скажи это бойцам, тем более, что они не из твоего подразделения, а по годам — твои ровесники. Вот и молчал лейтенант, зная, что их лучше не трогать. Это знали все, особенно молодые, которые, понятное дело, были настороже и немного боялись даже смотреть в дальний угол чужой роты. Но парни-связисты — это элита полка. Они настолько уверены в самих себе, что строить молодых, отбирать что-то там у них, заставлять без надобности отжиматься и показывать свое превосходство, считали делом для себя не достойным, поэтому они просто, как и полагается, знакомились с новым составом, с которым им ещё предстоит служить полгода — год, а некоторым и полтора. Тех, кто по какой-либо причине привлекал их внимание, они жестом подзывали к себе, и задавали им стандартные вопросы: кто такой, от куда призывался, что умеешь делать, и всё такое прочее. Это давало возможность найти земляков, что порой бывает очень интересно, и в то же время, в зависимости от ответов, «старики» составляли своё собственное мнение о каждом, с кем предстоит тащить службу. Большая часть прибывших были рядовыми — механики-водители. Но попадались и младшие сержанты — это наводчики и командиры танков — они займут командные посты в батальоне до конца службы. Вот их-то, чаще всего, и подзывали, чтобы понять, что за птица теперь будет здесь руководить своим призывом. Лехе Павлову было всё равно — ему ни сегодня-завтра домой, а пацанам ещё службу тащить, поэтому он безучастно, но с любопытством наблюдал, как его коллектив из вчерашних молодых превращается в дедов. «Пусть разбираются, пусть — теперь у них на это есть все права — они свою молодовскую оттащили». И подперев большую голову рукой, Лёша сидел на кровати и попивал чаёк.

Среди всей этой неорганизованной шоблы мелькал один паренёк с тремя лычками на погонах. Странно, но из учебки более чем с двумя лычками не появляются — учебные части выпускаю младших сержантов, а тут целый сержант.

— Э, зёма, сюда иди! — обратился к этому сержанту Дедушка Советской Армии, здоровый бурят по прозвищу Шайба.

Шайба был уважаемым человеком в полку. За свои полтора года службы он ни разу не облажался, и друзей не подвел, были и другие заслуги, поэтому он достойно встречал солдатскую «старость». Его (повторюсь) уважали и боялись. Шайба говорил мало, но если говорил, то всегда отвечал за свои слова и, если кого-то это не удовлетворяло, мог уебать так, что мало не покажется. Но те, кто его знали, кто с ним прослужил уже много времени, утверждали, что парень он надежный, нормальный и, по своему, добрый — просто вид у него страшный — печенег — хули поделаешь!

— Я? — спросил молодой сержант, указывая себе в грудь большим пальцем правой руки.

Этот жест не всем понравился.

— Головка от хуя, — стандартно ответил Шайба. — Бегом!

Сержант подлетел.

— Откуда? — лёжа на спине, закинув руки за голову, однако, оставив обутые в начищенные сапоги ноги на полу, поэтому его положение было несколько диагональным, спросил Шайба.

— С Брежневской учебки, — напряженно ответил сержант.

Все посмотрели на Акима, который тоже в свое время прибыл в Роту Связи из Брежневской учебки. Аким никак не отреагировал.

— Без тебя знаю, что с Брежневской! — отрубил Шайба, хотя знать он этого не мог. — Я тебя, урод, спрашиваю, откуда призывался.

— С Нижнего Тагила.

— Мудила с Нижнего Тагила, — банально определил для себя его статус Шайба.

Все лежащие на соседних кроватях, довольно засмеялись. Сержанту было не до смеха.

— А чё у тебя три сопли? — Шайба глазами указал на погоны.

Это был самый нежелательный вопрос для сержанта.

— Присвоили, — уклончиво ответил тот.

— Ты, чё — охуенный служака? Или может быть ты самый крутой из курсантов? — Шайба приподнялся и сел.

— По сроку службы положено.

— Не понял.

— Я уже год отслужил. — Никуда не денешься — сержант сознался.

— О-па!

Все приподнялись и сели.

— Да ты что, зёма, в учебке сержантом был, что ли?

— Да, — коротко ответил несчастный опрашиваемый, готовый теперь уже на всё.

Все ребята, служившие в полку, прошли учебные подразделения: танкисты, связисты, артиллеристы — все, ну разве что, кроме некоторых из хозвзвода. Всех их в учебных частях строили, гоняли и заставляли делать ненужную работу такие же, как и они, солдаты, только боле раннего призыва — «сержанты». Эти сержанты, наиболее подготовленные, как считалось их командирами, военнослужащие срочной службы, с радостью оставались в учебках, чтобы не попадать в линейные части — в войска, как они назывались. В линейных частях, после учебки, всё начиналось с начала — ещё полгода нужно было тащить маланскую службу. А в учебке — всё — ты уже командир, в каком-то смысле, даже преподаватель, и зеленые призывники выполняют все твои приказы и распоряжения беспрекословно. Самым страшным наказанием для сержанта в учебке, была его отправка в линейную часть за какой-нибудь залет — говорили, что там его сразу пришибут. Так сказать, за детство отомстят. Но, ведь, действительно обидно, когда тебя такие же, как ты, гоняют с утра и до утра — ладно бы офицеры, а то твои же ровесники, наделенные безграничной властью! Вот и старались сержантики, и прогибались, и гоняли до седьмого пота новобранцев, лишь бы у офицеров очки заработать и в войска не попасть, а уйти на дембель из родной учебной роты. Справедливости ради, нужно сказать, что были в учебках и путевые сержанты, но кто знает, какой он был в учебке, когда такой пассажир попадает в линейную часть.

— Ну-у, мил человек, давай-ка поговорим! — предложил Шайба, встал с кровати, поставил табурет напротив бледного сержанта, стоящего на вытяжку, сел и стал пристально смотреть на него узкими черными глазами снизу вверх. — Кто с тобой из этих служил? — Шайба кивнул в сторону обустраивающихся солдат батальона.

— Никто. Они все из Тихоновки.

— То есть, чучело, никто не может за тебя слова замолвить? — подозрительно улыбаясь и садясь радом с Шайбой на соседний табурет, вставил Мамонт (он вместе с Шайбой оттащил службу день в день).

— Никто, — подтвердил сержант и ещё больше сник.

Всё! Все понимали, что сейчас сержанту придет пиздец, если Шайба так решит.

— Ты в какой роте служил? — вдруг вставил в паузу свой вопрос писарь полка Аким Захаров.

Аким Захаров, как уже было сказано, сам пришел в часть из Брежневской учебки. Более того, когда всю роту отправили в Монголию, Акима оставили вначале в учебке, и лишь через месяц отправили в часть. У Акима была хреновая биография — отца нет, а мать судима, поэтому в начале службы его по заявлению не взяли в Афган, и в конце учебки не пустили в Монголию — заграница как-никак. В показательной учебной части имени Леонида Ильича Брежнева Акима тоже не оставили по той же причине, чтобы не наводить тень на их плетень. Хотя Лёня Брежнев к тому времени уже боты закусил, в аккурат через две недели после того, как Акима в «его» часть пригнали, в День милиции, однако по инерции часть ещё считалась показательной. В войска, в родную Роту, Аким попал вместе с Шайбой, Мамонтом, и многими другими ребятами своего призыва, и за все время службы всякое бывало. Но и он так же, как и они, по полной тащил лямку, хоть и был полковым писарем. Шайба, вообще, был его корешом, которого Аким тысячу раз вытаскивал с губы или выписывал ему увольнительные, когда к нему приезжали родственники или просто нужно было прогуляться по городу к зазнобе. Положение Акима не оспаривалось. Да и о чём мы говорим, если тут на кроватях валялись только «заслуженные»: деды, котлы и кое-кто из бурых молодых. Остальные — пахали где-нибудь в парке или в нарядах. Но почему-то Аким решил впрячься за сержанта — может, вспомнил, как сам, чуть не остался в учебке, где у него остался старшиной друган Ванька Ланшаков, может ещё по какой причине — кто его поймет? Посмотрим. И так, Аким спросил:

— Ты, в какой роте служил?

— В шестой.

— Кто старшина?

— Старший сержант Ланшаков.

— Он ещё старший сержант?

— Да. А вы его знаете? — с надеждой в голосе проговорил сержант.

Шайба посмотрел на Акима. Тот глазами и кивком головы дал понять, что всё нормально — подожди, мол, Саня, я сам разберусь. Ну, и Саня Хамхаев опять завалился на кровать — раз такое дело, пусть разбирается. Мамонт тоже сквозонул на кровать. Остальные тоже расслабились. Леха Павлов, не поднимаясь, швыркая чаем и пуская дым в потолок (хоть в расположении курить и запрещалось), продолжал наблюдать.

Аким сел на табуретку, откинулся на спинку кровати, вытянул и скрестил ноги в яловых сапогах; вдоль погон новьём блестел широкий, металлический галун — старшина — высшее звание солдат, полный комплект значков, руки в карманах, верхняя пуговица, похоже, никогда не застегивается:

— Что по жизни делать умеешь?

— Щас бы мне гитару в руки! — ответил сержант и несколько раз пошевелил пальцами рук перед собой, показывая, какие они у него гибкие.

— Бери, — кивнув головой, Аким указал в угол, где одиноко стояла гитара.

Всю ночь, пока происходило «знакомство» с новым составом, сержант мучил гитару и пел. Справедливо заметим, что и пел и играл он очень неплохо, поэтому ближе к утру, его все же признали котлом, и у старослужащих Роты Связи к нему претензий пока больше не было. Хотя он и понимал, что всё это временно и держится на волоске — нужно пару месяцев отслужить, чтобы всё улеглось. Но утром командир батальона на разводе назначил его старшиной батальона, так как дежурный лейтенант доложил, что сержант нашел контакт со старослужащими роты связи, каких бы то ни было происшествий удалось избежать, да и по сроку службы и присвоенному званию он вполне подходит.

После чего сержант-счастливчик стал Вовкой Перовым.

* * *

— Вова! — крикнул Лёха, продолжая давить непослушные брюки.

Стук сапог участился, и через секунду в проеме двери показался Перов.

— Вова, позвони в Штаб, узнай — Аким вернулся.

— Дневальный! — крикнул Перов, повернув голову влево. — Набери Штаб, узнай — старшина Захаров там.

— Есть! — ответила «тумбочка» и закрутила ручку полевого телефона.

Невнятно пообщавшись, дневальный ответил:

— Нет, однако.

— Однако! Чурек ты не русский, отвечай, как положено! — выругался старшина.

— Говорят, штаб не ходил, — уточнил молодой человек, скорее всего, узбекской национальности, стоящий на тумбочке в одном сапоге и с перемотанной бинтом левой ногой в тапочке — Забайкалка — беда для всех, кто не адаптировался к сибирскому климату и не соблюдает гигиену.

— Ты сходи, сам позвони, — настоял Леха. — А то твой Ахмед вряд ли что толком узнает.

— Он не Ахмед.

— Какая разница — там сегодня Мамонт дежурит — он обычно чурок нахуй посылает.

Вова исчез из проема, и его сапоги, гулко отдаваясь в пустой казарме, затопали к телефону. Как и положено старшине, за то, что ему пришлось тащиться через всю казарму, Вовик для начала «вздрочнул» дневального за внешний вид, заставив застегнуть крючок и встать, как положено, а потом сам стал крутить ручку телефона.

— Штаб полка, заместитель дежурного по Штабу младший сержант Мамонтов, — ответила полевая эбонитовая телефонная трубка.

— Здорово, Серега, это Володя Перов, — поздоровался старшина-дежурный.

— Здорово, слон.

— Аким не появлялся? — Леха Павлов его спрашивает.

— Вы заебали! Нет, ещё не было — кабинет закрыт. Я же твоему урюку сказал.

— Да он ничего толком ответить не может.

— Ну, дай ему в рог.

— Сейчас дам. Если Захар появится — позвони.

— Тебя не спросил! Сам жду!

— Ну, ладно — бывай.

Мамонт промычал что-то невнятное и отключился.

— Заправься! — рыкнул Перов на дневального, а в направлении бытовки крикнул: — Не, Леха — ещё не появлялся!

— Да понял я, — сам себе сказал Леха и продолжил мурлыкать «Пинк Флоид».

Вчера по непонятной причине Аким залетел на Губу. Об этом было сказано на вечерней поверке, а что, почему, за что — ни слова! Так не бывает! — это и удивляло, и настораживало. Скользкий, как угорь, старшина за полтора года службы, бессменный и блатной писарь Штаба, человек, которому многие офицеры денег должны, ни с того ни сего, попадает на губу! «Посмотрим, что он там опять начудил? Но этот вывернется — придет, проводит друга, иначе он не Аким!» — сам себя успокаивал Леха.

* * *

С Акимом Леха познакомился год назад. Ну, как познакомился? — новый призов маланцев нагнали в Роту Связи, где Алексей к тому времени уже был старшиной, хочешь ни хочешь — познакомишься. Расположение Роты — в самом дальнем крыле казармы, чтобы в него попасть, нужно пройти весь батальон. А весь батальон к тому времени, уже год отслужил (его-то и уволили месяц назад в одночасье). Леха Павлов, как старшина элитного подразделения, определил для себя и заставил понять это других, что его молодых могут дрочить только он сам и старослужащие его роты, кому положено. Понятно, что «Котел ЗабВО страшнее волка», но Лехин кулак, размером с этот самый котел, убедил всех, что он где-то прав, даже деды это поняли. Но, как не крути, а почти шестьдесят человек из батальона, пацанов, в большинстве своем, тоже правильных, мимо себя за просто так маланцев не пропустят. И тут уж придется смотреть, кто есть кто, и чего стоит. Хотя, конечно, Леха их в обиду не даст, но за всем не уследишь, и кто нарвется — тот получит. Ничего не делаешь! Главное — первую ночь продержаться, после — всё уляжется со временем. Первая ночь — самая стрёмная. И вот в расположении появляется его банда: Шайба, Мамонт, и ещё четыре человека. Никто из батальона, кроме Коли Заларинского, не заходит — Коля Лехин друг и самый здоровый и отчаянный в батальоне — его уважают. Леха строит свой состав. «Кто? Чё?» — все вроде нихуя парни. Бурят Хамхаев сразу видно конь здоровый — такие в Роте Связи нужны — будет, кому дела передавать. Младший сержант Мамонтов — устрица ещё та, но такие тоже нужны — всегда выкрутится сам и пацанов вытянет. Остальные — так себе — рыба, но и они нужны — кто-то же должен пахать. Построились, мешки распотрошили, ответили на вопросы, койки распределили, в туалет сходили, получив пару незаметных оплеух для проформы от «голодных» котлов из батальона — нормально — не жалуются. Ходят не твердо, но так и должно быть пока. Отбой. Напряженный отбой. Лехе надо по делам в каптерку. Он уходит туда с Колей.

И тут, вдруг, скрипит дверь, и в казарму заходит младший сержант, и так не в кипешь, спрашивает у дневального (человека, отслужившего год), где тут рота связи, и твердо проходит через весь батальон в расположение роты, не обращая внимания на грубые восклицания и вопросы в свой адрес. Почти все отбились, а появляется расположении, и громко так спрашивает: «Кто сержант Павлов». Немая сцена — все взгляды на него. Лехи нет — он в каптерке. Чава — дед Советской Армии, который ещё и не ложился, как полагается, подлетает к нему и, смотря снизу вверх, шепеляво говорит:

— А, чё такое?

— Вы, Павлов? — в ответ спрашивает пришедший.

— Я не понял, чё за хуйня? — разводит руками Чава.

Чава похож на вурдалака: маленький, худой, кривой, с длинным много раз перебитым носом и одной извилиной, на которой он сидит — ну, как есть — Чава. Чмо — по-русски. Но он дед, который с трудом дотянул до такого своего положения, огребаясь почти весь срок, сейчас пытается пользоваться своим положением. Поняв, что это не Павлов, молодой отвечает:

— Хуйня у коня. Мне нужен сержант Павлов.

В каптерку забегает одуревший дежурный:

— Леха, иди, посмотри, какое чудо к тебе пожаловало.

Леха выходит. Видит ещё одного молодого, вокруг которого уже вьется Чава и пока ничего не может понять.

Чава замечает Леху и, само собой, ещё больше начинает:

— Ты, откуда такой борзой нарисовался? Ты, чё — бурый? А? — Чава ещё ниже наклоняется, произнося это «А». Потом дергается, делает вид, что наносит удар в живот, но парень стоит не шелохнувшись.

— Я не бурый, мне нужен старшина роты связи сержант Павлов, — повторят младший сержант (на его погонах две лычки из металлического галуна).

— Я Павлов, — наконец-то говорит Леха и подходит к парню.

— Разрешите доложить, товарищ старшина, — рапортует пацан. — Младший сержант Захаров, направлен в роту связи танкового полка для дальнейшего прохождения службы.

Леха держит паузу и разглядывает это необычное явление: галун металлический — что редкость для молодых, в петлицах — офицерские танки, что тоже говорит о многом. Форма ушита вручную — это бурость для молодых, но тот, кто на это способен, возможно, действительно не промах. Вещмешок новый, шинель к нему прикручена нулёвая, сапоги начищены и немного (совсем немного — в один слой, чтобы не буреть, но всё-таки) набит каблук, стрижка на голове, а не то, что выросло после стрижки наголо, пряжка на ремне слегка погнута. Что-то редкое приехало! «Надеюсь, — думает Леха, — он действительно такой, какой есть, а то жалко будет!»

— Откуда? — Леха сам ещё не знает, с чего начать.

— Брежневский учебно-танковый полк, командир танка.

— А в роту связи с хуя ли?

— Понимаете, товарищ старшина, я должен был в Чистых Ключах выйти, но мой покупатель нажрался, как свинья, и вышел без меня, забрав все мои документы. Меня здесь выгрузили. Я в вашем клубе просидел до последнего, пока всех «не купили», а потом меня спрашивают: «Ты кто?» Я отвечаю: тот-то и тот-то. Они в бумаги — нет такого. Звонить куда-то. Еле дозвонились — чуть за дезертира не завернули, но разобрались. Говорят: «У нас везде комплект — командиры не нужны». Что делать? Посовещались и решили определить меня к Вам. Спросили, знаю ли я что-нибудь по электричеству. Я сказал, что пару раз фонарик разбирал, они сказали: «Нормально» — и отправили меня в роту связи танкового полка, потому что, видимо, я сам танкист. Вот, я здесь. Документы придут чуть позже по почте — так мне сказали. А пока, сказали, иди в роту, найдешь старшину Павлова и доложишь, что ты в его распоряжении. Вот, товарищ старшина, докладываю.

Лёха присел напротив на край чей-то кровати. Закурил. Задумался. Видно было, что парень нервничает (а как иначе), но стоит и держится нормально. Что делать? Можно, конечно, встать и, как делают в таких случаях, вписать ему за бурость. Проверить его реакцию — зассыт — всё ясно, а нет — так тоже хорошо. В Роте Связи такие нужны. Через полгода такие становятся…

Чава подскочил неоткуда и с размаху открытой ладонью ударил пацана по пилотке прямо в звездочку:

— Я не понял, воин, почему у тебя звезда загнута?

Пацан, не колыхнувшись, выдержал удар, открыл глаза и ответил:

— Тебя ебёт?

И тут же получил от Чавы страшную пайку в нос.

Кровь разлетелась веером по полу, парень зажал лицо, отступил на шаг, ожидая ещё ударов, но Леха схватил Чаву за рукав и дернул к себе:

— Ты, чё — охуел!

— Он, чё? — Бурый? — разводя руками, спросил Чава. — Лёха! — Таких долбить сразу надо! Он буростью покрылся! Пусть службу тащит — ебать в рот! Нихуя приехал — упакованный. Таких сразу долбить надо!

— Заткнись! Тебя не спросил! — отрезал Леха.

К расположению Роты, видя такое дело, подтянулся батальон. Но никто не переступал дальше, чем стоял Коля Заларинский. А Коля, облокотившись на колонну, стоял и наблюдал, как его друг Леха Павлов, разводит ситуацию.

Пацаненок, подняв голову вверх, пытался остановить кровь, приложив к носу носовой платок (у него ещё и платок был). Лёха это тоже заметил.

— Иди, умойся, — сказал Лёха, и толпа расступилась, пропуская молодого в туалет.

Вернувшись, парень встал опять у своего вещевого мешка, немного бледный, но уже более уверенный.

Пробравшись через толпу, к Лехе подлетел с красной повязкой на рукаве запыхавшийся дежурный:

— Леха, я не понял — там моего дневального в туалете отпиздили.

Леха повернулся и вопросительно посмотрел на Акима.

— Я мылся, а он мне в спину пнул, — пояснил молодой. — Я — ответил.

Толпа загудела и сделала шаг.

— Стоять! — остановил Леха, подняв ладонь. — Коля, он не прав? — обратился Леха к Заларинскому.

— Прав, конечно, — спокойно ответил Коля, и обращаясь к своему батальону, спросил. — Я не понял: отбой был? Так чё толпитесь? Всё — рассосались! — Сам повернулся и пошел в каптерку.

— Давай, парень, — вот твоя кровать. — Павлов указал Захарову на не занятую постель. — Отбой. Утром попиздим.

— А вещи куда? — спросил младший сержант.

— Давай сюда. — Леха взял его мешок и закинул его под свою кровать. — Там он будет нетронутым в любом случае.

Все, кто считал себя крутым, ушли в каптерку. В расположении Роты остались только вновь прибывшие молодые. Слабо мигала лампа дежурного освещения. Из каптерки слышались голоса — там что-то обсуждали. В батальоне скрипели кровати, дверь, кто-то ещё топал и негромко разговаривал. Всё это напрягало. Скорей бы утро!

Аким лежал на койке, не решаясь заснуть, и ещё чувствуя, как заживает нос.

— Тебя как зовут? — тихо спросил сосед — здоровый бурят.

— Аким.

— Саня, — ответил здоровяк и протянул руку. — Будем знакомы.

— Будем, Саня.

* * *

«Во! — Так-то лучше!» — согласился сам собой Алексей и повесил на плечики отутюженные брюки. Морщинка исчезла, а стрелки на брюках были настолько острыми и ровными, что казалось ими можно чинить карандаши — а как же иначе? — дембельская парадная форма — не хухры-мухры! Рядом висел китель с «золотыми» аксельбантами, полным набором латунных значков, подшитый белой изоляцией и красным бархатом — всё, как у людей. Леха был доволен. Завтра он наконец-то наденет всё это и отправится домой. «Всё! — Дембель, пацаны! Дембель!» — возбужденно говорил он каким-то невидимым пацанам, и продолжал напевать: «Пам, пам, пам. Пам, пам — па-бам. Пам, пам, пам. Пабам». (Вообще-то это были «Ди Паплы»).

Трехметровая створка двери уныло заскрипела, впустила в казарму старшину Захарова, и громко хлопнула за его спиной о свою вторую половину, немного попрыгав на ней.

— Здорово, Махмуд! — поздоровался с дневальным вошедший.

— Здравия желаю, товарищ старшина! — громко ответил дневальный и тихо (очень тихо) добавил: — Я не Махмуд.

Из бытовки тут же вышел товарищ Павлов. Прижав локти к бокам, он расставил ладони в стороны и растопырил их, как два огромных опахала. Его походка приобрела клоунский вид, потому что Леха откинул плечи назад, нацепил свою пилотку почти на свой курносый нос, задрал голову, чтобы хоть что-то видеть, и зашагал, выкидывая вперед длинные ноги, навстречу Акиму:

— Акимушка! Брателла! Откинулся?!

— Фиоктистович! Ты меня дождался! — в ответ поприветствовал Аким. — Я знал, что ты не свалишь, не попрощавшись со мной!

— Обижаешь, начальник! — Леха всё также комично продолжал приближаться. — Ждал, ждал.

Столкнувшись, друзья обнялись. Алексей был на голову выше Акима. Леха — связист, Аким — танкач. Танкачи все маломерки, что не мешает, однако, им быть на высоте.

— Ну, как ты? — спросил Леха. — Боялся, что не выпустят тебя.

— Могло такое случиться, конечно. Но Утаганов промолчал, а наши, как сегодня заступили, тут же нашли Калача, а меня нагнали в роту. И вот я здесь, я в бархатных штанах. Как у тебя-то делишки? Готов?

— Готов! Пойдем — покажу.

Парни зашагали к бытовке, следом семенил Перов, продолжая раскручивать шнурок с ключами.

— Во! — Прямо в проеме двери в бытовку Лёха указал на вешалки со своим обмундированием жестом открытой ладони, как когда-то указывал Ленин большевикам, когда говорил, что свершилось.

— Солидол! — произнес Акимушка, разведя руки и качая головой. — Без базара!

Лёха остался доволен реакцией друга и стоял, улыбаясь, пока тот трогал руками и рассматривал все навороты одежды.

— Как положено! Не представляю тебя во всём этом! — констатировал Аким и спросил у Перова: — Вова? А ты хули тут стоишь? Иди, позвони бродягам, скажи, что сегодня Лёху провожаем. А я пока пойду, приведу себя в порядок, надо отмыться после отсидки. — Последние слова он уже произносил в сторону Павлова.

Аким легко ткнул Леху в пузо кулаком и попытался протиснуться мимо него в проеме:

— Разрешите, товарищ дембель.

— Разрешаю!

О, как приятно сбросить сапоги и китель с несвежим подворотничком, сунуть ноги в холодные солдатские шлепки, и с голым торсом (как говорят в Армии), накинув на плечо вафельное полотенце, зашагать в умывальник. Холодная вода из старинного крана бодрит молодую кожу. В умывальнике всегда только холодная вода. Видимо, чтобы бойцы закалялись. По-началу, ещё в учебке, Аким никак не мог к этому привыкнуть, но потом привык — куда денешься? А теперь и не представлял другого — как это мыться горячей водой? Холодная — она же бодрит! Особенно ноги, когда их зимой моешь перед сном. А их всегда моешь — иначе — Забайкалка замучает. А вот поплескать себе на грудь, протереть бока и подмышки, руки, шею и лысую или коротко стриженую голову — это вообще кайф. Бриться немного не удобно, но зато выходишь из умывальника, как младенец — свежий и чистый. И бодрый! Готовый ко всему — особенно пожрать!

— Дежурный! — кричит Аким, когда скрипучая дверь пропускает его в мокрых шлепанцах в казарму. — Дежурный, почавкать что-нибудь есть — я не ужинал.

Вова Перов выныривает откуда-то из-за кроватей.

— Ты чё — спишь, конь? — ласково спрашивает Аким, хватаясь за перекладину турника и делая подъем переворотом. — Жрать давай, старшина, твою мать! Видишь — силы на исходе.

Турник здесь, в семи шагах от двери, стоит спокон веку. Сколько же солдат на нем болталось? Трудно сказать. Каждый день и, особенно, вечер этот бедняга подвывал, когда на нем выписывали фортеля служивые. Особенно он жалостливо выл, когда на нем раскачивали провинившихся молодых, а те, из последних сил, со страхом в глазах пели: «Мы дети галактики» — и улетали ногами к потолку по немыслимой амплитуде, а потом — в табуретки. Все смеялись и сами поочередно лезли на перекладину, устраивая неформальные соревнования — кто на что горазд.

— Кайнэ проблем! — отвечает Перов, глядя, как Аким вертит солнышко. — Чего пожелаете? Биттэ в каптерку.

— Гуд, гуд, майнэ кляйнэ фрау! — подыгрывает ему Аким, спрыгнув с турника.

У них это уже давно повелось — лепетать что-нибудь по-немецки — и не важно, что набор слов несуразный, зато набор немецких слов. Как-то Аким, бездельничая в Штабе, вычитал где-то, что средний возраст танкистов эсэсовских элитных танковых дивизий «Адольф Гитлер» и «Мертвая голова» во время Второй Мировой войны был равен девятнадцати годам. Перекинув эту информацию на свой полк, он понял, что именно в этом возрасте танкистам всё до фени, и они готовы идти в бой, не боясь ничего. А чего бояться? — Энергии моря, мозгов нет, оружие первоклассное, всё разрешено — знай, только побеждай-бабахай. И рассказал о своих мыслях бродягам из батальона. Те, конечно за это уцепились, почувствовали себя элитными войсками, и с тех пор часто из разных углов казармы доносилась «немецкая речь»: «О! Я-я! Натюрлих, бутелаксэ. Дизер шнапак! Их бин цу хаузэ, натюрлих бутелаксэ! Этвас фирштеен! Трюнкен мультишнапс…» Ну, и прочая херня. Но, однако, кое-кто пытался что-то там переводить, чем приучал себя к изучению иностранного языка. Тоже польза.

— Давай, по маленькой, за укрепление воинской дисциплины! — предложил Алексей Фиоктистович, когда круглоголовый, бодрый Аким, как к себе домой, проник в святая святых — каптерку старшины.

— Наливай.

— Налито.

Друзья чокнулись эмалированными кружками, выпили, не поморщась (в Армии она идет, как вода), занюхали и закусили щепоткой белого хлеба и посмотрели друг другу в глаза.

— Ну, что, Лёша, — отдолбил? — грустно спросил Аким.

— Не говори — пролетело, как один день! Даже жалко.

— Н-да, уж! Поезд во сколько?

— В час. Проводишь?

— Конечно.

— Пацаны после отбоя подтянутся. Сегодня Кременчугский дежурит — всё будет ништяк.

— Он в курсе, что тебя провожаем?

— Да, я ему сказал. Пообещал придти.

— Пускай приходит — он заебатый капитан, побольше бы таких!

— Мне уже похуй.

— Понимаю.

* * *

Заебатый капитан — Анатолий Владимирович Кременчугский никогда не должен был служить в Армии. Армия для него была скучна, узка и связывала его порукам. «Династия — всё династия», — как говорил он сам. Есть династии врачей, педагогов, сталеваров — у него была династия военных. Его отец был военным. Его дед был военным. И Анатолий Владимирович, окончив танковое училище, волею военной судьбы стал начальником мобилизационной части танкового полка. Что это такое? Черт его знает — и Вам не интересно, и сам я толком не знаю, ясно одно — он всегда ходил на службу в кителе, а не в танковом комбинезоне.

Первый раз Аким увидел капитана Кременчугского в Штабе год назад в начале своей здесь службы. Кременчугский только что вернулся из очередной командировки (обычно какие-то курсы, сборы — хрен там разберешь, куда он ездил) и, войдя в Штаб, он о чем-то разговаривал с дневальным — заспанным солдатом первого года службы. Аким спускался по лестнице и обратил внимание на капитана потому, что он очень походил на Юрского в «Золотом телёнке» и не походил на всех остальных офицеров — в нем была какая-то свежесть гражданского человека. Военная форма, с иголочки, сидела на нем ни так, как на других, и не пахла бензином — казалось, он был в гражданском костюме, хотя в гражданском костюме Аким его никогда в жизни не видел. Не высокого роста, но ладно сшит, капитан Кременчугский произносил совсем не военные слова. Он всегда говорил, как-то особенно — красиво. Вот и в тот миг, когда Аким его увидел, он заканчивал какую-то фразу, обращаясь к дневальному: «Март — чудотворец». На дворе бушевал май. Ну, точно — Юрский и Юрский! Всё! Но это врезалось в память.

Иногда в солдатском клубе проводили разные концерты и конкурсы. Так как писарю делать было нечего, и он знал расписание всех «необычных» мероприятий гарнизона, то Аким с удовольствие ходил на все эти мероприятия и участвовал в концертах и конкурсах. И как-то, Аким победил. И ему предложили на выбор один из двух призов: сумку через плечо или странную книгу Фейхтвангера «Семья Оперман. Герцогиня Мульташ» — в одном томе. Аким выбрал книгу. В этом писарю куда легче, чем обычному солдату — есть, где книги хранить — не пропадет из тумбочки. И Аким читал книги в свободное время, которого у него днем было, хоть отбавляй (все работы писарь почему-то делает ночью).

Так вот, читая «Герцогиню», и потихоньку так засыпая — всё же, тяжёлая книга для армейских мозгов, а солдат привык спать в любом положении, а уж тем более, сидя с книгой на коленях — Аким уснул. Но кто это заметит, пока не пустишь слюну? Никто! Кажется, что солдатик сидит и читает, а солдатик спит.

Открывается дверь, заходит веселый капитан Кременчугский, чуткий солдат Акимушка тут же просыпается, и, не поднимая заспанные глаза, делает вид, что продолжает читать, а капитан спрашивает:

— Что читаем?

— Фейхтвангера.

— Кого? — удивляется капитан, подходит, берет книгу и читает обложку, убеждаясь. — И что, нравится?

— Да, — отвечает солдат, потому что действительно книга неплохая.

— Я много видел солдат, которые читают книги. Но они читают книги, образно говоря: «Герой Петя Синичкин — танкист-неудачник» или «С кем пойду в разведку в среду сразу после ужина», а вот Фейхтвангера — вижу в первый раз. Как звать тебя, солдат?

— Аким.

— Хорошее имя. Давно служишь?

— Семь с половиной месяцев.

— С половиной? А как в Армию попал?

Аким сказал, что со второго курса юрфака забрали, но не стал говорить почему.

— Понятно. Ты читал «Бравого солдата Швейка»?

— Нет.

— Дочитаешь эту — принесу тебе «Швейка». Хочешь?

— Да.

— Хорошо.

И он ушел.

Через неделю у Акима появился Швейк. Потом «Степной Волк» Германа Гессе — настольная книга хиппи, что ему очень понравилось («только для сумасшедших»). Потом — все Оперманы. Потом — Томас Манн «Доктор Фаустус». И много чего ещё за этот год. Кременчугский подбрасывал Акиму литературу, о которой Аким знать не знал. А ночами, когда капитан дежурил по штабу, они говорили о литературе, о жизни, обо всём, и подружились. Он учил Акима и наставлял. Аким учился и хватал всё на лету, пока жарилось и шипело сало на утюге.

Наверное, Акиму очень повезло, что в его жизни, именно в Армии, появился этот капитан. Судите сами: девятнадцати-двадцатилетних пацанов закидывают в казармы, в том момент жизни, когда только-только формируется их мировоззрение и видение жизни. При Царе, и то в рекруты брали в двадцать пять лет, когда у мужика были уже и дети и твердый взгляд на жизнь. А тут подростков, практически, со школьной скамьи — в закрытое пространство! И вместо библиотеки — канава. Акима как-то «поймали» в полковой библиотеке. Он сидел в читальном зале, читал. «Тебе, я вижу делать нечего, — сказал офицер, — давай дуй в парк, там твоя рота канаву копает. Бегом!». Как бы там ни было, но многим ребятам нравилось служить в армии. Для многих ребят — это высшая точка их жизненной карьеры — они вернулись из армии сержантами, и потом всю жизнь вспоминают о службе, как о самых крутых, самых лучших годах своей жизни, работая электриками, поварами, сварщиками или спиваясь. Ничего, нормально — в армии они достойно служили. Такие, как они ковали победу на фронтах Западного фронта в сороковых годах, и им даже можно позавидовать! У них обычная, крепкая жизнь без размышления о смысле. Она укладывается примерно в такую формулу: встал, позавтракал, поехал на работу, отфрезеровал, закрутил, зашпаклевал, выпил, дотер, докрутил, доделал, выпил, вернулся, поужинал, посмотрел телевизор, легли, отъебал, поспал, встал, позавтракал… Сын поступил, дочку выдал, отцу перекрыли тулуп, жена купила рейтузы, машину дров привезли, участок взял… Встал, позавтракал, поехал на работу, отфрезеровал… А ещё: в этом месяце должны добавить, договорился насчет цемента, рыбки купил, поршневую перебрал; и снова: поужинал, легли, отъебал, поспал, встал, позавтракал… Потом: юбилей — пятьдесят лет! Грамота, транзистор, выпили, занял, взяли ещё, выпили, вернулся, поругался, ебать не стал — уснул… Так устроена жизнь нормальных людей. А чё ещё-то делать? Есть чему позавидовать — такой крыжовник уродился в этом годе!

Своротил Акиму башку, капитан Кременчугский! Наглухо своротил, со своими Фейхтвангерами, Гессами, Чернышевскими, Маннами, Гашеками, Ремарками… За что Аким ему и благодарен!

* * *

— Пойду, до Штаба прогуляюсь — может шеф, чего подкинул. Во сколько сбор? — Аким засобирался после второй.

— После отбоя, как обычно, — ответил Лёха. — Ты только не теряйся.

— Приду, куда я денусь?

В Штабе окна светились только на первом этаже в дежурке. «Никого!» — Отметил для себя Аким. — «Хорошо». Открыв входную дверь и зайдя в тускло освещенный коридор, Аким не раздумывая, открыл дверь в дежурку и вошел. Мамонт, еле оторвал свою сонную голову от пульта, на котором она лежала.

— Ты, почему всё время спишь-то, Серега? — улыбаясь, спросил Аким.

— С залетчиками не разговариваю! — первое, что пришло на ум, ответил Мамонт. — Дергайте к себе на губу и покиньте дежурное помещение!

Улыбаясь своей лучезарной улыбкой, Сергей протянул руку: «Здорово!»

— Ты, что один что ли?

— Дневальный где-то там, на верху (Мамонт ткнул пальцем в потолок) полы пидарасит. Второй где-то здесь. Кременчугский куда-то упылил, а я тебя жду.

— Вижу я, как ты ждешь!

— В Роте был?

— Был. Чё тут нового?

— А, — отмахнулся Мамонт, — всё тихо.

— Это хорошо. Пойду, поднимусь — посмотрю, что там, в кабинете твориться.

— Давай. Я пока подежурю.

Аким вышел улыбаясь. Всё-таки, какое это чудо — Мамонт.

* * *

Серёгу Мамонтова, старики не трогали почти с самого первого дня, как он только появился в части. Эта узкогубая, хитрожопая устрица, как-то дала понять всем, что он без пяти минут врач и даже умудрился доказать свои утверждения на практике.

Многих ребят в батальоне мучила «Забайкалка». Это такая скверная болезнь, видимо, из-за недостачи витаминов, когда простая царапина на коже превращалась в огромный гниющий фурункул. И гнил он где-то внутри. Где-то внутри было его белое твердое ядро, а снаружи разрасталась черная, глубокая язва, как кратер вулкана, которая чесалась, болела, горела и до неё невозможно было дотронуться. Уколы, мази, присыпки — ничего не помогало. Много, очень много ребят за время службы ковыляло в дерматиновых, коричневых, солдатских тапочках, если Забайкалка вылезала на ноге, но многие мучались от того что, она вылезала на шее — там, где шею тер подворотничок. И не было (и нет!) от неё спасения. Правда, не у всех — некоторых она вообще обходила стороной за всё время службы. Но таких счастливцев было — раз, два и обчелся.

Через пару дней в полк должна была приехать комиссия с проверкой боевой и политической подготовки личного состава. Если с политической подготовкой вопросов не было, то с боевой — нужно было попотеть: офицерам отстреляться штатными снарядами на «Удовлетворительно», а солдатам (в большинстве своем — механикам-водителям) показать, как они классно водят танки. Оценок было две: «Неуд» и «Уд». Поэтому «Удовлетворительно» — это было «классно».

Все ждали комиссию. Готовились. Тренировались. Механиков гоняли на полигон днем и ночью, чтобы те вспомнили, что такое танк, а то они уже «заржавели» в нарядах и караулах. И лучшим механиком-водителем, надеждой и гордостью полка, был кандидат в мастера спорта по классической борьбе, младший сержант (не помню как его звали, но помню, что он был такой маленький, упругий, гуттаперчевый бурятёнок из города Красные Ворота). И вот у него-то, перед самой комиссией, вылезла на руке, на внутреннем изгибе локтя, Забайкалка. Он рукой пошевелить не мог — так было больно, хотя этот парень боль мог переносить какую надо, если надо! Ну, не шевелится рука — и хоть ты тресни! Что делать? Санчасть-манчасть — все впустую! Послезавтра комиссия!

Мамонт, молодой солдат первого года службы, у которого мама была когда-то санитаркой, а сам он лишь пару раз видел врачей — на машине мимо провозили, говорит:

— Я вылечу.

Сказал — отвечай! Вечером весь батальон собрался посмотреть, как он это сделает.

— Будет немного больно, — говорит Мамонт, младшему сержанту, механику-водителю, кандидату в мастера спорта, имя которого я забыл.

— Потерплю, — отвечает тот.

— Хорошо, — констатирует доктор Мамонт. — Мне нужна бутылка, зеленка, одеколон и растопите печь.

В нашей казарме, говорят, когда-то стояли Семеновские полки во время революции — не удивительно, что до сих пор они отапливались углем. Печи, правда, были исправными и грели всю казарму даже в зимние стужи. Но пока не об этом.

Растопили печь. Принесли зеленую бутылку из-под пива, одеколон «Шипр», флакон зеленки, бинты.

— Давай!

Мамонт положил в печь на угли бутылку горлышком к дверце и начал протирать одеколоном язву механику. Тот бледный сидит на табуретке возле печи, ждет и не очень верит, но выбора нет.

— Сейчас, когда я начну, держите его и его руку — иначе вырвется и нихуя не выйдет! — предупреждает Мамонт сослуживцев.

Коля Заларинский говорит: «Прости, братан!» — и мертвой хваткой вцепляется в младшего сержанта. Ещё пара человек держат руку. Механик, понимая, что это что-то страшное, бледнеет уже почти до потери сознания, но стойко сидит и ждет. Бедный малый!

Мамонт, смазав руку «Шипром», говорит: «Приступим!», надевает верхонки и лезет в печь за бутылкой:

— Крепше держите!

Вытаскивает бутылку, протирает диаметр горлышка одеколоном, прижимает это горлышко к язве. Кожа руки, вместе с язвой, засасывается в бутылку — страшно смотреть. Миша (во как его звали!) — орёт, но парни его держат, пока не раздается страшный щелчок: это ядро «Забайкалки» влетает в нагретую бутылку, а кровь и гной следом хлещут туда же!

— Пидарасы! Суки! Пустите, козлы! — орет Миша, извивается, но парни его держат.

Бутылка наполняется всей этой гадостью, и Мамонт пытается оторвать бутылку, но не может — кожа сильно присосалась и залезла вовнутрь уже почти на половину горла.

— Дайте что-нибудь тонкое! — орет Мамонт. — Быстрее!

И ему дают стержень от авторучки.

Пропихав кое-как стержень между кожей и стеклом, Мамонт дает доступ воздуха в бутылку и она (бутылка) — сама отпадает от руки. Миша всё орет, брыкается (здоровый, черт), его еле держат, но боль уже отступает — только кровь сочится, тонкой струйкой по руке. Мамонт аккуратно ваткой стирает кровь, обильно заливает рану зеленкой и приказывает бинтовать.

Через пять минут — операция закончена, рука забинтована, бутылка с кровью, гноем и ядром Забайкалки — в печи, а Миша, наконец-то, отходит и розовеет. Удалось!

Комиссия нашему полку ставит оценку «Удовлетворительно». У Мамонта служба покатила — он год лечит всех, кто не трус, а кто понимает — вставляет им в залупы шары (головки от шахматных королей), шпалы (головки от ферзя) и усы (обычную леску номер пять), за отдельную плату (и за так — для друзей), обильно применяя стрептоцидовую мазь и мазь «Вишневского».

* * *

После отбоя (как обычно), когда совсем стемнело, в каптерке собралась не большая, но очень дружная и проверенная компания.

Выставив одного дневального на улицу, чтобы предупредил, если кто пойдет, а второго посадив на стул у тумбочки, чтобы мог спать, но реагировать на треск телефона, компания начала проводы.

Мамонт отпросился на пару часиков у Кременчугского, пообещав, что пить не будет, чему тот абсолютно не поверил. Мамонт принес в подарок Лехе фотографии всех известных мест военного городка и войсковой части: «Для визуальной памяти!» — как он выразился. Фотографии были бледные и некачественные, но зато таких фотографий ни у кого не было — чтобы весь гарнизон и на память в дембельский альбом!

Шайба пришел со свитой молодых, которые принесли в солдатских котлах жареную картошку, вареный минтай, жареные куски свинины, соленые огурцы, а ещё масло, хлеб и какие-то серые яйца, тоже вареные. Хором, поздравив дембеля Павлова, они испарились.

Старшина Перов обещал играть и петь всю ночь («Щас бы мне гитару в руки!»). Тоже мне подарок — куда бы он делся?!

Аким принес «Командирские» часы с фосфорным циферблатом и боевую гранату РПГ в масляной бумаге с запалом — пригодится.

— Ты где её взял? — спросил Лёха.

— Это малоебущий фактор, — несколько уклончиво ответил Аким. — Владей — пригодится!

Леха был растроган поздравлениями ребят, а Перов уже разливал водку по кружкам.

Первым встал Аким:

— Лёха! Мы поздравляем тебя с окончанием службы! Я скажу так, как ты любишь! Вот мы: я, Шайба, Мамонт — прослужили с тобой год. (Вова — месяц, но без пиздюлей). Короче, братан, — всего тебе на гражданке! Чтобы всё было ништяк и в ёлочку. Ты пиз-дастый пацан, и я…, мы — обещаем тебе, что ТВОЯ Рота Связи — не ударит в грязь лицом, потому что, брат, мы и есть — ТВОЯ Рота Связи! Давай, братишка, чтобы у тебя всё было по уму, и чтобы хуй стоял и деньги были!

Парни с удовольствием встали и выпили за Это! У Лехе от таких слов навернулись слезы на глаза, но он смог сдержаться! Выпив, закурил, иногда мотая головой — отгоняя налетевшую грусть. Вот! Ради Этого — стоит служить!

Помолчали, покурили, стали успокаиваться.

Чтобы снять напряжение, Мамонт обратился к Акиму:

— Ты, это, как на губу-то попал? Мы же ещё вчера утром виделись.

Аким понял, что надо действительно немного всех отвлечь, поэтому стал рассказывать, как можно подробней:

— Да это ни я попал — это Калач попал. Позавчера вечером, в городе, в каком-то кабаке, пьяный наш капитан Калачников кому-то ударил сильно кулаком в лицо. Вызвали патруль — его забрали. Посадили на губу. Вчера утром он звонит мне в штаб и говорит: «Приди — дело есть». Само собой, я пришел.

— Ты мне друг? — спрашивает он.

«Нухуя себе вопросы!» — думаю я, и отвечаю:

— Конечно, друг!

— Тогда, — говорит, — выручай! Мне, — говорит, — срочно свалить надо в город — посиди за меня.

— То есть? — не понял я. — Как я буду на офицерской губе сидеть?

— Я тебе свой китель отдам. Мужикам я уже сказал, что ты будешь за меня — всё будет, как положено. Главное, чтобы вечером на разводе численность совпадала. В наряде «свои» (Кореша его из мотопехотного полка) — не сдадут. Я договорился. Завтра наши заступают — тоже не сдадут — я всё решу, а потом вернусь, когда наши сдаваться будут.

То есть получалось, что сидеть мне два дня и две ночи. Ну, и что мне было делать? Я, конечно, согласился. В случае чего, думаю, — у наших отпрошусь тебя проводить и к утречку вернусь.

Вчера вечером, на разводе — всё спокойно — все сделали вид, что я капитан Калачников. Китель, правда, великоват, и сапоги и брюки — не офицерские. Но «свои» — «не заметили». Вечером и ночью — преферанс, пивка попил с офицерами. У них — не гауптвахта, а санаторий. Еда домашняя — жены приносят. Красота. Всех по имени-отчеству. Они меня тоже по имени — Валерий Иванович — я же Калачников. Сегодня — наш полк заступил — на разводе промолчали. Я думал, ещё ночь придется сидеть, и стал придумывать, чтобы такое придумать, чтобы дежурный отпустил — молодой, ублюдок, ссыт всего. Боялся, что тебя не провожу. Вариантов много разных свалить, но Калача подводить не хотелось — надо было что-то решать. Но к моему счастью, с проверкой приехал Утаганов. Дежурный по караулу — обосрался! Увидел «уазик» Утаганова, прилетел в офицерскую половину, и заныл:

— Пиздец мне! Калачников подвел! Пиздец мне!

Ему офицеры говорят, дескать, чего ты орешь — первый раз что ли? Ну, посидишь пару-тройку дней, зато Калач будет тебе лучший друг. А дежурный всё нервничает — не хочется ему париться и, как я думаю, свою биографию чернить. Чуть не плачет. Ко мне подошел, спрашивает:

— Ты понимаешь, что тебе теперь пиздец?

— Понимаю, — отвечаю я. — Что поделаешь? — Приказ. На то я и солдат, чтобы стойко выносить все тяготы воинской службы, как сказано в Уставе. И перед лицом своих товарищей, не уронить честь Советского Солдата! Встретить опасность с открытым забралом! — Издеваюсь!

— Я посмотрю, как ты сейчас запоешь! — говорит он мне. И бежит докладывать к Утаганову, переходя на строевой шаг перед капитаном.

Офицеры (а мы в это время сидели в курилке) смотрят на меня и говорят:

— Ну, парень, ты конечно молодец, что за своего шефа так впрягаешься, но, если честно сказать, тебе сейчас не поздоровится.

— А что делать? — отвечаю я, сидя рядом в капитанском кителе и наравне со всеми затягиваясь «пшеничной» сигареткой с фильтром.

— Ох, Валерка, Валерка… — мычат они, но тут раздается команда «Строиться». — Прощай, «капитан»! — говорят они мне, грустно улыбаясь, и встают, похлопывая по плечу.

Я тоже встаю в строй.

Утаганов меня уже давно приметил в офицерском строю, но молчит. Наверное, хочет узнать — за кого я тут чалюсь? Проводит перекличку. Доходит очередь до Калача:

— Капитан Калачников!

— Я! — отвечаю я.

Утаганов, даже не взглянув на меня, продолжает:

— Старший лейтенант Каримов!

— Я!

— Повезло! — шепчут мне офицеры.

— Отставить разговоры! — командует Утаганов.

Все затыкаются.

После развода, Утаганов о чем-то поговорил с начальником караула и уехал. Через час привезли бухого в жопу Калача, а меня отпустили. И вот я здесь, я — в бархатных штанах!

— Я знал, что ты появишься! — с удовольствием подчеркнул Лёха. — Иначе бы, ты был не ты.

— Спасибо, друг, — улыбаясь, говорит Аким. — Неужели же я бы пропусти момент увидеть тебя в твоем идиотском, петушином костюме, в котором ты собираешься ехать домой.

— Чёй-то он идиотский?

— А «чёй-то он петушиный» — ты не спрашиваешь? — моментально реагирует Аким, и все смеются.

Леха Павлов в охапку сгребает Акима.

— Блядь, поосторожней, бегемот — кости сломаешь! — пытается вырваться Аким, но Леха кулаком, не сильно и не зло, давит в щеку Акима и говорит:

— Я тебе уже как год должен был все кости переломать!

— А-га, был один такой — сломал мне нос, — сдавленно отвечает Аким. — Так мы его с Шайбой чуть не зачуханили.

Леха отпустил друга.

— Кого вы чуть не зачуханили?

— Ты чё — не в курсе что ли? — удивляясь, спрашивает Аким. — Шайба, он чё — не в курсе что ли?

— А кто ему рассказывал? — говорит Шайба.

— Леха, завязывай, — все знают, — обращается Аким к Лёхе.

— Чего знают-то? — не понимает Леха. — Хоть в последний вечер посвятите меня — дурака.

— Саня, расскажи ты непосвященному дембелю, а то мне кажется, он дурака включил, — просит Аким Шайбу. — Ещё пару минут и он у меня выпросит! — И треплет счастливого дембеля по затылку открытой ладонью.

— Давайте сначала выпьем, — предлагает Мамонт, видя, как эти дурачатся.

— Давайте, — соглашается Леха.

И Вовик разливает.

— Дайте-ка, я скажу! — встал Мамонт. Ему надоело слушать всю эту хренотень, о которой он знал ещё сто лет назад. — Леху провожаем или чё?

Кашлянув, он начал:

— Как медик, я должен официально заметить, что не все собаки Павлова, пускали слюну, когда он им бил по шарабану, прежде чем накормить — некоторые кусались. И тех, которые кусались, Павлов не заморил голом, а приручил. И они стали его охранять — друзьями стали. Наш Павлов, как выясняется, завел себе друзей среди тех, которых он не бил и в обиду другим не давал. Поэтому, предлагаю выпить за друзей товарища Павлова, которые, если нужно, даже в Доме Сержанта Павлова готовы стоять до конца, до последнего патрона, но не дрогнуть, не сдать…

— То есть за нас? — вставил Перов.

Мамонт недоуменно посмотрел на Перова:

— Какой ты ему, нахер, друг, Вова? Ты ещё вполне можешь получить пиздюлей до утра, если будешь перебивать старых Мамонтов, которые могут тебе перебить нос, как когда-то перебили Акиму, за то, что он, вот так же как ты, бурел и…

— Ты, умник! Медик, еб твою мать!.. — разозлился Аким, но Шайба его остановил:

— Давайте выпьем за друзей, пацаны — для меня это важно! Потом попиздим.

Друзья встали и выпили «за друзей»!

* * *

В тот снежный, февральский день Лёха с Акимом, бухие в сиську, возвращались из самоволки. Чтобы не проходить КПП, они решили идти напрямик через парк. Полк заступил в караул — значит, периметр парка охраняет кто-то свой — пропустят. Этот кто-то свой — оказался, ни больше, ни меньше, — Шайба. Шайба редко попадал в караул — последний раз он был в карауле летом, и развлекался тем, что на рассвете, когда паутина покрыта бусинками росы и её хорошо видно, он ловил пауков из оной паутины и бросал их в соседскую. Шайба знал, что пауки, если укусят, то впускают в жертву яд, который начинает «переваривать» жертву из нутрии, а уж потом её высасывает паук. В его, данном случае, пауки должны были кусать друг друга, а значит, перевариваться одновременно, и он смотрел, что из этого получается. Сейчас — зимой, пауков не было — только вороны летели куда-то. Шайба смотрел на них и замершую даль, и думал: «Поле, снег, летит ворона. Вот, куда она летит?» И тут в сугробах показались две черные фигуры. «Отлично!» — подумал Шайба. — «Сейчас развлекусь!» С его-то здоровьем, когда все его старшие братья были чемпионами чего-то там по вольной борьбе, а он практически не тренируясь, валил их, плюс к тому ещё и то, что он официально был на посту, — Саня Хамхаев решил, что сейчас он вытрясет душу из этих придурков под дулом автомата, потом отпустит их, и они вечно ему будут должны! Фигуры приближались, оставляя глубокую колею в снегу.

— Ты смотри, это же Шайба! — сказал Леха Акиму.

— Хэ, я его давно узнал!

— Главное, брателла, чтобы он нас узнал, а то начнет сейчас палить над нашими головами — с него станется.

— Надо предупредить. — логично заметил Аким и крикнул в сторону поста: — Шайба, а-а! Не спи, сукин кот, — замерзнешь!

«Свои», — обрадовался Шайба, но чтобы бродяги не расслаблялись, крикнул:

— Стой, кто идет! — И направил ствол в их сторону.

— Пошел ты на пысу, блядь, мужскую! — ответил товарищ Павлов и добавил: — Что, широкоглазый ты наш, не видишь, что ли — дядя Леша из увольнения возвращается!

— Стой! Стрелять буду! — не унимался Шайба и передернул затвор.

— Ты чё там, мух объелся? — крикнул Аким, продолжая брести по целине. — Своих не узнаешь, бесполезная деталь крепежа!?

Леха с Акимом вплотную подошли к периметру, обтянутому колючей проволокой.

— А, это вы, а я думал: насрано, — широко улыбаясь своей бурятской улыбкой, ответил этим хамам Шайба.

— Открывай ворота, готовь стаканы — гулять будем! — сказал Лёха, наступив на колючку внизу и приподымая верхнюю, чтобы пролез Аким, и добавил: — На предохранитель, Сань, поставь свою хуетень беспризорную!

— Не ссыте! — ответил Шайба, отстегнул рожок, передернул затвор, нашел в снегу вылетевший патрон, защелкнул его обратно в магазин, спустил курок в сторону поля, пристегнул магазин на место и поставил на предохранитель. — Где нажрались-то? А? Котлу Советской Армии принесли чего-нибудь?

— Шайба, братан! — полез обниматься пьяный Аким, и своим потным лбом уперся в лоб Сани, придавливая к себе его затылок своей холодной рукой. — Неужели ты думал, что мы про тебя забыли? Брати-ила! Обижаешь!

Шайба движением головы вырвался из объятий и слегка ткнул кулаком в грудь Акима:

— Цыпки убери-на, пьянь штабная!

— А-а, бурят! Бурятея-ласточка ты моя! — не обидевшись, опять полез обниматься Аким. — Не обижайся, я же тебя люблю, Челубей ты мой беспризорный!

— Иди нахуй, Аким. Хули, доебался? — легко оттолкнул Акима Шайба, но успел поймать его за воротник, чтобы тот не упал.

— Но-но, мамаша! — улыбаясь, огрызнулся Аким и сделал жест пальцем у рта — дескать, «тихо!» и повернулся, чтобы отлить на колючую проволоку.

Справлять естественные надобности на посту Устав караульной службы запрещал, но он запрещал это караульному, а Леха с Акимом в данный момент караульными не были, поэтому и не нарушили Устава, пописав на проволоку. Шайба этим тоже воспользовался и нарушил Устав, а после наспех ногой закидал желтый снег белым.

— Где будем освежаться? — спросил Лёха, сделав театральный жест ладонью, и достал из-под запазухи бутылку «Андроповки» и начатую, ломаную пачку печенья «Юбилейное».

— Полезли на вышку, — предложил Шайба. — Там телефон — если вдруг позвонят, да и видно хорошо — если кто пойдет.

— На вышку! — скомандовал товарищ Павлов, и все полезли по деревянной лестнице вверх.

Через час Леха с Акимом, шатаясь, урыли через парк, а Шайбе надо было ещё минут сорок оттарабанить на посту, пока его сменят. От нечего делать (а Шайба выпил почти всю бутылку — в этих уже не лезло), младший сержант Советской Армии Александр Хамхаев решил пострелять долбаных ворон, которые хрен знает куда летят. Пару раз пальнув по чёрным, пролетающим птицам, но, не попав, Саня, вдруг, с ужасом услышал треск полевого телефона. «Выстрелы услышали!» — решил Саня и стал срочно придумывать отмазку, почему он стрелял на посту? Оглядевшись вокруг, Шайба неожиданно для себя заметил, что из окна ближайшего к периметру бокса в парке клубами валит дым. И вокруг носятся два одуревших солдата без бушлатов в одних хэбэшках. «Пожар!» — тут же определил Шайба, поднял трубку и, не дожидаясь вопроса, крикнул в неё:

— Пожар на посту! — Бросил трубку на рычаг, соскользнул с вышки и побежал к боксу.

Шайба понимал, что если его сейчас поймают пьяным — спишут всё на него — он просрал пожар! Потому, не долго думая, сбросив тулуп, проскочив под колючкой, Шайба оказался у бокса.

— Чё случилось? — крикнул он одуревшим солдатам.

— Бокс горит! — ответили те. — Канистра с бензином пизданула.

— Там кто есть? — Шайба кивнул на бокс.

— Нет! Кроме нас никого не было. — И зачем-то добавили: — Мы картошку жарили, а она как жахнет. Костю опалило.

Один из солдат тер снегом почерневшее лицо.

— Снегом не три! — крикнул Шайба. — Техника там есть? Боеприпасы?

— Там только «Ступа» с газом.

— С каким, блядь, газом? — не понял Шайба.

— Баллоны сегодня привезли. Для столовой.

По направлению к посту бежали офицеры и солдаты.

«Пиздец!» — подумал Шайба.

— Держи автомат! — крикнул Шайба ближайшему одуревшему солдату, кинул ему свой автомат и бросился в бокс.

Одна стена бокса полыхала — мама не горюй! Автомобиль стоял ещё довольно далеко, но через пять минут и его сожрёт пламя. Кузов, из которого торчали макушки красных газовых баллонов, если рванет — всему боксу хана. Дышать было тяжело — всё в дыму, но пока дым заполнял бокс по верху. «Ебать мои пинетки!» — крикнул Шайба, открыл дверь машины и запрыгнул в кабину. Ключи, к счастью, — в зажигании. Повернув ключ, Шайба услышал, как рявкнула машина и дернулась назад, заглохла. «Задняя», — понял Саня. Наугад, не раздумывая, выжав и не отпуская сцепление, он переключил скорость и ещё раз повернул зажигание. «Ступа», как ни странно, тут же завелась. «А-а, — ссышь, когда страшно!» — довольно про себя заметил Шайба, наступил на педаль газа и оторвал ногу от сцепления. Машина прыгнула вперед, Саня влепился в сиденье и, не понимая, что он делает рулем, разворотил ворота и вылетел на улицу, разнося какие-то поддоны и дико наблюдая, как отпрыгивают, подбежавшие солдаты, в сторону от «его» монстра. Врезавшись в столб заграждения, Шайба ударился лицом о рулевое колесо, и только после этого нога соскользнула с педали и машина заглохла. Нос, видимо, сломался, и кровь потекла по пикалке руля, по приборной доске, капая на шинель. «Заебись! — оценил Шайба. — Теперь я герой! Раненый герой! Ну, кто на меня что спишет?!»

Шайбу хотели наградить отпуском на Родину. Но особисты нашли следы двух человек к посту, их же следы за периметр в парк, обоссаный периметр, пустую бутылку (за постом в снегу) водки, обвертку печенья «Юбилейное», две автоматные гильзы… И только молодой врач полка, лейтенант Шугалей, не подтвердил факт употребления алкоголя (потому что теперь и старшина роты Павлов, и писарюга Захаров ему были обязаны по гроб жизни), и Шайбу простили за то, что он спас машину, бокс, парк, но не отправили на Родину, потому что были кой-какие подозрения.

Позже, как выяснилось, — это был первый раз, когда Саша Хамхаев сел за руль.

* * *

— Может, пойдем на улицу — здесь дышать нечем.

— Пойдем, — согласился Леха.

Развалившись на лавочках спортивного городка, который находился напротив выхода из казармы, парни смотрели в глубокое, черное, звездное небо и лёжа курили. Тёплая безлунная ночь. Пахло сырой травой. Никого, только огоньки их сигарет мерцали, да лаяли где-то вдали собаки. На улице — не души, будто и не в Армии вовсе. Вот так бы домой, с подружкой, в постель…

— Лёха, а у тебя приписное уже на руках? — спросил Аким.

— Да.

— Везёт тебе — можешь хоть сейчас перемахнуть через забор, сесть на автобус — и никто тебе слова не скажет. Свободен!

— Я это сделаю утром.

— Да, утром. А через месяц ты уже и забудешь, что такое Армия, а мы всё ещё будем долбится, и пропадет лето. А у тебя лето только начинается! Везет тебе.

— Ну, что я тебе могу сказать, малыш? Так-то оно так. Через год, в это же время, выйди на улицу, ляг на лавочку и вспомни наш разговор. Что скажешь?

— Через год я забуду наш разговор.

— Скорее всего. Вчера ты был на губе, сегодня — смотришь в небо, завтра — кто его знает где. А через год… Представляешь, как стрёмно тому, кто только призвался?

— Не представляю! И не хочу представлять — я это уже прошел! В учебке, на плацу, я смотрел в небо на пролетающие самолеты и ждал, когда же отслужу. Прикинь, голубое-голубое небо и там, в дали маленькая точка самолета и белый-белый шлейф за ним — полоска на небе. Я думал, как же там сейчас здорово, в этом самолете. Когда же я, вот так сяду и полечу куда-нибудь, где я свободен, где мне ни кто не приказывает и не нужно стоять на плацу и слушать команды. Казалось, это так далеко — я никогда до этого не дотяну. И грустно было, и, одновременно, прекрасно: небо и белая полоса! А под ногами холодный асфальт, и холодно — в учебке лишнего не оденешь — только то, что выдали. А впереди ещё два года! Два года! А над головой летит самолет, а в нём летят люди и они свободны, счастливы и летят, наверное, в теплые страны, где их и ждут, и любят, и рады. А ты стоишь тут и мерзнешь. Потом начнешь зачем-то маршировать. Причем я это делаю легко, а многие ублюдки не могут попасть в шаг, и мне приходится из-за них терять молодость на какие-то бесцельные марширования, чтобы наш долбаный капитан Корнов досрочно получил майора за высокие показатели. Я просился в Афган — воевать, так воевать! А они не пустили. И я, как дурак, промаршировал полгода на их холодном плацу. А когда сдох Брежнев, нас три дня с полным боекомплектом, не раздевая, держали в напряжении — ждали когда китайцы нападут. А потом приехали генералы, и мы втыкали срубленные ёлки в сугробы — с понтом, они здесь растут, и сапожными щетками чистили плац. А нас угнали в тайгу, чтобы мы не попадались на глаза, и мы в землянках прожили сутки, прежде чем вернулись. Кому это надо, Лёха. Сегодня я старшина, я добился максимума — чего можно добиться в Армии, я классно стреляю из танка, да из любого оружия, я уже тринадцать раз был в отпуске (а сколько ещё буду?), меня запросто пускают в секретку, многих офицеров я за пояс заткну, если надо будет, но я срочник. Мне долбиться ещё полгода, а я уже и так всё умею, но надо. Нахуя они меня забрали, скажи.

— Чтобы ты всё это понял, — ответил Лёха. — Тебе, просто, больше, чем другим везло.

Аким помолчал, а потом ответил:

— Наверное. Но разве это не показатель, не знак того, что я здесь нахер не нужен? Зачем я здесь? Чтобы понял через полтора года, что всё это можно пройти гораздо за меньший срок, если не терять время на разную хуетень, типа, нарядов по свинарнику? Ну, я понял это через полгода, год или раньше, а остальное время зачем?

— Знаешь, таких как ты тут единицы — многим и двух лет не хватает, чтобы понять, где лево, а где право. Чё ты удивляешься? Мало ты видел долбаебов, которые хуй от пальца отличить не могут? Сходи с Шайбой в столовую — сейчас там его наряд балдеет — увидишь. Мало не покажется!

— Когда я был молодым, я тоже был в наряде по столовой. Жирные тарелки пидарасил в темноте — дембеля отключили свет для профилактики, чтобы посмеяться, как мы справимся. Ничего — мы справились. Но всё равно огреблись — тоже для профилактики. И вряд ли кто мог меня тогда понять, что я быстро разберусь в службе — молодые все на одно лицо — пушечное мясо. Вон, батальон пригнали — кто из них кто? Вова Перов — да и то, только потому, что на нем сержантские погоны. А ведь там наверняка есть парни, которые покруче его будут, просто ещё молодые, и мы их не различаем — надобности нету.

— Через полгода ты поймешь, кто там круче Вовы.

— Не сомневаюсь. Знаешь, почему я здесь с тобой?

— Почему?

— Потому что я ни разу не видел, как ты бьешь молодых. Драться нам с тобой приходилось, помнишь — с чурками из стройбата? Но молодых я не видел, как ты пиздишь.

— А я их и не пизжу. Я им словами всё объясняю. Ты сам-то хоть раз кого-нибудь бил?

— У меня ещё всё впереди — ещё полгода. Наверняка кого-нибудь уебу.

— Не обольщайся. Бьют — на котловской. Деды, если это деды, а ни Чавы, которых долбили всю службу, а потом они отвязываются на пацанах, никого не трогают — незачем. Всё на словах объяснить можно — люди понимают, а кто не понимает — есть котлы — ты им только скажи, они загрызут.

— Ты хоть раз котлов на кого-нибудь уськал?

— А на кого мне их было уськать? На тебя что ли? Или на Шайбу? Или на Мамонта? Вы и так всё понимали — хули уськать — не поняли бы, я бы сам вам по тыкве дал — сразу бы всё поняли.

— Во-во! Расскажи мне, классно быть дембелем?

— Как я тебе расскажу? Дослужишь — сам поймешь. Я что-то замерз — пошли в казарму. Буди Мамонта — опять спит слоник.

Шайба столкнул ногой Мамонта со скамейки на скрипучий песок, на что тот отреагировал по-своему:

— Такое ощущение, что здесь кому-то зубы жмут.

— Пошли домой, слоник, — сказал Шайба. — А то ты своим храпом всю дивизию разбудишь.

— Всю дивизию я раз буду! — парировал Мамонт, отряхнулся, показал Шайбе кулак, и все пошли в казарму.

Вова Перов уже проветрил в каптерке, налил, и ждал ребят, трынькая на гитаре. Когда все пришли и выпили, Вова задал Акиму, мучающий его вопрос:

— Аким, я не понял, как тебя Утаганов выпустил?

— Чего ты не понял, котелок? — спросил Леха Павлов.

— Я не понял, почему Утаганов, если, как говорит Аким, его заметил, то выпустил?

— Расскажи Аким, кто такой для тебя капитан Утаганов, — попросил Лёха. — А ты слушай, балбес, и мотай на ус — может, пригодится. Посмотри на его погоны — заслужишь такие же через полгода? Если не уверен — тогда слушай, — посоветовал Лёха Перову.

Аким затянулся.

— Весёлая была история, Вова. Сколько я тогда отслужил? — неделю, наверное. Нет — дней десять — где-то так. Уже писарем был. И вот утром как-то капитан Калачников говорит:

— Если я тебя в командировочку отправлю на пару дней домой, сможешь привести ватман, бумагу для машинки, кальку и всего такого?

— Смогу, — отвечаю я, и ушам своим не верю.

— Но предупреждаю, солдат, — вернуться нужно точно в срок. Заболел там, с мамой плохо — это не пройдет. Подведешь — больше в отпуск ни разу не поедешь. Понятно?

— Так точно.

— Ну, вот и договорились.

И дает мне командировочное — до двадцать четвертого мая. А сегодня — двадцать первое. А мне ещё работу нужно доделать. Я спрашиваю:

— А эту работу мне потом доделать?

— Нет, — говорит, — как доделаешь — так и домой. Не успеешь — считай, съездил.

А работы там дня на три, если по нормальному — «простынь» во весь пол, и всё это нужно написать в туши и мелким шрифтом. Что делать? Делать нечего — понял. И я взялся за работу. Не знаю, как, но к ночи я все сделал. Всё! Осталось дождаться утра — и на поезд. Домой.

Уставший, весь в туши, прихожу в казарму часов в одиннадцать — двенадцать. А там шалман — котлы гуляют. Что-то там отмечают. Вся казарма на ушах. Я, пытаясь не привлекать внимания, пробираюсь в расположение своей роты, показываю Лехе командировочное и говорю, что завтра домой.

— Отлично! — отвечает пьяный Лёха. — С тебя причитается.

— Согласен — привезу.

— Нет, не привезу — сегодня надо выставиться.

— А где взять-то ночью?

— Думай, солдат.

Вот те раз? Думай! Думай — не думай — взять негде. Хожу, гоняю. Смотрю, батальон гонца снаряжает в самоволку за выпивкой. Я подхожу к Заларинскому и говорю:

— Николай, я денег дам — пусть твой парень мне тоже пузырь возьмет.

— Чё, совсем охуел, маланец? — спрашивает меня Коля. — Мужики! — Обращается он к пьяной толпе котлов своего батальона. — В Роте Связи молодые совсем обурели — целый Котел Советской Армии идет за бухлом, а молодые Роты Связи ему задания дают водяры купить!

И зло, и сильно хватает меня за воротник, и притягивает к себе:

— Тебе, чё — еблище разнести?!

И вытягивает руку, а я всё на ней вишу. «Конец мне! Перегнул! — думаю я, и понимаю, что с разбитой мордой меня в отпуск точно не отпустят. — Плакала моя командировка на Родину!» Хорошо, Леха это дело засек и вписался:

— Коля, — говорит и хватает Колю за уже полетевший кулак. — Коля! Пацан завтра в отпуск едет — выставляется.

Коля, хоть и тугодум деревенский, но сразу просек, что к чему:

— О, это другое дело! — отпустил меня, поправил мне воротник и говорит: — Тогда с ним вместе иди — котлы тебе выпивку таскать не будут. На первый раз — прощаю!

Делать нечего — собираюсь, и в путь.

По дороге, мне парень объяснил, что идем мы к какой-то бабе Груни за бражкой — другого сейчас не достать. «Ну, за бражкой — так за бражкой» — мне, какая разница — лишь бы принести, поставить.

Пришли к бабе Груне, купили. Она ковшом из фляги нам в банку налила, всё не вошло, и то, что в ковше осталось, мы выпили — не пропадать же добру. Тем более что оплачено.

На обратном пути, проходя мимо бетонных плит, уже возле забора части меня кто-то хватает сзади за воротник и валит на землю. Патруль. Летёха и два солдата. Напарника моего тоже поймали. Банку разбили — бражкой воняет. И поволокли нас «пьяных» в комендатуру. «Вот тут-то точно всё! — подумал я. — Плакал мой отпуск! Теперь я залётчик. Завтра доложат Калачникову, что меня пьяного поймали в самоволке с бражкой — вылечу из Штаба и превращусь я, черт знает во что, потому что жить теперь спокойно Калач не даст — подвел!» И стало мне так грустно, но что делать — будем служить, как все — начнем с гауптвахты.

В комендатуре забрали документы, записали, забрали ремень, пилотку и в камеру. В камере — одни деды и пара забитых молодых. Я зашел, присел скромно на корточки у двери, и жду, когда начнется. Вместо лежаков в камере — во всю ширину невысоко над полом настил с часто набитыми треугольными рейками, на котором спать не возможно. Да что там спать — сидеть не возможно — ребра реек впиваются в задницу. Но кое-как устроится можно — всё лучше, чем на полу. После я понял почему — любил комендант такие шутки — вроде всё по Уставу, вот только незначительные мелочи, в виде реек, Уставом не запрещены, а, значит, их нужно использовать, чтобы испортить жизнь тем, кто в камеру попал. Это его конек — он мечтал сделать камеру для временно задержанных адом, а гауптвахту — маленьким подобием тюрьмы, где томилась Клара Цеткин. Он сам так говорил. Он в Германии служил и там видел эту тюрьму, а теперь это воплощал здесь — в Сибири. Одним словом, — козел он был порядочный этот комендант. Но о нем после.

Сижу, значит, я и жду, когда мне огребаться. А деды все страшные, здоровые, бывалые. А на моих плечах «золотом» горят лычки, а они все рядовые. А я ещё и молодой — полный бред. Я жду!

— Слышь, братан? — обращаются ко мне. — Тебе когда домой?

— Да, завтра должен был ехать, — совершенно правдиво отвечаю я. Конечно, я понимаю, о чем вопрос, но и ответ-то честный — авось сработает?

— Нихуя ты попал! — с искренним сожалением в голосе говорят деды.

— Да, уж!

— Тяни к нам, чего там сел. Двигайтесь, пацаны, — парень попал!

Пацаны пододвинулись, и я завалился между дедами на неудобный лежак. «Только бы до утра не поняли, что я молодой», — молился я. А то огребусь я по первое число за всё! А деды видят, что я незнакомый и интересуются:

— Танкист?

— Танкист.

Я одет «по черноте», то есть — черные погоны и петлицы — признак бронетанковых войск, если учесть ещё и то, что в петлицах новенькие «офицерские» танки. А это уже само по себе вызывает уважение. «По черноте» в дивизии ходят ещё артиллеристы и водители. Остальные — «красные», что не очень приветствуется на губе. Мои погоны — это уже плюс.

— За что попал?

— Выставиться пацанам хотел — с бражкой поймали.

Это — ещё плюс — за пацанов страдаю. (И, главное, не вру!)

— С бражкой — это труба! — с жалостью в голосе говорят деды. — Утаганов утором приедет — пиздец. Он за бражку — лично разбирается. Попал ты, брателла! Одно успокаивает: дембель — неизбежен! Синяки заживут — потом домой отправят. В конце июня. Не повезло!

Не повезло? Знали бы вы, с кем говорите — мне не повезло бы в сто раз больше. А пока — и это сойдет. Но вот не приятно, что какой-то Утаганов завтра за бражку будет лично «разбираться».

— Ну, покимарь, — сказали деды, и кто-то под меня сунул край, непонятно откуда взявшейся, шинели — чтобы не очень впивались рейки.

Это означало «смерть» — если чухнут, кого пригрели!

До утра время кое-как доползло. За этот промежуток, привозили кого-то, кого-то из молодых строили, кто-то с кем-то ругался, кого-то немного били, а я с ужасом делал вид, что «кимарю» и не шевелился.

В шесть утра хлопнула входная дверь, дежурный громко доложил, все забегали, открылись двери камеры — развод — Утаганов приехал. Все, без исключения все, боялись его появления, и вот оно наступило! Жизнь моя подошла к концу.

Здоровый, сухощавый, высокий, упругий Казах или Киргиз капитан Утаганов ходил вдоль строя, и читая документы, сверлил глазами тех, кто отвечал: «Я». Он молча смотрел. Оценивал. Ему бы повязку на рукав с пауком из четырех букв «Г» — один к одному, как в Германии. Страшно!

— Захаров!

— Я.

— Откуда?

— Танковый полк, — я пытался отвечать четко и громко — не раздражать и, чтобы, ни дай Бог, не переспросил.

— Я знаю, что танковый полк — родом откуда?

Я ответил.

— В какой школе учился?

— В пятьдесят седьмой! — ответил я, но не понял, нахрена это ему надо.

— А жил где?

— Напротив школы.

— Мать как зовут?

— Галина Александровна! — Я вообще ничего не понимал. «Вот, — думаю, — эсэсовец!»

— После развода — его ко мне! — приказал он дежурному по комендатуре.

«Всё!» — понял я. И задрожали колени. И яйца втянулись, аж до горла.

После развода двое солдат и один офицер ввели меня в кабинет Утаганова.

— Товарищ капитан, по вашему приказанию, задержанный…

— Свободны! — оборвал дежурного Утаганов, и они выскочили из кабинета, как ошпаренные.

— Ну? За что попал? — сидя за своим столом, спросил меня Утаганов.

Я доложил.

Утаганов ухмыльнулся.

— Давно у нас?

— Двенадцатого из учебки привезли.

— Меня помнишь? — вдруг спросил он.

— Нет, — ответил я. С чегой-то я его должен помнить?

— А я тебя ещё вот таким помню. — И Утаганов показал рукой, чуть выше пола.

Я молчал. А что было спрашивать — откуда он меня помнит, что ли?

— Я с твоей матерью в одном классе учился, — пояснил капитан.

…? — Я вопросительно молчал.

— Ты меня должен помнить — я у вас часто бывал, когда Галка в ресторане работала. Помнишь?

— Не помню, товарищ капитан, — безнадежно сознался я. Я его действительно видел в первый раз.

— Да, наверно — ты тогда совсем маленький был. — И Утаганов стал что-то вспоминать, глядя на меня.

Наверное, у них с матерью что-то было, иначе бы я так долго не стоял.

Утаганов нажал клавишу селектора:

— Дежурный! Документы и вещи Захарова ко мне!

Через секунду влетел дежурный:

— Товарищ капита…

— Положи на стол. Здесь всё? — уже спрашивая у меня, произнес Утаганов.

Я мельком взглянул: военник, командировочное, блокнот, ремень, пилотка — вроде, всё.

— Вроде всё, товарищ Капитан.

— Свободен, — сказал он дежурному.

Дежурный испарился.

— Забирай, — сказал он мне.

Я забрал свои вещи и стоял, всё это держа в руках.

— Заправься, — сказал Утаганов.

Я положил документы и блокнот во внутренний карман, туго застегнул ремень и надел пилотку.

— Калачников тебя за чем в командировку отправляет?

— За бумагой: за ватманом и для машинки.

— Мать увидишь — привет передавай. Вернешься — про меня не забудь — бумаги занесешь.

— Так точно!

— Ну, всё — свободен, сынок!

(Сынок?) — Про себя!

И Утаганов, нажав на кнопку селектора, приказал, чтобы меня выпустили.

Я вылетел из комендатуры, окольными тропами в утреннем тумане добрался до забора части, перемахнул его и бегом в полк. А там уже развод. Построение, доклад. Командир, Начальник штаба, Калачников, дежурные офицеры. Солдаты в строю. Как-то мне удалось незаметно втиснуться в строй, но не со своей ротой, а немного дальше — с третьим батальоном. Дежурный, получив утреннюю сводку, докладывает о происшествиях в полку:

— Двое задержаны патрулем в самоволке в не трезвом состоянии: рядовой такой-то (это мой напарник — он остался в комендатуре) — первый батальон и младший сержант Захаров — рота связи.

— Никак нет! — кричу я. — Младший сержант Захаров — в строю!

Лёха Павлов и Калачников выпучили глаза — они оба знали, что я залетел. И не могли понять, как я оказался в строю? Как я смог уйти из комендатуры, от Утаганова, от нашего же наряда-патруля? Не поверил и дежурный:

— Младший сержант Захаров!

— Я!

— Выйти из строя!

— Есть! — отвечаю я.

Все смотрят — точно я!

— Ваш военный билет! — не унимается дежурный — он-то точно знал, что меня поймали. Наверное, думал, что я свалил. А это значит, что документы должны остаться в комендатуре.

— Есть, — отвечаю я, и достаю военник.

Калачников лично проверил, и говорит мне:

— Бегом в штаб!

— Есть! — Я бегом убываю в штаб.

Расспросы, объяснения, всё такое. Главное — я успел на поезд. Сгонял домой. Пару ночей и один день провел с подружкой. Успел вернуться в срок и привести огромный рулон ватмана, две сумки бумаги и прочей чепухи. А дедам — настоящей водки за пять пятьдесят!

— Понял, ты, Тагила из нижнего Мудила? — спросил Мамонт Перова. — Дай-ка мне гитару в руки, я щас сбацаю что-нибудь на блатной манер.

Парни засмеялись:

— Ты уже один раз сбацал! Не давай ему, Вова, гитару сейчас такое начнется!

* * *

Мамонт в жизни не умел играть ни на одном музыкальном инструменте. Но в тот день, — 23 февраля, — втихаря где-то нажравшись, его занесло в солдатскую чайную. Впрочем, куда было ещё идти Мамонту в такой день. Однако в этот раз именно в чайной командование части решило устроить концерт для младшего офицерского состава и членов их семей. «Членами их семей», как правило, называли их жен, поэтому в Чепке, как в среде солдат называлась чайная, собралась довольно пестрая публика с «золотыми» погонами и декольтированными платьями, в духах и блестках. Сели за накрытые столики. Там же был и полковой ансамбль, который всю зиму, отлынивая от нарядов, чего-то там репетировал в теплом клубе, чтобы сегодня сыграть. Члены ансамбля — ребята, которые отслужили уже больше года-полтора, потому что именно такие способны были увиливать от работ в холодные зимние дни. Играл ансамблишко так себе. Но это была первая настоящая работа нового комсорга полка, прибывшего в августе в часть прямо из политического училища. И он очень хотел прогнуться. И парни его почти не подвели — все пока были трезвыми, единственно что, так это ударник залетел на губу. А что за ВИА без ударных. Срочно найти! Комсомолец уже начал нервничать — срывалось запланированное мероприятие и его прогибы. И тут появляется остекленевший Мамонт.

— Опля! Это я неудачно зашел! — подумал Мамонт и хотел, было, развернуться, чтобы свинтить из Чепка, но его заметил солист группы Андрюха Анч и, чтобы спасти ситуацию, сказал комсоргу:

— Вон Сергей Мамонтов — на ударнике играет классно — в школе в ансамбле играл!

После Андрюха сознался, что хотел только пошутить. Думал, посадят Мамонта за барабаны, которые из-за тесноты помещения поставили в гардеробе, и то, как на них кто-то будет стучать, всё равно, никто не услышит — польта (именно так он сказал) заглушат звук.

Комсомолец полка сразу схватился за это предложение — время поджимало — пора было начинать концерт. А пьяная, улыбающаяся рожа — Мамонт, вдруг согласился. Его переодели в чей-то приличный китель со значками и усадили за барабаны. Сев среди шинелей и шуб за установку, Мамонт наступил на педаль большого барабана. «Бум» — как поварёшкой по башке ответил барабан. Мамонту это понравилось. «Тыррррр» — пробежался Серега палочками по натянутой коже — ништяк! «Бдзынь, бдзынь», — ответили тарелки — воощее красота! И Мамонт вспомнил «Цепелинов»!

— Как? — спросили его ребята.

— Нормально звучат — отыграю! — вжившись в роль, ответил обнаглевший Мамонт.

Парни улыбнулись и с гитарами вышли к гостям.

— Уважаемые товарищи офицеры, — начал программу комсорг, четко произнося слова в иногда фонивший микрофон. — Уважаемые женщины! Начинаем концерт, посвященный Дню Советской Армии и Военно-Морского… ну, и так далее.

Первую песню Сергей Мамонтов отыграл тихо и скромно — чуть-чуть доносился его ударник из гардероба. Следующая — уже была лучше (как ему казалось). Потом были стихи, и Мамонт отдыхал. Потом еще пару песен строго под гитару, но Серёжа успел вставить несколько ударов в такт музыки, сбивая поющего, но никто не заметил. А когда Анч запел «Уголок России», Мамонт почему-то решил по-настоящему поддержать Андрюху. Комичность ситуации состояла в том, что Андрей Анч — вечный залётчик, с синими руками от партаков, известный в полку, как самый отъявленный хулиган, все свои полтора года, считай, с первого дня не вылезавший с гауптвахты, но, в сущности, нормальный белокурый парень, чем-то очень похожий на Есенина — пел всегда эту песню действительно от всей души! Он её всегда здорово пел — вышибая слезу. И это был, как казалось комсоргу, самый лучший номер программы.

Во время вступления, Мамонт всего три раза ударил по тарелкам и один раз наступил на педаль. Потом Андрей затянул:

— У-го-лоо-к Ро-сси-и, О-тчий дом…

— Дынч-бах, дынч-бах. Тададададат-та тада! — ответило из глубины гардероба.

— Где ту-ма-ны сии-ни-е за ок-ноом…

— Бдзынь-бдзынь, бух. Бдзынь-бдзынь, бух! — звенели тарелки, и бухал Большой.

— Где тво-и нем-но-го гру-стны-е…

— Тырррр, тырррр, дзынь. Тырррр, тырррр, дзынь!

— И глаа-за и пее-сни руу-сски-е.

— Тададададат-та тада! Бах-бум! Дзынь-дзынь (на всякий случай).

Короче, чтобы не ломать песню, Мамонта вытерпели все три куплета и припевы, потом сделали перерыв, отобрали у него палочки, китель, нахлобучили шапку и выпроводили из Чепка, так и не угостив чаем и пирожными, которые приготовили для солистов, чтецов и музыкантов. Мамонт пообещал, что он это им запомнит!

В принципе, концерт прошел нормально.

* * *

— Чё, вы, ржоте-то, уроды? Я нормально сыграл. Я виноват, что они нихрена в роке не понимают? Чё вы мне гитару не даете? Чё я с ней сделаю? — Мамонт уже порядком набрался. — Аким караульный автомат задрочил — нихуя. А Серёжа гитару попросил — все сразу залупились, как декабристы. Ты расскажи, расскажи писаришка, как тебе полковое оружие доверили, и что ты с ним сделал!

* * *

Солнце заливало кабинет огромным жирным лучом. И если б не оконная рама, ограничивающая его почти ровным квадратом на коричневом, блестящем, крашенном полу, оно бы затопило всю комнату, и Аким бы ослеп. Но благодаря раме, квадрат только «дымился» белыми пылинками, улетающими вверх и вправо в открытое окно, меж большими столами, оббитыми сверху дерматином, для того, чтобы лучше писать. Жара. Во всём полку, так называемый, парко-хозяйственный день. Это когда в воскресенье, от нечего делать, офицеры заставляют солдат вытаскивать на солнце свои матрацы, одеяла, подушки и сушить их. А молодежь шкрябает осколками стекла полы, а потом их вновь натирает мастикой. Те, кто поумней, находит себе какое-нибудь занятие и пытаются увильнуть от работы в воскресенье. Вот и Акиму приходится прятаться (или как говорят здесь — гаситься) в штабе, делать вид, что тоже занят, поэтому за него таскают его матрац другие, а у него, типа, работы до хера. В такую жару только на лестничных площадках старых толстостенных домов, как этот двухэтажный «семеновский» штаб, в котором «работает» Аким, и можно найти прохладу. Правда, здесь легкий запах плесени (или прелости), но не противный — скорее, деревенский какой-то. Зато дышать легко и лоб не палит. Каждый звук в таком коридоре отражается громче, каждый шаг и удар входной двери предупреждает, что кто-то приперся, нужно открывать глаза и продолжать делать вид, что что-то печатаешь или малюешь тушью. Достали ходоки! Во! Явно поднимаются к Акиму в кабинет. Берутся за ручку двери, сейчас откроется и кто-нибудь что-нибудь да объявит (чтоб он был здоров!) — чего не спиться людям в такую жару?

— Здорово, сержант, — приветствует Акима жирный, здоровый Зампотыл полка, майор Жидков.

— Здравия желаю, товарищ майор, — отвечает Аким и приподымается со стула.

— Чё, спишь, писарюга-захребетник? — спрашивает зампотыл в своей коронной манере: немного нагло, немного вульгарно, но, зная, что он здесь основной.

— Никак нет, товарищ майор, работы много — шеф задание дал к понедельнику…

— Ты это своему психологу расскажи! — обрывает его майор, грузно садится на стул, снимает свою «крутую», влажную по краю от пота фуражку, обтирает лоб платочком, закуривает сигарету с фильтром и пускает густой дым в толстый солнечный луч. — Давай, не еби мозги, собирайся — поедем.

Ехать куда-нибудь с зампотылом в принципе, а, тому паче, в воскресенье, это означает, что что-то нужно будет таскать, а раз он берет «проверенного писарюгу», значит что-то нужно будет пиздеть. Не было печали! Но зампотыл, считай, второе лицо в полку, и ссорится с зампотылом писарю, который, кстати, числится начальником какого-то мифического хранилища, чтобы в нужное время можно было получить все выгоды от этой должности (поздно просыпаться, не ходить на построения, уклоняться от нарядов и, при залетах, всегда надеяться на Житкова, что выручит), не разумно. Поэтому, на всякий случай, не оправдываясь и, не ища повода остаться, Аким спрашивает:

— Куда?

— Есть разница? — подняв свои глаза, выпученные, как у Винокура, спрашивает майор.

— В общем-то, нет — я так спросил: что брать-то?

— Ничего брать не надо, — проверив реакцию подчиненного и, поняв, что всё в порядке, ответил зампотыл. — Возьми собой молодого и через пару минут жду вас у КПП. Там «Урал» стоит полный боеприпасов — поедем расстреливать.

— На полигон?

— На директрису.

— Что, из танков стрелять будем?

— Из танков? Тебе бы всё из танков стрелять. Нет — надо караульный запас уничтожить и списать. Патроны отстреляете — гильзы все до одной соберете. Там ещё пару воинов в машине. Ты старший. Проследишь, чтобы ни одна гильза не пропала. Задание ясно?

— Так точно.

— Молодец. Знал, что на тебя можно положиться. За боеприпасы — башкой отвечаешь.

— А оружие.

— Зампотех с нами — это его проблемы.

— Понял.

— Ну, всё — приступай. — Жидков поднялся.

— Сигареткой не угостите, товарищ майор.

— Вы заебали! Свои иметь надо, — полунедовольно сказал майор и вытащил из пачки сигарету. — Помни мою доброту, писарюга.

— Благодарю.

— Да-а, — отмахнулся зампотыл, взял фуражку и вышел.

«Чтоб ты обосрался», — мысленно помечтал Аким, закурил и стал складывать ненужные бумаги в стол.

Забрав из роты счастливого молодого, которому теперь не надо тереть полы, через пять минут Аким был на КПП. «Урал» их ждал. Старший в кабине был старший лейтенант Ткаченко — круглоголовый, белобрысый хохол, ниже среднего роста.

— Чего опаздываем, сержант? — не вылезая из кабины, спросил он через открытое окно.

— В расположение заходил, солдата брал, — ответил Аким.

С младшим офицерским составом, Аким не очень-то любезничал. Шеф именно Акиму поручал расписывать наряды, и если кто его, Акима, из молодых офицеришек пытался построить, тот сразу же улетал в наряд либо на свинарник, либо с дембелями в столовую (а там с ними — вешайся!), либо в самый дальний караул, куда пищу привозят в последнюю очередь. Офицеры это тоже знали (ещё бы!), поэтому с Акимом никто не напрягал отношения.

— Давайте в кузов, — скомандовал Ткаченко и добавил с ноткой оправдания: — У меня тут винтовки спортивные.

— Так точно, — выдохнул Аким. Трястись в закрытом тентом от пыли кузове по военным дорогам — кайфа мало и жарко, но что поделаешь (интересно, что там у него за винтовки спортивные?). И полез писаришка в кузов.

В кузове сидели ещё два молодых паренька, которые, увидев Акима, стали застегивать верхнюю пуговицу.

— Расслабьтесь, парни, — спокойно сказал Аким, уселся на лавку и закинул ноги в новых начищенных сапогах на ящик с патронами. — Курить есть?

Это стандартный вопрос старослужащего (хотя Аким отслужил-то тогда месяцев десять, но все его давно привыкли считать «стариком»). И, не потому что у него нет курить — ему интересно, есть ли курить у молодых и что именно? В зависимости от этого прощупывается нить дальнейших отношений.

— Летёха сказал в кузове не курить, — ответил один из парней, чтобы, типа, предупредить Акима.

— Летёха пусть хуй сосет! — нагло и уверенно и, одновременно, лениво ответил Аким. — Тут я старший. Есть курить?

— Так точно.

— Так тошно! — обрезал Аким. — Тебя как зовут?

— Рядовой Зуев.

— Заебал! Зовут как?

— Витя.

— А тебя? — обратился Аким к другому.

— Серёга.

— Другое дело, братишки. Меня зовут Аким. Этого паренька, — Аким кивнул на своего молодого, — Женька. Пока мы в походе, называем друг друга по именам. Звания, братишки, оставим для торжественных случаев. Давай закурим.

В Армии почему-то считается, что если сказали нельзя, значит надо сделать. Такое легкое и невидимое не подчинение повышает, так сказать, рейтинг старослужащих в глазах молодежи. Это везде так. И офицеры это знают. Но они должны и обязаны предупредить, а если не выполняется — так это под ответственность старшего. Всё нормально!

Пацаны с удовольствием закурили. Им тоже было приятно чего-нибудь немножко нарушить. Аким им показался крутым мужиком. Сидит уверенно, разрешил расстегнуться (в такую жару), курит, им разрешил — классный чувак! Вот это старик! Им хотелось Акиму понравиться. И они стали задавать ему глупые вопросы: про службу, про дом, про всякую фигню, на что Аким лениво ответил: «Я же сказал, расслабьтесь, парни — жара!» И парни умолкли, ещё больше зауважав Акима, потому что не надо шестерить.

На Директрисе их уже ждали. А то как же? — два зама комполка прибывают, в воскресенье, в жару — явно могут быть недовольны — надо всё сделать на пять баллов. Тент над столиком натянули, жрачки сколько надо добыли, ещё кое-что, умывальник, нулёвые вафельные полотенца, даже комнату отдыха организовали из своего спального помещения — вдруг в такую жару кто-нибудь захочет вздремнуть. Постелька — со склада — хрустит.

— Молодец, прапорюга-захребетник! — констатировал Жидков, когда всё это проверил, обращаясь к начальнику Директрисы старшему прапорщику Шувалову. — Скажешь, чтобы выписали тебе новые юфтевые сапоги — Я сказал.

— Так точно! — козырнув, ответил довольный Шувалов — он знал, кому сказать, чтобы выписали.

— Сержант! — крикнул Жидков Акиму, который наконец-то с удовольствием выпрыгнул из душного кузова и помогал откинуть тент. — Ко мне!

— …! — Аким на бегу застегнулся, надел пилотку и встал напротив зампотыла.

— Патроны — вон туда на стол. — Майор указал на деревянные столы под деревянным навесом, предназначенные для подготовки боеприпасов к стрельбе на стационарном стрельбище. — Твоя задача, Аким (Если он так его называл, то это действительно важно), отстрелять всё! Всё — до единого патрона. И гильзы собрать! В те же ящики! И поставь солдата, чтобы считал. Количество скажет Ткаченко. Будет меньше — убью! Как понял?!

— Ясно, товарищ майор, сделаем в лучшем виде!

— А куда ты денешься?! — довольно ответил Жидков и крикнул: — Ткаченко, ко мне!

Ткаченко с двумя спортивными «ТОЗовками» на плечах подбежал к зампотылу. Не успев доложить о прибытии, услышал:

— Ткаченко, ты отдаешь сержанту (махнул головой в сторону Акима) оружие.

— Всё? — перебил старший лейтенант.

Жидков недовольно прищурился.

— Всё!

— И это тоже? — Ткаченко дернул плечами, показывая на спортивные «ТОЗовки».

— Это, чё — оружие что ли? — не понял Жидков. — С этой хуйней мы сейчас пойдем ворон стрелять. Ты сержанту боевое оружие отдай — пусть молотит. Чтобы к вечеру всё отстреляли! Как понял?

— Так точно!

— Башкой отвечаешь!

— Есть! — И посмотрел на своего шефа — зампотеха, который стоял рядом с Житковым.

Но зампотех молчал. Его сильная, накаченная фигура с огромными кривыми ногами, на которых хромовые сапоги казались черными гольфами, ничего не говорила. Воскресенье — зампотех уже вмазал по дороге, а тут ещё жара!

— Приступайте, — завершил развод зампотыл и пошел в сторону навеса.

Подождав, когда начальство отойдет, Ткаченко сказал:

— Аким (младшие офицеры предпочитали в нужных ситуациях Акима тоже называть по имени), разберёшься сам?

— Нехуй делать, — ответил Аким, зная как нужно сейчас отвечать.

— Вот и добренько! Я пойду, подготовлю оружие к «охоте», — сказал старлей, дернув плечом. — Ты, если чё — подходи.

— Спасибо — с удовольствием! — ответил Аким, развернулся и пошел к «Уралу».

Патроны разгрузили. Оружие забрали. Четыре ящика автоматных, пара цинков — для «Макара». Один «АК-74М», два «Макаровых», трое молодых, водитель «Урала» и Аким. Да тут на весь полк боеприпасов хватит!

— Так, парни, приходилось стрелять из этих пушек? — спросил Аким свою команду.

Те подтвердили, что «да» — в учебках стреляли.

— Ну, то, что вы стреляли в учебках — это семечки по сравнению с тем, что сейчас вам предстоит. Всю эту кучу патронов придется ухлопать, и, самое главное! — собрать все гильзы. Значить так — облегчу вам жизнь: на огневом рубеже расстелите брезент…

— А где его взять? — перебил Акима Витя.

— Не перебивай старших, — ответил Аким и посмотрел на водителя «Урала», который тоже хотел пострелять.

— Найдем! — ответил водитель, и рванулся к машине.

— А тебе, долбаёб, на будущее: когда дедушка говорит — стой и слушай. Без тебя, блядь, не решим, что где зять! — Аким наклонил голову влево и пристально посмотрел на солдата по имени Витя.

Тот понял, что прокололся и опустил глаза. После чего Аким продолжал:

— Сейчас пойдёте, помимо тех, что уже стоят, ещё мишени какие-нибудь наставите: бутылки, кирпичи, бумагу — всё что угодно, лишь бы было видно по чему стрелять. Понятно?

— Да… Так точно.

— Вперед!

Молодые улетели. Аким взял «макаровские» обоймы и стал заряжать. Подошел старший прапорщик Шувалов.

— Слышь, старшой, там моим орлам стрельнуть дашь? — Прапорщик кивнул в сторону троих солдат, обслуживающих в данный момент начальство под навесом. — А то они уже полгода на Директрисе, а так толком и не постреляли.

— Какие проблемы? Пусть подходят.

— Ну, я их потом подошлю. — заговорнечески сказал прапор, подмигнул, улыбнулся и был таков — ушел.

Для начала Аким решил выпустить полный рожок из «Калаша»! Ему, конечно, ни раз приходилось стрелять из автомата (сколько ушло благодарственных писем на Родину?), но чтобы весь рожок одним махом — такого — не было. И он решил въебать весь рожок — интересно же! Выбрав «стоячую» мишень, повернувшись полубоком (как учили), упершись твердо ногами в землю, придавив откидной приклад к плечу, передернув затвор, Аким нажал спусковой крючок. «Та-та-та-та-та-та-та-та………..» — затрещал автомат, поднимая ствол вверх. Аким держал! Пытаясь удержать цевьё и продолжая давить курок, Аким выпустил весь рожок. «Бля! — Трудно!» Но он это сделал — весь рожок одним махом! Сколько он попал в мишень — не важно. Важно, что он теперь знает, что такое очередь длинною в рожок! Полное дерьмо! — попадание процентов двадцать — двадцать пять, и то, если повезло! Помедлив, обдумав, покурив, Аким еще пять — шесть рожков расстрелял нормально — без выебасов. Надоело. (Пацаны активно продолжали снаряжать рожки.) Аким взял пистолеты:

— Стреляйте, парни, — отдал он автомат молодым.

И парни стали стрелять. Гильзы летели на брезент.

— Попробуем «личное» оружие, — сказал Аким и выпусти обойму из «макарова» по грудной мишени. — Отставить «Огонь»! — скомандовал он солдатам. — Женя, иди — посмотри, что получилось, — сказал он «своему» молодому.

Женька ломанулся к мишени.

— Все попали! — крикнул он.

— А хули же! — по-французски отреагировал Аким. — С такой дистанции я ещё в учебке увольнительные выигрывал, — сказал он, повернув голову к молодым солдатам.

Молодым солдатам, может быть, и не было интересно, что он там выигрывал, но коль уж он сказал, то они обязательно должны спросить, что именно и как он выигрывал. И они спросили, делая заинтересованные лица. Увидев их лица, Аким, вставляя новую обойму, с удовольствием начал рассказывать:

— В общем, дело как было? Наш командир взвода, старлей, вывел нас, молодых тогда ещё, отслуживших месяц-полтора, на стрельбище. И говорит: кто лучше меня попадет в мишень — тому увольнительная в воскресенье в город. Отстрелялись все — у меня лучше всех. Старлей берет пистолет в правую руку, ею же — мизинцем и безымянным, зажимает свой рукав под ручкой пистолета и начинает целиться. Рукав натягивается — даёт дополнительную жесткость руке. (И Аким показал как). Вот, думаю, хитрый черт, но ничего — ждем. «Бах» — стрельнул взводный, руку согнул в локте и опять медленно целится, выпрямляя руку, натягивая рукав. «Бах» — второй раз, и опять медленно. «Бах» — третий. Подходим. У меня больше! О-па! — увольнительная. Тогда старлей говорит:

— Давай, курсант, так — сейчас стреляем по пять патронов. Ты выбиваешь больше — каждые выходные, когда нет нарядов, — ты в городе, в увольнении. Если я больше — каждую неделю твои родные присылают мне омуль. Идет?

— Нет, — говорю я. — Каждую неделю присылать не смогут. Раз в месяц — это нормально.

— Хорошо, — говорит старлей. — Раз в месяц, но по десять килограмм.

Ударили по рукам.

Отстрелялись. Подошли. Смотрим — у меня больше. Взводный за базар ответил. Вот так вот, я каждые выходные (ну, почти каждые) был в увольнении. И что очень важно — друган мой Санька Зарубин в госпитале лежал, с ногой мучился — так я имел возможность к нему почти каждое воскресенье наведываться.

Аким подошел к линии огня и выпалил по обойме с двух рук. Классно! Ему понравилось.

— А ну-ка заряжайте ещё, — скомандовал он. — Сейчас, как в Чикаго… — Не зная, что как в Чикаго, он не договорил, но и так стало ясно, что сейчас он будет извращаться с двумя пистолетами.

Постреляв с двух рук поочередно из каждого пистолета, потом — одновременно из обоих (чтобы ощутить, как подбрасывает руки). Потом от бедра из одного, потом — с левой, ещё — с обоих. Потом, держа пистолет горизонтально, потом — и тот и другой — горизонтально, потом всевозможные вариации на эту и другие темы — никто ведь не возражает — главное патроны отстрелять, а гильзы летят на брезент. А молодые смотрят с завистью. Он и разошелся. И вот, наконец, он решил, как в американских боевиках: чуть-чуть присел, вытянул пистолет перед собой, взяв его двумя руками, и стал медленно целиться в мишень. Если б Аким достаточно видел боевиков, то, возможно бы, он и обратил внимание на то, что там герои кладут левую руку под ручку пистолета, а не хватают ею сверху правой. Но он не достаточно смотрел боевиков. И когда нажал на курок, он сначала и не понял, что произошло. Через секунду, когда кровь полилась с ободранного затворной рамкой большого пальца левой руки, и Аким увидел кусок наполовину оторванной кожи на пальце, он понял, что ошибся.

— Ебаный в рот! — сказал Аким очень громко и несколько досадно, и стал трясти кистью левой руки, роняя крупные капли крови на зеленую траву. Правую руку с пистолетом, согнув в локте, он поднял кверху (опыт службы — великая вещь), и сморщился, сжав губы. — Твою мать! Бегом бинт тащите.

— Сейчас принесу! — Быстро сказал водитель «Урала», и, уже на бегу к машине, добавил. — У меня в аптечке есть.

Попрыгав на месте, кое-как вытащив обойму, пальнув оставшийся в патроннике патрон в сторону мишеней, Аким положил пистолет на стол и стал зализывать рану, пытаясь языком прилепить оторванный кусок кожи на место. Соленая кровь всё текла. Отняв голову от кровящего пальца, Аким серьезно спросил:

— Бинт где?

— Несу, несу, — запыхавшийся водитель рвал зубами перевязочный пакет, подбегая к Акиму.

Аким взял пакет, сам его распотрошил, толсто и грамотно перебинтовал себе палец и ладонь, и, заметив, что кровь остановилась, грустно улыбнувшись, сказал:

— Вот так, пацаны, стрелять нельзя.

Пацаны с облегчением выдохнули, приблизились к Акиму и стали усиленно выражать ему свои соболезнования.

Назначив старшим на огневом рубеже водителя «Урала», Аким пошел на обрывистый берег речушки, где старший лейтенант Ткаченко пулял куда-то с обрыва из спортивных своих «ТОЗовок».

— Что с рукой? — спросил Ткаченко, когда Аким подошел к нему.

— Поцарапал, — неопределенно сказал Аким, чтобы не сознаваться, что он нарушал технику безопасности на огневом рубеже. — Из кузова выпрыгивал, за борт зацепил.

— Сильно?

— Не. Щиплет немного.

Действительно щипало и, даже, как-то подергивало что-то там внутри.

— Из «ТОЗовки» хочешь пострелять? — добродушно спросил лейтенант.

— Не откажусь.

— Вот, бери вторую.

— А куда стреляем?

— Вон — по трясогузкам, — махнув головой, указал Ткаченко вниз на илистый берег.

Речка в этом месте делала поворот, и часть берега была занесена илом. По нему семенили трясогузки, выискивая что-то во влажной земле. Пара птичек валялась влепленными в ил, и ветерок медленно уносил их рассыпанные перышки в реку.

— Веселое занятие, — оценил Аким.

— А то!? — ответил Ткаченко, медленно прицелился и плавно спустил курок.

Пулька влипилась в ил позади птички, разбрызгав грязь. Птичка вспорхнула, но тут же опустилась рядом, и, как ни в чем не бывало, продолжила поиски своих червячков. Таких ямок от пуль на берегу было уже довольно много.

Пристрелив одну трясогузку, Аким понял, что это занятие не для него и пошел обратно на стрельбище.

Молодежь отчаянно тратила патроны, но довольно аккуратно разбираясь с оружием. Уже подтянулись ребята с Директрисы и мучили автомат. Офицеры ещё сидели в дали, под своим сытным навесом, иногда поглядывая в сторону стрельбища. Аким присел на лавочку в тени соответствующего полигону щита, и стал наблюдать за стрельбой ребят и смотреть на свой перевязанный палец. Хорошо вот так сидеть: солнце, гора с опаленными соснами от частых попаданий танковых снарядов, птички поют, травка зеленеет, плывут облака, мухи жужжат, оводы достали, Ткаченко лупит трясогузок, парни шмаляют одиночными и очередями, офицеры пьют, палец ноет, жара, пить охота, но приходится курить, служба идет. И зампотыл идет. И зампотех идет. И все идут пострелять. Приходится вставать, застегиваться, поправлять ремень, идти навстречу и докладывать, что за время планового отстрела боеприпасов происшествий не произошло.

— А что с рукой? — ехидно спрашивает зампотыл.

Но он пьяный, а значит, любит юмор. Зная его слабости, Аким отвечает, не боясь:

— Передернул неудачно.

— Ты, писаришка, не увлекайся, — улыбаясь, говорит Жидков (ему нравится в такое время, как Аким реагирует). — Меньше дрочи!

— И попробуй правой! — хрипло вставляет зампотех и ржет своим басом, как охрипший конь.

— Я и так не особо балуюсь, — подыгрывает им Аким. — Соскользнула.

Офицеры смеются и решают, кто какое упражнение стреляет. Поспорили. Сейчас будут усераться — доказывать, кто лучший стрелок.

Через час, навеселившись, отцы-командиры ушли к Ткаченко мочить трясогузок. «Всё, — решил Аким, — теперь не вернуться. А патронов ещё — хоть отбавляй». Теперь-то точно нужно поднапрячься, чтобы всё это отстрелять.

— Парни, вы когда-нибудь видели, как плюется «Калашников»? — спросил Аким у ребят.

— Нет, — конечно, ответили те.

— И я — нет. Давайте посмотрим.

Аким поставил всех орлов заряжать ему магазины, а сам взял автомат и решил, не целясь, стрелять из него до тех пор, пока он не заплюётся. Что это значит — он не знал, но хотел посмотреть, и узнать.

— Готовы? — спросил он свою команду.

— Готовы, — ответили парни.

— Значит, договорились — я стреляю, а вы, как только кончился рожок, мне тут же следующий. Готовы? Понеслась!

И Аким стал бить из автомата в сторону мишеней, вначале целясь, а потом уже и просто так, лишь бы стрелять, меняя магазины, обжигая пальцы, передергивая затвор петлёй ремня, держась перевязанной рукой за магазин, а не за кипящий лак цевья, и всё стараясь задрочить «Калаша». Лак кипел, ствол дымился, затвор раскалился, руки уже устали и от тяжести автомата и от вибрации от выстрелов, но Аким упорно старался запороть автомат, заставить его плеваться. Но «Калаш» не хотел! Он уже покрылся радужными разводами, нагрелся откидной железный приклад, и, в конце концов, Аким не выдержал и бросил АКМ на траву. Трава зашипела, обожженная железом автомата.

— В солярку его надо! — сказал, откуда-то взявшийся, прапорщик Шувалов.

И, через пару минут, притащив ведро с солярой, он окунул автомат в ведро. Соляра зашипела, пошел пар, радужные разводы навеки остались на вороненой стали. Выдержал «Калаш»!

После того, как он остыл, оставшиеся патроны добили, собрали гильзы и в сумерках отправились в часть. Выдержал «Калаш»! Теперь он был единственным «разноцветным» автоматов в оружейке. Его называли АКМ-Акимов.

* * *

Светало. На душе у Павлова стало как-то тоскливо — всё, кончается ночь, сейчас пацаны разбегутся по нарядам, а Лёхе нужно будет собираться домой, и он уже больше никогда в жизни не посидит вот так со своими друзьями в каптерке, не послушает армейские байки, прощай, казарма! — завтра его ждет гражданская жизнь.

Уставшие, но всё ещё в шутливом расположении духа, парни слушали, как тихонько напевает Перов про то, как он «сам из тех, кто спрятался за дверью», и думали каждый о своём.

Шайба вообще чего-то загрустил — теперь Лёхи не будет, и вся ответственность за полковую машину связи на нем. Как-то не по себе — с Лёхой всё понятно, он всё знал, а теперь самому выкручиваться. А вдруг какое-нибудь развертывание придумают — справится ли он? С Лёхой всегда справлялись — всегда первыми выходили на связь. Командир дивизии лично руку жал. А теперь? Страшновато.

Аким, казалось, понял, о чём думает Шайба, и спросил:

— Сань, скажи честно, когда тебя красноперые тогда за нас крутили, ты думал, что тебе пиздец?

— Да, думал — пиздец.

— Страшно было?

— Страшно! Кому в дисбат охота?

— Сань! — Аким обнял Шайбу. — Ты прости нас — мы не хотели тебя подвести! Понимаешь?

— Вяжи, Аким, ты чё — нажрался, что ли?

— Сань! Ты-то человек!

— Заебал! — Шайба отодвинул навязчивого Акима.

— Аким, сколько мы должны Шугалею? — обратился Леха к Акиму.

— Тебе-то, какая разница — езжай домой — я разберусь. Ещё полгода — разберусь! Ты, Лёха, главное, когда приедешь домой, научись пользоваться карандашом для губ и в позу фехтовальщика не вставай — она тебя молодит. — Пьяный и поэтому весёлый Аким подкалывал Лёху.

— Знаешь, когда мне по-настоящему страшно было? — вдруг спросил Шайба.

— Когда? — спросил Аким, и вытер ладонью губы.

— Когда ты Чаве в морду дал.

— Кому? — не понял Лёха.

— Чаве, — ответил Аким. — Ну, это к вопросу, про зачуханили.

— Чаве? Ты в морду дал? Когда? — опять не понял Лёха.

— Было дело, — вставил Шайба.

— Завязывайте! Когда такое было?

— А это было тогда, Леха, когда Чава Акиму нос сломал — в первый день, — сказал Шайба, закуривая сигарету, развалившись. — Вы тога в каптёрку ушли, а мы — отбились. Но потом уже ночью Чава вернулся. Бродил чё-то, бурчал, а потом сел на кровать к молодому и начал: «Ну, возьми. Ну, маленько. Возьми — и всё. Никто не узнает — возьми». А тот: «Ну, пожалуйста, не надо, ну, пожалуйста!» А Чава: «Ну, возьми. Возьми в руку. Ну, не бойся — возьми!» А тот: «Ну, пожалуйста, не надо. Ну, пожалуйста!» Заебали оба! Мне уже зла не хватало! А тут Аким вдруг говорит: «Слышь, малец, дай ты этому упырю в морду и не скули!»

— Чё такое?! — поднялся Чава и сдернул одеяло с Акима. — Щас ты сосать будешь!

— Щас — ты сосать будешь! — помню, ответил Аким, спрыгнул с верхнего яруса и в трусах, босиком, без базара, выгнувшись, от самой жопы, со всего размаху, как дал Чаве в шарабан. Чава свалился тут же. И молчит, не шевелится. Смотрю, — а Аким одевается.

— Я думал, что мне конец! Так лучше одетым быть, чем в трусах огребаться, — пояснил Аким.

— И дальше что? — спросил Леха.

— Дальше что? — продолжал Шайба. — Я тоже слез с кровати, смотрю, Чава лежит, но дышит. Значит — живой. Как-то легче стало. Я на всякий случай тоже оделся. В батальоне тишина — вроде как никто ничего не понял. Я спрашиваю Акима: «Что делать будем?» — «Ничего! Пошли в бытовку», — говорит Аким. Взяли мы Чаву, подняли — и в бытовку. Молодого — с собой. Тот, как был в трусах, только сапоги одел — стоит, дрожит. Чава оклемался, хотел было заорать — вас позвать на помощь, но Аким ему пасть рукой заткнул и говорит: «Ты, чё, пидарас, разорался? Молчи и слушай! Ты хочешь, чтоб Роту Связи за хуесосов держали? Ты, чё, хочешь, чтобы мы полтора года служили в подразделении, где солдаты у своих же сосут? Тебе, козлу, — на дембель, а нам — клеймо на весь срок. Хочешь — мы из тебя сейчас мамку сделаем?» Чава башкой машет, дескать, — нет. Тогда Аким говорит: «Я сейчас руку отпущу, но если ты заорешь — прибегут пацаны… и увидят, как мы тебя вафлим. Будешь на дудке-волосянке поиграть?» Чава машет головой: «Нет!» Аким отпустил. И говорит Чаве: «То, что было у нас с тобой — дело обычное — ты старик, я — молодой. Но если ты ещё кому-нибудь из моей (так и сказал) Роты предложишь свой стручок — я тебя, урода, урою! Понял?» Чава, надо отдать ему должное, ответил: «Конечно, понял». И добавил: «Молодцы, парни, — именно такая у нас Рота и должна быть!»

Я поворачиваюсь, а в проеме двери — весь батальон! Стоит и молчит! Вот тут мне по-настоящему страшно стало. Чава их тоже видел! Но после его слов они все разошлись. Они полгода с Чавой отслужили. Это я уже после узнал, что все они знали, что Чава чмо. И поэтому не тронули нас.

Потом и мы спать пошли.

Лёха чесал шарабан.

* * *

Утром налетела гроза. Умыв, запыленную воинскую часть и асфальтовое шоссе, по которому по направлению к городу шли Лёха с Акимом, гроза зацепилась за гору и долбила где-то позади.

— Смотри, Лёха, — сказал Аким, — впереди чистое небо и светлая дорога, а позади, осталась жуть, темень и грохот. Аллегория! Как тебе? Природа провожает!

— Действительно. — Лёха несколько раз посмотрел взад-вперед. — Как ты всё это подмечаешь?

— А мне что делать-то? Уставы я изучил, осталось башкой вертеть и подмечать необычное. Я, может, писателем стану.

— Писарем ты уже стал — немного осталось.

— Пол года!

Добравшись на рейсовом автобусе до вокзала, друзья зашли в буфет — время ещё есть.

— Как ты — на посошок? — спросил Лёха. — Здесь патрулей, как тараканов.

— Больше! И что теперь? — друга не проводить?

— Тебе видней.

Подошла их очередь.

— Девушка, — обратился к толстой буфетчице Лёха. — Нам пару котлет с вермишелью, два винегрета, хлеба четыре куска и, если можно, грамм сто пятьдесят.

— В форме не обслуживаем! — ответила та.

— Я же в дембельской форме.

— Мне, какая разница?

— Милая, плачу, как за триста!

— Тогда я вам в подстаканниках подам.

— Тогда и чаю, — добавил Аким.

«Девушка» повернулась, чтобы всё это подать и тихонько налить.

На хромоногом, оббитом, «буфетном» столе плескалась кипятком в прозрачную ручку крышки никелированная кофеварка.

— О, кофеварка! — сказал Лёха. — Аким, у тебя такая же в Штабе. Помнишь…

— Постой, это уже было. — Аким указал указательным пальцем в потолок. — Он рассказал о ней в предыдущем рассказе.

— И про утюг?

— И про утюг тоже.

— Жаль.

Они неслышно чокнулись подстаканниками.

— Тогда я Мамонту для тебя коробок драпа отправлю.

— Зачем?

— Он (палец вверх) в прошлой книге про это рассказывал, — чтобы срослось.

— Гадидзе!

На праве эпилога

Вдруг, ни с того ни с сего, ты становишься пожилым! Это «вдруг» возникает внезапно, в конце августа, когда начинают желтеть листья, а однажды серое небо заплачет холодным дождем, и в дом проникнет тоска. Еще вчера ты с друзьями ездил в лес, выпивал и тискал подружек. Еще вчера ты и не думал стареть. А, проснувшись душным утром, открыв балкон, ты хлебнул холодный мокрый воздух и сразу не понял, что произошло. Позже выяснилось, что ты в доме один — ты и грязная посуда. Закурив натощак, ты неожиданно вспотел. И это ещё ни о чем не говорило. Но ты включил себе старый фильм, когда-то любимый, ныне забытый. И тут понеслось такое! Мишель Пфайфер была моложе тебя и несла какую-то банальную чушь. (Как ты раньше не замечал?) Господи, да она совсем девчонка! Но уже тогда она была звездой. А вот твой ровесник Джек Николсон. Он бегает по лесу и жрет оленят. Позже, его бег миллион раз пародировали в этих дурацких и несмешных молодежных комедиях. Кстати, ты вдруг понял, что молодежные комедии тебе тоже не интересны. Не интересен реп и нахер не нужны дискотеки с их дурацким долбящим по ушам ритмом. (Вот были дискотеки во времена Аббы и БониМ!) Это размышление напомнило старых учителей, которые бранили тебя за длинные волосы и любовь к «битласам». Старею, — подумал ты и угадал! И испугался. Точно! Когда ты первый раз переспал с одноклассницей, её отец был примерно того же возраста, что и ты сейчас. А каким он казался стариком? Ну, пусть не стариком, но дядькой пожилым. Следовательно, мать её была «младше тебя». Уму не постижимо! Твои ровесники лысы! Серега-велосипедист был здоровый как скала, а теперь спился, и кости выпирают. А помнишь, вы смеялись над Вовкиным отцом-бухариком, который не мог наклониться за коробком спичек и всегда приседал и пыхтел? А потом пьяный на даче ночью смешил всех своим причитанием: «Я не могу спать без женщины!» Ему тогда было, наверное, столько же, сколько тебе сейчас. Но он всё пропивал. А когда получал зарплату, покупал свиную голову, рубил её на куски клал в морозилку. На остальные деньги они пили и варили куски свиной головы. Попробуй теперь сам достать ладонями до пола и быстро разогнуться. Твой сын выше тебя! Ты теперь всю жизнь будешь смотреть на него снизу вверх. А на дверном косяке останутся отметены его годов роста. Твоя отметина уже будет ниже его последней (и предпоследней). А седые волосы, пробивающиеся сквозь заросли родных? Хуже того, приходится иногда и из носа выдергивать и выщипывать в ушах. А это делал отец твоей первой жены, когда был депутатом городской думы и почти кандидатом медицинских наук. Вчера поддатый ты носился с молодой девчонкой по берегу реки, а потом вдруг устал, напился и не захотел ничего, кроме как оказаться дома один. Она обиделась, а тебе было наплевать. И ты уехал. С кем она осталась? А, плевать! Когда последний раз ты ел яблоки? А как ты их любил. Эти маленькие, зеленые, кислые, когда мама привозила их в пионерлагерь. И арбузы любил. И ириски. Пиво казалось кислым. Жареный лук не мог терпеть. Тем более, вареный. Тебе стал нравиться Бунин. И Бунюэль. Твоя сестра стала походить на свою мать, и стало трудно на неё смотреть. Она была белокурой двадцатилетней девицей с длинной косой, очень стройной и очень красивой (и ты даже жалел, что ваши матери двоюродные сестры). А теперь приходится ей врать, что выглядит она отлично. Да что сестра! Ты бы уже не рискнул посмотреть на свою первую любовь, если бы она оказалась рядом в бикини. О, нет! Однако те, которым сейчас столько же, сколько ей тогда, тебя просто раздражают своей тупостью, глупостью и деланным рисованным смехом. Они вообще — ровесницы сына. Школьницы — в шоколаде и чернилах. Тебя вообще все раздражает. Эти волосы отросли на пальцах. Их не было, откуда взялись? Пацаны обыгрывают тебя в футбол. Они стали быстрее тебя и не задыхаются. С прошлого августа остались две пустые банки на шкафу — прошлый август был, кажется вчера. Но уже пронеслась целая зима и лето. Года, вообще, свистят за ушами. В стройотряде два месяца казались вечностью. Про армию и не вспоминай! А тут, суббота за субботой и снова осень. А Пфайфер всё метет какую-то чушь. Молодая — и ничего тут не поделаешь! Дождь идёт.

P.S.

События, факты, имена в этой книге могут совпадать, но, реально, они являются вымышленными. Герои этих рассказов живут лишь в моем воображении. И если Вам что-то показалось знакомым, значит, я не так уж далёк от истины.

Благодарю за помощь в дизайне обложки Екатерину Харькову.

С пожеланием счастья, Э. Бутаков.

Content

Эрик Бутаков
ВЫРУБА

Вместо пролога

Бурлеск (Часть первая)

БТВ (Часть вторая)

На праве эпилога

P.S.