Дюма Александр

Собрание сочинений в 50 т. Том 50 (2001). Рассказы

Александр Дюма

Собрание сочинений в пятидесяти томах

Том пятидесятый

Рассказы

Арт-Бизнес-Центр 2001

УДК 820/89 (100-87)

ББК 84.4 (Фр.)

Д96

Составление и общая редакция Собрания сочинений М.Яковенко

Перевод с французского

Литературный редактор С.Яковенко

Комментарии Е.Ландсберг, Ф.Рябова

Иллюстрации Е.Ганешиной

Художественное оформление М.Шамоты

Совместное издание Арт-Бизнес-Центра и Можайского полиграфического комбината

© Е.Ландсберг, переводы, указанные в «Содержании», 2001

© Е.Леонова, перевод «Амазонки», 2001

© А.Василькова, перевод «Бонтеку», 2001

© Е.Ландсберг, Ф.Рябов, комментарии, 2001

© Е.Ганешина, иллюстрации, 2001

© М.Шамота, художественное оформление, 2001

© АРТ-БИЗНЕС-ЦЕНТР, переводы, кроме отмеченных в «Содержании» знаком *, подготовка текста, иллюстрации, оформление,

составление, 2001

ISBN 5-7287-0059-4 (Т. 50)

ISBN 5-7287-0001-2

Рассказы

Сборник

«Воспоминания Антони»

Красная роза

I

Если бы кто-нибудь вечером 15 декабря 1793 года, проезжая через маленький городок Клисон в направлении деревни Сен-Креспен, остановился на вершине горы, у подножия которой протекает река Муан, он увидел бы по другую сторону долины странное зрелище.

Там, где взгляд его искал бы деревню, затерянную среди деревьев, он прежде всего заметил бы посреди уже потемневшего в сумерках горизонта три или четыре столба дыма: появившись в разных местах и поднимаясь кверху, они расширялись и сливались воедино, некоторое время неподвижно висели подобно коричневатому куполу, а потом, медленно уступая напору западного ветра, насыщенного влагой, тянулись к востоку и смешивались с облаками низкого, мрачного неба; затем он увидел бы, как постепенно краснеет основание купола, как совсем исчезает дым, уступая место острым языкам пламени, которые с глухим потрескиванием принимаются лизать крыши домов, то закручиваясь спиралями ввысь, то наклоняясь, а потом выпрямляясь, словно мачта плывущего по волнам корабля; вскоре ему показалось бы, что, извергая огонь, в домах раскрылись все окна; время от времени, когда рушилась какая-нибудь крыша, он слышал бы глухой шум, видел бы, как на том месте взметается вверх яркое пламя, рассыпаясь снопом искр, а в кровавом зареве разрастающегося пожара различил бы в отдалении поблескивание оружия собравшихся кругом солдат; их громкие крики и хохот заставили бы его с ужасом сказать себе: «Боже, помилуй меня! Здесь армия согревается, поджигая деревню!»

Действительно, республиканская бригада численностью в тысячу двести—тысячу пятьсот человек, найдя деревню Сен-Креспен покинутой, предала ее огню.

Это была не умышленная жестокость, а мера военного времени, вписывающаяся, наряду с другими, в военные планы и, как показал опыт, единственно возможная при таких обстоятельствах.

Однако стоявшая поодаль хижина не горела; более того — казалось, были приняты все меры предосторожности, чтобы пламя не коснулось ее. Двое часовых стояли у дверей, каждую минуту туда входили ординарцы, адъютанты и вскоре выходили оттуда с письменными распоряжениями.

Эти приказы отдавал молодой человек, на вид лет двадцати—двадцати двух; его длинные белокурые волосы, разделенные по обе стороны лба, спадали локонами вдоль бледных и впалых щек; его лицо носило отпечаток роковой грусти, отличающей тех, кому суждено умереть молодым. Синий плащ, окутывая фигуру, все же не закрывал ее настолько плотно, чтобы нельзя было увидеть на мундире знаки различия — генеральские эполеты, только эти эполеты были из шерстяного сукна, так как республиканские офицеры из патриотических побуждений пожертвовали Конвенту все золото со своих мундиров. Он склонился над столом с развернутой на нем картой и при свете лампы, почти незаметном на фоне зарева пожара, отмечал карандашом путь, по которому должны были следовать солдаты. Это был генерал Марсо (спустя три года его убьют под Альтенкирхеном).

— Александр! — чуть приподнявшись, позвал он своего коллегу. — Александр! Вечный соня! Не грезится ли тебе Сан-Доминго, что ты никак не можешь проснуться?

— Что случилось? — вскочил, вытянувшись во весь рост и почти касаясь головой потолка, тот, к кому были обращены эти слова. — Что случилось? Неприятель наступает?

Эта фраза была произнесена с легким креольским акцентом, сохраняющим мягкость речи, даже когда в словах звучит угроза.

— Нет, но получен приказ главнокомандующего Вестермана.

И пока тот, кого он окликнул, читал приказ, Марсо с детским любопытством оглядывал мускулистую фигуру стоявшего перед ним мулата, подобного Геркулесу.

Это был двадцативосьмилетний мужчина с короткими курчавыми волосами, с открытым лбом, смуглый и белозубый; его почти сверхъестественная сила была известна всей армии, видевшей, как однажды во время сражения он разрубил каску врага до кирасы, а в другой раз на параде задушил ногами необузданного коня, когда тот понес его. Ему, как и Марсо, не суждено было жить долго, но менее счастливый, чем его друг, он умер вдали от поля боя, отравленный по приказу короля. Это был генерал Александр Дюма, это был мой отец.

— Кто привез тебе этот приказ? — спросил он.

— Народный представитель Дельмар.

— Хорошо, а где должны собраться эти бедолаги?

— В лесу, в полутора льё отсюда, — посмотри на карту, вот здесь!

— Да, но на карте нет ни оврагов, ни пригорков, ни завалов срубленных деревьев, не указаны десятки троп, мешающих найти надежную дорогу, а ее и при свете дня с трудом можно разыскать... Проклятый край! Да к тому же здесь постоянный холод!

— Что же, — заметил Марсо, открывая ногой дверь и указывая на объятую пламенем деревню, — ступай туда, погрейся... Э! Что там такое, граждане?

Слова эти были обращены к группе солдат, которые в поисках съестного нашли в хлеве, примыкающем к хижине, где размещались оба генерала, крестьянина-вандейца; он казался совершенно пьяным и, вероятно, именно поэтому не смог последовать за жителями деревни, когда те покидали ее.

Пусть читатель представит себе фермера с тупым лицом, длинноволосого, в большой шляпе, в серой куртке — слабое подобие человека, существо, по развитию стоящее ниже зверя, ибо, по всей видимости, у него отсутствовал даже инстинкт. Марсо задал ему несколько вопросов, но местный выговор и выпитое вино сделали ответы пленника недоступными для понимания. Генерал хотел было отдать его на потеху солдатам, но Дюма тотчас же приказал очистить хижину и запереть в ней крестьянина. Тот стоял еще у дверей, и один из солдат втолкнул его внутрь; пьяный пошел, пошатываясь, опираясь о стену, остановился, а затем, покачнувшись на полусогнутых ногах, тяжело рухнул, растянулся на полу и замер без движения. У дверей хижины остался один часовой, и никто даже не потрудился закрыть в ней окно.

— Через час мы можем выступить, — сказал генерал Дюма, обращаясь к Марсо, — у нас есть проводник.

— И кто же?

— А вот этот!

— Ну, если бы мы хотели отправиться завтра, то, пожалуй, это так. Чтобы этот болван проспался, надо ждать сутки.

Дюма улыбнулся.

— Пойди сюда! — позвал он Марсо и повел его туда, где был обнаружен крестьянин; всего лишь легкая перегородка отделяла сарай от хижины, к тому же в ней было много щелей, что позволяло тому, кто только что прятался за ней, видеть все происходившее внутри и слышать каждое слово генералов, несколько минут назад находившихся там.

— А теперь, — добавил Дюма, понизив голос, — смотри!

Марсо повиновался, подчинившись влиянию, которое имел на него друг даже в самых обычных обстоятельствах жизни. Он не без труда отыскал глазами пленника, как бы случайно свалившегося в самом темном углу хижины. Тот лежал неподвижно на том же самом месте; Марсо повернулся к товарищу, но его уже не было.

Когда генерал снова заглянул в щель, ему показалось, что узник слегка пошевелился; голова его была запрокинута так, что он мог одним взглядом окинуть всю комнату; вскоре, протяжно зевнув, как только что проснувшийся человек, он открыл глаза и убедился, что остался один.

Странный проблеск радости и ума промелькнул на его лице.

Марсо понял, что остался бы обманутым этим человеком, если бы другой, более зоркий глаз не распознал истину. Он стал внимательно следить за пленником: лицо вандейца приняло прежнее выражение, глаза закрылись, он зашевелился, как если бы пробудился лишь на мгновение, но во время этих словно бы непроизвольных движений задел ногой шаткий стол, на котором лежала карта и приказ генерала Вестермана, брошенный Марсо поверх других бумаг; стол опрокинулся, бумаги, перемешавшись, разлетелись по полу. Часовой приоткрыл дверь, просунул голову и, увидев, что случилось, со смехом крикнул приятелю:

— Нашему гражданину что-то снится!

Лишь только узник услышал эти слова, его глаза снова открылись, он угрожающе посмотрел вслед солдату, а затем молниеносным движением схватил документ с приказом и спрятал его на груди.

Марсо затаил дыхание, его правая рука невольно нащупала рукоятку сабли; приникнув к перегородке, он оперся на левую руку, перенеся на нее всю тяжесть своего тела.

Между тем тот, за кем он наблюдал, сначала оставался в углу, но вскоре, помогая себе локтями и коленями, ползком стал приближаться к выходу из хижины; просвет между порогом и дверью позволил ему заметить ноги солдат, стоявших у входа. Тогда так же медленно и осторожно он пополз к полуоткрытому окну и, когда до него оставалось не более трех шагов, отыскал спрятанное на груди оружие, напрягся и одним прыжком — прыжком ягуара — выскочил из хижины. Марсо громко вскрикнул — у него не было ни времени, ни возможности помешать этому бегству, но в ответ прозвучал другой крик — то было проклятие. Пленник, выпрыгнув из окна, лицом к лицу столкнулся с генералом Дюма; он хотел пронзить его своим ножом, но генерал схватил его за руку, согнул ее и так прижал к груди вандейца, что достаточно было легкого толчка, чтобы тот ранил самого себя.

— Я обещал тебе проводника, Марсо, — сказал Дюма, — вот он, и в полном разуме, надеюсь! Я мог бы тебя расстрелять, мерзавец, — обратился он к крестьянину, — но мне выгоднее оставить тебя в живых. Ты подслушал нашу беседу, но не сможешь передать ее тем, кто тебя послал. Граждане! — повернулся он к солдатам, привлеченным этой любопытной сценой. — Пусть двое из вас возьмут за руки этого человека и встанут вместе с ним во главе колонны: он будет нашим проводником; если вы заметите, что он вас обманывает, если он только попытается бежать, пристрелите его и бросьте в придорожные заросли!

Вскоре вполголоса прозвучало несколько приказаний, переданных по разомкнутой линии солдат, которые окружали пепелище, оставшееся на месте деревни. Цепочка воинов вытянулась, и взводы, казалось, плотно примкнули один к другому. Словно колесо, что катится в колее, образовавшаяся черная сплошная линия стекала на расположенную в низине дорогу, которая соединяет Сен-Креспен с Монфоконом, и когда несколько минут спустя луна вышла из-за облаков и осветила на мгновение эту сверкающую ленту бесшумно скользящих штыков, можно было подумать, что во тьме ползет громадная черная змея со стальной чешуей.

II

Ночной поход — тоскливое занятие для армии. Война прекрасна в ясный день, когда небо смотрит на схватку; когда толпы, собравшись вокруг поля сражения, как на скамьях цирка, рукоплещут победителю; когда трепетные звуки медных инструментов заставляют дрожать все струны бесстрашного сердца; когда дым тысячи пушек покрывает вас саваном; когда друзья и враги собрались для того, чтобы увидеть, как вы красиво умираете... Это великолепно! Но ночью, ночью... Не знать, откуда на вас нападут и как вам защищаться; пасть, не ведая, кто и откуда наносит вам удар; чувствовать, как те, кто остался на ногах, наталкиваются на вас и, не зная, кто вы, топчут ваше тело!.. О! В такие минуты уже не изображаешь гладиатора, а катаешься по земле, извиваешься, кусаешь землю, раздираешь ее ногтями. Это ужасно!

Вот почему отряд шел печально и в полном молчании. Каждый знал, что с обеих сторон дороги возвышается стена сплошных зарослей дрока и утесника, а в конце пути произойдет ночное сражение.

Прошло уже полчаса. Время от времени, как уже говорилось, свет луны пронизывал облака и позволял различить во главе колонны крестьянина-проводника под охраной двух солдат, шагающих по обе стороны от него; он прислушивался к малейшему шороху. Порой, когда сбоку слышался шелест листьев, шедшие во главе колонны замирали и сразу несколько голосов спрашивали: «Кто идет?» Никто не отзывался, и крестьянин пояснял со смехом: «Это заяц выскочил из лёжки!» Временами охранявшим его солдатам казалось, что они видят что-то подозрительное, но не могут ничего различить, и тогда один говорил другому: «Смотри в оба!» А вандеец замечал: «Это ваши тени! Вперед!» Вдруг на повороте дороги перед ними внезапно выступили два человека. Охранники хотели крикнуть, но один из двоих упал, не успев вымолвить ни слова, а другой, покачнувшись, смог только слабо позвать на помощь: «Ко мне!»

В ту же секунду прогремело двадцать ружейных выстрелов. При их свете можно было разглядеть трех убегающих людей; один из них, шатаясь, некоторое время пытался подняться по склону в надежде перебраться по другую сторону живой изгороди. Несколько солдат подбежали к нему, но это был не проводник; на вопросы он не отвечал; кто-то из солдат ткнул ему в руку штык, чтобы убедиться, что он умер: так оно и было.

Марсо встал во главе колонны. Предварительное изучение местности, предпринятое им, оставляло ему надежду не заблудиться. Действительно, через четверть часа ходьбы они заметили темный лесной массив. Согласно сведениям, полученным республиканцами, именно там должны были собраться на мессу обитатели нескольких деревень, остатки многочисленных отрядов мятежников, — в общей сложности около тысячи восьмисот человек.

Оба генерала разделили свой небольшой отряд на несколько колонн, приказав окружить лес и двигаться по всем тропинкам, ведущим к его центру. Полчаса отводилось на то, чтобы занять намеченные позиции. Один взвод остался на дороге, остальные рассыпались по кругу, заходя с флангов; какое-то время слышался шум их размеренных шагов, постепенно замиравший; но вскоре все стихло и воцарилась тишина. Полчаса, предшествующие сражению, проходят быстро. У солдат еле-еле хватает времени взглянуть, хорошо ли заряжено ружье, и сказать товарищу: «В моем ранце припрятано двадцать или тридцать франков; если меня убьют, отошли их моей матери!»

Раздалась команда: «Вперед!» — и каждый вздрогнул, словно не ожидал ее.

По мере того как они продвигались, им стало казаться, что перепутье в центре леса освещено; приблизившись, они различили пылающие факелы; вскоре предметы стали более определенными, и наконец их глазам представилось никем из них прежде не виданное зрелище.

У грубого алтаря, представляющего собой нагромождение камней, священник из Сент-Мари-де-Ре служил мессу; вокруг стояли с факелами в руках старики, а рядом с ними, опустившись на колени, молились женщины и дети. Между этой группой и республиканской армией находилась живая стена людей, выстроенная треугольником, в равной степени готовая и отражать нападение, и атаковать: очевидно, эти люди были предупреждены, хотя сразу и нельзя было распознать среди стоявших в первом ряду сбежавшего проводника: теперь это был солдат-вандеец в полной форме, в шляпе с белым платком вместо султана и с нашитым на левой стороне груди отличительным знаком вандейцев — сердцем, вырезанным из красной ткани.

Вандейцы не стали ждать атаки: их стрелки рассыпались по лесу и открыли огонь. Республиканцы с ружьями наперевес, не отвечая на огонь неприятеля, двинулись вперед без единого выстрела, в полном молчании, лишь после каждого залпа вандейцев слышалась команда: «Сомкнуть ряды, сомкнуть ряды!»

Священник не прервал мессу, он продолжал службу, а его паства, оставаясь на коленях, словно не замечала происходящего. Республиканцы шли вперед. В тридцати метрах от неприятеля первый ряд наступающих опустился на колено, три линии ружей наклонились, как колосья под дуновением ветра. Раздался залп — и стало видно, как поредели ряды вандейцев, а какие-то из пуль, пролетев сквозь них до подножия алтаря, убили несколько женщин и детей. По толпе на мгновение пронесся нестройный шум, послышались крики. Священник поднял распятие, головы вновь склонились до земли, и воцарилась тишина.

В десяти шагах от алтаря республиканцы повторили залп с тем же хладнокровием, какое они проявляли на парадах, и с той же точностью, с какой они стреляли по мишеням. Вандейцы ответили выстрелами, но затем ни у одних, ни у других уже не было времени перезарядить ружья — настала очередь штыков, и здесь все преимущества были на стороне республиканцев, вооруженных по всем правилам. Священник продолжал службу.

Вандейцы отступали, целыми рядами падая, как скошенные, и ничего, кроме проклятий, не вырывалось из их уст. И тогда священник подал знак — факелы погасли, схватка продолжалась в темноте. Теперь это была уже беспорядочная бойня, где каждый в ярости наносил удары, не видя неприятеля, и умирал, не моля о пощаде, ведь пощада никогда не даруется, если враги говорят на одном языке.

И вдруг послышались слова «Сжальтесь! Сжальтесь!» — этот душераздирающий возглас раздался у самых ног Марсо.

Юный вандеец, почти ребенок, безоружный, пытался спастись от этой ужасной схватки.

«Сжальтесь! Сжальтесь! — молил он. — Спасите меня! Заклинаю вас именем Неба! Именем вашей матери!»

Генерал оттащил его на несколько шагов от поля битвы, чтобы скрыть от глаз своих солдат, но вскоре вынужден был остановиться: юноша потерял сознание. Такое малодушие, не присущее солдату, удивило Марсо, но все же не помешало ему поспешить на помощь: он быстро расстегнул одежду вандейцу, чтобы облегчить ему дыхание, — перед ним была женщина!

Нельзя было терять ни секунды, ибо приказы Конвента были на этот счет очень определенными: любой вандеец, взятый с оружием в руках или принимавший участие в сходках, независимо от пола и возраста должен был погибнуть на эшафоте. Генерал посадил девушку у подножия дерева, а сам поспешил к месту сражения. Там среди мертвых он нашел молодого республиканского офицера, чей рост и сложение показались ему схожими с фигурой незнакомки, быстро снял с него мундир и шляпу и вернулся к девушке. Ночная прохлада вскоре привела ее в чувство.

— Отец! Мой отец! — были ее первые слова; потом она приподнялась, сжав голову руками, как бы пытаясь собраться с мыслями: — О! Это ужасно! Я была с ним! Я его бросила! Отец! Мой отец! Он погибнет!

— Мадемуазель Бланш! Молодая госпожа! — высунулась из-за дерева чья-то голова. — Маркиз де Больё жив, он спасся! Да здравствует король и правое дело!

Говоривший исчез словно тень, но все же не настолько быстро, чтобы Марсо не смог узнать в нем крестьянина из Сен-Креспена.

— Тенги! Тенги! — закричала девушка, протягивая руки к фермеру.

— Молчите! Первое же слово вас выдаст, и я не смогу вас спасти, а я хочу это сделать! Наденьте это платье и шляпу и оставайтесь здесь! — обратился к ней Марсо.

Он снова отправился на поле сражения, приказал солдатам отходить к Шоле, передал другу командование отрядом, а сам вернулся к юной вандейке.

Она была уже готова следовать за ним; вдвоем они направились к большой дороге, похожей на ту, что пересекает Романью; там Марсо ждал его слуга с лошадьми, которые не могли проникать в глубь этих краев, где дороги напоминали овраги и промоины.

Тут смятение Марсо возросло: он опасался, что его молодая спутница не сможет сесть на лошадь и не в состоянии будет проделать путь пешком, однако она его быстро разубедила, управляя своей лошадью хотя и не с такой же силой, но с таким же изяществом, как и лучшие наездники[1]. Заметив изумление Марсо, девушка улыбнулась.

— Вы не будете так удивляться, — сказала она ему, — когда ближе познакомитесь со мной. Вы узнаете, вследствие каких обстоятельств мужские занятия стали мне привычными; вы выглядите таким добрым, что я расскажу вам обо всех событиях моей жизни, такой короткой и уже такой искалеченной.

— Да, да, но позднее, — прервал ее генерал, — у нас еще будет время, ведь вы моя пленница, и ради вас самой я не хочу предоставлять вам свободу. Сейчас же нам надо как можно быстрее добраться до Шоле. Итак, держитесь крепче в седле и — галопом, мой всадник!

— Галопом! — подхватила вандейка.

Спустя три четверти часа они уже въезжали в Шоле. Главнокомандующий находился в мэрии. Марсо спешился, оставив у дверей слугу и пленницу. В нескольких словах он доложил о выполнении возложенной на него задачи и в сопровождении своего небольшого эскорта отправился на поиски крова в гостиницу «Санкюлот» (это название заменило на вывеске прежнее — «У святого Николая Великого»).

Марсо занял две комнаты. Он проводил девушку в одну из них и предложил ей прилечь на кровать не раздеваясь, чтобы она хоть несколько минут наслаждалась отдыхом, столь необходимым для нее после всех ужасов, которые ей пришлось испытать прошедшей ночью, а сам заперся в другой; теперь на нем лежала ответственность за эту человеческую жизнь, и надо было подумать, как ее сохранить.

Бланш, в свою очередь, тоже было о чем подумать, и прежде всего об отце; потом мысли ее перенеслись на молодого республиканского генерала с приятной внешностью и мягким голосом. Все происходящее казалось ей сном. Она ходила по комнате, желая удостовериться, не приснилось ли ей это, останавливалась около зеркала и убеждалась, что видит именно свое изображение; затем она заплакала, осознав свою беспомощность; мысль о смерти, об эшафоте даже не приходила ей в голову, Марсо ведь сказал ей своим мягким голосом: «Я вас спасу!»

Да и потом, почему она, так недавно появившаяся на свет, должна умирать? Она ведь красива и безобидна, зачем кому-то требовать ее голову и ее кровь? Бланш едва верилось, что ей недавно грозила опасность. Отец — другое дело, он главарь вандейцев, он сам убивал и может быть убит, но она, бедная юная девушка, еще не вышедшая из детского возраста... О! Далекая от мысли о печальных предзнаменованиях, она хотела видеть жизнь прекрасной и радостной, а будущее — бесконечным. Война окончится, и опустевший замок вновь обретет своих хозяев. Однажды уставший молодой человек попросит в нем приюта; ему будет года двадцать четыре—двадцать пять; голос его будет мягок, а волосы белокуры, на нем будет генеральский мундир, он надолго останется в замке... Мечты, мечты... Бедная Бланш!

В юности горе представляется столь чуждым жизни, что кажется, будто к нему невозможно никогда привыкнуть; какие бы печальные мысли ни приходили в голову, они быстро уступают место улыбке. Это все потому, что жизнь в этом возрасте видится лишь на горизонте, а у прошлого еще не было времени заставить сомневаться в будущем.

Марсо тоже грезил, но он уже многое видел в жизни; ему были известны присущие тому времени политическая непримиримость и революционная требовательность; он искал способ спасти Бланш, пока она спала. Ему показалось, что существует лишь один выход — лично сопроводить ее в Нант, где жила его семья. Три года он не видел ни матери, ни сестер и, находясь всего в нескольких льё от них, считал вполне естественным попросить у главнокомандующего отпуск. Он остановился на этом плане. Едва забрезжил день, Марсо отправился к генералу Вестерману и без труда получил от него разрешение на отпуск. Он хотел воспользоваться им немедленно, не подумав даже, что для Бланш отправляться в такое время было слишком рано, но следовало получить вторую подпись на отпускной — народного представителя Дельмара, приехавшего всего лишь час назад с экспедиционным отрядом и отдыхавшего в соседней комнате. Главнокомандующий обещал, как только тот проснется, отослать ему бумагу на подпись.

У входа в гостиницу Марсо встретил генерала Дюма, искавшего его. У них не было тайн друг от друга, и вскоре Дюма знал все подробности ночного приключения. Пока готовился завтрак, Марсо прошел к своей пленнице, уже справлявшейся о нем. Он предупредил ее о предстоящем визите своего друга, и тот не замедлил представиться ей; с первых же его слов беспокойство Бланш исчезло, и после непродолжительной беседы она ощущала лишь легкое смущение, вполне естественное для молодой девушки, попавшей в общество двух едва знакомых ей мужчин.

Только они собрались сесть за стол, как отворилась дверь и на пороге появился народный представитель Дельмар.

Едва ли у нас было время в начале этого повествования сказать несколько слов об этом новом персонаже.

Он был одним из тех людей, кого Робеспьер использовал как приставку к своей руке, чтобы дотянуться до провинции; эти люди полагали, что они поняли его метод духовного возрождения страны, поскольку он говорил им: «Надо возрождать!», и в их руках гильотина была не столько разумна, сколько деятельна.

Появление Дельмара показалось Бланш угрожающим и повергло ее в трепет еще до того, как она узнала, кто он.

— Ну-ну, гражданин генерал! — обратился он к Марсо. — Ты уже собрался нас покинуть? Но ты так себя замечательно проявил этой ночью, что я ни в чем не могу тебе отказать; однако я несколько сердит на тебя за то, что ты упустил маркиза де Больё. Я обещал Конвенту, что отошлю ему голову маркиза.

Бланш застыла как статуя, побледнев и похолодев от ужаса. Марсо с самым непринужденным видом заслонил ее собой.

— Но что отложено — еще не потеряно! — продолжал народный представитель. — У республиканских ищеек прекрасный нюх и хорошие зубы, мы нападем на его след! Вот твое разрешение на отпуск, — прибавил он. — Все в порядке, можешь ехать когда угодно, но перед этим я предлагаю позавтракать вместе у тебя: не хочется расставаться с таким храбрецом, не выпив с ним за спасение Республики и за истребление мятежников.

В том положении, в котором находились оба генерала, подобное проявление уважения к ним было им совсем нежелательно; Бланш в какой-то степени овладела собой. Все уселись за стол, и девушка, чтобы не оказаться напротив Дельмара, вынуждена была сесть рядом с ним. Она отодвинулась насколько могла, чтобы не прикасаться к нему, и постепенно успокоилась, заметив, что народный представитель интересуется едой гораздо больше, чем сотрапезниками. Тем не менее время от времени с уст этого кровожадного человека слетали слова, бросавшие в дрожь молодую девушку, но в остальном никакая непосредственная опасность ей, по-видимому, не угрожала, и генералы надеялись, что Дельмар их покинет, так и не обратившись к ней непосредственно. Отъезд послужил для Марсо предлогом, чтобы сократить время завтрака; трапеза близилась к завершению, и все вздохнули свободнее, как вдруг на городской площади, расположенной напротив гостиницы, раздался ружейный залп; генералы схватились за оружие, находившееся при них, но Дельмар их остановил.

— Прекрасно, храбрецы! — со смехом воскликнул он, раскачиваясь на стуле. — Прекрасно! Мне нравится, что вы всегда начеку! Но успокойтесь, садитесь за стол: на площади вам нечего делать!

— Что значит этот шум? — спросил Марсо.

— Ничего, — ответил Дельмар, — расстреливают пленников, взятых ночью.

Бланш вскрикнула от ужаса.

— О, несчастные! — вырвалось у нее.

Дельмар поставил стакан, который собирался поднести к губам, и медленно повернулся к ней.

— Э! Да все же отлично, — произнес он. — Если солдаты начнут трястись, как женщины, придется женщин переодевать в солдат. Ты, конечно, еще очень молод, — добавил он, беря обе ее руки в свои и пристально глядя ей в глаза, — но ты привыкнешь!

— О, никогда, никогда! — воскликнула Бланш, не подумав, насколько опасно для нее выражать свои чувства при подобном свидетеле. — Никогда я не привыкну к такому ужасу!

— Дитя, — продолжал Дельмар, отталкивая ее руки, — неужели ты думаешь, что можно возродить нацию, не пуская ей кровь, подавить заговорщиков, не воздвигая эшафотов? Ты когда-нибудь видел, чтобы революция, несущая миру равенство, обошлась бы без отсечения голов? Горе, горе знатным! Трость Тарквиния отметила их!

На секунду он замолчал, потом продолжил:

— Да и что такое смерть? Сон без сновидения, без пробуждения. Что такое кровь? Красная жидкость, похожая на содержимое этой бутылки и воздействующая на наш разум только благодаря тем представлениям, что мы в него вкладываем: Сомбрёй ее выпила! Ну, что же ты замолчал? У тебя, что, нет никаких доводов человеколюбия? На твоем месте жирондист не растерялся бы!

Бланш была вынуждена продолжить эту беседу.

— О! — воскликнула она с содроганием. — Уверены ли вы, что Бог дал вам право карать?

— А разве сам Бог не карает меня?

— Да, но он видит далеко за пределами жизни, тогда как человек, убивая, не знает ни того, что он дает, ни того, что он отнимает!

— Пусть так, хорошо! Скажи, душа бессмертна или нет? Если тело только материя, то разве это преступление — чуть раньше вернуть ей взятый у нее Богом заем? Если же в теле обитает душа и эта душа бессмертна, я не могу убить ее, ведь тело только одеяние, которое я с нее снимаю, а вернее — темница, из которой я ее освобождаю! Теперь послушай мой совет, я хочу тебе его дать: попридержи твои философские рассуждения и твои школярские доводы для защиты собственной жизни; если ты когда-нибудь попадешь в руки Шарета или Бернара де Мариньи, они не будут более милостивы к тебе, чем я — к их собственным солдатам! Что до меня, то предупреждаю: если ты повторишь такое в моем присутствии еще раз, тебе придется раскаяться, помни об этом!

С этими словами он вышел.

Наступило краткое молчание. Марсо отложил свои пистолеты, заряженные им во время этого разговора.

— О! Никогда еще человек, сам не ведая этого, не был так близок к смерти! — воскликнул он, показывая пальцем вслед ушедшему. — Знаете, Бланш, если хоть одним жестом или словом он показал бы, что разоблачил вас, я размозжил бы ему череп!

Она не слушала его. Единственная мысль занимала ее: этому человеку было поручено преследовать остатки армии маркиза де Больё.

— О Боже! — воскликнула она, закрывая лицо руками. — О Боже! Когда я думаю, что мой отец может оказаться в руках этого тигра!.. Если бы он попал в плен сегодня ночью, то, возможно, там на площади... Это отвратительно! Чудовищно! Неужели не осталось больше в мире жалости? О, простите, простите, — прервала она себя, обращаясь к Марсо, — кто лучше меня знает, что сострадание еще сохранилось. Боже мой! Боже мой!

В эту минуту вошел слуга и доложил, что лошади готовы.

— Едем! Во имя Неба, едем скорее! Здесь воздух пропитан запахом крови! — взмолилась Бланш.

— Едем! — отозвался Марсо.

И все вместе они поспешно вышли.

III

У дверей Марсо обнаружил конный отряд из тридцати человек, которому главнокомандующий дал приказ сопровождать генерала до Нанта. Дюма какое-то время ехал вместе с ними, но, когда они очутились на расстоянии льё от Шоле, Марсо стал настаивать, чтобы тот повернул обратно: слишком опасно было возвращаться одному издалека. Распростившись с ними, Дюма пустил лошадь в галоп и вскоре скрылся за поворотом.

Кроме того, Марсо хотелось остаться одному с юной вандейкой. Она обещала рассказать ему историю своей жизни, и ему казалось, что эта жизнь должна быть очень интересна. Он подъехал поближе к Бланш.

— Итак, — обратился он к ней, — теперь, когда все спокойно и нам предстоит долгий путь, давайте поговорим о вас. Я знаю, кто вы, и только. Каким образом вы оказались на том сборище? Как появилась у вас привычка носить мужской костюм? Говорите же; мы, солдаты, привыкли слушать речи краткие и суровые, но я прошу вас: расскажите мне продробно о себе, о своем детстве.

Сам не зная почему, Марсо в разговоре с Бланш избегал пользоваться языком, присущим республиканской эпохе.

И Бланш рассказала ему о себе. Ее мать умерла молодой, и девочка осталась на руках маркиза де Больё; воспитание, данное мужчиной, приучило ее к занятиям, оказавшимся, когда вспыхнуло восстание в Вандее, весьма полезными и позволившим ей сопровождать отца. Она описала ему все события этой войны, начиная с мятежа в Сен-Флоране и кончая сражением, в котором Марсо спас ей жизнь. Она говорила долго, как он и просил, поскольку видела, что он слушает ее с удовольствием. Бланш закончила свой рассказ, когда на горизонте показался Нант: его огни светились в тумане. Маленький отряд переправился через Луару, и спустя несколько минут Марсо очутился в объятиях матери.

После первых приветствий он представил семье свою юную спутницу. Ему достаточно было нескольких слов, чтобы живо заинтересовать мать и сестер. Лишь только Бланш высказала намерение переодеться в женское платье, обе девушки бросились выполнять ее желание, оспаривая друг у друга право прислуживать ей в качестве камеристки.

Такое поведение, на первый взгляд вполне естественное, на самом деле многого стоило в условиях того времени. Нант изнывал под игом Каррье, республиканского наместника.

Поразительное зрелище для глаз и для ума: целый город обливался кровью от укусов одного человека! Спросите, откуда бралась эта сила, которая подчиняла ему одному волю восьмидесяти тысяч жителей? И почему, когда один говорил: «Я хочу!», никто не решался сказать: «Прекрасно, но мы этого не хотим!» Все дело в том, что в массах коренится привычка к повиновению, в то время как только отдельные личности порою жаждут быть свободными. Ведь народ, как говорил Шекспир, не знает иного средства вознаградить убийцу Цезаря, как сделать его Цезарем! Вот почему бывают тираны, действующие во имя свободы, а не только тираны-монархи.

И кровь текла по улицам Нанта, а Каррье, состоявший при Робеспьере, как гиена при тигре или шакал при льве, упивался самой чистой кровью, пока его собственная кровь не влилась в этот поток.

То были совершенно новые способы массовых убийств, ведь гильотина зазубривалась так быстро! Каррье придумал «потопление», и это слово с тех пор стало неразрывно связано с его именем. В порту срочно были построены суда, причем известно, с какой целью, и все приходили на верфи смотреть на них; удивительным новшеством были клапаны размером в двадцать футов, которые открывались, чтобы сбрасывать в пучину несчастных, обреченных на эту казнь; в день испытания этого новшества на набережной было почти столько же народу, сколько собирается при спуске на воду корабля с букетом на грот-мачте и флагами на всех реях!

О, трижды горе тем, кто, подобно Каррье, использует свое воображение для изобретения новых видов убийств, ведь все способы истребления людей, казалось, уже доступны человеку! Горе тем, кто, не задумываясь, совершает напрасные убийства! Именно из-за них наши матери дрожат от слов «революция» и «республика», неразрывные для них со словами «убийство» и «разрушение»; нас воспитывают матери, и кто из нас в пятнадцать лет, вырвавшись из материнских рук, не трепетал, так же как они, при словах «революция» и «республика»? Кому из нас не пришлось пересмотреть все свои политические взгляды, прежде чем решиться хладнокровно оценить эту дату, столь долго считавшуюся роковой, — 93-й год? Кому из нас не потребовалось все мужество двадцатипятилетнего мужчины, чтобы взглянуть в лицо трем гигантам нашей революции — Мирабо, Дантону, Робеспьеру? Но наконец мы привыкли к их виду, мы изучили территорию, по которой они шагали, принципы, которыми они руководствовались, и невольно нам приходят на память страшные слова другой эпохи: «Каждый из них пал только потому, что хотел остановить телегу палача, никак не кончавшего своего дела». Не они опережали революцию, а революция опережала их.

Впрочем, не стоит жаловаться, сейчас восстановление репутации политиков осуществляется быстро, ведь сам народ пишет свою историю. Не так было во времена историографов короны: не слышал ли я еще в детстве, что Людовик XI был плохой король, а Людовик XIV — великий государь?

Но вернемся к Марсо, чье имя защищало всю его семью от самого Каррье. У этого молодого генерала была такая чистая репутация республиканца, что подозрение не смело коснуться ни матери его, ни сестер. Вот почему одна из сестер, шестнадцатилетняя девушка, была чужда всему, что происходило вокруг; она любила и была любима, а мать Марсо, боязливая, как все матери, видя в супруге дочери ее второго защитника, сколько могла, торопила со свадьбой, и к тому времени, когда Марсо и молодая вандейка приехали в Нант, дело это было уже решенное. Возвращение генерала именно в это время удваивало радость встречи.

Бланш была вверена двум молоденьким девушкам, и те, заключив ее в объятия, стали ее подругами, поскольку они были в том юном возрасте, когда каждая девушка думает найти вечную подругу в той, с которой она познакомилась час назад. Сестры вышли вместе с Бланш, и проблема женского туалета для нее, не нуждавшейся больше в мужском платье, занимала их мысли почти столько же, сколько свадьба.

Вскоре они привели ее обратно одетой в их наряды: на ней было платье одной из сестер и шаль другой. Легкомысленные девицы! Впрочем, всем трем вместе было столько же лет, сколько матери Марсо, а она все еще была хороша.

Когда Бланш вошла, молодой генерал сделал несколько шагов навстречу ей и замер в изумлении. Видя ее в том костюме, какой был на ней до этого, Марсо не разглядел ее небесной красоты и грации, вернувшейся к ней вместе с женским одеянием. Правда, она сделала все, чтобы показаться красивой: перед зеркалом она забыла на мгновение войну, Вандею и резню, ведь душа, даже самая наивная в искусстве кокетства, когда она начинает любить, стремится нравиться тому, кого она избрала.

Марсо хотел заговорить и не смог произнести ни слова; Бланш с улыбкой протянула ему руку, счастливая тем, что она показалась ему именно такой, как ей этого хотелось.

Вечером пришел юный жених сестры Марсо, и, так как любовь эгоистична, причем любая — начиная от любви к самому себе и кончая материнской, — в этот вечер в Нанте был, наверное, один лишь дом, где царили счастье и радость, в то время как вокруг были страдания и слезы.

О, с каким упоением Бланш и Марсо отдались своей новой жизни: та, другая, казалось им, осталась далеко позади, это был почти сон. Только временами при мысли об отце сердце Бланш сжималось, а слезы текли из ее глаз. Марсо утешал ее, потом, чтобы отвлечь, рассказывал о своих первых походах, о том, как он стал солдатом в пятнадцать лет, еще будучи школьником, офицером — в семнадцать, полковником — в девятнадцать, а генералом — в двадцать один. Бланш все время заставляла его повторять эти рассказы, ведь в них ни слова не говорилось о какой-то его другой любви.

А между тем Марсо уже любил, любил всеми силами своей души, по крайней мере так ему казалось. Но вскоре его обманули, предали, и тогда в его сердце, столь юном, что оно было доступно только любви, с большим трудом отыскало себе место презрение. Кровь, кипящая в его жилах, медленно успокаивалась, восторженность сменилась печальным равнодушием — в конечном итоге Марсо до знакомства с Бланш был как больной, лишившийся энергии и сил из-за внезапного исчезновения лихорадки, которая одна только их и питала.

И что же! Все мечты о счастье, все ростки новой жизни, вся притягательная сила юности — а он считал, что все это исчезло для него навек, — теперь возрождались и виднелись в пока еще смутной дали, которую он все же сумеет однажды достичь; он сам поражался тому, что порой без всякой причины улыбка появлялась у него на лице; он стал дышать полной грудью и не чувствовал больше той тяжести, что еще вчера давила на него, не давала жить, отнимала силы и заставляла желать для себя скорой смерти как единственной возможности избавиться от страданий.

Бланш же, прежде всего испытывавшая к Марсо вполне естественную благодарность, приписывала этому чувству все эмоции, волновавшие ее. Разве это не само собой разумеется, что ей хотелось быть в обществе человека, спасшего ей жизнь? Разве ей могло быть безразлично то, что он говорил? А его лицо, отмеченное столь глубокой печалью, как могло оно не возбуждать жалость? При виде того как он вздыхает, глядя на нее, разве не хотелось ей сказать ему: «Чем могу я, мой друг, помочь вам, сделавшему так много для меня?»

Именно во власти этих чувств, постоянно усиливающихся, прошли первые дни пребывания Марсо и Бланш в Нанте; наконец, настал день, назначенный для бракосочетания сестры молодого генерала.

Среди драгоценностей, привезенных Марсо для нее, он выбрал великолепное бриллиантовое украшение и преподнес его Бланш; сначала она взглянула на подарок с кокетливым любопытством, присущим молоденькой девушке, но затем закрыла футляр.

— Разве уместны драгоценности в моем положении? — с грустью сказала она. — Разве позволено мне надевать бриллианты, в то время как мой отец, возможно, скитается от одной фермы к другой, выпрашивая кусок хлеба, чтобы не умереть с голоду, а приютом ему служит какой-нибудь сарай, да и сама я осуждена... Нет, пусть простота наряда избавит меня от лишних взглядов. Подумайте, ведь меня могут узнать.

Марсо старался переубедить ее, но тщетно: из всех украшений она согласилась взять только искусственную красную розу.

Церкви были закрыты, и браки заключались в мэрии. Церемония была краткой и невеселой. Девушки с сожалением вспоминали о клиросе, украшенном свечами и цветами, о балдахине над головами новобрачных, под которым обычно тихо пересмеиваются те, кто его поддерживает, о напутственном благословении священника, о его словах: «Идите, дети, и будьте счастливы!»

У дверей ратуши новобрачных ожидала депутация речников. Этой чести сестра Марсо была удостоена благодаря генеральскому чину брата. Один из них, чье лицо показалось Марсо знакомым, держал в руках два букета. Первый он преподнес невесте, а другой, приблизившись к Бланш, не сводившей с него взгляда, протянул ей.

— Тенги! Где мой отец? — прошептала Бланш, побледнев.

— В Сен-Флоране, — ответил тот. — Возьмите букет, в нем письмо. Да здравствует король и правое дело, мадемуазель Бланш!

Бланш хотела его остановить, поговорить с ним, расспросить его, но он уже исчез. Марсо узнал проводника и невольно восхитился преданностью, отвагой и ловкостью этого крестьянина.

Девушка с волнением прочла письмо. Вандейцы терпели поражение за поражением; все население бежало, отступая перед пожарами и голодом. В конце письма следовали благодарности Марсо: маркиз знал обо всем от Тенги.

Бланш погрустнела; письмо отца вернуло ее к ужасам войны; сильнее, чем обычно, она опиралась на руку Марсо, ближе склонялась к нему в разговоре, а голос ее стал нежнее. Марсо же хотелось ее видеть еще более печальной: чем глубже была ее грусть, тем больше она ощущала свое одиночество, а любовь, повторяю, эгоистична.

Во время церемонии в гостиную провели незнакомца, утверждавшего, что ему надо передать Марсо крайне важные сведения. Генерал вошел туда, ведя под руку Бланш; склонившись к ней, он сначала не обратил внимания на постороннего, но, почувствовав как затрепетала ее рука, поднял голову: перед ними стоял Дельмар.

С усмешкой на губах, не сводя пристального взора с Бланш, народный представитель медленно приближался к ним. У Марсо на лбу выступил холодный пот; он смотрел на подходившего Дельмара так же, как Дон Жуан — на статую Командора.

— Гражданка, у тебя есть брат?

Бланш что-то пролепетала в ответ и чуть не упала на руки Марсо. Дельмар продолжал:

— Если моя память мне не изменяет, то, судя по сходству с тобой, мы завтракали вместе с ним в Шоле. Почему с того времени я не видел его в рядах республиканской армии?

Бланш почувствовала, что силы ее оставляют; сверлящие глаза Дельмара следили за ее возрастающим смятением, и она готова была упасть под этим взглядом, но тут народный представитель повернулся к Марсо.

И тогда настал черед Дельмара трепетать. Молодой генерал судорожно сжимал эфес своей шпаги. Тотчас же лицо народного представителя приняло свое обычное выражение; он, казалось, забыл все, о чем только что говорил, и, взяв Марсо под руку, отвел его к проему окна и несколько минут объяснял сложившееся в Вандее положение; он сказал, что приехал в Нант, чтобы обсудить с Каррье новые карательные меры, которые нужно было безотлагательно принять для подавления мятежей. Сообщив, что генерал Дюма отозван в Париж, он тотчас же оставил Марсо и с улыбкой и поклоном прошел мимо Бланш. Побледнев и похолодев от ужаса, она сидела в кресле, упав в него без сил, когда ей пришлось выпустить руку Марсо.

Два часа спустя Марсо получил распоряжение без промедления вернуться в Западную армию и вновь принять командование своей бригадой. Такой внезапный и непредвиденный приказ его удивил; он решил, что это как-то связано с только что происшедшей сценой, ведь его отпуск истекал лишь через две недели. Он отправился к Дельмару за разъяснениями, но тот уехал тотчас же после встречи с Каррье.

Следовало подчиниться — колебание было равносильно гибели. В эту эпоху генералы были подвластны народным представителям, которых рассылал Конвент; и хотя неопытность этих посланников была причиной ряда неудач, все же не одна победа была одержана только вследствие того, что они ставили военачальников перед выбором — победить или сложить голову на эшафоте.

Марсо был рядом с Бланш, когда он получил этот приказ. Ошеломленный неожиданным ударом, он не решился объявить ей о своем отъезде, оставлявшем ее одинокой и беззащитной в городе, где каждый день проливалась кровь ее земляков. Она заметила его беспокойство; волнение победило в ней застенчивость, и она приблизилась к нему с тревожным взглядом любящей женщины, которая знает, что она имеет право расспрашивать, и этим правом пользуется. Марсо протянул ей только что полученный приказ. Бросив беглый взгляд на бумагу, Бланш сразу поняла, какой опасности подвергнет себя ее спаситель, не подчинившись приказу; сердце ее разрывалось, и все же она нашла в себе силы и стала уговаривать его немедленно уехать. Женщинам больше, чем мужчинам, присуща в подобных вопросах твердость, продиктованная в какой-то мере их стыдливостью. Марсо грустно посмотрел на нее.

— И вы тоже, Бланш, — сказал он, — вы тоже настаиваете, чтобы я уехал. Действительно, — добавил он, поднимаясь и как бы обращаясь к самому себе, — кто мог заставить меня поверить в обратное? Какой же я глупец! Ведь я полагал, что мой отъезд вызовет ее сожаление, возможно, слезы... (Он принялся шагать большими шагами.) Глупец! Сожаление! Слезы! Как будто я ей не безразличен!

Обернувшись, он оказался лицом к лицу с Бланш: две крупные слезы катились по ее шекам и прерывистые вздохи вздымали ее грудь. Марсо тоже почувствовал слезы на своих глазах.

— О, простите меня! — воскликнул он. — Простите, Бланш! Но я так несчастлив, а несчастье делает человека недоверчивым. Находясь все это время рядом с вами, я считал, что моя жизнь соединилась с вашей; как же мне отделить мои часы, мои дни от ваших? Я забыл обо всем, мне казалось, что это будет продолжаться вечно. О, я несчастный, несчастный! Я грезил, а теперь проснулся... Бланш, — добавил он более спокойно, но голосом, исполненным печали, — идет война, жестокая, смертельная, и, возможно, мы больше никогда не увидимся.

Он взял за руку рыдающую девушку.

— О, обещайте же мне, что, если я паду убитым вдали от вас... Бланш, я всегда предчувствовал, что жизнь моя будет недолгой; обещайте же мне, что изредка вы будете вспоминать обо мне и мое имя будет у вас на устах хотя бы во сне, а я, Бланш, я вам клянусь, что, если перед смертью у меня будет время произнести лишь одно слово, — это будет ваше имя!

Слезы душили Бланш, но ее глаза выражали тысячу обещаний, более нежных, чем те, что просил Марсо. Одной рукой она крепко сжала его руку, а другой указала на красную розу, украшавшую ее голову.

— Всегда, всегда! — прошептала она и лишилась чувств.

На крик Марсо сбежались мать и сестры. Он подумал, что Бланш умерла, и кинулся к ее ногам. Невероятно возбужденный любовью, страхом и надеждой, солдат превратился в ребенка.

Бланш открыла глаза и покраснела, увидев Марсо у своих ног и всю семью, собравшуюся возле нее.

— Он уезжает, — вымолвила она, — чтобы сражаться, быть может, с моим отцом. О, пощадите моего отца! Если он попадет вам в руки, подумайте, что его смерть убьет меня. Что вы еще хотите от меня? — добавила она, понижая голос. — Я сначала подумала о вас и только потом об отце.

Затем, тотчас призвав все свое мужество, она стала умолять Марсо ехать; он сам, поняв необходимость этого, не стал больше сопротивляться мольбам ее и матери. Все необходимые распоряжения к отъезду были даны, и час спустя он распрощался с Бланш и со своей семьей.

Возвращался Марсо по той же дороге, по которой проезжал вместе с Бланш. Он двигался вперед, не ускоряя и не замедляя шаг лошади, и каждое место на пути вызывало в памяти что-нибудь из рассказа юной вандейки. Он как бы восстанавливал все, что она поведала о себе, и опасность, подстерегающая ее, теперь казалась ему гораздо серьезнее, чем в час разлуки. Каждое слово Дельмара звучало в его ушах; каждую минуту он был готов остановить лошадь и вернуться в Нант, и ему понадобилась вся его рассудительность, чтобы не поддаться желанию вновь увидеть Бланш.

Если бы Марсо не был так углублен в свои собственные раздумья, он заметил бы у поворота дороги всадника, ехавшего ему навстречу; тот на миг остановился, чтобы убедиться, что он не ошибся, и пустил лошадь в галоп. В ту же самую минуту Марсо узнал генерала Дюма.

Друзья соскочили с коней и бросились друг к другу в объятия.

Но тут какой-то человек, весь в поту и крови, в разорванной одежде, перескочил живую изгородь, скорее скатился, чем спустился по откосу на дорогу, упал в полном изнеможении у самых ног двух друзей и прохрипел лишь одно слово:

— Арестована!

Это был Тенги.

— Арестована? Кто? Бланш? — закричал Марсо.

Крестьянин утвердительно кивнул: несчастный не мог говорить. Он пробежал пять льё, пробираясь через поля и живые изгороди, через дрок и утесник; возможно, он мог бы пробежать еще льё, два льё, догоняя Марсо, но теперь, догнав его, он упал без сил.

Марсо смотрел на него остановившимися глазами, раскрыв рот.

— Арестована! Бланш арестована! — безостановочно повторял он, в то время как его друг приложил свою флягу с вином к стиснутым зубам крестьянина. — Бланш арестована! Так вот зачем меня отослали! Александр! — воскликнул он, хватая за руку друга и заставляя его подняться. — Александр! Я возвращаюсь в Нант! Я должен туда ехать, там моя жизнь, мое будущее, мое счастье!

Зубы его стучали, все тело сотрясалось от конвульсий:

— Пусть трепещет тот, кто осмелился поднять руку на Бланш! Знай, я полюбил ее всеми силами моей души! Я не могу жить без нее — либо я погибну, либо спасу ее! О, глупец! Безумец! Как смел я уехать!.. Бланш арестована! А куда ее увели?

Его вопрос был обращен к Тенги, который постепенно начал приходить в себя. Жилы на его лбу вздулись, словно готовые лопнуть, глаза были налиты кровью, грудь тяжело вздымалась, но на повторный вопрос «Куда ее увели?» он с трудом смог ответить:

— В тюрьму Буффе.

Едва эти слова были сказаны, оба друга галопом пустились в Нант.

IV

Нельзя было терять ни секунды; друзья направили своих коней на площадь Ле-Кур, где жил Каррье. Когда они приехали туда, Марсо спешился, машинально вытащил пистолеты из седельных кобур, спрятал их под одежду и устремился к дому человека, в чьих руках находилась судьба Бланш. Его спутник шел за ним, сохраняя хладнокровие, хотя и был готов защищать друга, если понадобится, и рисковать для этого жизнью с той же готовностью, как он это делал на поле боя. Однако депутат Горы слишком хорошо знал, насколько его ненавидят, и потому был недоверчив; ни настойчивые просьбы, ни угрозы обоих генералов не помогли им добиться встречи с ним.

Марсо ушел оттуда более спокойный, чем мог предположить его друг. С минуту он, казалось, принимал новый план, обдуманный им наспех, и не было сомнений, что он на нем остановился, так как он попросил генерала Дюма отправиться на почтовую станцию и с лошадьми и экипажем ждать его у ворот тюрьмы Буффе.

Звание и имя Марсо открыли перед ним двери в эту темницу; он велел тюремному смотрителю провести его в камеру, куда была заключена Бланш. Тот было заколебался, но Марсо повторил приказ еще более повелительным тоном — тюремщик подчинился и сделал знак следовать за ним.

— Она не одна, — заметил провожатый, открывая низкую сводчатую дверь камеры, где царила такая темнота, что Марсо содрогнулся, — но она скоро избавится от своего компаньона: его сегодня гильотинируют.

С этими словами он закрыл дверь за Марсо и удалился, обязав его по возможности сократить свидание, из-за которого он боялся впутаться в неприятности.

Ослепленный внезапным переходом от яркого света в темноту, Марсо простер вперед руки, словно лунатик, и попытался произнести имя Бланш, что ему никак не удавалось, но тут он услышал вскрик: молодая девушка бросилась к нему в объятия; ее глаза, привыкшие к мраку, узнали его сразу.

Она кинулась к нему в объятия, поскольку это была та минута, когда ужас заставляет забыть все — и свой возраст, и свой пол: речь шла не более и не менее как о жизни и смерти; она уцепилась за него, как терпящий кораблекрушение — за скалу, и разразилась рыданиями.

— О, вы все-таки не покинули меня! — воскликнула она наконец. — Они арестовали меня, бросили сюда; в толпе, следовавшей за мной, я увидела Тенги. Я крикнула: «Марсо! Марсо!», и он исчез. О, я была далека от надежды увидеть вас... тем более здесь. Но вы тут... вы тут... вы не покинете меня больше?.. Вы освободите меня, не правда ли?.. Ведь вы не оставите меня здесь?

— Ценою крови я хотел бы немедленно освободить вас, но...

— О, взгляните на эти мокрые стены, на эту зловонную солому! Ведь вы генерал, неужели вы не можете...

— Бланш, я мог бы постучать в эту дверь и размозжить череп тюремщику, когда он ее откроет, вывести вас во двор, дать вам возможность глотнуть свежий воздух и увидеть голубое небо, а затем умереть, защищая вас, но после моей смерти вас снова заточат в камеру, Бланш, и на земле не останется ни одного человека, способного вас спасти.

— А вы, вы можете это сделать?

— Возможно.

— Скоро?

— Через два дня, Бланш; я прошу у вас два дня. Но ответьте мне в свою очередь на вопрос, от которого зависит и ваша и моя жизнь. Отвечайте как перед Богом! Бланш, вы любите меня?

— Время ли и место задавать такой вопрос и отвечать на него? Вы думаете, что этим стенам привычно слышать признания в любви?

— Да, самое время, ибо мы находимся между жизнью и могилой, между бытием и вечностью. Бланш, поторопись с ответом: каждый миг похищает у нас день, каждый час — год... Бланш, ты любишь меня?

— О да, да!

Эти слова вырвались у девушки из самого сердца, и, забыв, что ее румянец невозможно разглядеть, она тотчас спрятала лицо на груди Марсо.

— Послушай, Бланш, надо, чтобы ты сейчас, сию минуту, согласилась стать моей женой!

Девушка затрепетала всем телом.

— Что вы задумали?

— Моя цель — вырвать тебя у смерти. Посмотрим, посмеют ли они послать на эшафот жену республиканского генерала.

Бланш сразу поняла его замысел. Она содрогнулась при мысли о том, какой опасности он подвергает себя ради ее спасения; это придало новую силу ее любви, но, призвав на помощь все свое мужество, она ответила твердо:

— Это невозможно!

— Невозможно? — воскликнул Марсо. — Это безумие! Какое же препятствие может стоять на пути к нашему счастью? Ведь ты только что призналась, что любишь меня! Ты думаешь, что это игра? Но послушай, послушай: это смерть! Знай, смерть на эшафоте, палач, топор, повозка с приговоренными!

— О, сжалься! Сжалься! Это ужасно! Но ты, ты, если я стану твоей женой и это не спасет меня, ты погибнешь вместе со мной!..

— Так вот причина, заставляющая тебя отказаться от единственного пути к спасению... Что ж! Выслушай меня, Бланш, теперь моя очередь признаться: я полюбил тебя с первого взгляда, и любовь моя стала страстью; теперь моя жизнь — это твоя жизнь, моя судьба — это твоя судьба, счастье или эшафот — я все разделю с тобой. Я не покину тебя больше никогда, и нет такой силы в мире, что могла бы нас разлучить. Если я и оставлю тебя, то лишь затем, чтобы крикнуть: «Да здравствует король!» Эти слова откроют дверь в твою темницу, и мы выйдем из нее только вместе. Что ж! Пусть так; все же это будет ночь в той же камере, переезд в той же повозке, смерть на том же эшафоте.

— О нет, нет! Ступай отсюда! Оставь меня! Во имя Неба, оставь меня!

— Уйти мне? Поостерегись говорить это и желать этого! Если я уйду отсюда, не убедив тебя стать моей женой, лишившись возможности тебя защищать, я разыщу твоего отца, твоего отца! Ты и о нем не думаешь, а он уже сейчас льет слезы о тебе; я скажу ему: «Старик, твоя дочь могла спасти себя и не пожелала, она захотела, чтобы твои последние дни были погружены в траур, чтобы брызги ее крови обагрили твои седые волосы. Плачь, старик, плачь не о том, что твоя дочь умерла, а о том, что она не настолько сильно любила тебя, чтобы жить!»

Марсо оттолкнул Бланш, и она упала на колени в нескольких шагах от него; сжав зубы, скрестив руки на груди, он метался по камере со смехом безумца или проклятого. Но когда послышались рыдания Бланш, из его глаз покатились слезы, его руки бессильно упали, и он бросился к ее ногам.

— О, сжалься! Ради всего святого в мире, ради могилы твоей матери, Бланш, Бланш, согласись стать моей женой. Так надо. Ты должна!

— Да, девушка, ты должна, — прервал его чужой голос, заставивший молодых людей вздрогнуть и вскочить на ноги. — Ты должна, поскольку это единственная возможность спасти едва начавшуюся жизнь; религия требует этого от тебя, и я готов благословить ваш союз.

Изумленный Марсо обернулся и узнал кюре из Сент-Мари-де-Ре, принимавшего участие в сходке мятежников, которых он, генерал, атаковал в ту ночь, когда Бланш стала его пленницей.

— О отец мой! — воскликнул он, схватив священника за руку и привлекая к себе. — О отец мой, убедите ее,что она должна жить!

— Бланш де Больё, — торжественно проговорил священник, — во имя твоего отца, ибо мой возраст и дружба с ним дают мне право его представлять, заклинаю тебя, уступи мольбам этого молодого человека, ведь твой отец, будь он здесь, сказал бы тебе то же, что и я.

Бланш разрывалась от тысячи противоречивых чувств; наконец она кинулась в объятия Марсо.

— О друг мой! — воскликнула она. — Я не в состоянии больше противиться тебе! Марсо, я люблю тебя, я люблю тебя, и я твоя жена!

Их губы соединились; Марсо был вне себя от радости, он словно забыл обо всем. Голос священника вывел его из состояния восторга.

— Поторопитесь, дети! — сказал он. — Ведь минуты, которые мне суждено провести на этом свете, сочтены; если вы помедлите, я смогу благословить вас только с Небес.

Влюбленные вздрогнули, этот голос вернул их на землю!

Бланш с ужасом оглянулась вокруг.

— О друг мой! — воскликнула она. — В какую минуту нас соединяет судьба! Что за храм для заключения брачных уз! Может ли союз, освященный под этим мрачным и зловещим сводом, быть долгим и счастливым?

Марсо содрогнулся: его самого охватил суеверный страх. Он увлек Бланш в тот угол камеры, где сквозь решетку узкого подвального окна проникал дневной свет и мрак был не столь густой; там, опустившись на колени, они ждали благословления священника.

Тот простер руки и произнес священные слова. Тут же в коридоре послышались шаги солдат и бряцание оружия. Испуганная Бланш кинулась в объятия Марсо.

— Они пришли за мной? — воскликнула она. — О друг мой, друг мой, как ужасна смерть в такой миг!

Молодой генерал бросился к двери, держа в каждой руке по пистолету. Удивленные солдаты попятились назад.

— Успокойтесь! — сказал священник, выступая вперед. — Они пришли за мной, это мой черед умирать.

Солдаты окружили его.

— Дети! — громко крикнул он, обращаясь к молодым супругам. — На колени, дети! Стоя одной ногой в могиле, я даю вам свое последнее благословление, а благословление умирающего священно.

Пораженные солдаты хранили молчание; священник снял с груди распятие, которое, несмотря на все обыски, ему удалось скрыть, и простер его над ними: на пороге смерти он молился за них. Наступила торжественная тишина; каждый думал о Боге.

— Идемте! — сказал священник солдатам.

Они окружили его, дверь закрылась, все исчезло как ночное видение.

Бланш бросилась в объятия Марсо.

— О, если ты покинешь меня и они придут и за мной, если тебя не будет рядом, чтобы помочь переступить этот порог... О Марсо, представь себе: я на эшафоте, на эшафоте, вдали от тебя, плачу, зову тебя и не получаю ответа! О, не уходи! Не уходи! Я брошусь к их ногам, я скажу, что невиновна, буду умолять, чтобы они оставили нас с тобой в тюрьме навек, и я буду благословлять их за это... Но если ты покинешь меня... О, не оставляй меня!

— Бланш, я уверен, что смогу спасти тебя, я отвечаю за твою жизнь. Не позже чем через два дня я возвращусь сюда с помилованием, и тогда наступит жизнь, полная счастья, свободы и любви, а не вечное прозябание в камере.

Дверь отворилась, и на пороге появился тюремщик. Бланш крепче сжала Марсо в своих объятиях. Она не хотела отпускать его, а между тем дорога была каждая минута; он мягко высвободился из кольца сжимающих его рук и обещал вернуться к исходу второго дня.

— Люби меня вечно, — сказал он, выходя из камеры.

— Вечно! — ответила Бланш, падая на колени и показывая на красную розу в волосах, подаренную им, и дверь закрылась за ним, словно ворота преисподней.

V

Марсо нашел ожидающего его генерала Дюма у привратника; он велел подать бумагу и чернила.

— Что ты собираешься делать? — спросил Дюма, обеспокоенный возбуждением друга.

— Написать Каррье — потребовать у него двух дней отсрочки, сказать ему, что он своей жизнью отвечает мне за жизнь Бланш!

— Несчастный! — воскликнул Дюма, вырывая у него из рук начатое письмо. — Ты угрожаешь, а ведь ты сам в его власти. Разве ты не нарушил приказ отправиться в армию?! Неужели ты думаешь, что, испугавшись тебя, он в страхе остановится перед тем, чтобы не поискать благовидный предлог для твоего ареста? Не пройдет и часа, как ты будешь арестован, и что тогда ты сможешь сделать для нее и для себя? Поверь мне, если ты будешь молчать, он скорее забудет о ней, а только это может спасти ее.

Марсо уронил голову на руки: казалось, он глубоко задумался.

— Ты прав! — вскричал он, внезапно вскакивая, и увлек за собой друга на улицу.

Несколько человек собрались вокруг почтового экипажа.

— Если сегодня вечером спустится туман, — слышался чей-то голос, — не знаю, что может помешать двум десяткам смельчаков войти в город и освободить узников. Жаль, что Нант охраняется так плохо.

Марсо вздрогнул и оглянулся. Узнав Тенги, он обменялся с ним понимающим взглядом и бросился в карету.

— В Париж! — скомандовал он почтовому кучеру, давая ему золотой, и лошади помчались с быстротой молнии. Повсюду с той же поспешностью, повсюду с помощью золота Марсо добивался обещания, что на следующий день будут приготовлены свежие лошади и ничто не задержит его на обратном пути.

В дороге Марсо узнал от генерала Дюма, что тот подал в отставку, выставив единственную просьбу, чтобы его зачислили в другую армию простым солдатом; вследствие этого он был передан в распоряжение Комитета общественного спасения и направлялся в Нант, когда с ним встретился Марсо, скачущий в Клисон.

В восемь часов вечера экипаж с двумя генералами въехал в Париж.

Друзья расстались на площади Пале-Эгалите. Марсо отправился пешком по улице Сент-Оноре в сторону церкви святого Рока, остановился около дома №336 и спросил гражданина Робеспьера.

— Он в театре Нации, — ответила ему девушка лет шестнадцати—восемнадцати, — но если ты придешь через два часа, гражданин генерал, он к этому времени вернется.

— Робеспьер в театре Нации!? Ты не ошибаешься?..

— Нет, гражданин.

— Ну, что ж, пойду туда, а если там его не найду, вернусь и буду ждать здесь. Мое имя — гражданин генерал Марсо.

Комеди Франсез только что разделился на две труппы. Тальма с группой патриотически настроенных актеров перешел в Одеон. В этот-то театр и направился Марсо, крайне удивленный, что ему приходится разыскивать в театральном зале сурового члена Комитета общественного спасения. Играли «Смерть Цезаря». Он поднялся на балкон. Какой-то молодой человек предложил ему место рядом с собой в первом ряду. Марсо поблагодарил, надеясь оттуда увидеть того, кто ему был нужен.

Спектакль еще не начинался; странное возбуждение царило в публике; зрители обменивались смешками, изъяснялись жестами, и эти смешки и эти жесты исходили будто из штаб-квартиры от группы людей, толпившихся в первых рядах партера; эта группа господствовала над залом, а над ней господствовал один человек — Дантон.

Стоявшие рядом с ним говорили, когда он молчал, и замолкали, когда он начинал говорить. То были: его фанатичный приверженец — Камилл Демулен и его апостолы — Филиппо, Эро де Сешель и Лакруа.

Марсо первый раз видел перед собой этого народного Мирабо; он узнал бы его по громовому голосу, повелительным жестам и величественному виду, даже если бы его имя и не называлось многократно его друзьями.

Да будет нам позволено сказать несколько слов о состоянии различных группировок, боровшихся в Конвенте: это необходимо для понимания последующей сцены.

Коммуна и Гора объединились для проведения переворота 31 мая. Жирондисты пали почти без борьбы после своей безуспешной попытки объединить провинции в федерацию, и даже их избиратели не оказали им помощи и не осмелились укрыть их во время преследований. До 31 мая власть не была сосредоточена в чьих-то руках; после 31 мая стала ощущаться необходимость объединить силы для более решительных действий. Наиболее авторитетным органом власти было Законодательное собрание; им владела группа, которой управляло несколько человек, и, разумеется, вся власть была сосредоточена в их руках. Комитет общественного спасения вплоть до 31 мая был составлен из членов Конвента, хранивших нейтралитет; настало время его обновить, и все места там оказались заняты крайними монтаньярами. Его членом был избран Робеспьер, а Барер остался там как представитель старого Комитета. Поддерживаемые Робеспьером, Сен-Жюст, Колло д’Эрбуа и Бийо-Варенн теснили своих коллег — Эро де Сешеля и Робера Ленде; Сен-Жюст взял на себя общий надзор; Кутон смягчал формулировки очень суровых, по своей сути, законопроектов; Бийо-Варенн и Колло д’Эрбуа управляли проконсулами департаментов; Карно занимался военным ведомством; Камбон — финансами; Приёр (из Кот-д’Ора) и Приёр (из Марны) — внутренними делами и управлением, а Барер, вскоре присоединившийся к ним, стал повседневным оратором, выступавшим от имени партии. Что касается Робеспьера, то, не имея каких-либо определенных обязанностей, он следил за всем, управляя этим политическим органом, как голова управляет телом, заставляя каждый его член подчиняться своей воле.

Именно эта партия была воплощением революции, которую она жаждала со всеми ее последствиями, для того чтобы в один прекрасный день народ смог бы воспользоваться всеми ее результатами.

Этой партии приходилось бороться с двумя другими: одна хотела ее превзойти, другая — ее сдержать. Эти две партии были:

партия Коммуны, представленная Эбером;

партия Горы, представленная Дантоном.

В газете «Папаша Дюшен» Эбер популяризировал непристойный язык; жертв там осыпали оскорблениями, а казни сопровождали смехом. За очень короткое время он добился устрашающих успехов: парижский епископ и его викарии отреклись от христианства, католический культ был заменен культом Разума, церкви закрыты, Анахарсис Клотс стал апостолом новой богини. Комитет общественного спасения был напуган могуществом этой ультрареволюционной партии, опирающейся на безнравственность и атеизм, хотя до этого считалось, что со смертью Марата она ослабела. Один только Робеспьер решил вступить с нею в схватку. 5 декабря 1793 года он произнес громовую речь с трибуны, и Конвент, только что по настоянию Коммуны бешено аплодировавший отречению от религии, теперь по просьбе Робеспьера, жаждущего установить свою религию, постановил, что всякое насилие и преследование свободы вероисповедания должно быть запрещено.

Дантон от имени умеренной части Горы требовал прекращения деятельности революционного правительства. Ее трибуной была газета «Старый Кордельер», редактируемая Камиллом Демуленом. С точки зрения умеренных, Комитет общественного спасения — то есть диктатура — был создан только для подавления внутренних врагов и отражения внешних; полагая, что смута прекращена, а враги отброшены к границам, умеренные требовали лишения его власти, так как, по их мнению, он в настоящее время был бесполезен, а в будущем мог стать опасным. Революция была обессилена, и они хотели восстановить ее на еще не расчищенной почве.

Таковы были три группировки, которые в марте 1794 года — а события нашего повествования происходили именно в это время — раздирали Конвент. Робеспьер обвинял Эбера в атеизме, а Дантона — во взяточничестве. Они же в свою очередь обвиняли его в честолюбии, и в ход пошло слово «диктатор».

Вот каково было положение дел, когда Марсо, как уже было сказано, в первый раз увидел Дантона, превратившего первые ряды партера в трибуну и обращавшего свои речи, исполненные силы, к тем, кто его окружал.

Итак, играли «Смерть Цезаря». Сторонникам Дантона был дан своеобразный приказ; они все присутствовали на спектакле и по знаку своего предводителя должны были подняться со своих мест, демонстрируя, что именно к Робеспьеру относятся слова, звучащие со сцены:

Да, Цезарь, ты велик, но дай свободу Риму!

Не должно Индии владыке быть гонимым

Рабом в родном краю, у Тибра берегов!

Но если гордый Рим томится от оков,

Что пользы в том, что миром он владеет,

И властелина в нем народы лицезреют?

Что доблесть Цезаря даст родине моей?

Еще рабов? Победу новую? Что в ней?

Страшней, чем персы, враг сулит нам много бед!

Свободу Риму дай! Иных желаний нет!

Именно поэтому Робеспьер, предупрежденный Сен-Жюстом, в этот вечер пришел в театр Нации; он понимал, какое оружие окажется в руках его врагов, если им удастся всенародно предъявить ему подобное обвинение.

Тем не менее Марсо тщетно искал его в ярко освещенном зале, где только ложи бенуара под выступом нависшего над ними балкона оставались в полутьме; его взгляд, утомленный бесплодными поисками, в какое-то мгновение остановился на группе, столпившейся в первых рядах партера; своей оживленной беседой она привлекала внимание всего зала.

— Я видел сегодня нашего диктатора, — говорил Дантон, — нас хотели примирить.

— Где же вы встретились?

— У него. Мне пришлось взбираться на четвертый этаж к Неподкупному.

— О чем вы с ним говорили?

— О том, что я знаю, как меня ненавидит Комитет, но не страшусь этого. Он мне отвечал, что я ошибаюсь и что против меня ничего не замышляется, но все же необходимо объясниться.

— Объясниться! Объясниться! Это хорошо получается с чистосердечными людьми.

— Так я ему и ответил, и тогда его губы сжались, а лоб нахмурился. Я продолжал: «Конечно, нужно подавить роялистов, но нельзя карать всех кого попало, нельзя путать виновных с невиновными». А Робеспьер отвечал сердито: «Кто вам сказал, что осудили хотя бы одного невиновного?» — «Что ты на это скажешь, — обратился я к Эро де Сешелю, пришедшему со мной, — ни одного невиновного не осудили, а?» После этого я ушел.

— А Сен-Жюст был там?

— Да.

— Что он говорил?

— Он поглаживал свои замечательные черные кудри и время от времени поправлял узел на галстуке, стремясь сделать его таким же, как у Робеспьера.

Сидевший рядом с Марсо человек, чье лицо было закрыто руками, вздрогнул и издал какой-то звук, похожий на зубовный скрежет от еле сдерживаемого гнева. Марсо, не обращая на него внимания, продолжал следить за Дантоном и его друзьями.

— Щёголь! — заметил Камилл Демулен о Сен-Жюсте. — Он так высоко себя ценит, что несет свою голову на плечах, словно чашу со Святыми дарами.

Сосед Марсо раздвинул руки, и генерал узнал нежное и красивое лицо Сен-Жюста, побледневшее от ярости.

— А я, — произнес тот, поднимаясь во весь рост, — заставлю тебя, Демулен, нести свою голову, словно святой Дени!

Сен-Жюст встал; все расступились, чтобы его пропустить, и он вышел с балкона.

— Да кто же знал, что он рядом! — захохотал Дантон. — Черт возьми! Корреспонденция пришла по адресу!

— Кстати, — обратился к Дантону Филиппо, — ты не читал памфлет Лайа, направленный против тебя?

— Что? Лайа пишет памфлеты? Пусть переделает «Друга законов». Любопытно было бы его прочесть, этот памфлет.

— Вот он.

Филиппо подал ему брошюру.

— О! Даже подписал, черт возьми! Должен был бы понимать, что, если только он не спрячется у меня в погребе, ему свернут шею! Тише, тише, занавес поднимается!

Легкое шиканье прошелестело по залу; молодой человек, не примыкавший к тем, кто состоял в сговоре, продолжал вести частную беседу, хотя актеры уже появились на сцене. Дантон дотронулся до его плеча и вежливо, но с оттенком иронии, сказал:

— Гражданин Арно, дай мне послушать, как если бы это играли «Мария в Минтурнах».

Молодой драматург был достаточно умен, чтобы уступить просьбе, высказанной в такой форме. Он замолчал, и в воцарившейся тишине можно было внимать «Смерти Цезаря» — одной из самых скверных постановок театра.

Тем не менее, хотя тишина и наступила, было ясно, что никто из участников этого маленького заговора, упомянутого нами, не забыл, зачем он сюда пришел; они обменивались взглядами и знаками тем чаще, чем ближе актеры подходили к реплике, которая должна была вызвать взрыв. Дантон шепотом сказал Камиллу: «Это в третьей сцене» — и, словно желая ускорить темп речи, стал повторять стихи одновременно с актером до тех пор, пока не прозвучали строки, предшествующие ожидаемым:

Ждем, Цезарь, августейшей милости твоей,

Дар драгоценнейший, что всех других милей,

Превыше всех щедрот, земель, тобой даримых...

Цезарь

Что, Цимбер, смеешь ты просить?

Цимбер

Свободу Риму!

Троекратный взрыв рукоплесканий покрыл эти слова.

— Вот сейчас, — сказал Дантон, приподнимаясь.

Тальма начал:

Да, Цезарь, ты велик, но дай свободу Риму!

Дантон выпрямился во весь рост, посмотрел вокруг, как генерал, желающий убедиться, что все на своих местах, но вдруг взгляд его замер: решетка одной из лож бенуара приоткрылась, из темноты показалось мертвенно-бледное, с резкими чертами лицо Робеспьера. Взгляды двух противников встретились и не могли оторваться друг от друга. Во взгляде Робеспьера сквозила ирония победителя, дерзость человека, находящегося в полной безопасности. Дантон впервые почувствовал, как холодный пот стал стекать по всему его телу; он забыл, что от него ждут сигнала: стихи прозвучали, не вызвав ни аплодисментов, ни ропота. Дантон упал на свое кресло побежденный. Решетка ложи поднялась. Все было кончено. Поборники гильотины одолели зачинщиков сентябрьской резни. Девяносто третий год заколдовал девяносто второй.

Марсо, озабоченный совсем иным и не следивший за трагедией, был, наверное, единственным зрителем, кто, не понимая, что происходит, заметил эту сцену, длившуюся всего несколько секунд. Впрочем ему хватило времени, чтобы разглядеть Робеспьера, и он поторопился спуститься с балкона и успел встретиться с ним в коридоре.

Робеспьер был спокоен и хладнокровен, словно ничего не произошло. Марсо представился ему, назвав себя. Робеспьер протянул руку: Марсо, поддавшись первому порыву, отвел свою. Горькая улыбка появилась на губах Робеспьера.

— Чего же вы от меня хотите? — спросил он.

— Поговорить с тобой несколько минут.

— Здесь или у меня?

— У тебя.

— Тогда пойдем.

И оба, охваченные столь разными чувствами, пошли бок о бок: Робеспьер — равнодушный и спокойный, Марсо — заинтересованный и взволнованный.

Вот человек, в руках которого судьба Бланш; о нем столько говорят, но лишь его неподкупность не вызывает сомнений, популярность же его должна казаться труднообъяснимой. В самом деле, он завоевал ее, не пользуясь ни одним из способов, служивших его предшественникам. У него не было ни неотразимого красноречия Мирабо, ни отеческой строгости Байи, ни возвышенной пылкости Дантона, ни непристойного краснобайства Эбера; трудясь для народа, он делал это скрытно и не отчитываясь перед ним. Среди всеобщего опрощения в языке и одежде он сохранил вежливость в обращении и изящество в костюме[2]; наконец, насколько все прочие прилагали усилия, чтобы смешаться с толпой, настолько он, казалось, делал все возможное, чтобы возвышаться над ней; с первого взгляда было ясно, что этот удивительный человек должен быть для народных масс либо идолом, либо жертвой, — он стал и тем и другим.

Они пришли. Узкая лестница вела в комнату на четвертом этаже. Робеспьер открыл дверь: бюст Руссо, стол с раскрытыми книгами — «Общественным договором» и «Эмилем», комод и несколько стульев составляли всю меблировку. Всюду царила исключительная чистота.

От Робеспьера не ускользнуло впечатление Марсо от увиденного.

— Вот дворец Цезаря, — сказал он с улыбкой. — Что вы хотели попросить у диктатора?

— Помилование моей жене, осужденной Каррье.

— Твоя жена осуждена Каррье? Жена Марсо? Республиканца времен античности? Воина-спартанца? Что же творится в Нанте?

— Зверства.

Марсо обрисовал ему картину, уже известную нашему читателю. Во время рассказа, не перебивая его, Робеспьер терзался, сидя на стуле. Но вот Марсо замолчал.

— Так вот как меня понимают повсюду, — хрипло проговорил Робеспьер (глубокое волнение, испытанное им во время рассказа, изменило его голос), — куда не проникает мой взор, куда не дотягивается моя рука, чтобы остановить бесполезную резню... Однако ж там есть еще достаточно крови, которую необходимо пролить, ибо мы еще не у цели.

— И все же, Робеспьер, мне нужно помилование для жены.

Робеспьер взял чистый лист бумаги:

— Ее девичье имя?

— Зачем?

— Это нужно, чтобы установить личность.

— Бланш де Больё.

Робеспьер выронил перо из рук.

— Дочь маркиза де Больё? Главаря бандитов?

— Бланш де Больё, дочь маркиза де Больё.

— Как она стала твоей женой?

Марсо рассказал все.

— Безумец! Сумасшедший! Как ты мог?

Марсо прервал его:

— Мне не нужны ни оскорбления, ни советы. Я прошу у тебя помилования, ты дашь мне его?

— Послушай, Марсо, семейные связи, любовь не вынудят тебя изменить Республике?

— Никогда.

— А если ты с оружием в руках окажешься лицом к лицу с маркизом де Больё?

— Я буду сражаться с ним, как это уже было.

— А если он попадет тебе в руки?

Марсо на мгновение задумался.

— Я отошлю его тебе, и ты сам будешь его судить.

— Ты мне клянешься в этом?

— Своей честью.

Робеспьер снова взял перо в руки.

— Марсо, тебе выпало счастье остаться чистым перед всеми; я с давних пор знаю о тебе и давно хотел встретиться с тобой.

Заметив нетерпение Марсо, он написал первые три буквы своего имени и снова остановился.

— Послушай, в свою очередь я прошу у тебя пять минут, — проговорил он, не сводя пристального взгляда с генерала, — я дарю тебе целую жизнь за эти пять минут: право же, это недорого.

Марсо знаком показал, что он слушает. Робеспьер продолжал.

— Марсо, меня оклеветали в твоих глазах, а я хотел бы, чтобы меня понимали именно такие редкие люди, как ты. Ведь мне дела нет до мнения тех, кого я не уважаю. Выслушай же меня: три государственных собрания поочередно потрясали судьбу Франции, и каждое из них воплотилось в каком-то одном человеке. Они исполнили миссию, возложенную на них веком: Конституанта, олицетворением которой стал Мирабо, расшатала трон; Законодательное собрание, воплощенное в Дантоне, сбросило трон. Конвенту предстоит совершить нечто грандиозное: он должен закончить разрушать и начать созидать. Отсюда — высокий помысел: мне следует стать выразителем этой эпохи, как им были Мирабо и Дантон для своего времени. В истории французского народа будут три человека, являющие собой три даты: девяносто первый, девяносто второй, девяносто третий. Если Верховное Существо даст мне время закончить мой труд, мое имя станет выше всех имен; то, что свершу я, превзойдет деяния Ликурга в Греции, Ну-мы — в Риме, Вашингтона — в Америке, потому что каждый из них имел дело с только что зародившимся народом, который необходимо было усмирить, а передо мной дряхлое общество, которое мне нужно возродить. Если я паду... Боже! Не дай мне хулить тебя в мой последний час!.. Если я паду до времени, мое имя будет связано лишь с наполовину совершенным делом и на нем сохранятся кровавые пятна, а их бы смыла незавершенная часть моей миссии. Революция падет вместе со мной, и мое имя и она будут оклеветаны... Вот то, что я должен был сказать тебе, Марсо, ибо в любом случае я хочу, чтобы нашлись такие сердца, в которых, как пламя в дарохранительнице, оберегалось бы мое чистое имя, и ты один из таких людей.

Он дописал свое имя.

— Вот помилование твоей жены... Иди, и можешь даже не подавать мне руки.

В ответ Марсо взял его руку и крепко пожал; он хотел что-то сказать, но слезы не позволили ему вымолвить ни слова, и Робеспьер заговорил первый:

— Ступай! Надо ехать, нельзя терять ни минуты. Прощай!

Марсо выбежал на лестницу и столкнулся с поднимающимся по ней генералом Дюма.

— Я получил помилование! — закричал Марсо, кидаясь в объятия друга. — Помилование! Бланш спасена!..

— Поздравь и ты меня, — ответил тот. — Я назначен командующим Альпийской армией и пришел поблагодарить Робеспьера.

Они обнялись на прощание. Марсо выскочил на улицу и помчался к площади Пале-Эгалите, где его ждала карета, готовая лететь в обратный путь так же быстро, как прибыла сюда.

Какой груз он сбросил со своего сердца! Какое счастье ожидает его! Сколько радости после всех страданий! Его мысли устремились к будущему. Он предвкушал минуту, когда с порога камеры крикнет своей жене: «Бланш, ты свободна, я добился твоего освобождения! Иди, Бланш, и пусть твоя любовь и твои поцелуи будут выкупом за твою жизнь».

Время от времени смутная тревога все же проникала в его душу, внезапно сжимая сердце; тогда он торопил кучеров, суля золото, расточая его и суля снова; земля, казалось, горела под колесами кареты, лошади неслись вперед, а ему казалось, что они движутся слишком медленно. Повсюду были приготовлены смены лошадей, и нигде не было никаких задержек — все словно разделяли терзающее его волнение. За несколько часов он оставил позади Версаль, Шартр, Лe-Ман, Ла-Флеш. Вдали показался Анже, и вдруг Марсо почувствовал страшный толчок, ужасный удар: карета перевернулась и сломалась; весь в ушибах, окровавленный, он поднялся и ударом сабли перерубил постромки у одной из лошадей, стремительно вскочил на нее, добрался до ближайшей почтовой станции, взял там скаковую лошадь и помчался дальше еще быстрее.

Вот, наконец, он пересек Анже, впереди показался Энгранд, затем Варад; он оставил позади Ансени; его конь был покрыт пеной, кровью и потом. Он увидел Сен-Донасьен, потом Нант — Нант, где заключены его душа, его жизнь, его будущее. Еще несколько минут — и он будет там... Вот уже ворота: его лошадь пала у тюрьмы Буффе. Это было уже не важно, он доехал!

— Бланш, Бланш!

— Две повозки только что выехали из ворот тюрьмы, — ответил тюремный привратник, — она в первой...

— Проклятье!

Марсо бросился в толпу, бегущую к главной площади. Он догнал вторую телегу, один из приговоренных узнал его.

— Генерал! Спасите ее! Спасите ее!.. Я не смог, меня схватили... Да здравствует король и правое дело!

Это был Тенги.

— Да! Да!..

Марсо пробивал себе дорогу; толпа толкала, давила его, но и увлекала его за собой; вместе с ней он добрался до главной площади. Перед ним возвышался эшафот. Марсо стал размахивать своей бумагой, крича: «Помилование! Помилование!»

И в эту минуту палач, схватив за длинные белокурые волосы голову молодой девушки, показывал толпе гнусное зрелище. Ужаснувшись, люди отворачивались в страхе — им чудилось, будто они видят, как из этой головы извергаются потоки крови!.. И вдруг среди мертвого молчания раздался крик нестерпимой боли, который, казалось, исчерпал все человеческие силы: это Марсо увидел зажатую в зубах несчастной красную розу, подаренную им юной вандейке.

Кучер кабриолета

Я не знаю, найдутся ли среди читателей этих строк те, кто когда-нибудь обращал внимание на разницу, существующую между кучером кабриолета и кучером фиакра. Кучер фиакра, серьезный, неподвижный, хладнокровный, переносящий ненастную погоду с невозмутимостью подлинного стоика, одиноко восседает на козлах; находясь среди людей, он не поддерживает никаких разговоров с ними и лишь изредка разрешает себе в виде развлечения стегнуть кнутом проезжающего мимо собрата; он не питает никакой привязанности к двум тощим клячам, которыми он управляет, и не чувствует ни малейшего расположения к своим злосчастным седокам, не удостаивая их ничем, кроме кривой усмешки в ответ на традиционные слова: «Шагом, никуда не сворачивая». Что до остального, он отличается себялюбием и угрюмостью, гладко зачесывает волосы и не прочь побогохульствовать.

Зато кучер кабриолета — полная противоположность ему. Надо быть в отвратительном настроении, чтобы не улыбнуться в ответ на его любезности, при виде того, как он подкладывает вам под ноги солому, как в дождь и в мороз отдает вам всю полость, чтобы оградить вас от сырости и холода; надо замкнуться в поистине злостном молчании, чтобы не ответить на множество его вопросов, на вырывающиеся у него возгласы, на исторические цитаты, которыми он вам досаждает. Дело в том, что кучер кабриолета повидал свет и знает людей. Он возил за почасовую оплату кандидата в академики, делавшего тридцать девять обязательных визитов, и беседа с будущим академиком сказалась на его познаниях в области литературы. Его нанял как-то для поездки в один конец депутат Палаты и успел привить ему вкус к политике. Однажды с ним ехали два студента; они говорили об операциях, и он получил представление о медицине. Словом, нахватавшись верхов, кучер кабриолета знает обо всем понемногу; он насмешлив, остроумен, болтлив, носит фуражку с козырьком и всегда имеет друга или родственника, который бесплатно проводит его на любой спектакль. Мы вынуждены прибавить не без зависти, что в зале он занимает кресло в середине амфитеатра.

В кучере фиакра есть нечто от первобытных времен: он входит в сношения с людьми лишь тогда, когда это строго необходимо для выполнения его обязанностей, он невыносимо скучен, зато честен.

Кучер кабриолета принадлежит к переходному обществу — цивилизация сама пришла к нему, и он дал ей обтесать его. В моральном отношении этот человек сродни Бартоло.

Кабатчики любят изображать на своих вывесках кучера фиакра в навощенной шляпе на голове и в синем долгополом плаще на плечах; в одной руке он держит кнут, в другой — кошелек; название, выведенное на вывеске, гласит: «У честного кучера».

Я никогда не видел, чтобы на вывеске был нарисован кучер кабриолета, сделавший для себя тот же нравственный выбор.

И все же я питаю особое пристрастие к кучерам кабриолетов: быть может, потому, что мне редко приходилось оставлять кошелек в их экипаже.

Если я не поглощен мыслями о какой-нибудь новой своей драме, не еду на скучнейшую репетицию или не возвращаюсь со спектакля, едва не усыпившего меня, то вступаю в беседу с кучером кабриолета и порой за те десять минут, что длится поездка, забавляюсь в той же мере, в какой скучаю все четыре часа на вечере, с которого он везет меня домой.

Словом, в голове у меня есть специальное отделение, отведенное для воспоминаний об этих беседах стоимостью в двадцать пять су.

Одно из них оставило глубокий след в моей душе.

А между тем прошло уже около года с тех пор, как Кантийон поведал мне историю, которую я собираюсь вам пересказать.

Кантийон — кучер кабриолета, имеющего номер 221.

Это человек лет сорока — сорока пяти, темноволосый, с резким чертами лица. В ту пору, а именно 1 января 1831 года, он носил фетровую шляпу с остатками галуна, бордовый редингот с остатками нашивок и сапоги с остатками отворотов. За прошедшие с тех пор одиннадцать месяцев все эти остатки должны были исчезнуть. Вскоре читатель поймет, откуда проистекает или, точнее, проистекала (ибо я не видел Кантийона с того достопамятного дня) эта явная разница между его костюмом и одеждой его собратьев[3].

Как уже говорилось, было 1 января 1831 года. К десяти часам утра я наметил ряд визитов, какие мне необходимо было сделать лично, и составил, улица за улицей, список тех друзей, кого всегда полезно поздравить хотя бы раз в году, расцеловать их в обе щеки и пожать им обе руки, — короче говоря, тех симпатичных людей, которых не видишь порой по полгода, которых встречаешь с распростертыми объятиями и у которых никогда не оставляешь своей визитной карточки.

Мой слуга отправился за кабриолетом; он выбрал Кантийона, и Кантийон был обязан этим предпочтением остаткам своих галунов, остаткам своих нашивок и остаткам своих отворотов: Жозеф чутьем угадал бывшего собрата. Кроме того, его кабриолет отличался приятным шоколадным цветом вместо привычного желтого или зеленого, и — странное дело! — посеребрённые пружины экипажа позволяли опускать его кожаный верх до первой ступеньки. По моей довольной улыбке Жозеф понял, что я оценил его сообразительность. Я отпустил его на целый день и, не раздумывая, уселся на мягких подушках кабриолета; Кантийон поправил у меня на коленях мой каррик цвета кофе с молоком, щелкнул языком, и лошадь тронула без помощи кнута, который за всю нашу поездку провисел на своем месте скорее как непременное украшение, чем как средство принуждения.

— Куда поедем, хозяин?

— К Шарлю Нодье, в Арсенал.

Кантийон ответил мне кивком, означавшим: «Мне не только известно, где это, я знаю также, и кто это». Я писал тогда «Антони» и, так как сидеть в кабриолете было очень удобно, принялся обдумывать конец третьего действия, не дававшего мне покоя.

Я не знаю большего блаженства для поэта, чем то, какое он испытывает, видя, что его труд подходит к благополучному концу. Но этому предшествует столько дней напряженной работы, столько часов уныния, столько тягостных сомнений, что, когда в этой борьбе человека и духа сочинитель видит, как его замысел, который он теснил по всем направлениям, атаковывал со всех сторон, склоняется перед его упорством, словно побежденный враг, на коленях просящий пощады, — он переживает мгновение счастья, сходного при всей своей несоизмеримости с тем счастьем, которое должен был испытать Бог, когда, создавая землю, сказал: «Да будет...» — и возникла земля; как Бог, писатель может сказать в своей гордыне: «Я создал нечто из ничего. Я вырвал целый мир из небытия».

Правда, его мир населен лишь какой-нибудь дюжиной персонажей, он занимает в солнечной системе лишь тридцать четыре квадратных фута театральных подмостков и нередко рождается и гибнет в один и тот же вечер.

Но все равно мое сравнение не становится от этого менее правомерным: я предпочитаю равенство, возвышающее человека, равенству, принижающему его.

Я говорил себе все это или нечто похожее и видел словно сквозь прозрачную завесу, что постепенно созданный мною мир обретает место среди литературных планет; его обитатели разговаривали сообразно моему желанию, двигались по моей воле; я был доволен ими; до меня явственно доносились недвусмысленные аплодисменты, доказывавшие, что мой мир нравился людям, перед глазами которых он проходил, и я был доволен собой.

И хотя я пребывал в горделивом полусне — опиуме поэтов, это не мешало мне видеть, что кучер раздосадован моим молчанием, обеспокоен моим остановившимся взглядом, обижен моей рассеянностью и изо всех сил старается вывести меня из этого состояния. Он то обращался ко мне со словами: «Хозяин, у вас каррик опустился» — и я, не отвечая, натягивал полы себе на колени; то дышал на свои пальцы, чтобы согреть их, и я молча прятал руки в карманы; то насвистывал «Парижанку», и я машинально отбивал такт. Садясь в кабриолет, я сказал кучеру, что нанимаю его на четыре-пять часов, и беднягу явно мучила мысль, что все это время я буду пребывать в молчании, отнюдь не вязавшемся с его желанием поговорить. Наконец признаки беспокойства Кантийона настолько усилились, что мне стало жаль его; я открыл рот, чтобы заговорить, и физиономия кучера расплылась в улыбке. К несчастью для него, меня вдруг осенило: я придумал конец третьего действия, который до этого никак мне не давался. И уже было повернувшись к нему и собравшись начать разговор, я опять преспокойно занял прежнее положение, сказав самому себе: «Удачная мысль».

Кантийон решил, что я не в своем уме.

Затем он вздохнул.

Минуту спустя он остановил лошадь, промолвив: «Приехали!» Я оказался у дверей Нодье.

Мне очень хотелось бы, читатель, поговорить с вами о Нодье: во-первых, для собственного удовольствия, ибо я знаю его и люблю; во-вторых, для вашего удовольствия, ибо вы тоже любите его, хотя, быть может, с ним и незнакомы. Придется отложить этот разговор.

На этот раз речь идет о моем кучере. Вернемся же к нему.

По прошествии получаса я вышел от Нодье; кучер любезно опустил для меня подножку. Я сел рядом с ним и, пробормотав заранее «брр» и передернув плечами, снова оказался в некоем подобии кресла с подлокотником, так хорошо настраивавшего меня на созерцательный лад.

— К Тейлору, на улицу Бонди, — произнес я, полузакрыв глаза.

Кантийон воспользовался этой моей краткой речью и спросил скороговоркой:

— Скажите, господин Шарль Нодье — это тот самый человек, что пишет книги?

— Вот именно. Но откуда, черт возьми, вы знаете об этом?..

— Я прочел один его роман, когда еще служил у господина Эжена (он вздохнул). Там говорится о девушке, любовник которой угодил на гильотину.

— «Терезу Обер»?

— Вот-вот... Эх, будь я знаком с этим господином, я дал бы ему замечательный сюжет для романа.

— Вот как?

— Удивляться тут нечему. Если бы я владел пером так же хорошо, как вожжами, я никому бы не уступил такого сюжета, а сам бы написал роман.

— Ну, так изложите мне этот сюжет.

Он взглянул на меня, прищурившись.

— О, вы — другое дело.

— Почему?

— Да вы-то ведь не пишете книг?

— Нет, зато я пишу пьесы. И быть может, ваша история послужит мне для какой-нибудь драмы.

Он второй раз взглянул на меня.

— «Два каторжника», случайно, не ваша пьеса?

— Нет, друг мой.

— А «Постоялый двор Адре»?

— Тоже не моя.

— Так для какого же театра вы пишете пьесы?

— До сих пор мои пьесы шли во Французском театре и в Одеоне.

Он скривил рот, и эта недовольная гримаса ясно дала мне знать, что я сильно упал в его глазах; затем, подумав немного и как бы приняв решение, он проговорил:

— Ну что ж, я и во Французском театре бывал с господином Эженом и видел Тальма в «Сулле»: он был вылитый император. Все-таки это неплохая пьеса; а затем показывали одну ерундовину, в которой кривлялся какой-то шельмец, одетый лакеем; такой был забавник!.. Но все равно, мне больше нравится «Постоялый двор Адре».

Возразить на это было нечего. Впрочем, в ту пору я был сыт по горло литературными спорами.

— Так, значит, вы сочиняете трагедии? — спросил он, искоса взглянув на меня.

— Нет, мой друг.

— Так что же вы сочиняете?

— Драмы.

— Так вы романтик! На днях я возил в Академию какого-то академика, и он порядком честил романтиков. Сам-то он пишет трагедии и декламировал мне отрывок из своей последней вещи. Фамилии его я не знаю. Он такой высокий, худой... Носит крест Почетного легиона, а кончик носа у него красный. Вы, верно, знаете его.

Я кивнул, что соответствовало слову «да».

— Ну, а ваша история?

— Дело в том, что это грустная история. В ней гибнет человек!

Глубокое волнение, прозвучавшее в его словах, усилило мое любопытство.

— Давайте рассказывайте!

— Вам легко говорить «давайте»! Ну, а если я заплачу и не смогу ехать дальше...

Я в свою очередь посмотрел на него.

— Видите ли, — заметил Кантийон, — я не всегда был кучером кабриолета, о чем вы можете судить по моей ливрее (и он с готовностью показал мне остатки своих красных нашивок). Десять лет тому назад я поступил в услужение к господину Эжену. Вы не знавали господина Эжена?

— Эжена? А фамилия его?

— Гм, его фамилия? Я никогда не слыхал, чтобы его называли по фамилии и ни разу не видел ни отца его, ни матери. Это был высокий молодой человек, такого же роста, как вы, и приблизительно вашего возраста. Сколько вам лет?

— Двадцать семь.

— Вот и ему было столько же. Он тоже брюнет, только посветлее, чем вы, кроме того, у вас негритянские волосы, а у него они были прямые. В общем, красивый малый, только вид у него, понимаете ли, всегда был уж очень унылый. Он получал десять тысяч ливров годового дохода и все-таки грустил, так что я долгое время думал, будто у него больной желудок. Итак, я поступил к нему в услужение. Ладно. Ни разу, обращаясь ко мне, он не повысил голоса. Только и слышу, бывало: «Кантийон, подай мне шляпу... Кантийон, заложи кабриолет... Кантийон, если придет господин Альфред де Линар, скажи, что меня нет дома». Надо вам признаться, он терпеть не мог господина де Линара. Да и то сказать, этот тип был распутник. Чего уж там, распутник, это точно! Жил он в том же доме, что и мы, все время привязывался к нам и надоел нам до крайности. Однажды приходит он и спрашивает господина Эжена. Я отвечаю, что его нет дома... И вдруг — бац! — тот кашлянул, а гость услыхал его, вот так-то. Он тут же ушел, сказав мне: «Твой хозяин — невежа!» Я промолчал, сделал вид, будто ничего не слышал... Кстати, сударь, у какого дома остановиться на улице Бонди?

— У номера шестьдесят четыре.

— Хорошо!.. Ба, да ведь мы уже приехали!

Тейлора не было дома — я вошел и тут же вернулся.

— Ну, а дальше?

— Дальше? А, мой рассказ... Скажите прежде, куда поедем?

— На улицу Сен-Лазар, номер пятьдесят четыре.

— Понятно, к мадемуазель Марс! До чего замечательная актриса! Итак, в тот же день мы отправились на улицу Мира, на званый вечер; я и стал в хвост, тпру! Ровно в полночь выходит мой хозяин в прескверном настроении: он встретил господина Альфреда и они поссорились. «Я должен проучить этого хлыща», — бормотал он. Забыл вам сказать, что мой хозяин прекрасно стрелял из пистолета, а шпагой владел, как святой Георгий. Едем по мосту — знаете, по тому самому, на котором стоят статуи, но в то время их еще не было — и видим женщину, которая рыдает так громко, что ее слышно, несмотря на стук колес. Хозяин кричит мне: «Стой!» Я останавливаюсь. Не успел я обернуться, как он уже спрыгнул на мостовую. Ладно...

Темень стояла такая, что не видно было ни неба, ни земли. Женщина шла впереди, мой хозяин — за ней. Вдруг она останавливается посреди моста, забирается на парапет, и я слышу — плюх! Мой хозяин не мешкает ни секунды и — трах! — прыгает вниз головой. Надо вам сказать, что плавал он, как корюшка.

Я говорю себе: «Если мне остаться в кабриолете, это не очень-то поможет господину Эжену; с другой стороны, плавать я не умею, и, если брошусь в реку, ему придется вытаскивать из воды еще и меня в придачу». Я говорю лошади, вот этой самой, но в то время ей было на четыре годика меньше, а в брюхе у нее — на две меры овса больше. Итак, я говорю ей: «Стой здесь, Коко». Можно было подумать, что лошадка меня поняла. Она остается стоять как вкопанная.

Я опрометью бегу вниз, к берегу. Вижу небольшую лодку, прыгаю в нее — она привязана; дергаю веревку, дергаю — никакого толку. Ищу свой нож: нет его, забыл; да уж, сказать тут нечего. А тем временем мой хозяин ныряет, как баклан.

Я с такой силой налегаю на веревку, что — крак! — она рвется; еще немного, и я свалился бы вверх тормашками в реку. Так что оказался я в лодке на спине; по счастью, упал на скамью. Говорю себе: «Сейчас не время считать звезды» — и вскакиваю на ноги.

Из-за толчка лодка уже успела отчалить. Ищу весла: увы, когда я грохнулся, одно из них свалилось в воду. Гребу одним веслом, верчусь на месте как волчок. Ну, думаю: «Это дело пустое, подождем».

Эту минуту, сударь, я буду помнить всю свою жизнь; то было ужасно: казалось, что в реке не вода, а чернила, так темно было за бортом. Лишь время от времени поднималась небольшая волна, неся с собой пену, да на мгновение посреди течения появлялось белое платье девушки или голова моего хозяина, который высовывался из воды, чтобы набрать воздуха. Один-единственный раз они всплыли одновременно. Я услышал, как господин Эжен сказал: «Вижу ее!» Он в два броска подплыл к тому месту, где только что мелькнуло белое платье. И тут же над водой остались только его разведенные ноги. Он мигом соединил их и нырнул... Я был шагах в десяти от этого места и плыл вниз по реке не быстрее и не медленнее, чем несло меня течение, сжимая обеими руками весло, да так сильно, словно хотел его сломать. «Черт возьми! — бормотал я. — Надо же, чтобы я не умел плавать».

Мгновение спустя господин Эжен снова показался на поверхности. На этот раз он держал девушку за волосы; она была без сознания, так что для нее самое время было, да и для моего хозяина тоже. Он дышал с присвистом, и у него едва доставало сил держаться над водой, ведь утопленница не могла пошевелить ни рукой, ни ногой и была поэтому словно свинцом налитая. Он повернул голову, чтобы взглянуть, какой берег ближе, и заметил меня... «Кантийон, — крикнул он, — ко мне!» Я перегнулся через борт и протянул ему весло — не тут-то было! Между нами все еще оставалось более трех футов... «Ко мне, Кантийон!» — повторил он. Ну и волновался же я! Волна захлестнула его, а я замер с открытым ртом, устремив глаза в одну точку; он опять всплыл, и у меня словно камень с души свалился. Я снова протянул весло; он слегка приблизился ко мне... «Держитесь, хозяин, держитесь!» — крикнул я. Он уже не мог отвечать. «Бросьте вы ее, — взмолился я, — и спасайтесь сами!» — «Нет, — выдавил он из себя, — я...» Тут вода влилась ему в рот. Ах, сударь, на голове у меня не было ни одного сухого волоса: так я взмок. Я наполовину вылез из лодки, чтобы дотянуться до него веслом; мне казалось, что все вертится вокруг меня. Мост, здание Кладовой, Тюильри — все плясало, и, однако, я не сводил взгляда с головы моего хозяина, мало-помалу погружавшейся в реку, и с его глаз над поверхностью воды, все еще смотревших на меня и казавшихся мне вдвое больше, чем обычно; затем осталась только его макушка, но вот и она погрузилась, как и весь он. Только рука его со скрюченными пальцами еще торчала из воды. Я сделал последнее усилие и протянул весло. «Ну же, поднатужься!» — сказал я себе и вложил весло в его руку... Ух!..

Кантийон вытер себе лоб. Я перевел дыхание.

— Правду говорят, — продолжал он, — что утопающий хватается и за раскаленный прут. Господин Эжен так судорожно вцепился в весло, что от его ногтей на дереве остались отметины. Я оперся веслом о борт лодки, она накренилась, и господин Эжен показался над водой. Я дрожал от страха, боясь выпустить из рук это чертово весло. Грудью я навалился на него, пригнув голову к борту лодки, и стал осторожно подтягивать его, удерживая своим телом. Голова моего хозяина была откинута назад, словно у человека, потерявшего сознание. Я продолжал тащить на себя весло вместе с его грузом. Наконец, протянув руку, я ухватил господина Эжена за запястье. Ладно! Теперь все было в порядке, я сжал его руку как в тисках: неделю спустя у господина Эжена еще был на руке синяк.

Девчонки он не бросил; я втащил его в лодку, а вместе с ним и ее. Они лежали на дне почти одинаково беспомощные... Я кричал, окликал своего хозяина — какое там! Я попытался разжать ему руки, чтобы похлопать его по ладоням, но он так крепко стиснул кулаки, словно намеревался расколоть орех, — хоть локти кусай от отчаяния.

Снова схватив весло, я попробовал добраться до берега. Я не мастак грести, даже если сижу на двух веслах, ну а с одним веслом получалась все та же песня: я хотел повернуть лодку в одну сторону — она шла в другую, а течение уносило меня все дальше от пристани. Убедившись, что я прямехонько плыву к Гавру, я рассудил, признаюсь, что незачем делать глупости — надо позвать на помощь. И я принялся кричать как резаный.

Меня услыхали веселые парни из хибары, куда свозят утопленников. Они тут же спустили на воду свою чертову посудину, в два счета настигли меня и прицепили мою лодку к своей. Пять минут спустя мой хозяин и девушка лежали на соли, как сельди в банке.

На вопрос, не тонул ли я тоже, я ответил отрицательно, заявив, однако, что не против выпить стаканчик водки, чтобы успокоиться: ноги у меня были как ватные.

Мой хозяин первый открыл глаза. Он бросился мне на шею... Я рыдал, смеялся, утирал слезы... Бог ты мой, до чего бывает глуп человек!..

Тут он повернул голову и заметил девушку, которую как раз приводили в чувство.

«Плачу тысячу франков, друзья, — сказал он, — если девушка очнется. А ты, Кантийон, мой друг, мой отважный спаситель (я все еще плакал), приведи кабриолет».

«А ведь и правда! — вскричал я. — Про Коко-то мы забыли!»

Можете мне поверить, что я бросился бежать со всех ног. Добираюсь до того самого места... Ни кабриолета, ни лошади — и след простыл. На следующий день полиция отыскала Коко: какой-то любитель лошадей присвоил себе нашего конягу.

Возвращаюсь к хозяину и говорю:

«Дудки!»

«В таком случае возьми фиакр», — отвечает он.

«А что с девушкой?» — спрашиваю.

«Она чуть пошевелила ногой».

«Великолепно!» — воскликнул я.

Привожу фиакр. За это время девушка окончательно пришла в себя, вот только говорить еще не могла. Несем ее в рыдван. «Кучер, — приказывает господин Эжен, — на Паромную улицу, дом тридцать один, да поживее!»...

Эй, хозяин, приехали! Дом пятьдесят четыре, здесь живет мадемуазель Марс.

— Разве твоя история кончена?

— Кончена? Какое там!.. Я и четверти ее не рассказал, так, самую малость, все еще впереди.

История, которую он рассказывал, и в самом деле не была лишена интереса. Мне надо было высказать только одно пожелание нашей великой актрисе: видеть ее на сцене в 1831 году такой же божественной, какой она была в 1830-м. Десять минут спустя я уже был в кабриолете.

— Продолжай свой рассказ.

— Скажите прежде, куда вас везти.

— Безразлично, поезжай куда хочешь. Так ты говорил...

— Да, моя история! Мы остановились на словах: «Кучер, на Паромную улицу, дом тридцать один, да поживее».

На мосту наша девушка вторично лишилась чувств.

Хозяин высадил меня на набережной, велев позвать его домашнего врача. Выполнив приказание, я нашел мадемуазель Мари... Я говорил вам, что ее звали Мари?

— Нет.

— Так вот, это имя и было дано ей при крещении. Я нашел мадемуазель Мари в кровати, а у ее изголовья уже дежурила сиделка. Не могу выразить, до чего наша девушка была хороша: лицо бледное, глаза закрыты, руки сложены крестом на груди. Она походила на Божью Матерь, в честь которой была наречена, к тому же бедняжка была беременна.

— Так вот почему она бросилась в воду, — заметил я.

— То же самое сказал и мой хозяин врачу, когда тот объявил ему эту новость. Ведь мы-то ничего не заметили. Врач дал ей понюхать какой-то флакончик — вовек не забуду этого флакончика. Представьте себе, его оставили на комоде, а я, дурак этакий, подумал: наверно, аромат у него замечательный, раз он привел девушку в чувство. Слоняюсь я возле комода как ни в чем не бывало и, улучив минуту, когда никто на меня не смотрит, вынимаю из флакона обе пробки и подношу к носу. Вот так понюшка! Мне показалось, что я втянул в нос сотню иголок... Ладно, думаю, больше меня на этом не поймаешь. Слезы так и хлынули у меня из глаз. Увидев это, господин Эжен сказал:

«Утешься, мой друг, доктор отвечает за ее жизнь».

А я твержу про себя: «Может, он доктор и толковый, но если я заболею, нипочем за ним не пошлю».

Между тем мадемуазель Мари пришла в себя и, оглядев комнату, прошептала:

«Как странно... Где я? Ничего не узнаю...»

«Естественно, — отвечаю я, — по той простой причине, что вы никогда здесь не были».

«Помолчи, Кантийон», — говорит мне хозяин и тут же обращается к девушке, а он-то умел разговаривать с женщинами.

«Успокойтесь, сударыня, — говорит он, — я буду ухаживать за вами с братским уважением, а когда вы поправитесь настолько, что вас можно будет отправить домой, я немедленно перевезу вас туда».

«Так, значит, я больна? — удивленно спрашивает она; а затем, собравшись с мыслями, внезапно восклицает: — О да, да, я все вспомнила, я хотела... (Тут у нее вырвался стон.) И это, несомненно, вы, сударь, спасли меня. О, если бы вы знали, какую пагубную услугу вы оказали мне! Какое горестное будущее уготовило ваше самопожертвование незнакомой вам женщине».

Теребя свой нос, который по-прежнему горел огнем, я внимательно слушал их разговор, не пропуская ни единого слова, и потому пересказываю вам все в точности, как оно было. Мой хозяин утешал девушку как мог, но она только твердила:

«Ах, если бы вы знали!»

Видно, ему надоело слушать одно и то же, потому что, наклонясь к ее уху, он сказал:

«Я все знаю».

«Вы?» — переспросила она.

«Да! Вы любили, а вас предали и бросили».

«Да, да, предали, — подтвердила она, — подло предали, безжалостно бросили».

«Послушайте, — сказал ей господин Эжен, — поверьте мне ваши горести. Знайте, мною движет не любопытство, а желание быть вам полезным. Мне кажется, что я более не должен быть чужим для вас».

«О нет, нет! — воскликнула она. — Ведь тот, кто готов, как вы, рискнуть жизнью ради другого, — благородный человек. Уверена, что вы не бросили бы несчастную женщину, оставив ей в удел либо вечный позор, либо скорую смерть. Да, да, я все вам расскажу».

Тут я подумал: «Ладно, начало положено, выслушаем историю до конца».

«Но прежде всего, — добавила девушка, — позвольте мне написать отцу, ведь я оставила ему прощальное письмо, в котором сообщила о своем решении, и он теперь думает, что меня уже нет в живых. Вы позволите ему, не правда ли, приехать сюда? О, только бы в порыве отчаяния он не отважился на какой-нибудь безрассудный шаг! Позвольте, я напишу ему, чтобы он приехал незамедлительно. Чувствую, что только с ним я смогу поплакать, а слезы принесут мне облегчение!»

«Напишите, конечно, напишите, — сказал мой хозяин, пододвигая ей перо и чернильницу. — Кто посмеет оттянуть хотя бы на минуту священное свидание дочери с отцом, полагавших, что они разлучены навеки? Пишите, я первый прошу вас об этом. Не теряйте ни минуты. Как должен страдать в эту минуту несчастный ваш отец!»

Тем временем девушка настрочила записку хорошеньким бисерным почерком и, подписавшись, спросила адрес нашего дома.

«Паромная улица, дом тридцать один», — пояснил я.

«Паромная улица, дом тридцать один!» — повторила она.

И — хлоп! — чернильница опрокинулась на простыню. Помолчав, девушка заметила с грустью:

«Верно, само Провидение привело меня сюда».

«Провидение или не Провидение тому виной, а потребуется целая прорва щавелевой кислоты, чтобы вывести это пятно», — пробормотал я.

Господин Эжен казался озадаченным.

«Я вижу, вы удивлены, — проговорила она. — Но, узнав мою историю, вы поймете, почему такое впечатление произвел на меня адрес, названный вашим слугой».

И она вручила ему письмо для своего отца.

«Кантийон, отнеси это письмо».

Я бросаю взгляд на адрес: улица Фоссе-Сен-Виктор.

«Конец не близкий», — говорю.

«Не важно, найми кабриолет и возвращайся обратно через полчаса».

В два счета я выбежал на улицу; мимо проезжал кабриолет, и я вскочил в него.

«Сто су, приятель, чтобы отвезти меня на улицу Фоссе-Сен-Виктор и вернуться обратно!»

Хотелось бы мне самому хоть изредка иметь таких щедрых седоков...

Останавливаемся у невзрачного дома. Стучу, стучу, наконец привратница, брюзжа, отворяет дверь.

«Брюзжи себе, — бормочу я и спрашиваю: — На каком этаже живет господин Дюмон?»

«Боже мой, уж не с вестями ли вы от его дочки?»

«Да, и с отличными», — отвечаю я.

«На шестом этаже, в конце лестницы».

Я поднимаюсь, перескакиваю через две ступеньки; одна дверь приоткрыта; смотрю и вижу старика военного, который безмолвно плачет, целуя какое-то письмо, и заряжает при этом пистолеты. «Должно быть, отец девушки, — думаю, — или я очень ошибаюсь».

Толкаю дверь.

«Я приехал к вам от мадемуазель Мари», — говорю ему.

Он оборачивается, становится бледным как мертвец и переспрашивает:

«От моей дочери?»

«Да, от мадемуазель Мари, вашей дочери. Ведь вы господин Дюмон и были капитаном при том самом?»

Он утвердительно кивает.

«Вот, возьмите письмо от мадемуазель Мари».

Он берет письмо. Скажу, не преувеличивая, сударь, что волосы дыбом стояли у него на голове, а воды у него лилось со лба не меньше, чем из глаз.

«Она жива! — воскликнул он. — И спас ее твой хозяин. Сию минуту, сию же минуту вези меня к ней! Вот возьми, мой друг, возьми!»

Он шарит в ящике небольшого секретера, вынимает оттуда три или четыре пятифранковые монеты, которые словно играли там в прятки, и сует их мне в руку. Я беру деньги, чтобы не обижать его. Осматриваю помещение и думаю: «Не больно ты богат». Поворачиваюсь на каблуках, кладу все двадцать франков позади бюста того самого и говорю отставному военному:

«Благодарю, капитан».

«Ты готов?»

«Жду только вас».

Тут он ринулся вниз по лестнице, да так быстро, как если бы съезжал по перилам.

Я кричу ему:

«Послушайте, послушайте, служивый, на вашей витой лестнице ни черта не видно!»

Какое там! Он был уже внизу. Ладно. Сидим мы в кабриолете, и я говорю ему:

«Не сочтите за нескромность, капитан, но позвольте вас спросить, что вы собирались делать с заряженными пистолетами?»

Он отвечает, сдвинув брови:

«Один пистолет предназначен некоему негодяю, которого может простить Бог, но которого я простить не могу. (“Понятно, — говорю я сам себе, — он имеет в виду отца ребенка”.) А другой — мне».

«Хорошо, что все обошлось иначе», — замечаю я.

«Дело еще не кончено, — говорит он. — Но скажи мне, каким образом твой хозяин, этот превосходный молодой человек, спас мою несчастную Мари?»

Тут я все рассказал ему. Слушая меня, он рыдал как ребенок... Сердце разрывалось на части при виде того, как плачет старый солдат; кучер и тот сказал ему:

«Сударь, как это ни глупо, а слезы застилают мне глаза, и я с трудом правлю лошадью. Если бы бедное животное не было умнее нас троих, оно прямиком отвезло бы нас в морг».

«В морг! — воскликнул капитан, вздрогнув. — В морг! Подумать только, что я не чаял найти мою несчастную Мари, мою любимую дочь в ином месте; я уже представлял себе ее, бездыханную, на черном и мокром мраморе! О, скажи мне его имя, имя твоего хозяина: мне хочется благословить его и поместить в своем сердце рядом с другим дорогим мне именем».

«С именем того, чей бюст стоит у вас в комнате, не так ли?»

«О, Мари! Ведь правда, что она вне опасности? Врач отвечает за ее жизнь?»

«Не говорите мне об этом враче: это редкостный олух!»

«Как? Разве состояние моей дочери внушает опасение?»

«Да нет же, нет! Опасение относится ко мне, к моему носу».

Пока мы беседовали, экипаж катил себе по улицам, и вдруг возница крикнул:

«Приехали!»

«Помогите мне, друг мой, — попросил капитан, — ноги что-то не слушаются меня. Где живет твой хозяин?»

«Вот тут, на третьем этаже, там, где горит свет и какая-то тень виднеется за занавеской».

«Идем же, идем!»

Несчастный человек! Он был белее полотна. Я взял старика под руку и почувствовал, как сильно бьется его сердце.

«А что, если я найду ее бездыханной?» — проговорил он, глядя на меня безумным взглядом.

В тот же миг двумя этажами выше распахнулась дверь квартиры господина Эжена и мы услышали женский голос:

«Отец! Отец!»

«Это она, это ее голос!» — вскричал капитан.

И старик, который за секунду перед тем дрожал всем телом, взлетел по лестнице, словно юноша, вбежал в спальню, ни с кем не здороваясь, и, плача, бросился к кровати дочери.

«Мари, дорогое дитя, любимая девочка моя!» — твердил он.

Когда я вошел, трудно было не растрогаться, видя их в объятиях друг друга. Старик прижимался своей львиной головой с большущими усами к личику дочери, сиделка плакала, господин Эжен плакал, я тоже заплакал — словом, настоящий потоп.

Хозяин говорит сиделке и мне:

«Надо оставить их вдвоем».

Мы выходим все трое. Господин Эжен берет меня за руку и говорит:

«Постереги Альфреда де Линара — он скоро вернется с бала — и попроси его зайти ко мне».

Я занимаю наблюдательный пост на лестнице и думаю: «Ну, приятель, ты за все получишь сполна».

По прошествии четверти часа слышу «Траля-ля, траля-ля!». Это он, напевая, поднимается по лестнице. Я вежливо обращаюсь к нему:

«Хоть сейчас и не время, но господин Эжен желает сказать вам пару слов».

«Разве он не может подождать до завтра?» — возражает он насмешливо.

«Видно, не может, раз он просит вас зайти немедленно».

«Хорошо. Где он?»

«Я здесь, — говорит господин Эжен, услышавший наш разговор. — Не будете ли вы так добры, сударь, войти в эту комнату?»

И он указывает на дверь комнаты, где находится мадемуазель Мари. Я ничего не мог понять.

Отворяю дверь. Капитан направляется в соседнюю комнату, делая мне знак не вводить гостя, пока он не спрячется. Как только старик скрылся, я говорю:

«Входите, господа».

Мой хозяин вталкивает господина Альфреда в спальню, меня вытаскивает оттуда, затворяет дверь, и мы с ним остаемся в коридоре. Я слышу дрожащий голос: «Альфред!» — и другой удивленный голос, вопрошающий: «Как, Мари, вы здесь?»

«Господин Альфред — отец ребенка?» — спрашиваю я у хозяина.

«Да, — отвечает он. — Давай постоим здесь и послушаем».

Сначала до нас доносился только голос мадемуазель Мари, которая, казалось, о чем-то просила господина Альфреда. Это продолжалось довольно долго. В конце концов мы услышали мужской голос.

«Нет, Мари, — говорил он, — это невозможно. Вы с ума сошли. Я не властен жениться по своей воле: я завишу от своей семьи, а она не потерпела бы этого брака. Но я богат, и если деньги...»

При этих словах в комнате началось что-то невообразимое. Капитан даже не дал себе труда отворить дверь комнатки, где он прятался, а высадил ее ударом ноги. Мадемуазель Мари вскрикнула, капитан выругался, да так громко, что стены чуть не потрескались.

«Идем», — сказал мне хозяин.

Мы подоспели вовремя.

Капитан Дюмон повалил господина Альфреда и придавив его коленом, собирался свернуть ему голову, словно какому-нибудь цыпленку. Мой хозяин разнял их.

Господин Альфред встал на ноги: бледный, глаза его были неподвижны, зубы крепко сжаты. Он не удостоил ни одним взглядом мадемуазель Мари, по-прежнему лежавшую без чувств, а подошел к моему хозяину, который ожидал его, скрестив на груди руки.

«Эжен, — сказал он, — я не знал, что у вас не квартира, а разбойничий притон. Теперь я приду к вам не иначе как с пистолетом в каждой руке, слышите?»

«Именно так я и надеюсь вас видеть, — ответил мой хозяин, — ведь если вы явитесь иным образом, я тут же попрошу вас удалиться».

«Капитан, — обратился господин Альфред к отцу Мари, — не забудьте, что я также и ваш должник».

«И этот долг вы немедленно уплатите мне, — сказал капитан, — ибо я вас от него не освобождаю».

«Пусть будет по-вашему».

«Уже начинается рассвет, — заметил господин Дюмон. — Ступайте за оружием».

«У меня имеются и шпаги и пистолеты», — заметил мой хозяин.

«В таком случае, прикажите снести их в карету», — сказал капитан.

«Встретимся через час в Булонском лесу, у ворот Майо», — сказал Альфред.

«Да, ровно через час, — ответили вместе мой хозяин и капитан. — Ступайте за вашими секундантами».

Господин Альфред вышел.

Капитан склонился над кроватью дочери. Господин Эжен хотел было позвать сиделку, чтобы привести в чувство мадемуазель Мари.

«Нет, нет, — воскликнул отец, — пусть лучше она ничего не знает! Мари, мое дорогое дитя, прощай! Если я буду убит, вы отомстите за меня, не так ли, господин Эжен? И не покинете сиротки?»

«Клянусь в этом перед лицом вашей дочери, — ответил мой хозяин, бросаясь в объятия несчастного отца. — Кантийон, сходи за фиакром».

«Слушаюсь, сударь. А я поеду с вами?»

«Да, поедешь».

Еще раз поцеловав дочь, капитан позвал сиделку.

«Прошу вас, приведите ее в чувство, а если она спросит, где я, скажите, что я скоро вернусь. А теперь едемте, мой юный друг».

И оба прошли в кабинет господина Эжена. Когда я вернулся с фиакром, они ждали меня внизу. Капитан засунул пистолеты к себе в карманы, господин Эжен нес под плащом шпаги.

«Кучер, в Булонский лес!»

«Если меня убьют, — сказал капитан, — передайте это обручальное кольцо моей несчастной Мари: оно принадлежало ее матери, достойнейшей женщине, которая сейчас подле Господа Бога, а если это не так — значит, и на том свете не больше справедливости, чем на земле. Распорядитесь, кроме того, мой юный друг, чтобы меня похоронили при шпаге и с моим орденским крестом. У меня нет друзей, кроме вас, нет родственников, кроме дочери. Таким образом, за моим гробом пойдете только вы двое — больше никого не будет».

«Зачем такие мрачные мысли, капитан? Они не к лицу старому солдату».

Капитан грустно улыбнулся:

«Жизнь плохо сложилась для меня после тысяча восемьсот пятнадцатого года, господин Эжен. А раз вы обещали оберегать мою дочь, я спокоен — для нее лучше иметь молодого и богатого покровителя, чем старого и нищего отца».

Капитан умолк, господин Эжен не посмел ему возражать, и старик ничего больше не сказал до самого места дуэли.

Какой-то кабриолет следовал за нами. Когда он остановился, из него вышел господин Альфред в сопровождении двух секундантов.

Один из них приблизился к нам.

«Какое оружие выбрал капитан?»

«Пистолеты», — ответил старик.

«Оставайся в фиакре, жди меня и охраняй шпаги», — сказал мой хозяин.

И тут же все пятеро углубились в лес.

Не прошло и десяти минут, как раздались два пистолетных выстрела. Я подскочил на месте, словно не ожидал этого. Все было кончено для одного из противников, ибо в последующие десять минут выстрелы не возобновились.

Я забился в глубь фиакра, не осмеливаясь выглянуть из него. Внезапно открылась дверца.

«Кантийон, где шпаги?» — спросил меня хозяин.

Я подал ему оружие. Он протянул руку: на его пальце блеснуло кольцо капитана.

«А... а что... отец мадемуазель Мари?» — пробормотал я.

«Убит!»

«Так значит, эти шпаги...»

«... для меня».

«Во имя Неба, позвольте мне сопровождать вас».

«Идем, если хочешь».

Я выскочил из фиакра. Сердце у меня так сжалось от страха, что стало меньше горчичного зерна, а сам я дрожал всем телом. Хозяин мой вошел в лес, я последовал за ним.

Едва мы сделали десять шагов, как я увидел господина Альфреда: он стоял со своими секундантами и что-то говорил им, смеясь.

«Осторожнее!» — крикнул хозяин, толкнув меня в бок.

Я отскочил назад. В самом деле, я чуть было не наступил на тело капитана.

Господин Эжен бросил быстрый взгляд на труп и, подойдя к своему противнику и его секундантам, положил обе шпаги на землю.

«Проверьте, господа, — сказал он, — одинаковой ли они длины».

«Стало быть, вы не желаете откладывать поединок на завтра?» — спросил один из секундантов.

«Это невозможно!»

«Будьте покойны, друзья, — промолвил господин Альфред, — я нисколько не устал, но охотно выпил бы стакан воды».

«Кантийон, сходи за водой для господина Альфреда», — приказал мне хозяин...

Мне до смерти не хотелось уходить в такую минуту, но господин Эжен повелительно махнул рукой, и я направился к ресторану, что стоит у входа в лес, — мы были от него в каких-нибудь ста шагах. Я мигом вернулся назад и подал стакан господину Альфреду, говоря про себя: «Держи и чтоб ты этой водой отравился!» Он взял стакан, рука у него не дрожала, но я заметил, когда он мне вернул пустой стакан, что на нем остались зазубрины, так сильно он прикусил его край.

Бросив через плечо стакан, я подошел к хозяину и увидел, что за время моего отсутствия он успел подготовиться к поединку. На нем остались лишь панталоны и рубашка, рукава которой он засучил выше локтя.

«Вы ничего не желаете наказать мне?» — спросил я, приближаясь к нему.

«Нет, — ответил он. — У меня нет ни отца, ни матери. В случае моей смерти... — карандашом он написал несколько слов на клочке бумаги, — ты отдашь эту записку Мари...»

Он опять взглянул на бездыханное тело капитана и, направляясь к своему противнику, проговорил:

«Ну что ж, приступим, господа».

«Но у вас нет секундантов», — возразил господин Альфред.

«Вы уступите мне одного из своих».

«Эрнест, перейдите на сторону господина Эжена».

Один из секундантов приблизился к моему хозяину, другой взял оружие, поставил противников в четырех шагах друг от друга, вложил им в руки эфесы шпаг, скрестил клинки и отошел в сторону со словами:

«Начинайте, господа».

В тот же миг противники шагнули вперед, и клинки их сошлись у самых рукояток.

«Отойдите назад», — сказал мой хозяин.

«Не в моих правилах отступать», — ответил господин Альфред.

«Хорошо».

Господин Эжен шагнул назад и встал в оборонительную позицию.

Я пережил страшные десять минут. Шпаги вились точно два играющих ужа — одна возле другой. Лишь господин Альфред наносил удары, а мой хозяин, следя глазами за его шпагой, парировал их с таким спокойствием, словно находился в фехтовальном зале. Я не помнил себя от гнева! Будь здесь слуга господина Альфреда, я задушил бы его.

Дуэль продолжалась. Господин Альфред зло посмеивался; мой хозяин был спокоен и холоден.

«Ага!» — вскричал господин Альфред.

Он ранил моего хозяина в руку: потекла кровь.

«Пустяки, — возразил господин Эжен, — продолжим».

Пот лил с меня в три ручья.

Секунданты приблизились. Господин Эжен махнул им рукой, чтобы они отошли. Его противник воспользовался этим и сделал выпад; мой хозяин слишком поздно прибегнул к защите, и теперь кровь брызнула из его бедра. Я сел на траву: ноги не держали меня.

Господин Эжен был все так же спокоен и холоден; однако губы его раздвинулись, и видно было, что он крепко сжал зубы. Пот крупными каплями стекал со лба его противника: он явно терял силу.

Мой хозяин шагнул вперед — господин Альфред отступил.

«Я полагал, что вы никогда не отступаете», — заметил господин Эжен.

Господин Альфред сделал ложный выпад; господин Эжен парировал его удар с такой силой, что шпага противника взметнулась вверх, словно он отдавал честь. На мгновение грудь его осталась открытой, и клинок моего хозяина вошел в нее по самую рукоятку.

Господин Альфред вытянул вперед руки, выпустил оружие и продолжал стоять, словно проткнувшая его насквозь шпага удерживала его на ногах.

Господин Эжен вытащил свою шпагу, и его недруг рухнул на землю.

«Вел ли я себя как человек чести?» — спросил мой хозяин у секундантов.

Они кивнули и приблизились к господину Альфреду.

Хозяин подошел ко мне.

«Поезжай в Париж и привези ко мне нотариуса; надо, чтобы он был там, когда я вернусь домой».

«Если вы думаете, что господин Альфред еще способен составить завещание, — сказал я, — то напрасно утруждаете себя: он извивается, как угорь, и изо рта у него хлещет кровь, а это дурной признак».

«Дело не в этом», — ответил он.

— Для чего же ему потребовался нотариус? — спросил я, прерывая Кантийона.

— А для того, чтобы жениться на девушке, — ответил он, — и признать ее ребенка...

— И господин Эжен сделал это?

— Сделал, сударь, и не колеблясь. А потом он сказал мне: «Кантийон, мы с женой скоро отправимся путешествовать. Я очень бы хотел, чтобы ты оставался у меня, но, видишь ли, Мари было бы тяжело видеть тебя. Вот тебе тысяча франков. Кроме того, я дарю тебе кабриолет и лошадь. Поступи с ними как тебе заблагорассудится. А если ты будешь нуждаться в помощи, обещай, что обратишься только ко мне — ни к кому другому».

И так как у меня было все необходимое, чтобы завести собственное дело, я стал возить седоков.

Вот моя история, хозяин. Куда теперь поедем?

— Ко мне домой: я закончу визиты в другой день.

Я вернулся к себе и записал историю Кантийона — точно такой, как он мне ее рассказал.

Бал-маскарад

Я распорядился отвечать всем, кто меня спрашивал, что меня нет дома, но один из моих друзей все же сумел преодолеть этот запрет.

Мой слуга доложил о г-не Антони Р... За ливреей Жозефа я заметил край черного редингота; вполне возможно, что со своей стороны владелец редингота увидел полу моего халата: прятаться было бесполезно.

— Прекрасно, проси! — сказал я громко, а про себя добавил: «Пошел бы ты к черту!»

Только любимая женщина может безнаказанно помешать вам, когда вы работаете, ибо она незримо присутствует во всем, что вы делаете.

Итак, я встал к нему навстречу, еле скрывая на лице недовольство писателя, чье уединение было нарушено в одну из тех минут, когда он особенно этого опасался; но, увидев, как бледен и расстроен мой друг, я спросил:

— Что с вами? Что случилось?

— Ох, дайте мне перевести дух, — проговорил он, — и я все вам расскажу. Впрочем, по всей вероятности, это был сон или я попросту сошел с ума.

Он бросился в кресло и закрыл лицо руками.

Я с удивлением смотрел на гостя: волосы его намокли под дождем, ботинки, колени и низ панталон были покрыты грязью. Подойдя к окну, я увидел у подъезда его кабриолет и слугу. Понять что-либо было невозможно.

Заметив мое удивление, он пояснил:

— Я был на кладбище Пер-Лашез.

— Как? В десять часов утра?

— Я приехал туда в семь... Проклятый маскарад!

Оставалось теряться в догадках, что было общего между маскарадом и кладбищем. Я смирился с этим и, повернувшись спиной к камину, принялся с хладнокровием и терпеливостью испанца скручивать между пальцами сигарету.

Когда сигарета достигла требуемого совершенства, я протянул ее Антони, зная, что обычно он был весьма чувствителен к такого рода знакам внимания.

Он поблагодарил меня кивком и отвел мою руку.

Я нагнулся, чтобы самому закурить сигарету, но Антони остановил меня.

— Прошу вас, Александр, — сказал он, — выслушайте меня.

— Вы уже добрых четверть часа здесь и еще ничего мне не рассказали.

— О, эта такая странная история!

Я выпрямился, положил сигарету на камин и скрестил руки, как человек, примирившийся с неизбежностью: мне и самому стало казаться, что он не в своем уме.

— Помните тот бал в Опере, на котором мы с вами встретились? — спросил он, немного помолчав.

— Последний бал, на котором было самое большее человек двести?

— Именно тот. Я распрощался с вами, чтобы ехать на маскарад в Варьете. Мне говорили о нем как о диковине, достойной нашего столь диковинного времени. Вы отговаривали меня, советовали не ездить — дернула меня нелегкая. О, почему вы, нравописатель, не видели этого зрелища? Почему не было там ни Гофмана, ни Калло, чтобы изобразить фантастическую и в то же время шутовскую картину, которая развернулась перед моими глазами? Я ушел из пустой и унылой Оперы и очутился в переполненном и оживленном зале; коридоры, ложи, амфитеатр — все было заполнено людьми. Я обошел зал: двадцать масок окликнули меня по имени и сказали, как их зовут. Здесь присутствовали известнейшие аристократы и крупнейшие финансисты в гнусных маскарадных костюмах пьеро, возниц, паяцев, базарных торговок. Все это были люди молодые, благородные, отважные, достойные уважения, а тут, забыв о своем громком имени, об искусстве или политике, они пытались возродить бал-маскарад эпохи Регентства, и это в наше строгое и суровое время! Мне говорили об этом, но я не верил рассказам!.. Я поднялся на несколько ступенек и, прислонившись к колонне, наполовину скрытый ею, устремил взгляд на поток человеческих существ, двигавшийся у моих ног. Эти домино всевозможных расцветок, эти пестрые наряды, эти вычурные костюмы являли собой зрелище, в котором не было ничего человеческого. Но вот заиграл оркестр. О, что тут началось!.. Эти странные существа задвигались под его звуки, долетавшие до меня вместе с криками, хохотом, гиканьем; маски схватили друг друга за руки, за плечи, за шею; образовался огромный движущийся круг; мужчины и женщины шумно топали ногами, поднимая облака пыли, и в белесом свете люстр были видны ее мельчайшие частицы; скорость вращения все увеличивалась, люди принимали странные позы, делали непристойные движения, исполненные буйства, дико кричали и вращались все быстрее и быстрее, откинувшись назад, как пьяные мужчины, и воя, как падшие женщины, и в этих воплях звучала не радость, а исступление, не ликование, а ярость, точно это был хоровод проклятых, которые корчатся в аду под ударами бича дьявола. Все это происходило перед моими глазами, у моих ног. Я ощущал ветер, поднимаемый стремительным бегом масок; каждый мой знакомец, проносясь мимо, кричал мне какую-нибудь непристойность, от которой лицо мое заливалось краской. Весь этот шум, весь этот гам, вся эта сумятица, вся эта музыка были не только в зале, но и у меня в голове! Вскоре я уже перестал понимать, сон это или явь, и стал спрашивать себя, кто из нас безумен — они или я; меня обуревало нелепое желание броситься в этот пандемониум — словно Фаусту, оказавшемуся на шабаше ведьм, и я чувствовал, что тогда сразу уподоблюсь этим людям, буду испускать такие же дикие крики, делать такие же непристойные жесты, телодвижения и хохотать, как они. О, отсюда до подлинного безумия был всего один шаг. Меня обуял ужас, и я выскочил из зала, преследуемый до самой парадной двери воплями, которые походили на любовный рык, вылетающий из логова диких зверей.

Я на минуту задержался под навесом, пытаясь прийти в себя и не решаясь спуститься на улицу, — так велика еще была сумятица у меня в голове, — по всей вероятности, я сбился бы с пути или попал бы под колеса какого-нибудь не замеченного мной экипажа. Я походил на пьяного, чей затуманенный разум начинает проясняться, давая возможность осознать свое состояние: он чувствует, как возрождается его воля, но силы еще не вернулись к нему, и он стоит неподвижно, облокотясь об уличную тумбу или о дерево какой-нибудь аллеи, и смотрит перед собой оцепеневшим, тусклым взглядом.

В эту минуту у подъезда остановилась карета и из нее вышла или, скорее, выскочила какая-то женщина. Она прошла под перистиль, озираясь по сторонам как потерянная; на ней было черное домино, а лицо ее закрывала бархатная маска. Наконец она подошла к двери.

«Ваш билет?» — потребовал контролер.

«Билет? — переспросила она. — У меня нет билета».

«Так купите его в кассе».

Женщина в домино вернулась под перистиль и стала судорожно рыться в своих карманах.

«У меня нет с собой денег! — воскликнула она. — А, вот кольцо!.. Дайте мне входной билет в обмен на это кольцо».

«Не могу, — ответила кассирша, — такие сделки у нас не приняты».

И она оттолкнула кольцо с бриллиантом: оно упало на пол и покатилось в мою сторону.

Женщина застыла на месте, забыв о кольце, целиком уйдя в свои мысли.

Я поднял кольцо и вручил его незнакомке.

В разрезе маски я увидел ее глаза, пристально смотревшие на меня; несколько мгновений она пребывала в нерешительности, а затем порывисто схватила меня за руку:

«Вы должны помочь мне войти! Сделайте это хотя бы из жалости».

«Но я как раз собирался уйти, сударыня».

«В таком случае дайте мне шесть франков за это кольцо. Вы окажете мне огромную услугу, за которую я всю жизнь буду благословлять вас».

Я надел ей на палец кольцо, подошел к кассе и взял два билета. Мы вместе вошли в Варьете.

В коридоре я почувствовал, что моя спутница еле держится на ногах. И вдруг она ухватилась за меня обеими руками.

«Вам дурно?» — спросил я.

«Нет, нет, пустяки, — ответила она. — Просто голова закружилась».

И она увлекла меня за собой в зал.

Я снова очутился, теперь уже с дамой, в этом веселом Шарантоне.

Мы трижды обошли зал, с трудом пробираясь сквозь толпу пляшущих масок; моя дама вздрагивала при каждой долетавшей до нее непристойности, а я краснел от того, что меня видят под руку с женщиной, которая не боится выслушивать такие слова; затем мы вернулись ко входу в зал. Незнакомка рухнула в кресло. Я остался стоять рядом, положив руку на его спинку.

«Это зрелище должно вам казаться весьма странным, — сказала она, — но не больше, чем мне, клянусь вам! Я и представления не имела ни о чем подобном (она смотрела на маскарад), поскольку ничего похожего не видела даже во сне. Но поймите, мне написали, что он явится сюда с женщиной. Что же это за женщина, если она бывает в таком месте?»

Я развел руками; она поняла мое недоумение:

«Вы хотите сказать, что я тоже пришла сюда? Но я — другое дело; я ищу его, я его жена. А всех этих людей влечет сюда безрассудство и разврат. Меня же, меня толкнула сюда неистовая ревность! Я отправилась бы за ним куда угодно — на кладбище ночью, на Гревскую площадь в день, когда там казнят. И однако, клянусь вам, до замужества я ни разу не вышла из дому без матери, а после ни разу не была на улице без сопровождения лакея, и вот теперь я здесь, как все эти женщины, прекрасно знающие дорогу сюда. Я здесь под руку с незнакомым мне человеком и краснею под своей маской при мысли о том, что он должен думать обо мне! Я все это понимаю... Но скажите, сударь, вы когда-нибудь ревновали?»

«Да, ревновал, и безумно», — ответил я.

«Значит, вы не осудите меня, вы все поймете. Вам знаком голос, приказывающий вам: “Ступай!” — словно это голос самого безумия. Вы ощущали, как чья-то рука толкает вас на позор, на преступление, словно в дело вмешался злой рок. Вы знаете, что в такую минуту человек способен на все — лишь бы ему удалось отомстить».

Я собирался ответить ей, но тут она вскочила с места, устремив свой взгляд на два домино, которые шли мимо нас.

«Молчите!» — приказала она и потянула меня вслед за ними.

Я был вовлечен в интригу, ровно ничего не понимая в ней; я чувствовал, как напряжены все ее нити, но не видел, куда они могут меня привести; однако эта несчастная женщина казалась такой взволнованной, что она вызывала к себе интерес. Я последовал за ней как послушное дитя, — так неодолимо действует подлинная страсть, и мы поспешили вслед за обеими масками, под которыми явно скрывались мужчина и женщина. Они разговаривали между собой, но так тихо, что их голоса едва долетали до нас.

«Это он, — прошептала моя спутница, — я узнаю его голос! Да, да, и фигура его...»

Мужчина в домино рассмеялся.

«Это его смех, — сказала она. — Это он, сударь, это он! Письмо не солгало. О Боже мой, Боже мой!»

Между тем обе маски шли не останавливаясь и мы по-прежнему сопровождали их; они вышли из зала, и мы тоже покинули его; они вступили на лестницу, которая вела в отдельные кабинеты, и мы поднялись вслед за ними; они остановились у кабинетов под самой крышей: мы казались двумя их тенями. Отворилась зарешеченная дверь небольшого кабинета; они вошли, и дверь тут же захлопнулась.

Бедная женщина, которую я держал под руку, пугала меня своим волнением; я не мог видеть ее лица, но мы стояли так близко друг к другу, что я ощущал биение ее сердца, трепет тела, дрожь пальцев. Перед моими глазами разыгралось зрелище невыносимой муки, и было что-то странное в том, как эта боль отдавалась во мне, ведь я совсем не знал этой страждущей женщины, не вполне понимал, что происходит. Однако ни за что на свете я не покинул бы ее в такую минуту.

Увидев, что обе маски вошли в кабинет, дверь которого тут же захлопнулась за ними, она оцепенела, словно громом пораженная, потом подбежала к двери и попыталась услышать, что происходит за ней. Если бы несчастная оставалась там, то малейшее неосторожное движение могло выдать и погубить ее; я с силой схватил ее за руку, втянул за собой в соседний кабинет, опустил решетку и запер дверь.

«Если вы желаете слушать, слушайте, по крайней мере, отсюда», — заметил я.

Она опустилась на одно колено и приникла ухом к перегородке, а я остался стоять в противоположном конце комнаты, скрестив руки на груди, склонив голову, и задумался.

Насколько я мог судить, женщина эта была настоящая красавица. Не скрытая под маской часть лица была юной, нежной, округлой; алые губы тонко очерчены; мелкие зубы, ровные и блестящие, казались особенно белыми по сравнению с опущенным до них бархатом маски; рука привлекла бы взгляд любого скульптора; талию можно было охватить раздвинутыми пальцами рук; ее волосы, черные, тонкие, густые, шелковистые, выбивались из-под капюшона домино, а маленькая ножка, видневшаяся из-под платья, была так миниатюрна, что не верилось, будто она может выдержать тяжесть тела, каким бы изящным, легким, воздушным оно ни было. О, конечно, эта женщина должна была быть самим совершенством! О, тот, кто держал бы ее в своих объятиях, кто видел бы, как все силы ее души устремлены на то, чтобы любить его, кто ощущал бы у своего сердца трепет, дрожь, содрогание этого тела и кто мог бы сказать себе: «Все это, все это — любовь, любовь ко мне одному, избранному тобой среди всех других мужчин, мой прекрасный ангел, предназначенный мне судьбою!»... И этот человек... этот человек...

Вот какие мысли обуревали меня, как вдруг женщина поднялась с колен, повернулась ко мне и сказала прерывающимся от гнева голосом:

«Сударь, я красива, клянусь вам! Я молода, мне всего девятнадцать лет. До сих пор я была чиста, как Божий ангел... И я ваша... ваша... Возьмите меня!..»

Она обвила мою шею руками, и в тот же миг я почувствовал, что губы ее прильнули к моим губам, и болезненная дрожь пробежала по ее телу, словно это был не поцелуй, а укус; тут огненная пелена застлала мне глаза.

Десять минут спустя я держал ее, полуживую, в своих объятиях: запрокинув голову, она безутешно рыдала.

Постепенно она пришла в себя; я различал в разрезе маски ее блуждающий взгляд, видел открытую часть ее побледневшего лица, слышал, как стучали ее зубы, словно у нее был приступ лихорадки. Все это до сих пор стоит у меня перед глазами.

Тут она вспомнила все, что произошло, и упала к моим ногам.

«Если вы хоть немного сочувствуете мне, — сказала она рыдая, — если хоть немного жалеете несчастную, — отверните от меня свои глаза и никогда не пытайтесь узнать, кто я. Дайте мне уйти, забудьте обо всем: я буду помнить о случившемся за себя и за вас!..»

С этими словами она вскочила с проворством ускользающей от нас мысли, побежала к двери и отворила ее.

«Не следуйте за мной, сударь, во имя Неба, не следуйте за мной!» — воскликнула она, обернувшись ко мне в последний раз.

Дверь с шумом захлопнулась, встав преградой между нами, и скрыла ее от меня, словно это было видение. Больше я ее не видел!

Больше я ее не видел! Прошло десять месяцев, я искал ее повсюду — на балах, в театрах, на гуляньях; всякий раз, заметив вдалеке женщину с тонкой талией, миниатюрной ножкой и черными волосами, я следовал за ней и, обогнав ее, оборачивался в надежде, что вспыхнувший румянец выдаст ее. Я нигде так и не нашел своей незнакомки, ни разу больше не видел ее... разве что ночью, в своих сновидениях! О, там, там она приходила ко мне, я ощущал ее тело, ее объятия, ее укусы и ласки, такие жаркие, что в них было нечто дьявольское; затем маска спадала, открывая самое странное лицо на свете, то расплывчатое, словно подернутое дымкой, то сияющее, словно окруженное ореолом, то бледное с белым голым черепом, с пустыми глазницами и редкими шаткими зубами. Словом, после этого маскарада я потерял покой, меня сжигала безрассудная любовь к неизвестной женщине; всякий раз я надеялся найти ее и всякий раз терпел разочарование; я ревновал ее, не имея на это права, не зная, к кому мне следовало ее ревновать, не смея признаться в охватившем меня безумии, и все же оно преследовало, подтачивало, снедало, сжигало меня.

С этими словами он вытащил спрятанное на груди письмо. — А теперь, когда я все тебе рассказал, — проговорил он, — возьми это письмо и прочти его.

Я взял его и прочел следующие строки:

«Быть может, Вы забыли несчастную женщину, которая ничего не забыла и умирает оттого, что не в состоянии ничего забыть.

Когда Вы получите это письмо, меня уже не будет на свете. Сходите, прошу Вас, на кладбище Пер-Лашез и скажите сторожу, чтобы он показал Вам среди свежих могил ту, на надгробном камне которой будет начертано только имя “Мария”. А когда Вы подойдете к этой могиле, преклоните колени и помолитесь».

— Так вот, — продолжал Антони, — я получил это письмо вчера, а сегодня утром был на кладбище. Сторож провел меня к ее могиле, и я два часа молился и плакал, стоя на коленях. Подумай только! Она лежала здесь, в земле, эта женщина!.. Ее пламенная душа отлетела. Истерзанное духом тело согнулось и надломилось под гнетом ревности и угрызений совести. И теперь она спала вечным сном, здесь, у моих ног. Она жила и умерла неведомая мне... Неведомая, и заняла в моей жизни место, как и в своей могиле!.. Неведомая, и заточила в моем сердце холодный и бездыханный труп, как и тот, что покоится в ее гробнице! О, слышал ли ты что-нибудь подобное? Известна ли тебе столь же странная история? Итак, всякая надежда потеряна! Я уже никогда не увижу ее. Даже вскрыв ее могилу, я не узнаю черты, которые помогли бы мне воссоздать некогда живое лицо. А вместе с тем я люблю ее, понимаешь, Александр? Я люблю ее до безумия. Ни минуты не колеблясь, я покончил бы с собой, чтобы соединиться с ней за гробом, если бы знать, что и там она не останется навеки такой же неведомой мне, как и на этом свете.

С этими словами он вырвал письмо из моих рук, несколько раз прижался к нему губами и заплакал как ребенок.

Я обнял друга и, не зная, чем утешить его, заплакал вместе с ним.

Керубино и Челестини

I

То, что я собираюсь рассказать читателю, всего лишь сцена из жизни разбойников, и ничего более. Следуйте за мной в Ближнюю Калабрию; мы взберемся на один из пиков Апеннин, достигнем его вершины и, повернувшись лицом к югу, слева увидим Козенцу, справа — Санто Лючидо, а прямо перед собой, примерно в тысяче шагах, дорогу, круто спускающуюся по склонам той же самой горы и в настоящую минуту освещенную многочисленными кострами, вокруг которых толпятся вооруженные люди. Эти люди посланы для поимки разбойника Джакомо, с чьей бандой они весь вечер вели ружейную перестрелку; однако после наступления ночи отряд не решился преследовать бандитов и ждал рассвета, чтобы обыскать всю гору.

А теперь опустите голову и взгляните вниз: на расстоянии примерно пятнадцати футов, прямо под вами, вы увидите горное плато; оно так стиснуто красноватыми скалами и покрыто такой густой порослью каменных дубов и корявых бледных пробковых деревьев, что, только находясь над ним, можно догадаться о его существовании. Прежде всего вы замечаете, — не правда ли? — как четверо людей готовят там ужин — разводят огонь и обдирают тушу ягненка, а четверо других играют в морру[4], причем с такой быстротой, что вы не успеваете уследить за движением их пальцев; еще двое несут охрану, и их застывшие фигуры кажутся кусками скалы, случайно принявшими очертания людей; а вот женщина — она сидит, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить заснувшего на ее руках ребенка; и, наконец, в стороне стоит мужчина, бросающий последнюю лопату земли на свежий могильный холм.

Мужчина этот — сам Джакомо; женщина — его любовница; часовые, игроки и люди, готовящие ужин, — это все те, кого он называет своей бандой, а тот, кто лежит в могиле — Иеронимо, помощник атамана: пуля избавила его от виселицы, которая уже приготовлена для Антонио — второго помощника, имевшего глупость попасться в руки солдат.

Теперь, когда я познакомил вас с действующими лицами и местностью, позвольте мне приступить к рассказу.

Завершив погребальные труды, Джакомо отложил в сторону заступ и опустился на колени на свежую землю, утопая в ней, как в песке; он простоял так с четверть часа, неподвижный, погруженный в молитву, потом, вытащив спрятанный на груди серебряный образок — висевшее на красной ленте на шее сердечко с изображением Девы Марии и Младенца Иисуса, — благоговейно, как положено честному бандиту, поцеловал его, медленно поднялся и, с опущенной головой и скрещенными на груди руками, прислонился к основанию скалы, возвышавшейся на плато, которое мы уже описали.

Все его движения, исполненные печали, были так бесшумны, что никто не заметил, как он вернулся на свое место. По-видимому, такое ослабление бдительности показалось ему несовместимым с законами дисциплины: он оглядел тех, кто его окружал, нахмурил брови, и его широкий рот раскрылся, чтобы извергнуть отвратительнейшее богохульство, способное, по мнению разбойников, ужаснуть Небо:

— Sangue di Cristo!..[5]

Те, что, стоя на коленях, разделывали тушу ягненка, мгновенно выпрямились, словно их ударили палками по спине; руки игроков застыли в воздухе; часовые непроизвольно повернулись, оказавшись лицом друг к другу; женщина вздрогнула, а младенец заплакал.

Джакомо топнул ногой:

— Мария, заставь ребенка замолчать!

Женщина поспешно расстегнула расшитый золотом алый корсет, приблизила к губам сына свою полную, бронзового отлива грудь — подобную тем, что составляли красоту древних римлянок, и, обхватив младенца обеими руками, как бы защищая его, склонилась над ним. Ребенок взял грудь и затих.

Проявление всеобщей покорности, казалось, удовлетворило Джакомо: лицо разбойника утратило выражение суровости, на минуту омрачившее его, и приняло отпечаток глубокой печали; он знаком предложил всем продолжить начатые дела.

— Мы уже кончили играть, — сказали одни.

— Баран готов, — объявили другие.

— Хорошо, начинайте ужинать! — приказал Джакомо.

— А вы, атаман?

— Я не буду ужинать.

— Я тоже, — раздался кроткий женский голос.

— Почему, Мария?..

— Я не голодна.

Эти слова были произнесены так тихо и так робко, что атаман, казалось, был тронут их тоном, насколько это было возможно при его характере; он опустил руку на голову возлюбленной, а она, взяв ее в свои, приникла к ней губами.

— Вы славная женщина, Мария!

— Я люблю вас, Джакомо!

— Ну же, будьте благоразумны и ступайте ужинать.

Мария послушалась, и они вместе расположились на соломенной циновке, на которой были разложены куски баранины, зажаренные на шомполах карабина как на вертеле, козий сыр, лесные орехи, хлеб и вино.

Джакомо вытащил из кинжальных ножен серебряную вилку и нож, отдал их Марии, а сам не притронулся ни к чему, лишь выпив чашку чистой воды, которую он зачерпнул из ближайшего источника: из опасения быть отравленным крестьянами, которые одни только и могли поставлять ему вино, он давно уж отказался от этого напитка.

Все принялись за еду, за исключением двух караульных, которые время от времени поворачивали голову и бросали выразительные взгляды на исчезающую с пугающей быстротой провизию. По мере того как ее на циновке становилось все меньше, движения часовых все учащались и убыстрялись, и наконец все их внимание, казалось, сосредоточилось не на лагере врагов, а на заканчивающих свой ужин товарищах.

Все это время выражение печали не покидало лица Джакомо и видно было, что он погружен в воспоминания. Внезапно, не в силах, видимо, более сдерживаться, он провел рукой по лбу, вздохнул и заговорил:

— Мне следует рассказать вам одну историю, друзья! Вы тоже можете подойти, — добавил он, обращаясь к часовым. — В такое время на нас здесь не осмелятся напасть; к тому же они считают, что здесь и я, и Иеронимо.

Караульные не заставили просить себя дважды, и их участие в ужине несколько оживило начавший было стихать интерес к трапезе.

— Хотите, я сменю их? — предложила Мария.

— Спасибо, в этом нет надобности.

Рука Марии робко скользнула к руке Джакомо. Покончившие с ужином расположились поудобнее, чтобы слушать. Те, кто продолжал есть, придвинули к себе поближе все, что осталось, чтобы иметь возможность дотянуться до еды, а не просить передать ее; все приготовились слушать рассказ с тем интересом, что обычно свойствен людям, ведущим бродячий образ жизни.

— Это было в 1799 году. Французы захватили Неаполь и учредили республику; республика в свою очередь пожелала овладеть Калабрией... Per Baccho![6] Отнять горы у горцев нелегко, особенно безбожникам. Много банд защищало горы, как мы делаем это до сих пор, ведь они принадлежат нам; в то время за головы атаманов назначались большие награды, как сейчас за мою; среди прочих голова Чезариса оценивалась в три тысячи неаполитанских дукатов.

Однажды, как и сегодня, до наступления ночи слышалась ружейная перестрелка; двое молодых пастухов, что стерегли свои стада в горах Тарсии, ужинали у костра, разведенного ими скорее для того, чтобы защититься от волков, чем согреться; это были полуобнаженные красивые парни, настоящие калабрийцы: из всей одежды на них были только бараньи шкуры по пояс и сандалии на ногах; на шее у каждого висел на ленточке образок Младенца Иисуса. Они были примерно ровесниками, ни тот ни другой не знали своих отцов, поскольку были подкидышами; их нашли в трех днях пути отсюда: одного в Таранто, второго — в Реджо; это доказывало, по крайней мере, то, что принадлежали они к разным семьям. Тарсийские крестьяне их подобрали и назвали, как принято в подобных случаях, детьми Мадонны[7]. При крещении же им дали имена Керубино и Челестини.

Мальчики привязались друг к другу, ведь оба они были одиноки. Люди не преминули объяснить им, что приютили их из милосердия, в надежде заслужить райское блаженство; дети понимали, что в этом мире им некем дорожить, и это еще больше сблизило их.

Итак, как я вам уже говорил, они пасли свои стада в горах, ели хлеб от одного куска, пили из одной чашки, считали звезды в небе и были беспечны и счастливы, словно обладали всеми земными благами...

Внезапно они услышали шорох позади и обернулись: перед ними, опираясь на карабин, стоял мужчина, наблюдая за их трапезой. Да, клянусь Иисусом, мужчина, и уже по его одежде было ясно, каково его ремесло! Его широкополая калабрийская шляпа, разукрашенная белыми и красными лентами, была обтянута черной бархатной полосой с золотой пряжкой; заплетенные волосы спадали с двух сторон, в ушах торчали большие серьги, шея была обнажена; на нем был жилет с пуговицами из серебряной канители, что делают только в Неаполе; через петлицы куртки были продернуты два шелковых красных платка, края которых были связаны узлом, а концы терялись в кармане; его надежный padroncina[8] был набит патронами и застегнут серебряной пряжкой; его бедра облегали голубые бархатные штаны, а на ногах красовались чулки, перевязанные кожаными ремешками, которые одновременно придерживали сандалии. Прибавьте к этому еще перстни на всех пальцах, часы во всех карманах, пару пистолетов и охотничий нож за поясом.

Мальчики исподлобья обменялись быстрыми, как молния, взглядами. Разбойник заметил это.

«Вы меня знаете?» — спросил он.

«Нет!» — ответили оба сразу.

«Впрочем, знаете вы меня или нет, это не важно! Жители гор — братья, они должны стоять друг за друга, поэтому я полагаюсь на вас. Со вчерашнего дня меня преследуют как дикого зверя, я голоден, и меня мучает жажда...»

«Вот хлеб и вода», — прозвучало в ответ.

Разбойник уселся, прислонив карабин к бедру; затем взвел курки обоих пистолетов на поясе и принялся за еду.

Закончив, он поднялся.

«Как называется та деревня, где светятся огоньки?» — спросил он, показывая рукой в самую темную сторону горизонта.

Мальчики некоторое время сосредоточенно вглядывались в указанном направлении, приставив ладони к своим зорким глазам, а потом расхохотались, сообразив, что разбойник подшутил над ними: в темноте ничего не было видно.

Обернувшись, чтобы сказать ему это, они увидели, что разбойник исчез. Тогда они поняли, что эта уловка была использована, чтобы помешать им заметить, в какую сторону он ушел.

Мальчики снова сели и через пару минут, проведенных в молчании, одновременно взглянули друг на друга.

«Ты его узнал?» — спросил один.

«Да», — ответил ему другой.

Слова были сказаны шепотом, словно мальчики боялись, что их подслушивают.

«Он боится, что мы его выдадим».

«Исчез, не сказав нам ни слова».

«Далеко он не мог уйти».

«Да, он слишком устал».

«Если бы я захотел, то легко мог бы его отыскать, несмотря на все его предосторожности».

«Я тоже».

Не произнеся больше ни слова, они одновременно поднялись и отправились с разных сторон в обход горы, словно две молодые борзые, идущие по следу.

Не прошло и четверти часа, как Керубино возвратился к костру. Еще через пять минут на свое место уселся и Челестини.

«Ну?»

«Что ну?»

«Я его нашел».

«Я тоже».

«За кустом олеандра».

«В нише скалы».

«Что там справа?»

«Алоэ в цвету; а что он держит в руках?»

«Пистолеты со взведенными курками».

«Верно».

«Он спит?»

«Словно все ангелы его охраняют».

«Три тысячи дукатов — это столько же, сколько звезд в небе!»

«В каждом дукате десять карлино, а мы зарабатываем по одному карлино в месяц. Даже если мы будем жить так долго, как старый Джузеппе, нам за всю жизнь не получить трех тысяч дукатов».

На несколько минут воцарилось молчание, и первым его нарушил Керубино.

«А что, трудно убить человека?» — спросил он.

«Нет, — ответил Челестини. — Человек словно баран: у него есть такая жила на шее; ее надо перерезать — и все».

«А ты обратил внимание, что у Чезариса...»

«Открыта шея? Да».

«Значит, было бы нетрудно...»

«Да, если нож достаточно острый».

Каждый попробовал лезвие своего ножа, затем оба, поднявшись, молча поглядели друг на друга.

«А кто из нас будет наносить удар?» — спросил Керубино.

Челестини подобрал несколько камешков и, зажав их в горсти, протянул руку.

«Чет или нечет?»

«Чет».

«Нечет, тебе идти!»

Керубино ушел, не сказав ни слова. Челестини следил глазами, как он направился к месту, где спал Чезарис; когда товарищ скрылся из виду, он начал медленно, один за другим, кидать подобранные камешки в угасающее пламя костра. Не прошло и десяти минут, как Керубино вернулся.

«Ну?»

«Я не осмелился».

«Почему?»

«Он спит с открытыми глазами, и мне показалось, что он на меня смотрит».

«Пойдем вместе».

Они побежали, но вскоре замедлили шаг; сначала ступая на цыпочках, потом, перемещаясь ползком, как змеи, они добрались до куста олеандра, затем, продолжая по-змеи-ному прижиматься к земле, приподняли головы, раздвинули ветви и увидели разбойника, спавшего все в той же позе.

Мальчики подползли под нависший свод и, добравшись до спящего — один справа, другой слева, — привстали, опираясь на колено; каждый держал нож в зубах. Глаза бандита были открыты, словно он пробудился, но зрачки его оставались неподвижными.

Челестино знаком показал Керубино, чтобы он следил за ним и его движениями. Разбойник, перед тем как заснуть, прислонил карабин к откосу скалы, обвязав ружейный замок одним из своих шелковых платков. Челестино осторожно отвязал платок, распростер его над лицом Чезариса и, убедившись, что Керубино приготовился, крикнул, опуская платок: «Бей!»

Движением быстрым, как у молодого тигра, Керубино вонзил нож в шею Чезариса. Тот взревел, вскочил на ноги, истекая кровью, закружился на месте с запрокинутой назад головой и, выстрелив наудачу из обоих пистолетов, упал замертво.

Оба мальчика затаив дыхание приникли лицом к земле.

Увидев, что бандит не шевелится, они поднялись и подошли к нему. Голову его, державшуюся только на позвонках, они отделили от тела, завернули в шелковый платок и, договорившись нести ее по очереди, направились в Неаполь.

Целую ночь они шли по горам, ориентируясь по отблеску моря слева от них; на рассвете перед ними показался Кастровиллари, но пересекать город при свете дня они не решились, опасаясь, что их окровавленная ноша привлечет внимание и какой-нибудь разбойник из банды Чезариса отомстит за смерть атамана.

Однако давал о себе знать голод; один из мальчиков решил отправиться в ближайшую харчевню за хлебом, а другой остался ждать в горах; однако первый отошел всего на несколько шагов и вернулся.

«А деньги?» — спросил он.

Они несли с собой голову стоимостью в три тысячи дукатов, но ни у одного из них не было ни байокко, чтобы купить хлеба.

Тот, в чьих руках была ноша, развязал платок, отцепил одну из серег Чезариса и подал ее товарищу. Спустя полчаса посланец вернулся с запасом провизии на три дня.

Поев, они тронулись в путь.

Два дня они шли, две ночи спали словно дикие звери, забиваясь в кусты или прячась в скалах.

На третий день к вечеру они пришли в небольшое селение Альтавиллу.

Харчевня была полна людей: то были кучера, возившие путников в Пестум, лодочники, поднявшиеся вверх по Селе, и лаццарони, безразличные к тому, в каком месте жить.

Мальчики пристроились в свободном углу, положив между собой голову Чезариса, поужинали так, как до сих пор им не случалось, поспали по очереди, расплатились другой серьгой Чезариса и перед самым рассветом двинулись в путь.

К девяти часам утра они увидели в глубине залива большой город и, спросив, как он называется, услышали в ответ, что это Неаполь.

Не опасаясь больше бандитов Чезариса, они прошли прямо в город. Дойдя до моста Магдалины, они приблизились к французскому часовому и спросили его по-калабрийски, к кому следует обратиться, чтобы получить награду, обещанную за голову Чезариса.

Часовой важно выслушал их вопрос до конца, задумался на минуту, покрутил ус и сказал самому себе:

«Ну и ну! Этим мальчишкам не дотянуться до моего патронташа, а они уже лопочут по-итальянски. Молодцы ребята! Шагайте дальше!»

Те, в свою очередь не поняв ни слова, повторили свой вопрос.

«Кажется, они стоят на своем», — подумал часовой.

И он позвал сержанта.

Сержант знал несколько итальянских слов; он понял вопрос, догадался, что в окровавленном платке, который нес Челестини, завернута голова, и позвал офицера.

Офицер приставил к мальчикам конвой из двух солдат и приказал отвести их во дворец, где находилось министерство полиции.

Солдаты оповестили всех, что принесена голова Чезариса, и все двери распахнулись перед мальчиками.

Министр сам пожелал увидеть двух храбрецов, избавивших Калабрию от ее бедствия, и приказал привести Керубино и Челестини в свой кабинет.

Он долго рассматривал этих красивых ребят, простодушных на вид, живописно одетых, с серьезными лицами. Он спросил их по-итальянски, как все произошло, и они рассказали ему о своих действиях так, как будто это было самое простое и обычное дело; министр потребовал доказательств того, что они рассказали, и Челестини, став на одно колено, развязал платок, взял мертвую голову за волосы и спокойно положил ее на письменный стол министра.

Говорить больше было не о чем, разве только о выплате вознаграждения.

Тем не менее его превосходительство, видя как они молоды, предложил им поступить в пансион или в полк, объяснив, что французское правительство нуждается в смелых и решительных юношах.

Они отвечали, что до французского правительства им нет никакого дела, что они честные калабрийцы, не умеющие ни читать, ни писать и не рассчитывающие когда-нибудь этому научиться; что до вступления в полк, то свободная жизнь, к которой они привыкли, плохо подготовила их к воинской дисциплине, и они опасаются, что от них будет мало проку на маневрах и учениях; но вот если говорить о трех тысячах дукатов, то это другое дело, и они готовы получить их прямо сейчас.

Министр дал им клочок бумаги, размером в два пальца, позвал придверника и велел проводить мальчиков к кассе.

Кассир отсчитал деньги; мальчики подставили свой окровавленный платок, получили три тысячи дукатов, связали все четыре конца платка в узел и, выйдя из дворца на площадь Санто Франческо Нуово, очутились в конце большой улицы Толедо.

Улица Толедо — это как бы дворец для народа; вдоль ее домов расположилось множество лаццарони: лежа на солнце, они с наслаждением тянули своими коричневатыми губами макароны из глиняных мисок. Это зрелище возбудило у мальчиков аппетит; они подошли к продавцу, купили полную миску макарон, заплатив один дукат и получив сдачу в размере девяти карлино, девяти грано и двух калли.[9] На эту сдачу они могли бы жить, питаясь таким же образом полтора месяца.

Мальчики уселись на ступенях дворца Маддалони и пообедали так роскошно, как им и не снилось.

На улице Толедо спят, едят и играют. Спать им еще не хотелось, и, покончив с едой, они присоединились к лаццарони, играющим в морру.

За пять часов они проиграли три калли.

Проигрывая по три калли в день, можно было играть если не целую вечность, то, по крайней мере, треть ее.

К счастью, в тот же вечер они выяснили, что в Неаполе существуют такие дома, где можно заказывать обед стоимостью в один дукат и проигрывать тысячи калли в час.

Им захотелось поужинать, и они попросили проводить их в один из таких домов: это был табльдот. Хозяин, взглянув на их одежду, захохотал, но когда они показали ему свои деньги, низко поклонился и заявил, что их будут обслуживать в отведенной для них комнате до тех пор, пока их сиятельствам не будет угодно заказать себе пристойную одежду, в которой они смогут есть за общим столом.

Керубино и Челестини переглянулись; они не очень поняли, что имеет в виду хозяин, говоря о пристойной одежде: их собственный наряд казался им очень хорошим; в самом деле, он состоял, как мы уже говорили, из прекрасной бараньей шкуры, заткнутой за пояс, и прочных сандалий, привязанных к ступням ног; правда, остальная часть тела была обнажена, но, по их понятию, так было удобно и не жарко. Впрочем, они уступили, когда им объяснили, что полный костюм необходим для того, чтобы иметь право заказывать обеды стоимостью в один дукат и проигрывать тысячи калли в час.

Пока накрывали стол в их комнате, появился портной и спросил, какого рода костюмы они пожелают.

Они ответили, что раз уж нужно заказывать одежду, то они предпочитают костюмы калабрийцев, какие по воскресеньям носят богатые юноши в Козенце и Таранто.

Портной знаком показал, что большего ему и не надо, и добавил, что на следующее утро их сиятельства получат заказанные ими костюмы.

Их сиятельства поужинали и пришли к выводу, что равиоли и самбайоне будут получше, чем макароны, лакрима-кристи предпочтительнее чистой воды, а хлеб из крупчатки глотать легче, чем овсяные лепешки.

Поужинав, они поинтересовались у лакея, можно ли улечься на полу, а тот указал им на две кровати, которые юноши приняли за капеллы.

Челестини, определенно взявший на себя обязанности кассира, запер платок с дукатами в нечто вроде секретера, а ключ повесил себе на шею. После этого они благочестиво помолились Пресвятой Деве, а затем, набожно поцеловав нашейные образки, улеглись каждый в свою постель, где, по их мнению, можно было разместиться впятером, и проспали до утра.

На следующий день портной, выполнив свое обещание, принес им костюмы, и они смогли пообедать за табльдотом и отправиться в игорный зал, где им удалось проиграть всего лишь сто двадцать дукатов.

Служащий гостиницы, чтобы утешить постояльцев, предложил отвести их вечером в один дом, где можно повеселиться еще больше.

В назначенный час, набив карманы дукатами, они отправились вместе со своим провожатым; вернулись они в гостиницу только на следующее утро, умирая от голода и с пустыми карманами.

Славная началась жизнь! Они хорошо запомнили адрес игорного дома, где провели ночь, и поскольку пребывание там понравилось им не меньше, чем обеды и игра, то следующая ночь прошла так же, как предыдущая.

Так продолжалось две недели, и внешний облик юношей изменился до неузнаваемости. Они стали похожи на римских аббатов или на французских младших лейтенантов, что, по сути дела, почти одно и то же.

Однажды вечером они, как обычно, направились в этот дом. Заведение оказалось закрытым по распоряжению властей. Что уж за преступление там было совершено, я не знаю.

Юноши увидели большую толпу, двигавшуюся в одном направлении, и последовали за ней.

Спустя несколько минут они оказались рядом с Вилла Реале, на великолепной улице Кьяйа. До этого они там еще не были.

На Кьяйе в десять часов вечера собирается лучшее общество; весь Неаполь приходит сюда подышать морским бризом, напоенным ароматом апельсинов Сорренто и жасмина Позиллипо. Здесь больше фонтанов и статуй, чем на всем остальном свете, и, кроме фонтанов и статуй, здесь есть море, какого нигде больше не увидишь.

Наши birboni[10] прогуливались вместе со всеми, задевая локтями женщин и толкая мужчин; одной рукой они придерживали кошелек, другой сжимали рукоятку кинжала.

Подойдя к группе людей, столпившихся у входа в кафе, они увидели коляску, а в этой коляске — женщину с мороженым в руках. Именно эта женщина и привлекла внимание толпы.

Более совершенного создания не выходило из рук Господа со времен Евы; она была способна ввести в искушение самого папу.

Наши калабрийцы вошли в кафе, заказали шербет и сели у окна, чтобы вблизи рассмотреть красавицу; особенно восхитительны были ее руки.

«Согро di Вассho![11] Как она прекрасна!» — воскликнул Керубино.

Какой-то человек, подойдя к нему сзади, ударил его по плечу.

«Момент подходящий, юный синьор!» — проговорил незнакомец.

«Что это значит?»

«Это значит, что уже два дня, как графиня Форнера поссорилась с кардиналом Росполи».

«И что же?»

«Если вам угодно заплатить пятьсот дукатов и хранить молчание...»

«То она станет моей?»

«Она станет вашей».

«А ты, значит...»

«Un ruffiano per servir la[12]».

«Постойте, — прервал их Челестини, — я тоже хочу эту женщину!»

«Тогда сиятельным господам это будет стоить вдвое».

«Прекрасно!»

«Но кто будет первым?»

«Это мы посмотрим, а ты узнай, свободна ли синьора сегодня ночью и приходи за нами в гостиницу “Венеция” — мы живем там».

Сводник отошел в одну сторону, юноши — в другую. Кареты графини уже не было. Керубино и Челестини вернулись в гостиницу; у них осталось ровно пятьсот дукатов; они сели за стол лицом к лицу, положили посредине колоду карт, и каждый взял по одной карте.

Туз червей выпал Керубино.

«Счастливо повеселиться», — пожелал ему Челестини.

И он улегся в постель.

Керубино положил пятьсот дукатов в карман, убедился, что кинжал свободно выходит из ножен и стал ждать сводника. Через четверть часа тот появился.

«Она свободна сегодня ночью?» — спросил Керубино.

«Да, идем!»

Они вышли; стояла великолепная ночь, небо смотрело на землю множеством своих глаз; графиня жила в предместье Кьяйа. Сводник шагал впереди, Керубино следовал за ним, напевая:

Che bella cosa è de morire ucciso

Inanze a la porta de la innamorata.

L’anima se ne sagli in paradiso,

E lo cuorpo lo chiegne la scasata![13]

Они подошли к потайной двери. У входа их ждала женщина.

«Ваше сиятельство, — сказал сводник, — дайте мне сто дукатов, а остальные четыреста вы положите в алебастровую вазочку на камине».

Керубино отсчитал ему сто дукатов и последовал за женщиной.

Это был прекрасный мраморный дворец; по обеим сторонам лестницы горели лампы в хрустальных шарах, а рядом с каждой лампой стояли курильницы, в которых тлели благовония.

Они пересекли поистине королевские апартаменты, свернули в длинную галерею, заканчивающуюся перегородкой; камеристка отперла дверь, подтолкнула Керубино и закрыла за ним дверь.

«Это вы, Джидса?» — произнес женский голос.

Керубино повернул голову на звук голоса и тотчас же узнал графиню, одетую в легкое муслиновое платье; лежа на софе, устланной канифасом, она играла прядью распущенных длинных волос, покрывавших ее словно испанская мантилья.

«Нет, синьора, это не Джидса, это я», — ответил Керубино.

«Кто вы?» — голос прозвучал еще мягче.

«Я Керубино, дитя Мадонны».

Юноша приблизился к софе.

Графиня приподнялась, опираясь на локоть, и с удивлением посмотрела на него.

«Вы пришли по поручению вашего господина?» — спросила она.

«Я пришел сам по себе, синьора».

«Я вас не понимаю».

«Что ж, сейчас я объясню: дело в том, что я увидел вас сегодня на Кьяйе, когда вы ели мороженое, и не мог удержаться от восклицания: “Per Baccho! Как она прекрасна!”»

Графиня улыбнулась.

«Тогда ко мне подошел какой-то человек и сказал: “Хотите ли вы эту женщину, которой так восхищаетесь? За пятьсот дукатов я вам это устрою”. Я вернулся к себе за деньгами. Когда мы с ним подошли к вашим дверям, этот человек попросил у меня сто дукатов; я ему их отдал, а остальные четыреста он велел положить в эту алебастровую вазу. Вот они».

Керубино бросил три-четыре горсти монет в вазу; она была переполнена, и дукаты посыпались на камин.

«Ах, этот гнусный Маффео! — воскликнула графиня. — Разве так устраивают дела?»

«Не знаю, кто такой Маффео, — ответил юноша, — и не слишком осведомлен о том, как устраивают дела. Однако я знаю, что вы мне обещаны на ночь за определенную сумму; я знаю, что уплатил эти деньги, и, следовательно, вы станете моей на ночь».

Закончив свою речь, Керубино сделал шаг к дивану.

«Ни с места или я позвоню! — крикнула графиня. — Мои люди вышвырнут вас за дверь!»

Керубино закусил губу и взялся за свой кинжал.

«Послушайте, синьора, — холодно сказал он. — Когда вы услышали мои шаги, вы решили, что пришел какой-то знатный аббатишка или какой-то богатый французский путешественник, и подумали: “Я свое получу”. Но, синьора, это не был ни тот ни другой! Это оказался калабриец, причем не с равнины, а с гор; юнец, если вам так больше нравится, но именно этот юнец принес в Неаполь из Тар-сии завернутую в платок голову бандита, и голову какого бандита! Чезариса! Золото, что вы видите, — это все, что осталось от награды за эту голову; остальные две тысячи пятьсот дукатов проиграны в карты, ушли на вино и растрачены на женщин. На эти пятьсот дукатов я мог бы еще в течение десяти дней наслаждаться женщинами, вином и игрой, но мне не этого хотелось, я захотел получить вас, и я вас получу!»

«Мертвую, быть может, и получите!»

«Живую!»

«Никогда!»

Графиня протянула руку к шнурку звонка, но Керубино одним прыжком достиг софы. Графиня вскрикнула и лишилась чувств — кинжал пригвоздил ее руку к стене, на расстоянии всего шести дюймов от шнурка.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Два часа спустя Керубино вернулся в гостиницу «Венеция» и разбудил Челестини, спавшего сном праведника; тот уселся на кровати, протер глаза и посмотрел на друга.

«Откуда эта кровь?» — спросил он.

«А, пустяки!»

«Как графиня?»

«Восхитительная женщина!»

«Какого черта ты меня разбудил?»

«У нас не осталось ни байокко, и надо успеть уйти до рассвета».

Челестини поднялся. Юноши вышли из гостиницы как обычно, и никому не пришло в голову их задерживать.

В час ночи они были уже за мостом Магдалины, а в пять утра поднимались в горы.

Здесь они остановились.

«Что мы теперь будем делать?» — спросил Челестини.

«Понятия не имею. Ты хочешь опять стать пастухом?»

«Ну уж нет! Клянусь Иисусом!»

«Тогда подадимся в бандиты».

Скрепив свое решение пожатием рук, юноши поклялись в вечной и преданной дружбе. Они свято соблюдали клятву и с этого дня никогда не разлучались.

Впрочем, я ошибаюсь, — прервал себя Джакомо, вглядываясь в могилу Иеронимо, — час назад они расстались.

II

— А теперь вы можете лечь спать! — продолжал атаман. — Я сам буду охранять лагерь и разбужу вас, когда настанет время уходить, то есть за два часа до рассвета.

При этих словах каждый стал располагаться поудобнее на ночлег. Они питали такое безмерное доверие к своему главарю, что не прошло и пяти минут, как все погрузились в сон, и спали так спокойно, словно находились не в горах, окруженные врагами, а в Террачине или Соннино. Только Мария продолжала неподвижно сидеть на том же месте, где она слушала рассказ.

— Разве ты не хочешь отдохнуть, Мария? — спросил Джакомо самым мягким голосом, на какой он только был способен.

— Я не устала, — ответила она.

— Слишком затянувшееся бдение может причинить вред твоему ребенку.

— Хорошо, я сейчас лягу.

Джакомо растянул свой плащ на песке. Мария легла на него и робко поглядела на возлюбленного.

— А вы? — спросила она.

— Я? — переспросил Джакомо. — Я попытаюсь найти лазейку, чтобы ускользнуть от проклятых французов, ведь они плохо знают горы и, возможно, не перекрыли все проходы. Нельзя же нам здесь оставаться вечно: чем раньше мы уйдем отсюда, тем лучше.

— Я пойду с вами, — сказала Мария, поднимаясь.

Атаман сделал отрицательный жест.

— Но вы же знаете, — умоляла Мария, — у меня уверенный шаг, зоркий глаз и легкое дыхание. Позвольте мне сопровождать вас.

— Вы боитесь, как бы я вас не предал? В то время как все доверяют мне, вы все же сомневаетесь?

Тихие слезы покатились по щекам Марии. Джакомо подошел к ней поближе.

— Хорошо, пойдемте, только оставьте младенца: он может проснуться и заплакать.

— Идите один! — произнесла она и снова легла.

Бандит ушел. Мария провожала его глазами, пока его силуэт был виден, а когда он скрылся за скалой, тяжело вздохнула, склонила голову к ребенку, закрыла глаза, словно уснув, и застыла в неподвижности.

Два часа спустя послышался легкий шум со стороны, противоположной той, куда ушел Джакомо. Мария открыла глаза и увидела перед собой атамана.

— Ну? — спросила она, с беспокойством различая сквозь ночную полутьму мрачное выражение его лица. — Что там?

— Похоже, что пастухи или крестьяне нас предали, — ответил разбойник, с досадой швырнув карабин к ногам. — По всем проходам стоят часовые.

— И нет никакого способа спуститься отсюда?

— Никакого. С двух сторон, как вам известно, отвесные скалы; об этом пути помышлять не приходится, если только орлы, вьющие здесь гнезда, не одолжат нам свои крылья; все же проходы перегорожены, как я уже говорил. Проклятые французы!.. Да горите вы в вечном огне, безбожники!

Он бросил шапку рядом с карабином.

— Что же нам тогда делать?

— Останемся здесь, сюда они не осмелятся подойти.

— Но мы умрем с голоду!

— Да, если только Господь Бог не пошлет нам манну, но на это надежды мало. Все же лучше погибнуть от голода, чем быть повешенными!

Мария прижала к себе ребенка, и вздох ее был похож на рыдание. Джакомо топнул ногой.

— Сегодня у нас был хороший ужин, нам есть еще чем позавтракать утром. Пока этого хватит. Будем спать.

— Я сплю, — отозвалась Мария.

Атаман лег рядом с ней.

Джакомо был прав. Его предали, но не крестьяне и не пастухи, а Антонио, один из своих; как мы уже говорили, он был захвачен в плен во время перестрелки и, чтобы избавиться от петли, согласился помочь захватить главаря своей банды; он начал выполнять свое обещание с того, что лично расставил часовых, на которых и наткнулся Иеронимо.

Полковник, который командовал небольшим отрядом французов, окруживших банду, держал Антонио под строгим надзором, обещав, что тот избежит веревки, только если будет повешен Джакомо; полковник был достаточно предусмотрителен и не собирался выпускать одного пленника, не заполучив другого. Незадолго до рассвета он приказал двум солдатам доставить к нему Антонио; он хотел в его присутствии убедиться в том, что бандиты все еще на вершине. Если они ускользнули, значит, часовые были расставлены плохо и Антонио, взявший эту операцию на себя, оказался предателем вдвойне и заслужил, чтобы его повесили дважды. Противопоставить что-либо такой военной необходимости было нечего, и Антонио оставалось только покориться, надеясь на пощаду. Итак, он предстал перед полковником со спокойствием чистой совести: последовательный в своем предательстве, он был совершенно убежден, что его бывшим товарищам выбраться не удалось.

Первые лучи солнца осветили вершину скалы, в то время как долины, где расположились лагерем французские войска, оставались еще в темноте, и, глядя на эту вершину, пылающую, как вершина Синая, можно было подумать, что она охвачена гигантским пожаром. Постепенно, по мере того как вставало солнце, мрак рассеивался и потоки света, струящиеся по склонам каменного исполина, будили в гнездах громадных орлов; те поспешно срывались со своих мест, и мощные крылья уносили их вдаль; время от времени свежий морской ветер, напоенный влажным ароматом, начинал жалобно стонать, дробясь о сосны и пробковые деревья,покрывающие подножие горы. И тогда сосны и пробковые деревья грациозно сгибались, выпрямлялись и снова сгибались, исторгая из своих стволов глухой шум — тот язык, которым переговаривается сам с собою лес. Наконец пробудилась вся гора, ожила, зашумела, и только вершина ее оставалась безмолвной и пустынной.

Между тем глаза всех были устремлены именно туда. Сам полковник, вооруженный подзорной трубой, не спускал глаз с вершины. Впрочем, через полчаса он прекратил наблюдение, одним ударом ладони сложил трубу и, повернувшись к Антонио, спросил:

— Ну, что?

Каким удивительным орудием может быть слово, в зависимости от того, кто и по какому поводу его произносит. Оно способно сжиматься и растягиваться, бурлить, как волна, и журчать, как ручеек, кидаться на жертву, как тигр, или подползать, как змея, бомбой взлетать к облакам или молнией падать с неба; одни высказывают свои мысли длинными речами, а другим достаточно двух слов, чтобы их поняли.

По-видимому, полковник принадлежал к этой второй школе красноречия; он произнес всего лишь два слова, но эти два слова так отвечали моменту, были столь емкими, столь звучными, что они истолковывались мгновенно и заключавшаяся в них мысль была следующей: «Антонио, друг мой, вы мерзавец и обманщик, вы сыграли со мной шутку, когда плели всякий вздор в надежде спасти свою шкуру; но я не из тех, кто поддается на такое, и, поскольку вы не сдержали своего слова — банда ваших друзей смогла ускользнуть этой ночью, и теперь нам снова придется, как ищейкам, гоняться по их следу, что весьма позорно для солдат, — вас немедленно повесят на ближайшем дереве, а я тем временем позавтракаю».

Антонио, парень очень понятливый и умевший трезво смотреть на вещи, тотчас же разгадал все, что содержалось в этих двух словах. Тут же, то ли из раболепства, то ли потому, что он сам был последователем той же школы красноречия, среди глав которой, несомненно, числился полковник, он простер руку и в ответ на два слова произнес одно: «Aspettate», что в переводе означает «Подождите».

После этого полковник удалился, так и не отдав страшный приказ, которым он угрожал Антонио, а тот застыл как изваяние на том же месте, не сводя глаз с горы. Вернувшись через два часа, полковник снова раскрыл подзорную трубу и навел ее на вершину. Там по-прежнему было пусто, и тогда он дотронулся до плеча Антонио, который, хотя и не обернулся при приближении полковника, узнал его по шагам.

Антонио вздрогнул, как человек, не имеющий денег, когда ему предъявляют вексель к оплате, но тотчас же левой рукой схватил руку полковника, а правую протянул в сторону вершины горы и с непередаваемой интонацией в голосе воскликнул:

— Там! Там!

— Что? — спросил полковник, снова наводя трубу.

— Разве вы не видите? — отвечал Антонио. — Вон же голова человека на углу той скалы, что похожа на колонну! Смотрите, смотрите!

Он зажал голову полковника двумя руками и заставил ее повернуться как флюгер, одновременно схватив его подзорную трубу и направив ее на точку, которую он полагал столь важной для наблюдения.

— О-о! — воскликнул полковник, различив указанного ему человека.

Минуты две он молча рассматривал гору и наконец сказал, опустив подзорную трубу:

— Да, там стоит человек, но кто мне поручится, что это не крестьянин, взобравшийся туда в поисках пропавшей козы?

— Как! Вы не видите? — воскликнул Антонио, подскочив на месте. — Вы не видите его остроконечной шляпы с развевающимися лентами, не различаете блеска его карабина? Смотрите, он свесился над пропастью, оценивая, нельзя ли там спуститься вниз! Это же сам Джакомо, а за ним стоит Мария, смотрите же! Теперь-то вы видите? Видите?

Полковник вновь невозмутимо поднес трубу к глазам и, уже не опуская ее, сказал:

— Да, да, вижу! Начинаю думать, что, быть может, ты и не будешь повешен.

Слова эти доставили огромное удовольствие Антонио.

— Позовите ко мне полкового врача! — приказал полковник.

Затем, повернувшись к Антонио, он спросил:

— Могут они найти на этой вершине что-нибудь съедобное?

— Ничего! — ответил тот.

— Итак, раз им оттуда не выбраться, то они либо сдадутся, либо умрут с голоду.

— Без сомнения.

— Доктор, сколько дней человек может жить без пищи?

Тот, к кому обратился с вопросом полковник, был маленький толстый человечек, похожий на шар, к которому школяр ради шутки прилепил голову и ноги; несомненно, он меньше любого другого был готов к эксперименту на самом себе для выяснения ответа на этот вопрос и потому, услышав его, казалось, весь содрогнулся.

— Без пищи, полковник? — переспросил он с ужасом. — Без еды? Но человек, ведущий правильный образ жизни, не должен допускать более пятичасовых промежутков между приемами пищи и питаться реже трех раз в день! Что касается вина, которое следует пить, то это зависит от нрава, от возраста...

— Я вас не спрашиваю о правильном режиме питания. Я задаю простой научный вопрос, доктор! К тому же, успокойтесь, он к вам лично не имеет никакого отношения.

— Если вы за это ручаетесь, полковник...

— Ручаюсь!

— Тогда я вам отвечу, что при осаде Генуи, когда мне представилась возможность провести множество опытов такого рода, мы пришли к выводу, что в среднем человек не может продержаться без пищи более пяти-семи дней.

— Так вы были при осаде Генуи?

— Да, — ответил врач на удивление безучастно.

— Как же вы, с вашей привычкой к правильному образу жизни, смогли перенести подобные мучения?

— О, — промолвил доктор, — я был в том знаменитом полку, который, как только начался голод, принял решение есть австрийцев, и мы не слишком страдали от нехватки провианта.

— И какими они были на вкус? — засмеялся полковник.

— Неплохими, — серьезно ответил доктор. — Поскольку их регулярно, раз вдень, обрабатывали шомполами, мясо у них было выдержанное.

— Ну, что ж, — заметил полковник, — подождем, пока они сдадутся или перемрут с голоду! Спасибо за приятное сообщение, доктор! Не хотите ли перекусить со мной?

— Охотно, полковник.

— Жюльен, — обратился полковник к своему вестовому, — предупреди моего повара, что к завтраку сегодня будет четверо гостей.

Удовлетворившись заверениями Антонио и сведениями, полученными от доктора, полковник отдал распоряжения: офицерам усилить надзор, а солдатам — бдительность. Три тысячи дукатов снова были обещаны тому, кто принесет в лагерь голову Джакомо.

Прошла неделя. Каждое утро полковник обходил посты, чтобы узнать, не сдались ли осажденные, потом шел на свой наблюдательный пункт, наводил подзорную трубу на вершину горы, разглядывал бандитов, либо сидевших, свесив ноги в пропасть, либо греющихся на солнце, и призывал к себе Антонио, неизменно твердившего:

— Клянусь вам, ваше сиятельство, если они не питаются травой, как кролики, или песком, как кроты, то ничего съедобного у них быть не может!

После этого призывался доктор, и тот в свою очередь заверял:

— Это непременно произойдет завтра, полковник; человеческий организм не в состоянии жить больше пяти-се-ми дней при полном отсутствии пищи, и завтра они либо сдадутся, либо умрут от голода. Пойдемте завтракать, полковник!

На двенадцатый день полковник потерял терпение. Он велел, по своему обыкновению, привести Антонио и разыскать полкового врача. Однако на этот раз он сказал бандиту:

— Ты негодяй!

А врачу бросил:

— Вы дурак!

Он посадил доктора под арест, а Антонио посоветовал подумать о душе, на случай если она у него имеется. Врач безропотно подчинился с рабской дисциплинированностью военного, а Антонио поспешил окликнуть уже удаляющегося полковника.

— Послушайте, полковник, — сказал он ему, — вам мало будет проку, если вы меня повесите, ибо от этого те, кто наверху, ни на день раньше не сдадутся и не умрут голодной смертью; вероятно, они нашли не известный ни мне, ни вам способ добывать питание. Надеюсь, вам не приходит в голову мысль брать их приступом, так как только скатывая камни, которых в горах в избытке, они сокрушат целую армию, у вас же всего один полк. Если бы я был на вашем месте — заметьте, полковник, я говорю вам это с хладнокровием человека, часто глядевшего смерти в глаза и боровшегося с ней за свою жизнь, но не боящегося ее, — итак, повторяю, если бы я был на вашем месте, то решил бы выяснить, каким чудом эти люди могут жить на отрезанном от всего мира горном уступе, на бесплодной вершине; я бы решил это выяснить не для удовлетворения личного интереса, а чтобы воспользоваться их опытом при подобных обстоятельствах. Я проявил бы настойчивость и, поскольку узнать это можно единственным способом, прибегнул бы к нему.

— И какой же это способ?

— Я бы сказал тому самому Антонио, чья смерть была бы для меня бесполезна, а жизнь могла бы пригодиться: «Поклянись мне кровью Христа, что ты вернешься сюда через неделю!» — и после этого освободил бы его.

— А что будет делать Антонио в течение этой недели?

— Он присоединится к своему бывшему атаману, скажет, что ему удалось вырваться из рук палача и что он вернулся жить или умереть с ним вместе. И вряд ли Антонио будет так глуп, а Джакомо так хитер, что за неделю Антонио не сможет разгадать секрет Джакомо; а уж разгадав, он вернется сообщить о нем полковнику, который, согласно своему обещанию, отпустит Антонио на свободу.

— Ну, а если он не раскроет секрета Джакомо?

— Он все равно вернется, и тогда полковник выполнит свою угрозу и повесит его.

— Это дело! — сказал полковник.

— Договорились! — ответил Антонио.

— Клянись!

Антонио снял с груди маленький ковчежец, из тех, что носит всякий благочестивый неаполитанец — на местном наречии он называется abbitiello[14], — протянул его полковнику и, держа руку над ковчежцем, произнес:

— Югянусь этим ковчежцем, освященным в римском соборе святого Петра в Вербное воскресенье, возвратиться сюда через неделю как пленник, независимо от того, узнаю я секрет Джакомо или нет!

Полковник хотел вернуть ему ковчежец, но Антонио отвел его руку.

— Храните его как залог, — сказал он, — и, если я не вернусь через неделю в этот же час, этот ковчежец останется у вас свидетелем моего клятвопреступления. Бросьте его тогда в огонь, и пусть в таком же пламени я буду гореть вечно!

— Этот человек может идти куда ему вздумается, — распорядился полковник.

В тот же вечер Антонио присоединился к своим бывшим товарищам; Джакомо, считавший его убитым или повешенным, принял его как отец принимает сына. Антонио рассказал о своем побеге, и ему все поверили; когда он умолк, Джакомо заметил:

— Досадно, что ты пришел так поздно, — ты мог бы с нами отобедать.

Антонио сказал, что он ел перед побегом, поэтому не голоден и спокойно может подождать до следующего дня.

— К тому же, — прибавил он, — ваша еда не может быть слишком обильной, а я не хотел бы уменьшать долю других, по крайней мере сегодня.

Жест, сделанный Джакомо, достаточно красноречиво говорил: «Мы, конечно, не живем в довольстве, но все необходимое имеем».

Антонио предполагал, что увидит своих бывших товарищей исхудавшими, истощенными, умирающими от голода, но ничего подобного не оказалось, — напротив, они были бодрыми, жизнерадостными и крепкими. Мария по-прежнему была полной и свежей, ее младенец выглядел здоровым; Антонио считал, что они питаются кореньями и дикими плодами, но, осмотрев лагерь, увидел кости; правда, они были тщательно обглоданы, но ведь до того, как их обглодали, на них было мясо! Как могло мясо попадать в руки людей, отрезанных от всего мира, затерянных на этом скалистом уступе? Этого он не мог понять. На мгновение ему пришла в голову мысль, что по каким-то тайным тропам, по каким-то подземным ходам к ним пробирается какой-нибудь пастух, но он тотчас же отверг ее, понимая, что если есть путь, по которому кто-то приходит, то им можно воспользоваться, чтобы уйти, и, разумеется, не стал бы Джакомо в этом случае сидеть, как петух на колокольне, на этой вершине в течение двенадцати дней. Он ничего не понимал. Уж не заключили ли они договор с дьяволом?

Настало время расставлять посты. Антонио предложил атаману свои услуги, но тот отказался, сказав, что Антонио слишком устал от перенесенных волнений и перехода и что его очередь наступит завтра или послезавтра.

Через десять минут весь лагерь спал, за исключением часовых и Антонио.

Утром все были веселы, как птицы, поющие у подножия горы, только Антонио чувствовал себя разбитым — терзаемый тревожными мыслями, он не мог сомкнуть глаз целую ночь. В семь часов утра атаман посмотрел какой-то список, дотронулся пальцем до одного из своих людей и сказал:

— Твой черед!

Бандит, не сказав ни слова, ушел с двумя товарищами. Антонио предложил себя в качестве участника этой экспедиции, какой бы она ни была.

— В этом нет необходимости, — ответил ему Джакомо, не вдаваясь ни в какие объяснения. — Вполне достаточно троих.

Два часа спустя все трое вернулись. Антонио внимательно изучал бандита, которого атаман назначил старшим, — на руках и на лице его он заметил несколько ссадин и ничего более.

Еще через четыре часа Джакомо, взглянув на солнце, сказал:

— Пора обедать!

Каждый уселся на кучу вереска; принесли обед; он состоял из пары куропаток, зайца и половины ягненка восьми—десятидневного возраста. Атаман сам нарезал порции с беспристрастием, которое сделало бы честь даже палачу царя Соломона. Что касается воды, то она была в избытке — тут же на вершине находился источник. О хлебе никто не говорил ни слова, но Антонио был так поражен увиденным, что спрашивал себя, не появится ли хлеб и чего им не хватает для его выпечки — муки или печи?

— На сегодня все, а завтра в то же время, — пояснил Антонио атаман, — мы здесь едим один раз в день и, как видишь, не чувствуем себя от этого плохо. Умеренность — это половина добродетели, и если так считать, то у нас на двадцать человек наберется дюжина добродетелей. Хорошенько запомни это и подтяни потуже пояс, чтобы еда переваривалась как можно дольше.

Антонио вымученно улыбнулся, затем принялся за игру в морру с тремя друзьями; так он убил два часа. По прошествии этого времени он почувствовал на своем плече руку Джакомо: тот предложил ему прогуляться по плато. Антонио поспешил согласиться.

Во время прогулки Джакомо заставил его повторить все подробности своего пленения и бегства. Антонио, повторяя свой рассказ, смотрел по сторонам. Внезапно он заметил вход в какую-то пещеру.

— Что там такое? — с напускным безразличием спросил он атамана.

— Наша кухня, — кратко ответил тот.

— А! Вот оно что! — промолвил Антонио.

— Хочешь посмотреть? — спросил Джакомо.

— Охотно! — поспешно ответил бандит.

— Мы спрятали ее здесь, — пояснил атаман, — чтобы французы не видели дыма.

— Ловко придумано! — заметил Антонио.

— Если они его увидят, то поймут, что при такой жаре костер разводят только для приготовления пищи, а надо, чтобы они думали, будто мы голодаем.

— О, что касается этого, атаман, — воскликнул бандит, — то я могу тебя заверить, что в настоящее время они считают, будто вы живете святым духом или едите друг друга!

— Вот дураки! — пожал плечами атаман.

Антонио, без возражений приняв брань и на свой счет, вошел в пещеру и стал ее внимательно изучать. Он постучал кулаком по стенам и, услышав в ответ глухой гул, убедился в их массивности; он топнул ногой — отзвука не было: значит, нет никаких скрытых тайников; он поднял глаза к своду, но не увидел никаких отверстий, кроме естественных трещин, через которые выходил дым. Огонь еще горел в глубине очага, по обе его стороны стояли грубо сработанные деревянные сошки — они поддерживали шомпол от карабина, заменявший вертел во время приготовления обеда.

— А что это за дыра? — заинтересовался Антонио, указывая пальцем на углубление, не замеченное им сначала и обнаруженное только тогда, когда его глаза привыкли к темноте.

— Наша кладовая, — пояснил атаман.

— И наверняка с солидным запасом? — с сомнением в голосе спросил Антонио.

— Кое-что есть, впрочем, ты можешь взглянуть сам.

Антонио стал на камень, вероятно специально положенный, чтобы с него, как со ступеньки, легче было дотягиваться до кладовой. Поднявшись на носки, он заглянул в пролом. Там он увидел вторую половину того ягненка, что был подан на обед, две или три куропатки и несколько небольших птичек из породы дроздов.

— Черт побери, атаман! — воскликнул бандит, опускаясь на пятки, а рукой продолжая опираться на угол кладовой. — Ваши поставщики разбираются в провизии; особого изобилия нет, но деликатесы отменные.

— Да, — усмехаясь, согласился атаман, — бедняги стараются все равно как для себя.

Антонио посмотрел на атамана, как бы говоря: «Черт меня побери, если я хоть что-нибудь понимаю!», но Джакомо не обратил внимания на его вопрошающий взгляд и, выйдя из пещеры, продолжал прогулку. Антонио шел за ним. Ему снова пришла в голову мысль о крестьянах, под покровом ночи приносящих провизию банде.

Остаток дня прошел без всяких упоминаний о кухне и еде: очевидно, каждый опасался заводить подобные разговоры из боязни пробудить голод, уже начинавший беспокоить желудки бандитов.

В девять часов вечера атаман назначил Антонио в караул. Тот взял карабин, надел пояс с патронами и пошел было, но тут же остановился и спросил:

— Атаман, если кто-нибудь пойдет, я должен в него стрелять?

— Разумеется, — ответил Джакомо.

— Ну, а если...

— Что, если?

— Понимаете...

— Нет.

— Ну, а если это друг?

И он пояснил свою мысль жестом, поднеся указательный палец правой руки к широко раскрытому рту.

— Друг? — переспросил атаман. — Дурень! С неба он к нам что ли свалится? Нас слишком хорошо охраняют, чтобы он мог к нам пробраться по земле!

— Черт возьми! Я и не знал, — ответил Антонио, направляясь на свой пост.

Ночь прошла спокойно; ни друг, ни враг не потревожили часового. С наступлением дня Джакомо приказал его сменить. Он вернулся в лагерь и услышал, как и накануне, фразу «Твой черед!», сказанную атаманом одному из бандитов; тот, ни слова не говоря, ушел в сопровождении двух товарищей.

Антонио умирал от усталости: он не смыкал глаз два дня и две ночи. Отыскав затененное место, он сделал себе подушку из охапки вереска, завернулся в плащ, крепко уснул и проспал до тех пор, пока его не разбудили к обеду.

Так же как и накануне, трапеза была из отменной дичи; Антонио заметил ту же тщательную дележку, то же изобилие воды и то же отсутствие хлеба.

На следующий день с едой было так же, и еще через день ничего не изменилось. Наконец, прошло шесть дней, а Антонио, шесть раз получавший еду в строго определенные часы, так и не смог выяснить, каким чудодейственным способом пополняется кладовая.

Утром седьмого дня Антонио, погруженный в размышления, прогуливался по краю скалы, выходящему к морю; он понимал, что ему осталось всего двадцать четыре часа, чтобы постигнуть секрет, который он не сумел разгадать за все прошедшие дни. Бросив взгляд на долину, он тотчас же заметил на том самом месте, куда он поклялся вернуться, проклятого полковника с нацеленной трубой, а рядом с ним — толстого доктора.

По движению полковника в ту минуту, когда тот заметил Антонио, он догадался, что его узнали; он видел, как полковник передал свою трубу доктору и тот, посмотрев в свою очередь, кивнул, как бы говоря: «Вы правы, полковник, конечно, это он, черт побери!»

«Да, да, вы правы, — подумал бандит, — это именно он, этот дурак, этот недоумок Антонио!»

Переведя взгляд на красивые деревья, под которыми расположилась группа, рассматривавшая его с таким вниманием, он печально спросил себя, какое из них стоило бы выбрать, чтобы быть повешенным самым приятным образом. Он глубоко задумался над этим, как вдруг неожиданный удар по плечу заставил его быстро оглянуться: перед ним стоял атаман.

— Я ищу тебя, — сказал Джакомо.

— Меня, атаман?

— Да, твой черед!

— Мой черед? — переспросил Антонио.

— Ну да, твой!

— А что я должен делать?

— Идти за провизией, черт возьми!

— А! — протянул бандит.

— Ну, поторопись же! — приказал Джакомо. — Видишь, товарищи тебя уже ждут.

Антонио проследил за направлением руки атамана и в самом деле увидел двух разбойников, кивавших ему.

— Иду! — воскликнул он.

И, не теряя ни минуты, он присоединился к ним.

Все трое молча направились к той части плоскогорья, где скалы обрывались совершенно отвесно и глубина пропасти была так велика, что полковник посчитал излишним ставить внизу пост часовых. Они подошли к самому краю, и, пока Антонио со спокойствием горца смотрел вниз, один из бандитов, отойдя на несколько шагов в сторону, достал из дубовых зарослей мешок и веревку: мешок он повесил на шею Антонио, а веревкой обмотал его под мышками.

— Что вы там задумали, черт побери! — спросил Антонио, которого эти приготовления начали беспокоить.

Один из бандитов лег на живот, свесив голову в пропасть.

— Делай то же самое! — сказал он Антонио.

Тот послушно растянулся рядом с товарищем.

— Ты видишь дерево? — спросил бандит, показывая пальцем на сосну, выросшую в расщелине скалы, в двадцати футах от них и в тысяче футов от долины.

— Да.

— Ты различаешь углубление за сосной?

— Да.

— Так вот, в этом углублении находится орлиное гнездо. Мы спустим тебя до той сосны, ты уцепишься за нее одной рукой, а другой будешь шарить в гнезде: что найдешь — сложишь в мешок!

— Что, орлят? — спросил Антонио.

— Нет, ту дичь, что им приносят родители. Три четверти мы съедаем, а одну оставляем им.

Антонио вскочил на ноги.

— И кому это пришло в голову? — спросил он.

— Как кому? Атаману, конечно, черт побери!

— Потрясающе! — воскликнул Антонио, хлопая себя по лбу. — И такого человека я предаю, — со вздохом прошептал он.

Загнанный, как дикий зверь, на вершину скалы, отрезанный от всех, Джакомо возложил обязанности поставщиков на пернатых хищников. Небесные бандиты делились с горными как братья.

В тот же вечер Антонио исчез.

III

На следующий день полковник выстроил свой отряд в ружье. Проведя осмотр, он обратился к солдатам:

— Кто из вас сможет с трех выстрелов из солдатского ружья, причем без упора, разбить бутылку на расстоянии ста пятидесяти шагов?

Из строя вышло трое.

— Приступим! — сказал полковник.

Бутылки поставили на нужном расстоянии.

Один тремя выстрелами разбил три бутылки, двое других — по одной.

— Как твое имя? — обратился полковник к тому, кто так блестяще доказал свое умение.

— Андре, — ответил стрелок, опираясь одной рукой на ружье, а другой подкручивая усы. — Всегда к вашим услугам, если могу быть полезным, — добавил он, поведя плечами так, как это подобает солдату, носившему ранец лет десять, не меньше.

— Видишь орла, что кружится над нами?

Стрелок поднял голову, приложив ладонь к глазам.

— Отлично вижу, полковник, — ответил он.

И добавил с усмешкой солдата, уверенного в себе:

— Слава Богу, не близорук!

— Так вот, — продолжал полковник, — получишь десять луидоров, если убьешь его!

— С этого расстояния? — спросил стрелок.

— С этого или любого другого.

— В полете?

— Не имеет значения: это твое дело. Подстерегай его днем и ночью, если нужно. Я освобождаю тебя от службы на тридцать шесть часов.

— Ах, ты моя кукушечка, ау! — обратился солдат к орлу, словно царь пернатых мог его услышать. — Держи-ка покрепче свой чепчик! Добавить к этому мне нечего!

Затем с особой тщательностью охотника он занялся своим ружьем: поставил новый кремень, прочистил тряпкой ствол, выбрал из своих двенадцати патронов те, пули которых, по его мнению, лучше всего подходили к калибру ружья; после этого он наполнил фляжку водкой, взял свой паек хлеба и ушел, мурлыча солдатскую песню с припевом:

Ох, как скверно

Быть жандармом!

Ох, как славно

Быть солдатом!

Песня свидетельствовала о том, что стрелок был вполне доволен своей судьбой и своим положением в жизни.

Полковник сел перед своей палаткой, провожая глазами солдата, на которого были возложены все его надежды; когда же тот исчез из виду, скрывшись в сосновом лесочке у подножия горы, он перенес свой взгляд на орла: величавая птица, описывая обычные для пернатых хищников круги в небе, приближалась к вершине горы. Внезапно она с быстротой молнии упала вниз, тотчас взмыла, сжимая в когтях молодого зайца, и устремилась в отверстие скалы, где находилось ее гнездо.

Вскоре орел снова появился и сел на скалистом выступе, напоминающем иглу.

Едва он успел сложить крылья, как грянул выстрел. Орел упал.

Прошло десять минут, и Андре вышел из леса с добычей в руках.

— Вот ваша индюшка, — сказал он, бросая королевскую дичь к ногам полковника. — Это самец.

— Вот твои десять луидоров, — ответил тот.

— За самку будет столько же? — поинтересовался Андре.

— Вдвое больше, — пообещал ему полковник.

— Двадцать луидоров!? Вот это да! Это надо же иметь такую странную прихоть — платить подобные деньги за птицу, из которой даже супа для обозных солдат не сваришь! Но хорошо, хорошо, о вкусах не спорят! Вы получите вашу самку, и если захотите набить чучела, у вас будет прекрасная парочка!

— Ты слышал, двадцать луидоров! — повторил полковник.

— Предостаточно! — ответил Андре, опуская в жилетный карман полученные десять монет. — Договорились. Будьте уверены, с пустыми руками я не вернусь!

И он отправился в дорогу, насвистывая свой любимый припев.

На этот раз стрелок вернулся только под утро, но, как и накануне, слово свое он сдержал.

— Наконец-то! — воскликнул полковник, подскочив от радости.

— Всадил как надо! — заявил Андре, похлопывая себя по карману.

Полковник взглянул на него, смеясь.

— Ты что делаешь?

— Бью сбор!

— Держи! — сказал полковник, протягивая кошелек.

— Пожалуйте в казарму, новобранцы, — промолвил Андре, опуская в карман полученные монеты. — Вы там найдете ветеранов, порасскажите им обо мне.

— Теперь можешь идти, — распорядился полковник. — Ты мне больше не нужен.

— Может, мне их ощипать?

— Спасибо, не надо.

— За такую цену я охотно бы... Вас это раздражает? Считайте, что я ничего не говорил, полковник, и не надо обижаться; впрочем, готов исполнять ваши приказы.

С этими словами Андре щелкнул каблуками, вытянулся, отдал честь и вышел.

— Атаман, — обратился к Джакомо на следующий день бандит, ходивший на промысел. — В гнезде ничего нет!

— Орлята улетели? — воскликнул атаман, содрогнувшись.

— Нет, они еще там, но, видно, их родители решили, что те едят слишком много, и им надоело их кормить.

— Что ж, — ответил Джакомо. — Сегодня перебьемся тем, что осталось от вчерашнего обеда.

На следующий день Джакомо сам решил пойти за провизией. Он велел обвязать себя веревкой и спустить вниз. Добравшись до гнезда, он засунул туда руку: двое орлят умерли с голоду.

«Этот мерзавец Антонио нас предал», — понял атаман.

В этот день бандиты съели одного из орлят.

На следующий день — половину другого.

Еще через день — оставшуюся половину.

После обеда Джакомо приблизился к краю скалы и увидел полковника с его подзорной трубой, направленной на вершину горы. Тот беседовал с доктором, освобожденным им из-под ареста в тот же день, когда он узнал, каким способом бандиты добывают себе еду. Полковник увидел атамана и, водрузив на конец шпаги белый платок, начал им размахивать. Джакомо понял, что ему предлагают вступить в переговоры. Он позвал Марию, велел ей снять передник и, прикрепив его к шесту наподобие флага, водрузил на самую высокую точку горы. Полковник, видя, что его предложения готовы выслушать, спросил у солдат, есть ли добровольцы на роль парламентера. Вызвался Андре.

Миссия была небезопасна; калабрийские разбойники не ставят себе в заслугу точное соблюдение правил, принятых в подобных случаях между обычными неприятелями. Сами поставленные вне закона, они вполне могут не признать за парламентером права на неприкосновенность; именно поэтому Андре попросил у полковника разрешения сказать ему пару слов наедине. Отойдя в сторону, он вынул из кармана тридцать луидоров, заработанных им три дня назад, и протянул их полковнику.

— Что это значит? — спросил тот.

— Это значит, — отвечал Андре, — что если эти шутники там наверху меня прикончат, а это, между нами говоря, весьма вероятно, то у меня нет никакого интереса делать их своими наследниками. А раз так, полковник, отошлите двадцать луидоров моей старой матери, а десять отдайте нашей маркитанке; эта славная девушка задаром стирает наше белье, дает в долг выпивку и на бивуаке, ложась на ночь справа от взвода, по утрам оказывается... слева.

Полковник обещал Андре точно исполнить его последние пожелания, если с ним случится несчастье, и дал ему указания. Он обещал помиловать всех бандитов, за исключением Джакомо.

Андре пустился в путь и стал взбираться в гору с той поразительной верой французского солдата в себя, что питается двумя источниками — личным мужеством и присущим ему, как он полагает, красноречием. Поднявшись на вершину, он оказался в пятидесяти шагах от одного из постов, выставленных Джакомо. Часовой крикнул ему по-калабрийски:

— Кто идет?

— Парламентер, — спокойно ответил Андре.

— Кто идет? — вторично крикнул часовой.

— Тебе говорят, болван: парламентер! — повысил голос Андре, продолжая идти.

— Кто идет? — в третий раз крикнул бандит, прикладывая карабин к плечу.

— Ты что, не слышишь? Пар-ла-мен-тер! — закричал Андре во всю силу своих легких, четко отделяя слога друг от друга, — parlementaro! Ну, теперь доволен?

Но произнесенное на итальянский лад слово, по-видимому, не произвело ожидаемого впечатления; в ту минуту, когда Андре проявлял свои языковые познания, пуля, попав в бляху кивера, снесла в пропасть головной убор, по неосторожности его владельца не закрепленный цепочкой.

— Ах ты волчицын сын! — вскричал Андре, демонстрируя знакомство с римской историей. — Ну и натворил же ты бед!.. Да под подкладкой этого кивера было более тридцати писем моих подружек! И они для меня одно дороже другого!.. Ах, разбойник, ты хочешь, чтобы я из тебя душу вытряс!?

Этим восклицанием он встретил подбегавшего к нему бандита; тот, видя, что Андре как парламентер не вооружен, кинулся на него с кинжалом, желая прикончить врага, которого не сумел застрелить из карабина.

Андре машинально опустил руку туда, где ожидал найти рукоять сабли, но обнаружил только пустые ножны. В ту же минуту он увидел, как на расстоянии фута от его груди сверкнул кинжал. Движением быстрым как мысль, он поймал рукой кисть противника, предотвратив нависший удар. Завязалась борьба.

Место, где они схватились, было чем-то вроде дороги, с одной стороны ограниченной отвесной скалой, а с другой — откосом, ведущим в пропасть в две тысячи футов глубиной. Это узенькое пространство, покрытое ровной и сухой травой, скользкой из-за жары, было небезопасно даже для тех, кто проходил здесь в одиночку и с осторожностью; естественно, что каждый из борющихся, сознавая меру риска, напрягал все силы и всю ловкость, чтобы оказаться как можно дальше от края: вероятность столкнуть противника в пропасть и не быть увлеченным им за собой была очень невелика. Все усилия бандита были направлены на то, чтобы высвободить свою руку из тисков; Андре же делал все возможное, чтобы не ослабить эти тиски. Своей свободной рукой каждый держал врага за шею, так что издали эти двое, страстно желающие погубить друг друга, выглядели как два брата, встретившиеся после долгой разлуки и не размыкающие объятий.

На какое-то мгновение они застыли в этой позе, и ни тот ни другой не мог предсказать, на чью сторону склонится победа. Наконец колени бандита задрожали, его тело начало медленно наклоняться назад, голова запрокинулась, как согнутая верхушка дерева, затем его ноги оторвались от земли и, как вырванный с корнем дуб, он рухнул наземь, увлекая за собой Андре; при падении машинальным движением человека, ищущего опору, он разжал пальцы руки и выпустил кинжал, упавший в полуфуте от пропасти.

Борьба продолжалась: бандит стремился ногой столкнуть кинжал в бездну, а Андре пытался им завладеть; в результате усилий одного и другого оба они неуклонно придвигались к обрыву. Время от времени противники бросали горящие взгляды на пропасть, к которой они мало-помалу приближались, а затем в полном молчании, не произнося угроз, снова сплетались в жесточайшем объятии. В конце концов превосходство Андре стало очевидным: одной рукой он сжал горло бандита, а другой почти дотянулся до рукоятки кинжала. Сделав последнее усилие, он сумел им завладеть. Разбойник понял, что он обречен, и, принимая неизбежную гибель, решил увлечь за собой врага. Движением, не замеченным противником, он уперся ногой в скалу и в то мгновение, когда над его грудью сверкнул кинжал, резко оттолкнулся; Андре, припавший к своему противнику, почувствовал, как они оба покатились в бездну. Раздался страшный крик — это были одновременно прозвучавшие проклятия двух людей, страстное последнее прощание обоих с жизнью. Бандит и солдат падали, потеряв опору.

В ответ послышался крик Джакомо. Привлеченный звуком выстрела, он мчался к ним и издали видел их схватку, но подбежал к противникам, когда они уже падали в пропасть. Он простер руки, как бы пытаясь их удержать, и, с ловкостью ягуара прыгнув на край выступа, нависшего над бездной, заглянул вниз и увидел, как воды потока подхватили и понесли обезображенное тело бандита.

— Эй, товарищ! — услышал он в ту же минуту снизу, в нескольких футах от себя. — Товарищ!

Джакомо повернул глаза в ту сторону, откуда раздался голос и увидел Андре верхом на дереве, которое росло в расщелине скалы.

При падении враги разъединились и Андре посчастливилось зацепиться за спасительное дерево; затем ему удалось сесть на него верхом; впрочем, до благополучного исхода было далеко: подняться наверх, на расстояние десяти футов по голой отвесной скале было невозможно, а под ногами была бездна, куда только что свалился бандит.

— Эй! — с удивлением воскликнул Джакомо. — Ты кто?

— Черт побери! Наконец-то нашелся один, кто говорит по-французски и с кем хоть можно будет потолковать! — сказал Андре, приосанившись на своем дереве. — Кто я? Я Андре Фрошо, уроженец Корбея, что под Парижем, стрелок тридцать четвертого пехотного полка, прозванного императором «Грозный»!

— Зачем ты явился? — продолжал Джакомо.

— Я пришел по поручению полковника предложить вам, как говорится, его ультиматум.

— Хорошо, — сказал Джакомо.

— Если вас это заинтересовало, то, может быть, вы спустите мне что-нибудь, чтобы я мог подняться наверх, ну, например, веревку, за которую вы будете меня тащить вот так...

И он жестом показал движения человека, вытаскивающего ведро из колодца.

Отойдя на два шага, Джакомо достал спрятанную в кустах все ту же веревку, ставшую теперь бесполезной, и бросил ее конец Андре; тот крепко обвязался ею и к тому же схватился за нее сверху обеими руками; чувствуя себя уверенным благодаря этим двум мерам предосторожности, он подал сигнал:

— Ну, гоп!..

Джакомо прекрасно понял это восклицание, что и доказал, потянув веревку к себе. Андре начал подниматься, вертясь на конце веревки, будто клубок ниток, разматываемый женщиной. Когда голова солдата показалась над пропастью, Джакомо придавил веревку ногой, чтобы она не выскользнула, а сам протянул руку Андре; тот ухватился за нее обеими руками, сделал последнее усилие и тотчас очутился рядом с атаманом.

— Спасибо, товарищ! — сказал он, освобождаясь от веревки на поясе и тут же принимаясь за приведение в порядок своего туалета, ибо военное убранство его подверглось суровому испытанию во время падения и подъема; он проделывал это так тщательно и хладнокровно, будто ему предстояло идти на смотр. — Спасибо, и если когда-нибудь вы окажетесь в подобных обстоятельствах, позовите Андре Фрошо: окажись он в ста шагах, вы можете на него рассчитывать.

— Хорошо, — согласился Джакомо. — Ну, а теперь перейдем к полученным тобою инструкциям.

— Эх, — заметил Андре, — вот уж где потеха: инструкции-то были в моем кивере, полетевшем ко всем чертям. Тот, другой, отправился поискать его, — добавил он, бросив взгляд в пропасть, — но боюсь, что принести не сможет.

— А ты помнишь, что в них содержалось? — спросил Джакомо.

— О, назубок!

— Итак?

— Вот, слушайте внимательно!

Андре принял строгий и важный вид, приличествующий послу:

— Они гласили, что всем бандитам будет сохранена жизнь и повесят только их главаря.

— Ты уверен, что так?

— Еще бы! За кого вы меня принимаете? За враля, что ли? Я вам передаю все слово в слово и ручаюсь за это!

— Ну, тогда, возможно, дело и уладится, — заметил Джакомо, — идем со мной!

Андре повиновался; десять минут спустя солдат с бандитом подошли к плато, описанному нами в начале этого рассказа; все бандиты прилегли, а Мария, прислонившись к скале, кормила ребенка грудью.

— Добрые новости, друзья! — объявил Джакомо, подойдя к ним. — Французы обещают сохранить вам жизнь.

— Всем? — спросил один из бандитов.

— Всем, — ответил Джакомо.

— Без исключения? — тихо переспросила Мария.

— Какое дело этим молодцам, есть исключение или нет, — нетерпеливо прервал ее Джакомо. — Оно к ним не относится.

— Хорошо, — ответила Мария, безропотно опустив голову и не высказывая более никаких замечаний.

— Это значит, — заметил один из бандитов, — что исключение, как вы сказали, все-таки есть и относится оно к атаману?

— Возможно, — отвечал Джакомо.

— И вот этот человек...

— Да.

Бандит оглянулся на товарищей и прочел в глазах всех отражение собственных мыслей; он живо вскинул карабин и нацелил его на Андре.

— Кровь Христова! Ты что делаешь!? — вскричал Джакомо, закрывая своим телом Андре.

— Хочу проучить этого безбожника, принявшего на себя подобное поручение! — ответил бандит.

— Что надумал этот шутник? — спросил Андре, поднимаясь на цыпочках и выглядывая из-за плеча Джакомо. — И часто с ним бывает такое?

— Ладно, ладно, Луиджи, — произнес Джакомо, сделав знак рукой. — Опусти карабин! К тому же это ведь только твое мнение, другие могут думать иначе!

— Это общее мнение, не так ли!? — выкрикнул Луиджи, повернувшись к товарищам.

— Да! Да! — зашумели все. — Жизнь или смерть, но вместе с атаманом! Да здравствует атаман! Да здравствует наш отец! Ура Джакомо!

Мария молчала, но слезы благодарности катились по ее щекам.

— Ты слышал? — спросил Джакомо, повернувшись к Андре.

— Да, слышал, — ответил Андре, — но не понял.

— Так вот, эти люди говорят, что хотят жить или умереть со мной, ведь я их атаман.

— Виноват! — сказал Андре и, щелкнув каблуками, отдал честь атаману. — Я этого не знал. По месту и почет!

— Так вот, — прервал его Джакомо жестом, исполненным такого величия и благородства, который мог бы сделать честь и королю. — Теперь, когда ты знаешь, кто я, возвращайся к своему полковнику и скажи ему, что не нашлось в умирающей от голода банде Джакомо ни одного человека, пожелавшего спасти свою жизнь ценою жизни своего атамана.

— А чему здесь удивляться? — ответил Андре, закручивая усы. — Это доказывает только то, что всюду есть бравые парни, вот и все.

— А теперь советую тебе, — заметил Джакомо, с беспокойством оглядывая своих людей, — не задерживайся здесь, иначе я ни за что не поручусь!

— Хорошо, — ответил Андре, с видом глубокого презрения посматривая вокруг. — У меня нет желания арендовать место в твоей палатке, тем более что она вряд ли бы мне подошла, ведь со съестным у вас, кажется, не слишком ладно.

Атаман нахмурил брови.

Андре прямо взглянул ему в глаза, как бы желая сказать: «Что дальше?» Выждав, пока лицо атамана не приняло своего обычного выражения, он повернулся спиной и, переваливаясь на ходу с ноги на ногу, не спеша пошел прочь, напевая вполголоса:

Ох, как скверно

Быть жандармом!

Ох, как славно

Быть солдатом!

Бьет барабан!

Прощай, подружки!

Бьет барабан!

Идем в поход!

Допев куплет, он свернул за скалу и исчез с глаз Джакомо и его банды. Тем не менее еще десять минут он шел не оборачиваясь и только после этого оглянулся — настолько он опасался, что его любопытство будет истолковано как трусость.

После ухода Андре бандиты оставались на своих местах в полном молчании. Наконец Джакомо поднялся и, ни слова не сказав, удалился. Тогда все разбрелись в разные стороны в поисках хоть чего-нибудь, чтобы заглушить голод: одни нашли коренья, другие — дикие плоды, третьи пытались жевать молодые побеги; только Мария продолжала сидеть, прислонившись к скале: она ощущала, что в груди у нее еще есть молоко, чтобы кормить ребенка.

Джакомо вернулся через два часа; в одной руке он держал длинную палку с железным наконечником, одну из тех, с какими римские пастухи гоняют свои стада, а в другой ту самую веревку, что уже играла столь важную роль в ходе этой истории и окажется необходимой принадлежностью для ее развязки.

— Приготовьтесь! — распорядился он. — Мы уходим!

— Когда? — воскликнули бандиты.

— Сегодня ночью, — ответил Джакомо.

— Вы нашли проход?

— Да.

Радость оживила лица всех, ибо никто не усомнился в словах атамана. Мария поднялась и протянула ребенка Джакомо.

— Поцелуй же его! — попросила она.

Джакомо поцеловал ребенка с видом человека, опасающегося, что в нем заподозрят человеческие чувства, которые таятся в глубине его души; затем он протянул руку к востоку.

— Через полчаса стемнеет, — сказал он.

Каждый осмотрел свое оружие, сменил патроны, прочистил шомполом ствол карабина.

— Готовы? — спросил Джакомо.

— Готовы.

— В путь!

Они пошли по дороге, противоположной той, откуда появился Андре. Тропинка некрутая, но настолько узкая, что один человек мог бы обороняться на ней против десяти, вела к подножию горы, на которой скрывались бандиты. Эта тропинка не ускользнула от бдительного ока полковника, и он поместил в конце ее пикет, а еще в ста метрах перед ним поставил часового. Поэтому, спускаясь первым, атаман повернулся к своим людям и таким повелительным резким голосом потребовал молчания, что каждый понял: нарушение приказа будет стоить ему жизни. Все затаили дыхание. И в эту минуту заплакал ребенок.

Джакомо обернулся, глаза его сверкнули в темноте, как у тигра. Мария поспешно сунула свою иссохшую грудь младенцу и тот, жадно схватив ее, затих. Спуск продолжался. Прошло десять минут и ребенок, обманутый в своих ожиданиях, снова закричал.

Джакомо издал рык; звук этот не мог выдать ни его, ни его спутников, так как любой услышавший этот рев принял бы его не за человеческий голос, а за волчий вой. Мария, трепеща, приникла губами ко рту ребенка. Прошли еще несколько шагов, но терзаемый голодом младенец опять принялся плакать.

Джакомо одним прыжком очутился возле них и, прежде чем Мария успела заслонить или защитить ребенка, схватил его за ногу, вырвал из рук матери и, размахнувшись как пастух пращой, размозжил ему голову о дерево.

Мария побелела, волосы ее стали дыбом, глаза остекленели; затем, одеревеневшая, машинально наклонившись, она подобрала изувеченный труп ребенка, положила его в свой передник и продолжала следовать за бандой, во главе которой уже снова шел Джакомо.

Тем временем, добравшись до того места, где можно было, свернув с тропинки, перемещаться по горе, он повел их, с инстинктом дикого зверя прокладывая путь между скалами, соснами и высоким вереском, закрывавшим, казалось, проход любой живой твари, кроме змей. Банда неотступно следовала за ним.

Так они шли в течение часа, если можно назвать ходьбой то, как они передвигались, перескакивая с утеса на утес, словно серны, или переползая, как змеи. Наконец они дошли до небольшого плато, где гора обрывалась отвесно. По другую сторону обрыва в двадцати футах от них тянулось почти такое же плато; расщелина, разделившая здесь две горы, несомненно образовалась в результате вулканического сдвига, но никто из людей не помнил, чтобы эти горы-близнецы составляли когда-то одно целое.

Попав на это место, бандиты беспокойно переглянулись. Все они хорошо знали эту часть своих владений, и с того времени как началась осада, часто кто-нибудь из них приходил сюда, окидывал взглядом пропасть, разверзшуюся под ногами, оценивал расстояние до соседней горы, где их ждало спасение, и уходил поникший и задумчивый, сознавая, что никто, кроме серны, не способен на прыжок через подобную расщелину.

И все же именно к краю этой бездны Джакомо привел своих бандитов. Они встали полукругом около своего атамана, чей гений поддерживал до этого их жизнь тем способом, до которого они никогда бы не додумались, и кто в настоящее время несомненно каким-нибудь одному ему ведомым образом избавит их от опасности.

И действительно, Джакомо без тени сомнений принялся за дело: он развернул веревку во всю ее длину, позвал одного из своих людей, привязал к его руке один конец, а другой прочно прикрепил к середине палки с железным наконечником, принесенной с собой, и, вскинув ее над головой, метнул как дротик через пропасть.

Разбойники, привыкшие видеть во тьме ночи не хуже, чем при свете дня, проследили полет копья; они увидели, как оно пронеслось между двумя сросшимися дубами, возвышающимися на противоположной стороне, глубоко воткнулось в землю и задрожало. Джакомо отвязал от руки товарища второй конец веревки. Тотчас же рванув ее на себя, он выдернул металлический наконечник из земли и, подтягивая веревку, дотащил палку до деревьев; там палка застряла между двумя дубами, приняв поперечное положение. Джакомо резко дернул веревку — она натянулась, а палка крепко ее держала: именно это и было нужно бандиту.

Тогда, не выпуская конец веревки из рук, он трижды обмотал ею сосну и завязал несколько узлов, еще два раза обмотал и снова завязал; затем, сев у края пропасти, он схватился за веревку, ставшую мостом через бездну, и, опустив ноги вниз, лишь с помощью рук начал совершать эту странную переправу.

Бандиты, раскрыв рты и затаив дыхание, не сводили с него глаз. Они видели, как он, переставляя поочередно руки, продвигается вперед без особого труда, будто у него под ногами была опора.

Наконец, он добрался до конца веревки, ухватился за корень одного из дубов и, сделав последнее усилие, оказался на противоположном плато.

После этого он внимательно осмотрел палку, державшую веревку, убедился в ее надежности, повернулся к своим людям и подал знак присоединиться к нему.

Разбойники были смелые и отважные горцы; уверенные в себе, они не колебались ни секунды: там, где прошел один, должны пройти все, и все они прошли.

Мария осталась последней. Когда настала ее очередь, она взяла в зубы край передника, схватилась за веревку и, не выказывая ни малейшего страха или слабости, переправилась так же, как все остальные.

Джакомо облегченно вздохнул, когда все, целые и невредимые, окружили его; перед этим они отвергли возможность спастись ценою жизни своего атамана, а теперь он спас их. С невыразимым презрением окинул он взглядом горевшие то тут, то там костры солдатских пикетов и произнес одно-единственное слово: «Вперед!» И полные отваги и рвения, они двинулись за ним.

Час спустя справа показалась деревушка, и они спустились прямо к ней. Джакомо вошел в один из домов, назвал себя и сказал, что он и его люди голодны. Им поторопились принести все необходимое: каждый житель деревни приходил со своим запасом провизии, оставлял ее и удалялся. Через двадцать минут они снова поднялись в горы, не опасаясь преследования. Вскоре Джакомо остановился, осмотрел местность, где они оказались, и сказал:

— Здесь мы переночуем, а теперь поужинаем.

Это приказание было выполнено с большой готовностью, ведь умирая от голода, ни один не осмелился притронуться к еде без разрешения атамана. Припасы были свалены в кучу, разбойники сели вокруг, и пять минут спустя все занялись едой с таким усердием, словно каждый, от первого до последнего, был расположен вознаградить себя за долгое воздержание. Внезапно Джакомо поднялся: он заметил, что среди них нет Марии.

Он поспешно направился в сторону, откуда они пришли, но сделав несколько шагов, остановился. Он увидел Марию у подножия дерева: стоя на коленях, она голыми руками рыла могилу для своего ребенка.

Джакомо выронил из рук ломоть хлеба, несколько мгновений смотрел на нее, не осмеливаясь заговорить, а потом, молчаливый и грустный, вернулся к банде.

Ужин закончился, атаман поставил часового, скорее по привычке, нежели для безопасности, и разрешил всем отдыхать. Сам он отошел в сторону, расстелил на земле плащ и лег, подавая другим пример, которому они, смертельно уставшие, не замедлили последовать.

Бандит, стоявший на посту, бодрствовал первую четверть часа; затем он начал сознавать, что усталость берет верх над чувством долга; глаза его слипались помимо его воли; чтобы не заснуть стоя, он был вынужден безостановочно шагать, и в эту минуту тихий, печальный голос окликнул его. Обернувшись, он увидел Марию.

— Луиджи, — позвала она, — не бойся, это я.

Луиджи уважительно поклонился ей.

— Бедняга, — продолжала она, — ты падаешь от усталости и хочешь спать, а тебе надо бодрствовать!

— Приказ атамана, — ответил Луиджи.

— Послушай, — сказала Мария, — я не могу заснуть, как бы мне ни хотелось этого.

Она показала ему свой окровавленный передник:

— Кровь моего ребенка не дает мне спать. Ты ведь знаешь, у меня верный глаз — дай мне карабин, я займу твое место, а перед рассветом тебя разбужу. У тебя будет два часа отдыха.

— Но если атаман узнает... — сказал Луиджи, умиравший от желания принять это предложение.

— Не узнает, — промолвила Мария.

— Вы ручаетесь?

— Ручаюсь!

Бандит протянул Марии карабин и, не тратя лишнего времени на поиски удобного места, доказал, сколь велико было его внутреннее убеждение в том, что хорошо спать можно везде. Через десять минут его шумное сопение возвестило, что он успешно использует короткое время, оставшееся до рассвета.

Мария еще с четверть часа не двигалась с места. Затем, повернув голову, она через плечо окинула взглядом бандитов и убедилась, что все погружены в сон. Она покинула свое место и бесшумно прошла мимо них, легкая, словно дух, летящий над самой землей; дойдя до Джакомо, она опустила ствол своего карабина, приставила дуло к его груди и нажала на спуск.

— Что случилось? — воскликнули внезапно пробудившиеся бандиты.

— Ничего, — ответила Мария. — Луиджи, которого я сменила, забыл предупредить меня, что курок его карабина взведен, я нечаянно задела пальцем спуск, и раздался выстрел.

Головы опустились, и все снова погрузились в сон.

Джакомо не успел ни вздохнуть, ни застонать — пуля пробила ему сердце.

Мария прислонила карабин Луиджи к дереву, отрезала голову Джакомо, положила его в свой передник, весь пропитанный кровью сына, и спустилась с горы.

Наутро полковнику доложили, что молодая женщина, утверждающая, что она убила Джакомо, хочет с ним поговорить. Полковник приказал привести ее в свою палатку. Мария развязала края передника, и голова бандита покатилась на землю.

При всей привычке к ужасам войны, полковник содрогнулся; посмотрев на молодую женщину, бледную и строгую, словно статуя Отчаяния, он спросил:

— Кто вы такая?

Вчера еще я была его женой, сегодня стала вдовой.

— Отсчитайте ей три тысячи дукатов! — приказал полковник.

Четыре года спустя в монастыре Святого Креста в Риме умерла монахиня, прославившаяся своей святостью. Со дня своего обета она вела примерную жизнь и, кроме того, при поступлении в монастырь внесла вклад — три тысячи дукатов, которые монастырь после ее смерти унаследовал. О ее прошлой жизни ничего не было известно; говорили только, что сестра Мария была родом из Калабрии.

Бернар

(Охотничья история)

То, что я собираюсь вам рассказать, не новелла, не роман, не драма, а просто воспоминание, относящееся к моей юности, — один из тех случаев, что происходят каждодневно, и если все же это повествование вызовет интерес, то дело не в искусстве рассказчика, не в таланте историка, а в исключительном характере героя этого повествования.

Начнем с сообщения, что человек этот был простым лесником.

Я родился среди прекрасных и изобилующих дичью лесов. Мой отец, страстный охотник, вложил мне в руки ружье, когда я был ребенком. В двенадцать лет я стал уже отличным браконьером.

Говорю «браконьером», потому что охотиться мне приходилось только тайно: я был не в том возрасте, когда получают право на ношение оружия, и был слишком незначительной персоной, чтобы меня приглашали те, кто обходился без этого права; вдобавок ко всему, инспектор леса Виллер-Котре, чудесный, добрый человек, чье дружеское расположение ко мне я храню в своей памяти до сих пор, мой родственник, любивший меня всем сердцем и считавший, что для моего будущего гораздо полезнее изучать «Георгики» и «De Viris»[15], чем убивать удирающих кроликов или бить дублетом куропаток, строжайше запретил всем лесникам позволять мне без его личного разрешения охотиться в охраняемых ими угодьях.

И, тем не менее, все это не мешало мне охотиться, а вернее, как я уже сказал, заниматься браконьерством. Моя мать, полностью разделяя мнение инспектора леса относительно меня и к тому же безмерно страшась, что со мной может что-нибудь случиться, держала мое ружье под замком и вынимала его только по большим праздникам, то есть в дни, когда мне выдавалось особое разрешение и г-н Девиолен — так звали инспектора, — вознаграждая меня за недельные труды, появлялся со словами:

— Ну, пойдем, дружище Дюма! Однако не будем привыкать к этому: пойдем только сегодня и лишь потому, что господин аббат тобой доволен.

О! Эти дни были настоящим праздником! Я брал ягдташ, натягивал длинные охотничьи гетры, надевал тиковую куртку, перекидывал через плечо прекрасное одноствольное ружье, доставшееся мне от отца, и гордо шествовал через весь город бок о бок с охотниками; мы шли в окружении нашей лающей своры, сопровождаемые приветственными напутствиями всех наших знакомых: каждый, стоя у порога своего дома, кричал нам вслед:

— Удачи!

Но эта особая милость давалась мне не чаще одного раза в месяц, а не так уж весело охотиться всего один день из тридцати, поэтому я нашел способ, как в течение двадцати девяти прочих дней взамен запертого в ящике ружья использовать другое оружие — моего собственного изобретения. Это был длинный, времен Людовика XIV пистолет, к которому я приспособил приклад. Вечерами я опускал приклад в карман, прятал пистолет под куртку и, взяв в руки серсо или юлу, чтобы никто не заподозрил истинного характера задуманной мной проказы, с невинным видом отправлялся из дома; очутившись вне предела видимости, я оставлял где-нибудь юлу или серсо и летел со всех ног к опушке леса, там ложился ничком в ров, заросший кустарником, прилаживал приклад к уже заряженному пистолету и ждал.

Если какой-нибудь кролик, на свою беду, появлялся на полянке не дальше двадцати пяти шагов от меня, то можно было считать, что он уже мертв.

Если это случайно оказывался заяц, его, понятно, ждала та же самая участь. Однажды появилась косуля, и, скажу вам по секрету, с косулей, честное слово, тоже было покончено, как если бы это были кролик или заяц!

Подстреленную дичь я раздаривал хорошим людям из числа моих друзей; они в свою очередь, чтобы дары не иссякали, снабжали меня порохом и свинцом.

Надо сказать к тому же, что почти все лесники когда-то охотились с моим отцом и сохранили добрые воспоминания о его щедрости. Иные из этих лесников были старые солдаты, служившие под его началом, и попали в лесное ведомство благодаря его ходатайству. Словом, все эти славные люди усматривали во мне необычайную предрасположенность к тому, чтобы стать столь же благородным человеком, как и генерал (так они всегда называли моего отца), и относились ко мне очень дружелюбно. Вот почему они часто приглашали меня сопровождать их во время обхода угодий; когда их легавая собака делала стойку около какого-нибудь несчастного кролика, забившегося в укрытие, они, оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто ничего не видит, живо вкладывали мне ружье в руки. Я обходил куст, с которого Кастор или Пирам не сводили глаз, становился с другой стороны и толкал его ногой; кролик выскакивал, и почти всегда этот зверек, еще накануне сидевший в своей норке, вечером оказывался в кастрюле.

Среди этих лесников был один по имени Бернар; он жил в полутора льё от Виллер-Котре, у дороги на Суасон, в маленьком домике, построенном г-ном Девиоленом для его предшественника, и потому обычно его звали Бернаром из Нового дома.

В то время, о котором идет речь, то есть между 1818 и 1819 годами, это был крепкий малый лет тридцати двух, с открытым честным лицом, светлыми волосами, синими глазами, с пышными бакенбардами, красиво обрамляющими его веселую физиономию; к тому же у него было прекрасное телосложение, но, что еще важнее, он обладал геркулесовой силой, известной на десять льё в округе.

В лесу Бернар был всегда и ко всему готов: утром и вечером, днем и ночью он знал с точностью до пятидесяти шагов, где затаились все кабаны охраняемых им угодий, ибо был один из тех людей, кто, как Кожаный Чулок, часами мог идти по следу. Если сбор охотников назначался в Новом доме, а охота начиналась в четверти льё оттуда и зверя выгонял с лежки Бернар, то заранее было известно, какое это животное: секач-третьяк, молодой кабан-двухлеток, кабаниха или матерый кабан; Бернар знал, супоросна ли эта кабаниха и на каком она сроке. Самые хитрые одинцы не могли утаить от него и полугола своего возраста. Это поражало всех, особенно охотников-парижан, время от времени посещавших нас. Честно говоря, мы, сельские охотники, прошедшие ту же школу, что и Бернар, но оставшиеся на нижней ее ступени, не видели в этом ничего необычайного.

Тем не менее и для нас он был кем-то вроде оракула.

И еще: людей пленяет отвага. Бернар не знал, что такое страх. Он никогда не отступал ни перед зверем, ни перед человеком. Он поднимал кабана в его самой глухой лежке, он нападал на браконьера в его самом защищенном укрытии. Правда, временами Бернар возвращался со следами кабаньих резцов, оставшимися на бедрах, или с картечинами, застрявшими в спине. Однако у него был собственный способ лечения ран, и помогал он ему великолепно. Бернар вытаскивал из погреба две или три бутылки белого вина, выводил из конуры одну из своих собак, ложился на землю, на оленью шкуру, подставляя свои раны Рокадору или Фанфаро, и, пока собаки зализывали раны, для восстановления потерянной крови он пил свое так называемое «снадобье». К концу вечера напитка почти не оставалось, а к утру Бернар вставал совершенно здоровым.

Бернар меня очень любил, потому что еще мальчишкой он раз двадцать охотился с моим отцом, а я обожал Бернара, который всегда рассказывал мне всякого рода истории, происходившие с ним и с его дядей Бертеленом во времена генерала.

Поэтому, когда г-н Девиолен приглашал меня на охоту, а сбор назначался в Новом доме, для меня это было двойным праздником.

Итак, мы отправлялись в путь, уверенные, что не вернемся с охоты без добычи; дойдя до поворота красивой дороги, проложенной в лесу, мы издали видели Бернара; он стоял в двух шагах от своего дома, зажав охотничий рог в руках, и горячо приветствовал нас сигналами: «Пошел!» или «У-лю-лю!»; это означало, что либо зверь предназначен нам, либо нам суждено оказаться растяпами.

В доме нас ждали пять или шесть бутылок его «снадобья», как он называл свое белое вино, тщательно прополощенные стаканы и десятифунтовый хлеб, белый как снег. Мы слегка перекусывали, расточая комплименты г-же Бернар, нахваливая ее хлеб и ее красивые глаза, и отправлялись на охоту.

Надо сказать, что Бернар обожал свою жену и без всякой причины бешено ее ревновал. Приятели отпускали шутки по этому поводу, но очень скупые. От них Бернар бледнел как мертвец, поворачивался к насмешнику, столь неосторожно затронувшему ту рану сердца, которую не в состоянии были вылизать языки его собак, и говорил:

— Эй, ты! Послушай моего совета и заткнись! Заткнись немедленно! Чем скорее ты это сделаешь, тем лучше будет для тебя!

Неудачливый шутник замолкал тотчас же. Заметим, что намеки смельчаков на единственную слабость этого силача с каждым днем становились все более редкими и в очень скором времени обещали вовсе сойти на нет.

Как-то в субботу вечером, когда я у самых дверей дома кормил двух ястребов, которых держал с целью непременно натренировать их на охоту за жаворонками, появился г-н Девиолен.

— Привет, мальчуган! — сказал он. — Хорошо ли мы потрудились на этой неделе?

— Я второй по переводу.

— В самом деле?

Я показал ему серебряный крестик на красном банте, продетом в петлицу; я носил его с гордостью, как убедительное доказательство моих успехов.

— Ну что же, господин Второй! Я приглашаю вас принять участие в завтрашней охоте на кабана.

Я подпрыгнул от радости.

— Кузен, а где?

— У Бернара, в Новом доме.

— О, тем лучше, тем лучше! Какое нам предстоит удовольствие!

— Надеюсь.

— Так вот как вы его балуете! — воскликнула моя мать, появляясь на пороге. — Вместо того чтобы помочь мне отучить его от этой пагубной страсти к охоте, которая чуть ли не каждый день приводит к каким-нибудь несчастьям, вы только прививаете ему вкус к ней! Послушайте, я отпущу его с вами лишь при условии, что он будет все время с вами.

— Не беспокойтесь! Я поставлю его рядом с собой.

— Только при этом условии, — проговорила моя бедная матушка, которая ни в чем не могла мне отказать, — но учтите, — добавила она, понижая голос, — если с ним случится несчастье, я умру от горя.

— Не бойтесь ничего! — отвечал г-н Девиолен. — Парень знает это дело как свои пять пальцев. Так договорились, дружок, завтра в шесть утра!

— Спасибо, кузен, спасибо! Я не заставлю себя ждать!

Я посадил ястребов на насест, а сам занялся приготовлениями к предстоящей охоте.

Для этого надо было вычистить ствол ружья, смазать пружины и отлить пули.

В шесть часов утра мы отправились в путь; по всей дороге к нам присоединялись лесники, ожидавшие нас на своих угодьях; наконец мы подошли к повороту и издали увидели Бернара с охотничьим рогом в руках.

Он трубил с таким веселым видом и звуки рога были такими звонкими, что ни у кого не осталось сомнений в успехе ожидающей нас охоты. Действительно, подойдя к Новому дому, мы узнали, что у горы Дамплё, то есть примерно на расстоянии одного льё отсюда, Бернар поднял великолепного секача-третьяка («третьяк» — это охотничий термин: так называют кабана на третьем году его жизни).

Господин Девиолен сообщил всем лесникам о письме, полученном из центрального управления лесов господина герцога Орлеанского. В этом письме приводились жалобы владельцев земель, граничивших с лесом, на ущерб, причиняемый кабанами, и давалось категорическое распоряжение полностью истребить этих зверей.

Подобные распоряжения всегда приветствовались лесниками: кабан считался королевской добычей и его нельзя было отстреливать сверх установленной нормы; если же лесники случайно убивали кабана, его отбирали у них. При этом им просто платили за выстрел — кажется, двенадцать су. Однако, когда требовалось истребить кабанов, убитый зверь по праву принадлежал тому, кто его застрелит, а кабан в кадке с солью, как нетрудно понять, весьма ощутимая добавка к зимним запасам провизии.

Было принято решение проводить охоты вплоть до полного отстрела кабанов в лесах Виллер-Котре. От этого я пришел в восторг не в меньшей степени, чем лесники, поскольку было очевидно, что мне доведется участвовать не в одной из этих превосходных охот.

Съев по горбушке хлеба и выпив по стакану белого вина, мы отправились в путь, переговариваясь, но не занимаясь сочинительством всякого рода баек (да простят мне это слово, такое священное для охотников): каждый слишком хорошо знал своего соседа и был известен ему сам, чтобы пытаться произвести впечатление нелепым хвастовством, к чему обычно прибегают завсегдатаи равнины Сен-Дени, превознося себя; мы же, в отличие от них, с величайшим простодушием воздавали должное сильнейшим. К ним относились Бертелен, дядя Бернара; Мона — старый лесник, некоторое время тому назад лишившийся левой кисти, однако из-за этого не ставший стрелять хуже; и Мильде — вытворявший с пулями что-то поразительное.

Нечего и говорить, что неудачники подвергались злым насмешкам.

Среди этих неудачников был некто Нике, прозванный, не знаю почему, Бобино; у него была репутация умного человека, что вполне соответствовало действительности, и одного из самых никудышных стрелков среди охотников, что тоже было правдой.

Поэтому обычно, вспоминая подвиги Бертелена, Мона и Мильде, мы бесжалостно издевались над Бобино.

Тогда он, переводя разговор на другое, рассказывал удивительно остроумные и веселые истории, а его провансальский выговор делал их особенно забавными.

Когда мы подошли к лежке кабана, Бернар сделал всем знак замолчать. С этой минуты всякое перешептывание прекратилось. Бернар поделился своими соображениями с инспектором, и тот, отдавая распоряжения тихим голосом, расставил нас кольцом, а Бернар, держа свою ищейку на поводке, приготовился поднять зверя.

Я покорно прошу прощения за то, что непрерывно употребляю охотничьи термины, словно барон в «Докучных» Мольера, но только этими словами можно описать происходящее; впрочем, я надеюсь, что эти термины достаточно хорошо известны и не требуют пояснений.

Господин Девиолен сдержал слово, данное моей матери: он поставил меня между собой и Мона, посоветовав мне укрыться за дубом, с тем чтобы, если я выстрелю в кабана, а он кинется на выстрел, успеть ухватиться за толстую ветвь, подтянуться и пропустить зверя под собой. Всякий, кто хоть немного охотился, знает этот распространенный маневр, применяемый в подобных обстоятельствах.

Спустя десять минут все были на своем посту; послышался сигнал. Собака взяла след, и через мгновение ее громкий непрерывный лай возвестил, что она приблизилась к зверю. Тотчас же раздался треск деревьев в чаще. Я увидел, как рядом что-то промелькнуло и, прежде чем мне удалось вскинуть ружье, исчезло. Мона послал пулю не целясь, но при этом покачал головой, как бы выражая опасение, что пуля, вероятно, не достигла зверя. Потом в отдалении раздался второй выстрел, третий, а затем тут же послышалось громогласное «У-лю-лю!» — это был всем знакомый голос Бобино, кричавшего во всю силу своих легких.

Все кинулись на призыв, хотя, узнав голос, каждый про себя решил, что это какая-нибудь шутка весельчака.

Но, к нашему величайшему изумлению, выбежав на большую дорогу, мы увидели, как Бобино спокойно сидит на кабане со своей носогрейкой во рту и пытается высечь огонь для нее.

От его выстрела кабан покатился словно кролик, упал и уже больше не шевелился.

Легко себе представить какой концерт мы устроили, поздравляя победителя, а он, приняв самый скромный вид и продолжая восседать на своем трофее, ронял слова, чередуя их с облаками дыма:

— Да! Да! Вот как мы, провансальцы, карамболем играем с этими зверюшками!

Ничего не скажешь, карамболь, был сыгран на славу: пуля вонзилась за ухом. Даже Мона, Бертелен или Мильде не смогли бы выстрелить более метко.

Бернар пришел последним.

— Что тут болтают, Бобино?! — издали закричал он. — Говорят, что кабан кинулся на твою пулю как полоумный?

— Кабан ли кинулся на пулю, пуля ли на кабана, — ответил победитель, — но факт, что теперь у бедняка Бобино всю зиму будет жареное мясо и в гости к нему пригласят только тех, кто сможет ответить ему тем же. За исключением господина инспектора, — добавил он, с поклоном снимая свою фуражку, — вот кто всегда будет желанным и почетным гостем у своего покорного слуги, если только ему захочется отведать стряпню матушки Бобины.

Так звал Нике свою жену, считая, что Бобина — это женский вариант имени Бобино.

— Спасибо, Нике, спасибо! — поблагодарил инспектор. — Отказываться не буду!

— Черт возьми, Бобино! — воскликнул Бернар. — Поскольку у тебя не каждый день такая удача, я с разрешения господина Девиолена тебя награжу!

— Награждай, друг мой! Награждай! Здесь есть не один награжденный, куда меньше заслуживающий награду, чем я!

И Бобино продолжал флегматично дымить, что выглядело особенно комично. Тем временем Бернар, вытащив нож из кармана, подошел сзади к кабану, схватил его хвост и одним ударом отсек его от туловища.

Кабан издал глухое хрюканье.

— Что там такое, малыш? — поинтересовался Бобино, в то время как Бернар прикреплял хвост зверя к петлице его куртки. — Похоже, мы собираемся выкинуть какой-нибудь фокус?

Кабан снова хрюкнул и дернул лапой.

— Хорошо, хорошо, — заметил Бобино. — Так мы стараемся очнуться, малыш!? Ну, давай, прикидывайся! Очнешься, вот будет потеха-то!

Бобино не успел докончить фразу, как он откатился на десять шагов и уткнулся носом в землю, а его трубка сломалась у него в зубах.

Кабан был только оглушен; благодаря кровопусканию, сделанному Бернаром, он пришел в себя, поднялся и, освободившись отдавившего на него груза, стоял, чуть пошатываясь на своих четырех ногах.

— Черт побери! — воскликнул г-н Девиолен. — Пусть он придет в себя, это забавно!

— Стреляйте! — крикнул Бернар, оглядываясь в поисках ружья: перед тем как со всем удобством заняться ампутацией, столь успешно завершившейся, он его оставил на краю рва. — Стреляйте же! Знаю я эту породу! Они живучи! Стреляйте, и лучше дважды, а не один раз, или он от нас уйдет!

Но было уже поздно. Собаки при виде поднявшегося кабана кинулись на него: одни хватали его за уши, другие за ляжки — словом, они облепили его так плотно, что на теле зверя не оставалось места, куда можно было бы всадить пулю.

Кабан тем временем медленно перебрался через ров, волоча за собой всю свору, достиг зарослей и исчез, преследуемый успевшим встать на ноги Бобино; тот, в ярости от своего провала, изо всех сил стремился отыграться.

— Лови его! Лови! — кричал Бернар. — Лови! Хватай его за хвост, Бобино! Хватай!

Охотники корчились от хохота.

Прогремело два выстрела.

Через очень короткое время мы увидели, как возвращается поникший Бобино: он промахнулся оба раза и кабан умчался, преследуемый собаками; их лай быстро затихал вдали.

Мы охотились за ним целый день: он водил нас часов пять, только вечером мы прекратили погоню и больше никогда о нем не слышали, хотя Бернар предупредил лесников не только Виллер-Котре, но и всех окрестных лесов, что если кто-нибудь случайно убьет безхвостого кабана и захочет иметь полный комплект его, то он может найти недостающий хвост в петлице у Бобино.

Несмотря на то что эта охота бесспорно оказалась забавнее, чем если бы она завершилась успешно, цель, поставленная инспектором, никоим образом не была достигнута, ведь он получил приказ истреблять кабанов, а не англизировать их.

Поэтому, расставаясь с лесниками, инспектор назначил следующую охоту на ближайший четверг, распорядившись выследить как можно больше кабанов.

По четвергам не бывает занятий, и мне удалось добиться от инспектора разрешения участвовать в облаве не только в ближайший четверг, но и во всех предстоящих впредь охотах по воскресеньям и четвергам.

На этот раз сбор был назначен у Регар-Сен-Юбера.

Мы, г-н Девиолен и я, прибыли в точное время; все остальные явились с обычной пунктуальностью. Предстояло поднять трех зверей: пару двухлетков и одну кабаниху.

Разумеется, ни один лесник не упустил возможности поинтересоваться у Бобино новостями по поводу его кабана. Однако, за исключением хвоста — а бедняга додумался сохранить его в качестве украшения в петлице, — никаких других следов беглеца они не обнаружили.

В этот день, как уже говорилось, предстояла облава на трех кабанов: первый был на угодьях Бертелена, второй — Бернара, третий — Мона.

Начали с ближайшего: это был один из двухлетков; его поднял Бертелен. Кабан не успел выскочить из кольца и был убит Мильде: тот всадил ему пулю прямо в сердце.

Перешли ко второму — этот, как уже упоминалось, был с угодий Бернара. От места предстоящей охоты до того места, где был убит первый кабан, было не больше одного льё. Бернар, как обычно, завел нас в Новый дом для легкой трапезы, после чего мы отправились в путь.

Когда мы окружили место лежки, г-н Девиолен, следуя обещанию, данному моей матери, поставил меня между собой и лесником по имени Франсуа, занимавшим при инспекторе особое положение. Рядом с Франсуа стоял Мона; кто потом — не помню. На этот раз предстояло иметь дело с кабанихой.

Бернар со своей ищейкой направился к лесосеке; через мгновение кабан был поднят. Мы, как и в случае с первым кабаном, услышали щелканье его челюстей. Первым, мимо кого он проскочил, был г-н Девиолен, однако две пули, выпущенные инспектором, в цель не попали. Я тоже выстрелил, но промахнулся, так как стрелял в кабана в первый раз в своей жизни. Наконец, выстрелил Франсуа и попал в туловище зверя; тотчас же, развернувшись под прямым углом, кабаниха ринулась на стрелявшего. Второй раз Франсуа выстрелил почти в упор, и в ту же минуту они оба, Франсуа и кабан, соединились в одну бесформенную массу. Мы услышали отчаянный крик: Франсуа был опрокинут на спину, а разъяренная кабаниха с силой била его своим рылом.

Мы были готовы кинуться к нему на выручку, но в ту же секунду раздался повелительный голос:

— Ни с места!

Все застыли. Мона навел свое ружье на эту страшную пару. На мгновение стрелок замер как статуя, затем последовал выстрел — зверь, пронзенный в плечевую впадину, откатился на пару шагов от прижатой им к земле жертвы.

— Спасибо, старина! — проговорил Франсуа, поднимаясь на ноги. — Если я когда-нибудь тебе понадоблюсь, сам понимаешь... на всю жизнь!

— О чем туг говорить? — отозвался Мона.

Мы все подбежали к Франсуа. У него была рана на руке и больше ничего — по сравнению с тем, что могло с ним случиться, это была сущая ерунда; убедившись, что рана не слишком серьезна, все начали поздравлять Мона. Однако, поскольку это было с ним не впервые, он принимал расточаемые ему похвалы с таким видом, словно не усматривал ничего необычного в таком, с его точки зрения, простом и несложном для исполнения деле.

Проявив внимание к людям, мы занялись зверем. Кабаниха получила две пули от Франсуа: одна расплющилась о ляжку, почти не пробив шкуру, вторая скользнула вдоль головы и оставила кровоточащую рану. Ну а пуля Мона, как уже было сказано, вошла во впадину плеча и убила зверя.

Отдав собакам полагающуюся им часть добычи, мы двинулись дальше, как будто ничего не случилось или как будто можно было предчувствовать, что еще до исхода дня произойдет ужасное событие, гораздо более страшное, чем только что описанное.

Третья облава должна была происходить на угодьях Мона. Были приняты те же меры предосторожности, что и раньше, и опять мы расположились кольцом. На этот раз меня поставили между г-ном Девиоленом и Бертеленом; теперь уже Мона вошел в кольцо окружения, чтобы выгнать зверя. Пять минут спустя лай собак возвестил, что кабан поднят.

Внезапно раздался выстрел из карабина, одновременно с этим я увидел, как примерно в шагах сорока от меня разлетелся разбитый вдребезги песчаник; затем справа я услышал жалобный крик. Я обернулся: Бертелен, шатаясь, одной рукой цеплялся за ветку дерева, а другую прижимал к боку.

Потом, согнувшись вдвое, он начал оседать и с протяжным стоном опустился на землю.

— На помощь! — закричал я. — На помощь! Бертелен ранен!

Я ринулся к нему, за мной — инспектор; охотники со всех сторон бежали к нам.

Бертелен был без сознания; мы приподняли его: кровь потоком текла из раны на левом бедре, пуля застряла внутри.

Мы окружили его, вопросительно глядя друг на друга, как бы спрашивая, кому принадлежал этот роковой выстрел, и тут увидели, как из чащи вышел Бернар; он был без фуражки, бледен как призрак; держа карабин в руках, он кричал:

— Ранен? Ранен? Кто сказал, что мой дядя ранен?

Ему никто не ответил и только жестом указали на Бертелена, истекающего кровью.

Бернар подбежал: взгляд его блуждал, пот струился со лба, волосы стояли дыбом; склонившись над раненым, он как-то странно взвыл, схватил свой карабин, сломал его приклад о дерево, а ствол отбросил на пятьдесят шагов от себя.

Потом он упал на колени, умоляя умирающего его простить; но глаза несчастного уже закрылись, с тем чтобы уже не открываться никогда.

Очень быстро соорудили носилки, на них положили Бертелена и отнесли его в дом Мона, находившийся всего в трехстах или четырехстах шагах от места происшествия. Бернар шел рядом с носилками, не произнося ни единого слова, не уронив ни единой слезы, и держал руку дяди в своей. Один из лесников взял лошадь инспектора и во весь опор помчался в город за доктором.

Через полчаса приехал доктор и объявил нам, что рана смертельная, о чем мы и сами уже знали.

Надо было известить жену умирающего. Инспектор взял эту печальную заботу на себя и уже собирался выйти из дома. Тут Бернар поднялся и подошел к нему.

— Господин Девиолен, — сказал он, — пока Бернар жив, эта несчастная женщина, само собой разумеется, ни в чем не будет нуждаться. Если она захочет переехать ко мне, я буду относиться к ней как к матери.

— Да, Бернар, да, — ответил г-н Девиолен, — я знаю, ты славный малый. Это не твоя вина.

— О-о! Господин инспектор, скажите мне еще что-нибудь такое... Ох! Меня душат слезы...

— Поплачь, дружок, поплачь! — уговаривал его инспектор. — Тебе станет легче.

— О Боже мой! Боже мой! — изнемогал бедняга и наконец, разразившись рыданиями, рухнул в кресло.

Ничто не могло меня так взволновать, как это зрелище: великая сила, сломленная великим отчаянием. Даже вид человека, борющегося со смертью, не производил такого впечатления, как этот рыдающий страдалец.

Один за другим мы покинули комнату умирающего; при нем остались только доктор, Мона и Бернар.

Ночью Бертелен умер.

В следующее воскресенье вновь состоялась охота.

Сбор был назначен у Волчьей пустоши. Инспектор созвал всех лесников, кроме Бернара; но, независимо оттого, позвали его или нет, Бернар был не из тех, кто пренебрегает своими обязанностями. Он пришел в условленное место, только у него не было ни карабина, ни ружья.

— Зачем ты пришел, Бернар? — спросил его г-н Девиолен.

— Я старший в отделении лесничества, господин инспектор.

— Но в этот раз я не предлагал тебе принять участие в облаве.

— Да, да, я понимаю и благодарен вам, но служба прежде всего. Бог свидетель, я отдал бы свою жизнь, чтобы не случилось того, что произошло, но оттого, что я буду горевать сидя дома, не уменьшится шестифутовый пласт земли над телом моего дорогого бедного дяди; если бы вы только знали, господин Девиолен, как меня мучит, что он не простил меня перед смертью.

— Как он мог тебя простить? Он и не знал, что этот злосчастный выстрел был твой!

— Да, да! В миг смерти он не знал, бедняга; но сейчас, там, наверху... говорят, мертвые все знают.

— Хватит, Бернар! Мужайся!

— Мужаться? Да мужества мне хватает, господин Девиолен, но как бы я хотел, чтобы он меня простил...

Наклонившись к инспектору, он прошептал:

— Вот увидите, со мной случится несчастье. И все потому, что он меня не простил.

— Ты сошел с ума, Бернар!

— Возможно, но так я думаю...

— Хватит, замолчи, и давай лучше поговорим о другом! Почему ты без ружья или карабина?

— Потому что никогда больше — слышите? — никогда, инспектор, я не притронусь ни к карабину, ни к ружью!

— А чем ты будешь убивать кабана, если собаки его затравят?

— Чем буду убивать? — переспросил Бернар. — Чем?.. А вот этим!

И он вытащил из кармана нож.

Господин Девиолен пожал плечами.

— Пожимайте плечами сколько хотите, господин Девиолен, но так и будет! Из-за этих разбойников-кабанов я убил своего дядю! К тому же, пользуясь ружьем, я не чувствую, что их убиваю, а вот ножом — другое дело! И потом, чем режут свиней? Ножом! А кабан и есть свинья!

— Раз ты ничего не хочешь слушать, делай как знаешь!

— Да, дайте мне возможность поступать как я хочу... и вы увидите...

— Приступим, господа, приступим! — призвал инспектор.

Охота началась как обычно, но на этот раз, хотя три или четыре пули задели кабана, зверь убежал далеко и только через четыре-пять часов погони решил схватиться с собаками.

Все охотники знают, что, даже когда испытываешь крайнее утомление и еле держишься на ногах, как только послышится «У-лю-лю!», усталость забывается.

Мы уже пробежали десять льё в разных направлениях, но в ту минуту, когда по лаю собак стало ясно, что зверь загнан, к каждому из нас вернулись силы и все устремились в ту часть леса, откуда раздавался шум.

Это была лесосека, покрытая молодой порослью лет восьми—десяти, то есть примерно двенадцати футов высотой. По мере того как мы приближались, шум усиливался и время от времени видно было, как то одна, то другая собака, подброшенная ударом кабаньего рыла, взлетала над верхушками деревьев; переворачиваясь в воздухе и отчаянно визжа, они падали на землю и снова кидались на кабана. Наконец, мы подбежали к поляне. Зверь был прижат к корням поваленного дерева; двадцать пять или тридцать собак одновременно налетали на него; десять—двенадцать из них были ранены, у некоторых были распороты животы, но эти благородные животные, пренебрегая болью, снова и снова бросались в сражение, топча свои собственные волочащиеся внутренности, — это было поразительное и жуткое зрелище.

— Ну же, Мона! — воскликнул г-н Девиолен. — Всади пулю в этого шутника; хватает уже погибших собак! Прикончим его!

— Ну, господин инспектор, что вы такое говорите? — воскликнул Бернар, отводя дуло оружия уже прицелившегося Мона. — Пулю, пулю этой свинье? С нее хватит и ножа! Обождите, обождите, сейчас увидите!

Он вытащил нож и ринулся на кабана, отбрасывая в стороны собак, которые вновь и вновь нападали на зверя, а затем будто слился с этой подвижной воющей массой; в течение двух-трех секунд невозможно было ничего различить, как вдруг кабан сделал неистовую попытку броситься вперед. Каждый из нас опустил палец на гашетку ружья, но тут поднялся Бернар; схватив за задние ноги вырывающегося изо всех сил зверя, он удерживал его своей всем известной железной хваткой, а собаки снова бросались на кабана: их тела покрывали его подобно движущемуся пестрому ковру.

— Ну же, Дюма! — обратился ко мне г-н Девиолен. — Это как раз для тебя: давай делай твой первый выстрел.

Я подошел к кабану; при моем приближении силы его удвоились: лязгая челюстями и уставившись налитыми кровью глазами, он тщетно пытался освободиться из сжимающих его тисков.

Вставив дуло ружья ему в ухо, я выстрелил.

Удар был такой силы, что зверь вырвался из рук Бернара, но лишь затем, чтобы откатиться на пару шагов: он был мертв. Пуля, пыж и огонь вошли ему в голову — я буквально прожег ему мозг.

Бернар громко захохотал.

— Ну вот! — закричал он. — Есть еще радости на этом свете!

— Да, есть, — заметил инспектор, — но если ты будешь продолжать в том же духе, храбрец, тебе недолго придется этим забавляться. А что с твоей рукой?

— Ерунда, царапина! У этой твари шкура оказалась такая твердая, что нож закрылся.

— И, закрывшись, отрезал тебе палец? — спросил г-н Девиолен.

— Начисто, господин инспектор, начисто!

Бернар протянул правую руку: на указательном пальце отсутствовала первая фаланга; затем, при общем молчании, воцарившемся при виде этого зрелища, он приблизился к инспектору и продолжал:

— Это только справедливо, господин Девиолен: именно этим пальцем я застрелил дядю.

— Надо позаботиться о ране, Бернар!

— Позаботиться? Есть о чем! Ветер подует — все подсохнет!

И с этими словами, снова открыв нож, он стал отрезать собакам полагающуюся им часть добычи так спокойно, будто ничего не произошло.

На следующую охоту он принес не нож, а кинжал в виде штыка, изготовленный у него на глазах его братом, оружейником из Виллер-Котре; этот кинжал не сгибался, не ломался, не складывался.

Во время этой охоты повторилась сцена, уже описанная мной; однако кабан остался на месте, зарезанный, словно домашняя свинья.

Таким же образом Бернар действовал на всех последующих облавах, причем с такой ловкостью, что друзья не называли его иначе как «колбасник».

Но ничто не могло его заставить забыть о смерти Берте-лена. Он становился все мрачнее и мрачнее и время от времени говорил инспектору:

— Вот увидите, господин Девиолен, несмотря ни на что, со мной когда-нибудь приключится несчастье!

* * *

Прошло три или четыре года после описанных только что событий; я уже покинул Виллер-Котре и вот однажды приехал туда на несколько дней. Дело происходило в декабре; снег покрывал землю.

Расцеловавшись с матерью, я побежал к г-ну Девиолену.

— О! — закричал он, увидев меня. — Это ты, мальчуган? И прибыл как раз к охоте на волков!

— По правде говоря, я именно об этом и подумал, когда увидел снег. Как хорошо, что я не ошибся.

— Да, знаешь, трое-четверо этих господ бродят по лесу, из них два — на угодьях Бернара; вчера я уже приказал ему выгнать их из логова, предупредив, что завтра утром мы будем у него.

— Как всегда, в Новом доме?

— Как всегда.

— А как поживает бедный Бернар? Он по-прежнему убивает кабанов своим штыком?

— О! Кабаны истреблены от первого до последнего. По-моему, ни единого не осталось в лесу. Бернар всем им устроил смотр.

— Их гибель его утешила?

— Нет; бедняга мрачнее и грустнее чем когда-либо прежде. Ты увидишь, как он изменился. Я выхлопотал пенсию вдове Бертелена. Но его ничто не утешает. Его грызет тоска. И он еще более ревнив, чем обычно.

— И по-прежнему без причины?

— Его бедная женушка просто ангел.

— Ну и ну! У него настоящая мания, впрочем, это не мешает ему быть одним из лучших ваших лесников, правда?

— Великолепный лесник!

— Не может так случиться, что из-за него мы завтра останемся без добычи?

— Ручаюсь за него.

— Ну и прекрасно, а время его излечит.

— Время все только усугубляет, и я начинаю думать, что он прав: с ним действительно случится какое-нибудь несчастье.

— Дело зашло так далеко?

— Да, черт возьми! Должен сказать — я сделал все что мог; мне не в чем себя упрекнуть.

— А как поживают остальные?

— Прекрасно.

— Как Мильде?

— По-прежнему бьет по две белки одной пулей.

— Как Мона?

— Мы охотились позавчера с ним вместе в болоте Койоль: он подстрелил семнадцать бекасов, ни одного не упустил.

— А Бобино?

— Бобино заказал из хвоста своего кабана свисток для собак и клянется, что у него не будет покоя ни на том ни на этом свете, пока .ему в руки вновь не попадется вся остальная часть зверя.

— Значит, за исключением Бернара, у всех все в порядке?

— Все отлично.

— Когда сбор?

— В шесть утра, в конце Больших аллей.

— Встретимся там.

Я покинул г-на Девиолена, чтобы поздороваться со всеми старыми друзьями, остававшимися в моем краю.

Одна из самых больших радостей в жизни — быть родом из маленького городка, где все жители тебе знакомы и где с каждым домом связано какое-нибудь воспоминание. Что касается меня, то, возвращаясь иногда в этот маленький городок, неизвестный почти никому в мире, я выхожу из кареты за полульё до места и иду пешком, здороваясь с каждым деревом по дороге, заговаривая с каждым встречным и приходя в волнение от любого незаметного пустяка и даже от неодушевленных предметов. Вот почему предстоящую завтра встречу с лесниками я предвкушал как настоящий праздник.

Этот праздник начался в шесть утра. Я увидел всех своих старых знакомцев: у всех бакенбарды были покрыты инеем, ибо, как я уже говорил, накануне шел снег и было ужасно холодно. Мы обменялись крепкими рукопожатиями и двинулись в сторону Нового дома. Рассвет еще не наступил.

Когда мы подходили к месту, названному Прыжок Оленя, потому что как-то во время охоты герцога Орлеанского олень перескочил с одного склона на другой через дорогу, пролегающую именно в этом месте, — итак, повторяю, когда мы подходили к Прыжку Оленя, темнота начала рассеиваться. Впрочем, для охоты время было великолепное: последние двенадцать часов снег не падал и заломы на деревьях, сделанные лесниками, чтобы отметить проходы зверей, не были занесены. Если бы только удалось выгнать волков из логова, они должны были стать нашей добычей.

Мы прошли еще полульё и вышли к повороту, где нас обычно ждал Бернар. Но там никого не было.

Такое нарушение установленного порядка со стороны столь обязательного человека, как Бернар, нас обеспокоило. Мы ускорили шаги и подошли к изгибу дороги, откуда на расстоянии примерно одного километра виднелся Новый дом.

Благодаря снежному ковру, покрывающему землю, все предметы, даже достаточно удаленные, можно было прекрасно различить. Мы увидели маленький белый дом, наполовину закрытый деревьями, небольшой столб дыма, поднимающийся из трубы вверх, лошадь без хозяина, уже оседланную и взнузданную (она топталась перед дверью дома); но Бернара нигде не было видно.

Однако слышен был жалобный вой собак.

Мы переглянулись, непроизвольно покачали головами и ускорили шаг. При приближении к дому картина не менялась.

За сотню шагов до дома мы невольно замедлили ход. Чувствовалось, что совсем близко, почти на расстоянии вытянутой руки от нас произошло какое-то несчастье.

За пятьдесят шагов мы почти остановились.

— И все же, — заметил инспектор, — надо ведь узнать, что случилось.

Мы снова пошли вперед, молча, с замирающим сердцем; никто не произнес ни единого слова.

Увидев нас, лошадь вытянула шею в нашу сторону и заржала.

В другом углу собаки кидались на ограду своего загона и яростно ее кусали.

В десяти шагах от дома виднелась лужа крови и валялся разряженный седельный пистолет.

От этой лужи крови к дому вели отпечатки шагов; за ними тянулся кровавый след.

Мы позвали хозяина дома. Ответа не последовало.

— Войдем! — сказал инспектор.

Вошли: Бернар лежал на полу рядом с кроватью, судорожно сжимая в руках скрученное покрывало; на ночном столике над его головой стояли две бутылки: одна пустая, другая полная; в левом боку у него зияла большая рана, и его любимая собака вылизывала кровь.

Он был еще теплый; смерть наступила минут за десять до нашего прихода.

На следующий день от почтальона соседней деревни мы узнали, что произошло: все разыгралось почти у него на глазах.

Бернар постоянно ревновал свою жену, и его ревность, совершенно необоснованная, как я уже говорил, со временем только возрастала. Он ушел из дома около часа ночи, решив воспользоваться ярким лунным светом, чтобы выгнать из логова на своих угодьях двух волков.

Через час после его ухода к жене пришел посыльный передать ей, что у ее отца случился апоплексический удар и что он хочет увидеть дочь перед смертью. Несчастная женщина собралась и тотчас же отправилась в путь, не имея возможности предупредить мужа, куда она ушла: ни она, ни посыльный писать не умели.

Вернувшись в пять часов утра, Бернар обнаружил, что дом пуст. Он пощупал постель — постель была холодная; он позвал жену — жена исчезла.

«Вот оно что! — подумалось ему. — Она воспользовалась моим отсутствием, считая что я не вернусь так рано. Она меня обманывает; я убью ее!»

Он предполагал, что знает, где она.

Отвязав свои седельные пистолеты, он зарядил их крупной дробью: один четырнадцатью дробинами, другой семнадцатью. (Четырнадцать дробин нашли в заряженном пистолете и семнадцать — в его теле.)

Потом он оседлал лошадь, вывел ее из конюшни и поставил перед дверью. Затем он взял пистолеты; один вложил в левую кобуру, куда тот легко вошел.

По случайности, правая кобура была более узкой, и пистолет не вставал на место. Бернар решил втолкнуть его силой.

Он взял кобуру одной рукой, рукоятку пистолета другой и резко толкнул пистолет в кобуру.

Толчок отпустил пружину, и произошел выстрел. Для удобства Бернар держал кобуру, прижав ее к себе; весь заряд вошел в его левый бок, прожег его и разорвал внутренности.

В это время рядом проходил почтальон. Он прибежал на звук выстрела. Великан стоял, ухватившись за седло.

— Боже мой! Что с вами, господин Бернар? — спросил почтальон.

— Случилось то, что я предвидел, мой бедный Мартино. Я убил своего дядю выстрелом из ружья, а себя — выстрелом из пистолета.

— Вы убили себя, сударь? Но с вами все в порядке!

Бернар повернулся к нему: одежда на нем еще дымилась, кровь текла ручьем.

— О Боже мой! Чем я могу помочь? Хотите, я сбегаю за доктором?

— За доктором? Что ему здесь делать? Разве он спас моего дядю Бертелена?

— Но что мне делать? Говорите!

— Вытащи мне две бутылки снадобья из погреба и отвяжи Рокадора.

Почтальон часто по утрам вместе с Бернаром угощался вином; он взял ключ и спустился в погреб, достал две бутылки, отвязал Рокадора и вернулся.

Он увидел, что Бернар сидит за столом и пишет.

— Вот! — сказал почтальон.

— Спасибо, друг, — поблагодарил раненый, — поставь бутылки на ночной столик и иди по своим делам.

— Но, Бернар...

— Иди, говорю тебе, иди!

— Вы правда хотите, чтобы я ушел?

— Да.

— В таком случае до свидания!

— Прощай.

Почтальон быстро удалился, надеясь, что рана Бернара не так уж опасна: как можно было подумать, что человек, сохраняющий хладнокровие и спокойствие, смертельно ранен?

Что произошло после ухода почтальона, не знал никто.

По всей вероятности, Бернар выпил часть вина — насколько были опорожнены бутылки. Потом он попытался добраться до постели, но силы его оставили, он упал и умер в том положении, в каком мы его нашли.

На столе лежал лист бумаги.

На нем еще твердой рукой было написано несколько строчек:

«Одного из волков Вы найдете в лесу Дюкенуа, другой ушел.

Прощайте, господин Девиолен! Я ведь говорил Вам, что со мной случится несчастье.

Преданный Вам

Бернар, старший лесник».

Так вот, дорогой читатель, то, что я вам рассказал, не новелла, не драма, не роман — это просто история одной беды.

Однако эта беда, клянусь вам, осталась в моей памяти неизгладимым воспоминанием.

Кюре Шамбар

То, что я расскажу здесь, не роман, не драматическая повесть, а простой и голый факт, изложенный во всей его простоте и изначальной наготе, такой, каким он появился бы в «Судебной хронике» своего времени, если бы какая-нибудь «Судебная хроника» существовала в начале XVIII века.

Читателю, возможно, известно, что я опубликовал многочисленные тома судебной хроники под названием «Знаменитые преступления». В ответ на эти публикации я получил множество писем со всех концов Франции с сообщениями о преступлениях, словно каждая провинция стремилась внести свой сноп в эту кровавую жатву. И сегодня перед глазами читателей предстанет одно из этих посланий. Помимо того, что оно интересно само по себе, в нем содержится понимание одного очень серьезного вопроса церковной дисциплины.

При изучении исторических событий средних веков я всегда обнаруживал если не общественную ненормальность, то, по крайней мере, ничем не обоснованную жестокость в том, что установленные законы Церкви запрещают посвящать в духовный сан тех, кто не обладает в самой полной мере телесными и умственными достоинствами.

Безусловно, когда речь идет об умственных способностях, то тут и говорить не о чем: тот, кто предназначен быть факелом, освещающим путь другим, должен гореть самым ярким пламенем. Чтобы объяснять и добиваться понимания глубоких истин католической религии, нужна душа, в которой отражались бы как в чистейшем зеркале эти истины. Однако мне казалось, что для неукоснительного соблюдения обета целомудрия нет необходимости быть красивым, высоким, крепким; мне не раз приходилось встречаться с болезненными и хилыми людьми, по богатству разума несопоставимыми с теми, кто отличался куда более совершенным внешним обликом. Дело в том, что я не до конца понял дух католической Церкви, не сумел постичь того, что никогда не бывает служения без жертвы, победы — без борьбы, а борьбы — без проявления силы. Господствующая Церковь желает, и это логично, чтобы духовная власть сохраняла все свое могущество, чтобы священник воздействовал на толпу всеми возможными средствами, обращался и к чувствам и к разуму, чтобы он не только производил впечатление своей внешностью, но и пробуждал эмоции, чтобы с высоты церковной кафедры, среди благоговейной торжественности, совершая божественный обряд, он возбуждал окружающую толпу голосом, взглядом, жестом, а затем переходил в уединении к выполнению самых сокровенных обязанностей своего служения. Вот почему Церковь хочет, чтобы ее священник был и умен и красив. Воинствующая Церковь желает видеть священников без нравственных и телесных изъянов, так как в мученичестве нравственная или телесная ущербность может лишить их силы и заставить отступить перед опасностью, а не пренебречь ею, устрашиться страданий, а не победить их. Вот почему Церковь хочет, чтобы священник был и красив и силен.

И если слишком крут спуск от возвышенности замысла к низменности его осуществления, то в этом стоит винить только слабость человеческой натуры. Римские иерархи задумали великое и прекрасное установление: они требовали от священников, то есть от рядовых солдат Церкви, тех самых качеств, каких часто не хватает ее главам, а именно: красноречия, силы и мужества. Они создавали условия, чтобы священники становились такими. Установление по-прежнему прекрасно, а если оно перестало быть великим, то это из-за таких, как я, кто неспособен понять его изначальный замысел. Медленная пытка самоотверженной жизнью действительно превратила в святых нескольких наших сельских пастырей, но следует сказать, что это воинство Господа, которое должно быть главной силой нашей религии, сегодня состоит, да и всегда состояло из более чем заурядных людей.

Вернемся, однако, к нашей истории, которая, впрочем, не что иное, как подтверждение этой церковной теории: для того чтобы быть на высоте своей миссии, священник должен в полной мере обладать и телесными, и умственными достоинствами.

I

В 1700 году дом священника в маленьком городке Лa-Круа-Дорад, пригороде Тулузы, занимал в соответствии со своей должностью Пьер Селестен Шамбар, святой человек для условий своей эпохи, а по меркам всех времен просто почтенный человек, обладающий всем необходимым, чтобы вести свою паству по пути к спасению; он был любим и почитаем в своем приходе, выступая как посредник, защищающий интересы местных жителей, как судья во всех спорах, как советчик при всех трудных обстоятельствах, как гость на всех семейных трапезах, — словом, это был добрый кюре в лучшем смысле этого слова, из тех, что порой встречаются еще в наше время там, где не проходят железные дороги и не проплывают паровые суда.

Единственное, в чем можно было упрекнуть кюре Шамбара, — это в слабости духа, с чем он не мог справиться и что делало его боязливым; поэтому, если ночами его вызывали к постели умирающего, он заставлял посланца ждать, чтобы идти туда вместе с ним, а если исполнение его святых обязанностей завершалось до наступления утра, он требовал, чтобы его провожали до дома. Мы рассказываем это, чтобы дать представление о его робком характере, по его мнению следствии перенесенной им в детстве болезни, из-за которой он долгое время был слаб и хил, так что, когда ему пришла пора идти в солдаты, как это было заранее определено, его родители решили, что он должен посвятить себя Церкви, ибо считали, что для служения в воинстве Господа требуется меньше мужества и силы, чем для службы в армии короля, а в ответ на возражения против этого суждения они говорили так: время кровавых сражений для Церкви миновало и, хотя католическому духовенству приходится пополнять собой список святых, гонения, к счастью, уже не требуют от него новых мучеников.

Итак, Пьер Селестен Шамбар был посвящен в сан и, к великой радости прихожан, назначен кюре в Ла-Круа-Дорад, где ко времени начала нашего рассказа он жил лет двадцать семь-двадцать восемь, и, судя по тому, что мы уже сказали о нем, ни один самый ожесточенный его враг не мог бы выдвинуть против него никакого обвинения.

Старая Мари, которая по собственному разумению вела хозяйство в доме священника в Ла-Круа-Дораде, утверждала, в полном согласии с тем, о чем уже было сказано, что достойный пастырь во всех случаях думает прежде всего о себе; это обвинение, впрочем, не принималось всерьез вследствие широко известной благотворительности кюре; кроме того, она заявляла, что ему недостает решительности, что он слишком охотно уступает старостам на церковных советах и что он слишком легко робеет перед теми, кто обладает властью или громким голосом. Но на все эти упреки славный кюре отвечал:

— Что поделаешь, голубушка Мари! Не каждому дано быть святым Бернаром!

По правде говоря, если кюре Шамбар и не обладал душой, пылающей отвагой, как его собратья по вере, не страшившиеся ни Нерона в цирке, ни Диоклетиана в Колизее, это вызывало скорее признательность прихожан, ибо давало им уверенность, что он никогда не злоупотребит ни своей нравственной силой, ни своим мирским авторитетом.

Как-то раз — это было 26 апреля — Мари, позволяющая себе в доме кюре все те вольности, что свойственны старым слугам, вошла раньше обычного в спальню священника и с шумом распахнула шторы:

— Ну же! Пора вставать, господин кюре! Вы слышали, звонят к Ангелюсу!

— Зачем мне вставать так рано, Мари? — спросил кюре, и по звучанию его голоса было ясно, что он совершенно не расположен сопротивляться, какой бы ни была причина будить его в этот, как ему казалось, несколько ранний час.

— Потому что вы должны идти в город, вы сами прекрасно это знаете!

— Я? Я должен идти в город? Ты уверена, Мари?

— Конечно, разве у вас нет дела к архиепископу?

— Да, Мари, но только в полдень, так что спешить некуда!

— А почему в полдень, а не в другое время? Идти так идти, господин кюре! Отправляйтесь пораньше, навестите там всех ваших друзей и не спешите возвращаться!

— Я пойду после мессы.

— Ничего подобного! Вы будете служить мессу в соборе.

— Ну хорошо, жди меня к обеду около часа.

— Если уж вы выбираетесь в Тулузу, воспользуйтесь этим и пообедайте у аббата Мариотта, он всегда вас приглашает, а вы все время отказываетесь.

— Выходит, ты хочешь иметь свободный день, не правда ли, Мари?

— Ну, и что из этого? В конце концов, мало ли у меня хлопот каждый день в доме; неужели вы не можете время от времени давать мне свободный день?

— Конечно, конечно, голубушка Мари, я тебя и не упрекаю...

— Очень любезно!

— Хорошо, не жди меня раньше пяти.

— Вы должны быть дома только в семь. Зачем же вам раньше возвращаться?

— А что, у меня какое-то дело именно в семь часов? — спросил наш добрый кюре, привыкший получать от служанки подробное расписание своего дня.

— Вы пойдете на ужин к вашим соседям Сиаду.

— Но глава семьи отсутствует!

— Он вернется сегодня вечером.

— Кто тебе сказал?

— Они сами вам написали об этом и приложили письмо от отца, полученное вчера.

И старая служанка протянула кюре два письма, оба вскрытые (это доказывало, что всестороннее доверие, полученное Мари от ее простодушного хозяина, простиралось и на его переписку).

Кюре взял письмо, которое Сатюрнен Сиаду адресовал своим детям, и прочел вслух:

«Дорогие дети! Когда вы получите настоящее письмо, я уже покину Нарбон и направлюсь в Кастельнодари, где проживает один из моих друзей детства. Я задержусь у него на два дня, чтобы немного отдохнуть, а затем тронусь в путь. Домой непременно вернусь 26-го числа текущего месяца, во вторник вечером.

После получения этого письма пусть кто-нибудь из вас отправится в Тулузу предупредить мою сестру Мирай, что я очень хочу увидеть ее в день приезда в Лa-Kpya-До-рад, чтобы сообщить ей добытые мною сведения о прошлом Кантагреля. Они именно такие, какие я ожидал и в то же время боялся услышать.

Для того чтобы отметить итоги моей поездки, пригласите господина кюре к нам на ужин во вторник. Позовите к нам также моих друзей Дельги и Кантагра, так как мы должны срочно поставить двенадцать бочек масла в торговый дом Дельма и шесть бочек — в торговый дом Пьерло.

Пусть тот из вас, кто пойдет в Тулузу, остережется проходить по улице Черных Кающихся, где живет Канта-грель, во избежание встречи с ним, иначе он может заподозрить что-либо и отправиться следом к вашей тетушке, от которой он смог бы услышать о моей поездке в Нарбон, а ему как раз ничего об этом не надо знать!

Итак, до вечера во вторник.

Нежно целую вас. Ваш отец

Сатюрнен Сиаду».

Это письмо, припасенное Мари как последний довод, чтобы убедить кюре не спешить с возвращением в Лa-Круа-Дорад до семи часов вечера, произвело на него сильное впечатление. Добрый пастырь очень любил своих соседей Сиаду и прекрасно знал покойного Мирая, в свое время торговавшего подержанными вещами на площади Сен-Жорж в Тулузе. Вдова Мирай, на правах оставшейся в живых супруги унаследовавшая их общее состояние, была сорокалетняя женщина, еще очень привлекательная; ей нравилось слышать об этом, тем более что тешить свое тщеславие этой радостью ей предстояло недолго; несмотря на свои годы, она была окружена толпой поклонников, чему немало способствовали принадлежащие ей шестьдесят тысяч ливров.

В числе других поклонников был и Кантагрель.

Этот человек, чье имя с большой опаской упоминал в своем письме Сатюрнен Сиаду, был самым известным в Тулузе мясником и славился своей силой среди товарищей по ремеслу. Когда в окрестных городах клеймили скот, он управлялся с ужасающими животными, проявляя мощь, которой позавидовал бы сам Милон Кротонский. Так, ему весьма часто случалось подстерегать несущегося на него быка и, схватив за рога, валить его на бок, а затем удерживать, пока помощник выжигал раскаленным железом клеймо хозяина. Само собой разумеется, что ни разу поверженный им бык не мог подняться, а чтобы его повалить, второго удара Кантагреля не требовалось. Более того, рассказывали, что однажды, охотясь на медведей в Пиренеях, он вступил в схватку с одним из этих страшных зверей и покатился вместе с ним в пропасть. При падении оба неминуемо должны были погибнуть, поскольку высота обрыва, как полагали, превышала сто двадцать футов; но, к счастью, медведь оказался снизу: предохранив от удара своего врага, он сломал себе крестец о камни. Оглушенный Кантагрель откатился на десять шагов в сторону, но, когда его друзья в сопровождении пастуха, издали наблюдавшего сцену борьбы, поспешили к нему на помощь, они увидели, как он взбирается наверх навстречу им, неся на плечах мертвого врага. Кантагрель отделался прокушенной щекой; след от этого укуса он показывал с гордостью как почетный знак своей силы и мужества.

Вот почему, несмотря на разные смутные слухи о его прошлом, он пользовался всеобщим уважением. Когда Сатюрнен Сиаду, по многим причинам несколько обеспокоенный тем, что мясник может стать его зятем, попытался что-нибудь разузнать о нем в Тулузе, он услышал только весьма туманные сведения об одном деле, и ему захотелось в него вникнуть. Никто ничего не знал: слышать слышали, но утверждать ничего не могли. Такого рода словесными предупреждениями сопровождал свой рассказ каждый; никто не хотел по собственной неосторожности испытать на себе чудовищную силу Кантагреля, которую у него не было еще случая испробовать на ком-нибудь, кроме медведей, быков и буйволов.

Кюре Шамбар посоветовал Сатюрнену Сиаду отправиться в Нарбон, где до этого жил грозный мясник, за сведениями, которых не удалось получить в Тулузе и которые должны были пролить свет на обстоятельства первого брака Кантагреля, заключенного им с местной девицей. Судя по слухам, эта первая его жена была жива до сих пор, хотя по непонятным мотивам хранила молчание об узах, связывающих ее с тем, кто претендовал на честь сочетаться вторым браком с вдовой Мирай. Однако, как мы уже говорили, слухи были очень неопределенными, их никак не удавалось уточнить, а когда они доходили до ушей заинтересованных лиц, то воспринимались как клевета или, по меньшей мере, как необоснованное обвинение.

Возвратившись, Сатюрнен Сиаду должен был положить конец всем сомнениям на этот счет. И хотя добрый кюре Шамбар был почти лишен тщеславия, он, тем не менее, с некоторым удовлетворением говорил себе, что именно благодаря его совету семья Сиаду, наконец, узнает правду. Что касается его самого, то, разумеется, давая совет своему другу, он отнюдь не руководствовался недружелюбием к Кантагрелю, ибо просто его не знал.

Тем не менее, испытывая некоторое любопытство, на этот раз он решил познакомиться с мясником, а вернее, посмотреть на него. Это было легко сделать: мясная лавка, как сообщал Сатюрнен Сиаду, находилась на улице Черных Кающихся, и не составляло ни малейшего труда по хорошо известным приметам отличить такую личность от его помощников или покупателей. Кюре отправился в дорогу с твердым намерением по пути к аббату Мариотту пройти через улицу Черных Кающихся.

Расстояние от Ла-Круа-Дорада до Тулузы не превышало трех четвертей льё. Как всегда, кюре проделал этот путь медленным шагом, читая молитвенник; подойдя к воротам города, он закрыл книгу и направился к дому аббата Мариотта. Было не больше восьми часов утра.

Достойный кюре не забыл своего плана побывать на улице Черных Кающихся; руководствуясь этим, он сделал небольшой крюк и пошел по названной улице; примерно на трети пути стояла лавка претендента на руку вдовы Мирай, однако его самого там не было. Хозяина заменял помощник, малый лет тридцати, тоже, без сомнения, крепкий и могучий, как все представители их ремесла, словно поры этих людей всасывают жизненную силу вместе с испарениями крови, среди которых они постоянно находятся, но все же, судя по тому, что слышал кюре Шамбар о Кантагреле, парню было далеко до хозяина. Ошибка была исключена — это была именно лавка мясника Кантагреля, и его имя, написанное крупными буквами над входом, не оставляло никаких сомнений на этот счет.

Впрочем, отсутствие хозяина лавки было настолько естественным, что достойный кюре не придал этому никакого значения.

В конце улицы Черных Кающихся начиналась другая улица — та, на которой жил аббат Мариотт.

Аббат Мариотт был дома, но собирался уходить. Ему надо было добраться до Бланьяка: там священника ждал один из его друзей, находившийся при смерти. Кюре Ла-Круа-Дорада появился удивительно кстати — не для того, чтобы позавтракать со своим коллегой, но чтобы вместо него отслужить мессу в архиепископском соборе Сент-Этьен, где они оба были настоятелями приходов. После мессы кюре Шамбар должен был вернуться к завтраку, заботливо приготовленному кухаркой аббата Мариотта, известной своей стряпней среди всех священников Тулузы и ее пригородов. Что касается обеда, то и тут кюре Шамбару не о чем было беспокоиться: в какую бы дверь он ни постучал в обеденное время, его везде встретили бы радушно, и, может быть, даже господин главный викарий или монсеньер архиепископ, с кем он должен будет встретиться по делу, пригласят его к архиепископскому столу.

Направляясь к собору Сент-Этьен, кюре Шамбар вторично прошел по улице Черных Кающихся и вновь бросил любопытный взгляд на лавку Кантагреля: мясника все еще не было, и помощник по-прежнему восседал на месте хозяина. Кюре продолжил свой путь к церкви.

Войдя в собор, достойный кюре Ла-Круа-Дорада отстранился от всяких мирских помыслов и приготовился к предстоящей мессе: он благочестиво пересек церковь, совершив положенный поклон перед главным алтарем, и направился к ризнице, где облачился в священническое одеяние своего собрата, а потом с потиром в руках преклонил колени перед алтарем в приделе.

Когда месса кончилась, аббат Шамбар снова вошел в ризницу и уже начал было снимать облачение, когда появился один из церковных сторожей с вопросом, здесь ли аббат Мариотт.

— Нет, — ответил кюре, — он отбыл в Бланьяк и просил меня отслужить мессу вместо него. Что от него требуется?

— В исповедальне его ждет какой-то человек, он послал меня за господином аббатом. Этот незнакомец молил его поторопиться: похоже, он очень спешит.

— Что ж, передайте ему, что аббата Мариотта нет на месте, но я могу его заменить — это входит в мои права. Скажите ему также, что он может, если хочет, подождать до завтра — аббат Мариотт вернется к вечеру.

Через минуту сторож пришел сказать кюре Шамбару, что кающийся ждет его.

Аббат Шамбар направился к исповедальне, расположенной, как это полагается, в самом темном углу церкви. Ожидающий его человек стоял на коленях; лица его не было видно: он повернулся спиной, неистово сжимая голову руками.

Кюре сел в исповедальне, и покаяние началось.

Четверть часа спустя дверь в исповедальню, где выносится суд над кающимся, раскрылась и на пороге появился мертвенно-бледный священнослужитель, еле стоящий на ногах.

Что касается кающегося, то он скрылся с криками отчаяния, ибо кюре Шамбар отказал ему в отпущении грехов.

Бедный священник на минуту застыл неподвижно, прислонившись к церковной колонне, словно чувствуя, что ноги его не удержат; потом, шатаясь как пьяный, не заходя в ризницу, не простившись ни с кем, он вышел через одну из боковых дверей церкви и, пробираясь самыми пустынными улицами, покинул город таким быстрым шагом, на который его никогда не считали способным; при этом он забыл обо всем: о завтраке у аббата Мариотта, о визите к архиепископу, о своих мечтах пообедать с монсеньером, о делах церковного прихода и своих собственных.

Оказавшись на дороге к Ла-Круа-Дораду, аббат зашагал еще быстрей. Его смятение было столь велико, что он прошел мимо распятия, возвышающегося у входа в город, не осознав, что перед ним изображение Христа, и весь в поту добрался до дома, где в святой беспечности блаженствовала Мари. Войдя в дом, он остановился посреди комнаты, отыскивая свой платок, чтобы вытереть лоб, но платок он потерял. Стараясь не обнаружить дрожания рук, он пытался найти молитвенник, но оказалось, что он забыл его в Тулузе, в ризнице. Ничто не могло ему помочь скрыть свою растерянность. Неуверенность в движениях, беспорядок в одежде — все указывало на страшную беду, которая либо уже произошла, либо вот-вот должна была произойти. Он стоял неподвижно и безмолвно, с вращающимися в орбитах глазами; колени его тряслись, задевая друг друга, но при этом он, кажется, и не думал садиться. Мари машинально пододвинула к нему кресло, и вовремя: несчастный кюре рухнул в него навзничь и, словно раздавленный чем-то, вытянулся в нем.

— Господи Иисусе! — воскликнула Мари, отступив, чтобы охватить взглядом все признаки этого кошмара. — Что с вами произошло, господин кюре?

— Что со мной произошло? — растерянно переспросил аббат. — Что со мной произошло? Ничего, хвала Создателю.

— Но вы же чем-то ошеломлены! Я никогда вас таким не видела...

— Ты ошибаешься, Мари: я такой же, как всегда.

— Тогда почему вы так рано вернулись? Готова поспорить, что вы не обедали!

— Да, Мари, да, наверное, так.

Бедный кюре вовремя заметил, что даже утверждать, будто он позавтракал, и то было бы грубой ложью.

— Вы не завтракали, господин кюре!

— Нет, Мари.

— Вы голодны, да?

— Нет, Мари, нет! Уверяю тебя, я совершенно не голоден!

— Но не можете же вы так ничего и не съесть до ужина?

— Я не буду ужинать, Мари.

— Как! Вы не обедали и не собираетесь ужинать? Что это значит, господин кюре? Впрочем, отказаться от ужина вы не можете — вы приглашены к Сиаду.

Услышав это имя, старый кюре сдавленно вскрикнул и тут, словно внутри него прорвало запруду, два ручья долго сдерживаемых слез потекли по его бледным и впалым щекам.

Тогда Мари, по сути добрая душа, только немного деспотичная, какой и должна быть всякая служанка кюре, умеющая ценить свое положение, поняла, что ее хозяин испытал страшное потрясение, но чувствует себя обязанным скрывать его в своем сердце, а значит, нуждается в одиночестве и покое — этих двух великих наперсниках человеческих страданий. Она вышла из комнаты, не сказав ни слова, но строя тысячи предположений, ни одно из которых, разумеется, не приблизило ее к истине.

Однако полчаса спустя, обеспокоенная и неспособная в своем нетерпении ждать, пока кюре придет сам или позовет ее, она вошла в комнату с чашкой теплого сладкого молока.

Кюре стоял на коленях перед распятием и молился; он не видел, как она вошла, и продолжал молитву. Мари застыла в дверях с чашкой в руках, однако он в это время уронил голову на молитвенную скамеечку с таким глубоким стоном, что бедная служанка, ощутив, как этот стон пронзил ей душу, поняла, что в эту минуту нельзя тревожить несчастного в его безмерном отчаянии, и удалилась на цыпочках, поставив чашку с молоком на край скамеечки; кюре так и не заметил, как она приходила и как уходила.

А в нескольких шагах отсюда, в доме Сиаду, можно было наблюдать зрелище, весьма отличающееся от только что описанного нами.

Прибыль от широкой торговли растительным маслом вместе с доходом от сотни арпанов земли несомненно обеспечивала прочный достаток в семье, достаток же способствовал радости в доме. А в этот день там царило особое веселье. В доме готовили праздничный стол, чтобы отметить, согласно распоряжению главы семьи, его возвращение. Приехала вдова Мирай, и ее щедро одаривала ласками вся семья Сатюрнена Сиаду, состоящая из трех сыновей и двух дочерей. Все смеялись, обнимались, пели — и все это с искрящимся весельем, присущим южным натурам. Надо сказать, что, находясь среди своих племянников и племянниц, которых она любила как родных детей, вдова Мирай никогда не говорила ни о своем покойном муже, ни о тех, кто стремился его заменить; напротив, она строила планы, как продаст свою лавку подержанных вещей в Тулузе, переедет в Лa-Круа-Дорад и будет жить в семье брата; легко догадаться, что эти проекты восторженно встречались тремя ее племянниками и двумя племянницами, и заметим, к стыду человечества, что надежда на хорошее наследство немало усиливала их любовь к ней. Правда и то, что как только вдова возвращалась в Тулузу, как только она увлекалась соблазном вторичного замужества, а главное — покорялась обходительности Кантагреля, она чувствовала, что душа ее начинает витать в тумане нерешительности, а временами даже настойчиво пытается ее склонить к вступлению во второй брак.

Но в Ла-Круа-Дораде все эти вздорные мысли быстро исчезали: их прогонял добрый ангел семьи. Тетушка просто таяла, окутанная нежностью племянников и племянниц. И время летело весело и незаметно.

Между тем день сменялся вечером, а Сатюрнен Сиаду, объявивший, что приедет во второй половине дня, все не возвращался. Каждый уже начал испытывать то смутное беспокойство, которое всегда появляется, когда те, кого ждут, опаздывают; с приходом Дельги и Кантагра, друзей хозяина, беспокойство сменилось нетерпеливым ожиданием. Вновь пришедшие рассказали о страшной грозе, разразившейся накануне между Монжискаром и Вильфраншем. Вполне естественно было предположить, что разрушенные дороги и разлившиеся ручьи вынудили Сатюрнена Сиаду остаться в Кастельнодари или остановиться в Монжискаре у родственника. Правдоподобность этого объяснения подтверждалась еще и тем, что гроза, свирепствовавшая накануне в двадцати льё отсюда, в этот час, по-види-мому, приближалась к Тулузе. Ветер усиливался, небо затянуло облаками, яростно зашумел дождь. Темнота сгустилась. Больше уж никто не надеялся на приезд Сатюрнена.

— А почему не пришел кюре Шамбар? — спросила вдова Мирай.

— Мари мне сказала, что он утром пошел в Тулузу, — ответила Жозефина Сиаду на вопрос тетушки, — наверное, он еще не вернулся.

— Вернулся, — вмешалась Констанция, другая племянница, — я видела, как он входил в церковь около четырех часов пополудни; мне показалось, что он болен, так как был бледен словно смерть.

— Кто? Кюре? — переспросил, входя, Жан Сиаду. — Он не болен. Я пошел навстречу отцу и видел кюре на кладбище. Я только не понял, что он там делал: он стоял у подножия креста и, кажется, молился.

— А я его видел на краю деревни, — добавил Луи, — он был без шляпы, несмотря на проливной дождь. Не понимая, почему он стоит с обнаженной головой, я хотел было к нему подойти, но, заметив меня, он зашел за живую изгородь, будто желал от меня скрыться. Черт возьми, я не привык бегать за теми, кто меня избегает, и оставил его в покое.

— Как странно! — удивилась вдова Мирай, питающая большую симпатию к доброму аббату Шамбару. — Тома, — обратилась она к старшему из трех братьев, — надо пойти за ним!

— Охотно! — согласился юноша.

Он надел шапку и, не раздумывая, вышел. На полдороге он встретил старую Мари и, узнав ее при свете фонаря, спросил:

— Послушайте, тетушка Мари! О чем думает господин кюре? Мы ждем его с семи часов, а сейчас уже восемь...

— А ваш отец вернулся? — спросила Мари.

— Нет, мы уже не рассчитываем, что он сегодня вернется, но мы рассчитываем увидеть господина кюре.

— Знаете, дорогой господин Тома, вы, как говорится, рассчитывали, не спросив гостя; дело в том, что господин кюре... не знаю, право, что с ним, беднягой, случилось с утра... он послал меня извиниться перед вами, вот я и иду выполнять поручение.

— Как так?! Он не придет? — воскликнул Тома. — Он что, грозы испугался? Какого черта! Я его понесу...

— Послушайте меня, сынок! — сказала Мари со старческой фамильярностью, обычной до сих пор в наших деревнях. — Я хочу вам дать совет: оставьте сегодня господина кюре в покое. Кажется, у него нет желания развлекаться.

— Он болен?

— Да нет; я не знаю, какую новость он услышал в Тулузе; достоверно лишь то, что пришел он из города совершенно потрясенный и со времени своего возвращения только и делает, что стонет, плачет и молится.

— Тем более мы должны попытаться его развлечь; он окажется в доме, где все кутят, веселятся и радуются; к тому же моя тетушка Мирай клянется, что не сядет за стол, пока справа от нее не будет сидеть ее добрый друг Шамбар; я пойду за ним, Мари, и приведу его к нам во что бы то ни стало!

— Ступайте! — покачала головой Мари. — Но я сомневаюсь, что он решится с вами пойти.

Они направились к дому священника и, так как у служанки были ключи, вошли в дом бесшумно. Затем Тома Сиаду, предшествуемый Мари, переступил порог комнаты аббата Шамбара.

Кюре сидел в своем большом кресле: его голова свесилась на грудь, руки вытянулись вдоль колен — воплощенная статуя Уныния.

Увидев свет фонаря, он решил, что Мари вернулась одна, и не шевельнулся.

— Господин кюре, — обратилась к нему Мари, — вот Сиаду.

— Какой Сиаду? — воскликнул кюре, вздрогнув.

— Я, Тома, — ответил юноша.

— Боже мой! Тома, что вы хотите мне сообщить? — спросил кюре, устремив на юношу испуганный взгляд.

— Я пришел вам сказать, что вы опаздываете, господин кюре, вот и все; так как мы не хотим ужинать без вас, я пришел за вами.

— Возвращайтесь к себе, Тома, дитя мое! — вымолвил кюре с глубокой грустью. — Извинитесь за меня перед вашей семьей: я решил сегодня вечером не выходить.

— Но, господин кюре, подумайте, что мы будем делать без вас? — уговаривал его Тома. — Мало того, что не приехал отец, так теперь еще вы отказываетесь идти; два пустых места за семейным столом, самых почетных места; нет, это невозможно, господин кюре, вы что, хотите нас всех лишить и радости и аппетита? Да к тому же вы отлично знаете, что тетушка Мирай не видит и не слышит никого, кроме вас, и вы один сможете ее осторожно подготовить к новости, которую привезет отец относительно ее мясника, а я не сомневаюсь — отец сообщит, что Кантагрель женат. Это так же точно, как то, что вы святой человек, а я просто честный малый.

— Бедный мальчик! Бедный мальчик! — бормотал кюре.

— Бедный мальчик? Что это значит? Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что лучше мне остаться дома, Тома, я только опечалю всех своим присутствием.

— Ничего подобного! Это не вы нас расстроите, а мы вас |развлечем, мы в силах это сделать, слава Богу!

— Оставьте меня, Тома! Оставьте меня!

— Господин кюре, я обещал вас привести! Умоляю вас, пойдемте со мной ради нас всех, ради моего отца — вы нам замените его; если бы он был здесь, он бы вас уговорил.

Вздох кюре больше походил на стон.

— Ну, пойдемте же, господин кюре! Решайтесь же, наконец! Вы так хорошо умеете утешать людей в их скорби — будьте же примером, принесите себя в жертву!

Говоря это, юноша подхватил аббата под руку и заставил подняться.

— Вы настаиваете? — спросил аббат Шамбар, не умея отказывать ни просьбам, ни приказаниям.

— Настаиваю? Еще бы, да я просто требую во имя вашей дружбы с моим отцом! Ведь не так мало времени вы знакомы с Сатюрненом Сиаду! — засмеялся молодой человек.

— В первый раз я обедал в доме бедняги Сатюрнена двадцать четыре года назад, в день святого Петра.

Последние слова кюре произнес с таким страдальческим выражением, что юноша почувствовал дрожь во всем теле.

— Послушайте, господин аббат, — сказал он, сунув бедному кюре в руку шапку, которую тот безуспешно искал, — по-моему, самое время вас увести, иначе, дьявол меня побери, я сам скоро начну отчаиваться, как вы!

Мари набросила на плечи аббата Шамбара его плащ и, взяв еще не погасший фонарь, пошла впереди, освещая дорогу.

Священник машинально поплелся за ней, опираясь на руку юноши.

Через несколько минут они вошли в дом Сиаду, где приход кюре был встречен дружным «ура».

— Проходите! Проходите, господин кюре! — восклицали и члены семьи, и приглашенные друзья. — Проходите, жаркое подгорает! За стол! За стол!

Добрый священник мучительным усилием выдавил улыбку в ответ на приветствия и занял предложенное место за столом, тогда как место напротив него, отведенное Сатюрнену Сиаду, оставалось свободным.

Но, к величайшему изумлению окружающих, кюре, чье присутствие вносило обычно в подобные собрания и милое веселье и отеческую теплоту, на этот раз оставался холодным, как мрамор. Видно было, что он старается принять участие в общем смехе и шутках, но слова замирали у него на губах. Каждый раз, когда снаружи слышался шум и кто-нибудь из присутствующих бежал к окну посмотреть, не Сатюрнен Сиаду ли это вернулся, кюре, движимый, вероятно, каким-то непреодолимым чувством, опускал голову и тяжело вздыхал.

Вскоре беззаботная и веселая беседа полностью переключилась на отсутствующего хозяина дома. Все гадали, где он сейчас и что делает. О чем он думает, и так было ясно: досадует, что не может присоединиться к ожидающим его детям и друзьям.

Пока велся этот оживленный спор, проникнутый дружеским расположением и семейным участием, аббат оставался отстраненным, погруженным в свои мысли и, казалось, подавленным каким-то воспоминанием.

К этому часу, наконец, разразилась надвигавшаяся гроза. Было слышно, как дождь уныло хлещет по оконным стеклам; ветер, врывавшийся в коридоры и трубы, завывал и жаловался, словно плачущая душа, нуждающаяся в молитве. Время от времени вспыхивали молнии, сопровождаемые раскатами грома; в их голубоватом отблеске свет от ламп казался бледным.

Вопреки предсказаниям Тома Сиаду, собравшимся не только не удалось развеселить аббата Шамбара, но, напротив, грусть и уныние достойного священника передались всем сидящим за столом.

Беседа мало-помалу замирала. Если за столом и переговаривались еще, то вполголоса; никто ничего не ел и почти ничего не пил; пьянящие вина Юга, вместо того чтобы веселить сотрапезников, словно превращаясь в наркотический напиток, повергали всех в глубокую меланхолию.

Над домом нависло предчувствие неведомого несчастья, грозившего обрушиться на семью, как стервятник бросается на добычу.

Неожиданно раздался стук во входную дверь; то был один-единственный удар — низкий и глухой; именно так, один раз, в дверь стучат тогда, когда знают — одного удара достаточно, чтобы содрогнулся весь дом.

Присутствующие переглянулись и затем, словно сговорившись, перевели взгляд на кюре.

Он был бледен как призрак, холодный пот струился у него по лбу, зубы лязгали.

Дверь в столовую открылась; все вскочили, заранее страшась предстоящего визита, хотя и не знали еще, кого им придется увидеть.

Первым вошел капитул, за ним асессоры в мантиях, потом чиновники ратуши, затем лучники, низшие судейские, и наконец показались носилки: их несли четверо.

На носилках, прикрытое окровавленной простыней, лежало тело, как можно было догадаться по видневшимся очертаниям.

Тома понял, что он должен делать. Не говоря ни слова, не задав никому ни одного вопроса, он приблизился к носилкам (при этом волосы его стали дыбом) и медленно приподнял простыню, прикрывавшую тело.

Из всех уст одновременно вырвался громкий, отчаянный крик: это был труп Сатюрнена Сиаду.

Тело, пронзенное одиннадцатью ударами ножа и плавающее в крови, было найдено на этой стороне Вильфранша, на берегу реки Эре; убийца, вероятно, не успел его бросить в воду.

К изумлению присутствующих, кюре Шамбар, вместо того чтобы остаться утешать семью, как требовал его долг священника и друга, поднялся со стула и, проскользнув в приоткрытую дверь, исчез, не сказав никому ни единого слова.

II

Прошло двенадцать часов после описанных нами событий; душераздирающие крики и громкие рыдания первых минут уступили место глубокой безысходной скорби, время от времени прорывающейся наружу тяжелым вздохом и беззвучным плачем. Тело Сатюрнена Сиаду, уложенное на кровати, было выставлено в комнате нижнего этажа, куда поочередно приходили все жители городка; на фоне тусклого света мглистого дня колыхалось белесоватое пламя двух желтых восковых свечей — одна у головы трупа и одна в ногах; женщины удалились в свою комнату; около умершего остались Жан и Луи — его младшие сыновья; неподвижные, онемевшие, они сидели друг напротив друга по обе стороны камина, где дотлевал зажженный с вечера огонь.

Время от времени то один, то другой вставал, целовал седые волосы отца и в слезах возвращался на свое место.

Оба были мрачны, и временами выражение их лиц становилось угрожающим, зловещим, выдавая мысли, терзающие их.

Они провели так пять или шесть часов, обменявшись всего лишь двумя фразами:

— Ты знаешь, где наш брат Тома? — спросил Жан.

— Нет, — ответил Луи.

И братья вновь погрузились в мрачное молчание, такое нестерпимое для этих живых, необузданных натур.

Внезапно дверь отворилась. На пороге появился Тома; Жан и Луи одновременно подняли головы с тем, чтобы задать один и тот же вопрос: «Где ты был?», но выражение его лица было таким странным, что они не осмелились ни о чем спрашивать старшего брата и молча ждали. Тома повесил плащ у двери, медленно подошел к телу, приоткрыл простыню, поцеловал отца в лоб, потом вернулся к братьям и сел между ними, снова надев шапку на голову и скрестив руки.

— О чем ты думаешь, Жан? — спросил он.

— Я думаю, как отомстить за смерть отца, — ответил юноша.

— А ты, Луи?

— О том же, — сказал второй.

— Знать бы только, кто убийца, — добавил Жан.

— Ведь отец никогда никому не сделал ничего плохого, — заметил Луи.

— Тем не менее это месть, — продолжал Жан.

— А почему ты считаешь, что это месть? — спросил Тома.

— Ах, да, — промолвил Луи, — ты уже ушел, когда стали осматривать его одежду: в карманах у него нашли его золотые часы, серебряный кубок, дюжину шестиливровых экю королевской чеканки, квадрупль чистого золота и пять или шесть мелких монет из Барселоны.

— Теперь ты понимаешь, брат, что это месть, — произнес Жан.

— Презренный убийца! — воскликнул Луи.

— О да, именно презренный, — прошептал Жан.

— Но я поклялся! — объявил Луи.

— И я тоже, — сказал Жан.

— В чем ты поклялся?

— В том, что, даже если на это уйдет вся моя жизнь, я найду убийцу моего отца и он умрет от руки палача.

— Дай руку, брат! — воскликнул Луи. — Я дал точно такую же клятву!

— Так вы хотите знать имя убийцы отца? — спросил Тома, положив руки на плечи братьев.

— О, еще бы! — закричали, вскочив, оба молодых человека.

— Это зависит только от вас, — промолвил Тома.

— Ты его знаешь? — воскликнули братья.

— Нет, но я знаю, кому оно известно.

— Кому? — в один голос спросили Жан и Луи.

— Кюре Шамбару, — ответил Тома.

— Кюре Шамбару?.. Объясни!

— Слушайте меня внимательно, — сказал Тома, — и припоминайте.

— Говори!

— Вчера утром господин кюре, спокойный, веселый, довольный, отправился в Тулузу.

— Да, — сказал Жан. — Я его встретил, он шел, читая молитвенник; увидев меня, он прервал чтение и спросил, по-прежнему ли мне не дает спать перестук мельницы Сен-Женис.

— Понятно, — заметил Луи, — это намек на малышку Маргариту.

— Конечно.

— Он должен был провести в Тулузе весь день, — продолжал Тома, — поскольку служанка не ждала его раньше шести.

— И что?

— В полдень он вернулся бледный, испуганный, заперся у себя, стонал, плакал и молился; в пять часов его видели коленопреклоненным на кладбище; в шесть его встретили без шапки в дождь и ветер; в семь часов, несмотря на уговор, он не пришел к нам; в восемь я вынужден был пойти за ним и привести его чуть ли не силой; в течение всего вечера он был опечален, расстроен, озабочен, а когда в одиннадцать часов принесли тело отца, он, зная, что вся семья нуждается в его утешениях, пренебрег долгом не только друга, но и священника и удалился тайком, не сказав никому ни слова, и с этого времени...

— Это верно, — отметил Жан, — он больше не приходил.

— Он в сговоре с убийцей? — вскричал Луи.

— Нет, но он знает, кто убийца.

— Ты думаешь?

— Я уверен.

— Хорошо, что надо делать?

— Есть человек, который знает имя убийцы отца, и ты меня спрашиваешь, что надо делать, Жан? — воскликнул Тома.

— Надо от него потребовать имя убийцы! — вскричал Луи.

— В добрый час! — сказал Тома, протягивая ему руку. — Ты все понял.

— В таком случае поспешим к кюре! — вскочил Жан.

— Тихо! — скомандовал Тома. — Мы ничего не добьемся, пока не будем знать, как взяться за дело.

— Хорошо, говори, что нужно делать: ты старший!

— Прежде всего поклянемся у тела нашего отца любым способом отомстить его убийце!

Три брата, подчиняясь первому побуждению, приблизились к трупу; соединив руки, они прислонили их ко лбу несчастного старика и произнесли грозную клятву мести, считая ее своим святым долгом.

— Теперь будем ждать ночи, — сказал Тома.

Юноши, словно желая укрепиться в принятом решении, остались все трое в нижней комнате, где был выставлен труп их отца, и распорядились туда же подать им обед; позже, когда наступил вечер, они поднялись в комнату сестер и тетушки, чтобы обнять их; женщины, к этому времени немного успокоившиеся, при виде входивших вновь разразились слезами.

Хотя братья смотрели сумрачно, а лбы их были нахмурены, они не проронили ни единой слезинки, не издали ни единого вздоха.

— Несчастный отец! Бедный отец! — рыдали девушки. — Мы не смогли даже проститься с ним!

— И не знаем, кто его убил! — воскликнула вдова Мирай, угрожающе взмахнув рукой.

— Что касается этого, тетушка, не беспокойтесь, — заметил Тома, — мы на верном пути и все узнаем.

— Я готова отдать половину состояния, чтобы выяснить, кто убил моего бедного брата, — сказала вдова.

— А мы отдали бы половину жизни! — одновременно воскликнули обе сестры.

— Ну что же, оставайтесь здесь! — распорядился Тома. — Если вы услышите какой-нибудь шум — не пугайтесь! Это будем шуметь мы. Если до вас донесутся крики, скажите себе: «Это дело трех братьев!» Молитесь за нашего отца, но не выходите никуда, и тогда завтра, клянусь вам, завтра мы все узнаем!

— Боже мой! Боже мой! — забеспокоились девушки. — Боже, что вы задумали?

— Идите! — сказала вдова Мирай. — Это дело детей — мстить за отца!

Потом, прижимая к себе девушек, она добавила, обратившись к племянникам:

— Если вы сомневаетесь в нас — заприте нашу дверь!

Юноши еще раз обняли сестер и тетушку, вышли из комнаты и заперли дверь на ключ.

— Теперь идите за господином кюре! — приказал Тома. — Скажите ему, что дочери и сестра его старого друга удивлены его отсутствием и нуждаются в его утешениях. Но только, вместо того чтобы проводить его к женщинам, приведите его вниз: я буду вас ждать там.

Тома вернулся в комнату, где находилось тело отца. Луи и Жан направились к дому священника.

Кюре был один: старая Мари ушла к кому-то из соседей. Увидев двух братьев, он вздрогнул.

— Господин кюре, — обратился к нему один из братьев, — как вы знаете, похороны нашего отца будут только завтра; мы все трое проведем ночь у его тела, но из-за этого женщины остаются одни, без поддержки. Они рассчитывают на вас, господин кюре!

— Я иду к ним, дети мои, я иду к ним! — проговорил кюре, дрожа как лист, но понимая, что должен выполнить свой долг, ведь он и так опоздал с утешением несчастной семьи.

Он поторопился облачиться в стихарь, чтобы торжественной церковной одеждой придать больше значимости своим словам, взял переносное распятие и пошел за своими провожатыми. Улицы городка были уже пустынными, и им никто не встретился. Вместо того чтобы отвести кюре к женщинам, его, как было условлено, провели в нижнюю комнату.

Увидев труп, освещенный двумя свечами, и Тома, стоящего у камина, в котором на сильном огне в котле кипело растительное масло, кюре отступил, но Жан и Луи подтолкнули его вперед и закрыли дверь.

Кюре переводил взгляд то на одного, то на другого, видел бледные, полные решимости лица троих братьев и понял: должно произойти что-то страшное. Он попытался заговорить, но слова замерли у него на устах.

— Господин кюре, — произнес Тома торжественно и спокойно, — вы были другом нашего отца, именно вы посоветовали ему поехать в Нарбон; отец последовал вашему совету и был убит.

— Великий Боже! Дети мои! — воскликнул священник. — Не можете же вы считать меня ответственным!..

— Нет, господин кюре, нет! Мы представляем здесь Божье правосудие и, не беспокойтесь, будем так же справедливы, как оно.

— Чего же вы хотите от меня в таком случае?

— Послушайте, вы ведь знаете, с какой нежностью наш отец относился к своим детям и, наверное, не сомневаетесь, что каждый из нас отдал бы жизнь за него?

— Да, вы хорошие сыновья и благочестивые юноши, я это знаю.

— Так вот, господин кюре, мы, будучи хорошими сыновьями и благочестивыми юношами, все трое поклялись найти виновника преступления и, поскольку вы его знаете, привели вас сюда, чтобы вы нам его назвали.

— Чтобы я назвал преступника? Но я его не знаю...

— Без лжи!

— Я вас заверяю...

— Без клятвопреступлений!

— О Боже мой! Боже мой! — воскликнул священник. Чего вы от меня хотите?

— Правды, и знайте — мы ее добьемся!

— Но что заставляет вас думать...

— Господин кюре, вы были вчера в Тулузе? — спросил Тома.

— Да.

— Вы явились к аббату Мариотту, и он попросил вас отслужить мессу вместо него?

— И что же?

— Вы служили мессу в архиепископском соборе?

— Да. У меня есть на это право.

— Мы не оспариваем ваши права; однако, когда вы отслужили мессу и пошли разоблачаться в ризницу, к вам подошел сторож и предупредил, что в исповедальне вас ждет человек.

— Великий Боже! — воскликнул кюре.

— Назовите нам имя этого человека! — потребовал Тома.

— Зачем вам его имя?

— Зачем? Этот человек — убийца нашего отца!

— Дети мои! Дети мои! — восклицал священник со все возрастающим ужасом. — Понимаете ли вы, чего вы от меня требуете?

— Да! — в один голос ответили три брата.

— Но это — тайна исповеди!

— Да!

— Разглашать тайну исповеди нам запрещено!

— Тем не менее вы назовете нам имя этого человека, господин кюре, тем не менее вы расскажете нам подробно об убийстве, потому что, кто бы он ни был, он должен умереть от рук палача!

— Ни за что! — ответил кюре. — Ни за что!

— Господин кюре, — сказал Тома, — мы узнаем правду, даже если нам придется прибегнуть к насилию.

— О Боже, Боже! — взмолился кюре, целуя распятие, которое он держал в руках. — Дай мне мужество не уступить!

— Господин кюре, — продолжал Тома, указывая рукой на огонь, — вы видите этот чан с кипящим маслом? Мы можем погрузить в него ваши ноги!

— На помощь! — закричал священник. — На помощь!

— Кричите сколько хотите! — заметил Тома. — Это дальняя комната, между каждым окном и ставнем лежит по матрасу: вас никто не услышит.

— Боже мой! Ты единственный, на кого я могу уповать! — воскликнул кюре. — Помоги мне, Боже!

— Господь Бог не может осуждать детей за то, что они мстят за своего отца! — промолвил Тома. — Говорите!

— Делайте со мной что хотите, — произнес священник, — я ничего не скажу!

Тома сделал знак Жану и Луи; те сняли котел с огня и поставили его между камином и трупом. В ту же минуту Тома, сознавая, что и ему и братьям необходимо укрепить свою решимость, прежде чем начать действовать, схватил простыню, прикрывающую отца, и отбросил ее в сторону. Непокрытое обнаженное тело взывало к отмщению: возмездия требовали фиолетовые губы и одиннадцать ран.

— Подумайте, — обратился Тома к аббату, — смерть наступает медленно; смотрите, понадобилось одиннадцать ножевых ран, чтобы душа покинула это бедное тело, а ведь убийца спешил; нам же некуда торопиться!

— Боже мой! Боже мой! — лепетал священник, стоя на коленях. — Дай мне силы перенести эту муку!

Однако мольба была тщетной: юноши знали слабый и робкий характер аббата и заранее были уверены, что у него не хватит силы устоять перед угрозой пытки (возможно, они надеялись только на это).

— Вы не хотите нам назвать имя убийцы? — спросил Тома.

Священник ничего не отвечал, он только сильнее прижимал распятие к губам и продолжал молиться.

— Ну, что же, братья! Во имя нашего отца делайте то, о чем мы договорились! — приказал Тома.

Двое молодых людей схватили священника и подняли его на руках. Тот испустил страшный вопль.

— Смилуйтесь! — вскричал он. — Я все скажу!

— Имя! — требовал Тома. — Прежде всего имя!

— Кантагрель, — пролепетал кюре.

— Хорошо, — сказал Тома, — я в этом почти не сомневался, но опасался обвинить невиновного. Поставьте господина кюре на пол!

Братья поставили священника на ноги, но он был не в состоянии стоять и оседал на пол, словно его ноги были сломаны.

— Теперь расскажите подробности, — настаивал Тома, — убийце нельзя дать возможность отрицать свою вину.

— Хорошо, — согласился священник (после того как он назвал имя, ему не было смысла скрывать остальное), — убийца узнал от вашей тетушки Мирай о поездке Сатюрнена Сиаду в Нарбон; он догадывался, в чем цель этого путешествия, и поджидал вашего отца около брода через Эре.

— А дальше? — продолжал допрашивать Тома.

— Именно там, когда Сиаду поднялся на берег, он кинулся на него и сбил с лошади первым же ударом ножа, однако в результате этого удара Сатюрнен Сиаду был только легко ранен.

— Бедный отец! — прошептали одновременно Луи и Жан.

— Продолжайте! — потребовал Тома.

— Он поднялся, и тут Кантагрель нанес ему второй удар.

— Презренный! — закричали младшие братья.

— Продолжайте! — повторил Тома.

— Поскольку Сатюрнен сам схватил его за воротник, они оба упали на землю, и во время борьбы мясник нанес ему еще девять ран.

— Так вот как оно было! — одновременно вскричали братья. — Будь спокоен, отец, ты будешь отомщен!

— Продолжайте! — настаивал Тома.

— Убедившись, что Сатюрнен Сиаду умер, он отволок тело к реке, чтобы сбросить его в воду. В эту минуту показались погонщики мулов; убийца еле успел укрыться за лодкой, вытащенной на берег, и там же спрятать труп. Погонщики его не заметили и перешли реку вброд, но, когда они прошли, Кантагрель, потеряв голову, в смятении оставил тело там, где оно было, вскочил на лошадь, тоже переправился вброд и пустил коня вскачь; потом, чувствуя, что лошадь вот-вот упадет, он оттащил ее в маленький лесок, где и оставил, а сам пешком вернулся в Тулузу. Однако, утолив жажду мести, преступник начал мучиться угрызениями совести; он поспешил в церковь, попросил исповеди, и судьбе было угодно, чтобы я оказался там...

— Уж не отпустили ли вы ему грехи? — угрожающе закричали двое младших братьев.

— Нет, дети мои, — сказал священник еле слышно, — но Господь Бог милосерден. Да простит он ему совершенное преступление, как и вам — то преступление, к которому вы меня принудили.

После этих слов аббат Шамбар лишился чувств, а когда он пришел в себя, то увидел, что находится в своем доме, рядом со старой служанкой, пытающейся вернуть его к жизни.

Оставшись одни, молодые люди переглянулись; мрачная улыбка играла у них на губах: они узнали все, что им было нужно.

Потом два младших брата обратились к старшему:

— Что мы теперь должны делать, Тома?

— Останьтесь здесь, — ответил он, — я пойду к женщинам.

Вскоре он вернулся с запиской в руках и в сопровождении тетушки и сестер.

— Теперь, — обратился он к женщинам, — ваша очередь бодрствовать у тела, а нам надо действовать.

Сделав знак братьям следовать за ним, он вышел вместе с ними.

— Братья, разве мы не возьмем с собой оружие? — спросил Жан, оказавшись на улице и увидев, что Тома ведет их по дороге в Тулузу.

— Ни в коем случае! — ответил Тома.

— А почему? — недоумевал Луи.

— С оружием в руках мы можем его убить, а он должен умереть от рук палача. Нам достаточно веревок.

— Верно, — согласились братья.

Они постучали в дверь лавки канатчика и купили новые веревки. После этого юноши направились в Тулузу и около десяти часов были там; никем не замеченные, они добрались до площади Сен-Жорж и, воспользовавшись ключами, полученными Тома от вдовы Мирай, проникли к ней в дом, не разбудив служанки; им прекрасно была известна его планировка, и они беспрепятственно прошли в спальню своей тетушки. В эту комнату вели три двери; изучив их расположение, братья стали молча ждать наступления утра.

Едва забрезжил рассвет, Тома поставил братьев перед дверьми, ведущими в комнату, а сам поднялся в мансарду к служанке; та в это время только начала одеваться.

— Катрин, — обратился он к женщине, глядевшей на него с изумлением, — мы приехали ночью, я и тетушка Мирай, и не хотели вас будить.

— Господи Иисусе, господин Тома! — воскликнула служанка. — Верно ли то, что говорят?

— А что говорят, Катрин?

— Что господин Сатюрнен Сиаду, ваш отец, убит разбойниками у брода реки Эре.

— Увы, это так, Катрин. Все верно.

— А убийца известен?

— Считают, что это погонщик мулов; он скрылся по направлению к Пиренеям.

— Боже мой! Боже мой! — запричитала старуха. — Какое несчастье!

— Катрин, — сказал Тома, — в таком трудном положении наша тетушка, разумеется, хочет опереться на своих друзей. Поскольку Кантагрель в числе ее лучших друзей, она просит его тотчас же прийти к ней и ждет его в спальне. Бедняжка никак не оправится от удара, она совсем разболелась. Я же спешу в Ла-Круа-Дорад, к своей семье; прощай же, Катрин: когда ты вернешься, меня уже не будет. На, вот письмо от вдовы Мирай.

Старая служанка закончила одеваться и поторопилась к Кантагрелю. Тома вернулся в спальню. Четверть часа спустя послышались шаги по лестнице: кто-то, ступая тяжелой походкой, приближался к двери; раздался стук, затем в ответ на приглашение «Войдите!» дверь открылась. На пороге стоял мясник.

Со стороны кровати, задрапированной занавесками, послышался слабый голос: «Сюда!»

Кантагрель без всяких опасений приблизился, но в ту минуту, когда он потянулся откинуть занавеску, две сильные руки схватили его и послышался громкий голос — без сомнения мужской:

— Ко мне, братья!

Юноши вбежали в комнату и набросились на Кантагреля.

И вовремя! Первым же движением мясник опрокинул Тома на кровать и без труда высвободился бы, если бы они сражались один на один.

Но на этого великана навалились сразу трое с яростью, тем более страшной, что ни один из них не произнес ни слова. Со своей стороны Кантагрель, догадавшись о причине нападения на него и понимая, что для него это вопрос жизни и смерти, напрягал всю данную ему природой титаническую силу.

Борьба была ужасна. В течение четверти часа эти четверо представляли собой одну бесформенную подвижную крутящуюся массу, которая поднималась, падала, снова поднималась и снова падала. Потом ее движения стали более замедленными, затрудненными, прерывистыми, на мгновение вся группа замерла на месте. Наконец трое молодых людей поднялись и вскинули головы с криком торжества: мясник лежал поверженный, скрученный, крепко связанный веревками, которые были куплены в Ла-Круа-Дораде. Тома остался с Кантагрелем, а Луи и Жан скрылись и через минуту вернулись с носилками. Юноши положили на них мясника, привязали его веревками и стали спускаться вниз.

То был рыночный день. Легко догадаться, какое впечатление производила эта странная процессия. Луи и Жан несли носилки, Тома шел рядом. Одежда их была разорвана, лица кровоточили, ведь Кантагрель защищался как лев. В другое время к молодым людям стали бы приставать с вопросами, но сейчас уже всем было известно, что произошло с их отцом, и перед ними расступались с почтением, которое люди обычно испытывают к большому горю. Кроме того, хотя у Кантагреля, узнанного всеми, не было кляпа во рту, он не взывал о помощи.

Было ясно, что юноши направляются к королевскому судье по уголовным делам. Так что речь шла о правосудии. Толпа ограничилась тем, что последовала за ними.

Королевский судья издали увидел этот странный кортеж; не сомневаясь, что процессия следует к нему, он приказал открыть для нее дверь.

Вошли три брата, а за ними та часть толпы, что могла уместиться в комнате. Тома знаком приказал братьям опустить носилки.

— Кто этот человек? — спросил судья.

— Это мясник Этьен Кантагрель, убийца нашего отца Сатюрнена Сиаду! — ответил Тома.

Дальше произошло то, что и должно было произойти: Кантагрель, уверенный в том, что его никто не видел, и твердо зная, что он никому, кроме священника, ничего не рассказывал, отрицал все.

Трое юношей, призванные к ответу правосудием, вынуждены были объяснить, от кого они получили свидетельства виновности мясника и как получили их; впрочем, убежденные в своем праве действовать как благочестивые сыновья, обязанные отомстить за своего отца, они рассказали все, едва ли не гордясь своим преступным деянием; однако правосудие заявило, что оно не может извлекать пользу из кощунства, а напротив, должно покарать его в интересах религии.

Парламент рассмотрел дело и постановил взять под стражу не только убийцу, но и обвинителей — сыновей жертвы, а также священника, не устоявшего перед запугиванием.

Между тем расследование, помимо сведений, полученных от кюре Шамбара, выявило достаточно убедительные свидетельства виновности Кантагреля. Там, где совершается преступление, как бы темна ни была ночь, сколь бы пустынно ни было место, всегда найдутся глаза, видевшие убийцу.

Кантагреля узнали погонщики — они видели, как он переходил брод; его узнали рыбаки — они видели, как он переправлялся через реку; наконец, его узнали крестьяне — они видели, как он подгонял коня, изнемогшего и, казалось, каждую минуту готового пасть под ним. Улики были неопровержимы, и мясника приговорили к колесованию.

Кюре Ла-Круа-Дорада за то, что он выдал тайну, доверенную ему на исповеди, во время отправления им его священнических обязанностей, приговорили к четвертованию и сожжению живым.

Трех сыновей Сиаду, угрозой и насилием вырвавших у священника тайну исповеди, приговорили к повешению.

Этот страшный приговор не был приведен в исполнение полностью.

Мясник был колесован, причем от палача потребовали самого беспощадного и неукоснительного исполнения этой ужасной казни.

Настоятельные ходатайства о смягчении участи священника привели только к тому, что палач прикончил его, прежде чем бросить тело в костер.

Что касается трех братьев, чья вина состояла лишь в сыновьей любви, то их судьба вызвала такое живое сочувствие в Тулузе, что им помогли бежать из тюрьмы; они беспрепятственно добрались до долины Андорры, а двадцать дней спустя король разрешил им вернуться во Францию.

Поднимаясь на эшафот, покорившийся судьбе кюре Шамбар понял, что он должен был претерпеть мученичество от рук сыновей Сатюрнена Сиаду.

Католическая Церковь первых веков была права: не бывает доблести без борьбы и мудрости добра без могущества зла. В священническом служении физические возможности должны помогать моральным: в здоровом теле должен быть здоровый дух!

Невероятная история

Однажды утром, едва только я успел проснуться, как в спальню ко мне вошел мой слуга и принес мне письмо с надписью: «Срочно». Он раскрыл занавески — день (по всей вероятности, по ошибке) был прекрасен, и сияющее солнце победоносно ворвалось в комнату. Я протер глаза, чтобы посмотреть, от кого пришло это письмо, весьма удивленный тем, что оно было лишь одно. Почерк был мне совершенно незнаком. Довольно долго повертев конверт перед глазами в попытке разгадать, кем же он был подписан, я наконец открыл его. Вот что оно содержало:

«Сударь!

Я прочел “Трех мушкетеров ”, ибо я богат и у меня много свободного времени...»

«Вот счастливый человек!» — подумал я и продолжал чтение.

«Должен признать, что эта книга изрядно меня позабавила; однако, имея много свободного времени, я решил из любопытства выяснить, действительно ли Вы все взяли из “Мемуаров г-на де ла Фера ”. Я живу в Каркасоне и потому в письме попросил одного из моих парижских друзей пойти в Библиотеку, взять эти мемуары и написать мне, действительно ли Вы заимствовали оттуда все подробности. Мой друг, человек серьезный, ответил мне, что Вы скопировали все слово в слово и что все вы, авторы, только этим и занимаетесь. Посему предупреждаю Вас, сударь, что я многим в Каркасоне рассказал об этом, и, если такое будет продолжаться, мы все откажемся от подписки на “Век”.

Имею честь приветствовать Вас,

***».

Я позвонил.

— Если сегодня придут еще письма, держите их у себя, — сказал я слуге, — и не отдавайте их мне до тех пор, пока не увидите меня в очень веселом настроении.

— К рукописям это тоже относится, сударь?

— Почему вы спрашиваете?

— Да вот только что принесли тут одну...

— Только этого не хватало! Положите ее куда-нибудь, где она не может потеряться, но не называйте мне это место.

Он положил ее на камин, и это определенно убедило меня в том, что мой слуга весьма сообразителен.

Было пол-одиннадцатого; я взглянул в окно: как уже было сказано, день был великолепный, солнце, казалось, навсегда разогнало облака, и у прохожих вид был если не счастливый, то, по меньшей мере, довольный.

У меня, как и у всех, возникло желание подышать свежим воздухом не через окно; я оделся и вышел из дома.

Совершенно случайно, прогуливаясь то по одной, то по другой улице — случайно, подчеркиваю, — я оказался около Библиотеки.

Я поднялся в нее; навстречу мне вышел, как всегда, Парис, мило улыбаясь.

— Итак, — сказал я, — дайте-ка мне «Мемуары де ла Фера».

Секунду Парис смотрел на меня, как если бы ему надо было дать ответ сумасшедшему, а потом весьма хладнокровно заметил:

— Вы прекрасно понимаете, что таких мемуаров не существует, ведь это вы заявили, что они существуют!

Эта фраза, при всей ее краткости, показалась мне исполненной силы, и, чтобы поблагодарить Париса, я протянул ему письмо из Каркасона.

Кончив читать, он заметил:

— В утешение скажу вам, что вы не первый, кто просит «Мемуары де ла Фера»; по крайней мере, человек тридцать уже приходили только за этим; они должны вас возненавидеть за то, что вы заставили их напрасно побеспокоиться.

Мне нужно было найти одну повесть, и, поскольку я оказался в Библиотеке, а некоторые утверждают, что это то место, где можно отыскать уже готовые к изданию романы, я попросил посмотреть каталог.

Разумеется, ничего подобного там не было.

К вечеру, вернувшись домой, я обнаружил прямо на своем столе среди собственных бумаг рукопись, пришедшую утром. День все равно был потерян, и я открыл ее.

К ней была приложена записка. Право же, то был день анонимных писем; впрочем, это послание было еще более странное, чем утреннее.

Сударь!

К тому времени, когда Вы прочтете эти листки, написавший их человек исчезнет навеки. От меня останутся только эти страницы, и я дарю их Вам — делайте с ними что хотите,..

Заглавие рукописи было — «Невероятная история».

Не знаю почему, возможно, из-за сгущающейся темноты, но уже первые прочитанные мною строчки меня потрясли. Вот что я прочел.

ИСТОРИЯ МЕРТВЕЦА,

РАССКАЗАННАЯ ИМ САМИМ

Как-то в декабрьский вечер мы сидели втроем в мастерской художника; было сумрачно и холодно, монотонный дождь беспрестанно барабанил по стеклам.

Мастерская была огромная и слабо освещалась отблеском огня в печке, рядом с которой мы все расположились.

Хотя мы все были молоды и жизнерадостны, обстановка этого грустного вечера, вопреки нашему желанию, сказывалась на тоне нашей беседы, и веселые речи быстро исчерпались.

Красивое пламя голубого пунша, все время поддерживаемое одним из нас, бросало причудливые отсветы на все окружающее; огромные эскизы, изображения распятого Христа, вакханки, Мадонны, казалось, двигались и плясали на стенах, словно гигантские трупы, накладываясь друг на друга на общем зеленоватом фоне. Огромная комната, заполненная творениями художника, воплощением его грез, такая сияющая при свете дня, в этот вечер, окутанная тьмой, выглядела так странно!

Каждый раз, когда в заполненную пылающей жидкостью чашу опускался серебряный ковш, на стенах вырисовывались невиданных цветов фигуры с незнакомыми очертаниями: от древних пророков с белыми бородами до карикатур, подобных тем, что заполняют стены мастерских, — это было похоже на войско демонов, являющихся нам во сне или толпящихся на полотнах Гойи. Безмолвие, мгла и холод, царившие за окном, только усиливали причудливость обстановки в комнате.

Стоит добавить, что при этих коротких вспышках света каждый из нас видел зеленовато-серые лица других, с застывшими и сверкающими, как карбункулы, глазами, бледными губами и впалыми щеками; но самым ужасным был вид гипсовой маски, слепок с лица нашего недавно умершего друга: она висела на стене, рядом с окном, и на три четверти освещалась вспышками горящего пунша, что придавало ей чрезвычайно насмешливое выражение.

Все люди, так же как и мы, обычно поддаются воздействию на них больших темных комнат — из тех, что описаны Гофманом и изображены Рембрандтом; каждый хоть раз в своей жизни ощущал беспричинный страх, непроизвольное волнение, охватывающее его при виде таинственных очертаний предметов в бледных лучах луны или в тусклом свете лампы; всякий, кто бывал в таких мрачных огромных помещениях в компании друзей, рассказывающих невероятные истории, помнит невольный ужас, испытанный им; покончить с этим очень легко — стоит только зажечь свет или изменить тему беседы, но никто не спешит это делать, ведь наши бедные сердца нуждаются в сильных переживаниях, будь то истинных или надуманных.

Итак, как мы сказали, в этот вечер нас было трое. Наша беседа не текла в каком-то определенном направлении, а перескакивала с предмета на предмет, отражая мысли двадцатилетних: то легкие, как дым наших сигарет, то веселые, как пламя пунша, то сумрачные, как усмешка гипсовой маски.

В конце концов мы умолкли. Сигары, повторяя движение наших голов и рук, казались тремя порхающими в темноте пятнами света.

Было очевидно, что первый, кто нарушит молчание и скажет что угодно, даже шутку, заставит испуганно вздрогнуть двух других, настолько каждый из нас был погружен в свои тревожные грезы.

— Анри, — обращаясь к художнику, заговорил тот, кто готовил пунш, — ты читал Гофмана?

— Еще бы! — ответил Анри.

— И что ты о нем думаешь?

— Мне его произведения кажутся просто восхитительными, но восхитительнее всего то, что он явно верит всему, о чем пишет. И если я читаю его вечером, то очень часто ложусь спать, не закрывая книгу и не осмеливаясь оглянуться по сторонам.

— Ты так любишь фантастику?

— Очень.

— А ты? — спросил он, обращаясь ко мне.

— Я тоже.

— Что ж, в таком случае я расскажу вам невероятную историю, приключившуюся со мной.

— Иначе этот вечер и не мог кончиться! Рассказывай!

— Это произошло именно с тобой? — уточнил я.

— Да.

— Рассказывай, сегодня я расположен поверить всему!

— Тем более что ручаюсь вам: именно я герой этой истории.

— Ну, тогда начинай, мы слушаем!

Он опустил ковш в чашу. Пламя понемногу стало гаснуть; мы оказались в полной тьме, и только наши ноги освещал отблеск огня в печи.

Наш товарищ начал свой рассказ.

— Однажды вечером, примерно год тому назад, погода была совсем как сегодня, такая же дождливая, холодная и сумрачная. У меня было много больных, и, покончив с последним визитом, вместо того чтобы, как обычно, заглянуть к Итальянцам, я приказал отвезти меня домой. Жил я на одной из самых пустынных улиц Сен-Жерменского предместья. Я очень устал и сразу же лег спать. Потушив лампу, какое-то время я развлекался, разглядывая тени, пляшущие на кроватном пологе от огонька моей сигары, потом глаза мои закрылись и я заснул.

Я проспал примерно час, когда почувствовал, что чья-то рука настойчиво меня трясет. Пробуждение было внезапным, как у человека, намеревавшегося спать долго, и я с удивлением посмотрел на ночного посетителя. Это был мой слуга.

«Сударь, — сказал он, — поднимайтесь поскорее! Вас зовут к умирающей молодой женщине».

«Где она живет?» — спросил я.

«Почти напротив; тот, кто пришел за вами, вас проводит».

Я встал, поспешно оделся, считая что позднее время и обстоятельства извиняют небрежность моего костюма, взял ланцет и пошел следом за провожатым.

Дождь лил сплошной стеной.

К счастью, нам надо было всего лишь перейти улицу. Особа, нуждавшаяся в моей помощи, жила в большом аристократическом особняке. Я пересек широкий двор, поднялся на несколько ступенек крыльца, прошел через вестибюль, где моего прихода уже ожидали слуги; меня проводили на следующий этаж, и вскоре я оказался в комнате больной. Это было большое помещение, обставленное резной мебелью черного дерева. Ввела меня туда только одна женщина: никто более за нами не последовал. Я прошел прямо к большой кровати со стойками, затянутой старинным роскошным шелком, и на подушке увидел восхитительную головку Мадонны, не снившуюся и Рафаэлю. Золотые волосы, словно поток Пактола, обрамляли лицо с ангельскими очертаниями; полуоткрытый рот позволял увидеть двойной ряд жемчужных зубов, глаза были полузакрыты, шея поражала белизной и чистотой линий; распахнутая рубашка позволяла увидеть красивейшую грудь, способную ввести в искушение святого Антония; когда же я взял ее руку, то вспомнил белизну рук Юноны, какой наделил ее Гомер. В этой женщине воплощался тип христианского ангела и языческой богини; все в ней говорило о чистоте души и пылкости натуры. Она могла бы позировать для образа как Девы Марии, так и сладострастной вакханки, могла бы свести с ума стоика и превратить атеиста в верующего; приблизившись к ней, я уловил исходящий от нее сквозь жар лихорадки таинственный женский аромат, сотканный из всех ароматов цветов.

Я застыл, забыв о том, что привело меня сюда, глядя на нее как на призрачное видение, не находя ничего подобного ни в своей памяти, ни в своих грезах, как вдруг она повернула голову ко мне, раскрыла свои огромные синие глаза и пролепетала:

«Я очень страдаю».

Однако ничего серьезного у нее не было. Одно кровопускание, и она будет спасена. Я взял ланцет, но, прикоснувшись к этой белой прекрасной руке, почувствовал, как моя рука дрогнула. Но все же долг врача во мне возобладал; я вскрыл ее вену, и чистая коралловая кровь потекла потоком. Больная лишилась чувств.

Я не хотел отходить от нее и продолжал стоять рядом, испытывая тайное блаженство от того, что жизнь этой женщины была в моих руках; я остановил ей кровь, постепенно она открыла глаза, поднесла к груди оставшуюся свободной руку, повернулась ко мне и посмотрела на меня одним из тех взглядов, что либо губит, либо спасает.

«Спасибо, мне лучше», — прошептала она.

Все вокруг нее так было напоено наслаждением, любовью и страстью, что я застыл на месте как пригвожденный, согласовывая каждый удар собственного сердца с биением ее сердца; прислушиваясь к ее еще слегка лихорадочному дыханию и говоря себе, что если и есть на земле что-то от Небес, то это, должно быть, любовь такой женщины.

Она заснула.

Я стоял на ступеньках перед ее кроватью, почти коленопреклоненно, как священник перед алтарем. Мягкий свет алебастровой лампы, висящей под потолком, падал на все окружающие предметы. Я был с ней один. Женщина, проводившая меня сюда, вышла сказать всем, что госпоже стало лучше и она ни в ком не нуждается. В самом деле, красавица в своем спокойствии и прелести походила на ангела, уснувшего со словами молитвы на устах. Я же просто сходил с ума.

Однако находиться в ее комнате всю ночь я не мог и потому в свою очередь вышел, стараясь не шуметь, чтобы не потревожить ее сон. Я оставил все необходимые распоряжения и дал обещание вернуться на следующий день утром.

Когда я вернулся к себе, воспоминания о ней не давали мне заснуть. Я думал о том, что любовь этой женщины должна быть нескончаемым восторгом, в котором соединены мечты и страсть, что сама она должна быть целомудренной, как святая, и страстной, как куртизанка. Я полагал, что она должна таить от всего мира сокровища своей красоты, а своему любовнику отдаваться обнаженной и всем своим существом. Эти мысли воспламеняли меня всю ночь, и под утро я был влюблен до сумасшествия.

Однако с наступлением дня после безумных ночных мечтаний ко мне пришли раздумья; я говорил себе, что, вероятнее всего, от этой женщины меня отделяет непроходимая пропасть, что она слишком красива, чтобы не иметь любовника; что, наверно, она слишком его любит и не сумеет забыть; не зная этого человека, я уже ненавидел его, ведь Бог одарил его в этом мире таким блаженством, что он сможет безропотно переносить вечные страдания.

Я с нетерпением ждал минуты, когда можно будет ее навестить; часы ожидания тянулись как столетие.

Наконец, наступило назначенное время, и я пошел к ней.

Меня провели в будуар, с изысканным вкусом обставленный мебелью неистового рококо и ошеломляющего стиля помпадур; она сидела одна и читала. Широкое платье черного бархата скрывало все ее тело, не позволяя увидеть, словно у дев Перуджино, ничего, кроме головы и кистей рук; рука, надрезанная мною при кровопускании, была кокетливо подвязана шарфом; ее маленькие ножки, казалось не созданные для того, чтобы ступать по нашей земле, были протянуты поближе к огню; эта женщина была настолько прекрасна, что казалось, будто Бог даровал ее нашему миру, чтобы дать представление об облике своих ангелов.

Она подала мне руку и усадила рядом с собой.

«Вы слишком рано поднялись,, сударыня, — заметил я, — это неосторожно с вашей стороны».

«Нет, во мне достаточно сил, — улыбнулась она мне, — я прекрасно спала и к тому же не чувствую себя больной».

«Тем не менее, вы говорили, что страдаете».

«Больше от мыслей, чем от телесных недугов», — произнесла она со вздохом.

«У вас какое-то горе, сударыня?»

«Да, и очень глубокое. К счастью, Бог тоже врачеватель, и он нашел универсальное лечение — забвение».

«Но бывают страдания, которые убивают», — заметил я.

«Да, но ведь смерть и забвение — это почти одно и то же. И то и другое — могила: одно для тела, второе для души, вот и все».

«Сударыня, но какое же горе может быть у вас? Вы слишком недосягаемы для него; страдания должны проходить, не задевая ваших ног, как облака под стопами Господа; это на нас обрушиваются ураганы, ваш же удел — безмятежность».

«Вы заблуждаетесь, — отвечала она, — и это доказывает, что вся ваша наука останавливается здесь, у сердца».

«Ну, что ж, — сказал я ей, — попытайтесь забыть, сударыня; порою Бог допускает, чтобы радость сменила горе, а улыбка — слезы, но если сердце того, кто страдает, слишком опустошено и не может само по себе наполниться чувствами, если раны так глубоки, что не затягиваются сами, на пути того, кого Господь хочет утешить, является душа, способная к пониманию; вдвоем терзания не так страшны, и наступает время, когда сердце оживает и рана зарубцовывается».

«Каким же бальзамом вы, доктор, считаете возможным залечить такую рану?»

«Это зависит от больного, сударыня. Одним я прописал бы веру, другим — любовь».

«Вы правы, — промолвила она, — ведь для души вера и любовь — две сестры милосердия».

Наступило довольно долгое молчание; я не мог отвести восхищенного взгляда от ее дивного лица, на которое бросал нежные блики утренний свет, пробивающийся сквозь шелковые занавески; ее прекрасные золотые волосы не падали вниз, как накануне, а, приглаженные на висках, были закреплены сзади.

С самого начала ее беседа со мной приняла грустный оборот, но сейчас эта женщина в тройном сиянии — красоты, страсти и страдания — казалась мне еще более лучезарной, чем когда я увидел ее в первый раз. Господь дополнил этот облик ореолом мученичества, и тому, кому она отдаст свою душу, предстояло двойное назначение, вдвойне священное, — заставить ее забыть прошлое и поверить в будущее.

Поэтому, находясь рядом с ней, я не испытывал состояния безумного возбуждения, как накануне, когда она металась в лихорадке, но проникся ее смирением. Если бы в эту минуту она мне вверила себя, я упал бы к ее ногам, сжал бы ее руки в своих и плакал бы вместе с нею как с сестрой, почитая ангела и утешая женщину.

Однако мне было неведомо, ни в чем заключалось ее горе, которое следовало забыть, ни кто нанес ей эту еще кровоточащую рану, и оставалось только строить догадки; между врачом и больной уже установилась близость, достаточная, чтобы женщина призналась в своей боли, но все же еще не такая, чтобы она открыла ее причину. Среди того, что окружало ее, я не мог найти разгадку — вчера никто не стоял обеспокоенный у ее изголовья, сегодня никто не наведывался узнать, как она себя чувствует. Боль была причинена в прошлом, и теперь я видел только ее отражение.

«Доктор, — спросила она внезапно, очнувшись от задумчивости, — скоро я смогу танцевать?»

«Да, сударыня», — ответил я, несколько удивленный таким переходом от одной мысли к другой.

«Дело в том, что все давно ждут, когда я дам бал, — пояснила она, — ведь вы придете на него, не правда ли? У вас, должно быть, сложилось дурное мнение о моей печали, которая заставляет меня грезить днем, но не мешает мне танцевать вечером. Но, видите ли, бывают такие горести, которые необходимо прятать в глубине сердца, скрывая от всего света; бывают такие терзания, которые необходимо маскировать улыбкой, никому не давая возможность догадаться о них; я должна таить свои страдания в себе одной, как иные таят свою радость. Завистники, видя меня красивой, считают, что я счастлива; мне не хочется выводить их из заблуждения — именно с этой целью я буду танцевать, рискуя на другой день плакать, но плакать в одиночестве».

Она протянула мне руку, глядя на меня с таким чистосердечием и с такой печалью, какие невозможно описать.

«Мы расстаемся ненадолго, не правда ли?» — спросила она.

Я поднес ее руку к губам и вышел.

К себе я вернулся в полном смятении.

Из моей квартиры были видны ее окна; вглядываясь в них, я простоял у своего окна до вечера. Весь день за ними царили тишина и темнота. Эта женщина заставила меня забыть обо всем, я не спал, не ел, вечером у меня начался жар, на следующий день утром — горячечный бред, а к концу того же дня я умер.

— Умер? — воскликнули мы оба.

— Умер, — подтвердил рассказчик самым убедительным тоном, — умер, как Фабиан, чья маска висит на стене.

— А дальше? — спросил я.

Дождь продолжал барабанить по стеклу. Мы поворошили дрова в печи, и красноватое яркое пламя немного осветило мастерскую, до этого погруженную во тьму.

Он продолжал:

— Я не ощущал ничего, лишь в какое-то мгновение меня пронзил холод: несомненно это было в ту минуту, когда меня опустили в могилу.

Не знаю, сколько времени длилось небытие, но неожиданно я смутно услышал, как меня окликают по имени. Я весь дрожал от холода и не был в состоянии ответить. Через несколько мгновений голос снова позвал меня; я попытался что-то произнести, пошевелил губами и наткнулся ими на саван, окутывавший меня с головы до ног. И все-таки я смог слабо прошептать:

«Кто меня зовет?»

«Я», — был ответ.

«Кто ты?»

«Я».

Голос слабел, словно теряясь на холодном ветру, а возможно, это просто был шелест листьев.

Однако я в третий раз расслышал, как прозвучало мое имя, но на этот раз звук, казалось, перелетал с ветки на ветку, так что все кладбище ему глухо вторило; я услышал шелест крыльев, будто при звуках моего имени поднялась в воздух стая ночных птиц.

Мои руки, словно приводимые в движение таинственной пружиной, потянулись к лицу; я острожно раздвинул закрывавший меня саван и попытался что-нибудь разглядеть. У меня было ощущение, что я очнулся после долгого сна; было очень холодно.

Я всегда буду помнить жуткий страх, охвативший меня: на деревьях не было листьев, и они со своими скрюченными иссушенными ветвями казались громадными скелетами. Слабый лунный свет прорывался сквозь черные облака, освещая уходящие вдаль ряды белых могил, похожих на лестницу, ведущую в небо; неясные ночные голоса, пробудившие меня, были полны таинственности и внушали ужас.

Я повернул голову, пытаясь отыскать глазами того, кто звал меня. Он сидел у моей могилы, следя за моими движениями, руки его подпирали голову, усмешка кривила губы, взгляд был жуткий.

Меня охватил отчаянный страх.

«Кто вы такой? — спросил я, собирая все свои силы. — Почему вы разбудили меня?»

«Чтобы оказать тебе услугу», — ответил он.

«Где я?»

«На кладбище».

«Кто вы такой?»

«Друг».

«Оставьте меня в моем сне!»

«Послушай, — проговорил он, — ты помнишь свою земную жизнь?»

«Нет».

«Ты ни о чем не жалеешь?»

«Нет».

«Сколько времени ты спишь?»

«Не знаю».

«Я тебе скажу. Ты умер два дня назад, и твои последние слова были обращены к женщине, а не к Богу. Так что тело твое принадлежит Сатане, если он захочет его взять, понимаешь?»

«Да».

«Ты хочешь жить?»

«Вы Сатана?»

«Сатана или нет — это не важно. Ты хочешь жить?»

«В одиночестве?»

«Нет, ты ее увидишь».

«Когда?»

«Сегодня вечером».

«Где?»

«У нее дома».

«Согласен, — сказал я, пытаясь подняться, — говори: каковы твои условия?»

«Я не ставлю никаких условий, — сказал Сатана, — ты считаешь, что я не способен время от времени творить добро? Сегодня вечером она дает бал, и я тебя поведу туда».

«Тогда пойдем!»

«Пойдем!»

Сатана протянул мне руку, и я поднялся.

Описать вам, что я при этом испытывал, невозможно; единственное, что я могу передать словами, — это ощущение ужасного холода, пронизывающего все мои члены.

«Теперь иди за мной! — распорядился Сатана. — Сам понимаешь, я не заставлю тебя выходить отсюда через главные ворота, сторож тебя не пропустит, мой дорогой; тому, кто здесь оказался, уже не выйти! Поэтому иди за мной; сначала мы зайдем к тебе домой, чтобы ты переоделся, на бал ведь не пойдешь в таком наряде, тем более что это не бал-маскарад. Давай-ка завернись поплотнее в саван, ночь прохладна — ты можешь замерзнуть».

Он захохотал так, как смеется Сатана; я продолжал идти рядом с ним.

«Уверен, — не замолкал он, — что, даже оказывая тебе услугу, я все еще тебе не нравлюсь. Все вы, люди, не умеете ценить друзей. Я не то чтобы порицаю неблагодарность — ведь я сам придумал этот порок, и он один из самых распространенных, — но просто мне бы хотелось, чтобы ты не был таким грустным. Это единственное, в чем должна выражаться твоя признательность».

Бледный и холодный, как мраморная статуя, я шел за ним, словно приведенный в движение скрытой пружиной; в тишине было слышно, как мои зубы стучат от ледяного озноба, а кости скрипят при каждом шаге.

«Мы скоро дойдем?» — спросил я с усилием.

«Какой ты нетерпеливый! — заметил Сатана. — Верно, она очень хороша собой?»

«Как ангел».

«Ох, дорогой! — засмеялся он. — Следует признать, что в твоих словах явно не хватает деликатности: при мне ты говоришь об ангелах, а ведь я был одним из них; кстати сказать, ни один ангел для тебя не сделал ничего подобного тому, что делаю сейчас я! Впрочем, я тебя готов извинить, ибо человеку, умершему два дня назад, можно что-то простить. А кроме того, как я тебе уже говорил, сегодня вечером мне очень весело. То, что произошло на земле теперь, меня весьма позабавило. Я полагал, что с некоторого времени люди стали вырождаться, становиться более добропорядочными, но нет, они все те же, такие же, какими я их сделал. Знаешь, дорогой мой, редко бывает такой удачный день: со вчерашнего вечера только в Европе произошло шестьсот двадцать два самоубийства (причем среди совершивших его значительно больше молодых людей, чем стариков, а это особенно значимая потеря, ибо они умерли, не оставив потомства), две тысячи двести сорок три убийства, причем, повторяю, только в Европе, другие части света я не считаю — я в этом отношении подобен богатым капиталистам и не могу точно оценить свое состояние. Еще за этот день произошло два миллиона шестьсот двадцать три тысячи девятьсот семьдесят пять новых адюльтеров (впрочем, с учетом сезона балов это не так удивительно), тысяча двести судей оказались продажными — обычно их бывает больше. Но вот что меня больше всего порадовало: двадцать семь юных девушек, старшей из которых не было и восемнадцати, умерли с богохульственными словами на устах. Посчитай, дорогой мой, только из одной Европы за день я получил около двух миллионов шестисот двадцати восьми тысяч душ. А я не считаю фальшивомонетчиков, насильников и тех, кто занимается кровосмешением, — это мелочи. Итак, прикинь: в среднем около трех миллионов пропащих душ в день; это значит, что вскоре весь мир будет мой. Я буду вынужден купить рай у Бога, чтобы расширить ад».

«Понимаю твою веселость!» — пробормотал я, ускоряя шаг.

«Ты сказал это, — заметил Сатана, — мрачно и с сомнением. Ты испугался меня, столкнувшись со мной лицом к лицу? Я такой отталкивающий? Предлагаю тебе подумать, что стало бы с этим миром, если бы не я? Представь себе людей, наделенных только чувствами, которые сошли с Небес, и не испытывающих страстей, которые посылаю я. Да мир зачахнет от хандры, дружок! Кто придумал золото? Я! Игру? Тоже я. А любовь? Опять я! А предпринимательство? Я! Я! Просто не могу понять людей, питающих ко мне такую неприязнь! К примеру, ваши поэты твердят о чистой любви и не понимают, что, воспевая любовь-целительницу, они тем самым внушают стремление испытать губительную страсть; благодаря мне вас влекут к себе не женщины, подобные Непорочной Деве, а грешницы, подобные Еве. Вот ты, только что извлеченный мной из могилы, все еще хладный труп, все еще бледный мертвец, разве ты ищешь чистую любовь той, к которой я тебя веду? Да ничего подобного, ты жаждешь ночи, исполненной сладострастия! Видишь, грех пересиливает смерть, и если бы у людей был выбор, они предпочли бы вечную страсть вечному блаженству; разве то, что они готовы им рискнуть ради нескольких лет, насыщенных страстью, не доказывает это?»

«Мы скоро придем?» — спросил я, так как горизонт уже светлел, а мы почти не продвинулись.

«Ты все такой же нетерпеливый, — заметил Сатана, — я по мере сил своих сокращаю дорогу. Пойми, я не могу пройти через ворота: там висит большой крест, а крест для меня как таможня. Я часто подхожу к воротам с тем, что запрещено проносить, и меня останавливают, требуя, чтобы я осенил себя крестом, а я вполне способен на преступление, но не на святотатство; к тому же, как я тебе уже говорил, тебя там не пропустят. Если ты думаешь, что можно умереть и быть похороненным, а потом в один прекрасный день просто воскреснуть, то ты заблуждаешься, мой дорогой; если бы не я, тебе бы пришлось ждать всеобщего воскрешения, а это, поверь, будет не скоро! Иди за мной и успокойся: я обещал привести тебя на бал, и ты туда попадешь. Я всегда исполняю свои обещания, и мою подпись знают».

В иронии моего жуткого спутника было что-то роковое, и я цепенел от ужаса. Сейчас, когда я все это рассказываю вам, его слова все еще звучат в моих ушах.

Через какое-то время мы подошли к стене, перед которой, словно составляя лестницу, громоздились надгробия. Сатана поставил ногу на первое из них, а затем, вопреки своему обыкновению, пошел по священным камням и взобрался на гребень стены.

Я хотел пойти тем же путем, но мне было очень страшно.

Он протянул мне руку и сказал:

«Ничего опасного в этом нет, можешь ставить сюда ногу, это могилы людей знакомых».

Когда я оказался рядом с ним, он спросил:

«Хочешь, я покажу тебе, что делается в Париже?»

«Нет, пойдем!»

«Что ж, пойдем, раз ты так спешишь».

Мы соскочили со стены на землю.

Под взглядом Сатаны луна скрылась, словно молоденькая девушка, прячущаяся от наглых глаз. Ночь была свежа, все двери заперты, все окна затемнены; можно было подумать, что уже очень давно никто не ступал по земле, на которой мы очутились: все вокруг выглядело зловещим. Казалось, что, даже когда настанет день, никто не откроет двери, не высунет голову в окно, не нарушит тишину; у меня создавалось впечатление, что я иду по городу, вымершему столетие назад и покрытому листьями, по ненаселенной местности, используемой как кладбище.

Мы шли, не слыша ни звука, не встретив даже тени; долгая дорога вела через этот пугающий своим безмолвием и спокойствием город; наконец мы подошли к моему дому.

«Узнаешь?» — спросил Сатана.

«Да, — ответил я глухо, — войдем!»

«Подожди, я сейчас открою! Ведь и кражи со взломом придумал я: у меня есть вторые ключи от всех дверей, за исключением дверей рая, разумеется».

Мы вошли в дом.

Внутри царила та же тишина, что и снаружи. Это было ужасно.

Мне казалось, что я сплю. Я перестал дышать. Представьте себя вернувшимся в комнату, где вы умерли два дня назад; все ваши вещи на тех же местах, что и во время вашей болезни, но отмеченные мрачной печатью смерти и собранные так, чтобы никогда ваша рука не должна была их больше коснуться! И только большие часы рядом с кроватью, служившей мне смертным одром, были единственным жившим своей жизнью предметом, увиденным мной с той минуты, как я покинул кладбище. Они продолжали отсчитывать часы моего небытия, как некогда отсчитывали часы моей жизни.

Я подошел к камину, зажег свечу, чтобы убедиться в реальности происходящего, ибо все, что меня окружало, виделось в бледном фантастическом свете сквозь какую-то пелену моего внутреннего видения. Все оказалось настоящим; это была моя комната, я увидел портрет матери, которая по-прежнему улыбалась мне, открыл книги, которые я читал накануне смерти; только на кровати не было простыней, и все было опечатано.

Что касается Сатаны, то он уселся в глубине комнаты и принялся внимательно изучать «Жития святых».

Проходя мимо большого зеркала, я увидел себя в моем странном одеянии, обернутого саваном, бледного, с тусклыми глазами. Я усомнился в том, что неведомая могущественная власть возвратила мне жизнь, и поднес руку к сердцу.

Сердце не билось.

Я тронул лоб рукой, он был холодный, так же как и грудь; пульс не прослушивался, как и сердце; тем не менее я узнал все, что покинул, — значит, во мне жили только глаза и способность мыслить.

Ужаснее всего было то, что я был не в силах отвести глаз от зеркала и продолжал рассматривать свое изображение — мрачное, оцепеневшее, мертвое. Каждый раз, когда я шевелил губами, в зеркале отражалась безобразная усмешка трупа. Я не в состоянии был ни сдвинуться с места, ни закричать.

Послышалось мрачное шипение, которое в старых часах предшествует их бою, и прозвучало два удара; потом все стихло.

Через несколько мгновений раздался звон колоколов в одной из соседних церквей, потом в другой, в третьей.

Я увидел в углу зеркала Сатану, задремавшего над «Житиями святых».

Мне удалось отвернуться от зеркала, но напротив стояло еще одно, и у меня при бледном свете единственной свечи, озаряющей просторную комнату, возникло впечатление, что я тысячекратно отражаюсь и там и здесь.

Страх достиг предела, и я закричал.

Сатана проснулся.

«Посмотри, однако, — сказал он, показывая мне книгу, — с помощью чего пытаются привить людям добродетель! Это настолько скучно, что даже я заснул, я, бодрствующий шесть тысячелетий. Ты еще не готов?»

«Готов, — ответил я машинально, — вполне».

«Поторопись! — заметил Сатана. — Срывай печати, возьми одежду и, самое главное, золото, побольше золота; шкафы оставь открытыми, и завтра правосудие приговорит за взлом печатей несколько бедолаг — это будет моя небольшая прибыль».

Я стал одеваться. Время от времени я прикасался рукой ко лбу и груди: они оставались ледяными.

Уже готовый к выходу, я обернулся к Сатане.

«Мы пойдем к ней?» — спросил я.

«Через пять минут».

«А что будет завтра?»

«Завтра ты вернешься к обычной жизни, я ничего не делаю наполовину».

«Ты не ставишь никаких условий?»

«Никаких!»

«Пойдем же!» — произнес я.

«Следуй за мной!»

Мы спустились вниз.

Через несколько мгновений мы оказались рядом с домом, куда меня привели четыре дня назад.

Мы поднялись.

Я узнал крыльцо, вестибюль, прихожую. Люди толпились во всех проходах, ведущих в залу. Праздник слепил огнями, цветами, драгоценностями и женщинами.

Все танцевали.

При виде этого веселья я почувствовал себя воскресшим.

Я наклонился к Сатане, не покидавшему меня, и спросил его шепотом:

«Где она?»

«В своем будуаре».

Я подождал конца кадрили и пересек залу; в освещенных свечами зеркалах отразилось мое бледное, мрачное изображение, моя застывшая улыбка; но сейчас я был не один, вокруг меня толпились люди. Это был бал, а не кладбище, и ждала меня не могила, а любовь.

Мной овладело упоение; я забыл, откуда появился, и думал только о той, ради которой пришел.

Я увидел ее, подойдя к дверям будуара; она была прекраснее самой красоты, целомудреннее самой веры. Я замер в восхищении: ее ослепительно белое платье оставляло обнаженными руки и плечи. Скорее в своем воображении, чем в реальности, я увидел чуть заметный след на руке, оставленный ланцетом во время кровопускания. Когда я вошел, ее окружали какие-то молодые люди, они что-то оживленно говорили ей, но она едва слушала; неспешно подняв свои прекрасные глаза, наполненные чувственной истомой, она заметила меня, чуть помедлила, узнавая, очаровательно улыбнулась, оставила всех и направилась ко мне.

«Видите, какая я сильная?» — сказала она.

Заиграл оркестр.

«И чтобы вам это доказать, — продолжала она, беря меня под руку, — мы с вами сейчас будем танцевать вальс».

Она бросила какую-то фразу проходившему мимо нее человеку; я обернулся: рядом со мной стоял Сатана.

«Ты сдержал свое слово, — сказал я ему тихо, — спасибо, но я хочу эту женщину, сегодня же ночью».

«Она будет твоей, — ответил Сатана, — однако вытри лицо, у тебя червь на щеке».

Мой спутник исчез, а я почувствовал, что холод еще сильнее сковал меня. Словно для того, чтобы вернуться к жизни, я сжал руку той, к которой пришел из глубины могилы, и увлек ее в залу.

Это был головокружительный вальс, когда все вокруг исчезает и видишь только свою партнершу и чувствуешь кольцо ее рук, когда ваши дыхания смешиваются, а груди соприкасаются. Я танцевал, не сводя с нее глаз, а ее улыбающийся взор казалось говорил мне: «Если бы ты знал, какие сокровища любви и страсти я могу подарить своему любовнику. Если бы ты знал, какое наслаждение сулят мои ласки, сколько огня в моих поцелуях! Тому, кто полюбит меня, я отдам всю красоту своего тела, все помыслы своей души — ведь я молода, притягательна, красива!»

Мы отдались танцу и кружились в его сладострастном стремительном вихре.

Это длилось долго; когда музыка смолкла, мы продолжали танцевать одни.

Она упала в мои объятия, грудь ее вздымалась, она приникла ко мне своим по-змеиному гибким станом, и ее огромные глаза яснее, чем губы, говорили мне: «Я люблю тебя!»

Я увлек ее в будуар, где мы оказались одни; комнаты опустели.

Она опустилась на козетку, полузакрыв глаза от усталости, словно в истоме любви.

Я склонился над ней и прошептал:

«Если бы вы знали, как я вас люблю!»

«Я знаю, — послышалось в ответ, — и я тоже вас люблю».

От этого можно было обезуметь.

«Я отдам жизнь за час любви и душу за ночь», — произнес я.

«Послушай, — сказала она, открывая дверь, скрытую стенным ковром, — сейчас мы останемся вдвоем, жди меня!»

Она слегка подтолкнула меня, и я оказался один в ее спальне, освещенной алебастровой лампой.

Воздух вокруг был напоен таинственным чувственным ароматом — описать его невозможно. Мне было холодно, я сел у огня, глядя в зеркало на свое по-прежнему бледное лицо. Я слышал стук экипажей, удаляющихся один за другим; наконец отъехал последний и наступила мрачная и торжественная тишина. Мной снова постепенно овладевал страх, я не осмеливался оглянуться, холод словно сковал меня. Я удивлялся, что она не идет, считал минуты — все было безмолвно. Я прижал локти к коленям и закрыл руками голову.

Я вспомнил о своей матери, понимая, что в эту минуту она оплакивает своего умершего сына; я был в ее жизни всем, но сам я подумал о ней только сейчас. Передо мной, как радостный сон, встали дни моего детства. Я думал о том, что всегда, когда нужно было перевязать рану, утишить боль, я прибегал к помощи матери. А сейчас, когда мне предстояла ночь любви, ее ждала бессонная ночь, одинокая, безмолвная, наполненная мыслями обо мне, среди предметов, каждый из которых напоминал обо мне. Думать об этом было невыносимо: я почувствовал угрызения совести, слезы подступили к моим глазам. Я поднялся, взглянул в зеркало и за своим изображением увидел бледную белую тень, пристально глядевшую на меня.

Я обернулся: это была моя прекрасная возлюбленная.

Хорошо, что сердце мое не билось, иначе от переполнявшего его чувства оно бы разорвалось.

Все и в комнате, и за окном было погружено в безмолвие.

Она притянула меня к себе, и я тут же забыл обо всем. Невозможно рассказать об этой ночи с ее неизъяснимыми, неведомыми наслаждениями, граничащими со страданием. В своих любовных мечтах я не представлял ничего подобного этой женщине, заключенной в мои объятия, пылкой, как Мессалина, целомудренной, как Мадонна, гибкой, как тигрица; ее поцелуи обжигали губы, а слова обжигали сердце. В ней была такая притягательная сила, что временами мне становилось страшно.

Постепенно свет лампы начал бледнеть: начинало светать.

«Послушай, — сказала она мне, — наступает день, ты должен уйти, тебе здесь нельзя оставаться; но вечером, как только спустится ночь, я жду тебя, слышишь?»

Последний раз я ощутил ее губы, она судорожно сжала мои руки, и я ушел.

За стенами дома царило все то же спокойствие.

Я шел как безумный, едва веря в то, что я жив, даже не подумав о том, чтобы пойти к матери или вернуться к себе, — настолько эта женщина захватила мое сердце.

После первой ночи любви, проведенной с возлюбленной, остается только одна мечта — следующая ночь.

Холодный, пасмурный, мрачный день вступил в свои права. Без смысла и цели я бродил по пустынному, безлюдному полю, ожидая вечер.

Наконец, он наступил.

Я помчался к ее дому.

В ту минуту, когда я готов был переступить порог, я увидел спускающегося с крыльца бледного, сгорбленного старика.

«Вы к кому, сударь?» — обратился ко мне консьерж.

«К госпоже де П.»

«К госпоже де П.? — переспросил он, с удивлением посмотрев на меня, и добавил, показывая на старика: — Здесь живет этот господин, а госпожа де П. умерла два месяца тому назад».

Я вскрикнул и лишился чувств.

— А дальше? — спросил я, как только рассказчик замолчал.

— Дальше? — он улыбнулся, польщенный нашим интересом, и сказал со значением: — Потом я проснулся, ведь это же был сон.

Сборник

«Пракседа»

Дон Мартинш ди Фрейташ

I

— Скажите, отец, — смеясь спросила Мерседес, — откуда у вас эта великая и странная любовь к королю дону Санчо Второму?

Тот, к кому обратилась с этим вопросом молодая девушка, был старик лет шестидесяти, одетый в кольчугу, подогнанную с такой тщательностью, словно он находился в военном лагере перед лицом мавров Орики или Кордовы, а не в своем прекрасном замке ди ла Хорта, в дни безмятежного мира, в окружении верного гарнизона. Для полного вооружения военачальника ему не хватало лишь шлема — впрочем, и тот лежал в нескольких шагах от него на сундуке, рядом с которым стоял оруженосец, готовый повиноваться любому приказанию своего господина. В облике величественного старца удивительным образом сочетались спокойствие и сила, как это присуще львам. Длинные волосы, обрамлявшие его лицо, поседели скорее от испытаний, чем от старости, а несколько рубцов на щеках и на лбу свидетельствовали, что он всегда встречал врага лицом к лицу. Он сидел у стола, опираясь на локоть, и время от времени отпивал большими глотками пряное вино из стоящего перед ним серебряного кубка; у ног его полулежала огромная африканская борзая, и, хотя сама она распласталась на полу, ее голова на длинной змеиной шее, возвышающаяся над передними лапами, прижималась к бедру хозяина; при каждом его движении и от всякого сказанного им слова собака, казавшаяся спящей, открывала умные и кроткие глаза. Остальную часть покоев, построенных еще в X веке и обставленных мебелью XII века, занимали другие обитатели замка: молодой бакалавр лет девятнадцати-двадцати стоял в почтительной позе, опираясь рукой на камин; два пажа смеялись в уголке, подшучивая над старой нянькой, задремавшей возле своей прялки; еще один старик, приблизительно того же возраста, что и тот, кто казался хозяином дома, сидел по другую сторону того же стола, но из-за своего подчиненного положения — чуть поодаль; и, наконец, молодая черноволосая девушка с яркими губами и белоснежными зубами, задавшая этот вопрос, такой естественный в ту пору, когда на короля роптала вся Португалия:

— Скажите, отец, откуда у вас эта великая и странная любовь к королю дону Санчо Второму?

Старик взглянул на своего седовласого сверстника, словно желая сказать: «Она еще спрашивает!», а затем повернулся к дочери:

— Видишь ли, — сказал он, — я видел его таким крошечным и слабым, какой никогда не видел тебя, хоть ты моя дочь. На моих глазах королева донна Санча, упокой Господь ее душу, родила его на земле Сицилии, где мы устроили привал, чтобы дать ей отдохнуть, и я увидел его на ложе матери, когда он вступил в этот мир, как говорится в Писании, «сир, наг и нищ»; когда же ты увидела свет, дитя мое, я, напротив, был в Святой земле и, вернувшись домой, застал тебя уже трехлетней, почти такой же большой и главное такой же разумной, как сейчас.

— Неужели такое малое дитя взяли с собой в Палестину? — спросил молодой оруженосец.

— Нет! — ответил старый рыцарь. — Именно я отвез его в Португалию. И если вы хотите это знать, то вот откуда у меня эта великая любовь к нему: из-за огромного доверия и великой чести, оказанной мне королем, его отцом; накануне того дня, когда мы должны были сесть на суда, чтобы продолжить путь, в ту минуту, когда я вернулся с мессы, король призвал меня в свои покои, где он сидел в окружении придворных рядом с госпожой королевой; она раскинулась в кресле, опираясь ногами на стул, бледная, ослабевшая, еще не оправившаяся после родов, ведь с того времени, как она родила, прошло всего двадцать пять дней.

«Сеньор дон Мартинш ди Фрейташ! — обратился ко мне король. — Если и есть на свете человек, кому мы, королева и я, обязаны, то это именно вы».

Я хотел возразить, но он продолжал:

«Да, именно вы! Ведь вы были со мной в битве при Алкасире-ду-Сал, где мы разбили короля мавров из Хаэна, и бросились между мной и сарацином, пытавшимся поразить меня: удар, предназначенный мне, обрушился на ваш шлем и даже задел ваше лицо; а когда римский папа отлучил меня от Церкви и все, испугавшись, покинули меня, вы были единственным, кто остался мне верен; и, наконец, при первом же полученном от меня известии, что я намерен отправиться в крестовый поход, вы тотчас же оставили Романию и явились ко мне в Катанию; при этом, несмотря на то что служить мне обязаны были только вы лично, вы привели с собой двадцать пять полностью вооруженных бойцов, взяв на себя расходы по их пропитанию и снаряжению. И хотя услуги, оказанные вами, так велики и многочисленны, что мы никогда не сможем вас за них отблагодарить, нынешнее положение наше таково, что услуга, о которой мы просим вас сегодня, превзойдет все ваши предыдущие деяния; именно это мне было угодно сказать вам здесь в присутствии всех рыцарей и сеньоров, слушающих нас».

Я приблизился к королю, преклонил колено и поблагодарил за милостивые слова.

«Государь, — заверил я его, — прикажите, что мне следует делать, и, пока душа моя находится в моем теле, я буду неукоснительно выполнять все ваши распоряжения».

«Этого я и ждал от вас, дон Мартинш! — отвечал король. — И вот что мы, королева и я, желали вам сказать. Конечно, нам было бы крайне необходимо, чтобы вы сопровождали нас в предпринятом нами походе в Святую землю, и мы испытывали бы там великую нужду в вас, но то, о чем мы просим вас, так сильно волнует нас, что все прочее отступает перед этим. Как вам известно, ибо вы присутствовали при родах госпожи нашей супруги, всемогущий Бог даровал нам нашего сына дона Санчо. Теперь мы просим вас отвезти его к нашей матери-королеве и отдать его в ее руки. Вы зафрахтуете корабли и снарядите галеры или любое другое судно, на котором, по вашему разумению, можно будет плыть с наибольшей безопасностью; мы дадим вам письмо к нашему казначею, чтобы он верил всему, что вы будете говорить ему от нашего имени, и отпустил бы вам столько денег, сколько вам будет надобно. Мы напишем также нашей матери-королеве и королю Мальорки, нашему союзнику, и дадим вам грамоту, подтверждающую, что вы облечены полным нашим доверием действовать во всех частях света, куда бы ни занес вас ветер — от запада до востока, от юга до севера. Что бы вы ни пообещали, сделали и сказали конным и пешим воинам или кому бы то ни было еще, мы сочтем обещанное, сделанное и сказанное правильным и подтвердим это. Мы не отступимся ни от чего, и залогом этого будут все земли, замки и все остальное, чем мы владеем и уповаем владеть с Божьей помощью. Таким образом, вы отправитесь, облаченный всеми нашими полномочиями; когда же вы передадите нашего сына королеве-матери, возвращайтесь к себе и займитесь своими делами, которые, должно быть, пришли в полное расстройство за время вашего похода в Романию. Потом, покончив с хлопотами, вы присоединитесь к нам со всеми конными и пешими отрядами, которые вам удастся собрать, а король Мальорки, наш союзник, по вашему требованию возместит вам все расходы по вашему войску. Вот чего мы ждем от вас, дон Мартинш...»

А я, — после небольшой паузы продолжал рыцарь, — был совершенно ошеломлен громадной ответственностью, взваленной на мои плечи, ибо сколь ни мал был инфант, он уже являлся наследником престола! Я как милости просил у сеньора дона Альфонса и королевы дать мне кого-нибудь в помощники, чтобы разделить с ним груз ответственности. Король ответил, что никакого помощника он мне не даст, и приказал мне готовиться к тому, чтобы охранять младенца, как своего государя и собственного сына.

«А теперь, дон Мартинш ди Фрейташ, — добавил он, — поскольку мы не знаем, что может случиться с нами, дайте мне клятву, что в мое отсутствие или в случае моей смерти вы всегда будете считать инфанта дона Санчо единственным законным королем и никому другому не отдадите ключей от городов, крепостей и замков, которые вам будут доверены, и, наконец, что до самой его или вашей смерти вы останетесь таким же преданным и верным слугой ему, как были мне, если только он или я не освободим вас от этой клятвы!»

Тогда я снова преклонил колени, поцеловал ему руку и, произнеся над этим самым мечом требуемую клятву, осенил себя крестным знамением, чтобы она была принята Небом.

Король тотчас же повелел дону Луишу ди ла Труэбу, охранявшему его сына в замке Катании, передать мне, и только мне, инфанта, когда я сочту своевременным это сделать. Рыцарь дал мне клятвенное обещание верности, и с этого часа инфант дон Санчо оказался в моей власти, а было ему в ту пору всего лишь двадцать пять дней от роду.

В тот же день, когда с этим было покончено, король отплыл, оставив меня в Катании, гордого и в то же время крайне озабоченного данным мне поручением...

На этом месте рассказ дона Мартинша ди Фрейташа был прерван звуком рога, раздавшимся против ворот Дору у подножия стен замка ди ла Хорта. Дон Мартинш приказал оруженосцу, поставленному охранять шлем, пойти справиться, кому и зачем понадобилось трубить в такой час, а сам продолжил свой рассказ.

— Я не стал терять время и зафрахтовал судно из Баракаса, находившееся в порту Палермо; оно принадлежало сеньору дону Жуану ди Карральялу, и он охотно уступил его мне. Покончив с этим делом, я разыскал сеньора дона Беренгара ди ла Саррия, женатого на весьма благородной даме, которую звали госпожой Агнеш д’Адри и у которой было двадцать два ребенка. Дон Беренгар был одним из моих друзей, и я попросил его отпустить со мной его жену, чтобы доверить инфанта дона Санчо ее попечению. Он охотно согласился исполнить мою просьбу, что очень меня обрадовало, ибо госпожа Агнеш была добра, благочестива, весьма родовита и, имея, как я уже сказал, такое многочисленное потомство, казалась мне чрезвычайно опытной в воспитании детей. Затем я выбрал шесть других дам, каждая из которых имела грудного ребенка: умри одна, другие могли бы заменить ее; чтобы молоко у них не пропало и не испортилось, я взял их вместе с детьми. Наконец, помимо кормилицы родом из Катании, что уже была у инфанта дона Санчо и прекрасно о нем заботилась, я на всякий случай нашел еще двух и, кроме того, велел погрузить на судно козу. После того как были предприняты все эти меры, я стал готовиться в путь: снарядил корабль, позаботившись обо всем, что было необходимо для нашего пропитания и защиты. Я поместил на нем сто двадцать вооруженных человек, причем каждый из них по храбрости и благородству стоил троих. Расположив всех своих людей на палубе, я потребовал от дона Луиша ди ла Труэба, чтобы он передал мне сеньора инфанта у ворот Катании, где я и ждал его.

Дон Луиш явился через час в сопровождении всех, каких только он мог собрать, португальских, каталонских и латинских рыцарей, всех именитых горожан и знатных сеньоров. Поравнявшись со мной, он повернулся в их сторону и, показывая им сеньора инфанта, который был у него на руках, произнес:

«Сеньоры, признаете ли вы, что этот ребенок — инфант дон Санчо, сын короля Альфонса Второго Португальского и донны Санчи, его супруги?»

И все ответили:

«Да, конечно! Мы присутствовали при его крещении и почти каждый день видели его с тех пор; объявляем как непреложную истину, что этот ребенок действительно инфант дон Санчо».

Тогда дон Луиш предложил мне взять сеньора инфанта, но я не захотел его принять, пока его не разденут в присутствии всех: я хотел убедиться, что получаю ребенка здоровым и невредимым, причем убедиться в этом вместе со всеми. Во время осмотра сеньор инфант кашлянул три или четыре раза, и я позаботился отметить в моей расписке, что мне передали его простуженным. Затем рядом со своей подписью я приложил печать и вручил этот документ дону Луишу ди ла Труэбу. После этого я в свою очередь взял ребенка на руки и вынес его из города; до самого порта меня сопровождали почти все жители, числом более шести тысяч; вступив на корабль, я передал инфанта кормилице; с нее не должны были спускать глаз шесть дам, а за ними в это время следила госпожа Агнеш. Все осенили младенца крестным знамением и благословили его.

В эту минуту на борт корабля явился посланник короля Сицилии и вручил от имени своего государя две пары платья из золотой парчи для инфанта.

Затем мы тотчас подняли паруса. Все это происходило первого апреля тысяча двести восемнадцатого года от Рождества Христова.

По прибытии в Трапани я получил несколько писем; в них меня предупреждали о четырех вооруженных галерах, крейсирующих в этих водах: они были снаряжены африканскими сарацинами и подстерегали португальские, генуэзские и каталонские суда, плавающие между Сардинией и Сицилией. А потому я еще больше укрепил свой корабль, снабдив его лучшим вооружением, увеличил, насколько это было возможно, число людей на нем и пустился в плавание, вверившись мудрости Бога, охраняющего королей. Таким образом, без всяких происшествий и при великолепной погоде, мы прибыли на остров Сан Пьетро.

Во время этого первого перехода Господу было угодно, чтобы ни сеньор инфант, ни кто-либо из его свиты не заболел.

На острове мы пробыли двадцать семь дней. Здесь к нам присоединились двадцать четыре каталонских и генуэзских корабля; они шли по тому же курсу, что и мы, и в святой день, в воскресенье, с благоговением прослушав на берегу молебен, мы все вместе тронулись в путь.

На третий день нашего путешествия нас настигла ужасная буря. Я немедленно поднялся на палубу отдать необходимые распоряжения и напомнил кормчему, что, кроме нас, всего лишь смиренных грешников, на борту находится доверенный нам наследник короля. Кормчий заверил меня, что сделает все возможное, чтобы в случае опасности спасти прежде всего сеньора инфанта, потом нас, а потом уже самого себя. Затем я прошел в каюту женщин посмотреть, что там происходит.

Дела там шли скверно: одни страдали морской болезнью и лежали без движения, подобные трупам; другие совсем потеряли голову от страха и кричали, что у них пропадает молоко. Среди этой неразберихи я отыскал кормилицу: бледная как смерть, она сидела с застывшим взглядом, прислонившись к стенке и бессильно опустив руки, инфант скатился у нее с колен на пол и безумолчно кричал, громче всех женщин, вместе взятых.

Я осторожно взял его на руки и поискал глазами, кому бы его передать, но все женщины, включая госпожу Агнеш, от страха или болезненного состояния находились в таком виде, что доверить инфанта было некому. Так как буря продолжалась и при этом не ослабевала, а напротив, усиливалась, я приказал всем матросам, кто не был занят на палубе, молиться о нашем спасении; затем я привязал инфанта к себе, чтобы либо утонуть, либо спастись вместе с ним, а так как он не переставал кричать, то я начал думать, что он плачет не от морской болезни, а несомненно от голода, который тоже доставляет ему страдания. Тогда я сел спиной к грот-мачте и, приказав привести козу, поднес к ней инфанта; почувствовав у себя во рту сосок козы, младенец замолк и принялся сосать, будто его всегда кормили именно таким образом. Тут я горячо возблагодарил Небо за то, что не положился полностью на госпожу Агнеш, на трех кормилиц и на шесть дам.

Буря продолжалась весь день и всю ночь. Все это время я ни на минуту не расставался с инфантом, то качая его на руках, то поднося его к козе каждый раз, как только он начинал плакать. Господь нас миловал: за это время ни сеньор инфант, ни я, ни коза не заболели морской болезнью. С наступлением следующего дня погода начала улучшаться, и это было великим благодеянием Неба, потому что наш корабль уже дал течь, а семь судов из нашего каравана пошли ко дну.

Мало-помалу все оправились; первой пришла в себя госпожа Агнеш, за ней — три кормилицы, а потом и шесть дам; но что касается грудных младенцев, то, поскольку никто о них не заботился, трех из восьми нашли мертвыми, а двух не оказалось вовсе; вероятно, эти трое задохнулись, а двое были снесены в море. В то же время сеньор инфант, благодаря Богу и моим заботам, чувствовал себя великолепно.

Я снова передал его госпоже Агнеш, которая не решалась его брать, говоря, что недостойна этого, но я настоял, и она уступила.

С этого момента все время дул попутный ветер, и спустя две недели мы бросили якорь у Мафры, в Эштремадуре. Лишь только мы высадились на берег, я послал известие королеве-матери в Коимбру, что ее царственный внук находится в Мафре и что, как только сеньор инфант немного отдохнет, мы тотчас же отправимся в путь, чтобы передать его ей. Так как погода была дождливая, я занялся устройством носилок. Было сооружено нечто вроде паланкина, крытого навощенным и потому непромокаемым сукном; поверх этого сукна шла отделка из красного бархата. Внутри я велел постелить широкий матрас, на котором могли разместиться шесть человек среднего роста; там села кормилица в лучшем своем наряде, на руках у нее был сеньор инфант, одетый по моему приказу в платье из золотой парчи, подаренное ему королем Сицилии; двадцать человек несли этот паланкин — одни на шестах, другие на лямках.

На исходе второго дня пути, не доходя четырех льё до Лейрии, мы встретили монсеньера Раймонда ди Сагардия с десятью всадниками, высланными нам навстречу обеими королевами — вдовствующей королевой Португалии и ее дочерью, королевой Мальорки; вместе с ними мы продолжали наш путь. Когда мы приблизились к Помбалу и оставалось только перейти ров, из города вышли самые именитые граждане, взяли из рук носильщиков шесты и лямки и перенесли паланкин с сеньором инфантом через ров. Мое изобретение так подошло инфанту, что всю дорогу он плакал не чаще трех-четырех раз в день.

У городских ворот Коимбры, у моста, перекинутого через Мондегу, к нам навстречу, так же как в Помбале, вышли консулы и знатнейшие горожане, а с ними четверо распорядителей. Они взяли шесты носилок в руки, повесили лямки себе на шею, и мы с большим почетом вступили в город; затем мы направились к замку, где находились королева, бабка инфанта, и королева Мальорки, его тетка. Обе ожидали процессию стоя на самой высокой башне и, увидев нас, спустились вниз к самым воротам. Не в силах устоять на ногах от радостного возбуждения, они обе сели на каменную скамейку; тогда я взял на руки сеньора инфанта и, исполненный радости от счастливого завершения этого трудного дела, поднес его королевам.

Да пошлет вам, дети мои, Господь такую радость, — произнес старый рыцарь, прерывая свой рассказ и простирая руки, словно благословляя окружающих, — какой переполнились сердца этих благородных дам при виде их внука и племянника, такого здоровенького, прелестного, с красивым смеющимся личиком, наряженного в каталонское платье из золотой парчи.

Тогда, — продолжал старец и глаза его увлажнились, а голос задрожал при этом воспоминании, — я поцеловал руки королевам и приложил губы инфанта к руке его бабушки. Она хотела взять его на руки, но я отступил на шаг и сказал:

«Сеньора, даже если я лишусь вашего расположения и вашей милости, до тех пор пока вы не дадите мне составленную по всей форме расписку в получении сеньора инфанта, подобную той, какую я сам выдал, вы не коснетесь его, будь вы даже Пресвятая Дева».

При этих словах королева засмеялась и сказала, что я поступаю правильно. Тогда я спросил:

«Сеньора, нет ли здесь наместника короля?»

Королева ответила:

«Да, сеньор!»

И она велела призвать его.

Затем я спросил, есть ли в замке бальи, вигье и консулы Коимбры. И услышал в ответ:

«Мы здесь».

Все, кого я назвал, несли паланкин. Я попросил пригласить еще общественного нотариуса, однако он тоже присутствовал здесь, как и все остальные, потому что все, обладавшие каким-либо званием или занимавшие какую-либо должность, поспешили выйти навстречу нам. Кроме указанных мною лиц, собралось множество рыцарей и именитых людей Коимбры. В их присутствии я вызвал госпожу Агнеш, затем двух кормилиц, потом шесть дам из сопровождения инфанта и трижды спросил их на глазах обеих королев:

«Признаете ли вы, что младенец, которого я держу на руках, это сеньор инфант дон Санчо, сын дона Альфонса Второго, короля Португалии, и донны Санчи, его супруги?» И они ответили:

«Да!»

На основании этого заявления я велел нотариусу составить удостоверенную грамоту, а затем обратился к королеве — бабке инфанта:

«Сеньора, верите ли вы, что младенец, которого я держу на руках, это сеньор инфант дон Санчо, сын дона Альфонса Второго, короля Португалии?»

Я трижды задал ей этот вопрос, и она трижды отвечала мне: «Да!»; опираясь на эти ее слова, я велел нотариусу тотчас составить вторую грамоту.

Потом я снова обратился к королеве:

«Сеньора, можете ли вы от своего имени, от имени короля дона Альфонса и королевы донны Санчи объявить здесь, что я добросовестно и преданно выполнил поручение и полностью освобожден от ответственности за вверенного мне королем сеньора инфанта».

И она ответила:

«Да, да, сеньор, и Бог свидетель, что не только в Португалии, в Кастилии или во всех Испаниях, но даже во всем мире не найдется человека, более верного и более преданного, чем вы, о чем я свидетельствую здесь перед всеми».

Тогда я повернулся к присутствующим и спросил их, слышали ли они слова доброй королевы, только что сказанные обо мне, и могут ли при случае подтвердить их под присягой. И все закричали: «Да! Да!» Считая после этого себя свободным от данных мною обязательств, я передал сеньора инфанта королеве-матери, и она, в восторге от того, что у нее есть внук, осыпала его поцелуями. Что касается меня, то я отправился в Палестину, к королю Альфонсу Второму с двумя сотнями пеших воинов и полусотней конников, собранных мною в моих собственных владениях, а не на деньги короля Мальорки.

Теперь вы знаете, — заключил старец, — почему у меня такая великая любовь к королю дону Санчо: он стоил мне стольких забот и причинил столько тревог, что я привязался к нему как к родному сыну, хотя он никогда не смотрел на меня как на отца.

В эту минуту раскрылась дверь и на пороге появился запыленный герольд. Это был тот, кто трубил в рог у ворот замка во время рассказа дона Мартинша ди Фрейташа. Увидев его, старик поднялся и дал ему знак приблизиться, но вестник, не сдвинувшись с места, остался в дверях и, жестом потребовав тишины, произнес:

— Вы, сеньор дон Мартинш ди Фрейташ, управитель крепости ди ла Хорта, и вы все, рыцари, оруженосцы и горожане, слушайте! Король дон Санчо Второй объявлен недостойным короны, которую он обесчестил; согласно Божьей воле и по решению собрания знатных сеньоров его приговорили к низложению, как он того и заслуживал, и избрали вместо него его брата монсеньера Альфонса Третьего. Вследствие этого собрание знатных сеньоров послало меня к вам, сеньор дон Мартинш ди Фрейташ, и ко всем управителям замков, крепостей и городов объявить, что вас освобождают от клятвы верности, которую вы дали дону Санчо, бывшему королю Португалии, держа его руки.

— То, что вы сказали, сеньор герольд, может относиться к другим, но не ко мне, потому что меня связывает особая клятва верности: только дона Санчо я признаю своим королем и лишь ему одному могу вручить ключи замка ди ла Хорта!

Герольд отправился дальше, а дон Мартинш ди Фрейташ приказал запереть за ним ворота и удвоить караул.

II

Вот что произошло к тому времени в Лиссабоне между доном Санчо II и грандами королевства.

Благородные сеньоры собрались в зале Совета и ожидали короля дона Санчо II для обсуждения важных государственных дел. Внезапно дверь распахнулась, но вместо короля появился его фаворит дон Эрнанд д’Альмейда в костюме для верховой езды, с охотничьим рогом за поясом и с хлыстом в руках; он объявил, что король не будет председательствовать в Совете, потому что на следующее утро он отправляется на охоту в свои леса Сарзедаша и Каштелу-Бранку и, всецело поглощенный столь важными приготовлениями, не может заниматься государственными делами.

Это заявление было сделано фаворитом с присущей ему надменностью, и тотчас же после его ухода послышался глухой ропот всего собрания. По правде говоря, дон Санчо не мог бы избрать более гнусного вестника для передачи этого оскорбительного послания. Дон Эрнанд, только что получивший от короля титул графа д’Альмейда, не будучи уж совсем безвестного происхождения, принадлежал, тем не менее, к столь новой знати, что рядом с именами древних португальских родов, с которыми его стремились сравнять, его имя выглядело совершенно неуместным. Поговаривали, что родоначальником его семьи был молочный брат Альфонса Энрикеса — первого короля Португалии и прадеда дона Санчо; тот привез его с собой из Бургундии, своей родины, и в 1228 году, отстранив от регентства королевством свою мать, Терезу Кастильскую, провозгласил себя сначала графом, а вскоре и королем Португалии. С тех пор сын и внук Гимаранша служил сыну и внуку Альфонса Энрикеса верой и правдой, но вовсе не так блестяще, чтобы дон Санчо мог позволить себе возвысить Эрнанда до первых родов Эштремадуры, дав ему титул графа д’Альмейда. Для подобной благосклонности была причина, но благородным грандам она казалась гнусной и позорной. Король уже три года был влюблен в Марию, сестру дона Эрнанда, и было очевидно, что быстрое возвышение фаворита вызвано снисходительностью, которую тот проявлял, потворствуя этой любви дона Санчо. Мария жила вдали от двора и всяких интриг, но из-за того, что в последние три года дон Санчо почти совсем забросил государственные дела, а если иногда и вмешивался в них, то своими действиями весьма раздражал знать, все благородные сеньоры равно ненавидели как сестру с ее чистой любовью, так и брата с его корыстью и стремлением использовать положение фаворита; поэтому, кто бы ни начинал злословить о брате, непременно задевал и сестру.

А между тем Мария была безукоризненно чиста и ни в чем не повинна. В своем уединении, где ее когда-то воспитывала мать и где она продолжала жить близ ее могилы, она увидела дона Санчо, не зная, что он король; он же, заметив, что его молодость, благородная внешность и учтивость произвели впечатление на прекрасную затворницу, потребовал от ее брата, дона Эрнанда, оставить ее в неведении относительно его происхождения и положения. Мария же, являвшаяся полной противоположностью своему надменному брату и не забывавшая об их темном происхождении, хотя и не считала себя равной дону Санчо, никогда не подозревала, что его положение может воздвигнуть между ними непреодолимое препятствие. В этом неведении она полюбила его, и только много позже дон Санчо открыл ей, что она любит короля.

Горе несчастной Марии было беспредельным: в собственных глазах она стала падшей женщиной. В ее памяти вставали образы любовниц королей, обреченных на всеобщую ненависть, — им народы всегда приписывали вину за все проступки, которые сами же и совершали, и за все несчастья, ниспосланные Небом. Вот почему, когда дон Санчо, чтобы успокоить ее, предложил девушке уехать из Сантарена в Лиссабон, где он собирался подарить ей дворец, окружить ее пажами и слугами, она постоянно отклоняла его предложения, предпочитая бесчестию, облаченному в блестящие одежды, уединение, где ей хотя и нельзя было любить без угрызений совести, то уж плакать можно было без свидетелей. Однако, как ни пряталась Мария в своем затворничестве, она не могла укрыться от недобрых глаз: люди, видя все увеличивающееся влияние и возвышение дона Эрнанда за последние три года, стремились отыскать причину столь странного успеха и решили, что нашли ее в любви короля к его сестре. С этого времени все ошибки, все проявления слабости, все бестактные поступки короля приписывались гибельному влиянию Марии, а когда дон Санчо, от природы слабовольный и ленивый, передал почти все управление государством в руки дона Эрнанда, все видели вину сестры в беспомощности брата и проклинали гораздо больше источник этой беспомощности, чем власть, которая из этого проистекала.

Поэтому не стоит удивляться впечатлению, произведенному появлением на пороге зала Совета, где собирались первые вельможи королевства, дона Эрнанда д’Альмейда, когда все ожидали увидеть там короля! Атак как поручение, на него возложенное, было вовсе не такого свойства, чтобы ослабить всеобщую неприязнь к нему, то буря негодования разразилась сразу же после его ухода; впрочем громогласные проклятия и угрозы стихли тотчас же, как только дон Ман-рики ди Карважал поднял руку, призывая всех к тишине.

Дон Манрики ди Карважал был один из тех людей, кто внушал уважение всем. Знатного рода, увенчанный военной славой, проявляющий мудрость в Совете, он стал бы опорой королевства при любом другом государе, но не при короле доне Санчо. Несчастье правителей слабых и робких в том, что все сильное или преданное представляется им враждебным. Итак, дон Манрики ди Карважал поднял руку и произнес:

— Сеньоры! Король дон Санчо, да хранит его Бог, отменил наш дневной совет в своем дворце! Я приглашаю всех присутствующих здесь на ночной совет в моем доме. Там мы изберем одного из нас в руководители и решим, что нам делать во имя чести знати и блага королевства. Пока же никаких криков — они могут нас выдать, никаких угроз — они могут заставить наших врагов насторожиться. Сохраним спокойствие и обретем уверенность; сохраним единство и обретем силу.

Вслед за тем все собрание разошлось с достоинством и в молчании, а король, спрятавшись с доном Эрнандом д’Альмейда за занавеской окна и наблюдая, как они удалялись, продолжал считать, что видит смиренных и покорных слуг, в то время как перед его глазами предстали уже мятежники и заговорщики.

Внешне ночь прошла спокойно; сон короля ничем не был нарушен: до него не донеслось эхо грозных слов и обвинений, звучавших на чрезвычайном ночном совете в доме дона Манрики ди Карважала. Между тем все было установлено, решено и определено, словно от начала времен приговор был начертан железным пером рока в вечной книге судеб.

Утром, когда дон Санчо выходил из своей опочивальни, обутый в сапоги со шпорами, уже готовый сесть на коня, он встретил монсеньера ди Лейрия, архиепископа Эворского. Король нахмурил брови, поскольку он приказывал никого не принимать.

— Государь, — обратился к нему архиепископ. — Пусть ваш гнев падет только на меня одного, ибо я ожидаю вас здесь вопреки усилиям всех: пажи и слуги сделали все, что было в их силах, чтобы я ушел, но мне необходимо говорить с вашим высочеством от имени знатных сеньоров вашего королевства.

— А чего они хотят? — спросил король.

— Они хотят знать, не угодно ли будет вам председательствовать сегодня в Совете, вместо того чтобы ехать на охоту? Дела, требующие обсуждения, очень важны и не терпят отлагательства.

— Монсеньер д’Эвора, — отвечал король, — занимайтесь подсчетом доходов вашей епархии, тем более что она, благодарение Богу, одна из самых богатых не только в Алентежу, но и во всем королевстве, а мне предоставьте нести мое королевское бремя.

— Именно потому, что вы не несете его, государь, я и послан заявить, что из-за этой нерадивости, из-за пренебрежения государственными делами вам грозит несчастье. Королевское бремя, государь, заключается в решении политических и военных дел, а не в любовных утехах и охотничьих развлечениях!

— А если я не последую совету, столь любезно данному мне от имени моих знатных сеньоров, — поинтересовался король, — могу я узнать, монсеньер, какое несчастье ожидает меня?

— Несчастье, государь, будет состоять в том, что, возвратившись со свидания с вашей возлюбленной или с охоты на ланей, вы найдете ворота Лиссабона открытыми для всех, кроме вас!

— В таком случае, монсеньер, — с презрительным смехом заметил дон Санчо, — я отправлюсь в Коимбру! Португалия богата королевскими городами: этот венец украшен не одним цветком!

— Коимбра будет закрыта так же, как Лиссабон, государь!

— Тогда мне останется Сетубал.

— Ворота Сетубала будут заперты, как в Коимбре!

— Вот как? Что ж, передайте моим знатным сеньорам, — промолвил король, — что если бы мне и было угодно председательствовать в Совете сегодня, то я отложил бы его на неделю, уж очень мне любопытно было бы увидеть что-либо подобное!

— Вы увидите это, государь! — ответил архиепископ.

Поклонившись королю, он удалился с тем же спокойствием и достоинством, какие он проявил в этой последней попытке образумить дона Санчо, — тщетной, как он только что убедился.

Король в свою очередь вскочил на лошадь и вместе со своим фаворитом пересек город, не заметив в нем никаких перемен, и направился в Сантарен, где жила его возлюбленная.

В этот день дон Санчо нашел Марию более печальной и вместе с тем еще более нежной, чем обычно. Король сразу же заметил эту грусть и, стоя перед девушкой, сидевшей на мавританском диване, обратился к ней со словами:

— Мария, когда облака застилают звезды, Небесный Владыка одним дуновением разгоняет их и звезды вновь сияют. Неужели я, владыка земной, не могу сделать того же для тебя? Кто посмел обидеть тебя, Мария? Назови мне имя, и будь это даже мой брат Альфонс, он ответит мне за это оскорбление, клянусь Небом!

— Нет, мой дорогой господин, — покачала головой Мария, и две слезы-жемчужины, дрожащие на ресницах, скатились по ее щекам, — нет, никто не обижал меня, и вам некого карать, кроме меня, ведь это я так безрассудна, что не чувствую себя счастливой, в то время как столько женщин испытывали бы гордость, находясь на моем месте!

— Не пытайся обмануть меня, Мария! — сказал дон Санчо. — Я знаю, что твоему ангельскому сердцу свойственно прощать, но прощение только ободряет предателей, именно предателей, ибо тот, кто выступает против любви своего короля, предает его. В этом есть и твоя вина, Мария; если бы, вместо того чтобы жить в этом уединении, ты приблизилась бы ко двору и все видели бы тебя вблизи, они бы узнали тебя и стали бы обожать так же, как я! Но время еще есть, переезжай, и, когда мое ясное солнышко будет светить там, все ощутят его лучи.

— О! Только не это, монсеньер! — воскликнула Мария, с умоляющим видом простирая к нему руки. — Наоборот, я хочу просить у вас милостивого разрешения удалиться в монастырь и не становиться более между вами и вашим народом, иначе нас обоих ждет несчастье, государь!

— Значит, ты обманула меня, Мария и нашелся презренный, внушивший тебе эти мысли! Во имя Неба, назови мне имя того, кто осмелился тебе угрожать!

— Угроза, если это можно назвать угрозой, монсеньер, исходит с такой высоты, что не в вашей власти дотянуться до нее... Но, успокойтесь, государь, это вовсе не угроза, это сон.

— Сон, Мария? В таком случае, мне жаль, что я не взял с собой раввина Измаэля; он толкует сны не хуже Иосифа и сумел бы объяснить, что значит твой сон!

— Увы, монсеньер, — со вздохом отвечала Мария, — сон настолько ясен, что не требует никаких толкований.

— И он возвещает тебе несчастье? Это нелепый сон, Мария; твой сон не подозревал, что я буду здесь и докажу его лживость! Поедем с нами, моя милая Мария, и, так же быстро как солнце разгоняет облака, удовольствие развеет видение.

— А куда вы собираетесь, государь? — с беспокойством спросила Мария.

— На охоту!

Мария побледнела, голос ее задрожал:

— Один?

— С твоим братом!

— О Боже мой! Боже мой! — воскликнула молодая девушка. — Нет сомнений, нет сомнений: мой сон был вещим!

— Снова твой сон, — с легким нетерпением пробормотал дон Санчо. — Ну хорошо, Мария, расскажи мне твой сон! Разве я не имею право знать твои ночные страхи, так же как и твои мысли в дневное время? Говори же, я слушаю тебя!

— О дорогой мой господин! — промолвила Мария, опускаясь к ногам дона Санчо. — Я узнаю эту доброту, неведомую свету, потому что она скрывается в глубине вашего сердца! Вместо того чтобы смеяться над моей слабостью, вы хотите меня исцелить. Пусть так, может быть, Господь побуждает вас сочувствовать моим опасениям, между тем как кто-нибудь другой счел бы их сумасбродством. Не правда ли, вы не станете насмехаться над моими страхами?

— Нет, будь спокойна, говори!

— Итак, государь, в моем сне вы пришли ко мне, так же как сейчас наяву, и, как сейчас, предложили ехать с вами на охоту, и я согласилась. Я ехала верхом рядом с вами, гордясь вашим вниманием и восхищаясь вашей ловкостью, говоря себе, что, если бы вы не были королем по рождению, вас все равно избрали бы королем!

— Ты тоже начинаешь мне льстить, Мария? — улыбнулся король.

— Нет, мой возлюбленный господин, я всегда говорю вам правду или, по крайней мере то, что я думаю. И вот, вы скакали рядом со мной, и мы въехали в дремучий лес, где ваши собаки тотчас же подняли оленя. Все с громкими веселыми криками бросились преследовать его, и я тоже преследовала его вместе со всеми, но печальная и словно подхваченная каким-то вихрем. Я невольно хотела крикнуть, хотела остановить лошадь, просить вас, не знаю почему, прекратить преследование этого бедного животного, но у меня не стало ни голоса, ни сил: мне казалось, что моя грудь скорее разорвется, чем издаст хоть какой-нибудь звук. Во время этой безумной скачки, продолжительность которой я не могла определить, у наших лошадей как будто выросли крылья, с такой легкостью они проносились над горами, реками и пропастями; а несчастный олень стал уставать, и, странное дело, несмотря на то что я была очень далеко от бегущего оленя, я видела, как он задыхается, как едва переставляет ноги и только в те минуты, когда ему были слышны лай собак или звуки рога, отчаянными прыжками движется вперед. Вдруг из-за кустов вылетела стрела, но я не заметила, чья рука пустила ее, а олень, раненный в плечо, сделал еще несколько прыжков, опустился на колени и свалился прямо в лужу собственной крови; по мере того как наступала его агония (вам, вероятно, приходилось видеть такие сны, государь, где правда и вымысел, фантазия и действительность так переплетаются между собой, что невозможно отличить одно от другого), его члены коченели и при этом вытягивались, он неуловимым образом терял облик зверя и принимал очертания человека. И когда через несколько минут это превращение закончилось, я испустила громкий крик, узнав моего брата. Да, государь, моего брата, пораженного стрелой под лопатку; мучаясь в последних конвульсиях, он собрал все силы, повернул голову в мою сторону и сказал:

«Мария! Мария! Берегись охоты!»

И он тут же скончался.

— Глупенькая, — попытался успокоить ее дон Санчо, — разве ты не видишь, что это нелепый сон, бессвязные ночные видения...

— О нет, нет! — воскликнула Мария. — Нет, поверьте мне, монсеньер, я видела много других снов в жизни, но ни один из них не производил на меня такого впечатления! О монсеньер, не пренебрегайте этим предостережением! Во всех других моих снах я чувствую, как постепенно расплывается обстановка, если так можно сказать, сна, — горы, леса, картины местности, — и стоит мне открыть глаза, как все исчезает, словно дымка; а этот сон я и сейчас вижу так явственно, как будто и не просыпалась: труп моего брата лежит у подножия громадной скалы, увенчанной елями, близ водоема, куда по уступам сбегают воды ручья; напротив виднеются развалины древнего монастыря, разрушенного маврами, и над ними возвышается надломленный крест. Представьте, монсеньер, эта картина, совершенно правдоподобная, неотступно стоит перед моими глазами!

— Хорошо хоть, что этот сон, несущий угрозу твоему брату, пощадил тебя, мою прелестную Марию, ведь если бы он, при всей его лживости, касался тебя, то я, разумеется, все же не остался бы спокойным перед лицом столь сильной твоей убежденности.

— О, это еще не все, монсеньер! — воскликнула Мария. — Вся наша семья обречена. Я не все досказала, мой кровавый сон не отпускал меня. Охота продолжалась: вероятно, кроме меня, никто не заметил этого страшного видения. Оставаясь все время без голоса, подхваченная какой-то сверхъестественной силой, я поскакала по направлению к лесу, и сейчас же собаки подняли белую лань; она неслась по долине как ветер, и все началось сначала! Словно наделенная двойным видением, я мчалась за ней по всем зигзагам, которые она проделывала, чтобы сбить собак со следа, только на этот раз я сама ощущала весь ужас погони, сама дрожала, слыша лай собак и звуки рога. И вот мы догнали лань, стрела охотника пронзила ей бок. В то же мгновение я почувствовала боль в своем боку и, как только алая кровь окрасила белую шерсть лани, увидела кровь на моем платье. Тут же другая стрела поразила лань с другой стороны, и я ощутила у самого сердца сильную, острую, смертельную боль. Кровь хлестала из этой второй раны, как из первой. Лань упала с жалобным стоном, и в эту минуту ее настиг человек с ножом в руке. Меня обуял ужас, словно этот человек приблизился ко мне самой. Он подошел к ней и, несмотря на ее стоны, не обращая внимания на мои умоляющие жесты — голоса у меня не было, и говорить я не могла, — перерезал ей ножом горло; клянусь, монсеньер, да, уверяю вас, я почувствовала, как острая холодная сталь входит в мое тело; я закричала и от этого крика проснулась. Долго мне не верилось, что я невредима, и ощупывала руками шею, искала глазами полученные на теле раны, а холодный пот, струившийся по мне, принимала за кровь. О монсеньер! — продолжала Мария, поднося руку к указанным ею местам. — Это было здесь, здесь и здесь! О, что бы вы ни говорили, но я страдаю и чувствую, что стою на пороге смерти. Сжальтесь надо мной, монсеньер, не ездите на охоту; я уверена, что если бы я досмотрела свой сон, то после брата, после меня эта опасность коснулась бы и вас!

Дон Санчо только улыбнулся, выслушав ее рассказ. Как все слабые люди, он изображал уверенность, чтобы выглядеть сильным; заключив в объятия возлюбленную, он сказал:

— Я слышал, Мария, что если идти прямо на привидение, то оно пропадает! Я также поступлю с твоим сном: не будем уклоняться от встречи с ним, и все рассеется!

— О нет, монсеньер, нет! Я не поеду на охоту, если только вы не прикажете мне! Ведь я ваша служанка и должна выполнять вашу волю! Нет, я ни за что не поеду на охоту, и, если только вы верите мне, монсеньер, вы тоже не поедете!

— Ты будешь поступать как тебе угодно, Мария, а не согласно моей воле! Ты полагаешь, что тебе грозит опасность, если ты поедешь со мной? Оставайся здесь, моя возлюбленная, я хочу избавить тебя даже от тени страха! Вернувшись, я застану тебя здесь, и ты забудешь обо всем, кроме нашей любви. Прощай или, вернее, до свидания!

На мгновение Мария повисла на шее дона Санчо с запрокинутой головой, закрытыми глазами и полуоткрытым ртом, словно в обморочном состоянии, но тотчас же она глубоко вздохнула, слезы градом покатились из глаз, и она разразилась такими сильными рыданиями, что король почувствовал, как его решимость начала ослабевать и в конце концов исчезла совсем, поскольку он начал сомневаться, что такое отчаяние могло быть следствием всего лишь сна; предположив, будто она знает еще нечто такое, чего не хочет высказать, он воскликнул:

— Мария! Не может быть, чтобы сновидение вызвало у тебя такой страх! Обещай сказать мне всю правду, и я останусь!

— Нет, нет, — отвечала она, — поезжайте на охоту, государь! Мне нечего сказать кроме того, что я поведала вам. Но возвращайтесь поскорее: я чувствую, что ни минуты не буду спокойна, пока не увижу вас вновь!

— Твое желание для меня закон, — согласился дон Санчо, — вместо того чтобы отправиться в Каштелу-Бранку, я поеду только в Сарзедаш; вместо того чтобы пробыть там неделю, я не задержусь больше трех дней. Итак, до скорого свидания!

Мария в знак прощания кивнула ему, так как не могла говорить из-за душивших ее рыданий. Она не сводила с него глаз, пока он не скрылся за дверью, и затем поспешила к окну, чтобы послать ему последний привет. Наконец, дон Санчо исчез за поворотом, а Мария долго стояла неподвижно, устремив глаза на дорогу, словно ожидая, что он появится вновь.

Тем временем в Лиссабоне происходили события, подтверждающие страшные предчувствия Марии.

III

Знатные сеньоры с готовностью отозвались на призыв дона Манрики ди Карважала, и, поскольку он был богат и могуществен, многолюдное собрание, созванное им, никому не внушило никаких подозрений. Однако на следующее утро все с изумлением смотрели на огромный помост, возводившийся строителями на равнине, которая простиралась между Лиссабоном и небольшим заливом, что вдается в сушу выше города. Поскольку никто не знал, для чего он предназначен, все, кто проходил мимо, с любопытством задерживались у стройки. Кроме того, туда спешили городские зеваки, прослышав о странном сооружении у ворот города; так что к полудню внушительная толпа с нетерпением ожидала окончания строительства.

К десяти часам помост был закончен; на нем и на его ступеньках расстелили великолепный ковер, а в центре ковра поместили украшенный гербом Португалии трон, во всем похожий на королевский. Вскоре на трон водрузили статую, изображавшую короля дона Санчо; на голове у нее была корона, в руках — скипетр, на боку — меч правосудия; статуя была облачена в королевское одеяние, на котором сверкали знаки королевского достоинства; после этого на равнину прибыл большой отряд оруженосцев и стражи. Оруженосцы, каждый со стягом своего господина, поднялись по ступеням и выстроились позади трона, опустив свои знамена перед знаменем Португалии. Солдаты окружили помост, и все, удивленные и крайне заинтересованные, чего-то ждали.

В полдень вся лиссабонская знать, набожно прослушав мессу, вышла из собора под предводительством дона Ман-рики ди Карважала. Там же, скрываясь в толпе, находился сеньор дон Альфонс, младший брат короля; все полагали, что он в это время был в Каталонии, но он тайно вернулся в Лиссабон по вызову, полученному им за неделю до описываемых событий. Знатные сеньоры направились к равнине; шествие возглавлял военный оркестр, словно предстояло сражение или это был праздник; сопровождала их громадная толпа народа: она была еще больше, чем та, что ожидала у помоста. При виде этого шествия ряды солдат разомкнулись. Дон Манрики ди Карважал и архиепископ Эворский встали на ступенях помоста, на местах, соответствующих их рангу. На верхнюю ступень лестницы поднялся глашатай, и раздались оглушительные звуки фанфар, знаменуя начало церемонии. Знатные сеньоры обнажили мечи, и глашатай объявил[16]:

— Слушайте, все португальцы, знатные ricos hombres[17], прелаты, рыцари, оруженосцы и горожане! Слушайте! Слушайте! Слушайте!

Король дон Санчо Португальский, обманув народ и презрев обязанности, возложенные на него саном, оказался недостойным короны и осквернил ее! Согласно Божьей воле и по решению собрания знатных сеньоров, объединившихся во имя процветания королевства, его приговорили к низложению, как он того и заслуживал!

Он заслужил низложения по следующим четырем причинам.

Первое. Король дон Санчо недостоин короны, поскольку он не может носить ее сам, ибо не он, а презреннейший дон Эрнанд д’Альмейда правит народом с высокомерной дерзостью, оскорбляющей гордость португальцев. Вследствие того, что король не может носить корону, настало время возложить ее на более умную и более достойную голову. Пусть же король дон Санчо лишится короны!..

После этих слов глашатай остановился, и среди собравшихся воцарилась мертвая тишина; можно было сказать, что все обратилось в зрение, так как все глаза горели пламенем и не единый вздох не нарушал общего молчания. Монсеньер Эворский, архиепископ ди Лейрия, медленно и торжественно приблизился к статуе и сорвал с головы короля корону. При виде этого толпа разразилась такими бешеными рукоплесканиями, что знатные сеньоры готовы были поклясться: их дело выиграно. Чтобы не дать охладиться пылу зрителей, они дали глашатаю знак, и тот продолжал:

— Второе. Король дон Санчо Португальский недостоин носить меч правосудия, ибо он забыл, что этот меч должен служить для защиты подданных короля. Не его ум управляет его волей, она подчинена фаворитке; не его уста диктуют указы, они исходят от фаворита; не его рука подписывает акты, их заверяет фаворит, и все это в ущерб общему благу и общей пользе. Нельзя допускать, чтобы и дальше рука, недостойная держать меч правосудия, бесчестила его! Пусть же король дон Санчо Португальский лишится меча правосудия!

Глашатай снова замолчал. И тогда к статуе приблизился дон Манрики ди Карважал и сорвал с ее бока меч правосудия. Снова раздались приветственные крики, еще более неистовые, чем раньше. И глашатай перешел к следующему обвинению:

— Третье. Король дон Санчо Португальский недостоин держать скипетр. Тот, кто его держит, должен председательствовать в Совете, предводительствовать армиями, а не проводить всю свою жизнь на охоте, на балах и празднествах! Чтобы достойно держать скипетр, государь должен быть тверд и справедлив. Дон Санчо, напротив, слаб, беспечен, расточителен и не бережет государственную казну. Пусть же король дон Санчо Португальский лишится скипетра!

Тогда к статуе приблизился граф Родриго и вырвал из ее рук скипетр, а глашатай перешел к четвертому обвинению:

— Четвертое. Король дон Санчо Португальский недостоин сидеть на троне не только потому, что он повинен в упомянутых изменнических проступках, оскорбляющих честь португальского народа, но и потому, что, ослепленный ненавистью к своему брату дону Альфонсу, единственному и истинному наследнику престола, он допустил по отношению к нему несправедливость, безо всяких оснований подвергнув его изгнанию, несомненно надеясь заменить его каким-нибудь незаконным сыном; но Господь не допустил подобного позора и бесчестия, и собрание знатных сеньоров предотвратит такое, передав трон тому, кто его заслуживает по рождению, по своей храбрости и разуму! Пусть же дон Санчо Португальский будет свергнут с трона!

К трону тотчас же приблизился дон Диего ди Салватерра, схватил статую и бросил ее вниз головой, а заговорщики подхватили дона Альфонса на руки, подняли на помост и посадили на освободившийся трон, провозгласив королем вместо его брата. Это было встречено восторженными криками народа, каждый раз надеющегося получить какие-нибудь выгоды от перемены государя. В мгновение ока на дона Альфонса III были возложены знаки королевского достоинства, а епископ Эворский приблизился к нему и первый воздал ему королевские почести, поцеловав руку. После него к дону Альфонсу подошел дон Манрики ди Карважал, за ним последовали граф Родриго и Диего ди Салватерра, а за этими представителями собрания знатных сеньоров — все остальные его члены. Наконец новый король сел на великолепного белого коня с королевской сбруей и, окруженный сеньорами, в сопровождении всего народа въехал в город Лиссабон и направился в собор, где архиепископ Коимбры отслужил «Те Deum»[18]. Остаток дня прошел в празднествах и веселии.

Тем временем дон Санчо скакал к Сарзедашскому лесу; с ним был только дон Эрнанд д’Альмейда и несколько самых близких слуг, так как в последнее время все представители знати избегали находиться в обществе королевского фаворита. Однако король дон Санчо был так увлечен дружбой с доном Эрнандом и так ослеплен любовью к его сестре, что не замечал, как он позволил отдалиться от себя потомкам древних родов и ничего при этом не делал, чтобы их удержать. Вот почему в этой роковой охоте его сопровождали только фаворит и доезжачие.

Распоряжения относительно охоты были сделаны заранее, и, приехав на место, дон Санчо узнал, что ночью был поднят великолепный олень. Король еле дождался окончания завтрака, так велика была его страсть к охоте! Запасные лошади и собаки уже были расставлены по местам; доезжачий с гончей вошли в круг; через мгновение послышался звук рога, возвестивший, что начался гон, и почти в ту же секунду все увидели, как олень одним прыжком пронесся не касаясь земли, словно тень, через просеку, где притаились король и дон Эрнанд. Тотчас же спустили собак, дон Санчо со своим фаворитом погнался следом за ними, и охота началась!

Несмотря на то что король мчался на чистокровном арабском скакуне, андалусский конь дона Эрнанда, с первой же минуты несшийся с необычайной скоростью, неоднократно пытался обогнать скакуна. Казалось, между всадником и лошадью завязалась борьба, и трудно было предугадать, кто же выйдет победителем, но король, заметив, что такая скачка расстраивает охоту, крикнул своему фавориту, чтобы он предоставил коню свободу. Как только тот послушался и отпустил удила, конь понес седока со скоростью ветра. Король поскакал следом так быстро, как только мог, и какое-то время следовал за ним, но постепенно стал отставать, хотя все еще различал сквозь зелень деревьев скачущего всадника. В конце концов дон Эрнанд обогнал даже собак и исчез в лесной чаще. Вскоре послышался звук его рога, возвещавший, что олень настигнут. Минут через десять рог прозвучал вторично, но, как ни старались охотники догнать дона Эрнанда, король видел, что тот далеко опередил их. Скачка продолжалась в течение двух часов, с каждым разом звук рога становился все глуше и, внезапно оборвавшись, затих. Король, не понимая, что значит это молчание, и начиная волноваться, пришпорил коня, в свою очередь оторвавшись от свиты. Его конь, будто направляемый неведомой рукой, казалось пустился по следу. Местность кругом становилась все более пустынной и дикой. Король все же продолжал свой путь; постепенно ему начало казаться, что дорога ему знакома, хотя он был уверен, что никогда здесь не был. Он заметил развалины монастыря, увенчанного надломленным крестом, и огляделся; ему смутно представлялось, что сейчас он увидит большую скалу, поросшую черными елями, и действительно такая скала возвышалась напротив монастыря. Его глаза скользнули к ее подножию: он искал водоем и ручей и увидел их там, внизу. И тогда в невыразимой тоске он устремил свой взгляд на землю. На траве в предсмертных конвульсиях корчился какой-то человек. Король соскочил с коня и с громким криком бросился к нему. Это был дон Эрнанд: лошадь сбросила его с вершины скалы, и он разбил голову о камни. Только тогда, наконец, король понял, откуда у него возникло ощущение, что все окружающее ему знакомо — эту картину во всех подробностях описала Мария, рассказывая свой сон. Труп лежал у подножия скалы, поросшей елями, напротив развалин небольшого монастыря с надломленным крестом; в низине образовался обширный водоем, пополняемый водой из сбегавшего уступами ручья.

Король хотел помочь дону Эрнанду, но было слишком поздно — тот был мертв. Тогда он поднес рог к губам и затрубил изо всех сил, созывая свиту. Тотчас же выскочило несколько собак, возбужденных и сбившихся со следа; послышались голоса и наконец появились несколько доезжачих, исполненных беспокойства и страха. С их помощью король перенес тело дона Эрнанда к ручью и, не в силах смириться с мыслью, что для того все кончено, стал смачивать ему лицо водой, надеясь привести его в чувство.

Остальные охотники направились в другую сторону, увлеченные преследованием белой лани: ее появление внесло замешательство в поведение собак, и потребовались усилия доезжачих, чтобы отвести и отвлечь свору от нового следа.

Услышав сообщение об этом, казалось бы такое ничего не значащее по сравнению с тем, что произошло, дон Санчо содрогнулся от предчувствия новой беды. Он вскочил, и тело дона Эрнанда, лежавшее на его коленях, упало на землю; напряженно прислушиваясь, откуда доносится лай собак, он начал выведывать у доезжачих все те же подробности, бледнея все больше и больше при их ответах; как только старший ловчий закончил рассказ, король прислушался, стараясь понять, откуда несется лай собак, раздававшийся вдалеке, и, оставив тело своего фаворита на попечение доезжачих, вскочил на коня, а затем как безумный кинулся в ту сторону, откуда доносился шум охоты.

Дон Санчо только теперь вспомнил вторую часть сна Марии, относящуюся непосредственно к ней.

Лошадь короля неслась как на крыльях, а он все вонзал шпоры ей в бока. После ужасного воплощения в действительность первой части сна Марии дону Санчо казалось, что в опасности находится сама его возлюбленная. Он хотел домчаться вовремя, чтобы задержать собак и прервать эту роковую охоту, но, как ни скор был его скакун, этот сын пустыни, несшийся с быстротой вихря, король слишком медленно приближался к собакам; до него доносился их беспрестанный лай, означавший, что они не теряют из вида лани. Наконец, после трех часов непрерывной скачки, он вплотную подъехал к охоте; звук рога раздавался совсем рядом: в него трубили не переставая, давая знать, что животное выбилось из сил и охотники вот-вот настигнут его; почти тотчас же донесся ужасный крик «у-лю-лю». Дон Санчо пришпорил коня и прискакал в тот миг, когда лань издыхала, пораженная несколькими стрелами: последняя из них вонзилась ей прямо в сердце.

Невозможно описать, какое впечатление это зрелище произвело на короля! С самого утра фантастика так тесно переплелась с действительностью, что вид простертого в крови несчастного животного привел его в ужас: ему казалось, что лань вот-вот примет человеческий облик и встанет перед ним как видение. Устремленный на него взгляд умирающей лани еще больше усилил его тревогу — столько тоски и страдания застыло в ее глазах. С этой минуты у него не осталось сомнений, что Марии угрожает опасность; он вскочил на другую лошадь, велел части свиты сопровождать тело дона Эрнанда, а сам с другой ее частью поспешил в Сантарен.

Проехав несколько льё и не в силах совладать с охватившим его нетерпением, он назначил охотникам, не успевающим за ним, ибо их лошади были не так хороши, как у него, встречу в Сантарене, а сам пустил коня в галоп. Страшное предчувствие гнало его вперед, и он горько упрекал себя, что не уступил настояниям Марии. Временами надежда возвращалась к нему, он дышал свободнее, словно избавившись от страшного сна, но вскоре, как спящего, вернувшегося к прерванному сновидению, ужас охватывал его с новой силой и он опять вонзал шпоры в коня, летевшего со скоростью ветра.

Наступила ночь. Дон Санчо не сдерживал коня, напротив, безумная скачка под покровом тьмы приняла еще более мрачный и еще более фантастический характер. Его разгоряченному воображению представлялось, что деревья по краям дороги принимают образы чудовищ, выступающих из земли и преследующих его по обочинам; наконец, в первых лучах луны он различил колокольни Сантарена. Весь путь он проделал за шесть часов, а накануне затратил на него целый день.

Подъехав к дому Марии, дон Санчо слез с лошади и, бросив ее без привязи, направился к маленькой калитке, через которую он обыкновенно входил, когда приезжал ночью. Отворив калитку, он затаил дыхание, прислушиваясь с беспокойством, нет ли какого-нибудь шума, подтверждающего его страхи. Всюду царили тишина и спокойствие. Дон Санчо почувствовал некоторое облегчение.

При входе в сад король машинально взглянул в сторону беседки, обсаженной гранатами и жасмином, — любимого места отдыха Марии; ему показалось, что она сидит там в той позе, в какой он тысячу раз ее видел, и он, свернув с дороги, направился туда, но при его приближении видение стало терять свои очертания. Он подошел к беседке и увидел, как то, что он принимал за человеческую фигуру, рассеивается как туман; ему даже померещился жалобный стон, и он содрогнулся, но, оглядевшись по сторонам, ничего не заметил, кроме легкого расплывчатого облачка, стелющегося по земле подобно складке платья, и стал подниматься по лестнице крыльца, а облачко поднималось вместе с ним, как бы указывая дорогу. У двери оно замерло, будто не осмеливалось войти, и дон Санчо снова услышал жалобный стон. Он тотчас кинулся к двери и почувствовал прикосновение к своему лицу влажных от росы волос; но ощущение было столь мимолетным, что он усомнился в его реальности. Дверь отворилась, облачко скользнуло по полу и через открытые внутренние двери долетело до покоев Марии. Дон Санчо следовал за этим странным проводником, и холодный пот катился с его лба, а колени тряслись. Подойдя к спальне, он остановился на пороге. Облако проникло за полог кровати и пропало. Дон Санчо замер не дыша и только обводил глазами комнату, которую едва освещала лампада, стоящая у ног Мадонны; все вещи были на своих местах, все вокруг казалось спокойным, и он стал медленно приближаться к кровати, сдерживая собственный вздох, чтобы услышать молодое легкое дыхание Марии. Ни единый звук не нарушал тишины ночи. Дрожащей рукой дон Санчо откинул полог: Мария лежала на кровати. Он склонился над ней и не услышал дыхания. Губами он дотронулся до ее губ — они были ледяные. Он сорвал покрывающую ее простыню — кровать была залита кровью. С криком отчаяния он бросился к Мадонне и при свете лампады увидел, Что спящей Марии была нанесена рана прямо в сердце. Обе части жуткого сна сбылись.

Дон Санчо стал звать на помощь. На крик прибежали служанки Марии, но все было бесполезно: Мария была мертва, убитая одним ударом, таким умелым, что она даже не успела вскрикнуть, и женщины, спавшие в соседней комнате, ничего не слышали.

Всю ночь король провел у изголовья постели своей возлюбленной, вынашивая планы мести, тем более страшные что он, хотя и не знал имени убийцы, догадывался, откуда был направлен удар. На рассвете прибыла его свита с телом дона Эрнанда. Дон Санчо приказал положить оба тела на парадные ложа, а сам во главе своего небольшого отряда отправился в Лиссабон.

Подъехав к городским воротам, он нашел их запертыми. Король объехал вокруг города, никого не встретив: везде только камни, железо, дерево. Он затрубил в рог и не услышал никакого ответа — можно было подумать, что город вымер или заколдован.

Не имея войска, не в силах ничего предпринять, он решил ехать в Коимбру и возвратиться с гарнизоном этой крепости. Он прибыл туда на следующее утро. Ворота Коимбры были закрыты, как и ворота Лиссабона.

Единственной его надеждой оставался Сетубал; он переправился через Зезери, Тежу, Заташ и на исходе третьего дня подъехал к Сетубалу. Но и там ворота были закрыты перед ним, как в Коимбре и в Лиссабоне.

Предсказание архиепископа Эворского исполнилось, и дон Санчо увидел то, что он пожелал увидеть.

Во время этих поездок свита его заметно уменьшилась: к Коимбре с ним подъехало не больше десяти человек, а у Сетубала осталось только трое; к границам Испании он подъехал один.

Покинутый всеми, дон Санчо добрался до Толедо, где ему дал приют король Кастилии.

Во всем королевстве только дон Мартинш ди Фрейташ, управитель замка ди ла Хорта, остался верен своему королю, но, к несчастью, дон Санчо давно о нем забыл.

А тем временем дон Мартинш ди Фрейташ велел запереть ворота и удвоить караул.

IV

Как только король Альфонс III узнал, что его власти подчинилась вся Португалия, кроме крепости ди ла Хорта, он послал против нее дона Манрики ди Карважала с отрядом в четыре тысячи воинов. Дон Мартинш со своей стороны принял все меры, чтобы не быть застигнутым врасплох; он созвал всех своих вассалов, собрал в крепости съестные припасы со всей округи, а на крепостных стенах выставил все механизмы и снаряды, употреблявшиеся в те времена для отражения неприятеля; в результате у него оказалось двести человек гарнизона, провизии на полгода и боеприпасов на десять приступов. Однажды утром дону Мартин-шу ди Фрейташу донесли, что в долине показались развевающиеся знамена дона Манрики ди Карважала. Дон Мартинш отдал приказ всем трубачам изо всех сил трубить фанфары в знак веселья. Они подняли такой оглушительный шум, что дон Манрики ди Карважал услышал их с другой стороны реки Мондегу и, обратившись к графу Родриго, служившему под его началом, заметил:

— В замке ди ла Хорта, вероятно, празднество!

Вечером дон Манрики подошел к крепостным стенам, оставаясь от них на расстоянии, троекратно превышающем дальность полета стрелы, и выслал герольда с приказом дону Мартиншу признать Альфонса III королем Португалии и сдать ключи от замка. Дон Мартинш отвечал, что не знает никакого Альфонса III, а ключи выдаст только дону Санчо.

Ночью дон Манрики стал лагерем вокруг крепости ди ла Хорта, а утром во второй раз послал герольда с тем же требованием — герольд возвратился с тем же ответом. Весь день стороны наблюдали одна за другой. На рассвете следующего дня герольд появился перед крепостью в третий раз. Ответ дона Мартинша оставался неизменным.

Дон Манрики ди Карважал стал готовиться к приступу, а дон Мартинш — к его отражению. Оба мудрые и храбрые военачальники, они знали друг друга, и ни тот ни другой в своей подготовке ничего не упустили из вида.

Приступ был ужасный, ожесточенный и кровавый. После двенадцатичасового рукопашного боя, после того как, собрав в единый кулак силу шести тысяч рук, войско трижды почти взбиралось на крепостные стены, дон Манрики ди Карважал вынужден был отступить, оставив двести человек во рвах крепости.

Четыре других штурма были такими же безрезультатными и такими же губительными. Потеряв тысячу своих лучших солдат, дон Манрики ди Карважал решил сломить сопротивление крепости голодом, раз не мог покорить ее силой. Он превратил осаду в блокаду.

С этих пор ничто не поступало в замок. Дон Манрики перекрыл все, даже самые тайные проходы, и крепость ди ла Хорта была отрезана от всего мира непроходимой границей. В продолжение первых четырех месяцев дон Мартинш ди Фрейташ переносил блокаду, не выказывая никакого беспокойства, но, видя, что враг не собирается снимать осаду и что запасов осталось всего на два месяца, велел вдвое уменьшить выдачу провизии. Благодаря этой мере он растянул двухмесячный запас на четыре месяца.

Дон Манрики продолжал осаду. Прошло еще два месяца, и дон Мартинш был вынужден еще наполовину урезать норму; продлить защиту с помощью дальнейшего сокращения рациона было уже невозможно — каждый получал ровно столько, сколько было необходимо, чтобы не умереть с голоду. Припасы таяли; крепость держалась уже десять месяцев, а провизии было запасено на шесть. Стали есть лошадей, затем — собак, потом — кошек, наконец — крыс и мышей; в конце концов стали варить кожу конской сбруи, выясняя, нет ли возможности грызть ее после этого.

Дон Манрики не двигался с места. С высоких башен было видно, как в его лагерь пригоняли стада быков и баранов. Жизнь осаждающих проходила в празднествах, и в тихую ночь часовые слышали припевы их застольных песен.

А вот у осажденных все было по-иному; подавленность их увеличивалась с каждым днем; ослабевшие, исхудавшие, изнуренные, они с трудом могли поднять оружие. Это были уже не люди, а тени, и если бы дон Манрики возымел мысль предпринять шестой штурм, то, несомненно, легко одолел бы несчастных приверженцев дона Санчо. Но он предпочел оставить их умирать с голоду — это было дольше, зато вернее.

Дон Мартинш ди Фрейташ был в отчаянии; никаких иллюзий у него не было — он не видел возможности держаться дольше и понимал, что скоро наступит время, когда он вынужден будет сдаться. Его сопротивление держалось последние дни — это был вопрос времени, пока еще счет шел на дни, но скоро он пойдет на часы.

И такое время настало. Съев все, что было можно, включая зеленую листву, однажды утром гарнизон увидел, что есть больше нечего. Осажденные постились целый день, не смея жаловаться, потому что и дон Мартинш ди Фрейташ не ел ничего уже два дня. Ночь прошла более или менее спокойно, каждый изо всех сил старался заснуть; некоторым посчастливилось увидеть себя во сне на роскошном пиру, но проснулись они еще более голодными, чем те, кто бодрствовал. И вот настал день. Дон Мартинш надеялся только на чудо, ибо был он старый рыцарь, истинно верующий и благочестивый. Он отправился в капеллу просить Бога совершить чудо, молил Господа вспомнить, что он дважды был в Святой земле, зарубил много неверных и никогда ничего не просил за это. Но теперь обстоятельства такие тяжелые, что ему не остается ничего другого, как напомнить о своих заслугах, поскольку о них, видимо, забыли. Сотворив молитву, он вышел из капеллы, исполненный веры. Он осмотрелся по сторонам и вдруг увидел, как орел-рыболов, словно молния, рухнул в реку. Одно мгновение казалось, что птица борется с кем-то на поверхности воды, но вскоре она взмыла в небо, держа в когтях великолепную форель.

Орел полетел прямо к замку ди ла Хорта и, оказавшись над самой крепостью, выронил форель к ногам дона Мар-тинша ди Фрейташа.

У дона Мартинша не оставалось сомнений — чудо совершилось! Он поднял форель, велел украсить ее как можно лучше и на великолепном серебряном блюде отослал дону Манрики ди Карважалу; в прилагаемом послании он писал, что сожалеет о лишениях, которые дон Манрики вынужден терпеть при ведении столь длительной осады, и, желая внести разнообразие в его стол, состоящий только из говядины и баранины, посылает ему форель из своего водоема и просит принять ее. Дон Манрики решил, что те, кто отправляет подобные дары врагам, ни в чем не нуждаются, и что, пытаясь уморить их голодом, он только напрасно тратцт время. В тот же день он снял осаду крепости, ограничившись тем, что от имени короля объявлял изменником каждого, кто будет поддерживать связь с доном Мартиншом или кем-нибудь из его окружения. Герольды под звуки труб оповестили об этом все соседние города и деревни. Наутро войско было отведено от замка. И вовремя! Еще один день привел бы к гибели осажденных.

Для дона Мартинша ди Фрейташа одна блокада сменилась другой, только более растянутой. Жители соседних деревень, напуганные угрозами дона Манрики ди Карважала, избегали дона Мартинша ди Фрейташа и его немногочисленных солдат как зачумленных. И те вынуждены были для пропитания охотиться и заниматься рыболовством, так как никто не хотел продавать им ни мяса, ни рыбы. Что касается девушек, то, случайно увидев пажа или оруженосца в одной стороне, они убегали в другую.

Эта отчужденность в кольце своего рода санитарного кордона привела к тому, что храбрый гарнизон, выдержавший шесть дней штурма и десять месяцев голода, не мог вынести тоскливого существования и к концу года уменьшился на двадцать человек, бежавших из крепости. Те, что остались, оруженосцы и пажи, были молодые люди из благородных знатных семей, и они не покинули своего военачальника, сочтя такой поступок предательством; но, тем не менее, и они, в свою очередь отчаявшись, решили послать своего представителя к дону Мартиншу ди Фрейташу.

— Монсеньер, — обратился к нему посланец, — я пришел от имени моих товарищей смиренно просить вас обратить внимание на их жалкую участь.

— Чем они недовольны? — спросил дон Мартинш.

— Они жалуются, монсеньер, что вынуждены, как мужланы, добывать себе пропитание охотой и рыбной ловлей; они жалуются, что им приходится оставаться в забвении и безвестности, тогда как иные, менее знатные и храбрые, осыпаны при дворе почестями.

— Пойдите и скажите тем, кто вас послал, — отвечал дон Мартинш ди Фрейташ, — что охота и рыбная ловля — развлечение королей, а не черни; ведь наш король дон Санчо, да хранит его Бог, именно потому и потерял трон, что слишком много охотился. Прибавьте к этому, что имя последнего из наших пажей теперь более известно во всей Португалии, чем имя первого из сеньоров при дворе короля дона Альфонса, и что вместо почестей придворных они за свою верность обретут бессмертное имя.

Посланец возвратился к своим товарищам и слово в слово передал им ответ дона Мартинша ди Фрейташа. Они решили терпеть. Прошел еще год, и перед крепостью ди ла Хорта появился вестник короля дона Альфонса; он приехал от имени короля дона Альфонса объявить дону Мартиншу ди Фрейташу, что теперь тот может передать ему ключи от крепости, ибо король дон Санчо умер в Толедо.

— Пришлите мне охранную грамоту! — отвечал дон Мартинш.

Спустя две недели посланный возвратился и привез охранную грамоту. Дон Мартинш оставил замок на попечение своего старого оруженосца, на которого мог надеяться как на самого себя, надел самую крепкую кольчугу, опоясался тяжелым мечом, взял в руку лучшее копье, сел на своего боевого коня и отправился по путям и дорогам. По прибытии в Толедо он разыскал бальи.

— Правда ли, — спросил он его, — что король дон Санчо умер?

— Да, — ответил бальи.

— Где он погребен? — спросил дон Мартинш.

— В церкви Меньших братьев.

— Благодарю вас.

Дон Мартинш отправился в церковь Меньших братьев.

— Правда ли, — спросил он у ризничего, — что король дон Санчо погребен в этой церкви?

— Да, — ответил ризничий.

— Где его могила? — спросил дон Мартинш.

— Вот здесь.

— Поднимите камень!

Ризничий поднял камень, и дон Мартинш узнал короля.

Он опустился на колени и стал молиться за упокой его души, затем поднялся на ноги и, вынув из кармана ключ, вложил его в руку короля.

— Монсеньер и дорогой государь, — сказал он, — вот ключ от твоего замка ди ла Хорта, я преданно хранил его на протяжении твоей жизни и преданно вручаю его тебе после твоей смерти; я сдержал клятву; спи с миром!

Затем он велел вновь закрыть могилу и отправился в Лиссабон, где приказал доложить о себе королю Альфонсу III.

Король Альфонс III, которому было любопытно увидеть этого необычного человека, приказал тотчас же привести его на Совет, где он в это время председательствовал.

— Государь, — обратился к королю дон Мартинш ди Фрейташ, — теперь вы можете послать четырех прислужниц королевы с их прялками, и они возьмут замок ди ла Хорта, которым не смог овладеть дон Манрики ди Карважал с четырехтысячным войском.

— Поклянись мне в верности, как ты клялся моему брату дону Санчо, — ответил король, — и я не только оставлю тебя управителем крепости, но дам тебе ее во владение, как и все земли, ее окружающие.

— Благодарю вас, государь, — тяжело вздохнув, ответил дон Мартинш ди Фрейташ и покачал головой, — у меня только одна клятва, и она слишком дорого мне обошлась...

Шесть лет спустя дон Мартинш ди Фрейташ окончил свои дни монахом, в ореоле святости, во францисканском монастыре в Сетубале.

Пракседа

I

КОРОНАЦИЯ

В славном городе Барселоне накануне святого дня Пасхи 1099 года ожидалось великое празднество.

Граф Раймон Беренгар III, год назад унаследовавший власть государя и полагавший, что его подданные, словно ученики и апостолы Господа нашего Иисуса Христа, погружены в долгий и глубокий траур по поводу смерти графа-отца, решил, что он должен избрать святой день предстоящей Пасхи для воскрешения в своем лице монаршей власти. А посему к названному дню в добрый город Барселону созывались прелаты, бароны, рыцари и посланцы чужеземных дворов; в скрепленных печатью письмах, разосланных им, сообщалось, что в их присутствии граф Раймон будет посвящен в рыцари и, взяв с алтаря гирлянду из золотых роз — корону арагонских графов, — возложит ее на свою голову.

В назначенный день на праздник собрались не только прелаты, бароны и рыцари Испании, но и в большом числе иноземные государи и сеньоры. Судья и архиепископ Арборейский прибыл с Сардинии; король Арагона — из Сарагосы; король Кастилии — из Мадрида. Мавританские короли из Тлемсена и Гранады не смогли присутствовать сами, но прислали богатые дары, как в свое время их предки, цари-волхвы, одарили Господа нашего Иисуса Христа при его рождении. Собравшихся, как уже говорилось, было так много, что в городе Барселоне и его окрестностях накануне дня святой Пасхи насчитывалось не менее тридцати тысяч верховых из числа самых знатных всадников.

С утра в городе по повелению графа Раймона Беренгара III под звуки труб разглашалось, что в полдень, тотчас после пения Аллилуйи, с первым ударом колоколов всем следует снять траур, срезать бороды и готовиться к празднеству. Как только закончилось пение Аллилуйи и зазвучали веселые раскаты колоколов, каждый поспешил выполнить распоряжение государя; вот почему, если за час до этого улицы были унылы и безмолвны, то через час после полудня они заполнились шумными толпами, ибо одновременно открылись заставы и ворота, иноземные рыцари въехали в город, а горожане высыпали из своих домов.

И, тем не менее, в Барселоне оставались лишь те, кто не мог быть приглашен во дворец Альхаферия; но таких, как уже говорилось, было великое множество, ибо сеньору графу пришлось принять решение, что он не будет приглашать за свой стол и в свой дворец никого, кроме королей и посланцев королей, правителей провинций, архиепископов, принцев, герцогов, графов и их свит; четыре тысячи человек были гостями и сотрапезниками сеньора графа Барселонского.

Целый день толпы людей бродили по городу, заходили в церкви, останавливались посмотреть уличные представления, сменяя молитвы мирскими развлечениями и мирские развлечения — молитвами; но когда настал вечер, все двинулись к расположенному в двух добрых милях от города дворцу графа, поскольку в этот вечер граф должен был отправиться в церковь святого Спасителя, чтобы провести там ночь перед посвящением в рыцари. Вдоль всей дороги горели факелы и соломенные жгуты, освещающие путь кортежу, а для того, чтобы их не переставляли и не было бы темных участков пути, местоположение светильников определялось заранее и трогать и перемещать их ни под каким видом не разрешалось.

Факелы зажгли, хотя было еще совсем светло, как только прозвонили вечерню, и длинная линия огней в одно мгновение протянулась от дворца Альхаферия до церкви святого Спасителя; тотчас же герольды с графскими знаменами в руках помчались по всему пути, наблюдая, чтобы народ стоял по обе стороны дороги и никоим образом не мешал продвижению кортежа.

С последними ударами колокола ворота дворца открылись под восторженный крик толпы, ожидавшей этого с полудня.

Первыми появились отпрыски самых знатных рыцарей Каталонии: они ехали верхом с мечами своих отцов; это были доблестные мечи, зазубрившиеся во время турниров и боев; каждый меч носил имя своего владельца, как меч Карла Великого, Рено или Роланда.

За ними шли оруженосцы тех, кому предстояло быть посвященными в рыцари на следующий день; они несли обнаженные мечи своих господ, и, в отличие от прославленных мечей, эти были девственно-чистыми и блестящими, но все понимали, что в руках тех, кто их должен получить, они вскоре покроются кровью, утратив свою чистоту, а их блеск поблекнет в сражениях.

Затем пронесли меч сеньора графа, сделанный в форме креста: это должно было всегда напоминать его обладателю, что прежде всего он солдат Божий и только потом властитель земной; возможно, ни один граф, ни один король, ни один император не имел столь богатого меча, украшенного такими драгоценностями; прежде чем попасть к своему владельцу, он побывал в руках старого дона Хуана Хименеса де ла Рока, одного из самых бесстрашных рыцарей на свете, шедшего между двумя другими доблестными мужами — бароном Гильермо де Сервальо и сиром Ото де Монкада.

После того как был пронесен меч сеньора графа, появились две повозки из его конюшен, уставленные факелами и нагруженные воском, по десять квинталов в каждой; это был дар графа церкви святого Спасителя, ибо он дал обет сделать церковную восковую свечу такой длины, чтобы ею можно было обвить город Барселону; а дан этот обет был потому, что болезнь отца удержала графа в его стране и помешала ему принять участие в крестовом походе; как рыцарь он испытывал по этому поводу глубокую досаду, а как христианин — угрызения совести. Факелы были зажжены, хотя в этом не было необходимости, поскольку вдоль дороги горели светильники.

Вслед за повозками верхом на коне, покрытом великолепными доспехами, появился сам граф; это был красивый юноша лет восемнадцати-девятнадцати; его длинные волосы, схваченные на лбу золотым шнурком, ниспадали на плечи; во время ночного бдения он должен был быть облачен в латы, поэтому на нем был военный полукафтан; однако этот полукафтан был прикрыт сверху длинным, спускающимся до самых стремян плащом из сукна, расшитого золотом. Двое знатных дворян несли за графом доспехи: шлем с запирающимся забралом, стальную с золотом кольчугу, щит с выгравированной на нем гирляндой роз — символом суверенной власти графов Барселонских. Этих двух дворян сопровождали еще два рыцаря: Рожер, граф де Пальяр, и Альфонс Фердинанд, сеньор д’Иксер; оба держали свои мечи обнаженными, словно защищая королевские доспехи, как им и следовало делать во время битвы, когда эти доспехи покрывают голову и грудь их благородного господина и сеньора.

Следом за оруженосцами сеньора графа показались двенадцать дворян, ехавших по двое; им предстояло посвящение в рыцари, после чего они в свою очередь должны были посвятить в рыцари каждый по десять дворян, и эти сто двадцать кавалеров следовали за ними тоже по двое, на прекрасных скакунах, покрытых попонами из расшитого золотом сукна и великолепными доспехами.

Они возглавляли шествие, поскольку были героями дня, а за ними, следуя рангу, двигались четверка за четверкой сначала прелаты, потом короли и посланцы королей, затем герцоги, графы, далее простые кавалеры, и между ними, отделяя их друг от друга, шли музыканты, оглашавшие воздух звуками труб, литавр и флейт. За этой последней группой повалила толпа полуголых уличных жонглеров; они бежали или ехали на маленьких лошадках без седел и уздечек, управляя ими только голосом и используя их в своих трюках; все это сопровождалось таким шумом и такими выкриками, что человеку, не знавшему причины происходящего, могло показаться, будто настал последний час последнего дня земли и неба.

И вот, наконец, благодарение Богу, при сиянии факелов, превращавших ночь в сплошное веселье, а мрак — в свет, под громкие звуки барабанов, литавр, труб и других инструментов, под крики герольдов «Барселона! Барселона!» и вопли жонглеров шествие достигло церкви святого Спасителя. Хотя, как мы говорили, пройденный путь не превышал двух миль, кортеж двигался так медленно, давая возможность всем насладиться зрелищем, что пробило полночь, когда граф вступил на порог церкви, где его ждал во главе всего своего клира архиепископ Барселонский, которому предстояло на следующий день короновать его.

Знатные сеньоры, ожидавшие посвящения в рыцари, вслед за графом вошли в церковь и приступили к бдению, читая молитвы, преисполняясь радостью и распевая духовные гимны, посвященные Господу нашему Иисусу Христу. Так провели они эту благословенную ночь, благочестиво внимая заутрене, в которой участвовали архиепископы, епископы, приоры, аббаты, читавшие свои часы с благоговейной набожностью в назидание всем присутствующим.

Настало утро; двери широко, распахнулись для всех верующих, и церковь заполнилась; это было просто чудо, что такое количество людей смогло, не задохнувшись, разместиться на подобном пространстве. Архиепископ облачился в торжественную одежду для мессы, а сеньор граф в свою очередь надел стихарь, словно он сам должен был служить мессу, а сверху — далматику, столь роскошную, что никогда ни один император, ни один король не носил ничего похожего; на шею он повесил великолепную епитрахиль с таким жемчугом и такими драгоценными камнями, что невозможно было даже оценить их стоимость; потом он накинул орарь, не менее великолепный, и при этом каждый раз, когда граф надевал новое облачение, архиепископ повторял молитву. Наконец подготовка была завершена и архиепископ начал службу; проговорив эпистолу, он прервался на минуту, и при торжественных гулких звуках органа два поручителя графа — дон Хуан Хименес де ла Рока и Альфонс Фердинанд, сеньор д’Иксер, — приблизились к нему: один пристегнул ему правую шпору, другой — левую. Граф подошел к алтарю, распростерся перед дарохранительницей и стал тихо молиться, тогда как архиепископ, стоя рядом, повторял молитву громко. Закончив молиться, граф поднялся, взял меч с алтаря, смиренно поцеловал рукоятку в форме креста, опоясался мечом, выхватил его из ножен и трижды разрубил им воздух. Первым взмахом он бросал вызов всем врагам святой католической веры, при втором взмахе обещал защищать всех сирот, калек и вдов, а при третьем взмахе поклялся всю свою жизнь быть справедливым как к великим, так и к малым, как к иноземцам, так и к своим подданным.

Когда прозвучали слова последней клятвы, громкий звонкий голос отозвался: «Аминь!»; все обернулись в поисках кричавшего; оказалось, что это провансальский менестрель, проникший в церковь; его сочли недостойным остального общества и хотели изгнать, но граф, расспросив, чем вызван ропот, и узнав, в чем дело, запретил трогать беднягу, говоря, что в такую минуту нельзя отвергать ничьей молитвы, будь то молитва вельможи или простолюдина, богатого или бедного, сильного или слабого, лишь бы только сердце этого человека было чистым, а помыслы — благими. Менестреля оставили в покое, а сеньор граф, вложив меч в ножны, вверил себя и свое оружие милости Божьей, моля о вечном его святом покровительстве и о даровании победы над всеми врагами. Архиепископ помазал святым елеем плечо и правую руку государя. Граф тотчас подошел к алтарю, взял лежащую перед ним корону и возложил себе на голову, а его поручители ее укрепили. В ту же минуту архиепископ, епископы, аббаты, князья и оба поручителя графа громогласно воскликнули: «Те Deum laudamus»[19], — и под звуки этого гимна сеньор граф взял в левую руку золотой скипетр, а в правую руку — державу и стоял так, пока продолжалось пение «Те Deum» и чтение Евангелия. Затем он положил скипетр и державу и, сев на графское кресло, поочередно посвятил в рыцари прошедших перед ним двенадцать дворян, и все они тотчас разошлись по двенадцати приделам, где уже сами возвели в рыцарский сан по десять кавалеров каждый.

Когда церемония окончилась, государь, с короной на голове, снова взял державу в правую руку, а скипетр в левую, и вот так, с короной на голове и со знаками власти в руках, вышел из церкви и сел на своего коня, облаченный в далматику, орарь и епитрахиль. Однако, поскольку сам он не мог управлять своим скакуном, то к изгибам узды были привязаны две пары поводьев; ту пару, что была привязана слева, держали два поручителя; другие же поводья, из белого шелка и длиной в сорок футов каждый, держали бароны, рыцари и самые знатные граждане Каталонии, а за ними, тоже держась за поводья, располагались шесть представителей Валенсии, шесть представителей Сарагосы и четыре представителя Тортосы. Все, кто держал поводья, будь то справа или слева, шли пешком в знак почтения и своего более низкого положения. Таким вот образом, следуя тем же порядком и той же дорогой, сеньор граф, в сопровождении того же кортежа, среди криков и фанфар, вернулся к девятичасовой мессе в свой дворец Альхаферия, откуда он вышел накануне после вечерни. Там он спешился, вошел в обеденную залу и сел на приготовленный ему очень высокий трон, возложив скипетр и державу на два золотые стула, поставленные по обе стороны трона. Двое поручителей сели неподалеку от государя, а рядом с ними — короли Арагона и Кастилии, архиепископы Барселоны, Сарагосы и Арбуаза; за более отдаленным столом в свою очередь расположились епископы, герцоги и дворяне, возведенные в этот день в рыцарский сан; потом в должном порядке, следуя рангу, свои места заняли бароны, посланцы разных областей и самые знатные горожане Барселоны, а подавали им слуги благородного происхождения и сыновья рыцарей.

Что же касается сеньора графа, то ему прислуживали двенадцать знатных сеньоров, а мажордомом его был барон Гильермо де Сервальо. Барон появился с блюдом в руках, распевая хороводную песню, а сопровождающие его двенадцать сеньоров несли различные кушанья и пели в ответ. Когда песня закончилась, мажордом поставил блюдо перед графом и, отрезав кусочек кушанья, предложил его отведать, после чего скинул плащ и расшитый золотом кафтан, украшенный драгоценными камнями и отороченный горностаем, и отдал их менестрелю. Ему тотчас принесли другие богатые одежды; облачившись в них, он пошел вместе с двенадцатью сеньорами за вторым блюдом. Через минуту все вернулись, распевая новую хороводную песню, и опять мажордом, нарезав вновь принесенные кушанья и обслужив графа, снял одежды и отдал их второму менестрелю; и было десять смен блюд, и каждый раз повторялась все та же щедрость под бурное одобрение всей собравшейся знати.

Пробыв за столом более трех часов, граф поднялся, взяв державу и скипетр, и прошел в соседнюю комнату к трону, который возвышался над расположенными амфитеатром ступенями. По обе его стороны сели два короля, а вокруг на ступенях — бароны, рыцари и знатные горожане. Подошел менестрель и запел только что сложенную им сирвенту: «Корона, Скипетр и Держава»:

«Корона кругла, а у круга нет ни начала, ни конца, сие означает, что у Господа нашего, истинного всемогущего Бога, нет начала и не будет конца, и поскольку корона эта — знак всемогущего Бога, возложена она на вашу голову, не на тело, не на ноги, а как раз на голову — средоточие ума; и поскольку ее возложили на голову, вы должны всегда помнить о всемогущем Боге. Да поможет вам эта корона, земная и преходящая, заслужить корону небесной славы, царство которой вечно!

Скипетр — знак правосудия, которое вы должны вершить над всеми; и, подобно тому, как скипетр, этот длинный жезл, протягивают для того, чтобы бить и карать, так и правосудие карает, чтобы злодеи не творили больше зла, а добрые люди стали еще лучше.

Держава, которую вы держите в ваших руках, означает, что вы держите в ваших руках графство и власть; раз Бог вам их дал, то никто и ничто, ни вы сами, ни другой не должны чинить им ущерба и вам следует править честно, справедливо и милосердно».

Граф судя по всему с удовольствием внимал менестрелю и как государь, хорошо понимающий высокий смысл песни, давал себе обещание следовать сказанному; затем зазвучала еще одна песня, исполненная другим менестрелем, и поэма, прочитанная еще одним; прослушав все, граф взял державу и скипетр и поднялся в свои покои отдохнуть, так как очень в этом нуждался; но только он собрался снять свои королевские одежды, как ему доложили, что некий менестрель непременно желает поговорить с государем и, по его словам, сообщить о деле великой важности, не терпящем отлагательства.

Граф велел его ввести.

Менестрель вошел и, сделав два шага, опустился на колено.

— Говори! — приказал граф.

— Соблаговолите, ваша милость, остаться со мной наедине! — попросил менестрель.

Раймон сделал всем знак удалиться.

— Кто ты? — спросил он, когда дверь закрылась за последним из его слуг.

— Я тот, — отвечал менестрель, — кто сегодня в церкви святого Спасителя крикнул «Аминь!», когда вы с мечом в руках поклялись всю вашу жизнь быть справедливым как к великим, так и к малым, как к сильным, так и к слабым, как к иноземцам, так и к своим подданным.

— От чьего имени ты просишь справедливости?

— От имени императрицы Пракседы, несправедливо обвиненной в супружеской неверности Гунтрамом фон Фалькенбургом и Вальтером фон Таном и приговоренной к смерти своим мужем императором Генрихом Четвертым; она должна умереть по истечении одного года и одного дня с момента объявления приговора, если не найдется защитник, готовый вступиться за нее.

— Почему она выбрала такого необычного посланца?

— Потому что, наверное, никто, кроме меня, бедного менестреля, не отважится прогневить столь могущественного государя, как Генрих Четвертый, и подвергнуться мести таких грозных рыцарей, как Гунтрам фон Фалькенбург и Вальтер фон Тан; да и я сам бы не решился, если бы мне не дала это поручение моя юная госпожа маркиза Дус Прованская, а у нее такие прекрасные глаза и такой нежный голос, что никто ни в чем не может ей отказать; она попросила меня отправиться на поиски храброго и жаждущего славы рыцаря, который согласился бы заступиться за ее благородную властительницу. Я ходил из города в город, из замка в замок, но сейчас все самые доблестные рыцари находятся в Святой земле, так что я напрасно пересек Италию и Францию в поисках защитника несчастной императрицы. Я слышал, что о вас, монсеньер, говорили как об отважном и решительном рыцаре, и направился в Барселону; прибыв только сегодня, я спросил, как вас найти. Мне сказали, что вы в церкви; я вошел туда в ту минуту, когда вы с мечом в руках клялись быть справедливым как к великим, так и к малым, как к сильным, так и к слабым, как к иноземцам, так и к своим подданным, и я подумал, что рука Господня привела меня в церковь именно в этот миг, и крикнул: «Да будет так!»

— Да будет так! — повторил граф. — Ибо во славу моего имени и во имя Бога я приму участие в этом деле!

— Да благословит вас Господь, монсеньер! — произнес менестрель. — Однако, хоть вы и выразили вашу добрую волю, время не ждет; прошло уже десять месяцев со времени объявления приговора, вынесенного императором, и, чтобы опровергнуть его, осталось только два месяца и один день, а ведь нам едва ли не столько же нужно, чтобы добраться до Кёльна.

— Ну, что ж! — сказал граф. — Пусть празднество завершится, как и было положено, в четверг вечером. В пятницу мы испросим благословление Божье и в субботу двинемся в путь.

— Пусть будет все, как вы пожелаете, монсеньер, — сказал менестрель, удаляясь.

Но прежде чем он вышел, граф Раймон снял со своих плеч и повесил ему на шею великолепную золотую цепь стоимостью в пятьсот ливров, ибо сеньор граф был государем столь же великодушным, сколь и храбрым, и именно поэтому современники дали ему имя Великий, а потомки сохранили это имя в веках.

Кроме того, граф был набожен и не мог, как он и сказал менестрелю, назначить отъезд до окончания празднества, данного, как уже было сказано, в подражание Господу нашему Иисусу Христу, который в этот счастливый день Пасхи своим воскрешением принес утешение Святой Деве Марии, а также апостолам, евангелистам и другим своим ученикам — всем, кто горевал и отчаивался из-за его Страстей. И вот, как гласит летопись, из которой мы черпаем все эти подробности, в пятницу утром по милости Божьей проливной дождь обрушился на Каталонию, Арагон, королевство Валенсии и Мурсии и длился до конца дня. Земля, так нуждающаяся в этой влаге, наполнилась радостью, словно для того, чтобы ничто не было упущено в предзнаменованиях одного из самых великих и счастливых царствований, сохранившихся в памяти славного города Барселоны.

II ЗАЩИТНИК

В те времена германский император Генрих IV был одним из самых несчастных монархов. В 1056 году он в шестилетием возрасте унаследовал престол своего отца Генриха Черного, и тогда же сейм поручил Агнессе Аквитанской управлять всеми государственными делами до совершеннолетия императора; однако немецкие князья и бароны, считая для себя унизительным подчиняться женщине-чу-жестранке, взбунтовались против Империи, и Оттон, маркграф Саксонский, начал бесконечную череду гражданских войн, в которых Генрих все время боролся либо со своими вассалами, либо с дядями, либо с собственным сыном, растрачивая свою жизнь, — то император, то беглец, сегодня гонитель, а завтра изгнанник. После того как Генрих низложил папу Григория VII, во искупление этого святотатства ему пришлось среди зимы пересечь Апеннины, пешком, с палкой в руках, как нищему[20], и прождать без одежды, крова и пищи трое суток во дворе замка Каноссы, пока его святейшеству будет угодно открыть двери, и, наконец, будучи допущенным целовать ноги папе, клясться на кресте в верности и поддержке. Только за такую цену соглашался папа простить кощунственный поступок. Прослышав об этом, сеньоры ломбардцы тотчас же сочли Генриха трусом. Опасаясь, что они в свою очередь низложат его, если он не порвет постыдный договор, который его только что принудили заключить, он согласился на союз с ними; но едва он успел подписать этот пакт, как немецкие бароны избрали вместо него императором Рудольфа Швабского. Побывав в Италии как проситель, Генрих вернулся в Германию как воин и, хотя был отлучен от Церкви — в то время как его соперник Рудольф получил от Григория VII в знак признания его имперской власти золотую корону и буллу, призывающую гнев Небес на его противника, — сумел разбить и умертвить Рудольфа в битве под Вольсгеймом, близ Геры. Став победителем, он, полный ярости, вернулся в Италию с епископом Гибертом, чтобы сделать его папой. На этот раз трепетать пришлось Григорию VII, ибо, выказав себя безжалостным, он не мог ожидать пощады; он укрылся в Риме, и, когда Генрих подошел к стенам вечного города, посланец папы предложил ему отпущение грехов и корону. В ответ Генрих овладел Римом, и Григорию VII пришлось укрыться в замке Святого Ангела. Генрих осадил замок и, уверенный, что врагу не удастся сбежать, возвел на престол святого Петра антипапу Гиберта и из его рук принял императорскую корону. Тогда же он получил известие, что саксонцы избрали императором вместо него Германа, графа Люксембургского. Генрих пересек Апеннины, разбил саксонцев, покорил Тюрингию, захватил Германа и разрешил ему доживать в безвестности в одном из дальних уголков Империи. После этого он вернулся в Италию и заставил избрать своего сына Конрада королем римлян. Считая, что с этой стороны мир упрочен, он бросил свои войска на Баварию и еще не до конца покоренную мятежную часть Швабии. Но его сын, только что возведенный им в королевский сан, стремясь стать императором, собрал свою армию и добился от папы Урбана II вторичного отлучения своего отца. Генрих собрал сейм в Ахене и, обнажив перед всеми свое отцовское сердце, истерзанное бунтом Конрада, потребовал избрать своего сына Генриха королем римлян вместо брата. Во время заседания сейма он получил послание с таинственным призывом прибыть в Кёльн, где ему раскроют важный секрет. Генрих покинул сейм. У ворот кёльнского замка его ожидали два знатных барона Империи — Гунтрам фон Фаль-кенбург и Вальтер фон Тан. Император пригласил их пройти с ним в его покои и, глядя на их мрачные и строгие лица, спросил, что повергает их в состояние печали и озабоченности.

— Величие трона попрано! — провозгласил Гунтрам.

— И кто же виновен? — потребовал ответа император.

— Императрица Пракседа, ваша супруга! — ответил Гунтрам.

Генрих побледнел, сраженный этим известием больше, чем каким бы то ни было иным: он был женат на императрице Пракседе всего два года и в своем чувстве к ней сочетал любовь мужа с отцовской нежностью; только этому ангелу он был обязан короткими часами покоя и счастья в его роковой и греховной жизни, о которой мы только что рассказали; ему потребовалось время, чтобы собраться с силами и спросить, что совершила императрица.

— Во имя чести императорского трона нет возможности терпеть ее проступок! — продолжал Гунтрам. — Мы заслужили бы имя предателей нашего государя, если бы не решились открыть ему правду.

— Так что же она сделала? — снова спросил Генрих.

— В ваше отсутствие она поощряла любовь юного кавалера и делала это так открыто, что, если вскоре она родит сына, это известие, радостное для всего народа, повергнет в печаль всю знать; любой господин хорош для черни, но знать Империи, не имея равных себе в благородстве, не может и не желает повиноваться никому, кроме сына императора!

Генриху пришлось опереться на спинку кресла, чтобы не упасть: месяц назад он получил послание императрицы, в котором она сообщала с великой радостью, что готовится стать матерью.

— Что стало с этим кавалером? — задал вопрос император.

— Он покинул Кёльн так же внезапно, как и появился, и никто не знает, куда он направился. Откуда он и какое у него имя, он не говорил никому; вы можете спросить императрицу: если кто-нибудь это знает, то только она.

— Хорошо, — сказал Генрих, — а теперь пройдите в мой кабинет.

Оба вельможи поспешили исполнить повеление. Император призвал камергера и приказал ему пригласить императрицу. Оставшись один, страдалец, чьим уделом было несчастье, кто уже столько мучился и кому еще предстояло столько мучиться, обессиленный, упал в кресло. Он, не сгибаясь, переносил гражданские войны и войны с чужеземцами, отлучение от Рима и мятеж, поднятый сыном, но сейчас он чувствовал себя раздавленным сомнениями, которые овладели его душой. Сорок пять лет он носил корону, не сгибаясь под ее бременем, но под грузом подозрений он ослабел, словно на него надавила рука гиганта. На какое-то мгновение старик забыл обо всем — о власти, войнах, проклятии, мятеже, он мог думать только о своей жене, единственном человеческом существе, которому он доверял и которое более бесстыдно, чем все другие, его предало; слезы выкатились из-под его ресниц и потекли по впалым щекам. Жезл несчастья так глубоко пронзил скалу, что, подобно жезлу Моисея, заставил течь скрытый и неведомый источник.

Императрица, не знавшая, какая причина заставила Генриха вернуться, вошла так легко, что он не услышал ее шагов. Это была красивая северянка, с голубыми глазами и белоснежной кожей, белокурая и стройная, словно дева Мария на картинах Хольбейна или Овербека. Она остановилась перед стариком, улыбнувшись невинной улыбкой и склонилась, чтобы поцеловать его с полудочерней, полу-супружеской нежностью, но, как только ее волосы коснулись лба императора, он вздрогнул, будто ощутив укус змеи.

— Что с вами, государь? — удивилась Пракседа.

— Женщина! — произнес старик, поднимая лицо с влажными от слез глазами. — Четыре года вы видели, как я нес груз потяжелее, чем крест Христов, и моя императорская корона оборачивалась терновым венцом, вы видели, как пот заливал мои щеки и кровь выступала на лбу, но вы не видели слез на моем лице. Смотрите же, вот я плачу!

— Почему вы плачете, возлюбленный повелитель? — воскликнула императрица.

— Покинутый народом, отвергнутый вассалами, изгнанный сыном, проклятый Богом, я в целом мире не имел никого, кроме вас, и вы меня предали.

Пракседа поднялась и застыла, бледная и окаменевшая словно статуя.

— Государь, — ответила она, — не прогневайтесь на мои слова, но это неправда! Вы император, мой владыка и вольны говорить все что хотите; но если бы кто-либо другой повторил эти слова, я бы сказала, что он лжет либо из зависти, либо из злого умысла.

— Входите! — громогласно воскликнул Генрих, повернувшись в сторону кабинета.

Дверь открылась, и Гунтрам фон Фалькенбург и Вальтер фон Тан переступили порог. При виде их императрица содрогнулась: чутьем она всегда считала их своими врагами. Они медленно подошли, встали с другой стороны кресла императора и, воздев руки к Небу, произнесли:

— Государь! То, что мы сказали — правда, и мы, рискуя телом и душой, готовы сражаться за эту правду двое на двое с любыми рыцарями, которые осмелятся обвинить нас во лжи!

— Слушайте, что они говорят, сударыня! — обратился император к Пракседе. — Все будет так, как они сказали! Знайте, если в течение одного года и одного дня вы не найдете рыцарей, готовых снять с вас обвинение, приняв участие в поединке, вы будете прилюдно живьем сожжены на площади Кёльна факелом палача!

— Государь, — сказала императрица, — я молю Бога прийти мне на помощь и надеюсь, что благодаря его милосердию правда и невиновность восторжествуют.

— Да будет так! — произнес Генрих и, призвав свою охрану, приказал проводить императрицу в комнату, расположенную в нижней части дворца и весьма напоминающую тюрьму.

Императрица провела там взаперти триста шестьдесят четыре дня, не сумев найти ни одного рыцаря, способного ее защитить: несмотря на все ее обеты и обещания щедрых даров, столь велик был страх перед могущественными обвинителями. В заточении Пракседа родила сына, ведь императрица, как она и писала мужу, была беременна, когда на нее возвели обвинения; она кормила своим молоком и, как простолюдинка, сама пестовала несчастного младенца, осужденного вместе с ней на позор и костер. Среди всех придворных дам императрицы в постигшем ее глубоком несчастье верной ей осталась только Дус Прованская; эта молодая девушка три года назад покинула свой прекрасный край, где в ту пору кипели войны, и нашла приют при дворе своей повелительницы. Оставалось всего три дня до истечения срока, назначенного императором, а посланец Дус Прованской не появлялся и ничего о нем не было слышно. Она, до последнего дня поддерживавшая императрицу в ее надежде, сама начала приходить в отчаяние.

Ничто не могло сравниться с мучениями самого Генриха. Раздавленный сразу как император, отец и муж, он, чтобы отвратить гнев Божий, дал обет присоединиться к крестоносцам в Святой земле; приближение дня казни императрицы, назначенного им самим, было для него столь же мучительным, как и для самой Пракседы. Он все предоставил воле Божьей — и политические интересы, и собственные дела, заперся в самых глухих покоях своего замка в Кёльне и ждал, не имея сил ни на что больше. Как мы уже сказали, триста шестьдесят четыре дня истекло и занималось утро триста шестьдесят пятого.

В этот день, когда после девятичасовой утренней мессы Генрих выходил из своей молельни, ему сказали, что иноземный рыцарь, приехавший из очень дальних краев, просит разрешения немедленно с ним поговорить. Старик затрепетал, ведь в глубине души он не терял надежды на благополучный исход дела и тотчас же приказал ввести чужеземца.

Генрих принял его в той же комнате и сидя в том же кресле, где год назад отдал приказ о заточении императрицы. Рыцарь вошел и опустился на колено. Император, сделав ему знак приблизиться, спросил, что привело его к нему.

— Государь, — сказал незнакомец, — я испанский граф; на заутрене я услышал, что императрица, ваша жена, была обвинена двумя вашими придворными и, если в течение одного года и одного дня не найдется рыцаря, готового принять бой в ее защиту, она будет прилюдно сожжена. Я много хорошего слышал о ней, о ее набожности и добродетели, известной во всем свете, и пришел из своей земли, чтобы сразиться с обвинителями.

— Граф! — воскликнул император. — Добро пожаловать! Вы оказываете ей великую честь и проявляете к ней великую любовь, и пришли вы вовремя, ибо осталось не более трех дней, после чего она, согласно обычаю Империи, должна будет претерпеть наказание за супружескую неверность.

— Государь, — заметил граф, — я прошу у вас позволения поговорить с императрицей, только тогда я смогу узнать, виновна она или нет; знайте, если она виновна, я не пожертвую ни жизнью, ни душой ради нее, но если она невинна, буду сражаться не только с одним или двумя, но при необходимости со всеми рыцарями Германии.

— Пусть будет так, как вы желаете, ибо это справедливо, — ответил император.

Неизвестный рыцарь поклонился и сделал несколько шагов к двери, но Генрих его остановил.

— Господин граф, вы дали обет скрывать свое лицо? — спросил он.

— Нет, монсеньер, — ответил рыцарь.

— В таком случае не будет ли вам угодно снять шлем, — продолжал император, — чтобы я мог запечатлеть в памяти черты человека, подвергающего себя опасности ради спасения моей чести.

Рыцарь снял свой шлем, и Генрих увидел смуглого юношу лет восемнадцати—двадцати, с решительным выражением лица. Император смотрел молча и грустно, потом невольно вздохнул, подумав, что и Гунтрам фон Фалькенбург и Вальтер фон Тан оба в расцвете лет и сил.

— Да хранит вас Господь, господин граф! — произнес он. — Вы кажетесь мне слишком юным, чтобы добиться успеха в предпринятом вами деле. Подумайте, есть еще время отказаться.

— Прикажите проводить меня к императрице! — ответил рыцарь.

— Идите! — распорядился император, вручая ему перстень. — Вот моя печать, перед ней откроются все двери.

Рыцарь встал на колено, поцеловал руку, протягивающую ему кольцо, надел его на палец, поднялся, поклонился императору и вышел.

Как и сказал Генрих, императорская печать открыла перед незнакомцем все двери; покинув судью, спустя всего десять минут он оказался рядом с обвиняемой.

Императрица, сидя на кровати, кормила младенца грудью; уже давно к ней не заходил никто, кроме тюремщиков; ей было запрещено общаться даже со своими придворными дамами, поэтому, когда открылась дверь, она не подняла головы и только с естественной стыдливостью прикрыла грудь накидкой, продолжая напевать грустную тихую песню и медленным движением плеч убаюкивать сына. Рыцарь минуту безмолвно созерцал эту красноречивую картину королевских невзгод, и наконец, видя что императрица его не замечает, произнес:

— Сударыня, не соблаговолите ли вы взглянуть на человека, приехавшего из дальней страны из почтения к вашему доброму имени. Вас обвинили, и я готов вас защищать, но прежде всего откройтесь мне как перед Богом, ведь мне нужна не только сила в руках, но и спокойная совесть. Во имя Неба, скажите мне всю правду! Если, как мне хочется надеяться, я смогу увериться в вашей невиновности, клянусь вам полученным мною рыцарским достоинством, что буду защищать вас и не отступлюсь от вас во время боя.

— Прежде всего примите мою благодарность, — произнесла императрица. — Но скажите, нельзя ли мне узнать, кому я должна раскрыть правду, или вы дали обет не называть своего имени и не показывать своего лица?

— Лицо мое, сударыня, может видеть любой, — отвечал рыцарь, снимая шлем, — поскольку, я думаю, оно никому в Империи не знакомо, но что касается моего имени, я поклялся открыть его только вам.

— Так назовитесь! — сказала императрица.

— Сударыня! — продолжал рыцарь. — Я испанский принц, меня зовут Раймон Беренгар, граф Барселонский.

При звуке этого имени, столь знаменитого из поколения в поколение, императрица, давно знавшая о великом благородстве и великой доблести этой семьи, всплеснула руками, счастливая и успокоенная, и, глядя на графа сквозь пелену слез, застилавшую ее прекрасные глаза, проговорила:

— Сеньор, никогда, ни при каких обстоятельствах я не смогу вам вернуть и сотой доли того, что вы сегодня даете мне; вы говорите, что я должна вам открыть правду, и я хочу вам все рассказать.

Верно то, что в отсутствие монсеньера Генриха при дворе в Кёльне появился молодой и красивый рыцарь; он никому не назвал своего имени, возможно, потому, что дал обет своей даме или своему королю, и никто, ни я, ни другие, не знаем, как его зовут; говорили, будто это сын какого-то принца — так величественно и благородно он выглядел; верно и то, что я встречала его всюду, куда бы ни шла, но он всегда держался на таком расстоянии и столь почтительно, что мне ни в чем нельзя было его упрекнуть, и скорее могло показаться, что это я обращаю на него внимание. Такое продолжалось некоторое время, причем рыцарь Изумруда (так называли его, не зная его имени, из-за перстня с драгоценным камнем, который он носил на руке) не делал ничего предосудительного и только следовал за мной, куда бы я ни пошла. Однажды я вместе с моими дамами и двумя жестокими рыцарями, обвиняющими меня теперь, отправились по берегу Рейна на соколиную охоту; до самого Люсдорфа мы не видели дичи, но именно там вдруг взметнулась цапля. Я сняла колпачок с головы своего сокола, и он полетел следом. Это был прекрасный норвежский сокол, и вскоре он настиг беглянку; я пустила своего иноходца галопом, чтобы успеть к концу их битвы. Я была в таком азарте и так гнала, что мой скакун перепрыгнул через маленькую речку. Сопровождающие меня дамы, кроме Дус, всегда твердившей, что там, где я, должна быть и она, не решились повторить мой прыжок и поехали вдоль речки искать более подходящее место переправы; за ними последовали рыцари, ведь их тяжелые кони никак не могли преодолеть ту преграду, что взяла я. Мы с Дус скакали своей дорогой, позабыв о них, и, когда подъехали к месту падения сражавшихся птиц, нам показалось, что в глубине спускающегося к берегу леса промелькнул всадник, и так быстро, что это было похоже на видение; впрочем, мы были увлечены охотой и не обратили на это внимания. Мы пришпорили коней и помчались прямо к отбивающейся жертве: победитель в это время уже клевал ее голову. Спешившись, мы с изумлением увидели на длинном клюве цапли великолепное изумрудное кольцо. Мы переглянулись, ничего не понимая, но уже подозревая, что исчезнувшим видением был безымянный рыцарь; вот тут я допустила ошибку, признаю, но вы знаете нашу женскую слабость — вместо того чтобы бросить кольцо в поток, как, наверное, я должна была сделать, я надела его на палец; именно в эту минуту подъехала моя свита, я все ей поведала и показала кольцо. Все удивились этому приключению, но никто, кроме рыцарей, не усомнился в моей искренности, а вот Гунтрам и Вальтер недоверчиво усмехнулись. Убеждать их — означало признать их право меня подозревать. Я натянула перчатку, снова взяла сокола на руку, и мы продолжили охоту без всяких новых происшествий. На следующий день в церкви мне встретился безымянный рыцарь. Я перевела взгляд на его руку: кольца на ней не было. С этой минуты у меня не оставалось сомнений, что изумрудное кольцо принадлежит ему, и я решила его вернуть.

Шла неделя городского праздника Кёльна; как вы знаете, этот праздник славится по всей Германии, и в городе собрались менестрели, бродячие комедианты и трубадуры. Среди прочих был укротитель диких зверей, который привез с собой из Берберии льва и тигра. Его цирк разместился на главной площади, и с галереи, куда вели двенадцать— пятнадцать ступеней, можно было любоваться великолепными животными. Я пошла туда со своими дамами и, как это все время случалось, повстречала таинственного чужестранца, чей перстень был у меня на пальце. Мне пришло в голову воспользоваться удобным моментом. Я потянула кольцо с руки, собираясь попросить Дус вернуть его рыцарю, но в эту минуту тигр, разъяренный уколами пики дрессировщика, издал такой страшный рык и прыгнул с такой неистовостью, что я выронила кольцо и оно покатилось в клетку со львом. В ту же секунду, не успела я произнести ни одного слова, как рыцарь с мечом в руках был уже на арене. Тигр застыл, словно пораженный такой невиданной отвагой, но тут же прыгнул на смельчака. Мелькнул меч, и голова тигра покатилась в одну сторону, а тело — в другую, мерзко цепляясь четырьмя лапами за песок. Рыцарь снял с себя току, сорвал с нее бриллиантовую застежку, кинул ее укротителю, а сам, протянув руку сквозь решетку клетки, вынул из когтей льва оброненное мною кольцо и среди бури рукоплесканий поднес его мне. Так как мне хотелось во что бы то ни стало вернуть ему перстень, я решила воспользоваться случаем и, отведя его руку, сказала: «Нет, сеньор рыцарь, это кольцо чуть не обошлось вам слишком дорого, я не могу его взять, храните его на память обо мне».

Это были единственные слова, с которыми я к нему когда-либо обращалась, ибо приключение наделало столько шума, что в тот же вечер я послала Дус найти рыцаря Изумруда и от моего имени попросить его покинуть Кёльн; он выполнил мою просьбу вечером того же дня, и я понятия не имею, что с ним стало. Вот все, что было между нами, сеньор граф, и если я и виновна в неосторожности, то заплатила за это годом тюрьмы и смертным приговором.

Граф вытащил меч и протянул его императрице.

— Поклянитесь мне на этом мече, — попросил он, — что вы сказали правду.

— Клянусь! — воскликнула Пракседа.

— А я клянусь этим мечом освободить вас из тюрьмы, — сказал в ответ граф, — где вы провели год, и снять тяготеющий над вами смертный приговор.

— Да услышит вас Бог! — воскликнула императрица.

— А теперь, сударыня, — продолжал граф, — я попрошу у вас одно из ваших украшений в знак вашего согласия видеть во мне своего рыцаря.

— Сеньор граф, — ответила она, — вот золотая цепь, это единственное оставшееся у меня свидетельство моего прежнего могущества; возьмите ее как доказательство того, что я вручаю свою судьбу в ваши руки.

— Спасибо, сударыня! — сказал граф, вкладывая меч в ножны и надевая шлем.

Он поклонился Пракседе, вернулся к императору, ожидавшему его с беспокойством, и заявил ему:

— Государь, я видел императрицу. Передайте ее обвинителям, чтобы они готовились к бою со мной: я готов сражаться с каждым в отдельности или с обоими вместе.

— Господин граф, — ответил император, — они будут сражаться с вами по очереди; пусть никто не посмеет сказать, что рыцарь, защищающий столь достойное дело, сражается с недостойными противниками.

III

БОЖИЙ СУД

В указанный день граф Барселонский, накануне присутствовавший на всех мессах и горячо молившийся, подъехал к воротам ристалища на своем севильском коне, скорее походившем на скакуна — участника охот и празднеств — из-за своих тонких ног и легкого бега, чем на боевого коня. Раймон Беренгар был одет в стальную с золотом кольчугу работы кордовских мавров, в центре которой сияли огненными лучами бриллианты, выложенные в форме солнца; на шее графа блестела золотая цепь, подаренная ему императрицей. Трижды он постучал в ворота, трижды его спросили, кто он, и трижды он ответил, осеняя себя крестным знамением, что он ратник Божий. На третий раз ворота раскрылись, и граф Барселонский въехал на ристалище.

Это была большая овальная арена, сооруженная по образцу античных цирков; вокруг нее возвышались ряды скамеек, в этот час заполненных множеством людей: вся знать с берегов Рейна спешила на это зрелище. В одном конце арены на троне восседал Генрих IV в императорском одеянии, а на противоположной ее стороне в грубо сколоченной и ничем не украшенной ложе, вся в черном, сидела императрица с младенцем на руках. По другую сторону от ворот, ведущих в ристалище, как бы в пару к грубой клети, где находилась императрица, был сложен костер — на нем должны были сжечь Пракседу в случае поражения ее защитника; рядом с костром стоял палач; в красной тунике, с обнаженными ногами и руками, он держал в руках факел; рядом с палачом находилась переносная жаровня. В середине изгиба одной из длинных сторон, образовывавших ристалище, возвышался алтарь; на нем лежали священные Евангелия, а над ними было установлено распятие. На другой стороне, напротив алтаря, стоял открытый гроб.

Граф Барселонский, оказавшись на арене, объехал круг под звуки фанфар, оповестивших его противников, что ратник Божий на месте, потом остановился перед императором и приветствовал его, склонив до земли копье. После этого он принудил лошадь пятиться назад, так что ее голова при этом все время оставалась обращенной к императору; достигнув середины арены, он заставил лошадь совершить на одних задних ногах такой искусный поворот, что все поняли, какой умелый наездник перед ними. Потом медленным шагом, преодолевая пыл скакуна, граф подъехал к ложе императрицы. Там он спрыгнул с коня, застывшего, как мраморное изваяние, поднялся по ступенькам, ведущим к осужденной, встал на колено, таким образом показывая всем, что если даже у кого-то еще и остаются сомнения, то он совершенно уверен в ее невиновности, и спросил, согласна ли она видеть в нем своего рыцаря. Императрица была до того взволнована, что не могла отвечать — она только протянула ему руку. Граф Барселонский тотчас же снял шлем и, почтительно склонившись, поцеловал августейшую руку; когда он поднялся, глаза его пылали; прикрепив свой стальной шлем к ленчику, он одним прыжком вскочил в седло, не пользуясь стременами, словно на нем был только шелковый камзол. Заметив на другой стороне ристалища, напротив алтаря, разыскавшего его менестреля у ног прекрасной и благородной девушки, он понял, что перед ним наследница владений маркизов Прованских, и поскакал к ней под гром аплодисментов, ибо зрители, пораженные юным обликом и красотой рыцаря, приветствовали его с тем большей горячностью, что он казался слишком молодым и хрупким для смертельной схватки с двумя грозными рыцарями.

Очутившись перед галереей, где сидела красавица из Прованса, он склонился в поклоне к самой шее своей лошади так, что волосы покрыли его лицо, потом тряхнул головой, откидывая их, и, глядя на нее с благодарной улыбкой, сказал, переходя на провансальский язык:

— Благородная дама, я бесконечно признателен вам за то, что вы сочли меня достойным участвовать в добром деле; если бы не ваш посланец, я находился бы сегодня в своем краю и не имел бы возможности выказать мою любовь к дамам и мою веру в Бога.

— Прекрасный сеньор! — отвечала девушка на том же языке. — Это я должна быть благодарна, ведь по первому моему зову, переданному простым менестрелем, вы пересекли моря, реки, горы и прибыли сюда, и трудно сказать, сумею ли я когда-нибудь выразить свою признательность за столь великую любезность.

— Нет ни такого длинного пути, ни такого опасного дела, которого с избытком не оплатила бы улыбка на ваших устах и взгляд ваших глаз, — промолвил граф. — А потому, если вы увидите, что я слабею, улыбнитесь и взгляните на меня: вы вернете мне и силы и отвагу.

С этими словами, заставившими юную маркизу покраснеть, граф Барселонский вторично поклонился и, так как в эту минуту трубы возвестили, что открываются ворота для его противников, пришпорил коня, и великолепный скакун тремя прыжками перенес его в другой конец ристалища, напротив императрицы и костра. Ратник Божий должен всегда находиться именно там, чтобы жесты обвиняемой придавали ему мужество.

В это время появился Гунтрам фон Фалькенбург. Он был одет в темные доспехи и сидел верхом на тяжелом немецком коне, который, казалось, принадлежал к породе, достойной гомеровских описаний. Оруженосец нес перед ним его копье, топор и меч. У дверей ристалища он спешился и подошел к алтарю. Поднявшись на ступеньку, он поднял забрало, простер над распятием обнаженную руку и поклялся верой, полученной им при крещении, жизнью, душой и честью, что считает поединок справедливым и честным и клятвенно заверяет, что ни на коне, ни среди доспехов не прячет ни зелья, ни заклинаний, ни заговоров, ни магических слов, ни молитв, ни колдовских чар, к которым мог бы прибегнуть. Потом, осенив себя крестным знамением, он преклонил колено перед изголовьем гроба, чтобы помолиться.

Граф Барселонский, сойдя с коня, в свою очередь подошел к алтарю и произнес те же клятвы, что и его противник, а затем, перекрестившись, преклонил колено с другой стороны гроба. В ту же минуту неведомо откуда, словно зов ангелов, послышалось пение «Libera»[21]. Все зрители встали со своих мест и, опустившись на колени, тихо повторяли слова отходной молитвы. Только палач остался стоять, словно его голосу не дано было права присоединяться к голосам людей, а его молитве не дано было достигать стоп Божьих.

При последних звуках «Libera» снова послышались трубы, все заняли свои места; оба противника поднялись, вернулись к своим лошадям, одновременно вскочили в седла и, опустив копья и прикрывая щитами грудь, застыли в неподвижности, похожие на конные статуи. Трубы смолкли. Император поднялся, простер скипетр и громогласно провозгласил:

— Сходитесь!

Рыцари помчались навстречу друг другу; они были равны в доблести, но им была уготована разная участь. Гунтрам фон Фалькенбург не успел проскакать на своей тяжелой лощади и трети ристалища, как граф Барселонский, преодолев в три скачка вдвое большее расстояние, налетел на него. В течение короткого мгновения после страшного столкновения ничего нельзя было разглядеть, кроме обломков копий и мириад искр; люди, кони — все смешалось; но почти тут же из этого облака вырвался тяжелый конь Гунтрама без всадника, а труп его хозяина, пронзенный насквозь копьем соперника, остался лежать в окрашенной кровью пыли. Граф Барселонский тотчас же догнал лошадь противника, схватил ее за уздцы и заставил прижаться крупом к барьеру в знак поражения противника, так что, если бы поверженному всаднику удалось подняться, он вынужден был бы признать себя побежденным; впрочем, эта предосторожность была излишней, ибо Гунтраму фон Фалькенбургу суждено было подняться только на призыв Господа.

Восторженным криком толпа приветствовала победителя, поскольку все самые пылкие надежды были возложены на юного красавца-рыцаря. Император поднялся, воскликнув громко: «Славный удар!»; Дус размахивала своим шарфом; императрица опустилась на колени.

Палач медленно сошел со своего помоста и приблизился к Гунтраму; стащив с убитого шлем, он кинул его на землю и поволок труп за волосы к гробу, а затем вернулся к костру.

Граф Барселонский, снова поклонившись императору, императрице и маркизе Прованской, занял свое место.

— По вашему велению, государь император, — громким голосом произнес он, — пусть призовут Вальтера фон Тана!

И он удалился с ристалища.

— Пусть выйдет Вальтер фон Тан! — повелел Генрих.

Ворота открылись второй раз, и появился Вальтер фон Тан; но как только он увидел Гунтрама, лежавшего рядом с гробом, как только осознал, что одного удара меча будет достаточно, чтобы повергнуть его на землю и умертвить, то, вместо того чтобы идти к алтарю и давать клятву, он подъехал прямо к императору, спешился и встал перед ним на колени.

— Государь император, вы напрасно призываете меня выйти на поединок! Ничто в мире не заставит меня сражаться за дело, которое я прежде поддерживал: обвинение ложное и злокозненное, и Божий суд вынес свой приговор. Разрешите мне отдаться на вашу милость, милость императрицы и неизвестного рыцаря — должно быть, благородного рыцаря; я перед всеми признаю, что наше обвинение императрицы было ложным — в нем нет ни слова правды; нас побудили дары и посулы вашего сына принца Генриха, опасавшегося, что вы лишите его наследства в пользу младенца, рожденного госпожой императрицей. Государь, прошу вас принять в соображение мое признание и даровать мне пощаду и милость!

— Вам будет дарована пощада, если такова будет воля императрицы, — ответил Генрих. — Идите же к ней и молите ее о милости, ибо только в ее руках ваша жизнь и честь.

Вальтер фон Тан поднялся, пересек ристалище под ропот и шиканье толпы и упал на колени перед императрицей; она стояла перед ним, держа на руках сына и казалась Мадонной, ласкающей младенца Иисуса.

— Государыня! — произнес он. — Я явился к вам по приказу императора молить у вас пощады, ибо коварно и вероломно вас оболгал; делайте со мной все, что вам будет угодно.

— Друг мой! — воскликнула императрица. — Оставайтесь живым и невредимым, я не буду ни мстить вам, ни подталкивать кого-либо к мщению, ибо Бог распорядится всем по справедливости. Уходите же навсегда с глаз моих!

Рыцарь поднялся и покинул ристалище. Он никогда с того дня не появлялся больше в Германии.

Император приказал, чтобы открыли ворота для победителя; тот въехал, с удивлением отыскивая глазами противника.

— Сеньор рыцарь! — объявил император. — Вальтер фон Тан отказался сражаться с вами; он просил пощады у меня, я направил его к императрице, и она, на радостях, что Господь Бог и вы сняли с нее обвинение, помиловала его.

— Пусть будет так! — согласился граф Барселонский. — Я не желаю ничего лучшего.

Император сошел с трона и, взяв за узду коня победителя, повел его к императрице.

— Сударыня, — обратился он к ней, — вот рыцарь, столь отважно вас защитивший; вы подадите одну свою руку мне, другую ему, мы поведем вас к трону и останемся там на виду у всех, пока будет совершаться правосудие над трупом Гунтрама фон Фалькенбурга; потом вы пригласите рыцаря в ваш дворец и окажете ему всяческие почести, с тем чтобы он как можно дольше остался с нами.

Императрица сошла со своего помоста и хотела преклонить колена перед императором, но он тотчас поднял ее, поцеловал, показав, что возвращает ей всю свою любовь, взял за руку ее и графа Барселонского, подвел их к трону и усадил рядом с собой: императрицу по правую руку от себя, а победителя — по левую.

После этого палач вновь спустился на ристалище и, подойдя к трупу Гунтрама, стал ножом перерезать все завязки его доспехов и по очереди кидать их на землю, произнося: «Это шлем предателя», «Это латы предателя», «Эго щит предателя». Как только он снял все, оставив труп обнаженным, два помощника палача ввели лошадь, волочащую за собой сплетенную из ивы решетку; к этой решетке привязали тело и потащили его по улицам Кёльна на виселицу, где оно было повешено за ноги, и каждый мог разглядывать страшную рану, через которую улетела проклятая душа.

Все повторяли, что это, воистину, суд Божий, ибо никто не мог понять, как столь хрупкий юноша смог предать смерти такого грозного рыцаря.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Император и императрица повели победителя в свой дворец, где в его честь было устроено великое празднество; его удерживали там до ужина, повторяя, что не хотели бы с ним никогда разлучаться; однако, когда спустился вечер, граф незаметно вышел из дворца, вернулся в отведенные ему покои, велел дать овса лошади и, приказав оруженосцу готовиться к отъезду, в полной тайне покинул город и всю ночь скакал по направлению к Барселоне: уже два месяца граф не имел никаких известий из своего края, который он покинул, проявив более рыцарства, чем осмотрительности.

На следующее утро, увидев, что рыцарь не возвращается во дворец, император отправил за ним одного из своих придворных. Посланцу сообщили, что рыцарь уехал ночью и сейчас, должно быть, находится не меньше чем в двенадцати—пятнадцати льё от Кёльна.

Тогда посланец вернулся к императору и сказал ему:

— Государь, рыцарь, сражавшийся за госпожу императрицу, уехал этой ночью, и неизвестно, куда он направился.

Узнав эту неожиданную новость, Генрих, обратившись к императрице, изменившимся от гнева голосом произнес:

— Сударыня, вы слышите, что докладывает этот человек? Ваш рыцарь покинул этой ночью Кёльн, не попрощавшись с нами; это мне весьма не нравится!

— О монсеньер, — отвечала императрица, — вы будете еще сильней раздосадованы, когда узнаете, кто этот рыцарь: я думаю, что вам это неизвестно.

— Нет, — отвечал император, — он не назвался, сказал только, что он испанский граф.

— Государь, этот достойный рыцарь, сражавшийся за меня, — благородный граф Барселонский, чье имя уже овеяно громкой славой, и нельзя сказать, не превзойдет ли она его знатность и благородство.

— Как?! — воскликнул Генрих. — Так этот рыцарь — сеньор Раймон Беренгар?! Да поможет мне Бог, сударыня! Никогда еще императорская корона не была удостоена столь великой чести, как сегодня! Но, разрази меня гром, его поспешный отъезд покрывает меня позором! Я не смогу одарить вас, сударыня, ни своей милостью, ни любовью до тех пор, пока вы не отправитесь за ним, не найдете его и не привезете с собой! Отправляйтесь как можно быстрее: или я не увижу вас более, или увижу вместе с ним.

— Все будет так, как угодно вашей милости, монсеньер, — ответила императрица, удаляясь.

Пракседа видела, что красота маркизы Дус Прованской не оставила равнодушной благородного графа Барселонского, и она взяла ее с собой, полагая, что подобной цепью надежнее всего будет приковать беглеца; как и положено императрице, ее сопровождали сто рыцарей, сто дам и сто девиц; она ехала так днем и ночью и через два месяца после своего отъезда из Кёльна добралась до славного города Барселоны. Уверяю вас, граф был поражен, узнав что императрица Германии пожаловала к нему! Удостоверившись в том, что эта новость правдива, он тотчас вскочил на коня и помчался во дворец, где остановилась императрица. Не оставалось никаких сомнений, это была она — он сразу узнал ту, которую защищал. Встреча была очень радостной и для него и для нее. Преклонив колено перед императрицей и целуя ей руку, граф любезно осведомился, что привело его гостью в его края.

— Сеньор граф! — отвечала Пракседа. — Император запретил мне появляться к нему на глаза до тех пор, пока я не привезу вас с собой, ибо он слишком быстро был лишен вашего общества; теперь лишь от вас зависит, смогу ли я вернуть себе любовь и милость супруга. Как только император узнал, что рыцарь, приехавший из дальних краев ради моей защиты, был граф Барселонский, оказавший нам эту честь и покинувший нас в тот же вечер, он объявил, что у нас не будет радости, пока он не сможет отблагодарить за честь, оказанную императорской короне. Вот почему, монсеньер, я приехала сюда не как германская государыня, но как ваша служанка, смиренно умоляющая вас сопровождать меня ко двору, если вы хотите, чтобы я сохранила свой титул императрицы.

— Государыня, — отвечал граф, — ваше дело приказывать, мое — подчиняться; я последую за вами всюду, куда вам будет угодно меня повести, обращайтесь со мной как с пленником и побежденным.

С этими словами Раймон опустился на колено и протянул руки, словно ожидая, что на них наденут кандалы. Тогда императрица сняла с шеи великолепную золотую цепь в восемь обхватов и, прикрепив один ее конец к запястью графа Барселонского, отдала другой в руки маркизы Прованской. Увидев себя во власти столь милого охранника, граф Раймон поклялся, что не порвет этой нежной цепи и не освободится от нее без согласия маркизы, а та, тотчас же разрешила ему уйти и готовиться к отъезду.

Три дня спустя императрица Германии отправилась в Кёльн в сопровождении ста рыцарей, ста дам и ста девиц, уводя сеньора графа на золотой цепи, второй конец которой держала в своих руках прекрасная придворная дама Пракседы; так они пересекли Русильон, Лангедок, Дофине, Швейцарию и Люксембург. Согласно данной им клятве, сеньор граф освобождался от цепи только с разрешения своей охранницы.

Предупрежденный о прибытии Раймона Беренгара, император встретил кортеж в пяти льё от Кёльна. При виде храброго рыцаря, защитившего честь его возлюбленной супруги, Генрих спешился; граф поспешил последовать его примеру и, ведомый маркизой Прованской, подошел к императору; тот нежно его обнял и спросил, что хотел бы благородный сеньор получить в благодарность за великую и почетную услугу.

— Государь, — отвечал граф, — поскольку я не могу освободиться от этой цепи без позволения маркизы, я хотел бы, чтобы вы приказали ей не разрывать отныне эту цепь без моего согласия; тогда, государь, мы окажемся скованными навеки и, если будет угодно Богу, не только на земле, но и в ином мире.

Дус Прованская покраснела; возможно, ей хотелось что-то возразить, но она находилась в зависимости от императора и должна была подчиняться любым его приказаниям.

Император назначил свадьбу через неделю, и Дус Прованская оказалась столь послушным вассалом, что не стала просить ни часа отсрочки.

Так Раймон Беренгар III, граф Барселонский, стал маркизом земель Прованса.

Педро Жестокий

I

В конце 1356 года, в теплый сентябрьский вечер, над Севильей и ее окрестностями разразилась такая гроза, какую могут по-настоящему представить себе только жители южных стран. Небо походило на пелену пламени; удары грома перекатывались по всему своду, а вместо лавы из этого перевернутого вулкана извергались потоки дождя. Время от времени огненная борозда вырывалась из огромного кратера, стремительно пробегала путь до верхушки какой-нибудь ели и обвивалась вокруг нее. Дерево вспыхивало как гигантский факел, на короткое мгновение освещая пропасть, над которой оно росло, и вскоре гасло; затем все вокруг погружалось во тьму, кажущуюся еще более глубокой, чем она была до этого внезапно вспыхнувшего в ночи огня.

В эту самую пору, словно предвещавшую начало нового потопа, два оторвавшиеся от своей свиты охотника, держа на поводу обессиленных и не способных везти своих хозяев коней, спускались по каменистой тропинке; впрочем, в этот час ее следовало бы скорее назвать руслом одного из тысячи потоков, сбегавших по южному склону горного хребта Сьерра-Морена в долину, по которой катился Гвадалквивир. Временами путники, бредущие в молчании, подобно всем заблудившимся людям, останавливались, пытаясь услышать что-нибудь, кроме раскатов грома; но, казалось, все на земле не издавало ни звука, словно внимая громкому голосу небес. Улучив минуту, когда гром смолк, будто собираясь с новыми силами, младший из двоих, высокий молодой человек лет двадцати двух—двадцати четырех, с длинными светлыми волосами и правильными чертами лица, белокожий северянин с величественной осанкой и благородной внешностью, поднес к губам рог из слоновой кости и извлек из него такие резкие и протяжные звуки, что посреди раскатов грома и царившего хаоса каждому, кто бы их услышал, они должны были показаться призывом ангела в Судный день. Уже третий или четвертый раз сбившийся с пути охотник прибегал к помощи рога, однако без всякого результата. Но эта его попытка оказалась более удачной, так как несколько секунд спустя в ответ послышались звуки рога горца, правда такие отдаленные и слабые, что оба охотника с сомнением переглянулись, заподозрив игру эха. Юноша снова поднес рог к губам и, окрыленный надеждой, протрубил с новой силой. На этот раз никаких сомнений не оставалось — ответный зов, звучавший уже громче прежнего, был настолько отчетлив, что можно было понять, откуда он идет. Тотчас же светловолосый молодой человек, бросив поводья лошади своему спутнику, взобрался на одну из тех возвышенностей, что находились по краям проходившей в ложбине дороги, и, устремив глаза в долину, освещаемую время от времени вспышками молнии до самых ее глубин, различил примерно в полульё от себя, на склоне горы, расположенной напротив той, где они сейчас находились, огонь, горевший на вершине скалы. На какую-то минуту у него возникло опасение, что это пламя разожжено не человеком, а десницей Божьей, но, в третий раз протрубив в рог, он услышал ответ, так явственно исходящий из того места, где горел огонь, что, не колеблясь, присоединился к ожидавшему в овраге спутнику и вместе с ним уверенно направился в нужную сторону. Целый час они шли по извилистой тропинке, изредка повторяя свой призыв, и каждый раз ответ слышался все отчетливее; наконец они спустились с горы и прямо перед собой увидели огонь, который служил им маяком и освещал маленький домик, показавшийся им фермой; однако этот домик был отделен от них бурными, грозными водами Гвадалквивира.

— Да поможет нам святой Иаков! — воскликнул юноша при виде этого препятствия. — Боюсь, Феррандо, что наш переход был бесполезен; единственное, что нам остается, — найти какую-нибудь яму, где можно будет провести ночь.

— Почему, монсеньер? — спросил тот, к кому были обращены эти слова.

— Только Харон решится в такую погоду плыть через этот адский поток; поэты назвали его Гвадалквивир, но ему бы больше подошло название Ахеронт!

— Возможно, вы ошибаетесь, государь; мы достаточно близко от этого дома, чтобы там услышали наши голоса; несомненно, пообещав награду и объяснив, кто вы...

— О, клянусь белыми руками Марии! — воскликнул дон Педро (ибо светловолосый высокий юноша был не кто иной, как король Кастилии). — Будь осторожен, Феррандо; там может быть какой-нибудь приверженец моих братьев-бастардов: его гостеприимство сулит мне могилу, а за мою кровь он получит вдвое больше того вознаграждения, какое я ему предложу! Нет, нет, Феррандо! Ради спасения твоей души — ни слова ни о моем сане, ни о моем богатстве.

— Повинуюсь, государь! — с почтительным поклоном сказал Феррандо.

— А впрочем, это и не требуется, — воскликнул дон Педро, — поскольку, да простит меня Господь, от берега отделилась лодка!

— Вот видите, ваше высочество, вы слишком плохо думаете о людях.

— Наверное, потому, что сужу по своему окружению, Феррандо, — засмеялся король, — и должен признать, что за некоторым исключением это не самая лучшая часть человечества.

То ли Феррандо в глубине души был согласен с королем, то ли не нашел, что ему ответить, но он промолчал, не сводя глаз, так же как и дон Педро, с приближающейся лодки: в любую секунду она могла быть опрокинута потоком или сломана вырванными из земли и плывшими по течению деревьями. В лодке находился человек лет сорока-сорока пяти с грубоватым, но честным и открытым лицом; примечательно, что, несмотря на подстерегающую его опасность, он греб с таким самообладанием и такими ровными движениями, что в нем сразу можно было увидеть одну из тех мужественных и хладнокровных натур, которыми наделены лишь немногие избранные, крепко закаленные души: в зависимости от того, где Бог определил им родиться, внизу общественной лестницы или вверху ее, они вызывают восхищение деревни или империи. Он продвигался медленно, но, тем не менее, с силой и ловкостью, и король дон Педро, большой ценитель всякого рода физических упражнений, смотрел на это с удивлением. Оказавшись в нескольких шагах от берега, лодочник перепрыгнул отделявшее его от суши пространство с присущей горцам уверенностью и гибкостью, за веревку подтянул лодку к самому берегу и, указывая на нее рукой, сказал самым естественным тоном, как будто он не рисковал только что своей жизнью:

— Садитесь, монсеньеры!

В его голосе слышалась почтительность, но не было и тени угодливости.

— А наши лошади? — спросил дон Педро. — Что делать с ними?

— Они поплывут за нами; если вы укоротите поводья, то сможете помочь им держать голову над водой и переправа вовсе не будет для них опасной.

Дон Педро и Феррандо последовали совету горца и, невзирая на тысячи подстерегающих их опасностей, благодаря проявленным лодочником сноровке и силе, без всяких происшествий добрались до противоположного берега. Как только лошади вступили на землю, проводник, следуя впереди, чтобы показывать дорогу, провел дона Педро и Феррандо по пологой тропинке к дому, служившему в течение последнего часа целью их устремлений. Перед домом стоял в ожидании двадцатилетний юноша; он принял лошадей и повел их в сарай.

— Кто этот парень? — спросил дон Педро, следя за тем, как тот удалялся.

— Мой сын Мануэль, монсеньер.

— Как же он отпустил в такой опасный путь отца одного, а сам остался ждать?

— Не прогневайтесь, монсеньер, — ответил горец, — его не было дома; как только я услышал первый звук вашего рога, я отправил сына в Кармону за едой; я знал, что сегодня в соседнем лесу была большая облава, догадался, что вы ее участники, сбившиеся с пути, и, понимая, что вы умираете с голоду, решил запасти для вас что-нибудь получше того, чем обычно довольствуются в хижине бедного горца; Мануэль, скорее всего, вернулся только что. Если бы он был здесь, я бы не пустил за вами его одного, да и сам бы не отправился без него: мы бы поплыли вместе.

— Как тебя зовут? — поинтересовался дон Педро.

— Хуан Паскуаль, к вашим услугам, сеньор!

— Знаешь, Хуан Паскуаль, — заметил король, — мне бы хотелось иметь побольше таких слуг как ты, поскольку ты славный малый!

Хуан Паскуаль поклонился с видом человека, принимающего заслуженную похвалу, и, указав на дверь хижины, предложил путникам войти.

Они обнаружили заботливо накрытый хозяйкой стол и разожженный очаг; это доказывало, что Хуан Паскуаль подумал о самом серьезном в таких обстоятельствах: о холоде и голоде.

— Эта одежда весит по меньшей мере сотню фунтов, — заметил дон Педро, стягивая с себя плащ и кидая его в угол комнаты, — и если его выжать, то, мне думается, воды хватило бы на неплохую пытку достойного Альбукерке, не будь он достаточно предусмотрительным, чтобы сбежать в Лиссабон, к королевскому двору.

— Не сочли бы вы возможным воспользоваться одеждой моей или моего сына, монсеньеры? — спросил Паскуаль. — Она, конечно, грубая, но сейчас подойдет вам больше, чем та, что на вас, а ваша тем временем просохнет!

— Сочтем ли мы возможным?! Еще бы, черт побери, достойный хозяин! От такого предложения никогда не откажется ни один промокший охотник! Давай поскорее одежду! Признаюсь тебе, ничто не привлекает меня больше, чем этот ужин, и мне не терпится переодеться как можно скорее, а вернувшись к столу, воздать ему должное.

Хуан Паскуаль открыл дверь маленькой комнатки, где пылал очаг и стояла приготовленная кровать, вытащил из сундука белье и одежду, положил все это на скамью и оставил своих гостей одних; оба охотника тотчас же занялись своим туалетом.

— Ну, как ты считаешь, Феррандо, — спросил дон Педро, — если бы я назвал свое имя, меня бы приняли лучше?

— Возможно, — отвечал придворный, — наш хозяин проявил бы большую почтительность, но не большую сердечность.

— Именно эта сердечность меня так привлекает. Во время моих путешествий инкогнито я часто извлекал пользу от мнений, свободно высказываемых незнакомцу, а от лести, расточаемой королю, нет никакого толка. Я хочу разговорить этого славного человека, Феррандо!

— Это нетрудно, государь, и я заранее уверен, что вы можете полагаться на его искренность. Впрочем, ваше высочество, ничего, кроме похвал, вы и не можете услышать.

— Допустим, — отвечал дон Педро.

Закончив свой туалет, они вошли в комнату, где их ждал ужин.

— В чем дело? Почему только два прибора на столе? — выразил удивление дон Педро.

— А вы полагаете, что могут появиться ваши спутники? — спросил Паскуаль.

— Боже сохрани! Разумеется, нет! А разве вы и ваша семья ужинали?

— Нет еще, монсеньер, но таким бедным людям, как мы, не пристало садиться за один стол со столь знатными сеньорами. Мы будем вам прислуживать, а сами поужинаем потом.

— Клянусь святым Иаковом! Мой добрый хозяин, я ни за что на это не соглашусь! — воскликнул дон Педро. — Ты и твоя жена сядете за стол вместе с нами, а твой сын будет нам подавать, и это вовсе не потому, что я хочу подчеркнуть различие между нами и им, а потому, что он младший и обязанность младшего — прислуживать старшим. Послушай, Мануэль! Я тебя назначаю своим виночерпием и хлебодаром, согласен?

— На этот вечер да, монсеньер, — отвечал Мануэль, — ведь вы наш гость.

— Вот как! А ты отказался бы от этих обязанностей, если бы тебе предложил их какой-нибудь очень богатый сеньор? — спросил дон Педро.

— Отказался бы.

— А если могущественный принц?

— Все равно отказался бы.

— А если король?

— Мой ответ был бы тот же.

— Но почему?

— Я предпочитаю быть последним среди горцев, чем первым среди лакеев.

— Вот дьявол! Метр Паскуаль, — заметил дон Педро, усаживаясь за стол, — сдается мне, что твой парень чертовски привередлив; впрочем, мне бы стоило его поблагодарить за то, что он хотя бы на сегодня отказался от своих правил.

— Это потому, — промолвил Паскуаль, — что сегодня вы больше, чем сеньор, принц или король.

— Да?! А кто же я? — поинтересовался дон Педро.

— Вы наш гость, — с поклоном пояснил Паскуаль, — вы посланы нам Богом, в то время как сеньоры, принцы и король...

— Ты хочешь сказать, что они посланы вам дьяволом? — воскликнул дон Педро, откидываясь назад и подставляя свой стакан Мануэлю.

— Ну, не совсем так, — отвечал Паскуаль, — впрочем, когда я смотрю на то, что творится в несчастном Кастильском королевстве, мне иногда приходит в голову нечто подобное.

— А в Арагоне лучше?

— Нет, нисколько, — заметил горец. — Педро стоит Педро! Жестокий стоит Жестокого[22]! Что Тиберий, что Нерон — разница невелика.

Кусая губы, дон Педро поставил стакан на стол, не притронувшись к нему. Феррандо де Кастро побледнел.

— Хватит болтать! — прервала мужа Хуана. — Лучше бы ты помолчал!

— Не мешай отцу, — вмешался Мануэль, — все, что он говорит, правильно сказано!

— Верно, — заметил король, — говорит-то он правильно, но все-таки, мне кажется, следует различать дона Педро Арагонского и дона Педро Кастильского и не забывать, что если первого зовут Жестоким, то второго некоторые называют Справедливым.

— Да, — пробурчал Паскуаль, — будто у нас такое замечательное правосудие, что в Севилье не совершается ни грабежей, ни убийств.

— Это дело не короля, метр Паскуаль, a primer asis-tente[23].

— А почему же primer asistente не выполняет своих обязанностей?

— Ну не может же он выявлять всех виновных в преступлениях, совершаемых в большом городе!

— Однако он должен это делать, и если бы я был на месте дона Педро, не дай Бог, я бы заставил primer asis-tente это делать.

— А каким образом, Паскуаль?

— Я бы потребовал от него ответа за грабежи — деньгами за деньги и за убийства — голова за голову!

— При таких условиях кто же согласится занять этот пост?

— Первый же порядочный человек, монсеньер!

— Но в наши дни, — смеясь, заметил дон Педро, — порядочный человек — невероятная редкость.

— Потому что их ищут в городах, монсеньер! — вмешался Мануэль.

— Черт побери! Метр Паскуаль, по-моему, у вашего парня гораздо больше здравого смысла, чем можно было бы ожидать судя по его возрасту, — сказал дон Педро, — хоть он и немногословен, но каждый раз, когда он говорит, он говорит разумно. Хотелось бы мне вас видеть primer asistente, мой добрый хозяин, так как вы несомненно обладаете главным качеством, которое вы полагаете необходимым для этой должности.

— Вы смеетесь, монсеньер, — сказал Паскуаль, — однако, если бы мое скромное положение все же позволило мне когда-нибудь занять столь высокий пост, то, уверяю вас, я не отступил бы перед любым расследованием и, даже не сумев предупредить преступление, во всяком случае уже совершенное, привлек бы к ответственности виновного, сколь могуществен он бы ни был, будь то барон, принц или король!

— Видите ли, — заявил дон Педро после некоторого раздумья, — бывают такие действия, которые народ считает преступлением, поскольку видит только результаты и не знает побудительных их причин, в то время как для тех, кто правит, они являются политической необходимостью.

— На это и возразить нечего, — отвечал Паскуаль, — очевидно, я не стал бы обвинять короля ни в изгнании жены, ни в убийстве великого магистра ордена святого Иакова, ни в любовной связи с куртизанкой Падильей. Во всем, что касается престола, король должен держать ответ только перед Богом. Я же говорю о вооруженных грабителях, способных за минуту разорить целую семью, я говорю об убийцах, кинжалами и шпагами проливающих по ночам кровь на улицах Севильи, — то есть обо всем том, что было бы подсудно мне, а не о том, что составляет исключительное право короля.

— Наши знатные гости устали, — поспешно сказала Хуана, с беспокойством следя за высказываниями мужа, — они, наверное, предпочтут пойти отдохнуть, чем выслушивать твои глупости.

— Ты права, жена, — согласился Паскуаль, — но сеньоры меня извинят: когда я случайно начинаю говорить на эту тему, мне необходимо сказать все, что я об этом думаю.

— И поскольку вы, наверное, еще не все сказали, мой добрый хозяин, — добавил дон Педро, — я обещаю вам, что рано или поздно мы вернемся к этому разговору.

— Будьте осторожны, монсеньер, — заметил Паскуаль, — говоря это, вы тем самым берете на себя обязательство еще раз посетить наше бедное жилище.

— И я сделаю это с удовольствием, особенно если твоя кровать так же хороша, как ужин. Спокойный ночи, хозяин!

— Да хранит вас Бог, сеньор кавалер!

Кивнув на прощание и махнув рукой Мануэлю и Хуане, король вместе с доном Феррандо де Кастро направился в отведенную им комнату.

Как только они ушли, Хуана с упреками набросилась на мужа.

— Ну, поработали вы на славу, есть чем гордиться, Паскуаль! — возмущалась она, скрестив на груди руки и не сводя с него глаз. — А если эти сеньоры перескажут ваши слова королю, что вы тогда будете делать? Это ли не безумие, я вас спрашиваю, — порицать короля, говорить о придворных, о судьях, обо всей севильской знати? Вам-то что за дело, я вас спрашиваю, до того, что король расстался с женой, убил брата и живет с куртизанкой? Вы здесь в покое и безопасности, вам-то какая разница, убивают на улицах Севильи или нет? Откуда такое сочувствие к дуракам, позволяющим уносить их сундуки? Бог мой! Занимайтесь своими коровами и сбором урожая — в этом вы толк знаете — и не лезьте в дела государственные, в чем вы ничего не смыслите!

— Но, послушай, жена! (Паскуалю с трудом удалось вставить слово в поток обрушившихся на него обвинений.) Разве я сказал неправду?

— Правду, неправду! Можно подумать, что это важно! Да, вы сказали правду, ну и что? Вы сказали это людям поважнее, чем вы, вот что плохо! Вам кажется, что если вы честный человек, платите подати, ходите к обедне, снимаете перед всеми шляпу, то можете говорить все, что вам придет в голову? Дай Бог, чтобы вы не испытали на своей собственной шкуре, во что это обойдется!

— Все, что мне пошлет Бог, все к счастью, жена, — отвечал Паскуаль, обнимая Хуану.

Как все сильные натуры, он был чрезвычайно кроток и в подобных обстоятельствах уступал поле битвы, удаляясь к себе. Хуана продолжала ворчать, но, так как в обеденной комнате оставался один Мануэль, с непреклонностью поддерживающий отца во всем, она не стала объясняться с ним и вскоре присоединилась к мужу. После ухода гостей и родителей Мануэль сел за стол, поел только одно кушанье, запил его водой и, покончив с обычным ужином горца, расстелил медвежью шкуру перед дверью, ведущей в комнату гостей, улегся на ней и заснул.

На следующее утро, едва занялась заря, дон Педро и граф Феррандо де Кастро распрощались с Хуаном Паскуалем, пообещав ему, что он скоро о них услышит.

II

Не прошло и недели после описанных нами событий, как в дверь Хуана Паскуаля постучал гонец и объявил, что он принес исключительно важное известие. Самого достойного фермера не было дома, но Хуана впустила прибывшего и принялась расспрашивать его, горя желанием узнать, с чем он пришел, а так как у него не было никаких оснований скрывать правду, то очень быстро она выяснила, что по королевскому повелению ее муж вызван в Севилью, в Алькасар. Это известие, подтверждающее все ее опасения, так потрясло несчастную женщину, что посланец был вынужден всячески ее успокаивать, объясняя, что судя по тому, какой вид и голос были у дона Педро, когда тот отправлял его на поиски Хуана Паскуаля, ее мужу, следует полагать, не грозит никакая опасность. Но вплоть до прихода мужа и сына эти заверения не возымели действия на Хуану.

Фермер встретил новость, так взволновавшую его жену, с присущим ему самообладанием; со спокойствием человека, которому не в чем себя упрекнуть, он выслушал незнакомца, попросил, однако, у него дать ему время поесть и переодеться и, так как обед уже стоял на столе, пригласил гонца разделить с ним трапезу.

Паскуаль ел как обычно; Хуана не могла ничего взять в рот, и даже Мануэль, всегда пытавшийся во всем подражать отцу, был не в силах скрыть своего беспокойства, ибо не обладал отцовской выдержкой. Обед кончился; Паскуаль прошел в свою комнату и очень быстро вернулся, надев свое лучшее платье, — теперь он был готов к отъезду.

Настала страшная минута: Хуана, рыдая, кричала, что последует за ним, что его призывают, чтобы убить, и в подобных обстоятельствах она не должна с ним расставаться. С огромным трудом мужу удалось убедить ее остаться дома. Упав на стул, она ломала руки и стонала, а Паскуаль, зная, что этой вспышкой отчаяния приступ закончится, повернулся к Мануэлю, стоявшему перед ним на коленях в ожидании благословения.

Отец дал сыну наставление следовать, что бы ни случилось, трем заветам: любить Бога, повиноваться королю и никогда не покидать мать; после этого Паскуаль благословил его, обнял Хуану и вышел вслед за гонцом.

Две лошади ожидали их — одна для вестника, другая для фермера; это были прекрасные андалусские кони, и уже через два часа всадники подъезжали к Севилье.

У ворот города их встретил офицер. Паскуаль был перепоручен ему, и оба они отправились в Алькасар. В глубине души горец был все же обеспокоен тем, какой таинственный оборот принимало дело, но, не зная за собой никакой вины, он продолжал держаться уверенно и сохранял свою обычную невозмутимость. Когда они подъехали к замку, офицер, не обмолвившийся в дороге ни словом, провел Паскуаля в великолепные покои и, предложив немного подождать, оставил его одного. Через некоторое время открылась потайная дверь и Хуан Паскуаль увидел одного из своих недавних гостей — молодого человека со светлыми волосами.

— Хуан Паскуаль, — обратился к нему вошедший (тон его был суров, но дружелюбен), — помните, прощаясь с вами, я обещал, что мы скоро встретимся.

— Да, я помню об этом, — отвечал горец.

— Вы помните также нашу беседу за ужином, когда вы высказывали все, что думаете о том, как действует полиция в Севилье?

— И об этом я помню.

— А все, что вы говорили об изгнании Бланки, о смерти великого магистра ордена святого Иакова и о могуществе Марии Падильи?

— Ничего из сказанного мной не стерлось из моей памяти, монсеньер.

— Так вот, король осведомлен о нашей беседе.

— Это меня огорчает, монсеньер.

— Почему же?

— Потому что впредь, соблюдая гостеприимство, как я делал до сих пор, я буду вынужден отказаться от откровенности, ведь знатные сеньоры в благодарность за мое доверие меня предали.

— Ты правильно считаешь, Паскуаль, — заметил незнакомец, — такой поступок был бы бесчестным, но на самом деле все происходило иначе.

— В таком случае я ожидаю, что вы соблаговолите объяснить мне случившееся, монсеньер.

— Все очень просто — один из ваших гостей был сам дон Педро.

— Если один из них был дон Педро, — опускаясь на колено, сказал Паскуаль, — то это вы, ваше высочество.

— Почему ты так решил?

— В комнате для гостей стояла только одна кровать, так что на ней должны были спать либо оба, либо старший по возрасту. Но войдя в комнату, я увидел, что на кровати лежал тот, что моложе, а тот, что старше, спал на стуле. С этой минуты я понял, что вы очень знатный сеньор, но, конечно, не подозревал, что вы король.

— Ты наблюдателен, это хорошо! — заметил дон Педро. — Скажи мне: теперь, зная, что перед тобой король Кастилии, дон Педро Жестокий, как его называют, ты не боишься находиться в моем присутствии?

— Я мало чего боюсь в мире, монсеньер, боюсь только прогневить Бога или предать короля, утаив от него истину.

— Ты настаиваешь на том, что все сказанное тобой на днях, — это правда?

— Да, государь!

— Ты знаешь, что тебе грозит, если не подтвердятся твои обвинения?

— Да, знаю.

— И ты продолжаешь утверждать, что, хотя и нельзя предотвратить преступление, всегда можно покарать за него?

— Да, я уверен в этом, государь!

— А в чем причина того, что это не делается?

— Продажность судей.

— Клянусь святым Иаковом! — воскликнул король. — Ты бесстрашный преобразователь; полагаю, если бы ты был, скажем, primer asistente, дело пошло бы по-другому?

— Хотя это предположение и безосновательно, я, не колеблясь, могу заверить ваше высочество, что все было бы по-другому.

— И ты бы выполнял свои обязанности непреклонно и неумолимо?

— Да, государь!

— Рискуя нажить себе врагов среди вельмож?

— Я не нуждаюсь в их дружбе, отчего же мне страшиться их ненависти?

— А если бы под подозрением оказался сам король, ты не отступил бы перед дознанием?

— Сначала Бог, потом закон, и только после этого король! — сказал Паскуаль.

— Все ясно, — заключил дон Педро.

Затем, вызвав серебряным свистком слугу, он приказал:

— Пусть войдут veinticuatros[24]!

В ту же минуту двери распахнулись, и появились официальные лица, которые так назывались (в Англии соответствующие обязанности исполняют олдермены); на них были подобающие их должности облачения.

— Мессиры, — обратился к ним король, — primer asistente дон Телесфоро, проявляя преступную снисходительность, нарушил свой долг. Дон Телесфоро смещен со своей должности. Вот его преемник.

И он рукой указал на Хуана Паскуаля.

— Что вы такое говорите? — воскликнул тот.

— Я повторяю, что начиная с этого часа, Хуан Паскуаль, вы становитесь primer asistente Севильи и каждый должен проявлять по отношению к вам почтение и повиновение.

— Но, — не скрывая своего изумления, попытался возразить горец, — пусть ваше высочество примет во внимание, что я не обладаю надлежащими достоинствами...

— В вас есть то, что не приобретается никакими знаниями, — прервал его король, — это добродетель, данная Богом.

— Но будет ли знать подчиняться мне, безродному?

— О да! Клянусь душой! — воскликнул дон Педро, — ибо я подам пример. Я, самый знатный из знатных! Вы слышали, что я сказал, мессиры? Этот человек назначен мною на высокую судебную должность. Пусть всякий, кто не желает лишиться головы, склонит ее перед ним. Таково мое желание и такова моя воля!

Наступило глубокое молчание; всем собравшимся было известно, что дон Педро прежде всего требует послушания. Один из судейских вложил в руки Хуана Паскуаля жезл правосудия — vara, а другой надел на него отороченное горностаем красное одеяние — символ его новой должности.

— А теперь, мессиры, — распорядился дон Педро, — пройдите в соседнюю комнату; сеньор Хуан Паскуаль скоро к вам присоединится, вы проведете его в правительственный дворец, где начиная с этого часа он будет вести судебные разбирательства, от которых никто, слышите, никто — даже я, если меня призовут на них, — не посмеет уклониться. Идите!

Все вышли, отвесив поклоны в знак повиновения, и Хуан Паскуаль остался с королем наедине.

— Теперь, — сказал дон Педро, приближаясь к нему, — поговорим об обвинениях, предъявляемых вами королю.

— Но, ваше высочество помнит, — ответил Паскуаль, — что я признал их вне полномочий primer asistente.

— Я вовсе не собираюсь давать показания судье, я хочу раскрыться перед добродетельным человеком, заслуживающим моего доверия.

— Говорите, государь!

— Вы упрекнули меня в изгнании Бланки Кастильской, в убийстве великого магистра ордена святого Иакова, в открытой связи с куртизанкой.

— Да, государь.

— Вам, Паскуаль, должно быть, известно, как всем в моем королевстве, что Мария Падилья вовсе не куртизанка; я познакомился с этой девушкой в доме моего воспитателя Альбукерке задолго до моей женитьбы. Мы оба были очень молоды. Она была прекрасна. Я влюбился, она уступила моей любви. Она была свободна и честна и пожертвовала ради меня своей честью. Я был ее первым и единственным возлюбленным. Те дни, что мы провели тогда вместе, были самыми счастливыми в моей жизни. К несчастью, они быстро пролетели: моя мать и мой воспитатель говорили мне, что государственные интересы требуют моего брака с Бланкой Бурбонской. Я долго отказывался, ведь я любил Марию больше моего королевства, больше жизни, больше всего на свете. Но однажды утром, как обычно зайдя к ней, я нашел лишь письмо; она писала, что, как ей стало известно, именно в ней видят препятствие к миру в Кастилии и благоденствию моих подданных, поэтому она покидает Севилью навсегда. Вот это письмо. Прочтите его и скажите, что вы о нем думаете.

Король протянул письмо Паскуалю и молча ждал, пока тот завершит чтение.

Паскуаль прочел письмо от начала до конца и возвратил его королю.

— Государь, — заметил он, — это письмо написано верной подданной вашего высочества, и я должен признать, что оно продиктовано благородным сердцем.

— Не хватит никаких человеческих слов, — продолжал дон Педро, — чтобы описать вам мои страдания: я думал, что сойду с ума. Но в это время я был очень юн, полон несбыточных надежд и, внушив себе, что общее благо заместит мне личное счастье, не стал искать Марию. Я дал согласие на брак и поручил дону Фадрике представлять меня в поездке за моей юной супругой, чтобы заставить его предать забвению смерть его матери Леоноры Гусман. Он подчинился, к несчастью для нас троих, потому что, когда он привез королеву в Севилью, они были влюблены друг в друга.

Я долгое время не замечал этой страсти: хотя королева была невинной, она все же изменяла мне в мыслях... Холодность юной королевы я приписывал ее равнодушию ко мне. Но вскоре я понял, что ошибся и мне следует упрекать в этом ее любовь к другому. Королева проговорилась во сне, и я все узнал. На следующий день после рокового разоблачения она отбыла в замок Толедо, где находилась под наблюдением Инестрозы — одного из самых верных мне людей, и, клянусь вам, Паскуаль, с ней обходились там как с королевой. Не прошло и месяца, как я получил письмо от Инестрозы, где он сообщал мне, что дон Фадрике пытается его подкупить. Я ответил ему, что он должен войти в доверие к моему брату, замышлявшему заговор, и отсылать мне копии его писем к Бланке до тех пор, пока он не столкнется со столь значимым посланием, что сочтет необходимым направить мне оригинал. С этого времени замок Толедо должен был превратиться для королевы в тюрьму.

Через два месяца я получил это письмо, — и дон Педро, как он уже это сделал прежде, протянул Паскуалю еще одно доказательство своей правоты.

Primer asistente взял письмо и стал читать его: оно было полностью написано рукой дона Фадрике, и его содержание раскрывало существовавший против короля заговор. Дон Фадрике примкнул к лиге сеньоров, возглавлявшейся его братом Энрике Трастамаре, и в письме к Бланке утешал ее, обещая, что ей недолго осталось находиться под владычеством того, кого она ненавидит. Паскуаль со вздохом вернул письмо.

— Что заслуживает автор этого послания? — спросил король.

— Он заслуживает смерти, — ответил судья.

— Я довольствовался тем, что лишил его звания великого магистра, но, поскольку он не подозревал, что мне все известно, знаете, что он сделал? Он вскочил на коня и, вместо того чтобы бежать прочь из моего королевства, явился в Севилью, безумец! Я не пожелал его видеть. Он прорвался через мою охрану, крича, что он мой брат и этот замок принадлежит ему так же, как и мне. Я позволил ему войти. Знаете, Паскуаль, что он сказал? Он пришел, по его словам, потребовать от меня ответа, за что я лишаю его своей милости. У меня были копии всех его писем к королеве, я показал их ему. При мне было и это письмо, которое вы только что видели: я ему показал его тоже; знаете, Паскуаль, что после этого произошло между нами? Вместо того чтобы броситься на колени и целовать прах у моих ног, как должен был бы поступить раскаявшийся предатель, он — вы слышите, сеньор судья? — выхватил свою шпагу.

— Великий Боже! — воскликнул Паскуаль.

— О, к счастью, я хорошо знаю моих братьев и был наготове, — засмеялся дон Педро. — Признаюсь вам, я почувствовал ужасающую радость при виде его обнаженного клинка и не собирался звать стражу, я хотел убить его сам. Но на шум нашей схватки вбежали ballesteros de Maza[25], и не успел я сказать и слова, как один из них проломил ему голову ударом булавы. Повторяю, мне вовсе не этого хотелось: я уже говорил вам, что стремился его убить своей собственной рукой.

— Он заслужил свою участь, — сказал Паскуаль, — да простит ему Бог его предательство!

— После того как умер тот, которого я любил как брата и который меня предал; после того как была удалена та, которую я хотел любить как супругу и которая тоже меня предала, я почувствовал себя одиноким на свете и подумал о Марии Падилье, вспомнил о днях нашего счастья. Я разослал людей во все концы королевства, чтобы разыскать ее, и, когда узнал, где она находится, помчался туда сам, не позволив ее предупредить; в то время как другие замышляли заговор, чтобы лишить меня жизни, она — я нашел ее в часовне — молилась за меня. Теперь я сказал вам все. Вот дон Фадрике и вот дон Педро — рассудите нас. Вот жена и вот куртизанка — рассудите их.

— Государь, — произнес судья, — пока еще вы дон Педро Справедливый, постарайтесь не стать доном Педро Жестоким.

Поклонившись королю, он присоединился к veinticuatros, ожидающим его, как мы уже говорили, в соседней комнате.

III

В течение месяца Хуан Паскуаль пребывал на посту primer asistente Севильи, и за все это время произошло только одно убийство; подозрение пало на дона Хуана де Нальверде, и он был арестован на следующий же день. Получив неопровержимые улики, primer asistente приговорил его к смерти, и, несмотря на громкое имя убийцы и влияние всей его семьи, король дон Педро не счел возможным вмешаться в правосудие и виновный, лишенный помилования, был казнен. Этот пример оказался очень действенным, — с того времени всем стали очевидны неподкупность и умение нового судьи. В первую очередь primer asistente сменил три четверти альгвасилов, служивших под началом его предшественника, поскольку почти все они получали мзду, которая существенно превышала жалованье, предоставляемое им государством, от знатных сеньоров в благодарность за то, что эти блюстители порядка не замечали, как те сводят счеты между собой или предаются распутству. Вместо уволенных он поставил надежных людей и организовал отряд горцев из трехсот—четырехсот человек; каждый вечер из них составлялись ночные патрули, и, как только на колокольне Хиральды било девять часов, эти патрули с приставленными к ним начальниками расходились по улицам Севильи. Они располагались на определенном расстоянии друг от друга как в самых пустынных улицах, так и на самых людных площадях, и им был дан категорический приказ следить, чтобы никто не останавливался ни в нишах дверей, ни перед решетками окон. Это была нелегкая служба, но людям хорошо платили, и, кроме того, поскольку primer asistente из своего значительного жалованья брал себе только то, что обеспечивало ему самое необходимое для жизни, он мог оставшуюся сумму тратить на обязательную, по его мнению, добавку оплаты своего отряда.

Итак, как мы сказали, вот уже двенадцать—пятнадцать дней столица Андалусии, вопреки обыкновению, жила без ночных происшествий; произошло только несколько незначительных краж, причем виновные были обнаружены и понесли предусмотренное законом наказание. Но вот однажды темной ночью Антонио Мендес, один из ночных дозорных, которому Хуан Паскаль полностью доверял, увидел, притаившись в подозрительной удаленной улочке, приближающегося к нему человека, закутанного в плащ; дойдя до середины улицы, незнакомец подошел к дому, помедлил минуту и трижды постучал в окно; не услышав ответа, он, несомненно, решил, что того или той, к кому он пришел, еще не было на месте, и стал прогуливаться перед домом. Пока ничего предосудительного не происходило, кавалер не стоял под окном, а ходил от одного конца фасада до другого; поэтому Антонио Мендес, очень точно соблюдавший данные ему указания и не усмотревший ничего недозволенного в поведении прохожего, не обнаруживал своего присутствия.

Прошло некоторое время; незнакомцу надоело ждать и, приблизившись к окну, он снова постучал. Хотя на этот раз стук был гораздо громче предыдущего, результат оказался тот же; кавалер решил запастись терпением, что, судя по сдавленным проклятиям, вырывающимся у него, не было свойственно его необузданной натуре. Поскольку среди распоряжений, данных Хуаном Паскуалем, не было указаний пресекать поток ругательств, если их бросали на ходу, а кавалер, бранясь, продолжал прогуливаться, Антонио Мендес тихо затаился в своем углу, откуда он мог следить за всеми движениями незнакомца и, учитывая, что тот говорил довольно громко, даже слышать его высказывания. Наконец кавалер в третий раз подошел к окну и стал стучать обеими руками так, что любой спящий уже давно бы проснулся. Видя, что это бесполезно, упрямец надумал прибегнуть к иному способу общения с тем, к кому он пришел: направившись к двери, он ударил по ней кулаком с такой силой, что в ту же секунду в окне появилась старуха, по-видимому опасавшаяся, что второй такой же удар просто выбьет дверь, и, высунув голову, спросила, кто в такой поздний час тревожит покой честного дома.

Кавалер застыл в изумлении: ясно было, что он ожидал услышать совсем не этот голос. Он огляделся, подумав, что перепутал дом, но, убедившись, что именно здесь его часто принимали, вступил в переговоры.

— Что здесь происходит? — спросил он. — Где Пакита? Почему она не отвечает?

— Она уехала утром вместе со своей хозяйкой донной Леонорой.

— Донна Леонора уехала? — воскликнул кавалер. — Клянусь святым Иаковом! Кто посмел ее увезти?

— Тот, кто имел на это полное право!

— Кто же это?

— Ее брат, дон Салюстий де Аро.

— Ты врешь, старая!

— Клянусь вам Богоматерью дель Пилар!

— Открой мне, я сам проверю, так ли это!

— Мне приказано никого не впускать в отсутствие дона Салюстия, а уж в такой час тем более.

— Старуха! — вскричал взбешенный до предела незнакомец. — Открой немедленно или я вышибу дверь!

— Дверь крепкая, сеньор кавалер, и, прежде чем вам удастся ее вышибить, сбежится стража!

— Какое мне дело до стражи! — воскликнул кавалер. — Пусть хватают воров и цыган, а не таких благородных сеньоров, как я!

— Так было во времена прежнего primer asistente, но после того как король дон Педро — да хранит его Господь! — назначил Хуана Паскуаля вместо сеньора Телесфоро, стража защищает нас от всех. Стучите сколько хотите, но поостерегитесь, не то вместо этой двери перед вами распахнется тюремная.

С этими словами старуха закрыла окно. Незнакомец устремился к жалюзи и с силой стал трясти прутья, но, поняв, что они слишком прочно скреплены со стеной, чтобы поддаться, вернулся к двери и стал изо всех сил бить по ней рукояткой меча. Вот тут Антонио Мендес, наблюдавший, как мы уже говорили, эту сцену, подумал, что настало время вмешаться.

— Сеньор кавалер, — окликнул он его, — при всем почтении к вам я должен обратить ваше внимание на то, что после девяти часов вечера на улицах Севильи шуметь запрещено.

— Ты кто такой, нахал? — повернувшись, спросил кавалер.

— Я Антонио Мендес, начальник ночной охраны квартала Хиральда.

— Знаешь что, Антонио Мендес, начальник ночной охраны квартала Хиральда, иди-ка ты своей дорогой и оставь меня в покое!

— Не в обиду вам будет сказано, монсеньер, своей дорогой придется пойти вам, и запомните, что в это время запрещено останавливаться перед всеми домами, за исключением своего.

— Мне жаль, друг, — отвечал кавалер, продолжая стучать, — но я не тронусь с этого места!

— Вы говорите так в минуту гнева, но вы еще поразмыслите, сеньор.

— Я уже обо всем поразмыслил, — возразил кавалер, продолжая стучать.

— Не заставляйте меня прибегать к силе! — предупредил ночной стражник.

— Силе? Против меня?

— Против вас, как против любого, кто не считается с верховной властью primer asistente.

— Есть власть и повыше, поостерегись сам!

— Какая же, к примеру?

— Короля!

— Не думаю.

— Ах ты негодяй!

— Король — первый, кто должен почитать закон, и, если бы на вашем месте был король, я бы встал перед ним на колено, как мне положено стать перед сувереном, и сказал бы: «Государь, уходите!»

— А если бы он отказался?

— Если бы он отказался, я бы вызвал ночной дозор и со всем почтением, какое полагается королю, проводил бы до его дворца Алькасар. Но вы ведь не король, и потому говорю вам в последний раз: «Уходите, или...»

— ... или? — со смехом повторил кавалер.

— ... или я вынужден буду вас принудить к этому, монсеньер, — продолжал ночной дозорный, протягивая руку, чтобы схватить незнакомца за воротник.

— Негодяй! — закричал тот, отскакивая и направляя клинок шпаги на ночного стражника. — Прочь, или ты мертвец!

— Вы заставляете меня обнажить шпагу, монсеньер, — заявил Мендес. — Пусть же пролитая кровь падет на вашу голову!

И между ними началась схватка: один из участников был вне себя от ярости, а другой сражался, выполняя свой долг. Кавалер отличался ловкостью и, казалось, владел оружием, как никто, но Антонио Мендес, как настоящий горец, был силен и проворен, и некоторое время борьба проходила без явных преимуществ той или другой стороны. В конце концов меч дозорного запутался в складках плаща противника и бедняга не смог его быстро вытащить, чтобы парировать удар: незнакомец пронзил ему грудь. Антонио Мендес вскрикнул и упал. В ту же минуту слабый отблеск огня осветил улицу, кавалер поднял голову и увидел в окне дома напротив старую женщину с лампой в руках. Он закутался в плащ и быстро удалился, но, к его изумлению, старуха не произнесла ни звука; наоборот, свет погас, окно захлопнулось, и улица погрузилась в темноту и безмолвие.

IV

На следующий день рано утром Хуан Паскуаль получил приказ явиться во дворец Алькасар.

Он тотчас же отправился туда. Дон Педро его уже ждал. — Сеньор Паскуаль, слышали ли вы, что произошло сегодня ночью в Севилье? — спросил он, увидев своего primer asistente.

— Нет, государь! — отвечал Паскуаль.

— В таком случае ваша полиция работает плохо; ночью, между одиннадцатью часами и полуночью, на улице Кандиль, за Хиральдой, был убит человек.

— Возможно, государь; если так, труп будет обнаружен.

— Ваша задача, сеньор asistente, не ограничивается тем, чтобы обнаруживать трупы; вы должны найти и убийцу.

— Я его найду, монсеньер.

— Даю вам три дня сроку, и помните, что, согласно нашему договору, вы отвечаете за грабежи и убийства — деньгами за деньги, головой за голову! Идите!

Хуан Паскуаль хотел было возразить против столь жесткого срока, но король вышел из покоев, не слушая его.

Primer asistente пошел к себе, очень озабоченный этим делом; его ждал ночной стражник, обнаруживший тело Антонио Мандеса и пришедший доложить об этом, но его рапорт ничего не прояснил. Дозорные, проходя по улице Кандиль, наткнулись на труп, оттащили его на ближайшую площадь, чтобы рассмотреть при свете лампады, горевшей перед изображением Богоматери, и узнали своего начальника Антонио Мендеса; однако про убийцу ничего известно не было: когда обнаружили тело, улица была пустынна.

Хуан Паскуаль тотчас же направился на место происшествия. На этот раз улица была полна людей: любопытные образовали полукруг перед столбом, у подножия которого стояла лужа крови. Именно здесь лежал убитый Антонио Мендес.

Primer asistente расспросил всех кого мог, однако люди были осведомлены не больше самого судьи. Он стал обходить соседние дома, но то ли их обитатели не хотели быть ни во что замешаны, то ли действительно не видели, как все произошло, — так или иначе, никаких сведений он не получил. Паскуаль вернулся к себе, надеясь, что в его отсутствие какие-то факты обнаружились.

Новостей не было, однако повторно расспрошенный дозорный заявил, что, когда он нашел Антонио Мендеса, у того в руках была обнаженная шпага — это доказывало, что он защищался от убийцы. Хуан Паскуаль опустился рядом с телом и внимательно рассмотрел рану. Шпага вошла в грудь с правой стороны и, пронзив тело насквозь, вышла под левой лопаткой — бедняга Антонио храбро сражался лицом к лицу с противником. Однако все это ничего не говорило о том, кто был его противник.

Весь день Хуан Паскуаль провел в размышлениях, но все было тщетно — он ни на шаг не приблизился к разгадке. Ночь не принесла ничего нового. Под утро его вызвали во дворец.

— Так как же? — спросил дон Педро. — Ты уже знаешь, кто убийца?

— Нет еще, монсеньер, — отвечал Паскуаль, — но я отдал приказ предпринять самые усиленные поиски.

— У тебя остается два дня, — заметил король, уходя к себе.

Второй день, так же как и предыдущий, прошел в безуспешных попытках обнаружить что-нибудь. Опустилась ночь и наступил рассвет, не изменив ничего. На заре Хуан Паскуаль снова был призван в Алькасар.

— Что у тебя нового? — поинтересовался дон Педро.

— Ничего, монсеньер, — ответил Паскуаль, не столько беспокоясь за собственную судьбу, сколько стыдясь бесплодности своих усилий.

— Остался один день, — холодно заметил король, — но для такого умелого судьи, как ты, этого более чем достаточно, чтобы обнаружить виновного.

И он удалился в свои покои.

Снова Хуан Паскуаль принялся опрашивать всех, кого мог найти, но никакие показания ничего не дали. Все было известно по поводу жертвы, но ничто не могло навести primer asistente на след убийцы.

Наступил вечер; осталась последняя ночь. Хуан Паскуаль решил еще раз пойти на место преступления, рассчитывая, что именно там, в окрестностях этого дома, вдруг что-нибудь да прояснится. Убийство Антонио Мендеса уже забылось, и только камень, все еще красный, оставался единственным свидетельством происшедшего.

Хуан Паскуаль остановился перед этим следом преступления, последним и уже исчезающим, как будто всем уликам в этом деле суждено было пропасть. Полчаса он неподвижно простоял в задумчивости, и вдруг ему послышалось, что его окликнули. Он повернул голову и увидел в окне напротив дома Леоноры де Аро старую женщину, знаком показывающую, будто у нее есть кое-что ему сказать. В положении, в каком находился судья, нельзя было пренебрегать ничьим сообщением, и он подошел под окно. В ту же секунду к его ногам упал ключ, и окно захлопнулось. Он понял, что старуха не хочет быть замеченной, поднял ключ, подошел к двери и попробовал ее открыть. Дверь поддалась. Хуан Паскуаль вошел и с такой же осторожностью, какую проявляла женщина, запер дверь за собой.

Он очутился в темном проходе, ведущем к лестнице. Окно, которое открывала старуха, находилось на втором этаже; лестница, очевидно, вела в ее комнату. Ухватившись за канат, служивший перилами, Паскуаль начал подниматься по ступенькам. На втором этаже он увидел слабый свет, проникавший через приоткрытую дверь. Он толкнул дверь и при свете маленькой железной лампы узнал старую женщину, звавшую его. Она знаком попросила его закрыть дверь; Паскуаль послушно выполнил просьбу и подошел к ней.

— Это вы, тетушка, предложили мне пройти сюда?

— Да, — отвечала она, — поскольку я догадывалась, кого вы ищете.

— И вы могли бы навести меня на след?

— Возможно, если вы поклянетесь не замешивать меня в это дело.

— Клянусь! И сверх того обещаю вам щедрое вознаграждение.

— О, я делаю это не ради денег, хоть они и не лишние, ведь я небогата. Я решилась на это, видя в каком затруднении находится такой славный человек, как вы; мы все знаем, что, если завтра вы не найдете убийцу, вместо его головы падет ваша. А что будет с этим несчастным городом Севильей, если он лишится такого прекрасного судьи?!

— Так говорите же, тетушка! Во имя Неба, говорите!

— Надобно сказать, — продолжала старуха, — что дом напротив принадлежит графу Салюстию де Аро.

— Я знаю.

— В нем жила его сестра Леонора.

— И это мне известно.

— У нее был любовник; кавалер, закутанный в плащ, каждую ночь приходил и стучал в окно три раза.

— И что дальше?

— Дверь открывали, кавалер входил и уходил за час до рассвета.

— Дальше!

— Третьего дня утром брат, узнав, без сомнения, об этой любовной связи, приехал и увез сестру, оставив в доме старую дуэнью и запретив ей кому бы то ни было открывать дверь, так что, когда ночью явился кавалер, дверь оказалась закрытой.

— Продолжайте, я слушаю!

— Так вот, поскольку его это не устраивало, а старая дуэнья, верная полученному распоряжению, отказалась его впустить, он попытался взломать дверь.

— Так, так; это насилие, — пробормотал Хуан Паскуаль.

— В эту минуту появился бедняга Антонио и стал уговаривать его уйти, но тот слушать ничего не хотел, выхватил свою шпагу и убил несчастного.

— Клянусь жизнью! Вот бесценные сведения! — воскликнул Хуан Паскуаль. — Но кто же этот кавалер?

— Этот кавалер?..

— Да, тот, кто приходил каждую ночь.

— Тот, кто убил Антонио?..

— Ну, конечно, тот, кто убил Антонио!

— Это...

— Это?

— Это король, — промолвила старуха.

— Король? — воскликнул Хуан Паскуаль.

— Да, сам король.

— Вы видели его лицо?

— Нет.

— Вы слышали его голос?

— Нет.

— Как же тогда вы его узнали?

— Его кости хрустят при ходьбе.

— Верно! — вскричал судья. — Я тоже обращал внимание на эту его особенность! Женщина, вечером ты получишь обещанное вознаграждение!

— И вы не раскроете мое имя?

— Никогда!

— Да хранит вас Бог, добрый судья! Для меня это счастливый день, ведь я помогла сохранить жизнь вам, такому бесценному для всех нас человеку.

Хуан Паскуаль простился со старухой, вернулся к себе и тотчас же послал депешу в Алькасар.

Это был приказ королю Кастилии дону Педро предстать на следующий день перед судом primer asistente.

V

На рассвете следующего дня Хуан Паскуаль созвал суд veinticuatros, не объясняя участникам, зачем их собрали. Все они были в торжественных облачениях, соответствующих их должности, и primer asistente в полном молчании восседал с жезлом правосудия в руках во главе собрания, когда придверник объявил: «Король!» Все поднялись, удивленные.

— Садитесь, мессиры, — приказал Хуан Паскуаль.

Они повиновались, и вошел король.

— Итак, сеньор asistente, — сказал дон Педро, становясь посреди этого торжественного собрания, — что вам от меня угодно? Как видите, я подчинился вашему приказу, хотя он мог бы быть отдан в более любезной и вежливой форме.

— Государь! — ответил Паскуаль. — Сейчас речь идет не о любезности и вежливости, а о справедливости; в эту минуту я выступаю не в качестве приближенного короля, а как народный судья.

— Вот как? — переспросил дон Педро. — Мне кажется, достойный сеньор, что не народ, а король вложил в ваши руки эту белую палочку, которую вы держите словно скипетр.

— Именно потому, — спокойно и почтительно ответил Паскуаль, — что вложил эту палочку в мои руки король, я должен быть достойным оказанного мне доверия, а не бесчестить жезл правосудия угодливым предательством.

— Хватит нравоучений! — прервал его дон Педро. — Чего ты хочешь?

— Государь, — продолжал Хуан Паскуаль, — в ночь с пятницы на субботу произошло убийство. Ваше высочество отлично знает это, ибо вы сами меня о нем оповестили.

— Ну, и что дальше?

— Ваше высочество, вы дали мне три дня, чтобы обнаружить убийцу.

— Да.

— Так вот, — произнес Хуан Паскуаль, пристально вглядываясь в короля, — я его нашел.

— О! — воскликнул король.

— Да, и я приказал ему явиться на мой суд, потому что правосудие едино для сильных и слабых, для великих и малых. Король дон Педро Кастильский! Вы обвиняетесь в убийстве Антонио Мендеса, начальника ночной стражи квартала Хиральда. Ответьте перед судом!

— А кто осмеливается обвинять короля в убийстве?

— Свидетель, имя которого я поклялся не называть.

— А если король Кастилии будет отрицать свою виновность?

— Он будет подвергнут испытанию у гроба. Тело Антонио Мендеса выставлено в соседней церкви, оно хранится там именно с этой целью.

— В этом нет необходимости, — небрежно бросил дон Педро, — я убил этого человека.

— Сожалею, — еще более строго произнес Паскуаль, — что король Кастилии придает, по всей видимости, столь мало значения убийству одного из своих подданных, тем более что это убийство было совершено его собственной рукой.

— Потише, сеньор asistente, — одернул его дон Педро, вынужденный под действием влияния, которое оказывал на него Паскуаль, обороняться, — потише, говорю вам, не было никакого убийства: это был бой. Я не убил Антонио Мендеса исподтишка, а сразил его в ходе законной защиты.

— Не может быть законной защита от блюстителя порядка, получившего приказ и выполняющего свой долг!

— Но, возможно, усердие в выполнении своих обязанностей завело его слишком далеко, — ответил дон Педро.

— Закон не столь хитроумен, государь, — твердым тоном заметил primer asistente, — согласно вашему собственному признанию, вы уличены в убийстве.

— Ты лжешь, негодяй! — в гневе воскликнул король. — Я сказал, что убил его, это правда, но убил после того, как предупредил, чтобы он убирался! Безумец в ответ вытащил шпагу и пал во время честного поединка. Тем хуже для него — почему он отказался подчиниться моему приказу?!

— Потому что это вы, государь, обязаны были подчиниться его приказу, вместо того чтобы оказывать ему преступное сопротивление. Ваши угрозы, государь, не помешают мне выполнить мою тяжкую обязанность, ведь это вы, не считаясь с моими желаниями, заставили меня покинуть горы, назначили вопреки моей воле primer asistente, и я обязан быть судьей, а не фаворитом короля. Так вот, перед вами судья, отвечайте ему!

— Я уже все сказал. Я убил Антонио Мендеса в бою. Это поединок, а не убийство.

— Между королем и его подданными поединки невозможны, государь! Если слуги верны королю, ничто не может его заставить обнажить против них шпагу. Король получил своих подданных от Бога и в ответе за них перед Богом. Вы не можете также не знать, что насильственным образом выступили против закона, введенного вами же, и ваш королевский сан ни в коей степени не служит извинением этому обстоятельству. Вы должны понимать, что, чем выше личность, тем более достойным примером ей следует быть! Выслушайте мое решение!

Высокомерным движением король положил руку на эфес своей шпаги; глаза его сверкали. Хуан Паскуаль продолжал:

— Я требую, чтобы завтра в полдень вы, дон Педро Кастильский, находились на площади Хиральды, ближайшей к месту преступления, чтобы выслушать и подчиниться приговору, который правосудие найдет уместным вынести.

Если вы надеетесь на милосердие Божье, призываю вас не пренебрегать призывом к нему, но молитесь со всей искренностью, ведь молитва — последнее прибежище виновного.

Произнеся медленно и твердо это решение, Хуан Паскуаль сделал знак королю, что он может удалиться. После этого он сам поднялся и в сопровождении veinticuatros покинул зал заседаний.

Доном Педро сначала овладела ярость, но затем его охватило восхищение. То была первая половина жизни короля Кастилии, когда его еще называли Справедливым и сердцем он мог воспринять примеры, достойные подражания; то, что разыгралось сегодня, было для него примером неслыханным, а в особенности неожиданным: среди придворных, преклоняющих колени, когда он проходил мимо, оказался человек, осмелившийся устроить публичный суд над королем, не исполнившим законы своего королевства. Дон Педро решил подчиниться требованию asistente и появиться на следующий день на площади Хиральды облеченным знаками королевского достоинства. Не желая казаться устрашенным, он выбрал себе в сопровождающие только Феррандо де Кастро и Хуана де Падилью, отказавшись от другой свиты.

Между тем новость об этом странном суде быстро распространилась по всей Севилье и пробудила живейшее любопытство. Вызов в суд, предъявленный королю, — причем никто не мог понять, чем все закончится; то, что дон Педро, привыкший повелевать, подчинился приказу одного из своих чиновников, не слыханная до сего времени непреклонность судьи, осмелившегося так неосторожно не посчитаться с авторитетом короля, — все это предвещало одно из тех торжественных зрелищ, что сохраняются в памяти людей; поэтому, едва занялась заря, все жители Севильи поспешили на площадь Хиральды. Что касается дона Педро, то вместе с двумя своими сопровождающими он ожидал часа, в который ему было назначено выслушать чтение приговора. Оба сеньора напрасно уговаривали короля взять более многочисленный кортеж и вооруженную стражу: дон Педро со всей определенностью заявил, что он желает, чтобы все шло согласно отданному им приказу, и что он не нуждается в иной свите, чем положено обычно при оглашении приговора primer asistente; он позволил следовать за собой только двенадцати сеньорам, но без оружия, заставив их предварительно поклясться, что без приказа, исходящего из его собственных уст, они ничего не предпримут, что бы ни происходило вокруг.

Как только король появился перед толпой, его приветствовали возгласами одобрения, которые так редко приходится слышать королям. Дон Педро не ошибся в причинах проявления этой радости: народ рукоплескал скорее его повиновению, чем его величию. Король двигался в сторону площади Хиральды, но перед въездом в одну из улиц стража остановила кортеж, предложив ехать другой дорогой. Сеньоры хотели продолжить движение невзирая на запрет, но король, напомнив про их клятву, подал пример послушания и без возражений направился по указанному пути. Восторженные крики усилились. Сеньоры нахмурились, им показалось, что на этот раз приветствия унижают королевское величество и оскорбительны для их государя. Однако дон Педро оставался невозмутимым, и ничто в выражении его лица не поощряло его придворных к неподчинению. Они в молчании последовали за ним и, проехав по длинной объездной дороге, достигли площади Хиральды. Для королевского кортежа было выделено огороженное пространство.

В центре площади, у подножия колокольни, на возвышенном помосте расположился суд veinticuatros под председательством Хуана Паскуаля. Справа от них была поставлена статуя короля дона Педро во весь рост, со знаками королевского достоинства, однако ее пьедестал был скрыт эшафотом. Палач с мечом в руках стоял рядом на возвышении. Прямо напротив него находилось то место, которое, как уже говорилось, было предоставлено королю и его свите. Вся остальная часть круга была занята зрителями. Справа от судей — до эшафота и слева от них — до места королевского кортежа расположилась стража, которая состояла из горцев, набранных primer asistente.

При появлении короля раздался грохот барабанов, затянутых крепом, из-за чего их рокот был более мрачным. Этот звук отозвался в душе каждого, вызвав глухое щемящее чувство: в обстановке скорбной торжественности оно овладевает людьми независимо от их желания. Дон Педро не составлял исключения и, так как сопровождающие его сеньоры громко выражали свое негодование, потребовал от них соблюдать молчание. Когда грохот стих, поднялся судебный исполнитель и громко провозгласил:

— Дон Педро, король Кастилии!

— Я здесь, — отвечал король, восседавший на своем коне, — чего вы от меня хотите?

— Государь, вас призвали, чтобы вы выслушали вынесенный вам приговор и увидели, как его приведут в исполнение.

— Негодяй! — воскликнул Падилья, перескакивая на своем коне ограду и направляясь к служителю правосудия.

— Солдаты! — призвал Хуан Паскуаль. — Уберите с дороги этого кавалера!

— Первый, кто до меня дотронется, умрет! — закричал Падилья, выхватывая шпагу.

— Кастильский рыцарь! — раздался звонкий твердый голос дона Педро. — Вернитесь на место — я вам приказываю!

Падилья спрятал шпагу в ножны и направил лошадь к ограде. Гул изумления пронесся по площади и возбуждение усилилось.

— Дон Педро Кастильский! — объявил Хуан Паскуаль, поднявшись в свою очередь. — Вы уличены и обвиняетесь в преднамеренном убийстве ночного дозорного Антонио Мендеса во время выполнения им его обязанностей; это преступление заслуживает смерти.

По толпе, словно раскат грома, прокатился ропот: всем показалось, что судья зашел уже слишком далеко.

— Тише! — потребовал дон Педро. — Пусть судья закончит свое обвинение.

Воцарилось молчание.

— Я объявляю вам смертный приговор! — с тем же хладнокровием продолжал Хуан Паскуаль. — Но, так как ваша особа священна и никто, кроме Бога, возложившего на вашу голову корону, не может тронуть ни вашей головы, ни короны, приговор будет приведен в исполнение над вашим изваянием. Теперь, когда я выполнил так, как счел нужным, возложенный на меня долг, пусть палач исполнит свой!

Палач взмахнул мечом, и голова королевской статуи слетела с плеч и покатилась к подножию эшафота.

— Пусть теперь эту голову поставят на углу улицы, где был убит Антонио Мендес, — приказал Хуан Паскуаль, — и пусть в течение месяца она останется там как напоминание о преступлении короля.

Дон Педро спешился и подошел к Хуану Паскуалю.

— Высокочтимый asistente Севильи! — сказал он спокойным голосом. — Я хвалю себя за то, что вверил вам отправление правосудия, ибо вижу, что для этой должности нельзя было найти человека более достойного, чем вы! А посему я утверждаю вас в должности, которую вы до сего дня исполняли столь честно и непредвзято. Ваш приговор справедлив, и пусть он остается в силе: эта голова, отсеченная рукой палача, будет выставлена, но не на один месяц, а навсегда, дабы донести до потомства память о вашем правосудии.

Воля дона Педро была осуществлена, и вплоть до наших дней на углу улицы дель Кандилехо еще можно увидеть в нише голову статуи: люди уверяют, будто это та самая голова, что была отсечена рукою палача в 1357 году.

Такова эта легенда о доне Педро, как она рассказана историком Сурита в его «Анналах Севильи».

Рассказы разных лет

Ловля сетями

I

В ту пору, когда мне посчастливилось жить в Неаполе на площади Виттория, на четвертом этаже дома г-на Мартина Дзирра, напротив Кьятамоне и Кастель делл’Ово, каждое утро, просыпаясь, я подходил к окну, облокачивался на подоконник, устремлял взгляд вдаль и, любуясь прозрачным сверкающим зеркалом вод Тирренского моря, спрашивал себя, откуда в этом краю, самом веселом, самом беспечном и самом счастливом из всех, какие только есть на свете, могла появиться такая горькая поговорка: «Увидеть Неаполь и умереть!»

Размышляя о ней, я, однако, нашел объяснение такого странного и зловещего сопоставления: дело в том, что не было ни одного периода в неаполитанской истории, когда по жестокой иронии судьбы грозные бедствия не опустошали бы этот, казалось, такой счастливый город, когда его мирный и беззаботный народ не был бы ввергнут в пучину мятежей и гражданских войн, а чистые прозрачные неаполитанские воды не окрасились бы кровью.

Вернемся всего на несколько лет назад — и увидим Караччоло, повешенного на мачте корабля, среди флотилии судов, украшенных самыми блистательными флагами.

Сделаем еще шаг в прошлое — и перед нами предстанет Мазаньелло, одурманенный восторженными приветствиями всего побережья и изрешеченный пулями у подножия алтаря.

Еще шаг, и воображение в ужасе отступает перед сценами борьбы Анжу и Дураццо, перед убийствами и злодеяниями обеих Джованн, этих мрачных созвездий, оставивших на прекрасном небе Италии длинную борозду кровавых воспоминаний о них.

Здесь мы остановимся и извлечем на свет пару страниц этой страшной истории: то будет повесть, насколько нам известно, никем еще не рассказанная; то будет ничем не приукрашенная страшная драма, разыгравшаяся среди событий самых приятных и самых красочных; то будет мрачная картина с угрюмыми и безмолвными персонажами, действующими на радостном и сияющем фоне.

Итак, мы оказались в 1414 году; сегодня 25 июля, один из самых великолепных вечеров этого месяца, наполненных привычным для неаполитанцев удушливым зноем, но в тот роковой год, в котором разыгрывается наша история, по нестерпимой жаре превзошедший все, что в состоянии выдержать человеческое существо.

Солнце, огненно-красное, как раскаленный металл, выходящий из плавильной печи, в светящемся мареве нетерпеливо погружалось в море, похожее на расплавленный свинец; и если обычно появление дневного светила встречалось ликующими песнями, а уход сопровождался грустным переливом стонущих колоколов, то в этот вечер оно, можно сказать, спешило спрятаться от зрелища страданий людей и ускользнуть от их проклятий.

Однако ночь, столь желанная, не принесла никакого облегчения обессиленным людям: еле ощутимый бриз, повеявший здесь под конец вечера, слабый, подобно дыханию умирающего, полностью стих, и природа замерла, неподвижная и истомленная, как античная дева во власти безжалостного бога-победителя.

Залив, столь лазурный, сверкающий и оживленный в хорошие дни, был похож на проклятые свинцовые озера — такие, как Аверно, Фучино, Аньяно, — покрывающие огромным смертным саваном потухшие вулканы.

Ни парус, ни факел, ни единый звук песенки запоздавшего рыбака не тревожили застывшей поверхности вод; мертвая тишина воцарилась над городом и морем, словно в преддверии новых Помпей. Из необъятных глубин Везувия доносилось глухое урчание, будто он готов был изрыгнуть испепеляющую лаву на уже наполовину сожженную равнину. Казалось, это маны древних на просторах Элизиума тешатся атмосферой адского огня — той, что вскоре не позволит дышать ни одному смертному. Мерджеллина закуталась в вуаль, Позиллипо не осмеливался более вглядываться в окружающие его воды, а прекрасный сладострастный Сорренто, символ поэзии и любви, давший жизнь Тассо и вскормивший Вергилия, казалось, готов был испустить последний вздох, напоминая Прозерпину, тщетно вырывающуюся из объятий Плутона.

По мере наступления ночи непреодолимое оцепенение все сильнее охватывало обитателей Неаполя. Сломленные усталостью, они впадали в состояние сна, скорее напоминавшего летаргию; звезды как бы остерегались являть свой безмятежный сияющий лик, и их свет с трудом проникал сквозь густую завесу маревой дымки, как лучи угасающей лампы проходят сквозь двойной заслон алебастрового колпака. Слабые, белесые отблески смутно освещали предметы, и посреди всеобщего безмолвия единственным живым звуком был неторопливый монотонный звон колокола, отмеряющего время на часах замка.

И все же среди этой полной неподвижности всего живого один человек бодрствовал. Злоба и дерзкие притязания навсегда изгнали усталость из его членов, сон — из его век, покой — из его сердца. Стоя неподвижно за окном домика на Кьятамоне, он устремил взгляд в сторону Капри.

Внезапно лицо этого двадцатипятилетнего человека просветлело, нахмуренные черные брови разгладились, довольная улыбка заиграла на сжатых губах. Вдали в заливе он различил слабый свет, блеснувший всего лишь на секунду и исчезнувший, словно это были блуждающие огоньки, что не оставляют после себя никаких следов.

По-видимому, это был условленный сигнал, так как в ту же минуту молодой человек вздрогнул, быстро отошел от окна, возле которого он дежурил, завернулся в длинный черный плащ, подпоясался веревкой, взял в руки смоляной факел и стилет и медленными бесшумными шагами направился к молу Санта Лючия.

Часы на Пиццо Фальконе пробили полночь.

Ночной сигнал казалось, столь нетерпеливо ожидаемый молодым человеком, снова зажегся, уже на более близком расстоянии и опять исчез, как и в первый раз.

К несчастью, наш молодой человек, как ни оглядывался он по сторонам, не мог обнаружить ни лодки, ни какого-нибудь другого суденышка, пришвартованного к берегу. Сирокко разогнал рыбаков и моряков: они поспешили спрятаться в гротах или отыскать пристанище и немного прохлады за рифами.

Впрочем, если даже предположить, что в эту мрачную ночь ему и удалось бы найти кого-нибудь, было бы очень нелегко уговорами или силой заставить этого человека отправиться в море. Неаполитанские рыбаки боятся сирокко почти так же, как лаццарони боятся сбира: в подобную погоду потомок Мазаньелло за все золото на свете не возьмется за весло. Более того, даже если речь зайдет о том, чтобы прогнать дьявола, никто из них не поднесет руку ко лбу, чтобы перекреститься.

Погруженный в свои заботы, незнакомец не подумал о таком препятствии, хотя его легко можно было предвидеть в этот жаркий сезон, зная природную лень жителей края. Что же делать? Идти искать кого-либо? Однако, кто знает, куда могут завести эти поиски? К тому же он рискует — его могут узнать. Подождать на берегу и ответить на сигнал таинственного судна, плывущего на встречу с ним? Но как на это решиться, ведь нельзя было допустить ни одного свидетеля предстоящих ему переговоров, кроме неба и земли!

Он мерил шагами берег, приходя во все более возбужденное состояние, и случайно наткнулся на столб, к которому обычно привязывают большие галионы со срубленными мачтами во время починки; рядом он обнаружил лодку, наполовину зарытую в песок, а в ней — крепко спящего лодочника лет восемнадцати—двадцати.

Насколько можно было увидеть при слабом фосфоресцирующем свете раскаленного воздуха, лицо лодочника и весь его облик излучали добросердечие. Длинный красный колпак прикрывал его черную густую и кудрявую шевелюру; на красиво очерченной крепкой шее висел вышитый на куске черной ткани образок Святой Марии Кармельской. Из одежды на нем был лишь суконный красный жилет и широкие штаны из полосатого полотна, спускающиеся чуть ниже колен; руки, грудь и ноги были обнажены.

При этой неожиданной, чудесной встрече молодой человек в черном плаще, как ни велико было его желание сохранить свое присутствие в тайне и не нарушать тишину, не смог удержаться от радостного возгласа. Время торопило: иноземное судно, доставлявшее к нему долгожданного посланца, уже добралось до середины залива и в третий раз подало сигнал.

Незнакомец ускорил шаги, поспешно наклонился к спящему лодочнику и сильно потряс его за руку.

— Ваше сиятельство, — машинально пробормотал рыбак, — я здесь, я готов, ваше сиятельство...

Но после двух-трех безуспешных попыток открыть глаза и удержаться на ногах, сморенный усталостью и дремотой, он покачнулся и вновь свалился в глубь лодки.

— Вставай, малый! Мне нужна твоя лодка! — скомандовал незнакомец, приподнимая рыбака за пояс. — У меня нет времени! Живо за весло — и поплывем!

— Неплохо вы рассуждаете, сударь! — отозвался рыбак, уже проснувшись и с интересом вглядываясь в своего собеседника, который, с его точки зрения, не заслуживал обращения «ваше сиятельство». Неплохо вы рассуждаете исходя из своих интересов, но, прежде чем будить меня так рьяно, вам следовало бы задуматься, расположен ли я работать в эту ночь, когда и души чистилища, созданные для такой жары, не решатся покинуть свои печи, даже чтобы отправиться в рай.

— Глупец! Как мог бы я узнать о твоих намерениях, не разбудив тебя? — еле сдерживаясь, возразил молодой человек.

— Ну и оставили бы меня спать спокойно!

— Черт побери! — вскричал незнакомец, топнув ногой. — Brigante[26], разве ты здесь не для того,чтобы обслуживать людей?

— Днем — да, но ночью я свободен. Так что если тебе нечего мне больше сказать, — заключил лодочник, окончательно проснувшись и решив больше не прибегать ни к каким титулам и почтительным обращениям, — катись ты ко всем чертям!

— Послушай, приятель, — сбавил тон незнакомец, сообразив, что было бы неосторожно раздражать столь нужного ему человека, — окажи мне эту небольшую услугу, и я заплачу тебе за ездку сколько захочешь!

— Даже золотую унцию? — насмешливо осведомился рыбак.

— Даже две, если ты поторопишься!

— Это другой разговор! — заявил лодочник, внимательно посмотрев на незнакомца. — Есть что обсудить.

И вполголоса он добавил:

«Либо это переодетый принц, либо беглый каторжник!»

— Давай! — прервал его незнакомец, прыгнув в лодку. — Хватит болтать!

— Секунду, signore mio[27]! А плыть нам далеко? По правде говоря, в такую ночь при всем желании я не в состоянии рукой пошевелить.

— Не больше двух миль!

— Две мили туда и две обратно... это уже четыре. Разрешите мне найти себе помощника!

— Не надо! Я сам тебе помогу! — воскликнул незнакомец, хватая весло, и одним взмахом направил лодку вперед, придав ей скорость стрелы.

— И как мы договорились, вы мне дадите две золотые унции?

— Здесь четыре унции, — презрительно произнес незнакомец, кидая свой кошелек рыбаку, — я обещаю тебе по возвращении утроить эту сумму, а теперь молчи и действуй!

— Простите меня, ваше сиятельство, — сказал в ответ рыбак, краснея от стыда, изумления и даже досады, — я просто никак не проснусь и не соберусь с мыслями. Простите, я был не прав. Заберите ваше золото, я ведь пошутил, а сейчас докажу вам, что хорошо знаю свое ремесло и свои обязанности. (Говоря это, он налегал на весла изо всех сил.) Черт побери! Я ведь не еврей и не хочу погубить свою душу! Одного пиастра хватит... с избытком хватит. Правда, ночью плата не установлена, но я ни с кого не запрашиваю слишком много. Если бы не завтрашний праздник, когда будет большое стечение народа, шествие, прогулки, отличная ловля рыбы сетями, я бы с вас взял не больше карлино за милю — обычную цену... Но я на мели — все, что у меня было, я отдал отцу и младшему брату... вы не представляете себе, какой он ленивый парень.

Но незнакомец не вслушивался в болтовню лодочника. Видя, что расстояние до места встречи не превышает двух-или трехкратной дальности арбалетного выстрела, он высек искру, зажег факел и поднял его над головой. Тотчас же в ответ в двух-трех сотнях футов вспыхнул другой сигнальный огонь, и лодка, направляемая сильными гребцами, быстро преодолела расстояние, разделяющее участников таинственного ночного свидания.

На корме судна, прибывшего с Капри, можно было разглядеть сгорбленного старика лет шестидесяти, с белой бородой и седыми волосами; он был одет в подобие монашеской рясы, и голову его закрывал большой капюшон.

— Загаси твой факел, — промолвил он тихим голосом, — это не слишком осторожно.

— Я не прочь разглядеть тебя, — ответил молодой человек, — и прежде всего увидеть, с кем я имею дело.

— Какой в этом смысл? Ты ведь меня не знаешь; перед тем как объясниться, я скажу тебе пароль; если ты мне не ответишь, мы на этом покончим и я вернусь туда, откуда прибыл.

— Это справедливо, — согласился молодой человек, швырнув факел в море, — иногда предпочтительней не знать людей, которых ты используешь, и выбирать посредников по доверенности.

— Бог мой! — заметил старик с насмешливой улыбкой, — мы часто не знаем ни наших друзей, ни тех, кто нам служит, ни тех, кто нас предает. К несчастью, нет такого пароля, чтобы вывести себя из затруднительного положения.

— Скажи же мне твой, астролог!

— Вот он, виночерпий: «А ut caesar, aut nihil![28]» Твоя очередь...

— «Трижды проклятый, единожды обреченный!»

— Хорошо.

Перескочив с неожиданными для его возраста проворством и силой из одной лодки в другую, старик знаком приказал двум матросам отплыть и не возвращаться за ним до того, как он им свистнет.

Как только лодка отдалилась на расстояние, достаточное чтобы голоса не были слышны, старик жестом показал на лодочника, становившегося свидетелем будущих переговоров.

— Можешь спокойно говорить, — вполголоса пояснил молодой человек, — я отвечаю за молчание этого человека.

Если бы бедный рыбак мог слышать эти слова или видеть зловещую усмешку, их сопровождающую, он бы провел те короткие минуты, что ему осталось жить, в молитве, поручая свою душу Богу, но ему было всего двадцать лет, он был наивен и влюблен в хорошенькую прачку с Низиды, и поэтому в эти страшные мгновения он, вместо того чтобы думать о своей душе, предавался мечтам о невесте.

— Говори! — властно повторил молодой человек. — Какие новости о нашем завоевателе ты мне привез?

— Монсиньор, — пробормотал старик скорбным и тихим голосом, — с того часа, когда меня послали к вашему сиятельству и предложили служить вам, я не переставал наблюдать за движением звезд...

— Я призвал тебя, чтобы ты следил за действиями короля, а не за движением звезд.

— Но, монсиньор, мое имя Гальвано Педичини, я врач и астролог.

— Я плачу тебе как шпиону и отравителю.

— Извините меня, ваше сиятельство, но вы оказывали мне честь положиться на меня только в одном вопросе; до настоящего времени я соглашался сообщать вам о всех действиях Владислава в войне с Тосканой; что касается всего другого, то об этом не было ни слова ни в ваших письмах, ни в устных посланиях.

— Это подразумевалось. Но именно поэтому, прежде чем дать тебе последние указания, я решил поговорить с тобой сам, а не доверяться посредникам.

— Я здесь и готов выслушать приказания вашего сиятельства, но, как я уже сказал вам, монсиньор, если услуга, которую вы от меня ждете, нарушит покой моей совести, то моя честность потребует от меня...

— ...запросить двойную цену! Это более чем справедливо! Сначала обсудим, как ты выполнил мое первое поручение. Что обещали вам созвездия на сегодняшний день, мессир астролог?

— Увы, монсиньор, — скорбным тоном продолжал астролог, — звезды снова меня обманули или, вернее, так как созвездия непогрешимы, я сам в своем усердии предугадать будущее допустил ошибку в расчете; я предсказывал вам, что слава и мощь Владислава разобьются о стены Болоньи. Полное затмение Марса не оставляло никаких сомнений на этот счет. Но, увы, несмотря на затмение, я с горечью должен вам сообщить, что король...

— ...захватил не только Болонью, но и Сиену.

— Сиену тоже!? — воскликнул астролог с изумлением и ужасом. — Кто мог вам сообщить это?

— А кто мне сообщил о захвате Болоньи?

— Так вы знали?

— Знал, что ветер тебе служит так же плохо, как звезды.

— Невероятно.

— Если ты еще сомневаешься — приходи завтра в город, и если такой человек, как ты, продавший душу Сатане, не побоится войти в церковь, то он увидит, как я и принцесса-регентша будем вместе со всем двором благодарить Святую Марию Кармельскую за двойную победу, дарованную его еретическому величеству, нашему августейшему повелителю, трижды отлученному!

— Будьте снисходительны! — пробормотал колдун, уличенный в нерадивости. — Если я опоздал сообщить вам об этих двух победах, то ведь вы тоже опоздали с оплатой мне на два месяца.

— Да, но я явился с тем, чтобы исправить свою небрежность, — ответил молодой человек, показывая кошелек.

— О, надеюсь, что и я смогу исправить свою ошибку!

— Посмотрим!

— Знает ли монсиньор, так хорошо осведомленный об успехах короля Владислава, что король тотчас же после этой кампании, отказавшись от своих обширных планов завоеваний, собирается вернуться в Неаполь, причем тогда, когда его меньше всего там ждут? Вы знали об этом, монсиньор?

— Нет, но я это предполагал.

— Монсиньор не знает также, что сразу же после своего возвращения король доверит правление непреклонному и преданному человеку и прикажет своей августейшей сестре Джованне Дураццо не вмешиваться в политику.

— Нет, я этого не знал, но опасался.

— А монсиньор не боится, что прежде всего король его повесит?

— Нет, в любом случае я его опережу!

— Как, ваше сиятельство?

— Послушай: твои лекарства надежны?

— Куда более, чем звезды.

— Твое звание астролога дает тебе свободный доступ к королю?

— Днем и ночью.

— Какую цену ты назначишь, чтобы позаботиться о короле Владиславе? Ты понимаешь меня?

— Я попросил бы только одно — занимать при вашем величестве, когда вы разделите неаполитанский трон с Джованной, ту же должность астролога, какую я занимаю сейчас, находясь рядом с королем Владиславом.

— Хорошо, но не должность врача, — с улыбкой добавил молодой человек.

Старик протянул свою исхудавшую руку, схватил кошелек, поспешно ему предложенный, и, свистнув матросам, распрощался со своим собеседником.

— Прощай, Гальвано! — проговорил тот, наблюдая за удаляющейся лодкой.

— До свидания, Пандольфелло! — пробормотал колдун странным голосом, сопровождая свои слова дьявольской усмешкой.

Юный синьор внезапно повернулся в сторону амфитеатра домов, садов, вилл и церквей, растянувшихся от Портачи до Позиллипо, и воскликнул, охватив все алчным властолюбивым взглядом:

— Мой Неаполь! Моя королева! Мое королевство!

Потом, вспомнив, что ничего еще не свершилось и что есть еще один лишний человек среди живущих, он легонько тронул за плечо лодочника, о котором почти забыл, а тот тем временем, забившись в лодку, казалось, снова был погружен в глубокий сон.

— Хватит спать, малый! — воскликнул молодой фаворит, и в голосе его прозвучала угроза. — Берись за весло, пора возвращаться на берег!

Рыбак ни на секунду не сомкнул глаза. У него не осталось надежды на спасение. По тону своего странного пассажира он понял это. Хотя он сделал все возможное, чтобы слова этой страшной беседы не достигли его слуха, ему было ясно, что, с той минуты, как судьба избрала его в свидетели смертельной тайны, он обречен. Поэтому притворная ласковость спутника ни на секунду не ввела его в заблуждение.

Несчастный взял весла, украдкой бросил печальный взгляд вокруг в надежде увидеть лодку, огонек или услышать отдаленное эхо. Ничего! Безмолвие и пустота. Он выжидал подходящую минуту, чтобы броситься на своего врага, оказать отчаянное сопротивление или кинуться в море и спастись вплавь, но тот не сводил глаз с лодочника, сжимая в руке длинный стилет, и юный рыбак понимал, что при первом его движении стилет вонзится ему в горло. Все, что он мог сделать для своей защиты — это отсрочить роковое мгновение.

Не переставая грести, он обратился к Богу с немой и отчаянной молитвой, а когда берег уже приблизился и никаких признаков человеческого существа не было видно на молу, он повернулся грудью к своему спутнику и сказал ему проникновенным голосом:

— Монсиньор, я знаю, какая награда меня ждет за то, что я доставил вас на ваше свидание; я один, безоружен и не могу ни сопротивляться, ни защищаться. Я сделал все от себя зависящее, чтобы ничего не услышать, ничего не узнать, но я понял, что речь шла об ужасной тайне. Клянусь вам священной памятью моей несчастной матери, Господом Богом и всеми святыми Царства Небесного, клянусь вам, синьор, что я никогда не попытаюсь проникнуть в тайну этой ночи и ни один звук, способный вас опорочить, не сорвется с моих губ. Пусть мне переломают кости на колесе, если я нарушу клятву! Я не боюсь смерти, но я молю вас о пощаде не ради себя, а ради моего отца, ведь я единственная его опора; это старый искалеченный солдат, он уже потерял двух детей, послуживших своей родине, и у него нет рук, чтобы зарабатывать себе на хлеб. Так пощадите же меня, монсиньор, ради моего отца и младшего брата! Бог в свою очередь будет к вам милосерден и в этом и в том мире, а трое сердец будут молиться за вас днем и ночью, потому что вы спасете их, прислушавшись к голосу невинного, поверив слову бедного лодочника.

— Кто твой отец? — спросил фаворит, все ближе подвигаясь к рыбаку.

— Джордано Ланча... Возможно, вы слышали его имя.

— Ланча! — воскликнул синьор, и в голосе его прозвучали гнев и ненависть. — Как же мне его не знать! Отлично знаю, он спас мне жизнь...

— В таком случае я погиб! — с глубоким вздохом прошептал рыбак.

Он не успел закончить фразу — кинжал незнакомца пронзил его сердце.

Столкнув тело в море, молодой человек проворно направил лодку к уединенному месту на берегу и пошел к своему дому, чтобы на следующий день, в ранний час, как обычно, присутствовать при утреннем выходе регентши.

II

Колокола церкви Инкоронаты только что пробили шестнадцать с половиной часов, что в конце июля означало, согласно итальянскому исчислению времени, полдень. В ту же секунду, как бы в подтверждение точности старинных готических часов, внезапно повсеместно раздался неумолкаемый, наводящий ужас трезвон бесчисленных колоколов, оглушавший неаполитанцев во все времена, а особенно в ту далекую эпоху, к которой относится наш рассказ.

После только что описанной нами ночи можно было ожидать наступления такого же нестерпимо жаркого дня, что и накануне. Однако в кварталах, расположенных у морского берега, жара была не такой изнурительной. Легчайший, еле ощутимый бриз, слишком слабый, чтобы всколыхнуть поверхность залива, казалось, давал возможность дышать людям, привыкшим к буквально адской жаре. Крохотные островки тени, отбрасываемые колонной или карнизом окна, импровизированные веера из ветвей олеандра, вид спокойной и прозрачной воды, манящей ныряльщиков, словно улыбающаяся и кокетливая девушка, — всего этого было вполне достаточно неаполитанцам, чтобы пренебречь летним зноем и терпеливо воспринимать жизнь.

Впрочем, были приняты все меры предосторожности, как полагается в дни больших торжеств, чтобы защитить какую-то часть города от огненного дождя, который лев небесный, потрясая своей гривой, обрушил на измученных людей. Все улицы, ведущие от королевской резиденции в Кастелло Нуово до церкви дель Кармине, были затянуты огромными навесами всевозможной окраски; цветы и кустарники устилали мостовые поверх двойного слоя тонкого влажного песка, нанесенного с изысканностью истинных сибаритов; фонтаны, установленные на скорую руку с использованием трех-четырех поставленных друг на друга бочек, выплескивали из пасти своих гипсовых тритонов серебристые каскады воды, выполняя при этом двойную работу — увлажняя воздух и орошая прохожих.

Все эти приготовления предвещали, очевидно, какой-то необыкновенный праздник, какое-то народное увеселение, торжественную церемонию, которую непременно надо было свершить, — не было никакого повода откладывать ее до более благоприятного времени. Действительно, регентша Джованна Дураццо (племянница грозной Джованны I, приснопамятной убийцы и прелюбодейки) после своего утреннего выхода в присутствии высших должностных лиц короны и первых баронов королевства, во главе всего двора с большой помпезностью направилась к церкви Санта Марии дель Монте Кармель, чтобы возблагодарить чудодейственный образ за двойную победу, одержанную братом и повелителем принцессы Владиславом I, королем Венгрии, Иерусалима и Сицилии.

Известие о победе пришло накануне, и тотчас же был отдан приказ оповестить народ о непредвиденном празднике, о торжественной и благочестивой церемонии благодарственного богослужения, которая одновременно свидетельствовала бы о набожности Джованны и о ее безмерной сестринской любви.

Кортеж уже один раз пересек набережную и направился к рыночной площади, и толпа, чье любопытство еще не было удовлетворено увиденным ею зрелищем, с нетерпением ожидала возвращения блестящей кавалькады.

В то же время там были группы людей — более беспечных или более высокомерных, — которые отделились от основной массы зрителей и занимались своими делами, не обращая никакого внимания на шум, поднятый вокруг, что резко отличало их от любопытствующей публики. Среди хора разноголосых криков они представляли исключение, словно дальний план картины, не сочетающийся с передним планом вопреки всем законам искусства и, скажем точнее, природы.

Одну из таких групп составляла дюжина рыбаков; их легко можно было распознать по бронзовым от загара лицам, по красным длинным колпакам и по приятной однообразной мелодии, напевая которую, они медленно раскачивались, вытягивая свои заброшенные в море сети.

Рыбаки стояли в стороне, у самого берега, и, чтобы не так уставать от изнуряющей жары, разбились на две группы и ровно каждые четверть часа менялись местами. Те, кто отдыхал, садились в тени под аркой полуразрушенного моста; в середине образованного ими круга сидел старик, который, казалось, чрезвычайно развлекал всех отдыхающих.

Это был старый солдат из Авеллино, смуглый, с резкими чертами лица, вьющимися белыми волосами и широкой мускулистой грудью. Достаточно было бросить беглый взгляд на этого человека, чтобы убедиться в том, что он со славой принимал деятельное участие во всех войнах, уже в течение полувека сотрясавших его несчастную родину — желанную добычу для многих государей и для разных народов. Количество шрамов, пересекавших во всех направлениях тело старого солдата, поистине изумляло. Среди них были весьма глубокие, и это свидетельствовало о том, что их вскрывали не раз, словно оружие врага, не находя другого места, вынуждено было вонзаться в ту же рану. Его руки и ноги с переломанными костями, более или менее сросшимися заново, походили на узловатые поломанные ветви разбитого молнией старого дерева.

Какие неведомые таинственные узы удерживали христианскую душу в этой груде искалеченных членов, в этих обломках скелета, в этих живых руинах?

Это тайна Провидения.

Неопровержимым было то, что он ходил, говорил, бранился, с бессильной и смешной яростью обвиняя всех. Уже в течение нескольких дней злоба и вспыльчивость старика достигли такого ожесточения, что старший из его оставшихся в живых сыновей, лодочник, еле успокаивал его.

Была ли это какая-то новая печаль, причину которой бедный юноша не ведал?

Или это была еще одна выходка маленького Пеппино, ленивого и неисправимого мальчишки, настоящего лаццароне в полном смысле этого слова?

Этого никто не знал.

Последнее предположение было все же наиболее вероятным, поскольку всякий раз, когда лодочник отсутствовал, занимаясь рыбной ловлей или перевозкой пассажиров, раздраженный отец бросал исполненные гнева или презрения взгляды на последнего и, как он считал, самого недостойного из своих сыновей.

Как бы то ни было, речи солдата становились такими исступленными, что любой другой дорого заплатил бы за это. Однако единственная месть, которой удостаивали пустые сетования старика, состояла в том, что беднягу отдавали как игрушку на потеху собравшейся черни, а та, пользуясь отсутствием его сына-лодочника и слабостью юного лаццароне, его младшего сына, часто подстрекала калеку на ругань и с хохотом слушала его разглагольствования.

Именно так все происходило и в этот день: старый Джордано Ланча (а это был он) остался без защиты. Его сын Лоренцо (так звали лодочника) со вчерашнего дня еще не появлялся; такое, впрочем, бывало нередко, так как он вынужден был работать за троих и заработков его едва хватало на содержание юного брата и немощного отца.

Угрюмый, раздраженный и озабоченный более обычного, старик то и дело переводил с моря на берег и с берега на море единственный оставшийся у него глаз (в свое время крепкий удар протазана низвел солдата до состояния циклопа).

Сидя на трухлявой и колченогой дубовой скамейке — достойном пьедестале такой старой развалины, — старый солдат не обращал никакого внимания на насмешки и подстрекательства окружающих. Поглощенный своими мыслями, он вроде бы и не помнил, где находится, что его привело сюда, и не придавал значения тем словам, которыми он перебрасывался с рыбаками, тянущими сети.

Оставив без ответа несколько вопросов, Ланча несколько минут беспрестанно и безмолвно оглядывал местность. Наконец у него вырвался возглас удовлетворения, и почти в то же мгновение маленький лаццароне лет двенадцати-тринадцати, чьи тонкие черты лица, сияющая улыбка и едва ли ни женский облик составляли резкий контраст с жестким гневным лицом солдата, в четыре прыжка достиг отца и улегся у его ног, как запыхавшаяся от бега борзая.

— Ну так что? — сурово спросил старик.

— Я его не нашел, но встретил его невесту, красавицу-прачку; она его видела вчера вечером. Лоренцо был весел и бодр как всегда, он рассчитывал, что у него с утра будет много работы, так как...

На этом мальчик прервал свою речь и смущенно замолчал.

— ... так как? — переспросил отец мрачным голосом.

— ...так как он обещал мне новый колпак сегодня, ведь все прихорашиваются к празднику.

— Ах ты бездельник! Из-за тебя бедный парень каждый раз должен умирать от усталости! Ты его загубишь в конце концов.

— Отец...

— Замолчи, негодяй, лодырь, бестолочь!

— Но, отец, разве я виноват в том, что не могу заработать? Никто не хочет нанимать меня ни для гребли, ни для вытаскивания сетей. Самые крепкие парни не имеют ни ремесла, ни работы и шатаются по мостовым или погибают на войне. И потом, если я уйду от вас, кто вам поможет ходить и кто защитит вас от негодников, не выказывающих вам уважения.

Последние слова мальчика вызвали всеобщий хохот. Щеки его покраснели, он поднялся, шатаясь от стыда и ярости, грозя кулаками насмешникам, но те не удостоили его даже ответным жестом — слишком жалким выглядело это проявление гнева.

— А ну, ложись, негодяй! — закричал отец громовым голосом. — Ложись, подлая собака, а то ползать придется! Вот уж, воистину, опора! Прекрасная защита!

— Но, отец, — пробормотал мальчик, падая на землю судорожным движением.

— Замолчи! Хочешь, чтобы я им рассказал о последнем твоем храбром поступке?

— Пощадите, отец, — умоляюще пролепетал лаццароне, покрывая поцелуями колени отца, чтобы его смягчить.

— А ну-ка, папаша Ланча, — закричали рыбаки, подходя к старику, — оставьте в покое беднягу Пеппино и поговорим о наших делах. Ведь мы договорились, верно?

— Я дал вам слово, — строго ответил солдат, постепенно успокаиваясь, и добавил, посмотрев в сторону церкви, откуда возвращался двор, — хотя, по правде говоря, лучше было бы перенести сделку на другое время: сегодня правит дьявол.

Рыбаки с улыбкой переглянулись.

— Ха-ха, хозяин! Если вас что-то беспокоит — так перекреститесь, и дьявол не посмеет сунуться в ваши дела!

— Чтобы перекреститься, надо иметь руки, а у меня культи. Я довольствуюсь тем, что мысленно обращаюсь к Господу и молю ниспослать на землю — всего на три минуты, не больше, — хорошенькое землетрясение, когда кортеж будет проезжать под колокольней Кармине.

— Ну это не слишком по-христиански и уж совсем недостойно солдата; давайте лучше поговорим о нашем деле; хотите испытать счастье?

— Я же сказал вам, что дал слово.

— Вся рыба, которую мы выловим заброшенной сетью, сколько бы ее ни было, пусть хоть двадцать ротоло или два фунта, будет ваша: хотите — уносите ее, хотите — перепродавайте, и все это за ваши шесть карлино. Если же мы ничего не выловим, кроме гальки, цена будет прежняя. Идет?

— Разбивай! — воскликнул с живостью старик, протягивая свою искалеченную руку.

— Забываете, голубчик, что руки-то у вас нет. Да это не важно, ваше слово многого стоит, а потом ведь сегодня день выплаты пособия ветеранам: у вас появятся денежки. Итак, — добавил рыбак, незаметно переглядываясь с товарищами, — весь улов против шести карлино с изображением Карла Анжуйского, да хранит Господь его душу в вечном покое.

(Последние слова он проговорил с особой язвительностью.)

— Душа Карла в надежном месте, — насмешливо заметил старик, — надеюсь, что к нему присоединится вскоре вся его порода.

— О-о! — последовали многочисленные выкрики. — Нам представляется, что это дело темное!

— Вот уж эти солдаты! — заметил рыбак, первым взявший слово. — Ведь вы никогда не бываете на проповедях, папаша Ланча, и по воскресеньям после вечерни вас никогда не бывает на Моло, когда отец Джироламо, получая за это полфунта рыбы с человека, рассказывает нам столько занятных историй о добрых господах, которых Бог послал нам из Прованса, — ну как есть святых, из поколения в поколение, вот так-то!

— Да, это верно! — глухо проговорил старый солдат. — Король Карл был великим королем, королем младшей ветви, как они говорили. Он защищал бедняков, но тайком насиловал их дочек; он создал знать, но отнял у нее привилегии; он основал монастыри, но заточил в тюрьму святого Фому Аквинского; он возвел две замечательные церкви — церковь дель Кармине, на том самом месте, где он обезглавил Конрадина, законного короля, и церковь Сан Лоренцо, на месте старого общественного дворца, где когда-то собирались знать и народ; да, отец Джироламо прав: вот два здания, прославляющие память их святого основателя; вот две капеллы, приготовленные заранее с отцовской заботливостью для двух последних потомков этого короля, Джованны и Владислава; сегодня сестрица пошла молиться в Кармине — дочь убийцы у могилы жертвы, завтра, возможно, братец пойдет молиться в Сан Лоренцо — сын узурпатора на могиле вольности!

Смешки и перешептывания смолкли, и круг теснее сомкнулся вокруг старика.

— Да, — продолжал он, — знаменитые короли, из поколения в поколение... В самом деле, Карл Второй, этот проклятый хромой...

— Ну, что до этого, папаша Ланча, то вы тоже хромаете.

— Я впервые захромал на поле сражения, когда окровавленный поднялся с земли, а его Бог пометил с рождения. Этот проклятый хромой так притеснял народ, что тот, доведенный до отчаяния, единодушно поднялся и истребил всех угнетателей до последнего.

— И правильно сделал! — закричали слушатели.

— А Роберт? Разве он не узурпатор, разве он не отнял королевство у своего старшего брата? Разве он не навлек все беды — войну, разорение, нищету — на нашу несчастную страну? А Джованна, его достойная дочь и достойная тетка той, что сейчас носит ее имя и уже превзошла ее в добродетелях, разве она не удавила своего мужа? Когда несчастный Андрей, увидев, как она ткет золотую шелковую веревку, спросил ее, для чего может понадобиться такая веревка, разве не ответила она ему с дьявольским бесстыдством: «Чтобы вас повесить, монсиньор!»

— Какой ужас! — раздались голоса пораженных слушателей.

— Верно, конечно, — продолжал старик, — что Карл Третий, ее дорогой приемный сыночек, отец тех государей, что управляют нами, в свою очередь задушил Джованну, которая, впрочем, по отношению к нему была повинна только в том, что спасла ему жизнь, когда он был младенцем, и подарила ему королевство. Но что вы хотите, ведь благодарность в этом семействе передается по наследству. И Карл Третий не замедлил получить награду за свои прекрасные дела. Вдова Андрея дала ему корону Неаполя, а вдова брата Андрея подарила ему корону Венгрии. Но он не успел отплатить своей второй благодетельнице тем же, чем отплатил первой, поскольку в ту минуту, когда он провозгласил тост за королеву Елизавету и ее дочь Марию, обе дамы одновременно подняли свои бокалы, и по этому сигналу солдат, притаившийся за спиной Карла, поднял топор и проломил ему череп. Потом, так как Карл не сразу умер по воле своих родичей, его поместили в тюрьму и отравили ему рану. Ну, так как, друзья мои, не представляется ли вам теперь история родословной наших государей более поучительной и не кажется ли вам, что я ее знаю чуть получше отца Джироламо? Я сам был свидетелем истории — вот так-то; все, что я вам рассказал, стоит, наверное, никак не меньше, чем два фунта рыбы с каждого, но я бедный солдат и довольствуюсь той, что сам покупаю для еды.

Рыбаки, до этого находившие удовольствие в том, чтобы подзадоривать старика и развлекаться, слушая его безумные угрозы, теперь замерли вокруг него, пригвожденные к месту изумлением и страхом. Но уже истекли четверть часа отдыха, надо было сменять первую группу и возвращаться к сетям. Они поднялись, все еще под впечатлением только что услышанных рассказов, и не спеша вернулись к своей работе и однозвучной песне.

Вновь прибывшие расположились на песке, и прерванная ненадолго беседа продолжалась уже в новом направлении:

— Ну же, достославный Ланча, какая собака вас укусила? Я слышал, как вы клокотали, словно Везувий при извержении! Опасно ли это для тех, кто вокруг вас?

— Я знаю, откуда у него снова любезности прибавилось, — заметил молчавший до этого времени рыбак, вытирая тыльной стороной ладони крупные капли пота со лба.

— Да ну? — заинтересовался старый солдат, посмеиваясь.

— Вот уже пять или шесть дней он стал неузнаваем. Сначала походил на дога, у которого нет кости, чтобы погрызть, а теперь напоминает медведя, которого заставили поститься целую неделю.

— А дальше что? — уставился на своего собеседника старик.

— Дальше, если ты не перестанешь ругаться, я расскажу историю, никому здесь не известную, старый болтун, а я вот сам все видел в прошлый понедельник, когда стемнело.

— Говори! И пусть ад под тобой разверзнется! — вскричал старик, весь дрожа от гнева и страха.

Малыш Пеппино вздрогнул и умоляюще посмотрел на рыбака.

— Так вот, господа, в понедельник вечером забился я в уголок улочки Санта Мария Нера, укрывшись от проливного дождя. В такую прекрасную погоду на улице не было никого, за исключением храброго Ланча, героя, не боящегося ни воды, ни огня, и этого мальчугана, ведь он для своего папаши что костыль для паралитика или собака-поводырь для слепого. Старик Ланча шел посреди мостовой, словно церковный староста во время крестного хода или как полководец, командующий парадом, и вдруг, откуда ни возьмись, появился великий камергер, задел его своей лошадью и опрокинул на мостовую, не проявив ни малейшего уважения к славному служаке.

— Проклятье! — закричал старик. — Все известно! Теперь я потеряю моего третьего сына, моего бедного Лоренцо!

— Он сходит с ума! — пожимали плечами рыбаки, но Ланча вне себя от стыда и отчаяния все повторял, мешая бессвязные слова со страшными угрозами:

— Так я был не один!.. О, какое несчастье! Был свидетель моего унижения! На этот раз я не смогу ничего скрыть от Лоренцо, от моего последнего, от моего единственного сына! Он отомстит за меня, и его ждет смерть, это ясно! Его убьют, его тоже убьют... Мои седины! Мои раны! Моя слава! Бесчестье!

Потом, внезапно обретя силы и ясность ума, он крикнул, обращаясь к рыбакам, с удивлением наблюдавшим за этим внезапным преображением:

— Да, господа! То, что сказал сейчас этот человек, правда! Великий камергер опрокинул меня в грязь, а я хотел скрыть это от Лоренцо, ибо хорошо знаю его — моего достойного сына и достойного брата двух моих детей, сражавшихся вместе со мной и павших на поле брани; Лоренцо отомстит за мою честь даже ценою своей жизни, а вот этот жалкий трус, примостившийся у моих ног...

— Перестань! — вмешался молодой рыбак. — Это не вина, если бедняжка Пеппино струсил...

— Струсил! Струсил! — в дикой ярости выкрикивал старик. — Ты слышишь, негодяй? На твоих глазах унижают твоего отца, на глазах твоего отца тебя называют трусом, и ты не двигаешься с места! Ты мне не сын, несчастный!

Взгляд Пеппино сверкнул как молния, но мальчик не пошевельнулся.

— Успокойтесь, успокойтесь, папаша Ланча, — растроганными и серьезными голосами уговаривали старого солдата рыбаки, — мы были не правы, когда пошутили, а вы еще более не правы, когда огорчаетесь из-за нашего ребячества. Счастье, что Лоренцо здесь нет, он достойный сын, и не надо его волновать по пустякам. Давайте поговорим о нашем улове, уже наступает наше время тянуть сети... мы же приходили только на четверть часа. Будем надеяться на хорошую добычу, папаша Ланча, и оставим в покое великого камергера и дьявола, его охраняющего. Всем известно: знать она знать и есть!

И высказав эту утешительную истину, рыбаки удалились.

— Это он-то знатный! — продолжал старый солдат, даже не заметив, что люди вокруг него опять сменились, и его обступают новые слушатели. — Это он-то знатный! Знаете ли вы, кто такой этот Пандольфо Алопо, этот могущественный вассал, гордо выступающий во главе неаполитанской аристократии, этот блестящий кавалер, который давит прохожих на своем пути?

— Ого! Что он там теперь от нас хочет со своим Пандольфо?! Эге, Ланча! Джордано! Мессир! Хозяин! Вы нас за кого-то другого принимаете.

— Знаете ли вы, кто такой этот Пандольфо, первый камергер короля, самый могущественный барон в королевстве? Я вам расскажу! Это ублюдок, никогда не знавший ни отца, ни матери, нищий, покрытый вшами, бродяга, изгнанный из деревни, как поганый зверь. А знаете, кто первый подобрал этого ублюдка, кто первый подал этому нищему милостыню и устроил этого бродягу в королевскую конюшню? Я! И меня он так подло оскорбил! Это был слабый, хилый, болезненный мальчишка. Благодаря мне он мало-помалу оправился и обрел надежду, из бледного тщедушного подростка превратился в крепкого, хорошо сложенного юношу. Вот тогда-то принцесса обнаружила Пандольфо в конюшне в его неприметном одеянии и сделала сначала своим виночерпием, потом фаворитом, а вскоре он станет вашим королем. Да, господа, вот так-то, мальчишка из конюшни!

— Не может быть! — закричали рыбаки.

— Может! Все, что я говорю вам, — это правда; я бы не побоялся бросить ему ее в лицо, но у меня нет ни рук, ни ног; я не мог побежать за ним, не мог сбросить его с седла, не мог начать топтать его лоб каблуком моего башмака, как он топтал мою грудь копытом своей лошади. Какой позор, какое горе!

— Ланча, — вполголоса уговаривали его рыбаки, — не надо так говорить о великом камергере. О мертвых вы можете рассказывать все что угодно, никто не станет их защищать; говорите о регентше, говорите о короле, они вас простят, возможно. Но ни слова о Пандольфо! Поберегитесь, подумайте о ваших сыновьях, подумайте о Лоренцо.

Тем временем ловля рыбы близилась к своему завершению и сети стали такими тяжелыми, что тянувшие веревки были вынуждены позвать других рыбаков на выручку. Все они встали в цепь, тотчас же забыв о старике, его жалобах, и затеяли разговор совсем о другом.

— Клянусь Мадонной! — заметил рыбак, предложивший сделку. — Вот это да! Там, наверное, не меньше двухсот фунтов рыбы, а мы собираемся ее отдать этому старому взбесившемуся дьяволу за шесть карлино.

— Ты всегда такое устраиваешь! — произнес его сосед, топнув ногой по песку. — Позавчера ты отказался от трех дукатов за улов, а мы выловили только палку от метлы.

— А между тем я просил совета у святого Паскуале, — продолжал первый рыбак, адресуясь больше к самому себе. — Нехорошо! На первом же сборе пожертвований я это припомню.

— Эй, авеллинец! Не хотите уступить мне вашу рыбу за пиастр?

— А я даю два!

— А я три пиастра!

И рыбаки набавляли цену по мере того, как сети приближались к берегу. Но старик, рассеянный и словно отупевший, казалось, ничего не понимал в сыпавшихся на него со всех сторон предложениях.

— От счастья он совсем стал дурачком, — смеялись рыбаки.

— Еще бы! Там столько!

— Сети могут порваться.

— Спорю, что это тунец.

И все они с разгоряченными лицами, напряженными руками, сверкающими глазами сгрудились вокруг улова, исполненные жадного нетерпения и любопытства; но вдруг единый крик вырвался у всех и рыбаки в страхе отпрянули, увидев труп.

— Заколотый человек!

— Юноша!

— Рыбак!

Эти страшные слова катились по ошеломленной и испуганной толпе, но тут Ланча подскочил на своей скамейке и его сильный резкий голос прогремел, заглушая общую суматоху:

— Труп! Еще одна жертва наших тиранов! Расступитесь, господа! Он мой, я за него заплатил! Это мой улов!

Твердо и уверенно шагая среди молчаливо расступившихся людей, он подошел к сетям, неторопливо наклонился, чтобы поближе рассмотреть тело, и в ту же секунду внезапно раздался отчаянный страшный крик несчастного старика:

— Лоренцо! Сын мой!

Не в силах больше вымолвить ни слова, он рухнул на песок рядом с трупом своего сына.

А маленький лаццароне до этого равнодушно и безучастно выслушивающий упреки отца и издевательства толпы, вскочил с быстротой молнии, с неожиданной для всех присутствующих силой поднял отца на руки, бережно усадил его на дубовую скамью и, не вскрикнув, не бросив ни единого взгляда на тело брата, кинулся бежать в сторону церкви и исчез.

В эту минуту на углу улицы показался королевский кортеж, предшествуемый рядами детей, мужчин и женщин; все они были почти обнажены и объединялись по возрасту и по состоянию своих рубищ. Угрожающая брань разрозненных групп рыбаков заглушалась неистовыми приветствиями этой многочисленной сбившейся в кучу людской массы, которая открывала процессию и испускала дикие вопли. Впрочем, солдаты эскорта весьма умело маневрировали плоской стороной своих мечей и древками своих копий, так что остальная толпа разделилась на два крыла и в полном молчании пропустила процессию.

Рыцари, бароны, духовенство, высшие должностные лица, сопровождаемые оруженосцами, слугами и пажами, соперничали друг с другом роскошью костюмов, красотой коней, блеском оружия. Алмазные эгреты, золотые шлемы, серебряные панцири сверкали на солнце, принуждая ослепленных людей опускать глаза.

На белоснежном арабском коне, покрытом шелковой с золотом попоной, расшитой в восточном стиле жемчугом, восседала Джованна Дуррацо, регентша королевства. Сестра Владислава, о которой в народных преданиях сохранилась память как о совершенном воплощении всего, чем может природа одарить женщину, была в это время в расцвете своей красоты. Джованне уже минуло тридцать лет, но, глядя на ее узкую талию, чистый лоб и бархатистый блеск волос, невозможно было ей дать больше двадцати. Точеный профиль, гордые дуги черных бровей придавали ее лицу величественность, смягченную кротостью влажного, подернутого дымкой взгляда. Неотразимая прелесть, безграничное обаяние, казалось, побеждали любой мятежный дух, слагали к ее ногам самую неукротимую гордость. Никогда еще ни одна женщина не внушала такого почтения и такой любви; ни одна королева не обладала столь строгим изяществом и пленительным величием.

Справа от Джованны непринужденно и с достоинством гарцевал Пандольфелло, едва успевший перед появлением в замке сменить после гнусного убийства одежду; его эбеново-черному калабрийскому скакуну по совершенству форм и гибкости движений не было равных в королевских конюшнях.

Пандольфо Алопо едва исполнилось двадцать пять лет, но, как ни мало времени, казалось бы, было отведено ему для этого, он уже успел из самого презренного положения подняться почти до королевских высот. Наделенный редкой красотой, причем красотой мужественной и надменной, он гордо возвышался над блестящей толпой баронов и князей, столь ничтожных, чтобы таить в себе зависть к нему, и столь трусливых, чтобы бросить свою восьмивековую знатность к ногам ублюдка.

Надушенные локоны его густых волос выбивались из-под богатого бархатного берета, украшенного алмазным аграфом и одним-единственным черным пером. Его взгляд, устремленный на Джованну, отличался непреодолимой властью, которая сумела заставить принцессу за один день подарить ему благосклонность двора и вручить судьбы королевства. Он был одет в необычайно богатый камзол, черную ткань которого едва было видно под золотом и драгоценными камнями; на груди его горел орден Нефа, своеобразная и связанная с античностью награда, придуманная королем Владиславом в честь аргонавтов и послужившая, возможно, прообразом ордена Золотого Руна.

В ту минуту, когда знатная пара проезжала перед молом, куда рыбаки вынесли труп Лоренцо, старик, выведенный из своего оцепенения криками толпы, поднял искалеченные руки, посылая своему врагу громовые проклятия. Увы! Он ведь еще не знал, что именно этот человек, оскорбивший отца, убил сына! Его проклятия питались ненавистью, инстинктом и, возможно, предчувствием. Потом, видя, что его ослабевший от горя голос теряется среди громких приветствий и не достигает слуха камергера, он перевел глаза на то место, где лежал младший сын, чтобы еще раз обвинить его в трусости. Но, как уже говорилось, мальчика рядом с ним не было.

Измерив быстрым и уверенным взглядом расстояние, отделявшее его от кортежа, Пеппино с риском быть раздавленным под копытами лошадей пополз на животе словно уж. Внезапно возникнув как зловещее видение между Джованной и ее фаворитом, он ударил его кинжалом. Пандольфо упал, даже не вскрикнув, таким неожиданным и сильным оказался удар; принцесса не успела еще ничего заметить, а толпа уже ринулась на маленького лаццароне.

Ланча, не увидев сына на обычном месте, мгновенно догадался обо всем. К нему вдруг вернулись его силы, его здоровье, его молодость, и он один, без опоры, без проводника, не чувствуя боли, метнулся вперед и очутился перед Джованной.

— Пощады! — взмолился он, рыдая. — Пощады моему последнему ребенку!

— Я уже не ребенок, отец, я отомстил за тебя! — твердым голосом сказал Пеппино. — Я мужчина и умру как мужчина.

— Пощадите его, сударыня! — душераздирающим голосом кричал старик. — Я потерял двух сыновей на войне, третьего только что убили. Что останется мне, если вы заберете последнего?

— Никакой пощады убийце! — вскричала Джованна, черты лица которой исказились от горя и отчаяния.

— Возьмите мою жизнь, но оставьте моего ребенка!

— На что мне твоя жизнь, жалкий старик?! Вырвать ее у тебя будет тебе же наградой!

— Тогда я буду взывать к справедливости короля!

— Добирайся до него, если сможешь, а тем временем твой сын испустит дух под пытками!

— Увы! Если я не могу дойти до короля, то, быть может, Господь Бог пошлет его ко мне!

— Хватайте убийцу! — приказала Джованна солдатам. — А старика бросьте в море!

— Я тоже прошу ему пощады! — воскликнул Пандольфо, поднимаясь с земли: он свалился от удара, а не от раны. — Провидение спасло мне жизнь. Образок блаженного святого Януария, который я всегда ношу на своем сердце, преградил путь кинжалу убийц.

— Презренный, на нем был панцирь! — прошептал Пеппино, с отчаянием глядя на отца.

Регентша не могла выразить словами свою радость и в исступлении готова была кинуться на шею любовнику в присутствии всей толпы, если бы великий протонотарий, занимавший по своему положению второе место в кортеже, не остановил бы ее взглядом. Потом, приблизившись к Пандольфо, он сказал ему на ухо:

— Вы знаете, дорогой сеньор, что я исполняю обязанность первого судьи в королевстве. Моя преданность вам известна. Негодяй умрет той смертью, какой вы прикажете. Он будет повешен, четвертован, сожжен, разорван живьем; ваше желание будет для меня законом. Посягнуть на жизнь вашего сиятельства!.. Но это все равно, что посягнуть на безопасность государства! Почти то же, что преступление против личности короля!

— Спасибо, благородный синьор! — тихо ответил ему камергер. — Я благодарен вашему сиятельству за дружеское расположение и вспомню об этом в нужное время и в нужном месте. Но в смерти этого простолюдина для меня нет никакой пользы. Пусть его бросят в тюрьму, и в тех случаях, когда выявятся какие-нибудь неугодные нам люди, мы объявим их его соучастниками. Когда нам будут необходимы его показания, достаточно будет несколько раз подтянуть его на веревке; объясните это вашим штатным палачам — он для нас бесценный подданный.

Два главных должностных лица короны разошлись, выразив взаимное уважение, и Пандольфо приблизился к Джованне, чтобы нежным взглядом поблагодарить ее за чувства, проявленные к нему. Кортеж отправился дальше.

Народ, пришедший на праздник, стал свидетелем трагедии. Два спектакля вместо одного разыгрались на глазах у людей, и во всю силу своих десяти тысяч легких они кричали:

— Да здравствует святой Януарий! Да здравствует великий камергер!

III

На следующий день после посещения Кармине, чуть не ставшего для него роковым, Пандольфо Алопо полулежал среди бархатных темно-красных подушек на террасе Кастелло Нуово, вдыхая уже ощутимо посвежевший воздух, смежив веки и положив свою красивую голову на колени регентши, которой он стал дороже, чем прежде, после того как подвергся опасности.

Время было между девятью и десятью часами утра. Легкий, напоенный ароматным дыханием бриз, на который никто и не смел надеяться накануне, играл в волосах молодого человека, так легко их вздымая, что Джованне приходилось только чуть наклоняться, чтобы ее поцелуи встретили их на полпути. Разросшиеся плотные кусты жасмина защищали принцессу и ее фаворита от солнечных лучей и людских взоров.

Рыбаки затянули свои песни и занялись привычной работой; старик, поддерживаемый нечеловеческими усилиями, отнес труп сына, бережно положил его на свое убогое ложе, как если бы тот заснул, запер дверь на два оборота ключа и сел на молу, не проронив ни слезинки, не произнеся ни единой жалобы. Глядя на этого сурового, безмолвного, безучастного человека, можно было решить, что или он сошел с ума, или какой-то внутренний голос говорит ему: надо уповать на Бога и ждать.

Ничто не тревожило Пандольфо и Джованну во время их отдыха, и спокойствие, царившее в замке, было отражением безмятежности, охватившей все королевство. Неаполь наслаждался прочным миром. Никто не осмеливался нападать на народ, чей король, совершенно не намеренный ждать на своей территории войну, нес ее в другие земли с такой быстротой, что его рука, подобно молнии, наносила удар врагам прежде, чем те начинали защищаться. Честолюбие Владислава было безграничным; блеск его славного имени, грозного для врагов, заставлял забыть о позорных тайнах двора; подвиги брата прикрывали распутство сестры; грязь не была видна под кровью.

Владислав подавил мятеж в Венгрии в том юном возрасте, когда другому еще не по силам поднять копье, дважды разбил Людовика Анжуйского, дважды — флорентийцев и трижды — папу, что, между прочим, стоило ему трех отлучений от Церкви; он владел Фаэнцей, Форли, Вероной, Сиеной, Ареццо, и в ту пору, когда происходит действие нашего повествования, его уверенность в себе была столь велика, а гордость так беспредельна, что, не видя необходимости соблюдать какую бы то ни было осторожность, он приказал вышить на своей королевской мантии девиз: «Aut ccesar, aut nihil!» — «Либо император, либо ничто!»

После успехов в Тоскане его завоевательные планы, естественно, стали более обширными, и, хотя он часто объявлял между двумя победами, что хочет вернуться в свое королевство, чтобы насладиться несколькими мгновениями отдыха и подготовиться к новым кампаниям, ему редко удавалось прерывать свое триумфальное шествие и покидать армию ради того, чтобы вновь увидеть своих подданных.

Вот почему настоящей королевой в Неаполе была Джо-ванна, а королем — наделе, хотя и не по праву — Пандольфелло. Кого ей было бояться? Чего еще можно было желать ему? А между тем, смотрите, в какой страшный клубок сплелись преступление и адская логика страстей!

Этот мужчина, которого, вероятно, никто не тревожил в его преступном счастье, громоздил убийство на убийство, предательство на предательство, клятвопреступление на клятвопреступление, словно его подталкивала к этому роковая необходимость; он окружил себя наемными убийцами, шпионами, отравителями; он только и делал, что замышлял заговоры и обдумывал убийства!

Эта женщина, любимая своим братом, обожаемая народом, красивейшая из красивых, могущественнейшая из могущественных, жила в вечном страхе, никогда не смыкала глаз, чтобы не открыть их в испуге, никогда не смотрела на своего фаворита, не дрожа за его голову.

Как мы уже сказали, Пандольфелло был погружен в легкое забытье, полуявь, полусон. Его не тревожило уже ни убийство, которое он совершил, ни убийство, которое он приказал совершить. Угрызения совести никогда не мучили его дольше нескольких часов, а после его двойного преступления прошло уже две ночи.

Сновидение великого камергера было сплошь из золота и слоновой кости; он видел себя сидящим на троне, обитом темно-красным бархатом, справа от главного алтаря Санта Кьяра, с королевской мантией на плечах; на голове его обруч, украшенный геральдическими лилиями, по левую руку от него стоит Джованна, на ступенях трона у его ног — семь высших должностных лиц короны, в то время как траурный кортеж с телом Владислава медленно плывет к церкви Сан Джованни а Карбонара, где стараниями регентши ему уже изготовлен вчерне памятник в виде трех статуй — в сидячем положении, в лежачем и на лошади.

Пандольфо опьянен приветствиями толпы и таинственным ароматом, а четверо юных кадилоносцев в белых стихарях воскуряют фимиам взмахами рук и склоняются в поклоне до земли.

Пока он грезил, на горизонте появился корабль.

Джованна, испуганно вздрогнув, дотронулась до плеча своего фаворита и позвала его с волнением, непонятным ей самой:

— Пандольфелло, показался парус со стороны Капри!

— О моя прекрасная госпожа! Разве это причина, чтобы так резко будить меня? — мягко и беспечно спросил он, не открывая глаз.

— Мне страшно, сама не знаю почему: вдруг это враги?

— О Боже, Джованна! — произнес великий камергер, нехотя поднимая голову. — Какие враги осмелятся появиться в нашем заливе, пока флаг Владислава развевается на башне этого замка? Что может грозить вам, моя благородная государыня, если между опасностью и вами всегда грудью стоят все ваши поданные?

— Не знаю, Пандольфелло, но я не могу освободиться от непонятного страха. Меня мучит зловещее предчувствие, что в эту минуту решается наша судьба. Смотри, в направлении моей руки две, три, четыре галеры. Ветер очень быстро несет их к нам. Через час мы, должно быть, не сможем избежать опасности, если она нас подстерегает.

— И в самом деле, корабли, — сказал молодой человек, наклонившись над краем террасы. — Мы не замедлим узнать новости от тех, кто к нам прибывает. Успокойтесь, сударыня, возможно, это известие о новой победе. Король, мой повелитель и ваш августейший брат, приучил нас к такой череде триумфов, что можно поверить в любое чудо. Возможно, ему нужны новые подкрепления, чтобы расширить свои владения за Тосканой, и флот, который мы видим, послан перевезти новое войско из Неаполя в Ливорно. Но что бы там ни было, прекрасная принцесса, я не хочу, чтобы вы долее оставались в неведении.

— Эй! — крикнул он, трижды хлопнув в ладоши, и в то же мгновение два пажа, которые незаметно держались в зале, примыкающей к террасе, почтительно приблизились, чтобы получить приказания от хозяина замка. — Пусть тотчас же осведомятся об известиях, привезенных нам теми судами, что мчатся на всех парусах по заливу.

Джованна наблюдала за приближающейся флотилией со все возрастающим беспокойством, несмотря на все усилия Пандольфелло самым убедительным образом в самых нежных выражениях доказать ей нелепость ее страхов.

Неожиданно взгляд регентши застыл, глаза расширились, смертельная дрожь пробежала по ее телу, и, сцепив руки, она закричала:

— Боже праведный! На передней галере королевский флаг!

Великий камергер побелел, как приговоренный при виде эшафота. Его совесть, отягощенная преступлениями, представила ему это внезапное возвращение короля как сокрушительную кару. Но, поразмыслив, он стал надеяться, что король, как всегда занятый своими планами и удовольствиями, не будет иметь ни времени, ни желания выслушивать жалобы и карать за преступления. Он поборол свою тревогу и, предложив Джованне руку, чтобы вернуться в залу, сказал ей уверенным тоном:

— Чего нам бояться, сударыня? Надо немедленно отдать приказ устроить пышный королевский праздник, и, поскольку это входит в прямые обязанности великого камергера, я хочу тотчас же распорядиться, чтобы прием был достоин победителя Италии и чтобы триумф, подготовленный нами для короля, по величию и блеску превзошел все, что до сих пор можно было видеть в королевстве.

И, почтительно прикоснувшись губами к руке принцессы, он, как и сказал, удалился, чтобы проследить за приготовлениями к одной из гигантских сатурналий, имевших двойную выгоду — усыпить бдительность короля и успокоить народ.

Между тем матросы, рыбаки, солдаты и лаццарони беспорядочно толпились в порту, желая присутствовать при высадке флота.

В толпе распространялись самые противоречивые и невероятные слухи. На молу собирались многочисленные оживленные группы.

Великий сенешаль примчался в спешке, чтобы разместить офицеров и вооруженных солдат двойным рядом на всем пути от пристани до замка.

Одни расценивали это внезапное и никем не ожидаемое возвращение как предзнаменование новых сражений и новых бедствий, которые посыпятся на несчастную страну, едва оправившуюся от войн с иноземцами и гражданских смут; другие, наоборот, считали приезд короля помощью Небес и ниспосланной Провидением карой, которая обрушится на недостойную тиранию фаворита и обуздает распутство двора.

Все поражались тому, что ни Джованна, ни Пандольфелло, при всей их хитрости и предусмотрительности, имеюшие в подчинении армию осведомителей и шпионов, не получили никаких уведомлений об этом внезапном приезде и что посланец, который привез известие о победе, отпразднованной всенародно накануне, не предупредил никого из заинтересованных лиц, опережая Владислава всего на несколько часов.

Ясно было, что короля не ждали.

Испуг придворных, удивление должностных лиц дворца, появляющихся маленькими беспорядочными группами, смятение, царящее в замке, на улицах, в порту, не допускало никаких сомнений на этот счет.

В то время как весь народ спешил на мол, лишь один человек, казалось, был чужд всей суматохи и шума, царящих вокруг.

Это был Ланча.

Старый искалеченный солдат скорчился на песке под солнцем и, спрятав голову в колени, думал о двух своих сыновьях — об одном, лежащем в комнате на убогом ложе и спящем вечным сном, и о другом, заточенном в темницу Кастелло Нуово, для того, чтобы подвергнуть его страшным пыткам, которые были ему уготованы; старику больше всего разрывала сердце мысль о том, что сын не выдержит пыток и опозорит честь семьи, из страха или слабости дав вырвать у себя показания.

Он глухо рыдал под тяжестью двойного страдания; в эту минуту кто-то тронул его за плечо.

Джордано Ланча поднял голову и увидел стоящего рядом человека, чье лицо было скрыто под красным капюшоном, сквозь прорези которого он доброжелательно, с немым вниманием смотрел на старика.

Старик, продолжая пребывать в состоянии растерянности, на несколько секунд перевел глаза на незнакомца, как бы спрашивая этого человека, по какому праву он отрывает его от горьких мыслей, но, тотчас же забыв как пришедшие ему на ум слова, так и то, отчего они возникли, снова погрузился в мрачное забытье.

— Ланча! — крикнул незнакомец, склонившись к уху солдата.

— Что тебе надо? — отвечал старик, не меняя позы.

— Очнись, Ланча!

— Я не сплю. Я плачу.

— Не время плакать — пробил час мести.

— Мести? — пробормотал несчастный, оставаясь в том же положении. — У меня нет больше рук, у меня нет больше сыновей.

— Последний из твоих детей еще жив.

— Увы! Я это знаю. С ним не покончили сразу, чтобы подвергнуть его мучительной смерти, долгой агонии. Бедный Пеппино! Хватит ли у тебя силы вынести страдания!? Достанет ли тебе мужества, чтобы не обесчестить меня!? О, презренные!

— Утешься, Ланча! Твой сын перенес муки как настоящий мужчина, и перед его твердостью опустились руки палачей.

— Что ты сказал? — воскликнул старик, вскакивая одним прыжком. — Откуда ты узнал эти страшные подробности? Как проник ты в кровавые тайны Кастелло Нуово?

— Говорю тебе, сегодня ночью твоего сына долго пытали, заставляя его признать, что у него были сообщники, и назвать ни в чем не виновных людей. Я был свидетелем долгих мук и мужества твоего ребенка: он не проявил никакой слабости, ни слова мольбы не могли они вырвать у него. Когда пытка закончилась, он приблизился ко мне и твердым голосом произнес:

«Во имя Божьего милосердия, простирающегося над всеми людьми, как бы низко они ни пали, найди моего отца и, если горе его еще не убило, расскажи ему все, что ты видел. Я буду молиться за твою душу».

— О Боже! О Боже! Почему ты мне не вернешь моего ребенка!? Должен ли я усомниться в твоем могуществе!?

— Не богохульствуй, старик!

— Нет! Провидения нет и нет больше справедливости!

— Оглянись!

— Что это за толпа?

— Это народ вышел встречать короля, нарочно прибывшего отомстить за тебя.

— Отнеси меня к нему! Я лишь бездеятельная и неподвижная груда, горе отняло все остатки жизненных сил, еще сохранявшихся во мне после ран.

— Я не могу этого сделать, Ланча! Мое присутствие запятнает кортеж.

— Кто же ты, скажи во имя Неба?

— Палач.

Произнеся эти слова, человек в красном капюшоне исчез как по волшебству, и несчастный отец, не будучи в состоянии сделать ни шагу, несмотря на все свои усилия, простер свои искалеченные руки к королю, проходившему в эту минуту мимо, и, обратив в эту крайнюю минуту всю оставшуюся в нем силу в дыхание и голос, душераздирающе закричал:

— Ко мне, Владислав! Пощады! Справедливости!

— Кто зовет меня по имени? — спросил король, направляясь к нему и жестом отстраняя окружавшую его охрану.

— Государь! — продолжал старик, падая на колени. — Солдат молит вас о справедливости.

— Как тебя зовут?

— Джордано Ланча.

— От победителей ждут милостей! — строго сказал Владислав. — Я об этом помню, но даже если забыл бы, хватает льстецов, чтобы напомнить мне об этом. Но говори же, что это за преступления, свидетелем которых ты был, не видя вместе с тем, что за них понесли наказание?

— Могу ли я говорить откровенно, государь?

— Клянусь папой! Не заставляй меня ждать, если не хочешь раскаяться в том, что начал говорить.

— Я видел убийство Томмазо, графа Монте Скальозо.

— Дальше, — мрачно сказал король.

— Венцеслава, герцога д’Амальфи.

— Дальше!

— Уго, графа де Потенца.

— Дальше!

— Луиджи, графа де Мелито; Энрико, графа де Терранова; Гаспаро, графа де Матера...

— Хватит! Что хочешь ты от меня, старик, называя этот длинный страшный список жертв? Погибшие поручили тебе отомстить за них?

— Что мне до всех Сансеверини, убитых во рву и брошенных на съедение собакам замка?! Что мне до всех голов знати, слетевших на эшафоте?! Что мне до всей крови, пролитой по его приказу?! — вскричал старик, теряя разум. — У меня убили одного сына и пытают другого, ты слышишь, Владислав? И все по приказу Пандольфо Алопо и все с разрешения и согласия твоей сестры!.. Вот то, что причинено мне, вот их преступления, и я взываю к справедливости!

— Берегись! — грозно сказал король. — Когда ты обвинял меня, я позволял тебе говорить, но ты обвиняешь Джо-ванну, мою любимую сестру, ты обвиняешь первых лиц двора. Горе тебе, старик, если у тебя нет доказательств обвинения!

— Доказательств! Весь город знает, что Пандольфо не хватает только титула короля, чтобы царствовать вместо тебя! Не он ли опрокинул меня в грязь, этот гнусный ублюдок, обязанный мне своей жизнью и своим положением при дворе? Разве не выловили рыбаки на том самом месте, где ты сейчас стоишь, труп моего сына? Доказательства! Вели отворить двери тюрьмы, и если только при появлении твоих галер его еще не убили, чтобы избавиться от опасного свидетеля, ты увидишь моего несчастного ребенка, мою единственную надежду, моего последнего сына, с закованными ногами, с кандалами на руках, с изуродованным пытками телом.

— Все это составляет вероятные и серьезные предположения, — ледяным тоном сказал король, — но ничто еще не доказывает мне, что Пандольфо Алопо виновен в смерти твоего сына.

Потом, повернувшись к свите, оцепеневшей и онемевшей от дерзости старого солдата, он приказал:

— Заберите этого человека, но, самое главное, обеспечьте ему уход, который требует его состояние. А теперь в Кастелло Нуово, господа!

Прибыв во дворец, Владислав уединился с пятью-шестью самыми верными своими баронами, не покидавшими его ни на минуту в течение всех его долгих и опасных походов. Великий камергер, поскольку его положение давало ему такое право, первым подошел к покоям короля и попросил разрешения войти и поцеловать его руку. Владислав передал ему через графа д’Авеллино, что он никого не хочет видеть до свидания с регентшей и что, когда он будет готов принять ее, принцессу предупредят.

Эта первая неудача наряду со странным эпизодом встречи короля со старым солдатом (о чем ему тотчас же было сообщено) никак не могла успокоить тревогу и дурное предчувствие Пандольфо. Все же в конце концов он решил, что для волнений нет оснований, и, поскольку им были предприняты все меры предосторожности и уничтожены какие бы то ни было следы его последних преступлений, никто не мог изобличить его перед королем. Речь пойдет, самое большее, о мимолетной и быстропроходящей немилости: Пандольфо слишком полагался на свои способы обольщения и слепую страсть, внушенную им сестре, чтобы всерьез бояться строгости брата. Он решил положиться на случай или, вернее, как говорится, на свою счастливую звезду, благоприятствовавшую ему до сих пор, и, несколько изменив слова короля, объявил принцессе, что его величество готовится к встрече с ней со всем почтением, какого заслуживает столь высокопоставленная дама, и только строгости придворного этикета заставляют его медлить в выражении своих братских чувств.

Джованна, как все люди, одаренные живым воображением и переменчивостью мыслей, легко перешла от страха к надежде; полностью доверившись словам своего фаворита, она решила в свою очередь нарядиться, чтобы предстать перед глазами короля во всем великолепии, используя свое очарование, обвораживающее в равной степени и тех, кто ее раньше никогда не видел, и тех, кто знал ее с раннего детства, и таким образом устранить малейшее подозрение, какое могло зародиться в голове брата по отношению к ней и ее советнику.

Наступил вечер, и, как только апартаменты Кастелло Нуово ярко осветились, граф д’Авеллино объявил принцессе и семи высшим должностным лицам короны, что король их ждет.

Обе створки двери в спальню короля распахнулись, и на том месте, где обычно стояла королевская кровать, обнаружился помост, задрапированный черным бархатом; на нем безмолвно, словно призраки мести, стояли два человека, облаченные в доспехи.

Джованна попятилась на три шага и вскрикнула от испуга при виде этого странного зрелища. Бледная, дрожащая, доведенная в своем волнении до содроганий, она повернулась к брату и скорее жестом, чем словами, спросила, что означают эти две ужасные фигуры.

— Это судьи, сударыня, — сказал Владислав, нахмурив брови. — Садитесь справа от меня, принцесса! Что касается вас, господа, — обратился он к высшим сановникам, — то займите все места согласно предписанному вам рангу и внимательно следите за тем, что будет происходить. Пусть введут обвинителя!

Услышав приказ, четыре оруженосца внесли в комнату короля широкое кресло со стариком Ланча и, поставив его в левом углу помоста, молча удалились.

— Говори! — приказал король. — Говори без страха, не щадя никого!

Старик устремил грозный взгляд на Пандольфелло и медленно произнес слова, каждое из которых пронзало сердце Джованны как удар кинжала:

— Я обвиняю графа Пандольфо Алопо, великого камергера дворца, в том, что он нанес мне постыдное оскорбление, топча меня копытами своей лошади; я обвиняю его в том, что он убил ударом кинжала моего сына Лоренцо и сбросил его в море; я обвиняю его в том, что он пытал моего сына Пеппино, заставляя его возводить ложные обвинения на неугодных графу людей.

— Что вы можете ответить на это, Пандольфо? — спросил король, повернувшись к великому камергеру.

— Этот человек сумасшедший, — с презрительной усмешкой ответил тот.

— Вы отрицаете?

— Я поражен, государь, что меня считают способным на такие низости.

— Приведите свидетелей! — приказал Владислав бесстрастным голосом.

И тогда в стенах Кастелло Нуово разыгралась ужасная драма. Пеппино, которого солдаты скорее волочили, чем вели, появился в покоях и еле смог опуститься на колени. На бедном мальчике после перенесенных им накануне пыток остались страшные следы мучений, но его бледное, смиренное лицо хранило печать героического мужества и благородной твердости. Оказавшись в присутствии короля, он прежде всего кинул взгляд, исполненный бесконечной любви, сострадания и нежности, на отца, а потом попытался что-то сказать... Но внезапно язык его словно приклеился к нёбу, губы побелели, смертельная конвульсия сотрясла его члены. Прощальным жестом он протянул руку к отцу и упал замертво к ногам Владислава.

«Хорошо, — подумал Пандольфелло, — великий прото-нотарий меня не обманул».

— Мой сын! — воскликнул старик. — Мой бедный сын! Его отравили!

И Ланча упал на свое кресло и замер без движения.

— Что вы можете сказать, Пандольфо? — с прежней холодностью произнес король.

— Монсиньор, я невиновен; я не замешан в смерти этого мальчика. Он умер от испуга. Кроме того, он попытался убить меня на глазах всего города, а я его помиловал.

— Только королю принадлежит право миловать, мес-сир! — крикнул Владислав громовым голосом.

— Простите, государь! Волнение помутило мне разум, я хотел сказать, что ходатайствовал за него перед вашей августейшей сестрой, управляющей королевством в ваше отсутствие.

— Это правда, Джованна?

— О да, брат мой! Пандольфелло — достойный и верный подданный, и ничто не доказывает, что он совершил преступления, в которых его обвиняют эти простолюдины.

— Ничто не доказывает, действительно, — медленно повторил Владислав, — но, так как существуют серьезные подозрения в виновности Пандольфелло, его немедленно подвергнут дознанию с пыткой.

— Меня, государь! — воскликнул великий камергер с негодованием. — Я граф и барон, я занимаю первую должность при дворе и могу быть осужден только знатью — моею ровней.

— Ты лжешь! — воскликнул Владислав, приходя в ярость от неслыханной дерзости убийцы. — Ты лжешь перед своим государем и перед судьями. Ты жалкий ублюдок, слуга из конюшни, не побоявшийся злоупотребить оказанными тебе милостями и совершить самые подлые поступки, самые чудовищные преступления. Мы посмотрим, сохранишь ли ты сейчас свою уверенность. Введите помощников палача!

В комнату вошли два человека с обнаженными руками, со зловещими лицами; при них были все пыточные орудия.

Пандольфо слегка побледнел. Джованна умоляюще стиснула руки и воскликнула с невыразимым ужасом:

— Но это ужасно, монсиньор! Пощадите его! Имейте снисхождение к несчастной женщине! Я не могу вынести этого страшного зрелища.

— До сих пор вы были королем Неаполя, сестра, — сказал Владислав, подчеркнуто выделяя это убийственное слово, — а король должен уметь без пристрастий и слабости отправлять правосудие.

В мгновение ока в потолке был укреплен блок. Руки фаворита завели за спину и стянули их запястья тугими узлами; он вскрикнул от боли.

Его подняли на веревке на шесть футов от земли. Он мужественно перенес эту первую ступень простой пытки и отвечал твердым голосом: «Я невиновен!»

Его спустили на землю, потом по сигналу Владислава оба палача, повиснув на веревке, подняли несчастного до самого потолка и, резко опустив, заставили упасть под тяжестью его собственного веса до высоты в три фута от земли. Трижды повторялась эта мучительная процедура, и каждый раз Пандольфо отвечал сдавленным голосом: «Я невиновен!»

Тогда его растянули на дыбе, привязав к рукам и ногам четыре огромные тяжелые гири. Кости жертвы хрустели, суставы выворачивались, обильно хлестала кровь.

— Пощады! — взмолился фаворит. — Пощады, монсиньор! Я невиновен!

Пытку прекратили. Обвиняемый не признался.

— Виновен ли он?— спросил король, обращаясь к судьям, с ног до головы облаченным в доспехи.

— Нет! — ответили они глухими голосами.

Пандольфо перевел дух. Луч надежды засветился на лбу Джованны: она решила, что ее любовник спасен.

— Так что же, — сказал король, — здесь нет никого, кто хотел бы свидетельствовать против обвиняемого?

— Никого, — ответили помощники.

— В таком случае эту обязанность исполню я.

Безмолвное изумление и страх воцарились вокруг после слов короля. Этот странный суд приобретал размеры невероятного и сверхъестественного разоблачения.

— Ответь мне, Пандольфо Алопо, где ты провел ночь на двадцать шестое июля?

— В небольшом доме на Кьятамоне.

— Ты лжешь! Ты вышел на лодке в открытое море.

Пандольфо растерянно посмотрел на короля.

Владислав холодно продолжал свой допрос:

— Кого ты встретил во время своей ночной прогулки?

— Никого, — ответил молодой человек, все более и более потрясенный этим тяжким свидетельством.

— Ты лжешь! Ты встретил старика, явившегося на другой лодке с двумя гребцами, — его имя Гальвано Педичини.

«Он все знает», — понял ошеломленный Пандольфо.

— Что ты сказал Гальвано Педичини?

— Ничего, монсиньор, так... пустяки...

— Врешь! Ты заплатил ему за то, чтобы он убил меня.

Крик ужаса вырвался у всех.

— О нет, государь! — прошептал обвиняемый, дрожа всем телом. — Гальвано солгал, он подло клевещет на меня.

— Предатель и трус! — воскликнул Владислав громовым голосом. — Вот твой кошелек! (Он бросил ему кошелек в лицо.) Вот те двое, что были в лодке старика! (И он показал на двух судей, облаченных в доспехи.) Гальвано же — это я!

Пандольфо упал ничком на землю, уничтоженный этими страшными словами.

— Виновен ли он? — вновь спросил король.

— Да! — в один голос ответили судьи.

Джованна лишилась сознания.

Тогда король поднялся и произнес приговор Пандольфо.

— Я, Владислав Первый, король Венгрии, Иерусалима и Сицилии, объявляю Пандольфо Алопо виновным в преступлении против монарха. Я приказываю, чтобы ему повесили на лоб дощечку с позорной надписью; пусть его привяжут к повозке и везут по всем кварталам Неаполя, а палачи пусть рвут ему тело раскаленными клещами; пусть его казнят на колесе с ножами и бросят на костер из сырых дров, чтобы он медленно сгорел в нем.

Этот страшный приговор был исполнен со всей точностью. После казни народ ринулся к костру и разобрал кости Пандольфелло, чтобы делать из них свистки и рукояти для хлыстов.

За этим жутким зрелищем наблюдал человек, которого с трудом посадили на парапет моста и поддерживали рыбаки. Не сводя глаз с костра, с полуоткрытым ртом и вздымающейся грудью, он не упустил ни одной подробности страшной казни.

Это был Джордано Ланча.

Когда все было кончено, несчастный старик, чей разум окончательно помутился от этих страшных испытаний, улучил минуту, когда никто его не видел, и одним прыжком кинулся в море, воскликнув с хохотом:

— А теперь, друзья, ловите сетью меня!

Амазонка

ПРЕДИСЛОВИЕ

Один из самых больших недостатков истины состоит в том, что она бывает неправдоподобна. Именно поэтому ее скрывают от королей, прибегая к лести, и от читателей, преподнося им романы, которые представляют собой не преувеличения возможного, как полагают многие, а слабое подражание действительности.

Когда-нибудь, устав быть романистом, мы, возможно, станем историком и расскажем кое-какие современные истинные происшествия, которые будут настолько правдивыми, что никто не захочет им верить. В ожидании этого времени, сознавая, что наш сборник, и так уже объемистый, в будущем может только пополниться, мы выделили из него в угоду тем нашим читателям, кто предпочитает быль, одну простую историю, разумеется изменив в ней имена.

После нашей смерти в наших бумагах найдут подлинные имена главных персонажей.

А. Д.

I

ПОИСКИ ЖИЛЬЯ

Сентябрьским утром 184... года по одной из тех пустынных улиц Сен-Жерменского предместья, что словно созданы для сосредоточенных раздумий и трудов, шел молодой человек, поглядывая на двери домов в поисках привычной таблички, на которой, по обыкновению, значится следующее:

НЕБОЛЬШАЯ КВАРТИРА ДЛЯ ОДИНОКОГО МУЖЧИНЫ СДАЕТСЯ НА ДОЛГИЙ СРОК

Обращаца к консьержу

Последняя строка, как известно, нередко бывает написана рукой привратника, оттого в ней встречаются особенности правописания, выявляющие в этом достойном человеке, всегда преисполненном гордости за свою образованность, странную манеру пользоваться письменной речью.

Правда, если вы войдете к нему в дом, то обнаружите, что говорит он еще хуже, хотя утешение это весьма слабое.

Итак, наш молодой человек продолжал свои поиски, когда рядом с широкими воротами он увидел маленькую неброскую дверь, а над ней — гостеприимную надпись.

Он вошел, долго и напрасно искал в окошке у консьержа ключ от двери, которого там никогда не бывает, и, смирившись наконец, стал ждать, когда почтенный старик — а консьержу непременно полагается быть стариком — соблаговолит заметить его присутствие.

Но вот старичок встал, положил на стул обувные колодки и шпандырь, подправил на своем до дерзости длинном носу съехавшие очки, открыл дверь своей каморки и, не говоря ни слова, предстал перед молодым человеком словно вопросительный знак.

На этот немой вопрос молодой человек ответил словесным вопросом, который обычно задают в подобных случаях:

— Вы сдаете небольшую квартиру для холостяка?

— Да, сударь.

— За сколько?

— За шестьсот пятьдесят.

— На каком этаже?

— На пятом.

— И какая квартира?

— Есть передняя, маленькая столовая, спальня и еще одна комната, в которой можно устроить небольшую гостиную.

— Вы позволите взглянуть?

— Да, сударь.

Консьерж вышел, запер дверь своей каморки, сунул ключ от нее в карман, взял ключ от квартиры и, взглянув, не пришел ли еще кто-нибудь, стал подниматься по лестнице впереди молодого человека.

Квартира была свободна, и занять ее можно было тотчас же; молодой человек прошелся по комнатам, составив себе, скажем прямо, весьма поверхностное представление о том, удобна ли она: он поинтересовался только обоями, дверьми и потолком и нашел их вполне подходящими.

В заключение консьерж показал ему умывальную комнату, о которой он забыл упомянуть вначале. Окно ее выходило в тесный квадратный дворик, замкнутый с противоположной стороны соседним домом, пять окон которого тоже смотрели во двор.

Умывальная совсем очаровала нашего молодого человека, и он поинтересовался, являются ли названные шестьсот пятьдесят франков окончательной ценой за квартиру.

— Сказать по правде, — начал консьерж, — так за нее платили даже семьсот, но то были муж с женой, впрочем люди совсем тихие, и так уж им было жалко съезжать из этого дома. Однако мужа выбрали в члены Института, им пришлось сократить расходы, и домовладелец сказал, что пожертвует пятьюдесятью франками ради того, чтобы поселить у себя холостяка. Сударь ведь холостяк?

— Да.

— Ну, сударь, тогда это для вас как раз то, что нужно: квартира смотрит на южную сторону, солнце целый день, три окна выходят на улицу и к тому же имеется еще большой удобный чулан — тоже с окном. Туда даже можно поставить кровать — для приятеля или слуги. У сударя есть слуга?

— Нет.

— Если сударь пожелает, моя жена или я будем у вас убирать.

— Хорошо. Квартира мне подходит, — выйдя за порог, сказал посетитель, в то время как консьерж запирал дверь, — но мне бы хотелось платить за нее шестьсот франков.

— Если сударь пожелает оставить свой адрес, я переговорю с домовладельцем и передам вам ответ. Вообще-то, сударь видит, что дом очень спокойный. На втором этаже живет пожилая дама, совершенно одинокая, третий — не сдан, четвертый — свободен, а над сударем проживает только один молодой человек, сверхштатный служащий в министерстве народного просвещения, господин Альфред, но он вечно бывает у матушки, которая живет в провинции. Мы не терпим в доме ни кошек, ни собак. У сударя нет животных?

— Нет.

В эту минуту они снова оказались возле каморки консьержа. Старик отпер дверь, немного пошарил на комоде, где стояли две вазочки с искусственными цветами, и протянул своему будущему жильцу сомнительного вида перо, не делавшее чести ни тому гусю, из которого его выдернули, ни тому человеку, который его очинял; затем он положил на стол листок писчей бумаги, рядом поставил фарфоровую чернильницу, представлявшую собой фигурку императора с наполненной чернилами шляпой, и молодой человек написал свой адрес: «Эдуар Дидье, улица...»

— Вот и хорошо, — произнес консьерж, читая адрес. — Завтра я зайду к сударю, — добавил он, провожая молодого человека до входной двери. — Мне не нужно говорить сударю, что и домовладелец и мы хотим иметь только спокойных жильцов. Молодость есть молодость, мы это прекрасно понимаем, но некоторые этим злоупотребляют, принимают... много... гостей, они производят шум, жильцы жалуются, а это для нас огорчительно.

— Я принимаю лишь самых необходимых людей, — сказал, удаляясь, молодой человек.

На губах консьержа появилась неприятная улыбка, свойственная недалеким людям.

Пройдя совсем немного, Эдуар встретил приятеля, который три или четыре месяца назад отбыл в путешествие и всего несколько дней как вернулся.

Вначале посыпались слова удивления и радости от встречи.

— Так ты откуда? — поинтересовался приятель, которого звали Эдмон Л.

— Я смотрел квартиру, которую намерен снять.

— Я тоже ищу квартиру. Это далеко?

— Нет.

— Послушай, если не возражаешь, пойдем посмотрим еще раз. Если ты не решишься, а мне она подойдет, тогда я ее и сниму.

— Сожалею, — отвечал Эдуар, — но шансов на то, что я решусь, много.

— И все же посмотрим.

Консьерж был вынужден еще раз показывать квартиру, и Эдмон пришел от нее в восторг.

— Дорогой мой, — сказал он, — вот уже неделя, как я вернулся и ищу квартиру, но такая прелестная мне еще не попадалась. Ты точно собираешься ее снять?

— Да, конечно.

— Вот беда! Нет ли у вас другой такой, похожей? — обратился он к консьержу.

— Нет, сударь, другие все больше и дороже.

— Вот беда! — повторил Эдмон.

— Ты хорошо попутешествовал? — спросил Эдуар, когда они спускались по лестнице.

— Хорошо.

— И были любовные приключения?

— Увы, нет! Мне, как ты знаешь, двадцать два года, из них вот уже шесть лет я ищу возлюбленную и так же, мой дорогой, не могу ее отыскать, как и квартиру. Я отправился в Италию, поскольку мне говорили, что французы рождены быть любовниками итальянок. Куда там! Они все смеялись мне в лицо.

— Так что ты приехал...

— ... как и уехал. Правда, вчера я написал одной малютке и теперь мне надо идти за ответом.

— Что ж, удачи тебе!

— Если откажешься от квартиры, — повторил Эдмон, расставаясь с Эдуаром, — уведоми меня.

— Хорошо.

— Прощай.

Как уже ясно читателю, Эдмон принадлежал к числу людей надоедливых. Мир не видывал более скованного и неуклюжего человека, чем этот несчастный малый, вечно отстающий от моды и чувствующий себя стесненно в любом своем костюме. Он был один из тех, кто внушает женщинам отвращение, ибо, не имея на их счет никакого другого воззрения, кроме школярского, они притворяются перед ними наглыми повесами. Видя их насквозь, женщины с доброй душой смеются над ними, а дамы с суровым нравом выставляют их за дверь. Когда какой-нибудь приятель Эдмона, на свою беду, знакомил его со своей любовницей, он мог быть уверен, что спустя два дня услышит следующее:

«Что за господина вы мне представили?»

«Это один из моих друзей».

«Скажите ему, что это наглость — позволять себе писать мне то, что он написал, и я запрещаю ему появляться здесь».

Некоторые сначала сердились, получая подобные письма, но, поскольку было понятно, что зло это неисправимо, переставали обращать на них внимание, тем более что за письмами ничего не следовало, да и женщины, будто сговорившись, давали на них один и тот же ответ.

Что касается Эдуара, с которым нам предстоит познакомиться поближе, то он был, что называется, славный и честный малый; такого все рады были видеть; достаточно богатый, чтобы быть независимым, он, тем не менее, изучал право, чтобы иметь право ничего не делать; он готов был отдать жизнь ради товарища; живой, обаятельный, легкомысленный, неспособный на серьезное чувство и мечтающий о вечной любви; горделивый, с насмешливым лицом, по временам омрачавшимся легкой и быстротечной грустью, точно перед ним проходили тени отца и матери — двух любящих существ, распахивающих двери в жизнь своим детям, он же родителей никогда не знал. От-того-то, не ведая горя и не предчувствуя надвигающихся печалей, он часами пребывал в глубокой грусти, когда душа его замыкалась в себе, и даже среди взрывов смеха, среди мимолетных светских удовольствий ему являлось чье-то лицо, уже не существующее и опоэтизированное временем: оно смотрело на него с улыбкой, некогда озарявшей его колыбель, а потом понемногу стиралось и, когда глаза его застилали слезы, исчезало совсем.

В часы, когда он был погружен в себя, Эдуар размышлял о всех своих однодневных привязанностях; он растратил на них свое сердце, но в мгновения грусти, какими прошлое всегда омрачает настоящее, они не могли дать ему утешение в его временном одиночестве. Лишь присутствие веселого друга способно было избавить его от этих болезненных, но преходящих ощущений.

В такие дни погода обыкновенно стояла пасмурная, он не знал, чем заняться, рано возвращался домой, и в тишину своей комнаты, освещенной двумя свечами, в гости к нему являлись воспоминания, передавая через какой-нибудь портрет, какой-нибудь предмет мебели, а то и просто через какой-нибудь пустяк одно из тех радостных впечатлений детства, почти всегда в конце концов дающих повод к грусти. Потом он ложился в постель, брал в руки книгу одного из наших поэтов, с кем он мог бы поговорить о своей тоске, засыпал, и на следующий день, если погода была хорошей, видения исчезали и он вновь становился веселым приятелем, таким же как был до этого.

Итак, это была одна из милых, типично парижских натур, которых, кажется, столь много в столице, а на самом деле так мало. Его посещения, редкие правда, Школы правоведения, с одной стороны, и его несколько аристократические привычки — с другой, давали ему доступ в мир, состоящий из развязных студентов и праздных молодых людей. И он был горячо любим всеми: одним он одалживал деньги, на которые они ездили развлекаться в Шомьер, другим — свои остроты, позволявшие блистать в салонах по вечерам, и за это его друзья и их любовницы были ему весьма признательны.

После поисков квартиры Эдуар отправился завтракать; вернувшись к себе, он сравнил то жилище, куда намеревался переехать, с тем, что собирался покинуть, и, убедившись, что ничего не выигрывает, разве только просто меняет обстановку, испытал сожаление, приходящее всякий раз, когда оставляют холостяцкую квартиру, какой бы тесной и неудобной она ни была. В памяти всплывает все, что с нею связано, и от давнишних чувств, вполне обыденных, тех, что рождались и угасали, словно цветы, распускающиеся по утрам в четырех стенах, остается только легкий аромат, что называется воспоминанием. Теперь уже начинаешь жалеть обо всем, начиная с назойливого фортепьяно соседки, проклятого фортепьяно, которое есть везде, где бы вы ни жили, и которое по утрам и вечерам исторгает из себя вечные и так и недоученные гаммы, и кончая консьержем, протягивающим вам вечером подсвечник и ключ, а иногда и долгожданное письмо, и вы почти так же благословляете руку, вручившую его вам, как и руку, его написавшую.

Потом наступает канун того дня, на который назначен переезд. В этот вечер под предлогом, что нужно собирать вещи, вы рано возвращаетесь домой, иногда с приятелем, выразившим желание вам помогать, но чаще всего один; вы открываете шкафы, двигаете мебель, переворачиваете все вверх дном, перебираете множество вещей, так и не укладывая их; вы не знаете, с чего начать; потом вдруг в каком-нибудь ящике, о существовании которого вы уже забыли, вы находите такое же забытое письмо, потом другое, третье, вы садитесь на край кровати и принимаетесь читать свое прошлое, прерывая чтение немыми монологами, вроде: «Бедняжка! Славная Луиза! Она, верно, любила меня! Что с ней сталось?»

Уже вечер на исходе, вы так ничего и не сделали, перед вами проходят смутные тени женщин, и эти женщины, без сомнения, в тот час, когда вы вспоминаете о них, говорят другому милые и лживые слова, что еще недавно говорили вам.

На следующий день, когда вы встаете с постели и в вашем распоряжении имеется всего лишь два часа на переезд, вы обнаруживаете, что все пребывает в еще большем беспорядке, чем накануне.

Вряд ли стоит говорить, что консьерж принес Эдуару положительный ответ. Эдуар в обмен на согласие вручил ему положенный задаток и, поскольку квартира была свободна, тотчас же занялся переездом.

Два дня спустя он уже полностью устроился в новом дворце за шестьсот франков в год.

II

ЛАНДСКНЕХТ

Минуло около месяца, когда однажды, выходя из дому, Эдуар увидел, как в соседний дом входит пожилая дама, на которую, признаться, он не обратил особого внимания, с девушкой — прекрасной, словно богиня, озаряющая своею красотою все вокруг. На мгновение она повернула головку в его сторону, и, каким бы кратким ни был этот миг, Эдуар успел разглядеть голубые глаза, черные волосы, бледное лицо и белые зубки — все то, что составляет мечту художников и поэтов; в выражении лица девушки, в изгибах ее тела было нечто вызывающее и яркое, что обнаруживало в ней пылкую и необычную натуру.

Девушка вошла в ворота, закрывшиеся за ней, и исчезла точно видение. Эдуар двинулся своей дорогой, и, когда он, как и ежедневно, пришел на бульвар, в полной уверенности, что ему встретится там кто-нибудь из его друзей, прелестный образ совсем уже стерся в его воображении.

Погуляв какое-то время и поприветствовав кое-кого из знакомых, он наконец нашел подходящего приятеля и, взяв его под руку, сделал с ним два или три круга по бульвару.

— Ты ужинаешь со мной? — спросил его Эдуар. — Не хочешь ли заглянуть к Мари? Я уже два дня не видел ее, бедняжку.

Молодые люди пересекли бульвар и направились к дому на улице Вивьен, поднялись на шестой этаж и без всяких церемоний позвонили.

Женщина, напоминавшая горничную, открыла им дверь.

— Мари у себя?

— Да, сударь.

Они прошли в комнату, некое подобие гостиной, где стояли предметы, похожие на мебель.

За столом сидели и оживленно беседовали две женщины и два молодых человека.

— Смотри-ка! Это Анри и Эдуар! — воскликнула прелестная головка, бело-золотисто-розовая, точно пастель Мюллера. — Вы явились кстати! Мы играем в ландскнехт. Садитесь, если найдете стулья, и играйте, если вы при деньгах.

Два стула в конце концов отыскались.

— Кто выигрывает? — поинтересовался Эдуар.

— Клемане. Она плутует.

Эдуар наклонился к уху Мари и, поцеловав ее, совсем тихо спросил:

— У тебя все хорошо?

— Прекрасно!

— Почему же ты не пришла вчера?

— Плохо себя чувствовала.

— Врешь!

— Ставлю тридцать су, — заявила Клемане.

— А я двадцать, — откликнулась Мари. — Эдуар, поставь за меня, я проигрываю.

Молодые люди пожали друг другу руки.

— Кто мечет банк? — спросил Анри.

— Я, — ответила Клемане.

— Опять она? Она уже семнадцатый раз сдает!

— «И ваши денежки берет...» — пропел кто-то фальшивым голосом.

— Играем? — воскликнула Клемане. — Ставлю тридцать су.

— А я снова двадцать, — ответила Мари.

— Я — десять, — сказал Эдуар.

— А я — остальное, — сказал Анри.

— Туз и валет, — объявила Клемане.

— Туз — это хорошо.

— Галюше лучше.

— Что еще за Галюше?

— Это валет.

— Разве его зовут Галюше?

— Черт возьми, а как бы ты хотел чтобы его звали?

— Скажи, Анри, ты знаешь, как ловят крокодилов?

— Нет.

— Вот и я тоже не знаю.

— Туз выиграл.

— Разумеется... Галюше еще ни разу не проигрывал.

— Сдавай.

— Ставлю сто су, — объявил Эдуар.

— Я — четыре франка, — сказала Мари.

— Ну, конечно! — отозвалась Клемане.

— Я — двадцать су, — послышался чей-то голос.

— А я — остальное, — заявил Анри.

— Анри всегда так делает, когда в банке ничего не остается. Так он скоро коляску купит.

— Да! Кстати, о колясках. У Огюстины вот она есть.

— Ба!

— Да.

— Смотри-ка!

— Семерка и десятка, — заметил Эдуар.

— Десятка — это хорошо.

— Семерка выиграла, — объявил банкомет.

— Ты удваиваешь?

— Да.

— Ставлю семь франков, — промолвила Мари.

— Пятьдесят су, — произнесла Клемане.

— Остается пятьдесят сантимов, ты поставишь их, Анри?

— Нет.

— Да уж, от этого занятия тебе разорение не грозит: ты ставишь всегда, когда в банке ничего не остается, и ничего не ставишь, когда там есть остаток.

— Дама плохая, — объяснил Анри, — она уже четыре раза выходила.

Опершись белыми ручками на стол, обе молодые женщины, улыбаясь, внимательно следили за падающими одна за другой картами, но, видя, что они не приносят им выигрыша, принялись их бранить.

Игра в компании с женщинами имеет ту прелесть, что в ходе нее можно любоваться самыми разными выражениями их лиц, от неподдельной печали до безумной радости, в зависимости от того, к чему идет дело — к проигрышу или выигрышу. Женщины ведь, в противоположность нам, не дают себе труда скрывать свои чувства.

— Дама выиграла! — объявила Югеманс. — Черт бы побрал этого короля!

— В банке двадцать франков, — сообщил Эдуар.

— Ставлю десять, — решила Мари.

— Я... ничего, — проговорила Клемане, подсчитывая деньги, лежавшие перед ней. — Впрочем, не поставить ли мне сто су?

— Я — остальное, — с покорным видом заявил Анри.

— Две восьмерки! — сообщил Эдуар.

— Я буду должна тебе десять франков, — сказала ему Мари.

— Я бы предпочел, чтобы кто-нибудь другой был мне должен только пять, и я бы тогда выиграл еще сто су.

— Я тоже больше не плачу, ведь он уже третий раз сдает, — сказала Клемане, — но ставлю десять франков.

— И я десять.

— А я пять.

— Пять.

— Десять.

Талия окончилась. Эдуар раскрыл карты.

— Два валета! — рассмеялся он.

— Негодный Галюше! — одновременно воскликнули обе женщины.

— Итак, я должна тебе двадцать франков, — подытожила Мари.

— Продаю этот долг за тридцать су, — предложил Эдуар.

Никто не ответил.

— Ничего себе доверие! — прошептал Анри.

— Послушайте, вот мои десять франков, я больше не играю, — надула розовые губки Клемане.

— Я сдаю, — сказал Эдуар и, обращаясь к Мари, у которой не было больше денег, добавил: — Послушай, Мари, ты мне должна двадцать франков, вот сорок, и ты мне больше не должна ничего.

— Сколько было в банке? — спросила Клемане у Эдуара.

— Восемьдесят франков.

— Предлагаю ту же сумму.

В эту минуту в дверь позвонили.

— Тсс, — прошептала Мари.

Было слышно, как дверь открылась и начался разговор между тем, кто пришел, и тем, кто открыл; потом дверь затворилась с шумом, обычно свидетельствующим о том, что пришедший остался снаружи.

Вошла женщина, напоминавшая горничную, и вручила Мари визитную карточку. Прочитав имя, Мари с улыбкой передала ее Эдуару; он передал ее Клемане, а та — соседу, так что карточка обошла весь стол, вызвав всеобщий смех.

— Что вы ответили? — спросила Мари у Жозефины.

— Что хозяйка поехала к сестре в Отёй.

— Голосую за то, чтобы дать Жозефине луидор, — сказал один из игроков.

— Обе палаты за.

Луидор был передан Жозефине.

— Теперь, когда гость отчалил, полный вперед! — воскликнула Клемане. — Восемьдесят франков!

— Двадцать, — отозвался Эдуар.

— Десять, — заявила Мари.

— Пятнадцать.

— Пять.

— Остаток.

Клемане минуту колебалась: ее мучила мысль, что она может потерять восемьдесят франков. Прикинув, нет ли возможности сплутовать, и увидев, что глаза всех устремлены на карты, она все же решилась и выложила даму и валета.

— Плачу половину и выхожу из игры.

Дама выпадала уже пять раз.

— Отказываемся.

— О! Браво! Галюше!

— И снова да-ма, — принялась напевать Клемане. — Я продолжаю, ставлю восемьдесят франков: мне везет.

— Извини, но ты должна передать талию, ты сдаешь последний раз.

— Верно. В таком случае, мои ангелочки, я выхожу из игры.

— Ну вот! Опять Клемане в выигрыше.

— Да посмотри! Я выиграла всего лишь пятьдесят франков.

— Я их у тебя беру, — сказала Мари.

Клемане соединила мизинец одной руки с большим пальцем другой и, приставив свободный большой палец к носу, пошевелила руками — получился знакомый всем жест.

— Если Клемане выходит из игры, мы больше не играем, — объявила Мари.

— Ну хорошо, ставлю двадцать франков, — передумала Клемане.

— Принимаю.

Вновь замелькали карты.

— Ты хорошо знаешь Ламбера? — спросил у Эдуара Анри.

— Да, того, кто изучал право.

— Он только что сдал на врача.

— А, вот кому я доверю лечить моего дядюшку!

— Я выиграла, — сообщила Мари, забирая двадцать франков Клемане.

— Ставлю тридцать франков, — сказала та, — с условием, что ты мне передашь талию... Решай скорее, мне нужно уходить.

— Согласна.

Клемане выложила семерку и девятку — девятка выиграла.

Более удрученную физиономию редко можно увидеть: лицо Клемане могло заставить плакать и турка.

— Ставлю мой остаток, — сказала она.

— Принимаю, — откликнулась Мари.

На третьей карте Мари выиграла.

Теперь лицо Клемане могло выжать слезу у ростовщика.

— Голосуем двадцать два су в пользу Клемане на кабриолет-милорд, — предложил Анри.

— Подите вы к черту! — бросила Клемане, надевая шляпку.

— Послушай, Клемане, — сказал ей Эдуар, — ставлю за тебя двадцать франков под честное слово, независимо от того, выиграю я или проиграю. А я проиграю, потому что тебе везет.

— Ладно.

Выиграв двадцать франков и забрав деньги, она накинула на себя шаль и исчезла с быстротой стрелы.

— Бедная Клемане! — сказал Эдуар.

— Брось! Вчера вечером у Жюльетты она выиграла восемнадцать луидоров.

Завязался разговор, потом все стали понемногу расходиться.

Эдуар и Анри уходили последними, и Мари согласилась отпустить их с условием, что они вернутся после обеда.

— Славная девушка эта Мари! — сказал Эдуар, спускаясь по лестнице.

— А где ты с ней познакомился?

— У бедняги Альфреда, который теперь в Африке.

— Она гораздо лучше, чем Клемане.

— Никакого сравнения.

Юноши удалялись, расточая похвалы молодой женщине, которая в эту минуту приникла к окну и, адресуя улыбку Анри, а взгляд Эдуару, провожала их до тех пор, пока оба не скрылись, повернув на бульвар.

После обеда Эдуар Дидье вернулся на улицу Вивьен один.

— Теперь, когда мы вдвоем, сударь, — слегка недовольным тоном потребовала Мари, — вы мне поведаете, что вы делали в последние два дня и отчего забыли дорогу сюда.

Эдуар улегся у ног своего красивого и строгого судьи и принялся разворачивать перед ним систему защиты, которая сделала бы честь опытнейшему адвокату.

Разбирательство длилось долго. Суд, поразмыслив и приняв во внимание любовь, которую он испытывал к обвиняемому, учел смягчающие обстоятельства и объявил его невиновным.

Вот чем в общих чертах были заполнены дни Эдуара, к тому времени, когда милое утреннее видение ненадолго погрузило его в сладостные мечты.

III

В МАСКЕ

Близился бальный сезон в Опере. Надо заметить, что на балах в Опере парижская публика более всего скучает, но вновь и вновь устремляется туда — уж и не знаю почему — с наибольшим удовольствием. Мари тоже с радостью ожидала наступления сезона, намереваясь не пропустить ни одного бала.

Впрочем, Мари была из тех умных женщин, которые, даже если на бал их сопровождает любовник, берут своего кавалера под руку лишь при входе, а очутившись в фойе, предоставляют ему свободу до той минуты, когда нужно ехать домой или идти ужинать.

На этот раз все происходило так, как это обычно бывает в первую субботу. Однако едва Мари оставила Эдуара, как он почувствовал, что кто-то взял его за руку.

Он обернулся.

— Ты никого не ждешь? — спросило его домино, которое совершенно невозможно было узнать, так оно было спрятано, укутано, укрыто в своей короткой мантии с капюшоном.

— Нет.

— Не хочешь ли дать мне руку?

— С удовольствием, — ответил Эдуар, сжимая тонкую аристократическую ручку и пытаясь по глазам распознать ту, что так просто к нему подошла.

— Напрасно стараешься, — сказало домино, — ты меня не знаешь.

— А ты меня знаешь?

— Прекрасно.

— Докажи.

— Нет ничего проще. Но, поскольку то, что я хочу сказать, интересно только тебе, не нужно, чтобы другие это слышали. Иди за мной.

Незнакомка стремительно пошла сквозь толпу и, дойдя до ложи, постучала в окошечко. Другое домино открыло дверь и вышло, оставив ее с Эдуаром наедине.

— А теперь ответь, — сказала незнакомка, — любишь ли ты Мари?

— Смотря как считать.

— Не понимаю.

— Если как подругу, то очень люблю, если как любовницу, то — в меру, головы не теряю.

— А Луизу ты любишь?

— Меньше, чем я думал, но, больше, быть может, чем думаю теперь, — с улыбкой ответил Эдуар.

— А в какие дни тебе бывает грустно?

— На следующий день после маскарада. Завтра, например, будет грустно.

— Отчего же?

— Оттого, что я смотрел на тебя слишком много, а видел слишком мало.

— Сегодня ты большего не увидишь. Смирись. В утешение тебе скажу, что я молода и красива.

— От этого мне будет еще грустнее завтра.

— А что нужно, чтобы развеселить тебя?

— Нужно увидеть тебя снова или, вернее, просто увидеть.

— Ты меня увидишь.

— Когда?

— Завтра.

— Где?

— Не все ли тебе равно где, если ты меня увидишь?

— А послезавтра я снова тебя увижу?

— Возможно.

— И я тебя узнаю?

— Нет.

— Но кто же ты?

— Кто я? Женщина, которая никогда не говорила с тобой и которая хочет тебя узнать. А теперь прощай!

— Ты уходишь?

— Да.

— Почему?

— Так нужно.

— У тебя есть муж? — спросил Эдуар, зная, что такое предположение всегда лестно для женщины в маскараде.

— Нет.

— Мы уйдем вместе?

— Дитя!

— Почему же дитя?

— Потому что это невозможно.

— Но почему невозможно?

— Потому, что я еще недостаточно люблю тебя, и потому, что я, быть может, уже слишком тебя люблю.

— Ты говоришь, как сфинкс.

— Постарайся отвечать, как Эдип.

— Ты остроумна?

— Иногда.

— А сердце у тебя есть?

— Всегда.

— Ты знаешь, что я последую за тобой?

— А ты знаешь, что я запрещаю тебе делать это?

— Но по какому праву?

— По праву, которым обладают все женщины, имеющие дело с порядочными мужчинами.

— Тогда прощай!

— До свидания, невнимательный!

Эдуар поцеловал руку незнакомки, и та, открыв дверь ложи, скрылась в толпе.

Оставшись один, Эдуар принялся искать Мари и вскоре нашел ее. До конца вечера он был если и не печален, то, по меньшей мере, крайне заинтригован.

На следующий день он шагу не мог ступить без того, чтобы не озираться по сторонам, не смотреть, не вглядываться вопросительно в каждое лицо, в каждые глаза. Однако он не обнаружил ни малейшей приметы, которая позволила бы ему распознать домино. К вечеру он впал в полное отчаяние.

Когда он вернулся к себе, консьерж вручил ему письмо, написанное мелким красивым почерком. Вот что в нем говорилось:

«Ты словно человек из Евангелия: имеешь глаза, да не видишь. Если бы, прогуливаясь, ты смотрел не вперед и назад, а вверх, то увидел бы меня.

Счастье падает с неба — туда и нужно устремлять свой взгляд... Еще один день потерян. Тем хуже для тебя!

До субботы.

Ни слова обо всем этом, иначе ты меня больше не увидишь. Спокойной ночи!»

Эдуар хлопал себя по голове, почесывал кончик носа, допытывался у консьержа, целый час стоял, глядя на горящую свечу и перечитывая письмо, но, так ничего и не разгадав, решил лечь спать.

Между тем Эдуар стал таким недоверчивым и сдержанным, что не осмеливался рассказать о своем приключении друзьям; он опасался розыгрыша, и всякий раз, когда ему говорили хоть слово, имеющее отношение к балу в Опере, непременно думал, что кто-то хочет выставить его, как говорится, на посмешище. Ближайшей субботы он ждал с некоторым нетерпением, которое его самолюбие именовало любопытством.

Впрочем, до этого времени он не очень-то верил маскарадным интригам, считая, что они бывают только в романах, а не в жизни. Собственные его похождения, всегда заканчивавшиеся в тот же день ужином, убедили его в том, что это единственно вероятная развязка. И все же в тоне, облике, остроумии его домино было что-то настолько исключительное, в приказе не следовать за ней — столько достоинства, а в полученном письме — столько таинственности, что Эдуар терялся в догадках, словно Тесей — в подземных ходах, и ему стоило большого труда дождаться субботы, не показывая письма никому из своих приятелей, чтобы с помощью кого-нибудь из них если не разъяснить ситуацию, то хотя бы обсудить ее правдоподобие.

Вожделенная суббота наступила. Эдуар целый день провел с Мари, все раздумывавшей, ехать ли ей на бал, и в конце концов решившей остаться дома. В этом отказе он усмотрел подтверждение своих опасений, что против него существует заговор; со всей осторожностью, на какую он только был способен, Эдуар наблюдал за молодой женщиной, но, как ни приглядывался, ничего не прочел на ее лице, разве только то, что она была утомлена и, поскольку не очень развлекалась на предыдущем балу, боялась, что вовсе загрустит на нынешнем.

Под тем предлогом, что у него назначена встреча с двумя приятелями, Эдуар в полночь покинул Мари.

Первое, что он сделал, явившись на бал, — заглянул в ту ложу, куда его приводили неделю назад.

Там никого не было.

Он отправился в фойе, но все же время от времени наведывался в благословенную ложу. Наконец, около часу ночи, он почувствовал, что чья-то рука тронула его за плечо, и услышал, как кто-то тихо сказал:

— Вас ждут.

— Где?

— Ложа номер двадцать.

— Благодарю.

Действительно, придя в двадцатую ложу, он нашел там свое субботнее домино.

У Эдуара заколотилось сердце.

— Точна ли я? — послышался голос, всю неделю звучавший у него в ушах.

— О да, вы словно кредитор.

— У вас всегда такие милые сравнения?

— А разве я не должен заплатить вам долг? Долг признательности за прелестное письмо, которое заставляет меня предаваться мечтам днем и не дает заснуть ночью!

— Вы все время собираетесь говорить такие пошлости?

— А вы всегда будете такой злюкой?

— Чем же я злюка?

— Вы обращаетесь ко мне на «вы»!

— Быть может, это шаг вперед.

— В таком случае вы слишком неторопливы.

— Оставим шутки, мне грустно.

— Что с вами? — спросил Эдуар тоном человека, обеспокоенного всерьез.

— Что со мной? — повторила незнакомка, глядя на него так пристально, словно хотела проникнуть в самую глубину его сердца и прочитать самые потаенные его мысли. — Со мной вот что: я боюсь вас полюбить.

— Такие слова с ума меня сведут. В чем же несчастье, если вы меня полюбите?

— Несчастье в том, что я не принадлежу к тем женщинам, которые много обещают, но ничего не дают, и еще в том, что, любя вас, я могу, мне думается, погубить себя.

«Ну вот! — подумал Эдуар. — Дело принимает обычный ход. Три франка на экипаж туда, шестьдесят франков ужин, три франка на обратную дорогу. Это мне обойдется в шестьдесят шесть франков».

— О чем вы думаете?

— Я думаю, — отвечал Эдуар, не удержавшись от улыбки, — что, с того времени как Ева в земном раю сказала подобную фразу Адаму, эти слова уже слишком часто повторяли, и пора придумать что-нибудь поновее.

— Прощайте!

— Вы уходите?

— Я вас ненавижу!

— Тогда присядьте.

— Послушайте, — сказало домино, — вы меня не знаете. Я из тех женщин, что способны отдать жизнь и душу любимому мужчине; они страстны в любви, но страшны в ненависти. Вас это пугает, не так ли?

— Нет, пугает только ненависть.

— Вы верите во что-нибудь?

— Во все... Неужели вы считаете, что в моем возрасте мужчина уже утрачивает всякую веру?

— Я полагаю, что в ваши годы ее еще не имеют.

— Отчего же?

— Оттого, что вы еще слишком мало страдали и уже слишком много любили.

— Вы заблуждаетесь, сударыня. Едва ли мы даже задумываемся над легковесными и доступными любовными утехами, на которые, казалось бы, растрачиваем душу; но однажды является женщина и с удивлением обнаруживает под пеплом сгоревших любовных страстей нетронутое сердце — точно Помпеи под пеплом Везувия.

— Да, нетронутое, но мертвое, — прошептала молодая женщина.

— В таком случае испытайте меня.

— Как бы вы поступили, если бы я вам сказала: нужно всем пожертвовать ради меня, оставить любовниц и легкие увлечения, всякий день рисковать жизнью за минуту свидания со мной, никогда не говорить ни лучшему другу, ни матери, ни самому Господу Богу о том, что я стану делать для вас, и в обмен на эту ежедневную опасность, на это постоянное молчание получить любовь, какой у вас никогда не было?

— Я бы согласился.

— А если бы я вам сказала еще такое: быть может, однажды я разлюблю вас. Тогда вам не останется места в моей жизни; вы не сможете бросить мне упрек, вы вообще не сможете высказать мне ни единого слова, но, если вы нарушите клятву или просто проболтаетесь... я убью вас!

— Я бы все равно согласился, — сказал Эдуар тоном одного из Горациев, клянущегося спасти Рим, а сам думал при этом: «Ей-Богу, занятно было бы найти такую женщину, уж я бы быстро сумел с ней справиться!»

— А теперь порвите мое письмо... Вот так, хорошо... Завтра вы узнаете мое имя.

— Кто мне его сообщит?

— Вы сами догадаетесь.

— Но как?

— Если я скажу как, ваша сообразительность останется без дела. Вы увидите меня, когда узнаете мое имя, а в четыре часа вы вернетесь домой и узнаете о моих приказаниях. У вас есть время до завтра, чтобы распрощаться с Мари. До скорого свидания!

— Вы мне его обещаете?

— Я вам клянусь.

Она подошла к неизменно сопровождающей ее женщине, и обе стали спускаться по большой лестнице, не обращая внимания на игривые замечания и дерзкие приглашения, летевшие им вслед.

IV

РАЗГАДКА

Эдуар вернулся в фойе бальной залы, не понимая, что с ним происходит. Многие женщины говорили ему о своей репутации, об имени, о семье и о том, что они готовы все потерять ради него, а затем, в один прекрасный день, исчезали, чтобы те же самые уловки обратить на кого-нибудь другого; но еще никогда от него не требовали столь категорических клятв и столь непреложного молчания, так что он даже стал сомневаться, стоит ли ему продолжать эту интрижку.

Однако мало-помалу, видя вокруг себя беззаботных людей, этот мир, полный цветов, остроумия и веселья, он уверился, что все женщины на свете одинаковы и что даже та, которую он только что покинул, хотела просто посмеяться над ним и сделать его своим любовником, подвергнув примерно тем же испытаниям, как если бы из него делали франкмасона.

Он убедил себя, что на следующий день получит разгадку и все закончится к полному его удовлетворению. Да если б он мог хоть на миг серьезно отнестись к подобному приключению, он бы ни за что в него не ввязался. Ему, в полном смысле слова беззаботному малому, живущему легкомысленными связями и шумными развлечениями, опутать свою жизнь какой-то немыслимой любовью, которая вначале пьянит, а после убивает, — ему это показалось невозможным, так, по крайней мере, думал он, находясь на балу и держа руку одной из тех женщин, чья любовь соткана из воздуха и чье лицо он распознавал под маской домино, а душу — под маской остроумия. Но, вернувшись домой, он — таким уж изменчивым был его характер — принялся, точно Пигмалион, создавать статую, в которую сам же и влюбился. Он мечтал теперь только о страсти подобно вертеровской, исключая, разумеется, самоубийство; ему чудились веревочные лестницы, вечерние томления, похищения, почтовые кареты, дуэли; а поскольку он устал и в ушах его еще звучала музыка бала, то все в конце концов смешалось у него в голове и в этом галопе мыслей он забылся беспокойным сном.

Когда он проснулся, день был уже в разгаре, а солнце все продолжало подниматься, как если бы оно по ошибке попало в другую страну. Эдуар протер глаза, взглянул на часы и, открыв дверь спальни, увидел консьержа, спокойно убиравшего комнату. Эдуар спросил, нет ли для него чего-нибудь.

— Нет, сударь, — ответил старик. — А! Совсем забыл! Сударю принесли подписной лист для бедняги-рабочего, который вчера вечером сломал ногу в нашем квартале, упав со строительных лесов. Несчастный — отец семейства.

— Дайте, — сказал Эдуар, протянув руку.

Он стал пробегать глазами подписной лист, желая выяснить, сколько жертвовали другие и сколько следует пожертвовать ему.

Последним стояло имя мадемуазель Эрминии де ***, подписавшейся на пятьсот франков.

— Кто эта особа, которая дала больше всех? — поинтересовался Эдуар.

— О! Это весьма достойная барышня, которая делает много добра беднякам, — отвечал консьерж. — Она живет неподалеку.

— Это не та ли высокая брюнетка, немного бледная?

— Да. Сударь ее знает?

— Нет, просто я недавно видел, как она входила в ворота соседнего дома, и, услышав ваши слова, предположил, что это она.

— Да, сударь, это она. Мадемуазель Эрминия живет там с теткой. Вообразите, сударь, эта женщина скачет на лошади и фехтует не хуже мужчины.

— Кто, тетка?

— Да нет же, мадемуазель Эрминия.

— В самом деле? Хорошенькое воспитаньице для молодой девушки!

— У себя в полку я был учителем фехтования, — продолжал консьерж, — и могу сказать, что шпагой я владел лихо. Так вот, сударь, она прослышала об этом и не успокоилась, пока я с ней не пофехтовал. Вовек не забуду: это было как-то утром, в прошлом месяце, вы еще у нас не жили. Хотя нет! Уже жили. Она прислала за мной. Меня привели в небольшую фехтовальную залу, очень уютную, и там я увидел красивого молодого человека. На самом деле, это была Эрминия, пожелавшая состязаться. Мне дали нагрудник и рапиру. Я надеваю маску, перчатку — и вот мы готовы к бою. О сударь, это настоящий демон! Она нанесла мне пять ударов шишечкой рапиры, прежде чем я смог всего лишь парировать! А переводы в темп, контрответные уколы, купе! Это нужно было видеть! Меч архангела Михаила, да и только! Клянусь честью, я выдохся, устал, а она была свеженькой, как ни в чем не бывало! Ох и отчаянная девица!

— А как тетушка смотрит на эти ее занятия?

— А как бы вы хотели, чтоб она на них смотрела, эта славная женщина? Можно ли препятствовать, если они тешат молодость?.. Тут уж папенька ее виноват...

— Почему же?

— Отец ее, говорят, был человек крепкий, ветеран и любимец императора. Он горел желанием иметь мальчика, чтобы вырастить из него солдата, как отец воспитал солдатом его самого. И вот его супруга в положении, он доволен, думает, что будет сын, так нет же! Рождается девочка, а несчастная жена в родах умирает. А потом — знаете, беда-то ведь одна не ходит — вот уж и император возвращается после Ватерлоо, начинается переполох, все вверх дном — короче, ветеран оказывается один-одинешенек в деревне, рядом — могилка жены да колыбелька дочери. Когда малышка немного подросла, он и захотел сделать из нее мальчишку: учил скакать на лошади, стрелять из пистолета, плавать, фехтовать и еще черт знает чему! Так что эта сорвиголова, имея железное здоровье, носилась как угорелая и колошматила всех мальчишек подряд, что очень нравилось папеньке.

— Однако же это очень мило! Продолжай, старик.

Эдуар заметил улыбку на лице консьержа и отвернулся.

Рассказчик, опершись на половую щетку, продолжал:

— Но это еще не все. Папенька был не единожды ранен, вдобавок страдал ревматизмом и в один прекрасный день взял да и сыграл в ящик, как говорили у нас в полку. Мадемуазель Эрминия — ей в ту пору было пятнадцать лет — осталась со своей теткой, а та любит свет, деревня ей надоела, и вот она с племянницей приехала жить в Париж и поселилась в соседнем доме. Когда девушке исполнилось семнадцать лет, стали поговаривать о замужестве. Но куда там! Она заявила, что выйдет замуж только за того, кто, как она, зазубрит сабельный клинок двадцатью пятью пулями кряду и нанесет ей десять уколов шпагой против ее пяти. Так что исколотые рапирой женихи отправились домой ни с чем.

— Очень любопытно, — недоверчиво заметил Эдуар. — Подайте мне сапоги. Я должен уйти.

— Пожалуйста, сударь.

— Она богата?

— Очень богата. О, надо видеть, как она ездит верхом в сопровождении слуги. Джон недавно рассказывал мне, что с прогулки в Булонский лес он возвращается вконец обессиленный, изнемогает от усталости... Сейчас уж все привыкли и никто и внимания на все это не обращает, относятся к ней совсем как к мужчине.

— Держите, вот двадцать франков на пожертвования.

— Сударю нужно расписаться.

— Ах, верно.

Эдуар взял перо и поставил свое имя под именем прекрасной амазонки, потом вдруг, остановившись, проговорил:

— Это невозможно.

— Сударь отказывается вносить эти двадцать франков? Сударь волен поступить как хочет.

— Мне знаком этот почерк, — прошептал Эдуар.

— Что сударь сказал?

— Ступайте, вы мне больше не понадобитесь. Этот лист я задержу у себя, возьмете его, когда за ним явятся...

«Где, черт побери, я видел этот почерк?» — думал, оставшись один, Эдуар.

Вдруг он ударил себя по лбу и принялся рыться в карманах платья, пытаясь найти там письмо от домино; но, вспомнив, что отдал его или, вернее, разорвал у нее на глазах, вернулся к листу, чтобы убедиться в полном сходстве почерков.

То, что виденная им всего лишь раз девушка и есть героиня двух его маскарадов, было настолько невероятно, что он исключил ее из числа подозреваемых. И однако, то и дело бросая взгляд на подпись, он приходил к убеждению, что полученное им послание было написано той же рукой, которая удостоверила пожертвование в пятьсот франков.

Поистине в это невозможно было поверить, однако Эдуар с каждой минутой все больше укреплялся в своем мнении.

«Черт возьми! — подумал он. — Она ведь сказала, что сегодня я узнаю ее имя — так вот оно, ее имя. И еще она сказала, что я увижу ее. Я сейчас выйду из дому и встречу ее непременно».

Он принялся одеваться, удалившись в умывальную комнату, окно которой, как помнит читатель, выходило в маленький дворик. Консьерж оставил окно открытым, и в ту минуту, когда Эдуар подошел к нему, чтобы закрыть, он увидел в окне напротив девушку: она смотрела на него, приложив палец к губам. Знак этот у всех в мире означает одно — молчание!

Затем занавеска на окне опустилась — все было сказано.

Эдуар стоял в оцепенении. Сердце его рвалось из груди.

Наконец он затворил окно, сел и стал размышлять.

В результате раздумий он мог сказать себе, что теперь он кое-что знал, зато не понимал решительно ничего.

Покончив с одеванием, он вышел.

«Я уверен, что сумею хранить тайну! — говорил себе Эдуар. — Как она прекрасна! А эта бедняжка Мари, с которой я обещал больше не видеться! Что же сделать, чтобы порвать с ней?»

С такими мыслями он пришел на улицу Вивьен и застал Мари сидящей у камина; вид у нее был обиженный.

— Здравствуй, — сказал он, входя.

— Здравствуй, — сухо ответила молодая женщина.

— Ты нездорова?

— Нет.

— Тогда что с тобой?

— Со мной ничего.

— Отчего же ты надулась?

— Оттого.

— Неубедительно. Прощай.

— Ты уходишь?

— Да.

— Счастливого пути!

Эдуар вышел на лестницу. Спустившись на один этаж, он услышал, как Жозефина крикнула ему, перегнувшись через перила:

— Сударь!

— Что? — отозвался Эдуар, подняв голову.

— Хозяйка желает с вами поговорить.

Эдуар вернулся.

— Чего ты от меня хочешь? — входя в комнату, спросил он.

— Сядь там.

— Ну, что дальше? — продолжал он, в свою очередь придав голосу недовольный тон.

— С кем ты вчера был на балу в Опере?

— С Анри и Эмилем.

— А что за женщина, с которой ты проговорил весь вечер?

— Это моя тетушка.

— Ах, оставь шутки!.. Послушай, Эдуар, если ты больше не любишь меня, так признайся в этом, но не выставляй меня на посмешище и не вынуждай то и дело слышать, что ты бросил меня больную, чтобы вести кого-то там в Оперу.

— Как все это смешно! На бал в Оперу! — воскликнул молодой человек, принимаясь щипцами шевелить угли в камине, и с улыбкою продолжал:

— Во-первых, никого я на бал в Оперу не водил. Какая-то женщина сама подошла ко мне и заговорила, не полицию же мне было звать!

— Кто эта женщина?

— Я ее не знаю.

— Ты лжешь!

— Клянусь тебе. Никак не пойму, что на тебя нашло? Я пришел повидаться с тобой, вместо того чтобы заняться делами, идти в Школу, и вот пожалуйста...

— Сегодня воскресенье, а по воскресеньям в Школу не ходят.

— Да, но я мог бы позаниматься.

— Ну, так иди, мой дорогой, иди. Теперь уж я знаю, что мне делать.

— Делай что хочешь. Если угодно, можешь даже писать трактаты на тему морали. Но учти, я их читать не буду.

— Смотри как заговорил!

— А ты уж очень загордилась! Точно академик или пэр Франции какой-нибудь. Очень мило.

— Слушай, убирайся вон! Иначе эти щипцы полетят тебе в голову!

— Не стоило меня звать, чтобы сообщить это.

— Хочу, чтобы сегодня вечером ты поехал со мной в цирк.

— В твоих словах нет никакой последовательности. Это невозможно.

— Почему?

— Потому, что я ужинаю не дома.

— Ну и прекрасно! В следующий раз мы увидимся нескоро, и тогда тебе будет жарко!

— Значит, до будущего лета, дорогая подруга!

Мари, с силой хлопнув дверью, скрылась в соседней комнате.

А Эдуар, уходя от Мари, думал:

«Вот я и поссорился. Пусть теперь мне кто-нибудь скажет, что Провидение тут ни при чем!..»

Было около четырех часов. Взяв экипаж, Эдуар вернулся домой.

Внизу ему вручили письмо; открыв его, он прочел:

«Я слышала об одном человеке, который, узнав, что его

возлюбленная живет в доме напротив, на следующий же

день изыскал способ перебросить мост между двумя окнами и по нему прийти к ней в полночь.

Поистине у этого мужчины имелись ум, отвага и сердце».

Кроме того, ему передали визитную карточку Эдмона, уведомлявшего, что в пять часов он будет ждать его напротив кафе «Парижское».

V

БЕЗ МАСКИ

Эдуар поднялся к себе. Нужно было оценить расстояние между окнами и, как говорилось в письме, установить мост. Дело предстояло нешуточное, тем более что расстояние можно было определить лишь приблизительно. Но время терять не стоило, и потому Эдуар, как можно точнее проведя расчеты, отправился к плотнику, чья мастерская находилась неподалеку, и заказал к следующему дню доску шириною в один фут, длиною в десять футов и толщиною в три дюйма. Оставив свой адрес и рассчитавшись, Эдуар вышел из мастерской.

В пять часов он встретил Эдмона, ждавшего его на бульваре.

— Что новенького? — спросил Эдуар.

— Ничего.

— Тебе ответили на письмо?

— Да, вот ответ.

Эдуар прочел:

«Сударь, за кого Вы меня принимаете? Вы глупец!

Элеонора».

Эдуар не мог удержаться от смеха.

— Что ты на это скажешь? — спросил Эдмон.

— Скажу, что это не очень обнадеживающий ответ.

— Ты знаешь стольких женщин, познакомь меня хоть с одной.

— Так ты по-прежнему свободен?

— По-прежнему.

Это «по-прежнему» прозвучало как самые грустные из всех слов, когда-либо произнесенных.

— Так и быть, я познакомлю тебя.

— Правда?

— Да.

— И когда?

— Прямо сегодня.

— Она блондинка?

— Да.

— Порядочная?

— Еще какая! Только очень чувствительная.

— Ты меня представишь?

— Нет, пойдешь один.

— Да она выставит меня за дверь.

— Ты ей кое-что передашь от меня. Мне нужно сделать ей какой-нибудь подарок. Так что ты просто воспользуешься ее хорошим настроением, которое у нее появится.

Эдуар зашел к Марле, выбрал браслет и сопроводил его письмом:

«Моя дорогая Мари, забудь о том, кем я был для тебя еще вчера, но всегда помни о том, кем я буду для тебя отныне: искренним и верным другом.

Позволь мне украсить этим браслетом твою правую ручку; если она не пожелает, позволь украсить левую.

Вручит его тебе мой хороший приятель, который хотел бы стать и одним из твоих приятелей».

— А теперь, — сказал Эдуар, — отнеси это мадемуазель Мари, улица Вивьен, сорок девять.

Эдмон исчез в одно мгновение, как ангел Благовещения. Эдуар, не зная, чем заполнить вечер, рано вернулся домой, снова изучил местную обстановку, а затем, размышляя о том, что с ним приключилось, уснул.

Утром следующего дня его разбудил плотник: он принес заказ. Славный малый был страшно заинтригован и непременно желал знать, что же такое можно делать с десятифутовой доской в столь маленькой квартире. Для себя он это объяснял лишь исключительной любовью заказчика к дереву и потребностью всегда иметь его под рукой. Не удержавшись, плотник спросил, куда положить доску.

— В умывальную.

— А как поставить?

— Прямо, прислонив к стене.

— Если бы сударь пожелал сказать, для чего она, мы могли бы теперь же ее и приладить... Если для того чтоб ставить на нее какие-нибудь тяжести — а раз сударь заказал такую крепкую доску, то речь идет не иначе как о тяжестях, — тогда снизу нужны хорошие подпорки...

— Доска предназначается для одной китайской игры, — сказал Эдуар. — Остальное уж мое дело.

Плотник удалился.

Некоторое время спустя вошел Эдмон.

— Какие новости? — спросил его Эдуар.

— Э-э! Не очень-то радушно она меня приняла.

— Что же она сказала?

— Да почти ничего. Письмо для тебя передала.

Эдуар, раскрыв письмо, прочел:

«Мой дорогой Эдуар, благодарю тебя за браслет, но, если ты хочешь доставлять мне своими подарками удовольствие, не вручай их через послов столь неслыханно глупых, как твой приятель...»

— Обо мне она упоминает? — спросил Эдмон.

— Вовсе нет! Тут все о частностях.

— Сегодня я снова отправлюсь туда.

— Как знаешь.

День прошел так, как обычно проходят дни, в конце которых предстоит сделать нечто гораздо более важное, чем все, что было накануне, — иначе говоря, Эдуар был поглощен одной-единственной мыслью, и все, кто встречался ему тогда на его пути, проходили мимо него как тени, не оставляя о себе ни малейшего воспоминания. Занавеси в окне напротив неизменно оставались задернутыми, и бывали даже минуты, когда Эдуар думал, что все это ему приснилось, и не мог понять, чем ему заняться дальше. Стрелки стенных часов, которые, по всей вероятности, после полуночи должны были побежать для него стремительно, теперь словно замедлили свое движение.

Одна из странностей жизни состоит в том, что тот, кто с нетерпением ожидает какого-нибудь часа, склонен навязывать времени такой же быстрый ход, какой имеет человеческая мысль. Так было и с Эдуаром: он бродил по комнате, припоминал, как началось его приключение, представлял себе все возможные его последствия, мечтал о неведомом мире, куда ему предстояло войти, и крайне удивился, что на все эти занятия ушло не более пяти минут.

Однако, как бы медленно ни двигалось время, долгожданный час приходит, и тогда — странное дело! — все несущественное вмиг исчезает и уже кажется, что час этот наступил слишком скоро.

Пробило полночь!

Эдуар приблизился к своему окну, желая посмотреть, нет ли в окне его прекрасной соседки какого-либо движения, которое вернуло бы его к действительности.

Спустя две или три минуты он заметил, что занавеска на окне едва заметно приподнялась; сердце его, только и ждавшее этого сигнала, бешено заколотилось.

Эдуар широко раскрыл окно.

Как бы в ответ окно напротив тоже широко растворилось.

За окном была беспросветная темнота. Эдуар пошел за доской. Она была тяжелой, и он понял, как нелегко будет установить такое сооружение между двумя домами.

«Что, если она окажется короткой?» — мелькнуло в его голове.

Обуреваемый беспокойными мыслями, навязанными ему обстановкой, он поднес доску к окну и, желая удостовериться, что никто посторонний его не видит, выглянул наружу.

Все спало и в доме и в природе, от Нептуна до привратника, и Эдуар, приставив край доски к подоконнику, принялся выдвигать ее над пропастью, пока она не коснулась противоположного окна.

Осуществление этого маневра стоило Эдуару неимоверного труда: ему пришлось всем телом налечь на свой край доски, чтобы она не вылетела как стрела и не разбудила всех вокруг, разбив нижние окна. Мало того что подобная оплошность сразу лишила бы его всех предвкушаемых радостей, падение доски невозможно было бы объяснить соседям. Какими бы странными и необычными ни были привычки жильца, трудно было представить, что они простираются до того, чтобы после полуночи бросать в окна домов доску в десять футов длиной и три дюйма толщиной. Сочувствие это вызвало бы разве что у стекольщиков.

Правда, нужно признать, что, когда Эдуар ступил на доску, страх сломать себе шею наполовину вытеснил остальные чувства из его души.

Ясное дело, он не мог долго стоять на качающемся мосту и очень скоро оказался верхом на доске, которая, сколь толстой она ни была, все же обладала упругостью трамплина, что доставляет удовольствие в гимнастическом зале и крайне неприятно на высоте пятого этажа.

Отступать, однако, было некуда, и Эдуар двинулся вперед с осторожностью, доказывавшей, сколь высокую цену он придавал своей жизни.

Добравшись до середины доски, он вспомнил о Мари и подумал, что теперь ее потрепанная добродетель, которую он всегда находил, одолев восемьдесят ступеней лестницы, милее, чем эта совсем новая добродетель: хотя дорога к ней и короче, но гораздо труднее и вынуждает его проделывать весь этот в высшей степени смехотворный трюк.

Коснувшись наконец края окна, Эдуар не мог удержаться от восклицания «Уф!», вызванного скорее радостью от того, что он остался цел и невредим, нежели счастьем видеть свою возлюбленную.

Едва он спрыгнул на пол, как услышал прелестный голос, уже знакомый ему по объяснению на балу:

— Уберите доску.

«Ну и ну! — подумалось Эдуару. — Не любовь, а просто переселение на другую квартиру».

И он принялся втаскивать доску в окно.

В комнате, где он очутился, было совсем темно; он стоял, обхватив руками нелепую доску и не зная, куда ее деть. Если бы горел свет или он мог бы видеть себя со стороны, он бы в ту же секунду бросился в окно, предпочтя ужасную гибель смехотворности своего положения.

Поскольку ухо его не улавливало никаких распоряжений, он отважился спросить:

— Куда можно положить доску?

Тотчас он почувствовал руку, которая повела его в темноте, и, обнаружив стену, прислонил к ней то, что через час или два станет для него дороже всего на свете. Потом рука повела его дальше и усадила на козетку. Тут в полнейшей темноте полушепотом начался следующий исторический диалог:

— Вы намерены сдержать ваши обещания?

— Да.

— Знаете ли вы, чем я рискую, принимая вас здесь?

— А знаете ли вы, что я претерпеваю на пути сюда?

— Я могу потерять свою репутацию!

— А я могу свернуть себе шею!

— Но ведь жизнь в сущности такой пустяк!

— Позвольте, позвольте!.. Если вы ею не дорожите, не надо отбивать охоту к ней у других.

— Я же сказала вам, что вы сможете меня видеть, только если каждый день будете преодолевать опасность. Если вы не настолько меня любите, чтобы подвергать себя испытанию, еще не поздно: вернитесь домой и забудьте меня, как забуду вас и я.

— Я люблю вас, — сказал Эдуар, взяв ее руки в свои.

— Мое поведение должно показаться вам странным, но вы ведь помните, я предупреждала вас, что я не такая женщина, как все. Я люблю вас в качестве любовника, но возненавидела бы вас в качестве мужа. Одна только мысль, что кто-то, оказавшийся сильнее меня, получит право отнять у меня мою свободу, способна причинить мне бесконечную муку. Вы моя первая любовь, но я не говорю вам, что вы будете и последней. Я никогда прежде не любила и не знаю, сколько времени длится любовь, и в день, когда я почувствую, что больше не люблю вас так, как сейчас, потребую, чтобы мы оба вновь стали свободными. А до тех пор я хочу, чтобы вы не позволяли себе ни малейшей несдержанности в соблюдении тайны, равно как и с моей стороны не будет и намека на нее, а как только мы по моему первому желанию расстанемся, что бы ни случилось, вы перестанете поддерживать знакомство со мной и пойдете своей дорогой, не оглядываясь назад.

«Да эта особа любовника берет точно прислугу, — подумал Эдуар. — Поглядим, каково будет жалованье!»

— Другая, — продолжала девушка, — вышла бы замуж и, пользуясь своим новым положением, сохранила бы свои увлечения, скрыв любовников за спиной мужа и выставив на осмеяние перед всем светом честного человека, отдавшего ей половину своей жизни и доверившего ей свое имя. Я же никого не обманываю; я свободна в своей любви, как и в своих помыслах; я пришла к вам потому, что люблю вас, и потому, что, как бы вы ни были храбры, вы бы никогда не осмелились прийти ко мне.

«Прекрасно, — подумал Эдуар, — вот меня и поместили в разряд собак и лошадей».

— Только одна особа посвящена в нашу тайну, но она, как и я, будет молчать, потому что обязана мне всем, верит мне и надеется лишь на меня, а еще потому, что, едва попытавшись меня погубить, погибнет сама. Оттого она больше чем свидетель, она — помощник.

Хотя эта стихийная и неистовая любовь девушки льстила тщеславию Эдуара, место, которое ему при этом отводилось, вряд ли льстило его самолюбию. Как сам он считал, его числили в ранге домашних животных: для своей любовницы он становился кем-то чуть большим, чем ее горничная, но чуть меньшим, чем ее собака, какой-то принадлежностью, безделушкой, развлечением, и брали его, чтобы удовлетворить страсть, как, впрочем, и он когда-то использовал немало женщин для удовлетворения своей прихоти.

И все же, какой бы унизительной ни была его роль, он согласился на нее, полагая, что, когда действительно станет любовником этой женщины, сумеет взять довольно власти если не над сердцем ее, то хотя бы над разумом, и перейти, по крайней мере, из разряда людей второстепенных в разряд существ полезных.

Эдуар был из тех мужчин, кто убежден, что любовь занимает важное место в жизни женщины и что тот, кому удается завладеть этой любовью, становится ее повелителем. Он ошибался, особенно в отношении Эрминии, чье необыкновенное воспитание более воспламенило ее воображение, нежели растревожило сердце. Она прекрасно себя знала и, к чести ее, надо сказать, с Эдуаром была искренна. Она полюбила его и находила совершенно естественным признаться ему в этом, равно как и закрыть перед ним свое окно тогда, когда она закроет свое сердце. Однако, полагая любовь приятной забавой, она принимала жизнь в свете за милое удовольствие и не желала жертвовать удовольствием ради забавы. Именно поэтому она требовала от Эдуара строжайшего соблюдения тайны.

Эдуар же не испытывал к ней любви. Будь она кроткой и робкой девушкой, он бы чувствовал себя рядом с ней сильным и, возможно, полюбил бы ее, хотя бы для того только, чтобы испытать в жизни такую любовь, какая встречается в романах. Если бы Эрминия, выражавшая презрение к предрассудкам, когда бывала с ним наедине, презирала бы их на глазах у всех; если бы она призвала его, молодого и безвестного, наперекор свету и тем самым, так сказать, написала бы на его лбу: «Этот мужчина — мой возлюбленный!», он потерял бы голову, оттого что жажда удовольствия и тщеславие его были бы этим удовлетворены. Но связь тайная, сопровождаемая угрозами смерти в случае поползновения проболтаться, не очень привлекала мужчину, привыкшего к незащищенным сердцам, сдающимся, словно испанские крепости, при первой же атаке и никогда не имеющим оружия против осаждавших, как только они становятся властителями. И лишь потому он согласился на условия Эрминии, что, прежде всего, красивая молоденькая девушка, направляющая на вас весь пыл своей первой любви, встречается не каждый день, и потому еще, что, как думалось ему, он тоже всегда будет волен разорвать этот ночной союз и подвести всю эту историю к такой развязке, какую сочтет подходящей.

При всем том следует заметить, что эти соображения, которые, очевидно, с каждым днем будут становиться в голове Эдуара все отчетливее, вначале, когда он оказался наедине с девушкой, были лишь смутным предчувствием. Слушая ее, держа ее нежную руку, он полагал себя способным все презреть ради нее, ради женщины, чье сердце так наивно просило открыть ему неведомое счастье, а душа отдавалась со всем удивлением и всей радостью первой любви. И Эрминия, вначале так холодно говорившая о своей страсти, казалось, совершенно переменилась: она любила его, совсем не думая ни о свете, ни о будущем. Так что приблизительно в три часа утра, когда Эдуар, чтобы вернуться к себе, вновь стал проделывать те же маневры, какие он предпринял, чтобы попасть в комнату своей возлюбленной, все для него дышало поэзией и жизнь нужна была ему только для того, чтобы на следующий день вновь подвергнуть себя смертельной опасности.

VI

БЛИЗОК КУБОК, А ГУБАМИ НЕ ДОТЯНЕШЬСЯ

Проснулся Эдуар в совершенном убеждении, что он безумно влюблен в Эрминию. Он давал себе обеты быть верным и хранить молчание, а думал лишь о той счастливой минуте, когда снова предстанет перед ней. Во второй раз все произошло так же, как и накануне, только теперь Эдуар, приобретя уже некоторую закалку, шел по мосту с изумительной быстротой и беспечностью. И на третий день — та же любовь, то же доверие. Шло время, и каждую ночь все повторялось снова, так что к концу недели уже не было в Париже человека, умеющего столь же ловко ходить по доске, как Эдуар. Продлись это дело год — он бы стал, пожалуй, одним из самых замечательных акробатов столицы.

Первые десять или двенадцать дней промелькнули для Эдуара незаметно. Все они были наполнены воспоминаниями о прошедшем свидании и ожиданием вечера; тем не менее по временам ему стало казаться, что дни все больше становятся какими-то пустыми, и он ощутил потребность вновь встретиться со своими старыми друзьями, совсем забытыми им ради новой любви.

Что касается Мари, казалось легко примирившейся с бегством своего любовника, то она очень хотела бы знать, что с ним стало, и даже не возражала бы, чтобы какой-нибудь случай отомстил ему за нее; но, как ни старалась она узнать что-нибудь об Эдуаре, ей это не удавалось: его не видели нигде — ни на прогулке, ни в театре, и уже начали подумывать, не бросился ли он, точно Курций, в какую-нибудь пропасть. Тут-то он и появился на бульваре — месте ежедневных встреч его приятелей.

Одним из первых он увидел Эдмона, по-прежнему искавшего квартиру и любовницу и, разумеется, не находившего ни ту ни другую.

— Ах, мой дорогой! — говорил он Эдуару. — Мне нужна такая женщина, как Мари, и такая квартира, как твоя!

— Так Мари не согласна тебя любить?

— Увы!

— Как она тебя принимает?

— Иногда плохо, но чаще очень плохо.

— Найди к ней другой подход.

— Я не знаю другого подхода.

— Что мне в таком случае тебе посоветовать? Жди.

— Если б еще я мог перебраться на другую квартиру! Но найти ее невозможно. Тебе вот как-то быстро удается!

— Ищи.

— Я только этим и занят. Если надумаешь оставить свою, уступи ее мне.

— Не надумаю.

— Ну, так прощай.

— Прощай!

Той же ночью, в двенадцать часов, Эдуар вновь ступил на воздушную дорогу, по которой он шел накануне и по которой должен будет пройти завтра.

Однако жизнь его становилась несколько однообразной. Не один раз уже он отказывался от тех развлечений, на какие прежде, двумя неделями ранее, с охотой согласился бы и каких теперь был бы вовсе не чужд, несмотря на сложившиеся новые обстоятельства. Он видел, что все его приятели продолжают жить той же жизнью, какую некогда вел и он, и уже считал их счастливее себя. Первое упоение прошло, он стал раздумывать о нелепости своего положения, и прежние мысли о том, что с ним происходит, вернулись к нему, только более настоятельные и отчетливые, чем вначале. По временам у него выдавался свободный вечер: Эрминия отправлялась на бал и посвящала платьям, цветам и танцам то время, какое она ежедневно должна была отдавать ему. Как мы уже видели, Эдуар не был серьезно влюблен, однако рассуждал так, как если бы он был влюбленным, и сердился на Эрминию именно за то, что весьма часто доставляло немалую радость ему самому. Итак, хотя удовольствие было велико, оно весьма обременяло Эдуара, и, то ли оттого, что он не мог выносить ночных бодрствований, то ли из-за требовательного характера Эрминии, он стал заметно скучнеть.

Балы шли своим чередом. Эрминии очень хотелось бывать на них, и в то же время она не желала, чтобы свободные вечера ее любовник занимал чем-либо иным, нежели мечтаниями о ней, а поскольку в лице женщины, непременно сопровождавшей ее на балы в Оперу, она имела отличную полицию, в случае если бы до нее дошло, что Эдуар провел ночь вне дома, она на следующий же день устроила бы ему сцену упреков и ревности. И Эдуар чувствовал, что, чем дальше, тем менее сносным будет становиться его положение и малейшая случайность сделает его с этой доской постыдным посмешищем в глазах друзей.

Состояние грусти, и прежде временами посещавшее его, все чаще овладевало его душой; много раз он пробовал коротать с Эрминией эти часы уныния. Он устраивался у ее ног и в течение нескольких минут пытался увидеть в своей любовнице друга; но очень скоро он стал замечать, что задушевная беседа, которой предаются люди даже самые счастливые и которая, словно сон, дает отдохновение, совершенно неведома девушке. Ей несвойственно было даже то сочувствие, какое проявляла Мари: у той, какой бы сумасбродкой она ни была, исчезала улыбка с розовых губок, когда на Эдуара находила грусть. Раз двадцать уже он брал руки Эрминии в свои и с тем блаженством, что испытывает всякий мужчина, когда говорит о своей жизни, пусть безразличной для других и однообразной для него самого, рассказывал ей о своей ранней юности и, если можно так выразиться, искал в ее любви продолжение любви материнской; но никогда ни слова утешения не слетало с уст этой девушки: ее сердце, пылкое и открытое страстям, казалось наглухо закрытым для простых чувств.

Эдуар, пойдя на эту новую и необычную для него любовную связь, хотел привнести в нее как можно больше поэзии; однако он вынужден был признаться себе, что это неосуществимо и что он будет счастлив, если его роману с Эрминией придет конец. Итак, случилось то, что должно было произойти: не найдя в этой женщине ничего подлинного кроме страсти, он стал презирать ее и думал теперь только о том, как бы разорвать связь, длившуюся всего только два месяца.

Наступил канун Средопостья, и в этот день, как и во все предыдущие дни, Эдуар установил доску между двумя окнами, прошел по ней, убрал, потом вновь установил, прошел и снова убрал — и все это с видом покорности судьбе.

— Завтра вы будете свободны, — сказала ему Эрминия. — В Опере последний бал, и я хочу на него пойти. Я ведь увижу вас там, не правда ли?

Эдуар так давно не ходил на балы, что он обрадовался как ребенок дарованному ему позволению и на следующий день уже был в фойе Оперы.

Первым к нему подошел Эдмон.

— Ну что, — спросил Эдуар, — ничего нового? Нашел квартиру?

— Нет.

— А женщину?

— Тоже нет.

— А та, что сейчас держала тебя под руку?

— Это Мари.

— По-прежнему непреклонна?

— По-прежнему.

— Тем лучше для тебя, с женщинами ведь не все выглядит в розовом цвете.

— У тебя сердечные огорчения?

— Нет, но, признаюсь тебе, я весьма озабочен.

— Расскажи.

— Ты проболтаешься.

— Да нет же, расскажи.

И Эдуар, уже давно испытывавший потребность поведать кому-нибудь о своих приключениях и неудачах, принялся рассказывать Эдмону, пообещавшему все держать в секрете, о том, как он познакомился с Эрминией, какие получил от нее письма, о еженощных свиданиях, о странностях ее натуры и, наконец, обосновал все причины, побуждающие его разорвать связь. Эдмон слушал очень внимательно. Когда Эдуар закончил, он сказал:

— Тебе остается только одно.

— Что же?

— Уехать.

— Я думал об этом. Кстати...

— Что?

— Если хочешь, я уеду и квартиру оставлю тебе.

— Я хотел просить тебя об этом. А когда?

— Завтра же. Преимущество серьезных решений в том, что они осуществляются без промедления. Мне всегда хотелось съездить и посмотреть пирамиды. Вот я и воспользуюсь случаем.

«Я счастливейший из людей!» — подумал Эдмон.

— Ну, договорились, — продолжал Эдуар. — Мебель я оставлю тебе, пользуйся ею до моего возвращения.

— Превосходно!

— Но никому ни слова!

— Будь спокоен.

— Завтра в полдень у меня.

— Я буду, прощай.

Эдуар постучался вложу № 20, где находилась Эрминия. А Эдмон в эту минуту весь искрился радостью оттого, что завладеет вожделенной квартирой.

Какое-то домино взяло его за руку. Он узнал Мари.

— Эдуар здесь? — спросила она.

— Здесь.

— Двадцатая ложа, не так ли? Я только что видела его там с женщиной.

— Может быть.

— Вы ее знаете?

— Нет.

— Назовите мне только ее имя.

— Я его не знаю.

— Вы лжете!

— Все, что я могу вам сказать, это то, что я переселяюсь в его квартиру. Если вы соблаговолите пожаловать туда...

— А куда девается он?

— Он уезжает.

— Почему?

— Ах, не спрашивайте! — ответил Эдмон тоном человека, наполовину посвященного в тайну и делающего вид, что намерен ее хранить.

— Мой миленький Эдмон, — ласково защебетала Мари, — ну, скажите мне почему.

— Вы слишком болтливы.

— Ну я прошу вас! Я стану вас очень любить.

— В самом деле? И вы никому не выдадите эту тайну?

— Никому, вот увидите.

И Эдмон принялся слово в слово пересказывать Мари то, что сообщил ему Эдуар.

— Вот так история! — воскликнула Мари.

— Но тем более никому ничего не говорите!

— Можете на меня положиться. Простите, я увидела знакомого.

Под предлогом, что ей нужно с кем-то поговорить, Мари оставила Эдмона, потом покинула фойе и стала наблюдать через окошко за тем, что делается в ложе № 20. Эдуар был еще там, но через несколько минут он вышел. Когда его уже не было в Опере, Мари подошла к ложе, схватилась руками за проем окошка и, приподнявшись на цыпочках, сказала:

— Доска по-прежнему крепка?

Эрминия резко обернулась, словно ее ужалила змея, но Мари, безумно хохоча, уже скрылась.

Эрминия вышла из ложи и немедленно уехала с бала.

А тем временем Эдуар вернулся к себе и лег спать, чтобы утром встать пораньше и заняться приготовлениями к отъезду. Затем он вышел из дому, чтобы взять место в почтовой карете до Марселя, получил паспорт, сходил за деньгами к нотариусу и в половине двенадцатого возвратился домой.

В полдень к нему явился Эдмон.

— Так ты едешь?

— Как видишь! — ответил Эдуар, показав на почти уложенные вещи.

— Я, стало быть, могу распорядиться, чтобы сюда везли мои?

— Конечно, можешь.

— Я пробуду с тобой до шести и провожу тебя до почтовой кареты.

— Ну и прекрасно.

Эдмон, сияя от счастья, принялся осматривать свою новую квартиру.

— Ах, так вот эта знаменитая доска! — воскликнул он, войдя в умывальную комнату.

— Да.

— A-а, понимаю, ты клал ее на оба подоконника и шел по ней. Смотри-ка, счастливый малый! Ты отправлялся в дом напротив в полночь?

— Да.

— Подавал сигнал?

— Нет, я открывал свое окно, она открывала свое — и я шел.

— А если бы тебя кто-нибудь увидел?

— Ни у меня, ни у нее в окне не было света, к тому же дом почти пустой, комната, где она меня принимала, отдалена от остальных покоев, а ее тетка живет в другой части дома.

Когда все вещи были уложены, оба приятеля вышли из дому.

— Я уезжаю, — сказал Эдуар консьержу. — Пока я буду отсутствовать, в моей квартире поживет этот господин. Я вернусь через четыре месяца. Кстати, заплачено за шесть.

— Хорошо, сударь. Вам только что пришло письмо.

— Дайте.

Эдуар узнал почерк Эрминии.

— Она велит мне не пренебрегать свиданием сегодня вечером, — сказал он Эдмону, пробежав глазами письмо. — Вечером я буду в двадцати льё от Парижа!

В шесть часов Эдуар уехал.

В полночь Эдмон, устроившись на новом месте, прошел в умывальную комнату и раскрыл окно. Тотчас же растворилось и окно Эрминии. Стоял туман, и противоположной стены не было видно. Взяв доску, Эдмон стал проталкивать ее вперед и вскоре почувствовал, что кто-то взял противоположный конец.

«Что за женщина! — думал Эдмон. — Черт меня побери, если на этот раз я не заставлю себя обожать!»

Он двинулся по доске, и сердце у него учащенно забилось. Через минуту он ощутил, что чья-то рука остановила его, и услышал обращенный к нему голос:

— Вы помните, что я сказала вам в первый раз, когда вас увидела?

— Что же?

— Что, если вы когда-нибудь расскажете обо мне, я вас убью! Я держу слово!

В тот же миг молодая женщина оттолкнула доску, и та с шумом упала, заглушив последний крик Эдмона.

* * *

Эдуар возвратился, как и обещал, через четыре месяца. Очутившись на своей улице, он увидел, что дом Эрминии сносят. Он спросил, дома ли Эдмон, и в ответ консьерж поведал ему, что на следующий же день после его отъезда во дворе был найден труп его друга и доска: упав, она размозжила ему голову.

— Так и не дознались, что он собирался делать с этой доской, — добавил консьерж.

Эдуар все понял и остолбенел.

— А почему сносят соседний дом? — наконец проговорил он.

— Мадемуазель Эрминия, когда уезжала в Италию три месяца назад, продала его, а новый владелец перепродал его, чтобы на этом месте могли проложить улицу.

Эдуар словно лишился рассудка. Он поднялся к себе, нашел все на прежних местах, увидел окно напротив, которое пока еще оставалось целым, потом вновь оделся, вышел из дому и, поспешив к Мари, застал там все тех же, кто был у нее полгода назад, в то время, с которого мы начинали эту историю. Только вместо ландскнехта теперь играли в двадцать одно.

Это была единственная перемена в жизни его прежней любовницы.

Шкаф красного дерева

Я услышал эту историю в дни моей юности от адъютанта принца Евгения, человека по имени Батай, служившего под началом моего отца; мне бы следовало не публиковать ее, а отправить моему собрату по перу Габорио, и он, с присущим ему особым талантом изложения такого рода историй, создал бы из нее нечто подобное «Преступлению в Орсивале» или «Делу Леруж».

В ту пору, когда два мирных года — между Венским договором и Русским походом — озаряли Францию, как ласковое солнце, вся ее гордая молодежь, победившая Европу, та, что по первому сигналу спешила собраться под знамена отчизны, вернулась в Париж, наполнив его блеском золотых эполет.

Тогда всякий, кто был молод, становился солдатом, всякий, кто был храбр и умен — офицером, а всякий, кто имел имя, — командиром бригады, полковником или генералом.

Однажды Наполеон — это было уже после Аустерлица, — стоя на балконе в Сен-Клу, увидел, как мимо проезжали верхом трое молодых людей.

Он подозвал Савари — начальника военной полиции.

— Как такое могло случиться во Франции, — спросил всемогущий, — что три молодых человека, сидящих на лошадях стоимостью по шесть тысяч франков, не состоят на моей службе? Вы их знаете?

Савари их не знал.

— Осведомитесь, кто они, и приведите их ко мне!

Через десять минут г-н де Тюренн, г-н де Септёй и г-н де Нарбонн предстали перед императором. Спустя еще четверть часа помимо своего желания они стали полковниками.

Первый из них сделался камергером императора. Это он, обратив внимание на то, что Наполеон никогда не надевал перчатку на правую руку, сумел сберечь от трех до четырех тысяч франков в год, заказывая лишь левые перчатки и только изредка правые — на десять левых одну правую.

Второй имел несчастье понравиться княгине ***, и та подарила ему полученную от императора шкуру — пантеру с рубиновыми глазами. Проводя смотр во дворе Карусели, император узнал эту шкуру.

Он призвал к себе г-на де Септёя, который был гусарским полковником.

— Сударь, — объявил он ему, — вы немедленно отправитесь в Испанию, чтобы погибнуть там.

Господин де Септёй уехал с твердой решимостью выполнить приказ. Через два года он вернулся с деревянной ногой.

— И что же, сударь? — спросил Наполеон, нахмурив брови.

— Сир, — ответил г-н де Септёй, показывая эту свою ногу, — вот все, что я смог сделать для вашего величества.

Что касается их третьего спутника, то обстоятельства его рождения были окутаны дворцовой тайной. Поговаривали о молодой девушке, которая, считая, что иезуиты — опора Церкви, принесла себя в жертву ради ее вящей славы. Шепотом называли мадам Аделаиду и короля Людовика XV. Этот третий стал адъютантом императора в России и послом в Вене.

Вернемся к нашему рассказу, герой которого имел честь быть всего лишь адъютантом принца Евгения.

Как-то Батай был в театре Фейдо. В то время театральный зал сверкал золотом и драгоценностями. Молодые офицеры в расшитых мундирах с эполетами и аксельбантами и женщины в бриллиантах, изумрудах и жемчугах создавали живую декорацию.

Молодой адъютант, сидевший в одной из придворных лож, увидел через две ложи от себя даму. Она была одна; красивая и элегантная, она выглядела не старше двадцати четырех лет. Он попробовал объясниться с ней знаками любовного телеграфа, изобретение которого восходит к Адаму. Судя по всему, молодой женщине этот язык был очень хорошо знаком. В результате диалога адъютант перешел из своей придворной ложи в ложу дамы.

Наши офицеры привыкли к легким победам; Батай ничуть не удивился, что дама сдалась после молниеносной атаки и в качестве первого пункта капитуляции, который был принят без лишних споров, пригласила победителя к себе на ужин.

Остальные условия капитуляции предстояло обсудить за ужином.

Спектакль показался молодому офицеру слишком длинным; он не стал ждать, когда упадет занавес, и поднялся со своего места. Поскольку дама не сочла такую поспешность оскорбительной для себя, она также встала, закуталась в шаль и, поскольку адъютант вознамерился воспользоваться каретой, заметила:

— В этом нет нужды, я живу в двух шагах отсюда — на Колонной улице, дом семнадцать; нам надо только перейти площадь Фейдо.

И действительно, пять минут спустя г-жа де Сент-Эстев (так звали прекрасную искательницу приключений) уже звонила в дверь на третьем этаже очень красивого дома.

Юная и привлекательная служанка открыла дверь.

— Амбруазина, — обратилась к ней г-жа де Сент-Эстев, — этот господин оказал мне честь, приняв приглашение поужинать со мной. Не переоценила ли я усердие Мадлен, предположив, что у нас найдется что-нибудь подходящее?

— Ах, Боже мой! Сударыня, если бы вы распорядились, то можно было бы приготовить рыбу, а так есть паштет из гусиной печенки, пара холодных куропаток и салат из сельдерея.

— Велите открыть четыре дюжины устриц, этого будет достаточно.

Батай хотел что-то возразить, но г-жа де Сент-Эстев величественным жестом приказала Амбруазине повиноваться, и та вышла из комнаты.

— А теперь, сударь, — сказала г-жа де Сент-Эстев, увлекая адъютанта в небольшой будуар, — разрешите мне снять все эти драгоценности, сбросить корсет — его китовый ус впивается мне в тело — и сменить это платье на пеньюар.

— Ну, конечно же! — воскликнул молодой человек, увидев какие прекрасные перспективы сулят подобные приготовления. — Конечно, дорогая... Кстати, а как вас зовут?

— Евдоксия.

— Моя дорогая Евдоксия! Только возвращайтесь поскорее, помните, что от ожидания можно и умереть.

Дама послала ему воздушный поцелуй и скрылась.

Оставшись один, Батай, которому любопытно было узнать, где он находится, и оценить птичку по гнездышку, взял свечу с камина и начал рассматривать ткани, мебель, картины; хотя в них за целое льё угадывалась его Аспазия, все отличалось изысканным вкусом. В этой очаровательной комнате, обтянутой атласом, среди мебели розового дерева и Буля, обитой дамастом и брокателью, только один предмет вызывал удивление: длинный шкаф красного дерева, заполнявший простенок между окнами.

Батай направился к шкафу посмотреть, нет ли на нем какой-нибудь ценной инкрустации, что могло бы оправдать его присутствие среди роскошной мебели, но, не дойдя до шкафа, поскользнулся на чем-то влажном и липком.

Гость наклонился посмотреть, на чем он поскользнулся, и замер: взгляд его остановился, дыхание пресеклось.

Он поскользнулся на крови!

На какую-то долю секунды он усомнился, но, опустив свечу к самому полу, увидел, как кровь капля за каплей вытекает из паза в нижней части шкафа.

Его рука потянулась к замку. Ключа на месте не было!

Батай снова наклонился: капля красной жидкости упала на его носовой платок, и он поднес его к свече.

Сомневаться не приходилось: это была кровь.

Наш адъютант был храбр. Он видел поля сражений Маренго, Аустерлица, Йены, Фридланда и, наконец, Ваграма, где за два дня смерть унесла шестьдесят тысяч жизней.

Однако никогда еще он не испытывал такого ужаса, как при виде крови, капля за каплей вытекающей из паза этого мрачного шкафа.

Он вытер холодный пот со лба, поставил подсвечник на камин и попытался собраться с мыслями.

Что предпринять?

Отыскать какой-нибудь предлог, чтобы уйти и сообщить в полицию, ведь очевидно, что в этом шкафу спрятан труп недавно убитого человека.

В эту минуту в дверях, ведущих в гостиную, появилась мадемуазель или госпожа (это уж кому как угодно будет считать) Евдоксия де Сент-Эстев в очаровательном неглиже — в пеньюаре из белой тафты, с кружевной отделкой, с широкими рукавами, по локоть открывающими белоснежные руки прекрасной формы; на ней была кружевная накидка, наброшенная на белокурые волосы и завязанная на шее, шелковые чулки и турецкие туфли без задника.

— Мой ангел! Я счастлив видеть, что, судя по вашему туалету, вы не потребуете, чтобы я вас покинул сразу же после ужина, — сказал Батай. — Надобно сказать, что я надеялся на подобную снисходительность с вашей стороны, но я солдат, офицер, адъютант — иными словами, раб. Я в свою очередь прошу у вас четверть часа, чтобы домчаться до Тюильри и получить распоряжения принца.

Госпожа де Сент-Эстев скорчила очаровательнейшую гримаску.

— О! Знаю я эти отговорки! — заметила она. — Вы не вернетесь!

— Почему?

— Потому что вы забыли предупредить вовсе не принца, а вашу жену.

— Я не женат!

— Значит, вашу любовницу!

— Послушайте, — сказал офицер, — хотите, я оставлю вам, прежде чем уйти, залог в доказательство своего возвращения?

— Признаться, это бы меня успокоило, а мне необходимо быть спокойной.

Он вытащил из кармана жилета часы, украшенные бриллиантами, — подарок принца.

— Возьмите эти часы, — сказал он, — вы их отдадите мне, когда я вернусь.

Мадемуазель Евдоксии, по-видимому разбирающейся в драгоценных камнях, хватило беглого взгляда, чтобы оценить часы в три-четыре тысячи франков.

Теперь она могла быть уверенной в возвращении своего гостя.

Адъютант вышел из дома, бросился к карете, прыгнул в нее и велел везти себя в полицию: старший полицейский агент был на посту всегда, в любое время дня и ночи.

Батай рассказал ему все.

Тот подробно расспросил о планировке дома, после чего предложил адъютанту вернуться на Колонную улицу и спокойно там ужинать.

Батай, хотя и был не из робких людей, помедлил в нерешительности.

Перед его глазами стояло одно и то же: кровь, по каплям вытекающая из паза в шкафу.

Наконец он решил последовать совету, но предварительно заехал к себе домой, переоделся в мундир и взял саблю.

Быстрота, с которой перед ним распахнулась дверь, доказывала, что его ждали с нетерпением; однако, увидев его в мундире и с саблей на боку, г-жа де Сент-Эстев выразила удивление:

— О! Мундир и сабля! — воскликнула она. — Огромная сабля на боку! Вы, что же, собрались в поход, как господин Мальбрук?

Слова «огромная сабля на боку» она произнесла так громко, что если бы кто-нибудь находился в это время в соседней комнате, то ему — или им — можно было их услышать.

Но за этим восклицанием не последовало никаких упреков. Госпожа де Сент-Эстев держалась со своим гостем самым приветливым образом.

— Чтобы наш ужин прошел в более тесной обстановке, — заметила она, — я приказала поставить стол в будуаре.

Эта новость совсем не произвела на Батая того впечатления, на которое рассчитывала г-жа де Сент-Эстев.

— Ах, в будуаре! — промолвил молодой офицер. — Да, конечно, нам будет очень хорошо в будуаре.

Евдоксия посмотрела на него с удивлением: это одобрение прозвучало как-то странно.

Тотчас же осознав свой промах, он улыбнулся, галантно обнял ее за талию и начал говорить ей те пошлости, какие обычно говорят куртизанкам, вполне удовлетворяя этих дам, не избалованных слишком учтивым обхождением с ними.

Ужин был сервирован с самой утонченной роскошью; горели свечи в люстрах, канделябрах, подсвечниках; сверкал хрусталь.

На тарелках саксонского фарфора красовался вензель хозяйки дома, окаймленный гирляндой роз.

Но ни фарфор, ни хрусталь, ни зажженные свечи не привлекали взгляда адъютанта.

Среди всего этого блеска его глаза были прикованы только к мрачному шкафу.

Евдоксия проследила за его взглядом.

— О да! — сказала она с улыбкой. — Вы, наверное недоумеваете, как рядом с мебелью с позолотой оказался такой заурядный шкаф? Это мой шкаф для белья. Я уже заказала новый, работы Буля: он подойдет ко всему, что есть в доме.

— Вы правы, дорогая Евдоксия, вид этого шкафа режет глаз.

— Повернитесь к нему спиной — вот и все.

— Ну уж нет! — опрометчиво выпалил молодой человек.

— Почему? — обеспокоенно спросила Евдоксия.

— Я пошутил, — с небрежным видом сказал Батай, — и вот вам доказательство!

И он уселся спиной к шкафу.

Ужин, чрезвычайно изысканный, вполне отвечал сервировке, но наш молодой адъютант не мог оценить его по достоинству.

Проклятый шкаф за спиной не давал ему покоя.

Ему все время мерещилось, что он слышит, как скрипит и открывается дверца. К счастью, перед ним было зеркало и все, что происходило у него за спиной, не могло для него остаться незамеченным.

Но за спиной ничего не происходило.

В конце ужина, поскольку обеспокоенный отсутствием полиции Батай становился все более и более озабоченным, Евдоксия решила, что ее гость тревожится из-за своих часов.

— Кстати, — обратилась она к своей камеристке, — а где часы полковника?

Часы были поданы на серебряном блюде.

Офицер поблагодарил кивком, положил их в карман жилета, но его озабоченность не проходила.

Пробило час.

Ужин закончился, кофе и ликеры были выпиты; красавица Евдоксия принимала одну томную позу за другой, что выглядело почти как упрек. Есть нечто, в чем мужчины боятся быть заподозренными еще более, нежели в трусости, и наш адъютант начал понимать, что его хозяйка уже далеко зашла в своих предположениях.

Еще немного — и ее лукавая улыбка сменится выражением явного подозрения.

Офицер принял решение. Дав себе слово все время держать саблю под рукой и не спать, что было нетрудно рядом с красивой женщиной, он сказал, целуя ручку Евдоксии:

— Сударыня, не покажете ли вы мне другую комнату в вашем доме?

— Наконец-то! Знаете, я уже начала думать, что вы недостаточно любопытны.

И, опираясь на руку Батая, она направилась к спальне; сквозь полуоткрытую дверь видна была очаровательная мебель, обтянутая небесно-голубым атласом и блестевшая серебром под светом алебастровой лампы — единственного светильника в этой комнате.

В ту минуту, когда они вступили на ковер цвета опавших листьев, выгодно оттенявший лазурный стенной ковер, во входную дверь громко постучали.

Офицер вздрогнул, а куртизанка стала бледнее кружев своего пеньюара.

Стук повторился: второй раз, затем третий... Раздался голос:

— Именем императора! Отворите!

Куртизанка посмотрела на молодого человека страшным взглядом — взглядом разъяренной змеи.

Тот невольно отстранился, словно увидел, как блеснул кинжал в ее руке.

В тот же миг он отскочил в сторону и схватился за эфес сабли.

Но вот снова прогремел тот же голос:

— Именем императора, отворите!

— Подлец! Вот чего ты ждал! — проскрежетала сквозь зубы куртизанка.

Прибежала служанка, еще более бледная, чем ее госпожа.

— Что делать, сударыня? — спросила она.

— Открывайте!

— А они...

— Я их предупрежу!

И она кинулась в коридор, который, по-видимому, вел к кухне и к комнатам прислуги.

В третий раз прозвучала традиционная фраза, и после пятисекундной тишины последовал приказ:

— Ломайте дверь!

— Не надо! — закричала служанка. — Открываем!

И она в самом деле открыла дверь.

На пороге стоял полицейский агент, с которым наш офицер беседовал на Иерусалимской улице. Его сопровождали комиссар полиции, три жандарма и слесарь.

Один из жандармов остался стоять на лестничной площадке.

Батай увидел, как тот наклонился и крикнул другому жандарму, по-видимому охранявшему дверь на улицу:

— Осторожно! Мы уже вошли!

— Наконец-то! — заметил Батай, обращаясь к полицейскому агенту. — Лучше поздно, чем никогда!

— Ну уж, — засмеялся тот, — я решил, что рядом с красивой женщиной вы не заснете раньше трех часов ночи, так что у меня в запасе оставался еще час.

В эту минуту на пороге комнаты показалась куртизанка. Она была бледна, но спокойна.

— Могу ли я узнать, господа, — произнесла она насмешливо, — чем я заслужила такую честь, как ваш визит?

— Сударыня, — ответил агент сыскной полиции, — мы пришли осведомиться у вас об этом господине. (Он показал на Батая.)

— Неужели вам вменяется в обязанность следить за нравственностью господ офицеров Великой армии?

— Нет, мы только обязаны следить, чтобы их не запирали в шкафы красного дерева.

— В шкафы красного дерева? — переспросила Евдоксия с изумлением, в котором слышался ужас.

— Да, в шкафы красного дерева, — подтвердил агент. — А у вас есть один такой в вашем будуаре, прелестная дама, и он настолько привлек внимание полиции, что мы решили посетить вас. Не будет ли вам угодно пройти вместе с нами открыть его?

И агент, служивший провожатым полицейскому комиссару, приблизился к будуару, все еще ярко освещенному, а затем направился прямо к шкафу.

Куртизанка, одеревенев от страха, шла за ними, словно ее подгоняла непреодолимая сила.

— Ключ? — спросил агент.

— Я не знаю, где он, — пролепетала Евдоксия.

— Даем вам минуту на то, чтобы вы вспомнили.

Именно в эту минуту молчания и ожидания, когда все, кроме часового на лестнице, находились в будуаре, раздался крик жандарма: «Ко мне!»

И тотчас же грянул выстрел.

Адъютант с саблей в руках кинулся в прихожую и увидел, как жандарм сражается с двумя незнакомцами.

Ударом клинка Батай рассек голову одному, острием проткнул насквозь другого.

— Черт возьми! Благодарю вас, жандарм! — воскликнул он. — До сих пор я играл довольно дурацкую роль, но с вашей помощью отыгрался!

— Что там такое? — крикнул жандарм, который стоял у двери, выходящей на улицу.

— Да ничего, пустяки! — ответил тот, что стоял на лестнице.

Куртизанка покрылась мертвенной бледностью.

Адъютант вошел в комнату и жестом предложил всем занять свои места.

— Все в порядке! — сказал он. — Можете продолжать.

— Итак, сударыня, — повторил полицейский агент, — где ключ?

— Я уже сказала вам, сударь, что не знаю, где он!

Именно такого ответа от нее и ждали.

Повернувшись к слесарю, агент позвал:

— Подойдите сюда, приятель!

Слесарь подошел.

— Откройте эту дверцу!

Слесарь одну за другой попробовал три отмычки, на третьей замок поддался и дверца открылась.

Труп, пронзенный тремя ударами ножа, с обнаженной грудью, со свешивающейся на нее головой, почти раздетый (на нем остались лишь панталоны тонкого сукна), висел, подвязанный под мышками, на вешалках — из тех, на каких в шкафу обычно хранят одежду.

Из этих трех ран и струилась кровь, по каплям вытекавшая из паза в шкафу.

Агент взял убитого за волосы и приподнял его голову.

Это был красивый юноша лет двадцати—двадцати двух; по его нежной коже и ухоженным волосам можно было понять, что он из хорошой семьи.

Госпожа Евдоксия де Сент-Эстев сочла за лучшее лишиться чувств.

— Вот что значит иметь слабые нервы, — заметил полицейский агент. — Жандарм, отнесите даму в ее комнату и следите за ней и за служанкой!

Жандарм, которому был отдан этот приказ, взял красавицу Евдоксию на руки и понес в ее комнату.

Служанка шла следом.

— Господин полковник! Вы знаете, что такое мышеловка? — спросил полицейский агент.

— Думаю, что это такое устройство, с помощью которого ловят мышей, — ответил адъютант.

— И убийц тоже.

— Убийц? — переспросил офицер. — Я полагаю, что ввиду их плачевного состояния нам нечего их опасаться.

— Разумеется, — сказал полицейский агент, — но ведь они могли быть не одни. Окажите нам честь, останьтесь с нами, и вы увидите, как это делается. Если только вы не предпочитаете отправиться спать.

— Спасибо, — ответил Батай, — спать мне не хочется.

— Ну что ж, не будем терять время! — заявил агент, после чего он обратился к представителю власти: — Господин комиссар полиции, если вы опасаетесь, что ваша жена испытывает беспокойство, можете возвратиться к себе; ваше присутствие уже не обязательно.

— Возможно и так, сударь, но мой долг велит мне остаться.

— Как вам будет угодно! Что касается вас, друг мой, — он обернулся к слесарю, — поскольку у нас нет дверей, которые нужно открыть...

— Другими словами, вы меня отсылаете? — заметил ученик святого Элуа.

— Нет, я только говорю, что мы можем обойтись без вас.

— А я предпочитаю остаться, — сказал слесарь, — таких мышеловок я никогда не видел, а это должно быть забавно!

— Хорошо, оставайтесь, только не бренчите вашими железками!

— Будьте покойны, — заверил слесарь, — я пошевелюсь не больше, чем моя наковальня!

— Что ж, будем ждать! — заключил агент.

Он свистнул особым образом, и жандарм, который стоял у двери, выходящей на улицу, поднялся в комнату.

— Выстрел пистолета был слышен на улице?

— Очень слабо, — ответил жандарм. — Во всяком случае, никаких последствий он не имел: улица осталась совершенно пустынной.

— Дверь на улицу закрыта?

— Да.

— А консьерж?

— Я приказал ему лечь в постель и не издавать ни единого звука. Он повиновался.

— Прекрасно! Устройтесь в его комнатушке и следите за тем, чтобы он открывал, если будут звонить или стучать в дверь.

— Иду!

Жандарм удалился. По мере того как он спускался по лестнице, шаги его доносились все глуше и глуше, потом стало слышно, как дважды скрипнула дверь в комнатке консьержа: сначала она открылась, а затем закрылась.

— А нам сейчас вот что нужно делать, — сказал агент. — Прежде всего закроем дверь на лестничную площадку, затем погасим все свечи, кроме моей восковой: ею будем довольствоваться до зари; впрочем, может быть, столько нам ждать и не придется. Вот так, все потушено, осталась только одна свеча, а от нее глаза болеть не будут. Теперь поставим по жандарму с каждой стороны двери, ведущей на лестничную площадку. Еще один жандарм нужен, чтобы открыть дверь. Если понадобится, я смогу говорить женским голосом. Итак, каждый на своем посту? — продолжал агент, видя, что жандармы заняли отведенные им места, а офицер, комиссар полиции и слесарь удобно расположились на стульях в столовой. — Осталось только мне занять свой!

И он устроился в столовой, у проема окна, выходящего на улицу.

— Теперь все молчат и без нужды никто не шевелится! — приказал он.

Все присутствующие были так захвачены предстоящими событиями, что ни у кого из них не возникло желания оспаривать распоряжения агента. Воцарилась такая тишина, что было слышно тиканье часов в столовой.

Пробило три часа.

В отдалении послышался стук колес фиакра.

— Возможно, это то, чего мы ждем, — заметил агент. — Внимание!

Предупреждение было излишним. Было так тихо, что каждый мог слышать удары собственного сердца.

Фиакр приближался.

Он въехал на улицу.

Остановился у дверей.

Улыбаясь, агент поднял палец.

Три легких стука в дверь.

Дверь заскрипела, открываясь.

Один из жандармов просунул голову в дверь столовой и сказал:

— Поднимается!

Агент уже покинул место у окна и, крадучись, прошел в прихожую.

Послышался скребущийся стук в дверь на лестничной площадке.

— Это ты? — спросил агент, искусно подражая женскому голосу.

— Да, — ответил другой голос, далеко не такой нежный, — есть работа нынче ночью?

— Конечно, есть! — произнес агент.

— Тогда открой мне дверь!

Агент распахнул дверь и сказал своим обычным голосом:

— Входи, дружок!

Кучер фиакра (а это был кучер собственной персоной), увидев мужчину вместо служанки г-жи де Сент-Эстев, чей голос, как ему казалось, он узнал, на мгновение застыл в нерешительности.

Тотчас же к нему протянулись две руки, схватили его за воротник, не оставляя ему никакой свободы действия, и втащили в прихожую, не давая возможности сбежать вниз по лестнице.

Взятый на месте преступления и препровожденный к шкафу, где все еще висел труп, кучер и не пытался ничего отрицать.

Он признался, что приезжал сюда каждую ночь, спрашивал: «Есть ли работа?» — и, когда она имелась, погружал убитого в свой фиакр, а проезжая через Йенский мост, сбрасывал труп в Сену.

За четыре месяца он отвез двадцать один труп.

* * *

Вот так адъютант и слесарь узнали, что такое мышеловка; больше им нечего было делать на Колонной улице, и они отправились спать.

Агент сыскной полиции послал жандармов на бульвар за фиакром.

В первый фиакр положили тело жертвы и трупы двух убийц.

На сиденье посадили кучера с жандармом.

Во второй фиакр поместили г-жу Евдоксию де Сент-Эстев и служанку, а рядом — двух жандармов и агента.

Комиссар полиции, взявшийся управлять фиакром, забрался на козлы.

Последний жандарм остался охранять дом.

— Куда надо их везти? — дрожащим голосом спросил первый кучер.

— В морг! — скомандовал агент.

— Как в морг? — воскликнула г-жа де Сент-Эстев, лязгнув зубами.

— Успокойтесь! — промолвил агент. — В морге мы оставим только мертвецов, у живых иное место назначения.

Она замолкла.

Вскоре фиакры действительно остановились у морга, и туда выгрузили три трупа.

— Куда мы поедем сейчас? — спросил кучер, голос которого дрожал еще сильнее.

— В префектуру полиции, — ответил агент.

— А оттуда? — пролепетала г-жа де Сент-Эстев.

— Увы, в суд!

— А из суда?

— По всей вероятности, на Гревскую площадь, красотка!

* * *

Мадемуазель Евдоксия де Сент-Эстев последовала именно по тому пути, который наметил полицейский агент. Служанку и кучера приговорили к пожизненной каторге.

* * *

Погибший юноша оказался сыном биржевого маклера г-на Артюра Морнана.

Двое его убийц, никем не опознанные, были захоронены в общей могиле.

Самоотверженность бедняков

(Короткая история в четырех или пяти главах)

I

В предыдущем номере нашей газеты мы писали о благотворительности богачей, а сейчас поговорим о самоотверженности бедняков.

В одном из старых кварталов Монмартра, одном из самых бедных кварталов сегодняшнего Парижа, жила семья, состоявшая из десяти человек: отца, матери и восьми детей.

Я был знаком с ней и хочу рассказать вам, как состоялось наше знакомство.

Однажды около девяти часов утра мой слуга открыл дверь спальни. Я уже проснулся, но в комнате было темно: часто, не в состоянии уснуть ночью, я дремлю по утрам.

— Сударь, вы проснулись? — спросил он.

— Что вам от меня нужно?

— С вами хочет поговорить молодая девушка.

— Как ее зовут?

— Я спрашивал, но она говорит, что вы ее не знаете.

— Сколько ей лет?

— Наверное, лет восемнадцать—двадцать.

— Попросите ее подождать минут десять, чтобы я успел встать, если только она не побоится войти в спальню холостяка.

Слуга удалился.

— Сударь, — вернувшись, доложил он, — она очень спешит и просит разрешения увидеть вас как можно скорее.

— Полностью раздвиньте шторы, и пусть она войдет.

Томазо потянул занавески, открыв окна целиком.

Яркий солнечный луч, один из тех лучей февральского солнца, что предвещает скорое приближение весны, наполнил светом и оживил мою несколько мрачноватую комнату с зеленой драпировкой и черными карнизами.

Два любопытных воробья, пристроившись на балюстраде, посмотрели, что я делаю в своей кровати, и улетели.

Через минуту в дверях появилась девушка — еще одна птичка, темная, худенькая, гибкая; с лицом, закрытым вуалью, она напоминала ласточку.

Я готов был ей сказать:

«Апрель еще не наступил, дорогая птичка, что вам делать здесь до весны?»

Но мне было понятно, что, не зная моих мыслей, она очень смутится от такого вопроса.

Видя, как она дрожит и волнуется, я ограничился тем, что протянул ей обе руки и спросил:

— Каким добрым ветром вас занесло ко мне, милое дитя?

Я хотел расположить ее к себе, понимая, что она оробела и не решается ответить, но она опустилась на колени, схватила мои руки, протянутые к ней, сжала их и разрыдалась.

— О сударь! — воскликнула она. — Я с вами незнакома, но Небо подсказало мне, что вы спасете меня.

— Что с вами случилось, дитя мое?

— Мой брат попал в рекрутский набор, и матушка умрет с горя, если ему придется уехать.

— Но вы же не можете меня просить, чтобы я воспрепятствовал его отъезду?

— Напротив, сударь, я только на это и надеюсь!

— Мое дорогое дитя, вы просите о самом трудном на свете, просто о невозможном! Ничто, кроме плохого телосложения и, следовательно, освобождения от воинской повинности, не может помешать рекруту быть призванным на военную службу.

— О сударь, вы знаете так много людей, и вас все так прославляют за доброту!

Плач девушки усилился. Я безумно хотел ей помочь, но не видел ни малейшей возможности сделать это. Порой я добивался увольнений со службы, но те солдаты уже были в воинских частях; порой мне удавалось сократить срок службы — но те солдаты уже отслужили четыре или пять лет; порой я мог настоять, чтобы юношей оставляли в запасных частях в Париже — но не в такое время, когда политический термометр накаляется, предвещая войну.

И тем не менее, повторяю, я безумно хотел для нее что-нибудь сделать.

— Послушайте, — сказал я, — у меня в военном министерстве есть друг. Я знаю его вот уже пятьдесят лет. Если и есть в мире человек, способный спасти вашего брата, то это он: во-первых, потому что он по своей сердечности склонен делать добро, а во-вторых, я убежден, что он будет рад оказать мне услугу. Хотите рискнуть? Я вам дам письмо к нему, но ни за что не ручаюсь.

— Это ведь единственное, что нам остается, да?

— Единственное.

— Дайте мне письмо, и я пойду!

— А вы вернетесь и расскажете мне, как вас приняли?

— Да! Давайте, давайте же!

Я написал письмо и вручил ей его без особой надежды на успех.

Два часа спустя она вернулась.

Я изучающе посмотрел на нее: она не была в полном отчаянии.

— Ну, — спросил я, — что он вам ответил?

— Что это очень трудно, но, тем не менее, он попытается сделать то, о чем вы просите. Однако, если вы сами ему об этом не напомните, он о нас забудет.

Я был с ней согласен; пригласив через день своего приятеля на обед, я сам за столом проявил настойчивость в этом деле.

— Дай мне неделю, — сказал он, — после чего я тебе сообщу ответ.

Пока никакой спешки не было, призыв еще не был объявлен, и я согласился дать ему эту неделю.

Через неделю с пунктуальностью военного он прислал мне письмо:

«Твой подопечный будет приписан к запасным частям, стоящим в Венсене. Он будет носить военный мундир, но его никуда не пошлют.

Надеюсь, что этого достаточно для его безутешной матери?»

Я сел в карету и отправился объявить семейству эту счастливую новость.

Как они нуждались в доброй вести! Я застал мать, отца и всех восьмерых детей в слезах.

Плакали они потому, что еще одна дочь (всего в семье было девять детей), молодая женщина двадцати двух лет, вышедшая замуж девять месяцев назад, умирала от чахотки.

И все же новость, привезенная мной, послужила утешением в этой общей скорби, и подобие улыбки осветило все эти лица, мокрые от слез.

— Будьте так добры, — попросила девушка, приходившая ко мне, — поднимитесь к моей сестре, живущей в доме по соседству, и сообщите ей эту добрую весть. Перед смертью она будет так рада увидеть человека, не допустившего возможной гибели ее брата.

Я был далек от того, чтобы противиться этому благочестивому желанию и, позволив всей семье, включая больного малыша, дрожащего в ознобе в углу комнаты, расцеловать меня, в сопровождении девушки поднялся на пятый этаж соседнего дома.

Умирающая была одна. Она сидела в большом соломенном кресле, чинила детскую одежку, кашляя при каждом стежке. Рядом с ней, на расстоянии руки, в убогой колыбельке из ивовых прутьев лежало существо двух месяцев от роду, такое крошечное, словно оно только накануне появилось на свет. Ребенок родился раньше положенного срока, семимесячный; он ничего не мог найти в груди своей матери, иссушенной лихорадкой, и время от времени пил по нескольку капель молока из детского рожка.

— Милая Эрнестина, — окликнула ее сестра, входя, — это господин Дюма; он сам хотел сообщить тебе добрую весть. Леон не уедет и, хотя станет солдатом, будет служить в Венсене или в Париже, то есть рядом с нами.

Легкий румянец покрыл лицо больной, грустная улыбка тронула ее губы.

— О, тем лучше для бедной матушки! — сказала она. — Потерять двух детей сразу — это слишком тяжело, не говоря уже о моем маленьком брате. Как там бедный Жюль?

Речь шла о малыше из родительского дома, метавшемся в жару.

Девушка грустно пожала плечами, весь ее вид, казалось, говорил: «Ты же знаешь, мы больше ни на что не рассчитываем!»

Больная взяла мои руки своими исхудавшими до костей пальцами и поднесла их к бледным губам.

Я осторожно высвободил руки и подошел к колыбели младенца.

Сцена была душераздирающей.

Девушка поддерживала сестру, обнимая ее, обе плакали. Есть страдания, когда утешения невозможны: нельзя найти нужных слов, да они и бесполезны.

Моя спутница почувствовала, сколь мучительно должно было быть для меня это зрелище.

— Пойдемте! — позвала она. — Ты хотела видеть господина Дюма, вернувшего нам всем радость; ты его увидела, будь счастлива.

Умирающая протянула мне руку.

Я взял ее и слабо пожал.

— Я буду молиться за вас, — сказала она мне, кивком и взглядом указывая на Небо.

Я вышел вместе с ее сестрой и остановился на площадке, не в силах идти дальше: я задыхался.

Девушка пристально глядела на меня.

— Ведь у нее нет надежды, да? — спросила она меня.

— Никакой! Лучшее, что можете сделать вы, по моему мнению самая сильная в семье, приготовить себя и вашу мать к этой потере.

— Бог мой! Вам кажется, что это будет так скоро? Ведь она еще на ногах!

— Эта разновидность болезни, дитя мое, предает вас смерти еще вполне живым, если так можно сказать. Так что не обманывайтесь напрасно и ждите ее с минуты на минуту.

— Вы думаете, что это вопрос дней?

— Это вопрос часов, мой бедный ангел! В любом случае, что бы ни произошло, вспомните обо мне, если я могу быть вам полезен.

Вечером, около одиннадцати часов, дверь моей комнаты открылась.

— Пришла молодая девушка в черном! — объявил Томазо.

Я пошел к ней навстречу.

— Ну как? — спросил я.

— Она умерла полчаса назад, — ответила девушка, кидаясь в мои объятия.

— Могу я что-либо сделать для вас?

— О да, дать мне возможность выплакаться!

И в самом деле, до часа ночи она рыдала, уткнувшись в мое плечо.

В час ночи мой слуга проводил ее до дома.

II

Я не знаю ничего другого, что более достойно изучения, ничего другого, что сильнее возвышает человека в собственных глазах, чем борьба труда с нищетой.

Самое страшное несчастье, способное обрушиться на семью, особенно на семью тружеников, — это смерть. В течение двух-трех дней смерть нарушает труд: когда плачешь, работается плохо. Глубокое страдание приводит временами к равнодушию и неподвижности; душа замыкается в себе, парализуя тело. Кроме того, смерть в Париже дорого стоит.

Итак, как мы уже говорили в предыдущей главе, смерть вошла в бедный дом на улице Мирры.

Вместо матери, чья жизнь еле тлела и ничего не стоила, остался младенец, и, хотя его питание не было слишком разорительным для семьи, он все равно должен был обойтись дорого, потому что бессонница и заботы помешают работать тому, кто стал бы заботиться о нем.

Предаваясь общему горю, нужно думать и о расходах, связанных со смертью. Речь не идет о покупке могилы. И этого утешения богатых, становящихся владельцами своих кладбищенских участков, бедные лишены.

Самые убогие похороны в Париже стоят семьдесят франков: сорок пять платят в похоронном бюро, пятнадцать — в церкви, десять — прочие расходы.

Смерть неожиданно вошла в дом несчастной семьи и обнаружила, что кошелек у нее совершенно пуст.

Взяли взаймы эти семьдесят франков у друга, обещая вернуть, и возвращали по десять франков в месяц.

О работе не приходилось думать ни в этот день, ни в день похорон, ни даже на следующий. Прожили эти три дня как смогли.

Обычным источником дохода в семье служил труд отца — он мог заработать пять франков в день, но удавалось это ему не каждый день; заработок двух дочерей тоже мог составить пять франков; на работу матери рассчитывать больше не приходилось, ведь она получила особое наследство — младенца-сиротку.

Богатые люди (мы ни на кого не намекаем) не представляют себе, на какие жертвы надо идти, чтобы одиннадцать человек смогли прожить на десять франков в день, причем не каждый день зарабатываемых, а особенно если учесть шесть детских ртов и два желудка юных девушек, ни в чем так не нуждающихся, как в хорошем питании, чтобы поддерживать их молодость и красоту, — и все это при стоимости хлеба в двадцать су за четыре фунта.

Имея десять франков в день — а из них еще надо вычесть двадцать су квартирной платы, — можно пить только скверный сидр за четыре су, менее полезный, чем просто вода, но все же не вода; еще время от времени отец и мать, принимая во внимание их возраст, позволяют себе выпить стакан вина — но какого вина!..

Семью подстерегало новое несчастье, однако счастливое и своевременное вмешательство Провидения предотвратило возможную беду.

Младшая из двух дочерей, посланная отцом с поручением в десять часов вечера, не вернулась домой.

Прежде чем идти дальше, я расскажу, каким странным способом Провидение, только что выведенное мной на сцену, помешало, как я уже сказал, новым несчастьям обрушиться на семью.

Жанна, старшая из двух дочерей, та, что приходила ко мне ходатайствовать о своем брате, продолжала меня навещать раз в неделю, и должен признаться, что я с нетерпением ждал ее в назначенный час.

Она была одной из сугубо парижских натур — хилых, нервных, легко переходящих от смеха к слезам.

В какой-то вечер во время одного такого нервного срыва я сказал ей со смехом:

— Я уверен, дорогая Жанна, что вы сможете стать прекрасной ясновидящей.

Жанна знала о ясновидящих только по моему роману «Бальзамо». Минуту она оставалась в недоумении, не понимая, что я хотел сказать.

Я ей объяснил, а Лоренца помогла ей понять, кем она сможет стать.

— Попытайтесь! — промолвило это кроткое дитя. — Я не буду вам оказывать противодействия; честно говоря, мне самой любопытно узнать по собственным ощущениям, что такое сомнамбулизм.

— А вы ничего не узнаете, — заметил я, — поскольку, проснувшись, вы не вспомните даже, что спали. Дайте ваши руки!

Она протянула их мне.

У меня достаточно большая магнетическая сила, и я могу заранее, держа в течение минуты руки женщины в своих руках сказать, удастся ли мне ее усыпить или она будет мне сопротивляться.

Через минуту руки девушки повлажнели, глаза зажмурились, голова начала наклоняться то к одному, то к другому плечу, и у меня уже не оставалось никаких сомнений, что опыт удается; вскоре это дитя откинулось на спинку кресла: трех минут оказалось достаточно для полного усыпления ее.

Я прекрасно знаю, что употребил слово, которого нет во французском языке, но сеанс магнетизма — тоже нечто новое. Новая наука требует нового лексикона. И хотя слово «усыпление» еще не существует, оно появится.

Отнюдь не всех женщин можно погрузить в сон, причем большинство из тех, что поддаются этому, не разговаривают во сне, и только очень немногие говорящие во сне достигают состояния ясновидения, так как для этого требуются совершенно особые физические данные.

Если бы Жанна д’Арк была женщина нервная — а я как-то в этом сомневаюсь, зная о ее столь решительной манере обращения с копьем и шпагой, — она была бы прекрасной ясновидящей.

Как правило, склонные к сомнамбулизму мужчины и женщины не только сохраняют во сне все чувства по отношению к своей семье: у некоторых из них именно тогда они пробуждаются и усиливаются.

Таких людей, вводя их в состояние ясновидения и заставляя видеть на расстоянии, прежде всего надо расспрашивать о том, что происходит с их близкими.

Именно это я и сделал.

Девушке сначала стоило большого труда разжать зубы, но по моему приказу она начала говорить и через две-три фразы уже произносила все так же отчетливо, как наяву, что служило доказательством ее восприимчивости к магнетическому сну и способности к ясновидению во время этого сна.

Было около десяти часов вечера: я велел ей посмотреть, что происходит у нее дома, и рассказать мне.

Сначала у нее несколько раз дрогнули веки, словно ее взгляду требовалось преодолеть препятствие, потом она не без некоторого удивления сказала:

— Я вижу!

— И что ты видишь, дитя мое?

— Я вижу, как сестра и мать работают, дети уже уложены спать, но вот что странно: отца нет дома, а ведь я оставила его в постели, когда уходила к вам.

— Что же с ним случилось?

— Не знаю.

— Попытайся выяснить!

Она нахмурила лоб: ей потребовалось усилие, чтобы подчиниться мне.

— За ним пришла жена одного из его друзей, — наконец ответила она.

— А зачем?

— Заболел ее муж.

— Что с ним?

— Расстройство пищеварения.

— Что он съел?

— Омлет.

Я заметил, смеясь:

— Ты уверена в том, что говоришь?

— Я вижу, как отец сидит у его кровати и подает ему чай.

— А освещение какое — свечи или лампа?

— Лампа.

— Хорошо, — заметил я, — возьми бумагу и напиши:

«Мой отец вышел из нашего дома в девять часов и пошел на улицу Рошшуар, в дом № 30, к г-же Коро, которая пришла за ним потому, что у ее мужа случилось расстройство пищеварения; я его вижу в спальне г-на Коро на пятом этаже: больной взял у моего отца чашку с чаем.

Одиннадцать часов вечера».

Потом я ее разбудил.

Несмотря на огромное расстояние между бульваром Мальзерб и старинной часовней Сен-Дени, Жанна всегда ходила пешком.

Она была очень удивлена, когда, разбудив ее, я ей сказал:

— Возьми карету!

— Зачем? — поинтересовалась она.

— Чтобы поехать за отцом на улицу Рошшуар, в дом номер тридцать.

— Но отца там нет: когда я уходила, он уже лег спать.

— Да, но после твоего ухода он встал и сейчас находится по этому адресу.

— Вам прислали письмо из нашего дома?

— Нет, вот тебе записка, ты ее написала, когда спала; в ней объяснение этой загадке; ты прочтешь ее дома.

Я послал слугу за каретой. Жанна положила записку в карман, поехала за отцом на улицу Рошшуар и, к его невероятному изумлению, привезла его домой, а для объяснения происходящего, в качестве развязки всей этой загадочной истории, недоступной для понимания, дома прочла вслух письмо, написанное ею во сне.

На следующий день она пришла ко мне вся в слезах. Ее мать, усмотрев во всем, что произошла накануне, проявление волшебства, заверила ее, что если она будет испытывать судьбу, то Бог ее накажет и она умрет во время одного из таких опытов.

Жанне надо было отнести работу в один из домов моего квартала, и она зашла ко мне, хотя это не был день ее посещений. Чтобы успокоить ее мать, а отчасти и девушку тоже, я обещал больше не проводить с ней таких сеансов. Я сдержал слово.

Но не прошло и недели, как она явилась ко мне сама со словами:

— Я пришла просить вас от имени моей матери, чтобы вы меня усыпили.

— Как? — воскликнул я. — Вы просите от имени вашей матери вас усыпить? Зачем?

— Дело в том, что моя сестра исчезла вчера вечером, и моя мать надеется, что я, будучи ясновидящей, смогу вам сказать, где она.

III

Я хотел понять, в какой степени Жанна чувствительна к магнетическим флюидам. Я взял цветок гвоздики из подаренного мне букета, намагнетизировал его и дал ей понюхать.

Она тотчас же заснула.

Убедившись, что сон ее глубок и она расположена к ясновидению, я предложил ей следовать за сестрой начиная с вечера вчерашнего дня, когда та покинула дом.

Она действительно смогла проследить за сестрой до угла бульвара, а потом сказала:

— Подождите, она остановилась поболтать с подругой.

— Как зовут ее подругу? — спросил я.

— Онорина.

— Ты можешь услышать, о чем они говорят?

— Надеюсь, что да.

— Тогда слушай!

— Она приглашает сестру пойти с ней в Шато-Руж. Сестра говорит, что никогда туда не ходила, и сопротивляется, но Онорина настаивает и увлекает ее с собой.

Бедняжка-сестра говорит правду — она никогда не бывала в бальных залах. Музыка, шум, крики, всеобщее оживление и вдобавок ко всему бокал пунша оказалось достаточным, чтобы ее опьянить. Я вижу, как она отплясывает галоп с незнакомым ей человеком, пришедшим сюда поговорить с Онориной. Когда в полночь сестра захотела уйти, боясь, что отец будет ее бранить, Онорина пригласила ее поужинать у своей матери, пообещав проводить потом домой. Сестра, уже не сознавая, что она делает, доверилась этому обещанию. Я вижу, как она выходит из Шато-Руж и появляется в маленькой плохонькой меблированной гостинице, расположенной в конце улицы Рошшуар; их сопровождают двое мужчин. Один — любовник Онорины, а другому она обещала предоставить мою сестру. Ох, негодница, она обманула — это вовсе не дом ее матери!..

И тогда, взволнованная всем увиденным и опасностью, грозившей ее сестре, Жанна испытала что-то вроде истерики, во время которой только усилие моей воли помешало ей упасть.

Я никогда не видел ни у одной актрисы выражения такого отчаяния и отвращения, какое теперь было у Жанны; потом она немного успокоилась.

Стефани (так звали ее сестру) удалось вбежать в комнату, закрыться там и запереться на ключ; преследующий ее мужчина, разговаривая с девушкой через дверь, обещал оставить ее в покое, если она согласится завтра с ним пообедать.

Чтобы выиграть время, Стефани обещала сделать все, что он хотел.

— Теперь, когда я знаю, где она, — сказала мне Жанна, — разбудите меня, чтобы я могла пойти за ней.

— Сначала, — посоветовал я ей, — чтобы не ошибиться, внимательно осмотри дом и запомни номер.

— Я не могу разглядеть номер, — ответила девушка, — он намеренно стерт. Но если, когда я проснусь, вы мне точно повторите все, что я вам сейчас скажу, то я его узнаю.

Она стала описывать дом. Он четырехэтажный, с тремя выходящими на улицу окнами; в окнах первого этажа выставлены фотографии; дом находится на левой стороне, в конце улицы.

Я разбудил ее и все ей рассказал, потому что, проснувшись, она совершенно ничего не помнила из того, о чем говорила во сне.

Потом я дал ей точное описание дома и предложил проводить ее туда.

Но она мне решительно отказала.

— В этом деле замешаны два человека, — сказала она. — Насколько я могу судить по их ломаной речи, это англичане. Я не хочу, чтобы вы подставлялись. Одна я не подвергаюсь никакому риску, со мной будут считаться, а если нет, я знаю, как заставить себя уважать. Только скажите мне, где я смогу вас найти, если вы мне понадобитесь.

Я должен был ужинать на улице Пигаль, в доме № 10, у одного из своих друзей по имени Лаграв; я назвал ей его имя, дал адрес, и она ушла.

Около восьми часов вечера за ужином мне сообщили, что меня просит выйти в гостиную молодая девушка.

Это была Жанна; ее задержали у дверей меблированной гостиницы на улице Рошшуар и отказались впустить ее туда. Она пошла за братом, ставшим военным, и вместе с ним снова явилась в гостиницу.

На этот раз ей сказали, что обе дамы уже ушли.

Она попыталась выяснить куда. Отец до сих пор не знал, что Стефани не ночевала дома, от него пока все можно было скрыть, но если она и вторую ночь проведет вне дома — тогда все пропало.

Жанна пришла ко мне, чтобы я снова погрузил ее в сон для выяснения того, где сестра находится сейчас.

Я извинился перед Лагравом и его гостями и спустился к г-ну Бенедикту Ревуалю (он жил в том же доме, что и Лаграв). Там я погрузил девушку в сон.

Господин Ревуаль, очень недоверчиво относящийся к магнетизму, хотел присутствовать при эксперименте.

Дальнейшее происходило при нем.

Погрузившись в сон, Жанна начала рассказывать, что ее сестра пошла к девушке по имени Августа, живущей на пятом этаже дома № 96 по бульвару Клиши.

Я послал за каретой и, встретив полицейского, попросил его сопровождать нас. Так как меня знают все полицейские, то никакой трудности с этим не возникло.

Со мной были спящая Жанна и совершенно бодрствующие Ревуаль и полицейский.

Мы подъехали к дому № 96, и Ревуаль пошел осведомиться, действительно ли мадемуазель Августа живет там.

Оказалось, что она там живет, но около семи часов вышла с двумя подругами.

Очевидно, это были Онорина и Стефани. Куда они отправились, никто не знал.

Я спросил об этом у все еще спящей Жанны.

— Они пили пиво в кафе Коке, — ответила она, — и встретились там с двумя англичанами, с которыми виделись накануне.

Мы были в двух шагах от кафе Коке. Господин Ревуаль вышел и отправился туда, чтобы получить какие-нибудь сведения.

В кафе мадемуазель Августу знали и подтвердили, что она была здесь с двумя подругами в указанное время, и там они встретились с англичанами; потом они все вместе ушли обедать, а куда — неизвестно.

На этот раз Жанна, по-прежнему усыпленная, отказалась отвечать. Она сказала только, что девушки ужинали в саду ресторана, где было много людей. Если начать протестовать, это вызовет скандал. Такого следовало избежать.

— Что будем делать? — спросил я.

Мы все еще находились напротив кафе Коке.

— Подождем здесь, только спрячемся, — предложила девушка, — между часом и двумя часами ночи они вернутся сюда.

Была половина девятого вечера. Надо было ждать около пяти часов. Я разбудил Жанну, сказал ей, чтобы она занималась это время своими делами, мы же займемся своими, а в полночь встретимся.

От полуночи до половины первого мы должны были собраться у Ревуаля. Что касается полицейского, то он нес свою службу, прогуливаясь по бульвару, и обещал нас ждать там.

В полночь мы все были у Ревуаля.

Полицейский находился на посту. Мы сели на скамейке, стоявшей в темном месте, достаточно далеко от кафе Коке, чтобы не быть замеченными, но при этом могли видеть все, что там происходит.

В час ночи кафе закрылось. Однако Ревуаль обратил мое внимание на то, что одна маленькая дверь осталась открытой и через нее можно было проникнуть в кафе.

Точно в половине второго подъехали три женщины и двое мужчин. В одной из женщин Жанна узнала свою сестру.

Она решительно запретила нам вмешиваться в то, что должно было последовать. Это касается только ее, объявила она.

После этого она пронаблюдала за сестрой, вошла вслед за ней, а через десять минут вышла вместе с ней.

Англичане, а это действительно были англичане, попытались им воспрепятствовать, но Стефани, узнав, что отец не знает о ее выходке, бросилась к сестре в объятия с криком:

— Уведи меня отсюда!

В два часа ночи она, целая и невредимая, попала к себе домой, и семья успокоилась.

Пусть эти факты объясняет тот, кто может. Мой долг историка устанавливать их, что я и делаю.

IV

Порядок и спокойствие вернулись в семью на несколько дней, пока не было получено письмо со штемпелем Нанта.

Отец вскрыл его.

Оно было от дяди — брата матери, проживающего в Сен-Назере.

У дяди самого была большая семья — жена и семеро детей.

Письмо было отчаянное. Работы не было ни у него, ни у жены, ни у детей. Это был поистине крик умирающего: «Из глубины взываю!»

Отец прочел письмо вслух. Он был главой семьи и сказал просто:

— Это беда, и их надо перевезти сюда.

И все члены семьи, от самых маленьких до старших, одобрили это решение.

Их было одиннадцать человек, и, честно признаем, они еле сводили концы с концами.

Их теперь станет двадцать, но что за важность! Эти соображения остановили бы богатых, но бедные в таких случаях не колеблются ни секунды.

К сожалению, недостаточно сказать: «Надо перевезти их сюда».

Как это сделать? Как их перевезти? Поездка из Сен-Назера в Париж третьим классом стоила двадцать пять франков.

Только один из детей, четырехлетний малыш, мог ехать бесплатно.

Итак, для восьми остальных нужно было двести франков.

Я написал своему доброму любезному другу, работающему на Западной железной дороге, человеку, готовому всегда совершать добрые дела: я не один раз видел, как он из своего кармана оплачивал переезды бедняков, когда суровые железнодорожные правила не допускали никакого снисхождения.

Почему бы мне его не назвать? Все, кто знает этого человека, его очень любят, а теперь полюбят еще больше, вот и все!

Моего друга зовут Куэндар.

Я отправил к нему Жанну, и она вернулась от него с разрешением на восемь льготных билетов по половинной стоимости, что составляло сто франков.

Семья в Сен-Назере продала наименее необходимые пожитки, протестантский священник пожертвовал двадцать франков, парижские родственники собрали пятьдесят франков, и четыре дня спустя брат и сестра, дядя, племянницы и племянники встретились, плача от радости в объятиях друг у друга, и чувствовали себя счастливее, чем богачи.

Как мы уже сказали, их было двадцать — настоящее племя.

Девятерых вновь приехавших отвели на улицу Мирры, где проживало одиннадцать человек, а места было только на четверых.

На огонь поставили большой котел с мясом, чтобы согреть всех, и в этот день, в праздник, был бульон, было мясо и вино для всех.

Прибывшие появились в четыре часа утра. Спать легли только они, поэтому места в кроватях хватило.

Так прошло четыре дня, прежде чем удалось отыскать жилье: его нашли рядом с Пантеоном.

Надо было перебираться.

Я здесь умышленно не вспоминаю, из каких ресурсов черпались для этого средства, но, плохо ли, хорошо ли, в конце концов вновь прибывшие устроились.

Через неделю, опять-таки с помощью Куэндара, один из детей был пристроен. Он зарабатывал сорок су в день, чтобы прокормить отца, мать и шестерых братьев.

Его старшая двадцатилетняя сестра нашла место у портнихи и, в свою очередь, зарабатывала два франка. Это уже составляло по десять су на человека.

Итак, вы видите, что Бог не совсем уж отвернулся от бедного семейства.

Однако, одаривая улыбкой дом у Пантеона, он отвел свой взор от семейства на улице Мирры: болезнь воспользовалась этим, чтобы с новой силой вернуться в дом.

Мы уже говорили о маленьком больном ребенке, дрожавшем от озноба в своем углу.

Мальчику было тринадцать лет. Я обещал вам нарисовать картину нищеты, достойной нищеты, и вот она перед вами.

Откуда взялась эта болезнь мальчика? Сейчас расскажу.

Четыре года назад несчастный ребенок, вместо того чтобы отправиться в свою бесплатную школу, в четырех-пятиградусный мороз пошел поиграть на берег канала. Там он упал в воду, стал тонуть, и чудом его спасли. Однако, как мы уже сказали, он пропускал уроки и, вместо того чтобы вернуться домой и обогреться у огня (если только предположить, что огонь в доме был), он, пристроившись на каменной тумбе, ждал в своей заледеневшей одежде, когда наступит час окончания занятий, и только в семь часов появился дома, закоченевший, умирающий, полузамерзший.

Начиная с этого времени на протяжении семи-восьми месяцев он пребывал в болезненном состоянии, но пока открыто ничего не проявлялось. По истечении этого срока сразу обнаружились две болезни: гипертрофия сердца и туберкулез легких. Небольшое улучшение в течение одного или двух месяцев позволило отказаться от врачей.

Ухудшение наступило на следующий день после переезда дяди на квартиру у Пантеона, и теперь немедленно потребовался новый доктор.

Этот, не обещая выздоровления, все же обнадежил больше, чем другие, но назначил молочные ванны.

Несчастные родители выслушали это распоряжение с поникшей головой и не осмелились спросить у врача, нет ли более дешевого лекарства, заменяющего это назначение. Однако едва врач вышел, они переглянулись:

— Молочные ванны! Сколько будут стоить молочные ванны?

Стали искать ванночку; нашли самую маленькую (ее можно было взять напрокат за три франка в месяц); затем отыскали молочницу; ребенка поместили в ванну с теплой водой и измерили количество воды в литрах, чтобы знать, сколько потребуется молока.

Пятьдесят литров! Пятьдесят литров молока стоили десять франков.

Умолили молочницу первую порцию отпустить в долг. В доме было всего три франка в день на еду.

Отчаявшиеся родители спрашивали себя, что можно сделать. Ребенок плакал и говорил:

— Мне необходимы молочные ванны, чтобы выздороветь; я не хочу вслед за сестрой идти в землю: там слишком холодно!

Некоторые клиенты Жанны остались ей должны. Этот долг составлял около ста франков. Она обегала весь Париж, не меньше четырех-пяти льё, и вернулась с двадцатью одним франком. Она не захотела потратить и шести су на омнибус. Таким образом оказались оплаченными две ванночки, и к трем франкам, уже имеющимся в доме, добавились двадцать су.

V

Благодаря постоянным заботам ребенку стало немного лучше.

Молочные ванны, казалось, ему помогли, и никто не жалел о потраченных деньгах.

Но болезнь, покинув на короткое время улицу Мирры, перекочевала к дому у Пантеона и грозно постучалась в дверь.

У дядюшки из Нанта обнаружилась тяжелейшая болезнь.

Больной два-три дня боролся с ней, не жалуясь.

В конце концов его жена отправилась в мэрию за доктором.

Возможно, того побеспокоили, когда у него было плохое настроение, но он пришел крайне раздраженным. Оглядевшись вокруг, он увидел наготу комнат, нищету обитателей, осмотрел больного и сказал:

— Лекарства, необходимые для лечения этого человека, стоят слишком дорого, чтобы вы могли позволить себе купить их. Впрочем, он долго не протянет. Отошлите его в больницу для безнадежных больных.

Они стали настаивать на лечении. Он выписал рецепт и больше не приходил.

Пригласили второго врача.

Это не был врач для бедных; он выписал рецепт, ушел и больше не появлялся, а три дня спустя потребовал денег за свой визит.

Грустно об этом рассказывать, но правда почти всегда грустна. Все, что мы можем сделать для этих двух врачей, — не называть их имен, но при необходимости можем и назвать.

Жена и дети рыдали. Больной был приговорен двумя врачами, оставалось только дать ему умереть, но тут вмешалось Провидение со своим приговором.

Семья, живущая у Пантеона, чтобы не огорчать родных с улицы Мирры, ничего им не рассказывала.

Между тем Жанна явилась ко мне в свой обычный день и час.

В этот вечер мне пришла в голову счастливая мысль погрузить ее в сон.

Как всегда, я велел ей посмотреть, что у них дома.

Много раз она таким образом посвящала меня очень подробно в несчастья своей семьи; вероятно, наяву она бы не стала этого делать, но на этот раз, вместо того чтобы подчиниться мне, она сказала:

— Лучше пошлите меня к дяде, мне кажется, я нужна ему.

Я отправил ее к дяде (мысленно, естественно).

— Ох! Боже мой! Но он же болен, очень болен! Бедный дядя! Почему мы ничего не знали? Разбудите меня, я должна пойти к нему тотчас же!

Я разбудил ее, она взяла карету, отправилась к своему дяде и нашла его в таком плохом состоянии, что осталась дежурить у его постели всю ночь, предупредив через одного из детей свою мать.

На следующий день в девять часов утра она была уже у меня и, рыдая, рассказала мне историю с двумя врачами.

— Погоди, дитя мое, — сказал я ей, — я дам тебе письмо к одному из лучших докторов Парижа; он не сочтет дом слишком бедным и будет лечить твоего дядю так, как если бы его звали Перейра или Ротшильд.

Я дал ей письмо к барону Ларрею, моему доброму, моему старому, моему замечательному другу, уверенный, что он постоянно пребывает в госпитале Валь-де-Грас.

Оказывается, он уже десять лет там не работал (вот вам доказательство того, что, даже не видя человека часто, можно любить его всей душой). Однако в Валь-де-Грас ей дали адрес его дома, и Жанна поехала прямо туда, на Лилльскую улицу, № 59.

Барона не было дома, и Жанна оставила письмо.

В восемь часов вечера доктор вернулся.

В ту же минуту он сел в карету и приказал везти себя к дому больного.

Он не смотрел ни на обои, ни на обстановку. Он видел только больного на ложе страданий, а рядом с ним молившихся жену и восемь детей.

Он обследовал больного с глубоким сердечным вниманием (как редко я видел подобное среди медиков!), потом оставил рецепт и в тот же вечер написал мне:

«Мой дорогой Дюма!

Я видел Вашего подопечного: он очень болен. Я еще ни за что не ручаюсь, но передал его в руки моего самого умелого молодого друга — доктора Вильмена.

Считайте меня по-прежнему Вашим верным другом.

Барон Ларрей».

Господин Вильмен принял больного из рук Ларрея и сотворил чудо.

Сраженный двусторонней пневмонией, умирающий, которого лечили морфином и мускусом, встал на ноги через неделю.

Это так осчастливило всю семью, что снова на плиту был поставлен тот же котел, что кипел на ней в тот день, когда праздновали приезд родственников в Париж, и снова на улице Мирры за столом сидели двадцать сотрапезников и пили за здоровье барона Ларрея и г-на Вильмена.

Пусть здравицы эти принесут им удачу и пусть долго живут они, эти достойные апостолы науки!

* * *

... В прошлую среду, в девять часов вечера, несмотря на самый тщательный уход, мальчик испустил последний вздох.

Он соединился со своей сестрой в той холодной и влажной земле, куда так боялся попасть.

Увы! Ко времени вторых похорон семья была столь же бедна, как и к первым.

Я написал несколько слов генералу Флёри, предлагавшему мне полагаться на него в подобных ситуациях!..

Он дал сто франков.

Спасибо!

Сборник

«Драмы на море»

Бонтеку

I

1619

В конце мая 1619 года в ясную погоду три голландских судна: «Новая Зеландия» (капитан Петер Тиц), «Энекёй-сен» (капитан Ян Янц) и «Ньив-Хорн» (капитан Бонтеку), — обогнув мыс Доброй Надежды и не пристав к нему, плыли мимо земли Натал.

Прошло сто тридцать два года с тех пор, как португалец Бартоломеу Диаш, посланный на поиски знаменитого пресвитера Иоанна, этого папы Востока, разыскивавшегося уже три столетия, сам того не подозревая, будучи застигнут бурей, которая подхватила его на свои крылья и повлекла за собой с юга на восток, обогнул этот мыс.

С того дня был проложен новый путь в Индию.

Король Жуан II Португальский, не желая запугивать будущих мореплавателей, переименовал мыс Бурь (такое название дал ему Бартоломеу Диаш по возвращении в Лиссабон) в мыс Доброй Надежды, и под этим именем он известен и поныне.

Через десять лет настала очередь да Гамы.

Ему предстояло продолжить путешествие Диаша с того места, где оно было прервано, связать Индию с Португалией, Каликут — с Лиссабоном.

Дав имя земле Натал в память о Рождестве Господнем, затем бросив якорь в Софале, принятой им за древний Офир, сделав одну за другой стоянки в Мозамбике, в Ки-лоа, в Момбасе и в Мелинде и получив опытного лоцмана от царя города, упомянутого последним, — да Гама со всей решимостью отправился в плавание по Оманскому морю. Он прошел, вероятнее всего, между Лаккадивскими и Мальдивскими островами и 20 мая 1498 года высадился на берег в Каликуте, центре торговли, которую Индия в то время вела со всем обширным континентом, простирающимся от Занзибара до Малаккского пролива.

Затем настала очередь Камоэнса — Гомера Индийского океана; «Лузиады» — это эпическое повествование о его путешествии.

В сражении с маврами под Сеутой Камоэнс потерял глаз почти в то же самое время, когда Сервантес потерял руку в битве с турками при Лепанто.

Известно, как Камоэнс после посещения Гоа и участия в сражениях у Шембе, у мыса Гвардафуй и у Маската был сослан на Молуккские острова за несколько сатирических стихотворений; как дон Константин де Браганца назначил его попечителем наследственных дел в Макао — город еще не существовавший или только что возникший; как Камоэнс, не обремененный попечительскими обязанностями, написал свою поэму и как он, обладатель двух сокровищ — сокровища фортуны и сокровища поэзии, — поплыл на корабле в Гоа; как судно потерпело крушение у берегов Сиама, и поэт, уступив свое золото Китайскому морю, но держа над водой свою поэму, спас одной рукой свою жизнь, а другой — свое бессмертие.

Увы! Хотя поэма «Лузиады» шесть лет спустя увидела свет и в том же году появилось второе ее издание, а любой португалец знал наизусть стихи об исполине Адамасторе и о несчастьях Инес де Кастро, на улицах Лиссабона, тем не менее, можно было встретить жалкого старика, опирающегося на костыль: он направлялся в монастырь Сан-Доминго, где, смешавшись с толпой учеников, слушал лекции по богословию, а тем временем раб-яванец нищенствовал, чтобы кормить его на собранное подаяние.

Правда, когда старик проходил мимо, люди останавливались посмотреть на него, и он мог услышать утешительные для его гордости слова:

— Это Луис де Камоэнс, великий поэт.

Некоторые прибавляли:

— Значит, он беден?

И всегда какой-нибудь голос отвечал:

— Нет, король дон Себастиан платит ему пенсию.

В самом деле, король дон Себастиан выплачивал человеку, прославившему его царствование, пенсию в семьдесят пять ливров в год.

После того как дон Себастиан был убит во время своего африканского похода, поэт вынужден был перебраться из своего и так уже бедного жилища в еще более жалкое на улице Святой Анны.

Когда же умер Антонио, яванский раб, и некому стало просить милостыню для поэта, а сам он побираться не хотел, автору «Лузиад» пришлось спуститься еще на одну ступень ниже: покинуть свое убогое ложе и переселиться в богадельню.

Ему оставалось сойти всего на одну ступень ниже — в могилу, и он переступил этот порог с улыбкой.

Несчастный поэт, о котором забыла его родина, но который не смог ее забыть!

«По крайней мере, я умираю раньше, чем Португалия!» — таковы его собственные слова.

И его бросили в могильную яму, на которую лег камень без надписи.

Через шестнадцать лет после его смерти, когда его слава возросла, дон Гонсалу Котинью предложил поставить памятник поэту; но, так же как никто не знал, где стояла когда-то его колыбель, никому не было известно, где находилась его могила.

В конце концов старый ризничий вспомнил, как грозовым вечером он хоронил человека без родных, без семьи, без друзей, человека с двумя увечьями: выбитым глазом и сломанной ногой.

По этому описанию узнали Камоэнса.

Могилу торжественно открыли, извлекли из нее тело, перенесли его в уголок рядом с клиросом францисканских монахинь в монастыре святой Анны, и над новой могилой поэта укрепили мраморную доску с надписью:

Здесь погребен Луис де Камоэнс,

король

поэтов своего времени. Он жил в нищете

и убожестве и умер

так же

в год MDLXXIX

Там он покоился в мире и всеми почитаемый около двух веков, но однажды, 1 ноября 1755 года, словно Небо пожелало грозным предупреждением оповестить мир о рождении некой королевы, землетрясение уничтожило Лиссабон, вместе с Лиссабоном — церковь святой Анны, а вместе с церковью святой Анны — могилу автора «Лузиад».

Эта королева была Мария Антуанетта Австрийская.

О короли и поэты, подчас Бог определяет вам схожие судьбы, чтобы показать миру, что вы равны!

Поэма Камоэнса сделала Индию популярной. Вскоре там, где прошли мореплаватель Диаш, завоеватель да Гама и поэт Камоэнс, появился купец Ван Норт. Но прибыл он в Индию с противоположной стороны, проплыв вдоль берега Патагонии, а затем, пройдя через страшный пролив, открытый Магелланом 28 мая 1520 года, и, следуя примеру Себастиана дель Кано, вернулся в Атлантический океан через мыс Доброй Надежды, совершив за три года кругосветное путешествие.

Это было началом морских удач Голландии, и однажды эти европейские финикийцы в своем чванстве назвали себя «подметальщиками морей» и укрепили на гафеле своих судов метлу вместо флага.

Четырнадцатью годами позже голландский адмирал Георг Спильберген разбил у берегов Перу испанский флот и установил владычество своей страны на Молуккских островах.

Через пять лет после этой победы мыс Доброй Надежды обогнули, как мы сказали, три голландских судна под командованием Петера Тица, Яна Янца и Бонтеку.

Как получилось, что эти три китобойных судна плыли вместе? Расскажем об этом.

Виллем Исбранц Бонтеку был назначен в 1618 году голландской Ост-Индской компанией капитаном «Ньив-Хор-на», судна, предназначенного для торговли, водоизмещением в 1100 тонн и с командой из двухсот шести человек на борту.

Бонтеку вышел с Тексела 28 декабря и после 5 января, когда он покинул Ла-Манш, на его судно налетело три страшных шквала, и он было подумал, что здесь и закончится его путешествие.

Но Провидение распорядилось по-другому: после двухнедельной бури опасность отступила, море немного успокоилось, и Бонтеку продолжил свой путь, еще не зная, каким образом он попадет в Индийский океан — пройдя Магеллановым проливом или обогнув мыс Доброй Надежды.

Куда поворачивать судну — к востоку или к западу, — зависело от направления ветра.

Перед тем как подойти к Канарским островам, оно встретилось с двумя кораблями, и они вместе, как мы уже сказали, обогнули мыс.

Приближаясь к экватору, они попали в трехнедельный штиль, а затем юго-восточный ветер погнал их в Антильское море посреди рифов, называемых Аброхос.

Счастливо выбравшись оттуда, они тщетно пытались отыскать остров Тристан-да-Кунья, и вскоре, подгоняемые переменчивыми ветрами, так быстро приблизились к мысу Доброй Надежды, что из опасения быть выброшенными на берег направились к югу и, полагаясь на здоровье и силу своих команд и рассчитывая на большой запас воды, решили обогнуть мыс, не приставая к нему.

Таким образом они оказались против земли Натал, где капитан Янц, направлявшийся к Коромандельскому берегу, покинул Тица и Бонтеку и вошел в Мозамбикский пролив.

Немного позже между Тицем и Бонтеку возникли некоторые разногласия; Тиц отправился своим путем, и «Ньив-Хорн» остался в одиночестве.

Он находился на широте двадцати трех градусов, когда потерял из виду «Новую Зеландию».

Как только корабль обогнул мыс, здоровье команды сильно пошатнулось; на тридцатом градусе среди матросов появились больные, и через пять или шесть дней после того, как Бонтеку расстался со своим последним попутчиком, сорок человек на «Ньив-Хорне» оказались на койках.

Поскольку ближайшей землей был Мадагаскар, решили направиться к этому острову и взяли курс на залив Сен-Луи.

Однако весь этот берег был еще недостаточно исследован, и, пока судно передвигалось короткими галсами, сам Бонтеку пересел в шлюпку, чтобы поискать хорошую якорную стоянку; туземцы, бежавшие вдоль берега, делали знаки приблизиться, тем самым как бы показывая место высадки, но при этом они не предлагали никакой помощи, а море так сильно билось о берег, что после безуспешной попытки одного из матросов достичь берега вплавь и его возвращения в шлюпку вконец уставшим морякам пришлось повернуть к судну.

Команда с палубы следила за усилиями товарищей и пришла в отчаяние от их неудачи; но Бонтеку, пользующийся особой любовью матросов, призвал их к терпению.

Было решено искать стоянку, снова направляясь к югу; дойдя до двадцать девятого градуса и продолжая сталкиваться с теми же трудностями, судно еще раз изменило курс, чтобы бросить якорь на одном из Маскаренских островов. (Так называли тогда и называют еще теперь острова Маврикий и Бурбон.)

Бонтеку направил корабль таким образом, чтобы пройти между двумя островами.

Но на его пути первым оказался остров, получивший впоследствии название Бурбон; капитан решил попытаться пристать именно к нему. Примерно в двух сотнях шагов от берега был брошен якорь на глубину в сорок морских саженей.

Однако тут пришлось столкнуться с грозным препятствием: море так пенилось на подводных скалах, что для поисков места высадки необходимо было послать шлюпку с командой сильных гребцов; шлюпка была быстро снаряжена и, обследовав местность, вернулась через два часа; моряки смогли причалить к берегу, покрытому великолепной растительностью, и привезли множество черепах.

Известно, какая это благословенная пища для страдающих цингой, поэтому больные в один голос стали просить высадить их на берег, в чем судовой приказчик по имени Хейн-Рол им сначала отказал.

По его мнению, судно могло отнести течением и, случись такое несчастье, те, кто сойдет на сушу, будут обречены на гибель.

Но этим измученным людям остров, маячащий перед их глазами, казался райским уголком, и они были одержимы желанием остаться там.

Мольбы больных доставить их на землю — они рассчитывали исцелиться, едва коснувшись ее, — стали такими настойчивыми, что Бонтеку сдался: он вышел на середину палубы и объявил, что готов рискнуть и высадить на берег всех.

Это заявление было встречено радостными криками всей команды.

Больных, торопившихся больше других, отправили первыми. Бонтеку дал им парус, чтобы, сделав из него навес, они могли расположиться на несколько дней на берегу.

Шлюпку нагрузили провизией, всевозможной утварью, посадили в нее повара, и капитан сам сел в нее в качестве проводника.

По мере приближения к суше радость матросов нарастала; многим не хватило терпения дождаться, пока шлюпка причалит, и они бросились в воду, вплавь достигли берега и начали кататься по траве, призывая к себе товарищей, вскоре к ним присоединившихся.

Было ли это игрой воображения или действительностью, но, едва коснувшись земли и оказавшись в тени больших деревьев, эти новоявленные Антеи заявили, что они чувствуют, как к ним возвращаются силы.

В эту минуту рядом с ними опустилась стая диких голубей.

Птицы совершенно не боялись людей: остров был еще необитаем и присутствие человека не настораживало их: голубей можно было ловить руками и убивать палками.

В первый день перебили две сотни птиц.

После этого, чтобы разнообразить питание, матросы отправились на поиски черепах, и их удалось добыть штук пятьдесят.

Бонтеку, убедившись, что на этом берегу, где Провидение выказало такое гостеприимство, в самом деле опасаться нечего, оставил больных и вернулся на судно; однако стоянка корабля казалась ему такой скверной, что, невзирая на нетерпение матросов, он стал настаивать на продолжении поисков другого места.

Команда его послушалась.

Это тронуло капитана, видевшего, что моряки горели желанием поскорее отправиться на берег; не теряя времени, он снова сел в шлюпку и отправился на поиски более удобного рейда; уже стемнело, однако ночь была ясной, а море спокойным.

В пяти милях от прежней стоянки он нашел то, что искал.

Это был хороший залив с песчаным дном.

На рассвете капитан высадился на берег и начал разведку.

Пройдя не более четверти льё, он набрел на озеро.

К несчастью, вода в нем была не совсем пресной, но на его берегах обитало множество гусей и дронтов; на затенявших озеро деревьях сидели серые попугаи, дикие голуби и неизвестные ему птицы разнообразных видов и окрасок, а у подножия этих деревьев, в тени, он нашел двадцать пять сбившихся в кучу черепах — таких жирных, что они еле передвигались.

Бонтеку остался на берегу с тремя или четырьмя матросами и послал сообщить две новости: больным — что он нашел новое место для лагеря, лучше первого, а всей команде — что он отыскал превосходную бухту для судна.

Через два часа корабль и шлюпка прибыли одним курсом.

Корабль бросил якорь в бухте на глубину в двадцать пять морских саженей, и команда переправилась на берег в четыре приема.

Матросы — совершеннейшие дети: крайнее отчаяние и титаническая борьба порой сменяются у них ребяческой радостью.

Именно это и произошло с командой «Ньив-Хорна», когда она высадилась на остров Бурбон.

Весь берег приобрел праздничный вид; если не считать отсутствия женщин, он напоминал ярмарку с гуляньем с картины Тенирса.

Одни принялись забрасывать в озеро невод, другие — охотиться на черепах, прочие убивали голубей палками и камнями; несколько человек примчались с отрадной вестью — воздев руки, они громко кричали, что обнаружили ручей с пресной водой.

Матросы разожгли большие костры, на деревянных вертелах зажарили голубей, поливая их жиром черепах, запеченных в собственных панцирях; затем вернулись рыбаки: они поймали множество угрей толщиной с руку, и повар приготовил из них огромные матлоты. На острове водились и козлы; их стали преследовать, но смогли убить только одного, причем такого старого, что рога у него были источены червями, и потому никто не захотел есть его мясо.

Через три дня почти все больные в самом деле выздоровели и вернулись на судно, и только семеро еще не окончательно исцелившихся добились разрешения остаться на берегу до тех пор, пока корабль окончательно не приготовится к отплытию.

Огромное количество диких голубей, черепах и угрей засолили, пополнив припасы команды.

Но вот якорь был поднят, и великолепный остров Бурбон, которому суждено было через сто пятьдесят лет стать одной из самых процветающих французских колоний, вновь остался необитаемым, каким был, когда его впервые обнаружили.

II

ОГОНЬ

После посещения Бурбона Бонтеку намеревался остановиться на Маврикии, чтобы второй остров довершил дело исцеления его команды, так успешно начатое первым.

Но счисление пути оказалось неверным, судно слишком далеко отклонилось от нужного курса, и остров Маврикий, видимый вдали, остался слева.

Тогда в команде начались жалобы.

На борту оставалось еще несколько больных, и им не хватило двух-трех дней до полного выздоровления.

Почему же было не пожертвовать этими двумя или тремя днями, которые так мало значат в подобном путешествии, ради здоровья — главной ценности для матросов, великого богатства для капитана?

К этим печальным раздумьям команды присоединялось беспокойство.

Как ни мало были осведомлены путешественники о причудах этого почти никому не знакомого моря, считая в своем неведении, что их даже больше, чем было на самом деле, они предвидели возможность долгих странствий по южным широтам, прежде чем им встретятся пассаты, которые погонят судно к Бантаму или Батавии.

Опасения надолго застрять в море заставили их лечь на другой галс и направиться прямо на запад, к острову Сент-Мари, расположенному в шестидесяти льё от Мадагаскара, почти против бухты Антонжиль.

Судно легко прошло вдоль восточного побережья острова и бросило якорь в выемке берега на тринадцати саженях такой чистой воды, что было видно морское дно.

Остров Сент-Мари был населен.

Его обитатели, хотя и менее жителей Мадагаскара знакомые с европейцами, поспешили явиться на борт и принесли кур, лимоны и рис; кроме того, они знаками дали понять, что у них есть еще и другая провизия, а также коровы и овцы.

Бонтеку, желавший подружиться с ними, предложил им вина в серебряной чашке; они пили, как собаки или другие животные, полностью опуская лицо в чашку; совершенно не привыкшие к вину, они, едва выпив, принялись танцевать как безумные и кричать как помешанные.

Островитяне принадлежали ко второй расе — к той желтой расе, что спустилась с плоскогорий Азии; ходили они голыми, надевая на себя наподобие передника лишь обрывок какой-то ткани.

Каждый день матросы сходили на берег для товарообмена с туземцами: Бонтеку использовал погремушки, ложки, ножи, стеклянные или коралловые бусины в качестве всесильных средств обольщения.

За каждый из этих предметов моряки получали теленка, свинью, овцу; рис, арбузы и молоко туземцы приносили в корзинах, сплетенных из больших листьев; эти корзины были не менее прочными, чем деревянные плошки или фарфоровые чашки.

Однако среди плодов недоставало апельсинов и лимонов — именно того, что было более всего необходимо больным цингой, и Бонтеку решил совершить поездку на Мадагаскар, чтобы раздобыть их.

Он снарядил шлюпку, велел отнести в нее те товары, какие, по его мнению, были наиболее ценными для мадагаскарцев, и, преодолев расстояние, отделявшее Сент-Мари от Мадагаскара, стал подниматься по реке на веслах.

По мере того как он продвигался вперед, река становилась все более узкой, деревья по обоим берегам, вначале образовывавшие зеленый тенистый свод, стали все ниже опускать свои ветки в воду и в конце концов совершенно преградили проход.

Берега этой реки казались пустынными, на них не было плодовых деревьев; кроме того, Бонтеку понимал, что десяток дикарей, вооруженных стрелами, спрятавшись за деревьями, могли, не подвергая себя никакому риску, истребить всех матросов до единого, поэтому он дал сигнал к отступлению и вернулся на борт судна.

К счастью, через два дня на другом конце острова Сент-Мари нашлось в изобилии то, за чем они ходили так далеко: апельсины, лимоны и бананы.

Девять дней было проведено на Сент-Мари.

За это время к людям из команды «Ньив-Хорна» вернулись вся сила и все здоровье, какими они обладали, покидая Тексел.

В течение этих дней группы матросов много раз высаживались на берег; часто в этих поездках их сопровождал музыкант.

Этот музыкант играл на виелле.

Его игра доставляла большую радость островитянам. Каким бы бесхитростным ни был этот инструмент, каждый раз он вызывал у них удивление и все больше удовольствия.

Одни, прищелкивая пальцами, садились в кружок около музыканта; другие скакали или, вернее, подпрыгивали, словно дикие звери, а время от времени, как будто желая возблагодарить своих богов за подаренное им наслаждение, они становились на колени перед насаженными на колья бычьими головами, по-видимому своими идолами.

Итак, девять дней истекли; больные выздоровели, корабль добросовестно починили; были подняты паруса, и судно направилось к Зондскому проливу.

Девятнадцатого ноября 1619 года, когда оно находилось на широте примерно пяти градусов тридцати минут, в два часа пополудни баталер спустился, по обыкновению, за водкой, предназначавшейся к раздаче на следующий день, и прикрепил свой железный подсвечник к бочонку, стоявшему на один ряд выше того, что ему предстояло откупорить.

И тогда по одной из тех страшных случайностей, из-за которых от ничтожной причины происходят великие беды, кусок горящего фитиля упал в бочку через отверстие для затычки; тотчас вспыхнул огонь, оба днища бочки лопнули, и пылающая водка, подобно ручью пламени, потекла к запасам угля для кузницы; исчезнув под ними, она, казалось, погасла.

На это место вылили несколько кувшинов воды; вода, если можно так выразиться, устремилась в погоню за огнем и вслед за ним скрылась в угле.

Решили, что все закончилось.

Только тогда об этом происшествии сообщили Бонтеку. Он спустился в трюм, приказал вылить на уголь еще несколько ведер воды и спокойно вернулся на палубу.

Через полчаса послышался крик: «Пожар!»

Бонтеку бросился в люк и в самом деле увидел поднимавшееся из глубины трюма пламя: загорелся уголь, в который стекла пылающая водка.

Опасность была тем более грозной, что бочки стояли одна на другой в три или четыре ряда.

Нельзя было терять ни минуты.

Надо было как можно скорее погасить огонь, и в трюм стали обильно лить воду кувшинами.

При этом возникла новая трудность: вода, соприкасаясь с горящим углем, обращалась в такой страшный пар, что стало невозможно находиться в глубине трюма.

И все же Бонтеку остался там.

Он понимал меру принятой им на себя ответственности: перед Богом — за жизнь команды, перед судовладельцами — за груз на судне.

Он стоял среди пара, продолжая отдавать приказы, и, ничего не видя, слышал, как вокруг него падают, хрипя, матросы.

Сам он был вынужден время от времени подходить к люку, чтобы наполнить легкие чистым и свежим воздухом; затем он снова погружался в пар, где оставаться живым ему помогала, казалось, лишь поддерживавшая его сильная воля.

Во время одной из своих коротких передышек он окликнул судового приказчика Рола.

Тот подбежал.

— Что вам угодно, капитан?

— Полагаю, — сказал Бонтеку, — нужно выбросить за борт порох.

— Но, капитан, — ответил Рол, — если мы потопим порох, что с нами станет, когда мы встретим пиратов или высадимся на острове с враждебным к нам населением?

— Ты прав, — признал Бонтеку. — Пока подождем.

И он продолжал распоряжаться, оставаясь среди пара, с тем же мужеством, что и прежде.

Однако огонь не утихал, и пар становился все более густым. Бонтеку вынужден был перейти из трюма в твиндек.

Взяв топоры, матросы прорубили в Настиле палубы большие отверстия; через них, так же как и через люки, лили воду.

Тем временем на воду спустили не только большую шлюпку, но и лодку, укрепленную на палубе, для того чтобы она не мешала зачерпывать воду за бортом.

Вокруг — а матросы «Ньив-Хорна» время от времени с молчаливой тревогой оглядывались по сторонам — ничего не было видно, кроме гладкого и пустынного моря.

Никакой суши, никакого судна; нет надежды на пристанище, неоткуда ждать помощи.

И тогда инстинкт самосохранения возобладал над долгом, и матросы стали по одному выбираться за борт, соскальзывая с русленей в воду; оказавшись там, они подплывали к шлюпке или лодке, забирались туда и молча прятались под банками и парусами, выжидая минуты, когда можно будет отплыть, а для этого их не должно было быть ни слишком мало, ни слишком много.

Они были готовы безжалостно бросить на произвол судьбы своего капитана и своих товарищей.

В эту минуту судовой приказчик Рол случайно оказался на корабельном балконе и увидел всех этих людей — соскальзывавших в воду, подплывавших к лодке и шлюпке и уже успевших набиться в них.

— Что вы делаете? — крикнул он им. — Что вы замыслили?

— Черт возьми! — отвечали они. — Все очень просто: мы спасаемся, а что может быть естественней, чем бежать от опасности?

Затем два десятка голосов прокричали:

— Идите к нам, Рол, идите к нам!

Судовой приказчик решил, что у него осталось, возможно, лишь одно средство уговорить этих людей подождать капитана.

Он в свою очередь спустился за борт и добрался до шлюпки.

Но, не дав ему времени говорить и не желая слушать то, что он скажет, беглецы, едва увидев его на борту шлюпки, перерубили трос, еще связывавший их с судном, и через какие-то секунды уже были в нескольких кабельтовых от корабля.

В лодке поступили так же.

Тогда на борту судна раздались крики: «Капитан! Капитан!»

Бонтеку высунул голову из люка.

Он увидел, что оставшиеся на палубе матросы, бледные и безмолвные, показывают ему рукой на что-то, но, находясь на нижней палубе, он не мог ничего разглядеть.

Сквозь бледные губы, сквозь сжатые зубы растерявшихся матросов пробивались крики:

— Шлюпка! Лодка! Они бегут!

Бонтеку выскочил на палубу и с первого взгляда понял все: и опасность, от которой бежали его люди, и опасность, которая грозит ему лично.

— Если они бросили нас в такую минуту, — сказал он, качая головой, — значит, они не вернутся.

— Но что же тогда делать, капитан?

И, словно Бонтеку был неким божеством, все эти люди с нетерпением ожидали его ответа.

Возможно, капитан был более мужественным человеком, чем они, но, в конце концов, он был всего лишь человеком.

Он посмотрел вокруг долгим взглядом, одним из тех взглядов, что раздвигают горизонты.

Но нигде ничего не увидел — ни берега, ни паруса, ничего, кроме этих двух лодок, неизвестно куда плывущих, и обезумевших гребцов, изо всех сил навалившихся на весла.

Затем Бонтеку, внезапно приняв решение, крикнул:

— Живо поднять и распустить паруса!

Матросы сначала исполнили приказ капитана, а потом поитересовались, для чего это делается.

— Как для чего? — сказал Бонтеку. — Мы попытаемся догнать их, и, если они, когда мы их догоним, откажутся принять нас к себе, мы обрушим судно на этих мерзавцев, чтобы научить их исполнять свой долг.

В самом деле, благодаря маневрам корабля и неведению беглецов о том, что такой приказ будет отдан и исполнен, судно приблизилось к ним на три корпуса; однако беглецам, маневрирующим с помощью весел и парусов, удалось подняться на ветер и, несмотря ни на что, уйти.

Так что последняя надежда капитана оказалась обманутой.

Он вздохнул, затем, тряхнув головой, словно желая отогнать собственные тревоги, сказал:

— Вы видите, друзья мои, что нам больше не на что надеяться, кроме как на собственные усилия и милосердие Господа. Так соберем же все наше мужество; пусть одни из нас продолжают попытки потушить огонь, другие же в это время выбросят за борт порох.

Матросам и на этот раз следовало подчиниться, к тому же сделать это проворно: их могли спасти только сплоченность и быстрота действий.

Каждый принялся за порученную работу, и, в то время как двадцать человек побежали в пороховой погреб, Бонтеку, раздав буравы и долота, подавал пример, пытаясь пробить отверстия в трюме судна.

Но здесь возникло неожиданное препятствие: долота и буравы натолкнулись на обшивку судна и не смогли пройти сквозь нее.

Оставшиеся на судне потеряли последнюю надежду на спасение и впали в уныние.

И все же Бонтеку еще смог подавить это первое проявление отчаяния и добился того, чтобы матросы продолжали выбрасывать порох в море.

Он сам взялся за эту опасную работу, поручив другим заливать водой трюм.

В какое-то мгновение им показалось, что огонь гаснет, и они перевели дух.

Но неожиданно Бонтеку сообщили, что огонь перекинулся на масло.

Теперь гибель судна была неминуемой: чем больше лили воды, тем скорее пламя от горящего масла, смешанного с водой, приближало пожар к палубе. И все же обреченные люди, с криком и воплями метавшиеся в дыму словно настоящие демоны, продолжали свое дело.

Их поддерживал пример капитана.

В море уже выбросили шестьдесят бочонков с порохом, но оставалось еще триста.

Огонь неумолимо приближался к констапельской; находившиеся там моряки покинули пороховой погреб, хотя было ясно, что и в другом месте спастись не удастся; ощутив потребность в воздухе и просторе, какую человек испытывает в самые опасные минуты, они устремились на палубу с криком: «Порох! Порох!»

К этому времени на судне еще оставалось сто девятнадцать человек.

Бонтеку находился рядом с большим люком; в поле его зрения оказались шестьдесят три человека, черпавшие воду.

Он обернулся на крики, увидел этих людей, бледных, растерянных, дрожащих и, поняв, что все пропало, воздел руки к Небу и воскликнул:

— Великий Боже! Сжалься надо мной!

Он не успел договорить последнего слова, как судно со страшным треском раскололось, извергая пламя, словно кратер вулкана; капитан и все, кто его окружал, в одно мгновение исчезли, разбросанные в пространстве вместе с пылающими обломками «Ньив-Хорна».

III

ВОДА

«Взлетев на воздух, — сообщает сам Бонтеку, повествуя об этом ужасном событии, — я сохранил не только полное самообладание, но и искорку надежды в глубине сердца.

Я почувствовал, что вынырнул и оказался посреди обломков судна, разлетевшегося на тысячу кусков, в окружении пламени и дыма.

В этом положении мужество мое возросло; мне показалось, что я стал другим человеком. Я осмотрелся кругом и увидел справа от себя грот-мачту, а слева — фок-мачту. Я добрался до ближайшей из них — ею оказалась грот-мачта, — уцепился за нее и, с отчаянием в сердце глядя на все эти жалкие предметы, что плавали вокруг, воскликнул с тяжелым вздохом:

“О Боже! Возможно ли, что этот прекрасный корабль погиб, подобно Содому и Гоморре!”»

Немногие люди — читатели с этим согласятся — имели счастье написать строки, подобные тем, которые мы только что привели.

Однако Бонтеку был не единственным, кто уцелел в этом бедствии.

Едва он ухватился за мачту, едва произнес приведенные нами слова, как увидел, что волна расступилась и на поверхности воды появился молодой человек, казалось вышедший из морских глубин.

Он огляделся, заметил кусок волнореза в нескольких саженях от себя, энергично подплыл к нему, уцепился за него и, подняв над водой не только голову, но и грудь, воскликнул:

— О! Слава Богу! Я еще на этом свете!

Бонтеку не мог поверить своим глазам, но, когда до него донеслись эти слова, в свою очередь воскликнул:

— О! Значит, здесь есть еще один живой человек, кроме меня?

— Да! Да! Я здесь! — ответил молодой человек.

— Кто ты?

— Герман Ван Книфёзен.

Бонтеку, сделав усилие, приподнялся над волнами и в самом деле узнал моряка.

Рядом с молодым человеком плавала небольшая мачта, и, поскольку та, за которую держался капитан, беспрестанно перекатывалась и переворачивалась, что очень утомляло его, он сказал:

— Герман, подтолкни ко мне этот обломок; я лягу на него и стану толкать его к тебе, чтобы нам вместе попытать счастья.

— Ах, капитан, это вы! — сказал юноша. — Как я рад!

И матрос, невредимый и полный сил, хотя он только что взлетел на воздух, а потом ушел под воду, подтолкнул кусок дерева к Бонтеку, чтобы тот ухватился за него.

Он успел вовремя: капитан был так разбит — спина ушиблена, а голова пробита в двух местах, — что сам он не смог бы добраться до этого обломка.

Лишь тогда Бонтеку почувствовал, в каком он тяжелом состоянии: ему казалось, что тело его представляет собой одну сплошную рану; боль охватила его с такой силой, что он внезапно перестал видеть и слышать.

— Ко мне, Герман! — вскричал он. — Мне кажется, я умираю!

Герман удержал его, не дав соскользнуть в воду, уложил на волнорез и через несколько минут с радостью увидел, что капитан снова открыл глаза.

Прежде всего его взгляд устремился в небо, затем опустился к поверхности воды: оба они, капитан и юноша, искали глазами то, о чем ни тот ни другой не вспомнили в первую секунду, — шлюпку и лодку.

И они их увидели, но на расстоянии, показавшемся им огромным.

Наступил вечер.

— Увы! Бедный мой друг, — сказал Бонтеку Герману, — я думаю, нам почти не на что больше надеяться. Уже поздно, солнце опускается за горизонт. Невозможно — во всяком случае для меня — продержаться всю ночь на воде. Так вознесем наши сердца к Господу и попросим его о спасении, полностью смирившись с его волей.

Главный урок той книги, которую мы пишем, заключается вовсе не в том, что из нее можно узнать что-то новое о географии, познакомиться с неведомыми странами и чужими обычаями; нет, в ней можно найти великую истину, осеняющую нас в минуты величайшей опасности: когда наступает час испытаний, человек обращается к Богу столь же неминуемо, как поворачивается к полюсу магнитная стрелка — та, что направляла теперь уже не существующий корабль.

Они оба стали молиться. Два одиноких человека посреди океана, не имеющие другой опоры, кроме обломков, настолько погрузились в смирение перед Создателем, что забыли обо всем, вплоть до опасности, от которой просили у Господа избавления.

Так продолжалось четверть часа.

Герман, более молодой, первым перестал молиться и поднял глаза к Небу.

Он закричал от радости.

При этом крике Бонтеку тоже вышел из состояния возвышенного восторга и огляделся кругом.

Всего в сотне туазов от них он увидел лодку и шлюпку.

Собравшись с силами и наполовину высунувшись из воды, Бонтеку крикнул:

— Спасите! Спасите капитана! Нас здесь двое!

Услышав этот крик, несколько матросов в шлюпке приподнялись, с удивлением переглядываясь, и в свою очередь закричали, поднимая руки к Небу:

— Господи! Возможно ли это! Капитан еще жив!

— Да, да, друзья мои! — ответил Бонтеку. — Сюда, сюда!

Матросы приблизились к обломкам. У Германа, увидевшего, что шлюпка идет в его сторону, не хватило терпения дождаться ее: он отпустил волнорез и поплыл к ней.

Через пять минут он уже был в шлюпке.

Но Бонтеку был так разбит, что не мог сделать того же.

— Друзья мои! — крикнул он. — Если вы хотите меня спасти, надо подойти ко мне, потому что я не могу плыть.

Но матросы колебались: море было покрыто обломками и какая-нибудь мачта, задев шлюпку или лодку, могла перевернуть их или пробить в них дыру.

Тогда трубач корабля, рискуя собой, взял лотлинь, бросился в море и передал конец снасти капитану; тот обвязался и, благодаря этой поддержке, смог добраться до шлюпки.

Там он нашел судового приказчика Рола, второго лоцмана Мейндера Кринса и человек тридцать матросов.

Все они с удивлением смотрели на капитана и Германа, не в силах поверить, что те остались живы.

Однако Бонтеку был в тяжелом состоянии: он жестоко страдал от ран на спине и голове.

Еще во время стоянки на острове Сент-Мари по его распоряжению на корме шлюпки было построено что-то вроде маленькой каюты, и теперь, прощаясь с жизнью и желая перейти из этого мира в другой с благочестием и сосредоточенностью, подобающими в смертный час, он попросил матросов перенести его туда.

Но, укладываясь там, он дал им еще один совет, считая его последним.

— Друзья мои, — сказал он, — если вы мне верите, останьтесь на эту ночь рядом с обломками. Завтра, при свете дня, вы сможете выловить какие-нибудь припасы и отыщете буссоль.

И в самом деле, они спасались с такой поспешностью, что едва прихватили с собой несколько бочек воды и несколько фунтов галет. Что касается буссоли, то лоцман, догадываясь о планах бегства команды, .вытащил ее из нактоуза.

Наступила ночь.

И тогда, вместо того чтобы последовать совету умирающего капитана, Рол велел взяться за весла и приказал грести.

— В какую сторону? — спросили матросы.

— Наугад! — ответил Рол. — Господь поведет нас.

И тотчас же обе лодки поплыли, держась достаточно близко между собой, чтобы в темноте не потерять друг друга из вида.

Наутро они были одинаково далеко и от земли и от обломков: насколько хватало глаз, ничего не было видно, кроме неба и воды. Тогда было решено проверить, жив ли еще Бонтеку: за всю эту ночь он ни разу не подавал признаков жизни, даже не стонал.

Он был жив и чувствовал себя немного лучше.

— О капитан! — сказал Рол. — Что с нами станет? Поблизости нет никакой земли и не видно никакого судна, а мы остались без еды, без карты и без буссоли.

— Это ваша вина, — ответил Бонтеку. — Почему вы не послушали меня вчера вечером? Почему не остались на всю эту ночь рядом с обломками? Пока я держался за грот-мачту, я заметил, что вокруг меня плавали куски свиного сала, сыры и всевозможная провизия. Сегодня утром вы подобрали бы все это и, по крайней мере, несколько дней не подвергались бы опасности голодной смерти.

— Мы были не правы, капитан, — произнес Рол. — Но простите нас: мы потеряли голову. Теперь мы умоляем вас сделать над собой усилие, выйти из каюты и попытаться править лодкой.

Бонтеку попробовал подняться, но сразу же упал опять.

— Вы сами видите, друзья мои, — сказал он, — что это невозможно: у меня так разбито все тело, что я не могу стоять, а тем более сидеть.

Однако матросы настаивали, и с их помощью Бонтеку смог выбраться на палубу и сесть.

Прежде всего он выяснил, сколько у них припасов и какие они.

Ему показали семь или восемь фунтов галет.

— Прекратите грести, — тотчас же приказал капитан.

— Почему?

— Потому что вы только напрасно станете расходовать силы, не имея возможности восстановить их.

— Значит, мы умрем, ничего не сделав, чтобы спасти себя от смерти? — в отчаянии спросили эти люди.

— Соберите все ваши рубашки и, сшив их между собой канатной пряжей, сделайте большой парус; из тех, что останутся лишними, смастерите шкоты и галсы. То, что я говорю о лодке, относится и к шлюпке. Когда появится возможность идти под парусом, мы будем меньше утомляться. К тому же нас тогда наверняка поведет Господь, и вполне вероятно, что, щадивший нас до сих пор, он до конца не оставит нас своей милостью.

Приказ был немедленно исполнен.

Пока люди работали над парусом, Бонтеку пересчитал их.

В шлюпке было сорок шесть человек, в лодке — двадцать шесть.

Однако пришло время позаботиться немного и о несчастном капитане, забывшем о собственных страданиях, пока он занимался спасением других.

В шлюпке оказалась подушка и синий защитный кожух; принимая во внимание исключительное положение капитала, их уступили ему; затем лекарь, к счастью оказавшийся среди тех, кто спасся, догадался наложить на его раны примочки из разжеванных галет, что принесло Бонтеку большое облегчение.

В течение всего первого дня, пока не были готовы паруса, они плыли, отдавшись на волю морской стихии.

К вечеру паруса были готовы.

Их прикрепили к реям и распустили.

Это было 20 ноября.

К счастью, в те времена дорогу в бескрайних просторах почти неизведанных морей еще находили, наблюдая за движением небесных тел.

Бонтеку превосходно знал время восхода и захода солнца.

И все же 21-го числа и в последующие дни, поскольку эти небесные ориентиры показались ему недостаточными, пришлось заняться изготовлением квадранта для измерения высоты небесных светил.

Корабельный плотник Теннис Сибрантс, имевший при себе циркуль и обладавший кое-какими познаниями относительно того, как должен быть размечен лимб, взялся за это трудное дело; наконец общими усилиями (одни помогали своими советами, другие — своим трудом) удалось смастерить квадрант, годный для использования.

Бонтеку вырезал на дощечке морскую карту и нанес на нее очертания островов Суматры и Явы, а также Зондского пролива, разделяющего их, и, так как непосредственно в день бедствия, проводя полуденные измерения, он определил, что судно находилось под пятидесятым градусом и тридцатой минутой южной широты, ему удалось с большей или меньшей точностью направиться теперь ко входу в пролив.

Земля, которую они увидят, если им выпадет это счастье, поможет им исправить ошибки, даже если они не смогут к ней пристать.

И в самом деле, в тех краях пока еще все было негостеприимным — и острова и материк.

Положение терпящих бедствие было ужасным: ночью ледяной воздух, днем — губительное солнце.

И при этом еды у них почти не было, кроме семи или восьми фунтов галет.

Бонтеку взялся распоряжаться этими жалкими припасами: их приходилось предельно экономить.

Каждый день он выдавал каждому его порцию; но, хотя она представляла собой кусочек размером не больше мизинца, вскоре галеты подошли к концу.

Что же касается воды, она давно закончилась, и они пили воду лишь тогда, когда небо посылало им благословенный дождь.

Тогда спускали паруса, растягивали их, чтобы собрать как можно больше влаги, и сливали затем эту воду в два маленьких бочонка, единственное, что они взяли с собой, и там хранили запас на дни без дождя.

Люди страдали от голода и жажды, но, так как все возлагали свои надежды на капитана, ему предлагали двойную и тройную порцию воды и галет; однако Бонтеку постоянно отказывался, говоря, что перед лицом смерти и в глазах Господа он не выше и не ниже других и вместе со всеми будет разделять не только опасности, но и лишения.

Но вот кончилась вода, затем не стало и галет; правда, каждое облако в небе, казалось, обещало дождь, но галеты исчезли навсегда.

Суровые лица омрачились, затем раздались глухие голоса, произносившие сначала жалобы, потом угрозы.

Прошел первый день без пищи, за ним второй.

Несколько капель воды — вот все, что поддерживало этих людей, смотревших друг на друга дикими глазами, в которых сверкала угроза.

Капитан попытался использовать свое влияние, но мало-помалу он терял его.

Самые изголодавшиеся ворчали, что он ошибся в своем счислении пути, что он — страдавший, как и они, и обреченный умереть вместе с ними, если их ожидает смерть, — в отместку взял курс в открытое море, вместо того чтобы направиться к берегу.

Когда человек доходит до этой стадии безумия, разговаривать с ним уже бесполезно: им овладевают инстинкты хищника и надо быть готовым защищаться от него, как от дикого зверя.

Неожиданно, словно Небо захотело явно показать, что оно покровительствует этим несчастным, над шлюпкой закружилась стая чаек и — о чудо! — птицы давались в руки.

Каждый поймал двух или трех чаек, ощипал их, загрыз зубами, выпил горячую кровь и съел сырое мясо.

Бонтеку с содроганием наблюдал за происходящим: его люди приобретали страшный опыт — тягу к чужой крови и чужой плоти.

Эта кровь и это мясо показались им восхитительными.

И все же чайки подошли к концу еще быстрее, чем прежде — галеты, и тогда, не видя и следов суши, люди впали в прежнее подавленное состояние.

Те, кто плыл в лодке, приблизились к шлюпке и, побуждаемые потребностью в общении, которая охватывает людей в минуты крайней опасности, обменялись несколькими словами, а затем объявили Бонтеку, что хотят разделить со всеми общую судьбу: вместе жить или умереть; а раз из двух суденышек более крупным была шлюпка, ей надлежит принять на борт двадцать шесть человек из лодки.

Это предложение однажды уже было высказано, и капитан добился того, что оно не было принято, так как это означало бы удвоить опасность плавания.

В первый раз его послушались; но, видя, в каком состоянии находятся люди сейчас, Бонтеку счел любое свое возражение излишним и воздержался от какого-либо замечания.

Он только постарался сделать пересадку как можно менее опасной.

В шлюпке было тридцать весел; их скрепили между собой и уложили, оперев оба края на банки таким образом, что получилась палуба, а шлюпка была достаточно глубокой, чтобы под этой крышей из весел можно было сидеть.

Команду моряков, состоявшую из семидесяти двух человек, разделили: тридцать шесть должны были находиться в укрытии, тридцать шесть — сверху.

Люди были мрачными и угрюмыми, и каждый раз, когда те, что были внизу, выходили на свет нести свою вахту, на их лицах можно было прочесть еще большее уныние и отчаяние, чем прежде.

Новая манна, не менее чудесная, чем первая, на этот раз не упала с неба, но вышла из воды.

Стая летучих рыб, преследуемых какой-то невидимой дорадой, поднялась над морем и упала в шлюпку.

Каждый сидящий в ней, как было и с чайками, поймал двух или трех.

В среднем эти рыбы были величиной с мерлана.

Рыб съели, как и чаек, сырыми.

Терпения людям хватило еще на два дня, но через два дня их вновь стал терзать голод.

Мрачное выражение, ненадолго покинувшее лица, появилось на них снова, чтобы затем уступить место отчаянию.

Одни жевали свинцовые пули, чтобы обмануть голод, другие кусали ядра фальконетов, чтобы освежить рот.

Наконец наиболее отчаявшиеся начали, несмотря на предостережения капитана, пить морскую воду.

Однако никто не заболел; несмотря на все тяготы и мучения, даже Бонтеку, пострадавший больше всех, чувствовал, что его раны зарубцовываются.

Но было очевидно, что надвигается самая страшная беда: с этими скученными в тесном пространстве семьюдесятью двумя людьми неизбежно должно произойти нечто ужасное.

Однажды вечером к Бонтеку приблизились двое.

Капитан сидел, закрыв лицо руками, но почувствовал, что перед ним остановились люди, несомненно желающие что-то сказать ему, и поднял голову.

Несколько минут они стояли, не произнося ни слова.

Пытаясь прочесть намерения этих людей, Бонтеку заглянул им в глаза.

Но вот один из двоих нарушил молчание и объявил капитану, что команда приняла решение съесть юнг.

— Несчастные! — вскричал Бонтеку.

— Мы голодны! — последовал ответ.

— Послушайте, — продолжал Бонтеку, невольно содрогнувшийся от этого страшного оправдания. — Послушайте: у вас остался еще один бочонок воды, этого достаточно для поддержания вашей жизни в течение трех дней. Дайте мне эти три дня: такую отсрочку предоставили когда-то Христофору Колумбу, и вы мне в ней не откажете.

Посовещавшись со своими товарищами, два матроса ответили, что дают ему эти три дня, но через три дня...

— Ах, если бы только мы были на берегу, — прибавил уходя один из двоих, — мы бы поели травы.

Бонтеку утер слезу.

Эти люди, приведя его в трепет, теперь вызвали у него слезы.

IV

ЗЕМЛЯ

На следующий день Бонтеку, желая немного подбодрить удрученных людей, попытался приобщить их к своей работе по счислению и показать им курс и широту; они безучастно качали головой, но оставались верными своему обещанию подождать три дня, прежде чем привести в исполнение свой ужасный план — съесть юнг.

На второй день, поскольку уже в течение шестидесяти часов люди поддерживали себя лишь водой, силы их оказались на исходе.

Большая часть команды не могла ни встать, ни держаться на ногах. Среди прочих — судовой приказчик Рол; он был так слаб, что уже не мог двигаться и лежал, вытянувшись на палубе, и лишь осмысленный взгляд его показывал, что этот человек принимает еще какое-то участие в происходящем.

Благодаря ниспосланному Провидением чуду капитан, по мере того как другие ослабевали, напротив, ощущал, как заживают его раны и силы вновь возвращаются к нему.

Он был единственным, кто черпал в собственной воле достаточно энергии, чтобы пройти с одного края шлюпки до другого.

Наступил второй день декабря — тринадцатый после бедствия.

К пяти часам вечера небо заволокло и упали первые капли; надвигающийся дождь обещал освежить людей и придать им немного сил.

Отвязав паруса от рей, их растянули на палубе, улеглись на них, и, когда дождь усилился, все напились вдоволь и вновь наполнили водой два маленьких бочонка.

Капитан тем временем находился у румпеля. Все более доверяя своему счислению, он был убежден, что шлюпка приближается к берегу, поэтому упрямо оставался на своем посту, ожидая, когда дождь прекратится и на горизонте появится какой-нибудь просвет. Но дождь продолжал лить, капитан все сильнее замерзал, и ему пришлось позвать старшего матроса и поставить его вместо себя, предписав ему быть предельно бдительным.

Затем он лег среди моряков и постепенно немного согрелся.

Старший матрос пробыл у румпеля едва ли четверть часа, и, когда дождь перестал и погода прояснилась, все увидели, как он внезапно резко вскочил, приставил руку козырьком к глазам, а затем услышали, как он оглушительно дважды прокричал:

— Земля! Земля!

От этого крика все вздрогнули; даже самые слабые нашли в себе силы подняться на ноги и сразу бросились к носу шлюпки, так что чуть было не перевернули ее.

Перед ними действительно была земля.

Радостные вопли, выражения благодарности, крики счастья вырвались из каждой груди; любовь к жизни проявилась в каждом из них во всей своей силе, и все повторяли: «Земля! Земля!» — будто в самом этом слове уже заключалось реальное облегчение их страданий.

Но, приблизившись к берегу, они увидели, что море бьется о него с такой силой, что решено было, как ни спешили они ступить на сушу, поискать более надежную якорную стоянку.

Страшная опасность, которую они избежали, видимо, заставляла всех этих людей больше, чем когда-либо прежде, держаться за жизнь.

Поэтому они с удивительной покорностью выслушали замечания капитана.

Терпеливо двигаясь вдоль берега, через час они заметили бухту, направились к ней, без труда бросили там сохранившийся у них небольшой якорь и при помощи его пришвартовались.

Все устремились на сушу, такую долгожданную и столь желанную; затем, пока капитан, опустившись на колени, от своего имени и от имени остальных благодарил Бога, команда принялась в меру своих сил обыскивать остров, чтобы найти что-нибудь, чем можно было бы утолить голод.

Остров был совершенно необитаем, а единственными плодами, произраставшими на нем, причем в несметном количестве, были кокосы.

Но и это было большой радостью.

Жидкость, окружающая ядро ореха и называемая кокосовым молоком, приятна на вкус; каждый сбил столько кокосов, сколько хотел, съел мякоть более спелых плодов и выпил молоко менее зрелых.

Но, употребив чрезмерное количество этой жидкости, вся команда не замедлила ощутить такие жестокие рези, что капитан подумал, не напали ли его люди и он на какую-то ядовитую разновидность кокосовой пальмы и отравились.

Боли были до того сильными, что несчастные добивались некоторого облегчения, лишь зарывшись по шею в раскаленный песок.

После пятнадцатичасовых мучений боли стали стихать и понемногу совсем прошли.

Шлюпку нагрузили кокосами и, удостоверившись, что остров в самом деле необитаем, к четырем часам пополудни приготовились к отплытию.

На следующий день они увидели Суматру. Несмотря на несовершенство своих приборов, Бонтеку не ошибся.

Пристать к берегу было нелегко: вдоль него тянулись подводные скалы.

Шлюпка много часов подряд шла вдоль этого берега.

Наконец четверо добровольцев, отличные пловцы, вызвались добраться до берега и, обследовав сушу, найти какое-нибудь место, где можно причалить.

Предложение было принято; матросы разделись, оставив на себе только нижние штаны, и поплыли бок о бок, чтобы в случае необходимости помогать друг другу.

Шлюпка же приостановилась, не продвигаясь вперед во все то время, пока они преодолевали полосу подводных скал, и держась как можно ближе к ним.

Смельчаки добрались до берега, выдержав страшную схватку с волнами, но без серьезных происшествий.

Оказавшись на земле, они пошли вдоль берегового откоса, а тем временем шлюпка двигалась вблизи острова.

Наконец, дойдя до берегового склона какой-то реки, матросы сделали знак, что обнаружили нечто новое.

Прижавшись ближе к берегу, шлюпка подошла к устью реки.

Перед входом в него простиралась своего рода запруда, на которую море набрасывалось с большей яростью, чем в прочих местах, уже обследованных ими.

Капитан считал, что не стоит пытаться здесь пройти.

Но вся команда придерживалась противоположного мнения.

Так что Бонтеку оставалось лишь взять на себя управление шлюпкой и маневрировать, по возможности сопротивляясь силе волн.

Для этого он с каждого борта поместил двух человек с веслами наготове, а сам взялся за румпель, чтобы идти прямо наперерез волнам.

Приняв эти меры предосторожности, матросы бросились вперед будто в атаку.

Первая волна, вставшая на их пути, до половины наполнила шлюпку водой; но люди были готовы к этому и, как смогли, вычерпали воду своими шляпами и башмаками.

Тотчас же подкатила вторая волна.

Она была такой высокой и яростной, что захлестнутые водой матросы уже считали себя обреченными на гибель; и все же, несмотря ни на что, работа продолжалась: воду выливали за борт всеми возможными способами; это не помогло бы, окажись третий приступ таким же грозным, как два первых, но, к счастью, на этот раз вал миновал их, и, поскольку начался прилив, вода приподняла корму шлюпки, которой внезапно удалось преодолеть запруду.

Таким образом они оказались в реке.

Прежде всего они попробовали воду. Она была пресной!

Эта удача заставила бедняг в один миг забыть обо всех горестях и тяготах.

Все в один голос воскликнули: «На берег!»

Шлюпку направили к берегу, и через несколько секунд в ней не осталось ни одного человека.

Это было одно из тех мгновений счастья, какие ведомы лишь морякам.

Каждый принялся шарить в кустах, в гуще листвы деревьев, в траве, и в конце концов ими была обнаружена разновидность мелких бобов, похожих на те, что растут в Голландии.

Их попробовали: они имели тот же вкус и, вероятно, принадлежали к тому же семейству, что и голландские.

Перед тем местом, где высадились люди, в море выступала полоска земли — нечто вроде мыса.

Несколько человек, уставшие менее других, направились в ту сторону и через короткое время вернулись с табаком и с огнем.

Судя по этим находкам, на этот раз они попали на остров, населенный людьми, и к тому же жители его должны были находиться где-то неподалеку.

В шлюпке нашлось два топора. Двое матросов принялись валить деревья, и были разожжены три или четыре больших костра.

Матросы уселись вокруг них и стали курить табак и есть бобы.

Наступил вечер. Моряки все еще не знали, где они находятся, и не видели ни одного туземца.

Благоразумие требовало принять все возможные меры предосторожности.

Они обратились за советом к капитану.

Бонтеку распорядился удвоить количество костров и выставил на подходах к лагерю трех часовых.

Луна, находившаяся в последней четверти, бросала лишь слабый свет.

Все устроились как могли и, хотя положение их было неопределенным, заснули.

Каким был их сон до этого времени, в течение всех четырнадцати дней плавания после катастрофы, легко себе представить.

Около полуночи один из трех часовых чуть слышно оставил пост и, разбудив капитана, сообщил ему, что подходит большая группа островитян.

Капитан поднял своих людей.

К несчастью, они были очень плохо вооружены: лишь два топора, уже упомянутые нами, и заржавленная шпага — вот и все.

Этого было недостаточно, и Бонтеку приказал каждому взять горящую головню и атаковать островитян, как только они покажутся.

Идея капитана воодушевила всех: каждый, погрузив конец своего орудия в один из общих костров, спокойно ожидал сигнала и, как только он был дан, бросился на врага.

Можно себе представить, какое впечатление произвел вид этих семидесяти двух человек, выбегающих из мрака с громкими криками, размахивающих горящими рогатинами, от которых летели сразу пламя, дым и искры.

Островитяне не продержались ни одной минуты и не выпустили ни одной стрелы; они удирали со всех ног, отвечая воплями ужаса на победные крики матросов.

Достигнув леса, стоявшего перед ними словно стена, дикари углубились в него и скрылись с глаз.

Голландцы вернулись к кострам и остаток ночи провели в неослабевающей тревоге.

Капитан и Рол на всякий случай устроились в шлюпке, чтобы как можно быстрее спустить ее на воду, если туземцы вернутся.

На следующий день, едва только взошло солнце, все обратили взгляды к лесу.

Из него вышли три островитянина и двинулись вдоль берега.

Три голландских матроса вызвались пойти им навстречу.

Никогда еще при переговорах по важнейшим проблемам первая встреча полномочных представителей сторон не вызывала столь жгучего интереса у наблюдателей.

Ведь на ней решался вопрос, чему быть — миру или войне.

Эти три матроса, плававшие уже в индийских и китайских морях, знали несколько малайских слов и с их помощью надеялись объясниться.

Наконец местные жители и чужестранцы сошлись.

Первое, что хотели выяснить туземцы, из какой страны прибыли моряки.

Матросы поспешили ответить, что они голландцы, и представились несчастными купцами, чье судно погибло в огне; затем в свою очередь они спросили, нельзя ли путем обмена получить какую-нибудь еду, крайне им необходимую.

Тем временем островитяне, казавшиеся далеко не робкими, продолжали двигаться к лагерю; но, поскольку их было всего трое, им не препятствовали.

Однако осторожный капитан расстелил паруса поверх весел, образовывавших палубу, чтобы дикарям не удалось посмотреть, что находится в глубине шлюпки.

Эта предосторожность обеспокоила туземцев; они простодушно спросили, есть ли у потерпевших крушение какое-нибудь оружие.

Бонтеку ответил, что, к счастью, каждый матрос смог спасти свой мушкет, порох и пули.

И, показав на часть шлюпки, покрытую парусами, он добавил:

— Оружие находится там.

Туземцам очень хотелось приподнять паруса, но они не осмелились.

Видя, что им не удастся удовлетворить свое любопытство на этот счет, трое островитян простились с голландцами, сообщив им, что принесут риса и кур.

Порывшись во всех карманах, матросы с большим трудом собрали восемьдесят реалов.

Через три четверти часа островитяне вернулись с вареными курами и вареным рисом.

Им дали денег из общего кошелька, и они, казалось, были довольны оплатой.

После этого капитан призвал своих людей принять самый безмятежный вид, какой только возможно, и спокойно есть.

Трое островитян присутствовали при обеде гостей.

Голландцы попытались задать островитянам несколько вопросов, чтобы выяснить, где они находятся.

Они в самом деле оказались на Суматре, как и предполагал капитан.

На вопрос о расположении Явы туземцы взмахом руки указали направление.

Итак, моряки более или менее верно определили свое местонахождение.

Единственное, чего теперь не хватало команде, была провизия, причем в количестве, достаточном для восстановления утраченных сил.

Капитан решил пойти на риск, чтобы ее раздобыть.

Для этого надо было всего лишь подняться по реке и добраться до видневшейся вдалеке деревушки.

Капитан собрал все оставшиеся деньги и с четырьмя матросами сел в маленькую пирогу.

Оказавшись в деревне, он без труда получил провизию, которую тотчас же отправил своим людям, с тем чтобы Рол распределил еду поровну.

Что касается его самого, он остался в деревне, решив отдохнуть там и поесть.

Затем, покончив с едой и не обращая внимания на островитян, не спускавших с него глаз ни на минуту, пока он ел, капитан купил буйвола и приготовился увести его с собой.

Но животное было таким диким, что преодолеть его сопротивление оказалось невозможным.

Тогда, поскольку день клонился к вечеру, четверо матросов предложили Бонтеку остаться в деревне до следующего утра, когда, говорили они, будет легче справиться с буйволом и отвести его в лагерь.

Бонтеку это совершенно не устраивало, но настаивать на их возвращении он не стал, объявив им только, что отправится в лагерь в тот же вечер, даже если ему придется вернуться одному.

Четыре матроса попросили капитана извинить их: сославшись на усталость, они хотели бы воспользоваться только что полученным разрешением остаться в деревне.

Так что капитан ушел один.

На берегу реки он обнаружил множество туземцев, столпившихся вокруг пироги, которая привезла его сюда.

Казалось, они оживленно спорили.

Капитан понял, что одни хотели его задержать, другие готовы были отпустить.

Минуты были решающими: малейшее колебание могло все погубить.

Бонтеку направился к туземцам, взял за руки первых попавшихся двоих, и подтолкнул их вперед с видом человека, имеющего на это право.

Островитяне повиновались, не выказывая открытого сопротивления, но все же с явной неохотой и угрожающе посматривая на Бонтеку; оказавшись в лодке, один из них уселся спереди, другой — сзади, и оба принялись грести.

У каждого за поясом был крис.

Поместившись в середине лодки, капитан внимательно следил за ними и надеялся взглядом удержать их на месте.

Примерно на третьей части пути тот, кто сидел на корме пироги, встал, подошел к Бонтеку и знаками объяснил ему, что он не станет грести, пока тот не даст ему денег.

Бонтеку достал из кармана мелкую монетку и протянул туземцу.

Островитянин взял ее, несколько мгновений разглядывал с недоверчивым видом, потом завернул в уголок тряпки, служившей ему поясом.

Затем он снова сел.

Тогда настала очередь того, кто находился на носу.

Снова разыгралась та же сцена.

Как и в случае с первым, Бонтеку достал монету того же достоинства и отдал ее второму гребцу.

Тот разглядывал ее еще дольше и еще более недоверчиво, чем его товарищ, переводя глаза то на деньги, то на человека и, очевидно, задаваясь следующим вопросом: «Должен ли я взять деньги? Должен ли я убить человека?»

Убить человека ему было так же легко, как взять деньги: он был вооружен, а Бонтеку безоружен.

Капитан ни на мгновение не спускал глаз с дикаря, читая все его мысли, и, хотя он выглядел совершенно невозмутимым, сердце его бешено колотилось.

Тем временем они продолжали спускаться по реке, причем быстро: их увлекал за собой отлив.

Они проделали примерно половину пути, когда два проводника вначале обменялись несколькими словами, а затем заговорили горячо и оживленно, что встревожило храброго капитана.

Было ясно, что эти два человека замышляют какой-то заговор и, как ему показалось по их жестам, речь идет о том, чтобы броситься на него с двух сторон и убить.

Бонтеку мысленно обратился к Богу с молитвой, и, поскольку в ту же минуту на ум ему пришла причудливая идея, он нисколько не сомневался в том, что она послана ему Богом.

Идея состояла в том, чтобы начать петь.

И он принялся очень громко распевать веселую голландскую песню.

При этих неожиданных звуках, таких мощных, что они пробудили эхо в лесах по берегам реки, два дикаря от всей души расхохотались, так широко разевая рты, что Бонтеку мог бы заглянуть им в глотку.

Пирога между тем продолжала быстро скользить по реке; через несколько минут капитан увидел шлюпку и понял, что он спасен.

Но он не прекратил своего пения: оно должно было и отвлекать обоих его проводников, и оповестить лагерь о его возвращении.

И в самом деле, когда наиболее высокие ноты (Бонтеку не слишком заботился о том, чтобы петь верно, лишь бы быть услышанным) достигли слуха матросов, каждый из них бросил свое занятие и прибежал на берег реки.

Вот теперь Бонтеку мог приказывать, и он велел обоим островитянам перейти на нос пироги, чтобы можно было одновременно держать их в поле зрения и таким образом избежать любой неожиданности.

Они повиновались; когда пирога приблизилась к берегу в указанном Бонтеку месте, капитан выскочил на сушу и оказался среди своих людей.

Голландцы были сильно обеспокоены тем, что капитан вернулся один.

Услышав его пение и не зная за ним такого явного пристрастия к нему, они подумали, что произошло нечто необычайное, и это заставило их сбежаться.

Бонтеку рассказал им о покупке буйвола, о желании его спутников остаться в деревне и о том, что ему грозило на обратном пути.

Голландцам очень хотелось заставить двоих островитян расплатиться за страхи капитана; но тот, напротив, посоветовал им обращаться с туземцами как можно обходительнее, поскольку их товарищи могут поплатиться жизнью за малейшую обиду, нанесенную дикарям.

А туземцы, казалось, и не помышляли ни о какой опасности.

Они ходили взад и вперед по лагерю, разглядывая каждый предмет с любопытством, свойственным детям и дикарям, спрашивали, где матросы проводят ночь и где спят Рол и капитан, в которых они признали старших.

Им ответили, что матросы спят под навесами, а Рол и капитан — в шлюпке.

Ночь прошла спокойно, и все же капитан спал тревожно, так как опасался, что больше не увидит четырех матросов, оставшихся в деревне.

И правда, наступил рассвет и первые утренние часы миновали, а они не показывались.

Однако около девяти часов утра капитану сообщили, что замечены двое островитян, которые гонят впереди себя буйвола.

Капитан в сопровождении матроса, немного говорившего по-малайски, вышел навстречу этим людям и спросил у них, отчего голландцы все еще не вернулись и почему приведенный буйвол вовсе не тот, что был куплен капитаном.

На эти вопросы туземцы ответили, что ^супленный капитаном буйвол был до того диким, что пришлось выбрать другого; а что касается четырех голландцев, они шли позади них и вели второго буйвола.

Такой ответ казался достаточно правдоподобным, поэтому он на время успокоил капитана.

Бонтеку предложил островитянам купить у них второго буйвола, договорился с ними о цене и заплатил за него.

Но когда буйвола попытались заставить направиться к лагерю, он сделался еще более непокорным, чем вчерашний. Увидев это, Бонтеку взял топор и перерубил ему сухожилия.

Дикари, получив за быка деньги, рассчитывали забрать его назад; они громко закричали, и тут же, словно это был сигнал, из леса выскочили две или три сотни их соплеменников и быстро побежали к шлюпке.

В том, что намерения у них дурные, сомнений не было, поэтому трое голландцев, поддерживавшие небольшой костер перед навесами и первыми заметившие дикарей, поспешили к капитану предупредить о нападении.

В это же время с другой стороны показалась еще одна группа, человек в пятьдесят, по-видимому с не менее враждебными намерениями.

Бонтеку прикинул количество людей в обеих группах и, решив, что моряки, как ни плохо они вооружены, могут защищаться, крикнул им:

— Держитесь! Этих негодяев не так много, чтобы испугать нас!

Но тут с третьей стороны вышла еще одна группа, числом равная двум другим и вооруженная щитами и мечами.

Если бы у каждого из матросов было ружье и боеприпасы (как они похвастались островитянам), сопротивление было бы еще возможно; но против шестисот дикарей было всего шестьдесят семь голландцев, и у них, как мы уже сказали, не было другого оружия, кроме двух топоров и одной шпаги.

Капитан понял тогда, что единственный путь к спасению, оставшийся им, — быстро отступить, и он громко, как только мог, прокричал:

— Друзья! В шлюпку! В шлюпку!

Услышав этот крик — настоящий сигнал тревоги — все пустились бежать.

К несчастью, в шлюпке ничего не было приготовлено к отплытию, и, когда команда оказалась на берегу реки, нескольким голландцам пришлось прикрывать остальных, пока шлюпка отчаливала.

Два матроса взяли по топору, а пекарь схватил старую шпагу, с которой он способен был творить чудеса.

Настал момент жестокого боя.

Не видя у голландцев ружей, островитяне, на чьей стороне теперь был и численный перевес, и больше вооружения, со страшными криками бросились на судно.

Какое-то время схватка происходила на земле, на борту и в воде.

Шлюпка стояла закрепленная на двух малых якорях — один сзади, другой спереди.

Капитан, находившийся на борту, крикнул пекарю, оказавшемуся рядом с тросом:

— Режь перлинь!

Но шпага резала плохо и провисший трос не поддавался; к тому же в эту минуту пекарь вынужден был обороняться и отвечать ударами шпаги нападавшему на него островитянину.

Тогда капитан побежал на корму, прижал кормовой перлинь к ахтерштевню и крикнул:

— Руби!

На этот раз хватило одного удара, чтобы перерубить канат.

Капитан опять закричал:

— В шлюпку! В шлюпку!

Услышав эти слова, все, кроме тяжелораненых и погибших, отступили; те, кто находился в шлюпке, помогали оставшимся за бортом подняться в нее, а тем временем четверо матросов, отцепивших якорь от берега, тащили шлюпку на середину реки.

Когда дно у этих четверых ушло из-под ног, с борта им бросили канаты, и с их помощью они смогли подняться в шлюпку.

Наконец, словно Небо пришло на помощь несчастным жертвам кораблекрушения, против которых, казалось, были огонь, вода и земля, — ветер, до сих пор дувший к берегу, внезапно переменился и погнал шлюпку в сторону моря.

Оставалась гряда камней и подводные скалы — последняя и, возможно, вполне реальная угроза для моряков.

Преодолев одним махом камни, пять минут спустя они были вне опасности, по крайней мере с этой стороны.

То, что так пугало голландцев, напротив, вселяло надежду в островитян: они высыпали на самый край мыса и ждали там, когда шлюпка наткнется на скалы.

Провидение позволило избежать этой опасности, и, поскольку ветер продолжал оставаться попутным, вскоре шлюпка оказалась далеко от берега.

Только два обстоятельства огорчали команду и ее отважного капитана.

Во-первых, они горевали, что вынуждены были покинуть четверых товарищей, с которыми вместе перенесли столько тягот и опасностей.

Кроме того, они заметили, что храбрый пекарь, так мужественно прикрывавший отступавших, получил рану немного ниже груди. Сама по себе рана была вовсе не опасной, но по синевато-черному кольцу, окружавшему ее, капитан понял, что она была нанесена отравленным оружием. Превратившись в хирурга, капитан немедленно взялся за нож и разрезал тело до живого места; но яд Зондских островов не щадит никого, как известно, и через пять минут раненый вытянулся, слабо вздохнул и умер.

Тогда капитан произвел смотр своей команды.

В ней недоставало шестнадцати человек: четверых оставшихся в деревне, одиннадцати убитых при посадке в лодку и этого несчастного, умершего только что.

Над телом бедняги-пекаря произнесли короткую молитву и бросили его в море.

V

СИНИЕ ГОРЫ

Шлюпка шла вдоль берега с попутным ветром.

Отдав первую дань сочувствия отсутствующим и последние почести мертвому, стали изучать запасы продовольствия.

Они состояли из восьми кур и небольшого количества риса; их распределили между пятьюдесятью шестью оставшимися матросами.

Но совершенно ясно, что столь малое количество провизии не могло долго удовлетворять потребности людей, в течение четырнадцати дней страдавших от голода и ни разу не поевших досыта за то время, что они провели на острове.

Поэтому пришлось решиться снова высадиться на сушу, и лодку повернули к берегу.

Этот берег был заполнен островитянами; но, увидев, что голландцы направляются к ним, они обратились в бегство, и побережье опустело.

Матросы поспешили высадиться, набрать устриц, съедобных ракушек и морских улиток, каждому в меру своей жажды напиться из ручья, наполнить водой оба маленьких бочонка и вернуться в шлюпку.

Капитан предложил выйти чуть подальше в открытое море, где им, возможно, удастся найти какой-нибудь необитаемый остров и на нем можно будет, не опасаясь внезапного нападения, поискать воду, фрукты и ракушки.

С его мнением согласились.

Помимо весьма ненадежных сведений, полученных накануне от островитян насчет Суматры и Явы, потерпевшие кораблекрушение совершенно не знали, где они находятся.

Ночь была тихой, море спокойным, и по сравнению с прошедшими событиями люди могли считать свое положение сносным.

На рассвете они увидели три острова.

На берегу не видно было ни одного туземца; голландцы подумали, что острова необитаемы (а именно такие они и искали), и, направившись к ним, пристали к самому большому из трех.

На нем только всего и было, что родник, заросли бамбука, пальмы и гора.

Прежде всего попробовав воду, чистую и вкусную, матросы решили сделать большой запас ее, помимо того, что могло вместиться в два бочонка.

С этой целью они срезали множество стеблей бамбука, проткнули палочкой в них все кольцевые перегородки, кроме последней, затем наполнили эти стебли водой и закрыли их с противоположного конца пробками.

Таким образом удалось почти вдвое увеличить запас воды. Затем матросы, забравшись на пальмы, стали срезать их мягкие, словно воск, верхушки, на вкус напоминавшие свежую капусту; они поели их на месте, а также сделали запас на будущее.

После этого они разбрелись по берегу, чтобы поискать ракушки.

Бонтеку тем временем взобрался на гору.

Когда он добрался до вершины и вспомнил, какая удивительная цепь событий поочередно подвергала его смертельной опасности и оставляла в живых, чувство признательности Провидению заполнило его душу, он преклонил колени на негостеприимном берегу этого неутолимого моря и возблагодарил Господа.

Затем он поднял голову и взгляд его остановился на горизонте.

Справа от себя он увидел, как вырисовывается в дымке горная цепь и посреди этого лазурного тумана устремляются ввысь две вершины.

И тут к нему пришло воспоминание.

В Голландии, в Хорне, прислонившись к огромной печке и поставив перед собой кружку пива, он часто слушал рассказы одного путешественника из числа своих друзей, Виллема Схаутена, дважды побывавшего в Ост-Индии, и тот как-то сказал ему, что за Батавией тянется горная цепь, две высочайшие вершины которой уходят за облака и за свой лазурный цвет названы Синими горами.

Если перед ним сейчас те самые горы, о которых рассказывал ему Виллем Схаутен, то в счислении Бонтеку не допустил никакой ошибки и путешественники находятся вблизи Явы, то есть голландской колонии, где они могут рассчитывать на любую помощь.

Бонтеку быстро спустился, поспешил к людям, продолжавшим поиски ракушек, и поделился с ними своими надеждами.

Они предложили капитану вновь править шлюпкой и взять курс на горы.

В шлюпку были сложены все ракушки, какие им удалось найти, все срезанные ими верхушки пальм, все бамбуковые стебли, наполненные водой, и, поскольку ветер был попутным, моряки направились прямо к двум вершинам.

Настала ночь; горы исчезли в сумерках, но на небе показались звезды, и теперь можно было ориентироваться по ним.

На следующий день лодку остановил штиль. Матросы сначала испытали огромное разочарование, ведь они не знали, что путь, пройденный ими за ночь, привел их к берегу Явы.

Внезапно матрос, поднявшийся на верхушку мачты, вскрикнул; затем, протерев глаза, он объявил, что видит двадцать три корабля.

Радость, охватившая команду, вырвалась криками, песнями и прыжками.

Затем гребцы налегли на весла и шлюпка поплыла навстречу флоту.

Как оказалось, эти суда были голландскими; командовал ими адмирал Фредерик Хаутман Далкмар.

Командующий стоял с подзорной трубой на полуюте, откуда следил за всеми движениями приближавшейся шлюпки; при виде ее его опытный глаз распознал следы большого бедствия.

И вскоре потерпевшие кораблекрушение увидели, как от корабля отошла и быстро поплыла лодка. Она была послана командующим.

Когда шлюпка и лодка сблизились, оба экипажа встали, размахивая шляпами и испуская радостные крики.

Очень быстро они узнали друг в друге тех, с кем вместе вышли с Тексела и расстались лишь в Бискайском заливе, и это вызвало еще большую радость.

Бонтеку и Рол перешли в лодку, и их отвезли на адмиральское судно.

Шлюпка с матросами «Ньив-Хорна» следовала за ними.

Оба офицера поднялись на палубу, где их ждал Фредерик Хаутман.

Рассказ капитана был немногословным.

Когда говорят о долгих страданиях, обычно укладываются в короткие фразы. Адмирал быстро понял, что всем этим храбрым людям необходимо восстановить силы; он велел накрыть свой собственный стол, поставить на него хлеб, вино и мясо, пригласил к нему Рола и Бонтеку и распорядился, чтобы остальные потерпевшие кораблекрушение поднялись на борт, а матросы как можно сердечнее приняли их.

Когда Бонтеку и Рол увидели перед собой хлеб, вино и блюда своей страны, они переглянулись и, движимые одним и тем же чувством, залились слезами и от всего сердца стали благодарить адмирала за оказанный им теплый прием.

Адмирал дал возможность этим исстрадавшимся людям подкрепить свои силы, а на следующий день, посадив их на свою яхту, отправил в Батавию, куда они вошли при огромном стечении народа, уже знавшего о том, какие беды приключились с ними и как они чудесным образом трижды избежали смерти, когда им угрожали поочередно огонь, вода и земля.

В тот же день они пришли во дворец главы Компании, где были приняты так же сердечно, как перед тем у адмирала.

Пришлось повторить ему все то, о чем уже было рассказано накануне Фредерику Хаутману, и, поскольку его впечатление от этой страшной истории было таким же, то и прием, оказанный ее участникам, был столь же теплым, с той только разницей, что праздник на борту адмиральского судна длился всего сутки, в то время как во дворце главы Компании он не прекращался целую неделю.

Глава Компании решил непременно использовать людей, проявивших такое огромное мужество и в то же время такую святую покорность судьбе, и распорядился временно передать Бонтеку должность капитана на судне «Берге-бот», а Рола назначил приказчиком на том же судне.

Таким образом, оба моряка вновь оказались вместе и в тех же званиях, какие были у них на «Ньив-Хорне».

Что касается матросов, то их распределили по другим судам в соответствии с потребностями флота.

Позже Рол был назначен комендантом форта на Амбоне, одном из Молуккских островов, где он и скончался.

Что же касается Бонтеку, то он, приняв участие во множестве эскпедиций и оказав своей смелостью и своими знаниями важные услуги правительству, отправился 6 января 1625 года в Европу, пристал к берегу Зеландии 15 ноября следующего года, а затем уехал в Хорн, свой родной город, где и написал воспоминания о пережитом, которые мы и предлагаем вниманию наших читателей более чем через двести лет после изображенных в них событий.

Капитан Марион

I

БУХТА УБИЙЦ

По другую сторону земного шара, как раз напротив Парижа, затерявшись среди огромного Южного океана, простирается земля, вытянутая с севера на юг, по размерам сравнимая с Францией, а по форме похожая на Италию; пролив разделяет ее на два острова — один вдвое больше другого.

Это Новая Зеландия, открытая в 1642 году Абелем Янсзоном Тасманом, названная им Землей Штатов; впоследствии наименование это было забыто и заменено другим — Новая Зеландия.

Тасман никогда не ступал на эту землю.

Он пересек пролив, разделяющий оба острова, и бросил якорь в бухте; атакованный два часа спустя туземцами, он назвал это место бухтой Убийц, и такое название сохранилось.

В продолжение более ста лет земля эта оставалась призрачной. Называли ее «Terra australis incognita»[29].

Для моряков она была чем-то вроде Атлантиды, описанной Платоном... Она напоминала землю феи Морганы, исчезающую по мере приближения к ней.

Седьмого октября 1769 года Кук заново открыл ее и опознал по оставленным Тасманом зарисовкам ее обитателей.

Отношения его с туземцами были точно такими же, какие завязал с ними за сто двадцать шесть лет до него голландский мореплаватель.

Зеландцы пытались обокрасть матросов с «Endeavour»[30], а те в ответ перебили выстрелами из ружей дюжину туземцев; когда же Кук остановился у берегов Дика-На-Мари, того из двух островов, что наименее удален к югу, и не сумел ни мирным путем, ни силой добыть то, что было ему необходимо, он назвал место, где им был брошен якорь, бухтой Нищеты.

Названия этих двух бухт звучали для других путешественников не слишком заманчиво.

Приблизительно через месяц после капитана Кука другой мореплаватель, на этот раз француз, капитан Сюрвиль, тоже имел дело с новозеландцами.

Застигнутый страшной бурей у берегов Новой Зеландии, он потерял шлюпку, привязанную сзади к его судну.

Когда буря утихла, он в подзорную трубу разглядел, что потерянная шлюпка пришвартована в бухте Убежища, и немедленно спустил на море корабельную лодку, чтобы вернуть пропажу.

Но дикари, догадавшись, с какой целью была отправлена экспедиция, так тщательно спрятали шлюпку, что матросам Сюрвиля не удалось ее отыскать.

Придя в ярость от этой потери, Сюрвиль подал знак нескольким дикарям, державшимся поблизости на своей пироге, приблизиться к нему.

Один из них принял приглашение и поднялся на судно; к несчастью, это был их верховный вождь по имени Нанки-Нуи, и, хотя за несколько дней до того он оказал французам громадную услугу, приняв больных с корабля и ухаживая за ними с поразительным человеколюбием и бескорыстием, Сюрвиль объявил его пленником.

Но это было еще не все: Сюрвиль потопил все пироги, которые он смог захватить, и сжег все прибрежные деревни.

После этого Сюрвиль покинул Новую Зеландию, увозя, как он и угрожал, своего пленника Нанки-Нуи; в пути несчастный умер с горя: это произошло 12 марта 1700 года, спустя четыре месяца после того, как его захватили.

Новозеландцы поклялись жестоко отомстить первым же мореплавателям, которые пристанут к их берегу, за соплеменников: как расстрелянных Куком, так и потопленных и сожженных Сюрвилем.

Этими мореплавателями оказались моряки с судов «Маскарен» и «Кастри». Они шли от Ван-Дименовой земли под командой капитана Мариона, находившегося на службе французской Ост-Индской компании.

Капитан ничего не знал о том, что здесь происходило во время пребывания Сюрвиля; впрочем, весь этот берег, который за три года до того исследовал Кук, был еще почти неизведан.

Шестнадцатого апреля 1772 года Марион бросил якорь на неблагоприятном рейде у острова Дика-На-Мари, то есть в северной части Новой Зеландии.

Но ночью, когда море чуть было не выбросило суда на берег, моряки столь поспешно подняли паруса, что были вынуждены оставить свои якоря, дав себе слово вернуться за ними позднее.

И действительно, они вернулись 26 апреля и 3 мая стали в бухте Островов, близ мыса Бретт-де-Кук.

Едва бросив якорь, они увидели три пироги, идущие на веслах к кораблю. Дул легкий ветерок; море было великолепно.

Все матросы собрались на палубе и с любопытством следили за туземцами и за новым миром, лишь три года как явившимся из мрака неизвестности.

На одной из пирог было девять человек.

Они подплыли к кораблю.

С борта дикарям сейчас же бросили несколько безделушек, приглашая подняться на корабль.

Те сначала колебались, потом решились.

Через несколько секунд девять человек были уже на палубе.

Капитан принял их, повел к себе в каюту, предложил хлеба и спиртные напитки.

Они с немалым удовольствием стали есть хлеб, но только после того, как капитан Марион на их глазах сам попробовал его.

Что же касается спиртных напитков, то — в противоположность другим дикарям Южного океана — одни пробовали их с отвращением, а некоторые даже выплевывали их не глотая.

Затем стали искать, какие предметы могли бы заинтересовать туземцев.

Им предлагали рубахи и нижние штаны, но гости брали их, вероятно, только для того, чтобы не обидеть капитана.

Потом им показали топоры, ножи и тёсла.

Из всех этих предметов больше всего, по-видимому, их прельстили тёсла.

Тотчас взяв два или три инструмента и начав изображать, будто они работают ими, дикари показывали, что им известен способ их употребления.

Туземцев одарили всем.

После этого, одетые в рубахи и нижние штаны, они сели в пироги, направились к двум другим лодкам и, вероятно, принялись рассказывать о том, как их хорошо приняли, показывая полученные от чужестранцев подарки и советуя своим соплеменникам в свою очередь подняться на корабль.

Те после короткого обсуждения согласились и, в то время как первые посетители стали грести к берегу, направились к судам; подобно своим соплеменникам, они поднялись на «Маскарен».

Пока эти туземцы взбирались на палубу, капитан Марион бросил последний взгляд на тех, кто уже удалялся: они остановились на несколько минут, чтобы снять с себя рубахи и штаны, спрятали их на носу пироги и после этого продолжали путь к берегу.

Более капитана Мариона они не занимали, и он обратил все свое внимание на новых гостей.

Их было человек десять или двенадцать; с ними был их вождь, ростом примерно пяти футов и пяти дюймов, лет тридцати—тридцати двух, достаточно хорошо сложенный.

Все лицо у него было татуировано рисунками, которые довольно точно напоминали переплетающиеся между собой линии, одним взмахом пера начертанные учителем каллиграфии; в ушах в него болтались костяные серьги, а черные волосы, уложенные на макушке головы, как у китайцев, были украшены двумя белыми перьями.

На нем было что-то вроде юбки, не доходившей до пояса в верхней своей части и не закрывающей колен — в нижней.

Эта юбка, а также плащ, наброшенный на плечи, были из какой-то неизвестной во Франции материи, одновременно гибкой и крепкой; оба предмета одежды были обшиты полосами другого цвета, образующими кайму, и украшены рисунками, похожими нате, которыми расписаны этрусские туники.

Оружие его составляли великолепная палица из нефрита, привязанная к поясу, и длинное копье в руках.

В качестве украшений на нем были серьги, о чем мы уже упоминали, и ожерелье из зубов морских рыб.

Редкая бородка из жестких волос удлиняла его подбородок, заканчивающийся благодаря ей острием почти столь же тонким, как острие в кисти художника.

Вступив на палубу, он, не ожидая вопросов, сразу назвал свое имя, словно оно должно было преодолеть моря и стать известно капитану Мариону.

Его звали Такури, что значит «Собака».

Капитану очень хотелось обменяться несколькими словами с туземцами, но никто не знал языка этой страны, ведь хотя и прошло более ста лет с тех пор, как она была открыта, изучать ее начали примерно три года назад.

К счастью, лейтенанту Крозе пришла в голову мысль взять в библиотеке капитана словарь языка жителей Таити, составленный г-ном де Бугенвилем.

При первых произнесенных им словах дикари с удивлением подняли головы: наречия совпадали!

Теперь стало возможным понимать друг друга, и капитан Марион решил завязать с туземцами дружеские отношения.

И словно для того чтобы оправдать эту надежду, пироги, едва только ветер посвежел, удалились, увозя с собой гостей и полученные ими подарки.

Однако пятеро или шестеро дикарей по собственному почину, не получив приглашения, остались на борту.

Среди них был и вождь Такури.

Когда представляешь себе, какие планы уже вынашивал в это время Такури, начинаешь понимать, какой чудовищной силой воли ему следовало обладать, чтобы довериться таким образом людям, на которых он, особенно после того, что произошло три года назад с Сюрвилем, смотрел как на своих врагов и которым он выказывал доверие только для того, чтобы внушить подобные же чувства к себе, а при удобном случае отомстить.

Дикари ужинали вечером за столом капитана; они с охотой ели все предлагаемые им кушанья, отказываясь лишь от вина и крепких напитков, а потом спали (или делали вид, что спят) на постелях, приготовленных для них в кают-компании.

На следующее утро корабль стал лавировать.

Этот маневр, непонятный туземцам, по-видимому, очень обеспокоил их.

Каждый раз, когда корабль удалялся от берега, лицо Такури при всем самообладании дикаря омрачалось; однако, видя, что судно доходило только до определенного места, а затем поворачивало на другой галс и приближалось к берегу, он, казалось, успокаивался.

Четвертого мая в проливе между островами был брошен якорь.

Такури сел в пирогу, чтобы возвратиться на берег, дав обещание вернуться снова.

Ему дали кое-какие подарки, и он отбыл.

На этом рейде корабль оставался до 11 мая; однако то л и эта якорная стоянка была недостаточно удобна, то ли рифы здесь не давали капитану Мариону возможность расположиться так, как ему требовалось, — паруса были подняты снова.

Вскоре корабль вошел в гавань Островов, открытую капитаном Куком, и бросил в ней якорь.

На следующий день, в ясную погоду, капитан Марион исследовал остров, расположенный в акватории гавани, и, поскольку там нашлись вода, лес и очень удобная бухта, распорядился поставить палатки, перенести в них больных и устроить там караульное помещение. На противоположном конце того места, где было устроено караульное помещение, находилась деревня.

Это был тот самый остров, который в донесениях Крозе, где описывалось все, что произошло там с французскими моряками, назывался Моту-Аро, а у Дюмон-д’Юрвиля, исправившего, без сомнения, ошибку в произношении этого слова, впоследствии значился под названием Моту-Руа.

Молва о гостеприимстве, оказанном туземцам на французских кораблях, распространилась по всему побережью.

Поэтому, лишь только корабли бросили якорь, как со всех сторон к ним направились пироги, груженные рыбой.

Дикари давали понять, что столько рыбы наловлено исключительно для того, чтобы угодить белым.

Поскольку они проявили столь доброе намерение, их приняли на борту еще более радушно, чем первых посетителей.

С наступлением ночи новозеландцы возвратились на берег, но, как и в первый раз, человек шесть или восемь остались на борту.

Ночь прошла в дружеском общении между дикарями и матросами.

На следующий день наплыв туземцев лишь увеличился.

Десять или двенадцать пирог, груженных рыбой, окружили оба судна; дикари на этот раз были без оружия и захватили с собой жен и дочерей.

Между моряками и туземцами завязались своеобразные торговые отношения.

Новозеландцы привозили рыбу, матросы давали им за это стеклянные украшения и гвозди.

Довольствовавшиеся первое время старыми гвоздями длиной в два-три дюйма, туземцы вскоре стали более привередливыми, и их приходилось одаривать новыми гвоздями длиной в четыре-пять дюймов.

После того как у них побывал Кук, дикари научились находить применение железу, до этого им совершенно незнакомому. Получив гвоздь определенной длины, они несли его корабельному слесарю или к оружейному мастеру, чтобы те сплющили его ударом молотка или наточили на камне.

Обработанный таким образом гвоздь служил им резцом. Чтобы оплатить эту работу, туземцы всегда имели с собой мелкую рыбу и дарили ее слесарю или оружейнику, а то и простым матросам, которые, покушаясь на чужие права, оказывали дикарям те же самые услуги.

Вскоре туземцы заполнили оба корабля. На борту каждого из судов иной раз их бывало свыше ста человек.

Они хватались за все, однако, поскольку капитан распорядился усилить бдительность, украсть им что-либо было невозможно.

С особым вниманием они смотрели на ружья и пушки, хотя делали все возможное, чтобы скрыть свой интерес к ним.

Капитан отдал строгий приказ не применять при них это оружие, чтобы в случае необходимости его действие произвело более сильное впечатление.

Но так как за три года до этого много островитян было убито сначала Куком, а затем Сюрвилем, причем убито ружейными и пушечными выстрелами, то именно эти ставшие немыми громы, страшное действие которых туземцы видели, не понимая его причины, особенно привлекали их внимание.

Хорошо усвоив и успешно применяя по отношению к экипажам обоих кораблей приемы притворства и хитрости своего вождя Такури, еще два или три раза побывавшего на борту кораблей, туземцы всячески старались казаться доверчивыми, кроткими и ласковыми.

Замужние дикарки носили на голове камышовый обруч, в то время как у молодых девушек волосы свободно рассыпались по плечам.

Кроме того, жен и дочерей предводителей можно было узнать по птичьим перьям, воткнутым в волосы, так же как у их мужей и отцов.

II

ТАКУРИ

Отношения между новозеландцами и матросами обоих кораблей с каждым днем становились все более тесными, и капитан Марион мало-помалу стал вполне доверять дикарям, вопреки предостережениям, на которые время от времени отваживались Крозе, его лейтенант, и Дюклемёр, капитан корабля «Кастри».

И в самом деле, как тут было сохранить подозрительность?

Такури, вождь всех деревень, расположенных в той части острова, где на якоре стояли корабли, сам привез к Мариону сына, красивого юношу лет пятнадцати-шестнадца-ти, и даже позволил ему провести ночь на борту «Маскаре-на».

Когда три невольника Мариона бежали в пироге, опрокинувшейся по пути, и один утонул, а двое других невредимыми добрались до берега, Такури поймал обоих и лично привел их к Мариону.

Однажды один дикарь пробрался через бортовой люк в констапельскую и украл там саблю; похищение было замечено, вора задержали и сообщили об этом случае Такури; вождь приказал заковать вора в кандалы: он видел, что так поступали с провинившимися матросами экипажа. Такое удовлетворение показалось Мариону вполне достаточным, и он отпустил дикаря, посчитав, что тот натерпелся довольно страха, когда ему выносили приговор, и никакого другого наказания уже не нужно.

Вот почему капитан Марион, суда которого нуждались в замене мачт и которого Такури горячо убеждал сойти на берег, решил, что с его стороны было бы трусостью не воспользоваться таким расположением туземцев к нему.

И вот однажды утром по приглашению Такури они отправились на берег.

Однако были приняты все меры предосторожности; в хорошо оснащенной оружием шлюпке находился отряд солдат. Командовали им капитан Марион и лейтенант Крозе.

Во время этой первой поездки французы обследовали всю бухту и насчитали поблизости примерно двадцать деревень с двумя-четырьмя сотнями жителей в каждой.

Едва только отряд ступил на землю, все окрестное население — женщины и дети, воины и старики — высыпало из хижин и сбежалось посмотреть на белых.

И на берегу, точно так же как на борту судов, начали с раздачи подарков.

Затем французы дали понять островитянам, что им нужен лес, и сейчас же Такури и другие вожди, предложив Мариону и Крозе следовать за собой, пошли впереди отряда и повели его приблизительно на два льё в глубь острова, к опушке великолепного кедрового леса, где офицеры немедленно выбрали нужные им деревья.

В тот же день две трети экипажей начали работы не только по рубке деревьев, но и по прокладке дорог через три холма и болото, которые необходимо было пересечь, чтобы доставить мачты к берегу.

Кроме того, на берегу моря, вблизи того места, где производились плотницкие работы, были сооружены бараки.

Они представляли собой нечто вроде запасных складов, куда с кораблей ежедневно посылались шлюпки с провизией для работающих.

На суше были установлены три поста, один — на острове у гавани.

На этом посту находились больные, и там же размещалась кузница, где делали железные кольца, предназначавшиеся для рангоута, и стояли бочки, подготовленные для починки.

Десять человек, прекрасно вооруженных, под командой офицера защищали этот пост. Они были усилены судовыми хирургами, лечившими больных.

Второй пост находился, как мы уже говорили, на большой земле, где стояли двадцать деревень, о которых речь шла выше.

Он был расположен в полутора льё от кораблей и служил связующим звеном между ними и работающими.

Наконец, третий помещался еще двумя льё дальше, на опушке кедрового леса — здесь была плотницкая мастерская.

Каждый из этих двух постов, как и первый, защищала дюжина хорошо вооруженных матросов во главе с офицером.

Туземцы все время посещали французов и так же спокойно заходили на посты, как и на корабли.

Впрочем, их присутствие не досаждало французам, наоборот, дикари развлекали их и помогали им; благодаря гостям у матросов всегда были в изобилии рыба, перепелки, голуби и дикие утки.

Дикари всегда были готовы помочь в работе, а так как они были очень сильные и ловкие, то матросы, не ожидая, когда те сами предложат свои услуги, порой обращались к ним за помощью, прибегая к их ловкости и силе.

Успокоенные добрыми отношениями, установившимися между французами и туземцами, молодые люди из экипажа каждый день совершали экскурсии вдали от берега.

Охота, а подчас и простое любопытство влекли моряков в эти походы. Охотники стреляли голубей, перепелок и уток, к великому изумлению туземцев, которые слышали выстрелы, заставлявшие их вздрагивать, и видели убитых птиц, но не могли понять, какой невидимый летящий предмет их поражает.

Когда на дороге туда или обратно попадались ручей или болото, преграждавшие путь, островитяне, как детей, сажали французов к себе на спину и переносили через преграду самым удобным образом.

Вечером, иногда очень поздно, моряки в сопровождении туземцев возвращались через лес.

И тем не менее, несмотря на все эти изъявления дружбы, некоторые из офицеров, и главным образом Крозе, питали к дикарям изначальное недоверие.

У этих офицеров не было никаких сведений о том, что произошло с Куком и Сюрвилем, и они должны были ссылаться лишь на свидетельства Тасмана.

Мореплаватель же предупреждал, что островитяне жестоки, вероломны и мстительны.

Он даже добавлял, что считает их людоедами, однако это последнее сообщение французы теперь склонны были считать одной из тех нянюшкиных сказок, которыми укачивают и убаюкивают детей.

И все же, когда Марион, уверенный в полнейшей безопасности, вдруг отдал распоряжение разоружить лодки и шлюпку, поддерживавшие сношения с берегом, Крозе приложил все усилия к тому, чтобы этот приказ, который он считал опрометчивым, был отменен, но капитан ничего и слышать не хотел: он находился полностью под магическим воздействием этой обманчивой дружбы.

Убедив себя, что он находится в полнейшей безопасности, капитан считал для себя удовольствием жить среди туземцев; когда же они являлись на корабль, то все время проводили в его каюте, смеясь и болтая с ним: с помощью словаря Бугенвиля он прекрасно объяснялся с дикарями.

Дикари же отлично знали, что Марион был начальником белых.

Они ежедневно доставляли ему превосходных тюрбо, поскольку им было известно, что капитан любил эту рыбу.

Каждый раз, когда он прибывал на берег, слышались нескончаемые крики радости; в этих бесконечных изъявлениях восторга принимало участие все население, вплоть до женщин и детей.

Восьмого июня капитан, по обыкновению, отбыл на берег.

Его сопровождал отряд туземцев: одни находились в его лодке вместе с гребцами, другие — в своих пирогах, окружавших ее со всех сторон.

В этот день радостные крики туземцев были еще громче, чем обычно, а изъявление дружеских чувств — еще сильнее.

На берегу собрались все вожди во главе с Такури, и с общего согласия они провозгласили Мариона верховным вождем страны.

Затем они переодели его по-своему (разумеется, оставив без татуировки), завязали ему волосы на макушке головы и воткнули в них четыре пера — знак верховенства и свидетельство его высокого положения.

Вечером, возвратившись на корабль, Марион чувствовал себя еще более счастливым и довольным, чем когда-либо прежде.

Крозе, лейтенант «Маскарена», тоже подружился с одним из тех туземцев, что бывали на корабле или встречались ему на берегу, — юным дикарем лет семнадцати или восемнадцати, очень симпатичным и чрезвычайно толковым.

Он ежедневно посещал лейтенанта.

Одиннадцатого июня он пришел как обычно, но на этот раз казался печальным, а вернее крайне удрученным.

Крозе выразил желание иметь оружие и инструменты, изготавливаемые новозеландцами из превосходного нефрита.

Юноша принес ему эти предметы и вручил их со слезами на глазах.

Крозе, как это было принято, хотел дать ему в обмен железные инструменты и красные платки (он видел раньше, что юноша их страстно домогался), но тот, грустно улыбаясь и с печальным видом качая головой, отстранил их от себя.

Тогда лейтенант хотел возвратить новозеландцу принесенные им вещи, но тот их не взял; Крозе предложил ему есть, но юный дикарь отказался и на этот раз, сопровождая свой отказ все тем же медленным и грустным покачиванием головы, которое уже вызвало беспокойство француза. Затем, бросив на него последний взгляд, полный нескончаемой грусти и выражавший, казалось, последнее прости, туземец выбежал из каюты, поднялся на палубу, бросился в свою пирогу и скрылся.

Крозе, озабоченный унылостью своего юного друга, совершенно тому несвойственной, перебирал в уме всевозможные причины подобной печали дикаря, но, сколько ни ломал себе голову, об истинной, реальной причине ее так и не догадался.

На другой день, 12 июня, около часа дня, капитан Марион приказал приготовить себе шлюпку и сел в нее, взяв с собой молодых офицеров Летту и де Водрикура, а также волонтёра и корабельного каптенармуса.

Их сопровождало несколько вооруженных матросов.

В целом образовался небольшой отряд из семнадцати человек.

Такури, еще один вождь и пять или шесть туземцев, на этот раз еще более предупредительные, чем всегда, пригласили Мариона полакомиться устрицами у Такури и половить сетями рыбу в другой части бухты, расположенной неподалеку от деревни, где он жил.

И они отплыли.

Лодка капитана увозила одновременно и французов и дикарей.

Вечером Марион не возвратился.

Казалось бы, такое событие, случившееся впервые, должно было бы напугать всех, но это не произвело на экипажи почти никакого впечатления.

Отношения с туземцами были настолько хороши, гостеприимство дикарей было настолько известно, что никто не встревожился отсутствием товарищей.

Полагали, и это казалось очень вероятным, что капитан Марион, желая ознакомиться на следующий день с ходом работ в мастерской, которые заметно продвинулись, заночевал на берегу, чтобы ему было ближе с утра идти в кедровый лес, где находился, как мы уже говорили, третий пост.

На следующий день, 13 июня, Дюклемёр, капитан «Кастри», совершенно не обеспокоенный, отправил свою шлюпку за водой и дровами для ежедневного потребления.

По установившемуся обычаю, суда поочередно выполняли эту обязанность, и на этот раз очередь была за «Кастри».

Шлюпка отправилась в пять часов утра.

В девять часов, когда некоторые начали беспокоиться, поскольку шлюпка уже должна была вернуться, причем часа полтора тому назад, одному из матросов показалось, что он заметил в море какую-то быстро движущуюся черную точку.

Он обратил на нее внимание товарищей; позвали Крозе; тот пришел с подзорной трубой и увидел в море белого человека — стало быть, француза: матроса, вольнонаемного или офицера.

Он немедленно приказал спустить на воду лодку и изо •всех сил грести к пловцу; того вытащили как раз в ту минуту, когда, выбившись из сил, он скрылся под водой.

Это был матрос со шлюпки, отправленной с «Кастри».

Он получил две раны, нанесенные копьем в бок, и потерял так много крови и сил, что в течение пятнадцати минут после того, как его подобрали, не мог произнести ни слова, хотя старался дать понять знаками, что необходимо как можно скорее отправиться на берег, так как остальные товарищи подвергаются там страшной опасности.

Его перевезли на корабль (он принадлежал, как уже было сказано, к экипажу «Кастри»), и там он рассказал, что произошло в это утро. Когда он и его товарищи достигли берега около половины седьмого, дикари, как всегда, были уже на берегу без оружия и приняли их с обычными и уже привычными для всех изъявлениями дружбы.

На этот раз их приветствия звучали горячее, чем когда-либо до этого.

Не давая матросам самим сойти на землю, дикари посадили их на плечи и перенесли на берег.

Но когда матросы, рассеявшись далеко друг от друга, занялись рубкой, колкой и очисткой деревьев от сучьев и были всецело поглощены этой работой, дикари возвратились с копьями и палицами и вероломно напали на них.

Туземцы так хорошо все рассчитали, что каждому матросу пришлось иметь дело с семью или восемью противниками именно тогда, когда он менее всего ожидал нападения.

Поэтому за несколько минут десять матросов были убиты на глазах у тех, кого захватили в плен.

Что касается его, то, по счастью, на него напали только трое.

Это позволило ему защищаться и на минуту отбить их нападение.

Воспользовавшись этой минутой, он бросился бежать, и бегство его было тем более поспешным, что он увидел, как четверо дикарей, прикончив его товарищей, спешат на помощь туземцам, сражающимся с ним, с тем чтобы добить и его.

Хотя у него были две раны, нанесенные ему копьем, он все же успел добраться до густого кустарника на берегу.

Он скользнул туда как змея, забрался в самую глубь и, не двигаясь, почти не дыша, стал ждать и смотреть.

То, что он увидел, было чудовищно: дикари потащили тела его несчастных товарищей на прогалину; там они раздели их, вскрыли им животы и, вытащив внутренности, разрезали их на мелкие части.

Женщины и дети присутствовали при этой ужасной операции, собирали кровь на листья и пили ее сами или давали мужчинам, и эти дикари, отказывавшиеся от вина и выплевывавшие его, с наслаждением пили кровь!

Не будучи в состоянии выносить дальше это страшное зрелище и видя, что дикари увлечены своим делом, он пополз дальше к берегу, бросился в море и попытался вплавь добраться до кораблей.

Он не проплыл и четверти всего расстояния, как его заметили с «Маскарена» и выслали лодку на помощь.

Рассказ этот был тем более ужасен, что неизбежно заставлял предположить: капитан Марион и сопровождавшие его шестнадцать человек не возвратятся на корабль, ибо они убиты так же, как и экипаж шлюпки.

III

МЩЕНИЕ

Офицеры обоих судов сейчас же собрались на совещание.

Речь шла о том, чтобы, если еще не было поздно, не только оказать помощь капитану Мариону, но и спасти три поста, располагавшиеся на берегу.

Крозе, лейтенант «Маскарена», провел ночь на посту в мастерской, что давало тем, кто оставался на борту, еще один повод беспокоиться.

С «Маскарена» по решению совещания офицеров была немедленно отправлена шлюпка под командованием офицера; в ней находился отряд солдат во главе с сержантом.

Офицер получил приказание осмотреть берег и узнать, что сталось с лодкой Мариона и шлюпкой с занятыми на работах матросами.

Кроме того, ему приказали предупредить все посты и, в первую очередь направившись к месту высадки, находящемуся ближе всего к мастерской, где изготавливались мачты, доставить необходимую помощь на этот пост, самый удаленный от берега.

Все смотрели за отправлением офицера, снабженного этими инструкциями.

Приближаясь к берегу, он подал несколько сигналов.

Немного ниже деревни Такури он увидел рядом севшие на мель шлюпку Мариона и лодку, в которой переправлялись те матросы, что были заняты на работах.

И шлюпка, и лодка были окружены дикарями, вооруженными топорами, саблями и ружьями, взятыми ими, очевидно, из этих двух судов.

К счастью, они не умели обращаться с наиболее опасным оружием — с ружьем; в их руках это было просто «штыковище», как говаривал за какое-то время до этого маршал Саксонский.

Офицер, опасаясь сорвать выполнение данного ему поручения, не остановился ни на минуту, хотя ему было бы очень легко одним залпом из ружей обратить в бегство всю толпу дикарей; наоборот, он приказал налечь на весла, чтобы успеть вовремя добраться до поста, где находилась мастерская по ремонту рангоута.

На этом посту, как мы уже говорили, находился при исполнении служебных обязанностей Крозе.

Он скверно провел ночь: его мучили те смутные предчувствия, что словно носятся в воздухе перед наступлением страшного несчастья или после него.

Вследствие этого он расставил повсюду надежную охрану, и то ли дикари не собирались ничего предпринимать с этой стороны, то ли собирались, но, увидев бодрствующих людей, а также часовых на постах, не решились на открытое нападение, — как бы то ни было, Крозе и его люди пребывали в полнейшем неведении относительно того, что произошло.

Молодой офицер, охваченный непонятной ему тревогой, прохаживался чуть поодаль от мастерской, когда около двух часов пополудни он заметил приближающийся походным порядком отряд и по примкнутым к ружьям штыкам понял, что этот отряд идет в полной боевой готовности.

В тот же миг у него в голове мелькнула мысль о несчастье.

Только что это за несчастье?

Так или иначе, важно было, чтобы люди из экипажа ничего не узнали о том, что случилось, иначе это подорвет их дух.

Это Крозе понимал.

А потому он направился прямо к отряду и за пятьдесят шагов до него крикнул:

— Стой!

Отряд повиновался.

Затем он кивком подозвал к себе сержанта.

— Что нового? — спросил его Крозе на полдороге.

Тогда сержант вполголоса рассказал ему о чудовищной катастрофе — другими словами, то, что было известно о судьбе шлюпки, и то, что подозревали относительно судьбы капитана Мариона.

— Ни слова об этом моим людям, — сказал Крозе сержанту, когда тот закончил свое сообщение. — Будьте немы сами и прикажите молчать вашим солдатам!

Повернувшись затем к своим матросам, он приказал им:

— Прекращайте работу, ребята: нас зовут на корабль!

В один миг все работы были прекращены.

— Прекрасно, — сказал Крозе, — соберите все инструменты!

Инструменты были собраны.

— Теперь зарядите ружья!

Матросы с недоумением взглянули друг на друга, а старый боцман, повернувшись в сторону Крозе, заметил:

— Похоже, будет жарко?

— Заряжайте ружья! — повторил Крозе.

Все молча повиновались.

Когда ружья были заряжены, лейтенант отдал приказ захватить с собой как можно больше инструментов.

Все, что нельзя было взять, положили в яму, вырытую в середине сарая, и на этом месте зажгли большой костер, чтобы, насколько это было возможно, замаскировать ценности, которые приходилось оставлять.

Как мы уже сказали, матросы не знали о том, что случилось, но по дороге на корабль они легко могли убедиться, что все окрестные возвышенности были заняты дикарями.

Но такова была дисциплина, что никто из матросов не позволил себе ни одного вопроса.

Один лишь старый боцман отважился что-то глухо проворчать про себя, и это, по мнению знавших его, служило серьезным знаком.

Усилив отряд солдат матросами, Крозе разделил его на два взвода.

Матросы, как и солдаты, были вооружены ружьями.

Один взвод, под командой сержанта, шел во главе, другой, под начальством самого Крозе, — в арьергарде.

В середине находились матросы, нагруженные инструментами и вещевым имуществом.

Таким образом они вышли из кедрового леса; их было примерно шестьдесят человек.

Мало-помалу к ним стали приближаться толпы дикарей; они двигались молча, с угрожающим видом, однако не осмеливались напасть.

Вскоре они оказались на расстоянии человеческого голоса.

И тогда вожди стали вызывающе кричать Крозе:

— Такури усмирил Мариона!

Это означало: «Такури убил Мариона».

Так как вследствие общения с дикарями матросам почти что удалось усвоить их язык, они отлично поняли эти слова.

— Друзья мои, — обратился к морякам Крозе, — зная, какую любовь вы питаете к капитану, я как можно дольше ,не хотел говорить вам о его смерти. Теперь не обращайте внимания на то, о чем кричат дикари. Цель их ясна: запугать нас, разъединить с помощью страха и умертвить поодиночке. Так не бывать же этому! Вперед! Не останавливаясь, сомкнув ряды! Как только доберемся до шлюпки, мы спасены!

— А капитан? — угрюмо проворчал старый боцман.

— Не беспокойтесь, — отвечал Крозе, — капитан будет отомщен, обещаю вам!

И отряд продолжал свой путь, не подавая дикарям вида, будто ему стало известно что-то новое.

Так, в молчании, прошли два льё, зорко наблюдая за противником, готовые отразить нападение в любую минуту.

Но, к великому удивлению лейтенанта, дикари довольствовались лишь преследованием его отряда, время от времени торжествующе повторяя ужасные слова, погребальным колоколом звучавшие в ушах матросов:

— Такури усмирил Мариона!

Крозе знал, что его люди боготворили капитана Мариона.

Среди них были превосходные стрелки, на расстоянии ста шагов уверенно попадавшие в шляпу.

Нетерпеливо кусая дрожащие губы, они просили Крозе позволения открыть огонь.

Но, не обращая внимания на их просьбы, он повторил свой приказ — продолжать путь, не отвечать на крики, не проявлять беспокойства, не выказывать ни малейших враждебных намерений.

В самом деле, вокруг этих шестидесяти человек собралось по крайней мере около тысячи туземцев.

Несмотря на все превосходство своего оружия, эти шестьдесят человек могли быть раздавлены численным превосходством дикарей, и тогда, по всей вероятности, ни один из двух французских кораблей не вышел бы из бухты Островов.

Кроме того, был еще третий пост, где содержались больные: его надо было спасать прежде всего.

Вот почему, не останавливаясь, Крозе вполголоса снова обратился к матросам:

— Друзья, потерпите и не стреляйте! Идите в походном порядке, как подобает цивилизованным солдатам перед этой сворой негодяев. Скоро, будьте покойны, мы отомстим дикарям!

Но Крозе напрасно их уговаривал: гневные взгляды, бросаемые ими по сторонам, и глухой ропот, несущий дикарям угрозу за угрозой, предупреждали их, что в час мщения французы будут так же беспощадны к ним, как те были беспощадны к их товарищам.

По мере того как матросы и солдаты приближались к шлюпкам, туземцы явно все больше теснили их.

Выйдя на берег, французы нашли его усеянным дикарями.

Было очевидно, что если с их стороны и будут предприняты враждебные действия, то это произойдет во время посадки на суда.

Тем не менее туземцы расступились перед небольшим отрядом.

Крозе отдал приказание матросам, у которых были инструменты и вещевое имущество, садиться в шлюпки первыми.

Затем, когда дикари стали проявлять явное намерение воспрепятствовать этой посадке, Крозе схватил кол, направился с ним прямо к самому могущественному по виду вождю, воткнул кол в землю на расстоянии десяти шагов от него и шагах в тридцати от своего отряда и дал ему понять, что, если хоть один из туземцев осмелится перейти эту границу, он убьет его из своего карабина.

Подобная смелость, которая могла оказаться роковой для Крозе, напротив, произвела на дикарей очень сильное впечатление.

Вождь повторил своим людям требование лейтенанта, и новозеландцы, в знак повиновения, уселись на землю.

Крозе начал верить, что посадка пройдет успешнее, чем можно было полагать.

Как мы уже говорили, он приказал садиться в шлюпку сначала матросам, нагруженным инструментами, потом матросам с ружьями, потом солдатам; последним шел он сам.

Наибольшая опасность состояла в том, что шлюпка, чрезмерно нагруженная, имела очень большую осадку и не могла поэтому пристать к берегу, так что солдаты и матросы, чтобы добраться до нее, вынуждены были заходить в воду. Поэтому, лишь только островитяне увидели, что Крозе тоже вошел в воду, они всем скопом вскочили на ноги, испуская воинственные крики.

Перейдя поставленную Крозе границу, они осыпали французов градом дротиков и камней, к счастью никого не ранив.

Потом с громкими криками они подожгли постройки, сооруженные матросами берегового поста.

Все это проделывала одна группа дикарей, а вторая, по-видимому стремившаяся подбодрить первую, стучала оружием и вопила песню, зовущую к убийствам.

Забрав всех, лейтенант велел поднять якорь шлюпки и рассадил своих людей таким образом, чтобы ничем не мешать движениям гребцов.

Впрочем, шлюпка была так переполнена, что Крозе был вынужден стоять на корме, над румпелем.

Несмотря на данное матросам обещание отомстить во что бы то ни стало, лейтенант намеревался, если это окажется возможным, как можно скорее, не стреляя, добраться до корабля и немедленно же выслать шлюпку, чтобы снять пост на острове Малу-Рокка, где помещались больные, кузница и склад бочек.

Однако, по мере того как шлюпка, уже несколько более свободная в своих движениях, удалялась от берега, крики и угрозы дикарей усиливались, тем более что отступление моряков было весьма похоже на бегство; к тому же матросы едва слышно ворчали, повторяя про себя слова вождя: «Такури усмирил Мариона!»

Кроме того, было бы, наверно, опасно для судов, стоявших в гавани Новой Зеландии, а в особенности для тех, которые, возможно, появятся там в будущем, удалиться таким образом, не оставив убийцам страшной памяти о том, как умеют мстить европейцы, когда они хотят это делать.

Взвесив все это, лейтенант отдал приказ поднять весла, который был выполнен с быстротой, свидетельствующей о полном его одобрении командой.

Затем он приказал четырем из своих лучших стрелков приготовить оружие и открыть огонь, целясь главным образом в вождей, легко узнаваемых, во-первых, по их одежде, а во-вторых, по тому, как они метались, подбадривая остальных.

Четыре выстрела грянули одновременно.

Ни один из них не пропал даром. Четыре вождя упали.

Четверо стрелков отдали товарищам разряженные ружья и получили от них в обмен четыре заряженных.

От второго залпа упало столько же человек, как и от первого.

В течение десяти минут продолжался этот ужасный расстрел.

По прошествии этих десяти минут берег был усеян трупами, а в воде агонизировали около дюжины раненых.

Оставшиеся в живых невероятно тупо смотрели, как падают их товарищи.

Хотя дикари уже видели действие ружья при охоте на уток, голубей и перепелок, было очевидно, что они не отдавали себе отчета в том, как оно убивает; может быть, вначале они думали, что достаточно было лишь звучания так пугавшего их грома, чтобы принести смерть.

Вот почему при каждом ружейном залпе, без сомнения полагая, что упавшие на землю поднимутся вновь, они усиливали свои угрожающие крики, но не делали никаких попыток бежать.

Их истребили бы таким образом всех, а они не двинулись бы с места и не могли бы причинить ни малейшего урона тем, кто поражал их смертоносными выстрелами, если бы лейтенант не отдал решительный приказ прекратить стрельбу, хотя ее результат, в противоположность его собственным ощущениям, вызывал видимое удовлетворение у солдат и матросов.

Однако военная дисциплина взяла верх: ружья опустились, весла упали на воду, и шлюпка, рассекая волны, понеслась по направлению к кораблю с той быстротой, какую допускала ее чрезмерная перегрузка.

По прибытии на «Маскарен» Крозе немедленно отправил шлюпку, чтобы снять пост, где помещались больные; со смертью капитана Мариона командование «Маскаре-ном» переходило к нему и на него ложилась вся ответственность за жизнь экипажа.

И он твердой рукой принял бразды правления. Положение было критическое и не допускало ни промедления, ни колебаний.

Согласно первому из отданных им приказов надлежало, как уже было сказано, снять пост, где находились больные.

На берег послали свежий отряд во главе с офицером, которому был дан приказ вернуть на корабль всех больных, ибо их прежде всего надо было избавить от опасности.

Затем нужно было заняться спасением фельдшеров и вывезти больничные принадлежности.

Чтобы выполнить эту перевозку людей и имущества, необходимо было время, ведь французы расположились на острове как дома, предполагая оставаться там столько времени, сколько понадобится, и поэтому окружили себя всевозможными удобствами.

Поскольку кузницу нельзя было перевезти за одну ночь, Крозе велел разбить палатки и возвести вокруг нее укрепления, устроенные из наполненных водой бочек.

Помимо этих укреплений, охраняемых двадцатью солдатами, в сторону деревни были выдвинуты часовые.

Понятно, что нападения опасались именно с этой стороны, и опасение это было тем более основательно, что в кузнице хранилось много как необработанного железа, так и изделий из него, а дикари научились ценить этот металл за пользу, которую он им приносил, и при обмене старались получить именно его.

Вождя этой деревни звали Малу.

Помимо четких инструкций, офицер, отправленный на берег, получил ночные сигнальные фонари, с помощью которых он мог в темноте держать связь с судном.

На корабле половина солдат и экипажа должны были спать одетыми и при оружии, чтобы в случае необходимости немедленно прийти на выручку высадившемуся на берег отряду. Около одиннадцати часов вечера больные были без всяких происшествий доставлены на суда.

Всю ночь дикари бродили вокруг поста.

Их присутствие проявлялось только в завываниях, напоминавших вой диких зверей, но, поскольку в предыдущие ночи таких звуков не было, защитники поста сразу распознали голоса дикарей.

Однако в продолжение всей ночи часовые зорко глядели вокруг, перекликаясь друг с другом, и туземцы не посмели напасть на пост.

На следующий день, 14-го числа, лейтенант Крозе отправил на остров новый отряд и с ним двух офицеров.

Рассчитывая на продолжительность хороших отношений с туземцами, на обоих кораблях не запаслись ни водой, ни дровами.

Поскольку это были предметы первой необходимости, а достать их теперь на большой земле ввиду враждебного настроения туземцев было очень трудно, решили добыть их на острове — дров и воды было там в изобилии.

Вот почему туда отправился новый отряд с двумя офицерами.

Приказано же им было следующее: набрать дров и воды, не трогая туземцев, если они будут держаться спокойно, но при малейшем проявлении враждебности с их стороны соединенными силами двинуться на деревню, взять ее приступом, сжечь, истребить как можно больше дикарей, а оставшихся в живых загнать в море.

В течение утра все было относительно спокойно, но около полудня появились дикари с оружием в руках.

Приблизившись шагов на сто к посту, они стали угрожать морякам, явно стремясь вызвать их на бой.

Дикарей было человек триста, и, кроме Малу, с ними находилось еще пятеро других вождей.

Приказы лейтенанта Крозе были вполне определенны.

Кроме того, люди, ожесточенные из-за смерти капитана, не желали ничего иного, как схватиться с дикарями и отомстить за него и за его несчастных спутников.

Но вот барабанщик дал сигнал к бою и отряд направился прямо на туземцев, без выстрелов, с примкнутыми к ружьям штыками.

При виде этих тридцати человек, в боевом порядке двигавшихся на них, дикари стали отступать к деревне; здесь они остановились, полагая, что так им будет легко удержаться.

Французы преследовали их. Однако, не доходя на расстояние пистолетного выстрела до деревни, офицер отдал приказ остановиться, с тем чтобы у дикарей, пытающихся защититься, прибавилось самонадеянности.

Действительно, видя, что неприятель остановился, островитяне набрались храбрости.

Малу и другие вожди всеми силами старались ободрить их, и, если они не могли заставить туземцев броситься на врагов, им, видимо, удалось хотя бы заставить их мужественно защищать свои жилища.

Убедившись, что они напрасно ждут нападения, офицеры решили сами атаковать дикарей.

Они скомандовали открыть огонь, приказав лучше целиться; пятнадцать человек из первой шеренги выстрелили, причем так метко, что четырнадцать туземцев упали, и среди них Малу и пятеро других вождей.

При виде такого страшного опустошения в своих рядах, а также уверившись, что смерть, казалось, сознательно избирала среди них свои жертвы, островитяне изо всех сил бросились бежать из деревни к своим пирогам.

Солдаты преследовали их и, достигнув берега почти одновременно с ними, убили больше пятидесяти человек, а других опрокинули в море.

Оставшиеся — примерно человек двести тридцать — бежали на пирогах; но, убегая, они видели, как горит их деревня.

От первой до последней хижины все было предано огню, и солдаты покинули это место, только когда все было уничтожено пожаром.

В отряде лишь один человек был довольно тяжело ранен дротиком, вонзившимся ему в лицо, около глаза.

Теперь остров, очищенный от туземцев, был в полном распоряжении экипажа «Маскарена».

Французы воспользовались этим, чтобы снести кузницу, забрать железо, емкости для воды и полностью оставить пост.

После этого они возвратились на корабль.

Однако Крозе полагал, что необходимо еще усилить меры предосторожности.

Он отправил двадцать человек на тот же остров, чтобы срубить там все папоротники, поскольку их высота достигала шести футов и они вполне могли быть использованы для засады.

Затем он приказал зарыть убитых дикарей таким образом, чтобы одна рука выступала поверх земли, и тогда оставшиеся в живых, найдя тела своих соплеменников, смогут убедиться, что белые не людоеды, как они.

Накануне Крозе отдал приказ, который не мог быть исполнен.

Он велел захватить, если это будет возможным, пленных — несколько юношей или девушек из деревни Малу.

Но еще до нападения новозеландцы благоразумно отправили на большую землю жен и детей.

Тем не менее матросы и солдаты, которым лейтенант Крозе пообещал по пятьдесят пиастров за каждого пленного — мужчину или женщину, — взятого живым, пытались было связать и захватить с собой раненых, неспособных убежать.

Но и это оказалось невозможным.

Раненые кусались, как дикие звери, и, связанные, рвали веревки, как будто это были нити.

Поэтому французы убивали всех.

Однако на «Кастри», для ремонта которого в основном и велись работы в кедровом лесу, не было ни утлегаря, ни фок-мачты, и в таком виде, потеряв управление, он не мог отправляться в плавание.

На острове не было достаточно высоких деревьев, чтобы из них изготовить мачты. Рисковать же, пытаясь добыть их на большой земле, было невозможно.

Пришлось сделать составные мачты, из небольших кусков дерева, которые нашлись на корабле, и через две недели «Кастри» был более или менее оснащен.

Но больше всего потребовалось времени для того, чтобы сделать необходимые запасы воды и дров.

Для обоих кораблей нужны были семьсот бочек воды и семьдесят веревочных саженей дров, а так как для выполнения такой работы имелась только одна шлюпка, то на это ушел целый месяц.

Само собой разумеется, этот месяц не прошел без тревог.

Каждый день шлюпка с тридцатью матросами, назначенными на работы, отправлялась на берег.

На обратном пути она привозила то воду, то дрова, и каждый вечер солдаты и матросы возвращались ночевать на корабль, где круглые сутки дежурили караулы из четырех человек.

Однажды ночью дикари незаметно перебрались с большой земли на остров.

Как раз в этот вечер французы задержались на работах дольше обычного.

Незадолго до наступления ночи одному из часовых показалось, что к нему подходит кто-то из матросов со шлюпки.

Он подумал, что, может быть, это кто-нибудь из экипажа, спасшийся от общей резни, перебрался с большой земли на остров, пытаясь таким образом попасть на корабль.

Такое предположение казалось тем более вероятным, что человек этот прятался за каждой неровностью почвы, за каждым уступом скал, за каждым кустом.

Однако, когда он находился всего в каких-нибудь пятидесяти шагах от поста, часовой решил, что ничего не будет дурного, если он его окликнет, ведь спасшийся из экипажа Мариона не замедлит ответить.

Поэтому часовой крикнул: «Кто идет?» Но вместо того, чтобы ответить, человек, казалось, распластался между двух скал.

Минуту спустя он появился снова, отважившись на несколько новых движений.

Часовой тотчас же повторил свой вопрос, но человек и на этот раз замер.

Часовой крикнул третий раз и, не получив ответа, выстрелил.

Человек упал мертвым.

Тотчас же показался многочисленный отряд дикарей, потрясавших оружием и издававших громкие вопли: убитый, несомненно, был их проводником.

При звуке выстрела отряд мгновенно построился к бою. Обернувшись, часовой увидел его в двадцати шагах за своей спиной.

Французам было известно, как надо действовать с новозеландцами. Они бросились в атаку; туземцы обратились в бегство; их преследовали, не переставая стрелять, снова перебили больше полусотни человек и, как и в первый раз, прогнали дикарей с острова, куда те больше ступить не осмелились.

Однако дикари тоже были начеку.

С кораблей при помощи подзорных труб можно было следить за их действиями.

Они собирались на возвышенностях, подавали оттуда сигналы в деревню, сообщая, могут ли люди там заниматься своими обычными делами или должны присоединиться к ним.

По ночам они сигнализировали кострами.

Каждый раз, когда на берегу появлялся сколько-нибудь значительный отряд туземцев, даже если он и был вне досягаемости выстрела, с судна стреляли из пушки холостыми, чтобы показать дикарям, что корабли охраняются, но, слыша звук выстрела и не видя нигде его действия, дикари внушили себе, что этот гром совершенно безобиден.

В результате такой их убежденности одна пирога с восемью или десятью туземцами однажды рискнула подойти к «Маскарену» ближе чем на расстояние выстрела.

Крозе вызвал лучшего наводчика и приказал выстрелить в пирогу из пушки.

Ядро перерезало пирогу пополам и убило двух дикарей, остальные спаслись вплавь.

Между тем о капитане Марионе по-прежнему не было никаких сведений.

Хотя уверенность французов в его смерти была почти полная, нельзя было покинуть остров, не убедившись в этом окончательно.

Решено было поэтому за два или три дня до отплытия предпринять экспедицию в деревню Такури; по признанию самих туземцев, именно там исчез капитан, следовательно, там и надо было искать его.

Кроме того, там же видели и обе лодки с корабля, севшие на мель и окруженные туземцами.

Отъезд назначили на 14 июля 1772 года. 12 июля утром лейтенант Крозе распорядился спустить шлюпку, посадил туда сильный отряд под командой опытных офицеров, приказав им не возвращаться без достоверных известий о судьбе несчастного Мариона и его спутников.

Чтобы добиться этого и оставить в сознании туземцев память о могуществе французов, предписано было высадиться поблизости оттого места, где были замечены лодки, подняться в деревню, взять ее в случае обороны силой, истребить там всех жителей, тщательно обыскать все дома, собрать все вещи, какие сохранились после капитана или его товарищей по несчастью, чтобы иметь возможность удостоверить их смерть с помощью засвидетельствованного протокола, и, наконец, в довершение всего предать деревню огню; после этого экспедиция должна была возвратиться на корабль, захватив с собой на буксире как можно больше боевых пирог, и сжечь их на море, чтобы новозеландцы с тех высот, на которых они укрылись, могли наблюдать гибель своей флотилии.

Шлюпка, оснащенная Фальконетами и мушкетонами, отплыла, увозя с собой пятьдесят человек, вооруженных ружьями и саблями.

Офицер, командующий отрядом, приказал высадиться в том месте, где ему было указано, но лодки исчезли. Дикари сожгли их, чтобы извлечь из них железные части.

Тогда французы приступили к выполнению второй части экспедиции: отряд, с ружьями наперевес, с примкнуты-ми штыками, поднялся к деревне Такури.

Но деревня оказалась покинутой; единственными ее обитателями были пятеро или шестеро стариков, слишком старых и слабых, чтобы следовать за остальными.

Сидя на чем-то вроде деревянных кресел, они, как древние римляне в Капитолии, ожидали современных галлов, приближавшихся к ним с не менее враждебными намерениями, чем их предки — к сенаторам.

Сначала их хотели взять в плен живыми, но первый же туземец, к кому протянули руку, схватил лежавший около него дротик и ударил им солдата, который его коснулся.

Раненый солдат отступил на шаг назад и проткнул старика штыком.

Остальных пощадили.

В то время как солдаты входили в деревню с одного конца, они увидели, что с противоположной ее стороны, вне досягаемости ружейного огня, поспешно спасается бегством Такури с двадцатью туземцами; на злодее был плащ капитана Мариона (плащ нетрудно было узнать по двум его цветам — алому и синему).

Наблюдая за ними, французы видели, как они поднялись на холм и затем присоединились к другим туземцам, которые занимали ближайшие к деревне высоты и оттуда, громко вопя, следили за тем, что творилось в деревне.

Тем временем проводились тщательные розыски во всех хижинах дикарей.

В хижине Такури нашли человеческий череп: он был сварен несколько дней назад.

Все мясо с головы было съедено, а на самом черепе еще виднелись следы зубов людоедов.

В другом углу хижины на деревянном вертеле было найдено человеческое бедро, зажаренное и наполовину съеденное.

Поиски продолжались, поскольку нельзя было установить, кому принадлежали эти человеческие останки.

В другой хижине нашлась рубашка, принадлежавшая, как показало опознание, капитану Мариону.

Ворот ее был окровавлен, и в трех или четырех местах она была разорвана и тоже испачкана кровью.

В других двух хижинах были обнаружены часть одежды и пистолеты молодого мичмана Водрикура, сопровождавшего, как уже говорилось, капитана.

Наконец, еще в одном месте нашли оружие, снятое с лодок, и груду окровавленных лохмотьев.

То было платье несчастных матросов.

Собрав все эти вещественные доказательства преступления туземцев, французы составили протокол о смерти Мариона, после чего подожгли все хижины, а чтобы жители не возвратились тушить пожар, остались в деревне, пока она не обратилась в дымящиеся развалины.

Около деревни Такури находилась еще одна деревня, укрепленная намного лучше других; ее вождя подозревали в сообщничестве с Такури; звали его Пики-Оре.

Пока производились розыски в первой деревне, отряд заметил, что жители уже покинули другую.

Это бегство дикарей подтвердило все подозрения отряда, и, уничтожив деревню Такури, он направился к деревне Пики-Оре.

Хотя она была укреплена лучше других, жители не решились ее защищать.

Отряд без помех обыскал все хижины, и повсюду, так же как и в деревне Такури, нашлось много предметов, взятых с лодок, а также платье, снятое с матросов.

Следы крови на одежде свидетельствовали о том, что те, кто ее носил, умерли насильственной смертью.

Вторая деревня как и первая, была обращена в пепел.

Затем, чтобы в полном объеме закончить свою карательную экспедицию, отряд на обратном пути спустил на воду две боевые пироги и, взяв их на буксир, привел с собой в воды, где на якоре стоял «Маскарен».

Сняв с пирог все, что могло пригодиться, предали огню их каркасы, имевшие в длину около шестидесяти футов.

При зареве этого последнего пожара 14 июля 1772 года оба корабля, «Кастри» и «Маскарен», покинули бухту Убийц.

«Юнона»

I

1795

Когда Байрона, еще ребенка, перевезли из Шотландии в Англию, из Абердина — в аббатство Ньюстед, его определили в пансион, находившийся в Ноттингеме, к некоему славному человеку по имени г-н Друри, который привязался к мальчику и часто разрешал ему посещать свою библиотеку, в то время как другие ученики бегали на прогулках, что с его хромотой было утомительно.

В этой библиотеке, наполненной серьезными книгами, было отделение, полностью посвященное путешествиям.

Именно это отделение охотнее всего посещал будущий поэт.

Однажды на глаза ему попало и задержало его внимание описание гибели английского судна «Юнона», и в страшном рассказе, оставленном Джоном Маккеем, вторым помощником капитана, мальчика настолько поразила сцена, относящаяся к смерти молодого матроса и горю его отца, — так замечает Томас Мур, приводя этот отрывок повествования, — что двадцать лет спустя воспоминание о ней появляется в «Дон Жуане».

Этот отрывок, запомнившийся Байрону и приведенный Томасом Муром, давно внушал нам желание самим прочитать, причем полностью, повествование Джона Маккея.

И вот теперь, начав в свою очередь писать сочинение о некоторых из морских бедствий, мы стали искать эту книгу и нашли ее.

На страницах, которые предлагаются читателю, он легко обнаружит эпизод, использованный автором «Дон Жуана».

В Индии, на краю королевства бирманцев, в устье реки Иравади, образующем превосходную гавань, стоит город Рангун, один из самых значительных торговых городов в Пегу.

В первых числах мая 1795 года в его гавани находился английский корабль «Юнона» водоизмещением в четыреста пятьдесят тонн, с грузом тикового дерева, предназначенным для перевозки в Мадрас; командовал им капитан Александр Бремнер.

Накануне отплытия второй помощник капитана заболел, и вскоре стало ясно, что он не в состоянии совершить переход.

Судну предстояло пересечь Бенгальский залив в самой широкой его части, что довольно опасно, особенно когда дует юго-западный муссон, поэтому нужно было найти человека, который мог бы заместить заболевшего второго помощника.

Искать капитану Бремнеру пришлось недолго.

Человек в расцвете сил — другими словами, в возрасте тридцати пяти—тридцати восьми лет, опытный моряк, плававший с юных лет, представил отличные документы, свидетельствовавшие о том, что он вдоль и поперек знал воды, в которых находилось судно.

Звали его Джон Маккей.

Капитан Бремнер поговорил с этим человеком, изучил его бумаги и, убедившись, что тот с успехом заменит второго помощника, из-за которого возникли такие трудности, заключил с ним договор на год.

Поскольку судну, на котором моряк отправляется в плавание, вверяя ему свою жизнь, он придает немалое значение, Джон Маккей, едва вступив на борт, всесторонне обследовал корабль.

Обследование представило «Юнону» в самом невыгодном свете.

Судно было старым, в плохом состоянии, скверным во всех отношениях, а команда, состоящая из пятидесяти трех человек, только ласкаров, за исключением восьми—десяти европейцев, не внушала опытному Джону Маккею доверия, которое могло бы возместить недоверие, возникшее у него при виде старости трехмачтового корабля, его плохого состояния, а также недостатков в его оборудовании.

А посему он счел своим долгом откровенно объясниться с капитаном и признаться в дурном впечатлении, оставшемся у него после обследования судна.

Однако капитан Бремнер был одним из тех беззаботных моряков, кто провел на море годы и для кого благополучное прошлое служит залогом такого же будущего.

Он отвечал второму помощнику, что плавает на «Юноне» двадцать лет и что ничего плохого за это время не случилось, а раз с «Юноной» двадцать лет все было в полном порядке, с ней все будет в порядке и двадцать один год, то есть до того, как истечет срок только что заключенного ими договора.

Джон Маккей возразил, что он позволил себе эти замечания вовсе не из эгоистических соображений, а руководствуясь общими интересами; что лично он, слава Богу, достаточно хорошо знает море, чтобы при необходимости пересечь Бенгальский залив хоть на шлюпке, однако, поскольку все командование на борту несет ответственность за судно, он полагал, что ему следует, дабы снять свою долю ответственности, отважиться на замечания, только что им сделанные.

Капитан с чуть насмешливым видом поблагодарил своего второго помощника и, кивнув в сторону своей жены, которая поднималась в эту самую минуту на борт корабля, чтобы отправиться в плавание вместе с ними, спросил, не полагает ли тот, что он более всех заинтересован в счастливом плавании.

В самом деле, достаточно было бросить беглый взгляд на г-жу Бремнер, чтобы понять чувства мужа, желавшего сберечь столь очаровательную жену.

Госпожа Бремнер, всего лишь полгода назад вышедшая замуж, поистине была очаровательным созданием.

Рожденная в Индии, в семье европейцев, она обладала, помимо поразительной красоты, еще и пленительной грацией креолок, чей облик словно заимствует что-то у роскошной природы, среди которой они появляются на свет, растут и неизбежно умирают.

Ее сопровождала рабыня-малайка в живописном наряде, дополняя собой композицию сцены, в которой хозяйка была главной фигурой.

Джон Маккей понял, что ему, рискующему только собственной жизнью, будет неуместно продолжать говорить об опасностях, угрожающих судну, которому его капитан доверил свою очаровательную жену.

А потому последние приготовления были закончены без всяких новых замечаний со стороны второго помощника, и 29 мая 1795 года с началом прилива трехмачтовый корабль поднял паруса, имея под собой двадцать пять—тридцать футов воды, которая отделяла его от дна, покрытого мягким илом.

С самого начала второму помощнику показалось, что «Юнона» отклоняется от нужного курса, но капитан Бремнер слишком много лет плавал в этих водах, чтобы можно было заподозрить его в ошибке.

Тем не менее Джон Маккей поделился с первым помощником Уэйдом своими соображениями о том, что судно, по-видимому, слишком забирает вправо, и тот, признав справедливость его замечания, тотчас же приказал бросить лот.

Глубина была менее двадцати футов.

Положение было серьезное, о чем и сообщили капитану; сначала он никак не хотел в это верить, но, лично убедившись в опасности, немедленно отдал приказ сменить галс.

Однако, прежде чем рулевому удалось развернуть судно под ветер, сильный толчок дал знать, что корабль сел на мель.

Нельзя было терять ни секунды; капитан приказал брасопить, чтобы высвободить судно, однако эта команда была бесполезна; оставалось только одно — удерживать судно от дрейфа.

Немедленно были отданы два фертоинговых якоря, и, к великой радости всех, корабль остановился на месте.

Теперь было время изучить обстановку.

«Юнона» села на песчаную мель, твердую как камень, однако судно устояло и не было замечено никакой течи; на самом деле не все еще было потеряно, но тут один из якорей оторвался от дна и потянул за собой другой.

Тотчас была дана команда спустить главный якорь.

Корабль, уже начавший дрейфовать, потянул цепь, и она, пытаясь удержать судно, напряглась, как тетива лука.

Наступила минута тревожного ожидания, и вот судно замерло.

Капитан Бремнер в глубине души начал осознавать правоту замечаний второго помощника и все же, вместо того чтобы быть благодарным ему за то, что он предвидел опасность, сердился на него, словно она была им напророчена.

Впрочем, как мы уже сказали, не все еще было потеряно: если кораблю не дадут опрокинуться во время отлива, то прилив скорее всего снимет его с мели, а поскольку случившееся не повлекло за собой серьезных повреждений судна, то можно будет продолжить путь и оставить позади себя, не вспоминая о нем больше, это первое опасное происшествие в море.

А пока необходимо было облегчить корабль.

Матросы спустили брам-стеньги и брам-реи.

Наступил отлив, и судно угрожающе накренилось.

Этого ожидали; момент был страшный, но обошлось без новых осложнений.

Капитан с гордым видом подошел к Джону Маккею.

— Ну, как? — спросил он. — Сдается мне, что для старого судна «Юнона» ведет себя неплохо.

Джон Маккей покачал головой.

Без сомнений, «Юнона» вела себя хорошо; вопрос заключался в том, будет ли она вести себя так же и дальше.

Впрочем, события, казалось, подтверждали правоту капитана.

Под действием прилива корабль тронулся с места; едва это было замечено, как последовала команда поднять якоря. Тотчас же были распущены все имевшиеся на борту паруса, и вскоре судно оказалось на воде достаточно глубокой, чтобы исчезли все опасения снова сесть на мель.

Первого июня ветер переменился и неистово задул зюйд-вест; почти сразу море заштормило и корабль стало сильно трепать.

Второй помощник поставил одного из матросов следить за трюмом; часа через четыре тот с криком поднялся наверх, объявив, что появилась течь.

Именно этого все время боялся Джон Маккей.

Капитан лично спустился в трюм, куда и в самом деле начала проникать вода; к несчастью, на борту не оказалось даже плотника и почти не было инструментов.

Необходимо было откачивать воду, и все собрались у помп, работая вне зависимости от своей должности на судне; но, как если бы все должно было способствовать гибели несчастной «Юноны», ее балласт состоял из песка и этот песок, смешиваясь с водой, быстро забивал помпы.

Справиться с водой не удавалось — напротив, вода побеждала людей.

Буря продолжалась неделю, и все это время корабль нещадно трепало.

Стали обсуждать, не вернуться ли в Рангун; но, поскольку для капитана это означало признать правоту второго помощника — а ни один капитан не может быть неправым, — Бремнер заявил, что берег Рангуна очень низкий, и потому его можно увидеть только с расстояния в три-че-тыре льё; что, следуя точным курсом и на легко управляемом судне, необходимо держаться там своего рода канала глубиной не более тридцати футов; что с обеих сторон этого канала тянутся песчаные мели, на которые они уже садились и которые оставляют судну настолько узкий проход, что можно сесть там снова; что лучше продолжать рейс с риском возможных происшествий; что, впрочем, буря длится уже неделю и, по всей вероятности, вот-вот сменится спокойным морем, а при спокойном море появится средство справиться с течью.

Капитан — хозяин на судне, его мнение о том, каким идти курсом, — закон, и '«Юнона» продолжала плыть в Мадрас, насколько это позволяла буря.

И вначале казалось, что капитан прав.

Шестого июня ветер стих, море успокоилось, и, как и предсказывал Бремнер, течь настолько уменьшилась, что для борьбы с ней достаточно было работы лишь одной помпы.

Когда было проведено обследование, выяснилось, что течь находится у ахтерштевня, на уровне ватерлинии.

В таком месте силами команды ремонт проводить нетрудно.

В первый же день штиля на воду спустили шлюпку и, поскольку, как мы уже сказали, на корабле не было не только плотника, но и инструментов, удовольствовались тем, что трещину заткнули паклей, покрыли пробоину куском просмоленной парусины, а сверху прибили лист свинца.

Эти временные меры, при всей их примитивности, вначале показались вполне успешными, и, поскольку погода стояла прекрасная, в течение вахты помпу приходилось пускать в ход только один раз, так что вполне естественно было предположить, что с течью удалось справиться.

Все поздравляли друг друга с тем, что им удалось избежать гибели, и с легкой душой продолжали путь; исключение составлял только Джон Маккей, который во время всех этих поздравлений то и дело качал головой и бормотал про себя английскую пословицу, соответствующую нашей французской: «Доживем — увидим».

II

КРЮЙС-МАРС

Увы! Не пришлось долго ждать, чтобы увидеть, что на борту оказался прав один только второй помощник и что «Юноне», при всех опасностях, которые ждали ее у берегов Пегу, лучше было вернуться в Рангун, чем продолжать переход через Бенгальский залив, где ее подстерегал юго-западный муссон.

Двенадцатого июня, когда поднялся сильный ветер и по жалобным стонам, исходившим из корпуса судна, чувствовалось, что «Юноне» приходится тяжело, вновь прозвучал крик, который уже заставлял бледнеть команду: «Капитан! Судно дало течь!»

Все немедля бросились в твиндек: это открылась прежняя течь.

Примитивная починка была достаточной в дни штиля, но оказалась несостоятельной при первой же буре.

Однако теперь открывшаяся течь была значительно больше, чем в первый раз, и, поскольку затруднения, которые вызывал балластовый песок, оказались тем серьезнее, что течь была сильнее, помпы вскоре перестали справляться с водой, хотя работало их три и воду вычерпывали еще и деревянными ведрами.

К 16 июня команда, уже четыре дня трудившаяся без перерыва, изнемогала от усталости и недостатка отдыха.

К тому же к ней пришло понимание того, насколько серьезна опасность.

К несчастью, на этот раз возвращаться назад было уже поздно: до Рангуна было по крайней мере так же далеко, как и до Мадраса.

Решено было поставить на карту все, поднять все паруса от гротов до лиселей в надежде подойти как можно ближе к Коромандельскому берегу.

Оказавшись у берега, они поплывут вдоль него на судне или высадятся на сушу — в зависимости оттого, сможет ли еще «Юнона» держаться на воде или она не в состоянии будет двигаться дальше.

И судно быстро пошло вперед, даже быстрее, чем на это можно было рассчитывать, но чем большую скорость оно набирало, тем сильнее изнашивалось, а так как все были заняты откачиванием воды, то некому было подумать о снастях.

К концу второго дня ветер сорвал все паруса, за исключением фока; поэтому 18 июня судно было вынуждено лечь в дрейф до полудня 19 июня; в этот день и час занялись определением высоты и выяснили, что корабль находится на 17 градусах 10 минутах северной широты.

Несмотря на почти сверхчеловеческую работу, которую вынуждена была выполнять вся команда, вода непрерывно прибывала и судно мало-помалу погружалось. По мере погружения оно становилось все тяжелее, и вскоре стало понятно, что корабль уже никогда не сможет подняться до своей обычной ватерлинии.

С этого времени мрачное уныние охватило всех на борту, и, поскольку каждый уже ощущал себя обреченным, поскольку было понятно, что все усилия напрасны, стало чрезвычайно трудно удерживать людей на их постах.

Тем не менее к полудню по распоряжению капитана и по просьбе его жены прерванную работу возобновили.

Была дана команда брасопить фок; ее выполнили, и судно пошло без парусов на корме.

Одновременно усилились попытки откачать воду.

Моряки взялись за помпы и ведра, но после двух часов работы стало ясно, что это лишь средство продлить агонию судна и оно несомненно обречено.

И действительно, около восьми часов вечера матросы, находившиеся внизу, поднялись оттуда в растерянности и объявили, что вода поднялась до первой палубы.

И тогда, подобно тому как осуществилось все то, что Джон Маккей говорил о корабле, осуществилось и то, что он говорил о команде.

Ласкары, составлявшие три четверти команды, первыми отказались работать и поддались отчаянию, заражая своим унынием несколько матросов-малайцев, находившихся на борту.

Что касается европейцев, то они крепились дольше, но по мрачному выражению их лиц было видно, что этих людей поддерживает только сила духа и что они не заблуждаются относительно уготованной им участи.

Лишь одна г-жа Бремнер, то ли не зная об опасности, то ли обладая подлинным мужеством, — лишь она одна, это хрупкое создание, которое, казалось, должно было бы согнуться от одного дуновения, как тростинка на ветру, — утешала и ободряла всех.

Она была словно затерявшийся среди людей ангел, которому не могут угрожать земные опасности и который в ту минуту, когда ему надо покинуть этот мир, расправляет свои крылья, дотоле невидимые, и возвращается на Небо.

Около семи часов вечера на борту ощутили два-три толчка и услышали что-то напоминающее жалобные стоны.

Эти звуки издавал корабль, все более и более погружавшийся в воду. У кораблей, как и у людей, тоже бывает агония, и при этом они плачут и напрягают силы.

И тогда, чувствуя, что судно идет ко дну, команда громко потребовала спустить лодки на воду; однако достаточно было одного взгляда на две корабельные лодки, чтобы прийти к убеждению, что от них в подобных обстоятельствах никакой пользы не будет.

Одна из них, большая шлюпка, почти вышла из строя, настолько она была стара, другая была легкой шестивесельной лодкой.

Изучив состояние этих двух корабельных лодок, команда сама отказалась от мысли использовать их.

Около девяти часов вечера капитан призвал на своего рода совет первого и второго помощников, и на нем было принято решение срубить грот-мачту, чтобы облегчить судно; за счет этого можно было надеяться продержаться на воде еще около суток.

Все немедленно принялись за дело.

В подобных обстоятельствах пыл, с которым матросы выполняют приказ что-то сломать, похож на неистовство.

В мгновение ока грот-мачта, на основание которой они набросились, затрещала под ударами топора, накренилась и рухнула.

К несчастью, вместо того чтобы упасть в море, она упала на палубу.

Нетрудно понять, какое смятение на борту вызвало это падение.

Те, кто стоял у руля, не могли больше управлять судном, и «Юнона» встала боком к волне; в ту же минуту она зачерпнула бортом огромный вал и со всех сторон стала проникать вода.

Полагая отсрочить гибель, ее лишь ускорили.

И тогда повсюду на корабле раздались крики: «Тонем!», «Идем ко дну!»

Госпожа Бремнер, полагавшая, что все это продлится еще несколько часов, и к тому же, вероятно, не предупрежденная мужем о непосредственной опасности, удалилась к себе в каюту.

Почувствовав, что судно уходит у него из-под ног, капитан издал вопль и бросился к люку, ведущему вниз, но запутался в такелаже и успел лишь крикнуть оказавшемуся рядом с ним Джону Маккею:

— Джон! Джон! Моя жена!

Второй помощник кинулся к люку, но там уже стоял первый помощник Уэйд, протягивая руку жене капитана.

Услышав грохот обрушившейся мачты, г-жа Бремнер соскочила с постели.

Они помогли бедной женщине выбраться на палубу; к их крайнему удивлению, во всем этом страшном смятении она нисколько не растерялась: не имея времени полностью одеться, она натянула поверх рубашки лубяную нижнюю юбку и опустила в ее карман тридцать рупий (примерно 180 франков), которые лежали на ночном столике и попались ей на глаза.

Пусть читателя не удивляет, что мы останавливаемся на таких подробностях, рассказывая о свершающемся страшном бедствии: как станет видно из дальнейшего рассказа, тридцати рупиям суждено было сыграть свою роль в развязке этой страшной драмы.

Когда команда почувствовала, что корабль погружается, каждый стал непроизвольно цепляться за все, что было у него под рукой, пытаясь взобраться как можно выше, поскольку вода быстро прибывала.

Уэйд и Джон Маккей, находившиеся недалеко от люка в каюту капитана, ухватились за кормовой планшир и вместе с г-жой Бремнер влезли на бизань-ванты.

Едва они уцепились за ванты, как послышался оглушительный треск, напоминавший выстрел из пушки, а за ним последовал страшный толчок.

Сжатый воздух в корпусе судна разнес вдребезги палубу.

После этого толчка каждый решил, что все кончено, и думал лишь о том, чтобы препоручить свою душу Богу.

Однако, как только вода затопила палубу, погружение «Юноны» остановилось, хотя и не полностью: легко было заметить, что она продолжала оседать при каждом ударе волн, но так медленно, что самые нижние распорки вант лишь мало-помалу уходили под воду, и это давало несчастным, спасавшимся на снастях, возможность подниматься вверх по мере того, как корабль тонул.

Тем не менее капитан, присоединившийся к своей жене, и первый и второй помощники, поддерживавшие ее, понимали, что долго висеть на снастях они не смогут и нужно искать более основательное убежище.

Прямо над ними, в двенадцати футах, находился крюйс-марс; они первыми достигли его и расположились там.

Мы сказали «первыми достигли его», поскольку, если бы у них не было этого права первенства и крюйс-марс оказался бы занятым, весьма вероятно, что в подобную минуту почтение к их званию было бы забыто и им пришлось бы остаться там, где они находились, или, в лучшем случае, занять последние места.

В ту же минуту их примеру последовала вся команда и площадка заполнилась. Те, кому не хватило там места, повисли на снастях той же мачты.

Лишь один матрос, находившийся на носу корабля, взобрался на фор-марс.

Объятые ужасом, все ждали, как Бог, уже распорядившийся участью «Юноны», распорядится участью тех, кто был на ее борту.

Судно продолжало медленно погружаться и осело еще футов на двенадцать; затем несчастным, терпящим бедствие, показалось, что корабль замер, лишь покачиваясь под водой.

Оба марса — и фока, и бизани — висели примерно в дюжине футов над водой, и вся команда, за исключением, как мы уже сказали, того матроса, что взобрался на фор-марс, разместилась на крюйс-марсе и вокруг него.

Было заметно, что страшно перегруженная мачта рискует в любую минуту сломаться.

Ее необходимо было облегчить; однако, поскольку нельзя было сделать это за счет людей, то решено было сделать это за счет снастей.

С помощью ножей отсоединили бизань-рею и бросили ее в море.

Хотя корпус корабля, отягощенный водой, которая находилась в нем, представлял собой для двух мачт, еще торчащих из воды, своего рода центр тяжести, тех, кто нашел на них убежище, раскачивало так страшно, что они с трудом там удерживались.

И все же, сколь ни шатко было их положение, моряки так смертельно устали, что, привязав себя шейными платками к снастям или просто уцепившись за них руками, они сумели заснуть.

Второй помощник, Джон Маккей, был не из их числа.

Обладая большей физической силой, чем другие, а возможно и благодаря большей силе духа, он не закрывал глаз, чтобы видеть бедственную картину, в которой ему была отведена своя роль.

Рядом с ним в объятиях мужа находилась г-жа Бремнер. Наступила ночь.

Хотя все происходило в июле, дул ледяной ветер. Одетый теплее, чем капитан Бремнер, добросердечный Джон снял с себя куртку и отдал ее г-же Бремнер.

Она поблагодарила его взглядом, в котором читалось: «Ах, если бы вас послушались!»

Джон охотно сказал бы ей несколько ободряющих слов, подобно тому, как он предложил ей свою куртку, но, не надеясь больше ни на что сам, он не мог вселять в сердца других бодрость, которой не осталось более в его собственном сердце.

И тем не менее, когда после трех-четырех часов тревожных сомнений он увидел, что судно продолжает оставаться на плаву и не погружается больше, ему пришло в голову, что за те четыре-пять дней, в течение которых, говорят, человек в состоянии выносить голод, не умирая, может появиться какой-нибудь корабль и подобрать их.

С той минуты как эта надежда, словно проблеск света, промелькнула в голове второго помощника, она укрепилась там и вытеснила оттуда куда более ужасную мысль о смерти, с которой он уже почти смирился.

Внезапно он вздрогнул: ему послышался пушечный залп.

Трижды его больному воображению представлялся все тот же звук, и — странное дело! — когда он обратил внимание тех своих товарищей по несчастью, кто не спал, на этот кажущийся шум, им тоже показалось, что они слышат выстрелы.

Однако под конец ночи они признались в своей ошибке.

Сломленный усталостью, Джон Маккей тоже задремал, как вдруг один из матросов, которому в первых лучах света показалось, что он видит корабль, закричал:

— Парус!

Нетрудно представить себе впечатление, которое произвел на несчастных подобный крик.

Тотчас же ласкары, исповедующие мусульманскую веру, стали громко взывать к своему пророку, а христиане по их примеру возблагодарили Господа.

Но, увы! Паруса не было, как не было и ночных пушечных залпов: сколько ни всматривался каждый в указанное место, он вынужден был признать, что оно также пустынно, как и весь остальной океан.

III

ПЛОТ

Одну за другой они утратили и ту и другую надежду; положение их было ужасно.

Ветер продолжал дуть с неистовой силой, вздымая на море огромные волны, палуба и надстройки корабля расшатывались; наконец, снасти, поддерживающие мачту, за которую цеплялись семьдесят два потерпевших кораблекрушение, казалось были готовы каждую минуту лопнуть, угрожая самой роковой развязкой несчастным, чью жизнь они удерживали над бездной.

Уже в самый первый день некоторые из них, потеряв всякую надежду на спасение и предпочитая скорую смерть долгой агонии, простившись с товарищами, бросались в море и исчезали навсегда, тогда как других, вопреки их желанию выжить, уносило яростной волной, и они с нечеловеческими усилиями и криками отчаяния тщетно пытались вплавь добраться до утраченной ими опоры.

И только тогда становилось заметно, что судно, хотя и полузатопленное, продолжало плыть; ибо, как ни медленно оно плыло, пловцам не удавалось его догнать, и они один за другим исчезали, поглощенные волнами.

Однако, как и все на свете, это чудовищное зрелище, как бы оно ни приводило в отчаяние, имело свою положительную сторону.

В течение трех первых дней, пока ураган продолжал свирепствовать, пока волнение на море сохранялось, вид зияющей бездны и зрелище гибнущих в ней одного за другим людей отвлекало от мыслей о голоде; но, по мере того как ветер стихал, море успокаивалось и возникала надежда, что судно перестанет погружаться, а мачта будет держаться над водой и не сломается, — о! вот тогда и появлялся бледный призрак голода, сопровождаемый ужасными страданиями!

В это время некоторые попытались перебраться с крюйс-марса, где им было так тесно и где сами они так стесняли других, на фор-марс, с высоты которого находившийся там матрос, отчаявшись от одиночества, звал их к себе.

Однако из тех шести матросов, что, собрав остатки сил, бросились в воду, чтобы преодолеть этот путь, такой короткий, лишь двое достигли цели; остальные четверо утонули.

Поскольку Джон Маккей в дни этого страшного бедствия оказался единственным, кто сохранил до конца присутствие духа, а позднее оставил подробные записки о событиях, излагаемых нами, то именно за ним в основном мы и следуем сквозь тревоги, горести и надежды, о которых он поведал нам с искренностью и простодушием моряка.

Возбуждение, вызванное вначале неотвратимостью беды, а затем непрекращающейся опасностью, сменилось у него на четвертый день своего рода угрюмым безразличием, когда единственной его заботой было погрузиться в сон, как можно более долгий и глубокий, чтобы время тянулось не так мучительно. Из этого следовало, что отчаянные крики ласкаров, жалобы женщин и стенания его товарищей по несчастью утомляли его, выводя из этой апатии, которая, не будучи ни жизнью, ни смертью, обладала тем преимуществом, что не была и терзанием.

Первые три дня он, удерживаемый, как и его товарищи, между жизнью и смертью, страдал не столько от голода, сколько от холода, ибо все время был промокшим от пены и закоченевшим от ветра.

Однако на четвертый день, когда ветер стих, небо очистилось и беспощадное солнце, завладев небом, обрушило на голову моряка поток раскаленных лучей, он начал испытывать муки голода, а главное — муки жажды, еще более страшные.

Впрочем, сравнивая то, что он испытывал сам, с тем, что было прочитано им в некоторых описаниях путешествий, Джон Маккей признается, что первое время эти муки не были так нестерпимы, как он ожидал.

Правда, в одном из эпизодов прочитанного, который память подсказала его разгоряченному воображению, он нашел средство, способное облегчить мучения.

Ему вспомнилось, как он отметил, на случай если ему самому придется оказаться в подобных обстоятельствах, пример, рассказанный капитаном Инглфилдом, командиром «Кентавра», в описании кораблекрушения, в которое он попал.

Речь шла о том, как капитан и его матросы испытывали облегчение, заворачиваясь по очереди в одеяло, намоченное в морской воде.

В самом деле, морская соль при этом остается на поверхности кожи, а свежесть воды впитывается порами, что успокаивает одновременно и голод и жажду, правда незначительно, но все же ощутимо.

Вспомнив об этом, он тотчас же решил испытать совет капитана Инглфилда на себе и сообщить о нем своим товарищам.

А потому он снял свой фланелевый жилет, привязал его к концу одной из тех канатных нитей, которые всегда имеет при себе моряк, окунул в море и надел; как только жилет высох, он снова обмакнул его в воду и опять надел.

Те, кто видел, как все это делалось, и кому Джон Маккей объяснил, с какой целью он так поступал, последовали его примеру, и, возможно, не только благодаря самому средству, но и благодаря тому, что это занятие отвлекало их, они почувствовали заметное облегчение.

Тем не менее на протяжении всего этого дня, первого, когда вновь появилось солнце и он стал по-настоящему страдать от голода и жажды, Джон ощущал страшное беспокойство; в состоянии, похожем на начало горячечного бреда, он видел смерть в ужасающем облике и при одной только мысли о том, что ему суждено умереть таким жутким образом, испытывал приступы страха, каждую минуту готового прорваться криками отчаяния.

К счастью, следующей же ночью он увидел сон, который пошел ему во благо.

Как это случается почти всегда, когда достигаешь жизненного предела и память одним скачком преодолевает все промежуточные отрезки времени, отделяющие могилу от колыбели, ему вспомнилось все его детство и привиделась вереница давно умерших дедушек и бабушек, забытых соседей и утраченных друзей, затерявшихся в огромной пустыне, которая называется миром и в которой так редко можно встретиться снова с теми, с кем расстался.

Затем эти первые видения исчезли, уступив место образам еще более дорогим.

Бедному Джону казалось, что у него жар, сильный жар и во время самых жестоких приступов этой горячки у его постели в слезах молится его отец.

И поскольку для Джона этот сон имел все приметы яви, ему доставляло великую радость уже одно только присутствие отца, которого он не видел с тех пор, как покинул Европу, — другими словами, лет пять. Кроме того, пока старый отец молился за своего сына, лихорадка у Джона отступала и он чувствовал себя поправившимся, приятно освеженным; и напротив, стоило старику прекратить молиться, лихорадка возвращалась, причем более сильная, чем прежде.

Впрочем, после этого сна, в отличие от тех, что всегда возбуждают, а не успокаивают, Джон почувствовал себя гораздо лучше: беспокойство его сменилось глубокой печалью, а на глаза невольно наворачивались слезы, поскольку это сновидение было для него знаком того, что отец умер и, видя с Небес его страдания, спустился на время, чтобы облегчить их.

Двадцать пятого июня, на пятый день катастрофы, к несчастным, потерпевшим кораблекрушение, стала подступать смерть.

Двое скончались от голода, один внезапно умер от апоплексического удара, один медленно угас от тоски и страха.

С тех пор как жертвы кораблекрушения вновь обрели присутствие духа в той степени, чтобы делиться своими мыслями, капитан и первый помощник всякий раз говорили, что, едва только море успокоится, надо приняться за постройку плота.

Задуманный ими плот был единственной надеждой всех, и Бремнер и Уэйд получили полную поддержку.

Когда начался штиль и поверхность моря стала гладкой как зеркало, приступили к осуществлению этого грандиозного замысла.

Для постройки плота имелись фок-рея, бушприт и множество обломков рангоута, тянувшихся за кораблем.

За работу взялись лучшие пловцы; ни в дереве, ни в тросах недостатка не было, и к полудню следующего дня плот был готов.

Теперь встал вопрос о том, кому на нем плыть.

Капитан, его жена и Уэйд вступили на него первыми. Хотя Джон Маккей не был таким же поклонником этого средства спасения, как его товарищи, их пример заставил решиться и его.

Он спустился на плот и занял на нем место.

Однако, поскольку все сделали то же самое, плот оказался настолько перегруженным, что это грозило ему пойти ко дну.

И тогда началась страшная борьба, подобная той, какую вынуждены вести между собой умирающие от голода.

Сильные сталкивали с плота слабых, и тем приходилось возвращаться на только что оставленные ими снасти и крюйс-марс.

Некоторые при этом утонули, настолько они ослабели; происходило это все до того, как плот отплыл, и расстояние от него до судна было не больше, чем длина каната, которым он был привязан.

Перед тем как трос был обрублен, Джон Маккей спросил у капитана Бремнера, имеет ли тот какое-нибудь представление о том, в какой стороне находится земля, и полагает ли он, что есть какая-нибудь вероятность быстро узнать это.

Капитан совершенно не знал, где они находятся, и поэтому ничего не ответил.

Тогда Джон, протянув руку, остановил матроса, собиравшегося перерубить канат, и стал заклинать капитана во имя его самого и во имя его жены вернуться на марс и не рисковать, вверяясь плоту, который, по его мнению, не дает никакой надежды на спасение.

Однако эти просьбы никак не повлияли на капитана, и, поскольку г-жа Бремнер заявила, что она не покинет мужа, трос был перерублен и плот отчалил.

Джон, чувствуя себя пристыженным, отплыл вместе с ними. Грести пришлось обломками досок: они были содраны с обшивки судна и матросы с помощью ножей придали им форму лопаты.

Спустя примерно полчаса Уэйд подошел к Джону, тяжело вздыхая.

— Что такое? — спросил Джон.

Уэйд покачал головой.

— Вы были правы, — сказал он, — и когда мы отплывали, и теперь. У нас нет ни компаса, ни буссоли, мы совершенно не знаем, в какой стороне земля, и идем на верную смерть. На крюйс-марсе мы, по крайней мере, возвышались над водой — мы могли увидеть какое-нибудь судно, и нас могли заметить, а на этом плоту мы затеряны среди волн и у нас нет даже такой надежды на спасение.

— Что ж, — сказал Джон, — тогда давайте вернемся на судно.

Уэйд бросил взгляд на два раскачивающихся над водой марса, на мучеников, гроздями висящих над бездной, и, оценив расстояние, сказал:

— У нас не хватит сил добраться до него вплавь.

— Конечно, но ради того чтобы облегчить плот, нас привезут туда обратно.

Маккей тотчас же сообщил своим спутникам, что он и первый помощник хотят вернуться к судну, и, как он и предвидел, все постарались оказать содействие этому возвращению.

Подплыв к корабельным снастям, Уэйд и Маккей ухватились за них; через несколько секунд они взобрались на свое прежнее место, а плот вновь отчалил.

Казалось бы, расставание должно было огорчить людей, которые вместе страдали шесть дней и которым в дальнейшем предстояло испытывать судьбу порознь, но ничуть не бывало: эгоизм, уныние и страх смерти вытеснили из их душ все другие чувства.

Оставшиеся на плоту равнодушно провожали глазами двух помощников капитана, взбирающихся обратно на марс, а люди на марсе следили безразличным взглядом за удаляющимся плотом.

Единственным человеком, к кому все относились с подлинным участием, была бедная г-жа Бремнер; она сносила все страдания с удивительным мужеством, и от нее вместо жалоб и стонов, которые позволяли себе самые сильные мужчины, вплоть до этого часа можно было услышать только слова утешения.

Сначала ее присутствие, казалось, тяготило мужа; несомненно, это чувство пришло к нему из-за того, что он понимал: г-жа Бремнер в глубине души с трудом, особенно после замечаний Джона Маккея, прощает мужу то, что он навлек на нее такую опасность; однако, по мере того как капитан начал ощущать, что силы его истекают, он снова стал нуждаться в жене, чуть ли не цеплялся за нее, не отходил от нее и не позволял ей отходить от него.

Все долго следили глазами за плотом; наконец к вечеру он пропал из виду.

Некоторое время взгляды оставшихся на судне все еще были направлены в ту сторону, где скрылся плот.

Затем наступила ночь, сдавив все мраком; многострадальные жертвы кораблекрушения оказались, словно узники, в полной тьме.

На рассвете, в первых лучах солнца, в кильватере «Юноны» был замечен какой-то плавающий предмет.

Все глаза обратились к нему, и те, кто оставался на марсах и снастях, разглядели, к своему великому удивлению, плот, отплывший накануне; однако возвращался он со стороны, противоположной той, куда удалился.

Вначале люди на плоту гребли до полного изнеможения, но нетрудно понять, какие силы могли быть у тех, кто совершенно ничего не ел в течение семи дней; затем, отчаявшись, они улеглись друг рядом с другом в ожидании того, как Богу будет удобно распорядиться их судьбой.

Бог распорядился так, что они присоединились к своим несчастным спутникам.

Проблуждав всю ночь неизвестно где, они по прихоти случая, который кажется волей Провидения, очутились в пятидесяти футах от потерпевшего крушение судна.

Они протянули руки, и товарищи помогли вернувшимся снова занять их места; вся затея с плотом была в их глазах не более чем одной из тех бесполезных попыток спастись, которые подсказывает отчаяние.

IV

АГОНИЯ

Благодаря чувству сострадания, еще дремлющему в глубине сердец несчастных матросов, однако пробужденному в немалой степени славным Джоном, два места на марсе, которые прежде занимали г-жа Бремнер и ее муж, были возвращены им.

Капитан настолько ослабел, что казалось, будто он лишился чувств, а ведь прежде это был крепкий и сильный мужчина, моряк, тридцать лет бороздивший океаны и привыкший к лишениям и тяготам, которые с этим связаны.

Напротив, его бедная жена, хрупкое и нервическое создание, переносила все трудности, лишения и страдания с мужеством и, что еще более необыкновенно, с поразительной выдержкой.

Как только они вновь устроились на марсе, у Бремнера начался бред, и в этом бреду ему представлялось, что перед ним стол, уставленный всевозможными яствами; он рвался к нему и спрашивал, почему его не подпускают к этому столу, почему, если он так голоден, так хочет пить и перед ним выставлено напоказ такое изобилие, ему отказывают в куске хлеба и стакане воды.

Зрелище предсмертных мук всегда ужасно, однако нужно сказать, что у окружающих агония обычно вызывает боль определенного рода, боль расставания; они проливают слезы, и слезы тем более обильные, что тому (или той), кто их проливает, лично ничто не грозит.

Но не так бывает, когда какой-нибудь страдалец умирает от голода и жажды на глазах других мучеников, которые сами близки к смерти от голода и жажды, подобно ему. Здесь каждый в зрелище смерти другого видит зрелище своей собственной смерти.

Страдания, испытываемые умирающим, они уже испытывают сами. Такой же бред — через два часа, к вечеру или на следующий день — появится и у них, такая же смерть — рано или поздно — уготована и им.

Тут не бывает тихих слез, само изобилие которых несет облегчение; с сухими глазами, с угрюмым затаенным отчаянием, скрежеща зубами, люди замечают в себе первые симптомы мук, которые они наблюдают у умирающего, и воют, вместо того чтобы сетовать, богохульствуют, вместо того чтобы утешать.

И вот капитан скончался.

Это произошло 1 июля, то есть через одиннадцать дней после катастрофы.

В предсмертных конвульсиях он так сильно вцепился в свою жену, что невозможно было ни разорвать его объятия, ни разжать его руки.

Впрочем, бедная женщина, чувствуя себя прижатой к груди мужа, не могла поверить в его смерть и со своей стороны боролась за то, чтобы ее не лишали этого последнего объятия.

Стоило огромных трудов переубедить ее.

Она с тоской опустила руки, и — странное дело! — слезы, что текли по ее щекам, тут же иссякли.

Матросы поделили между собой остатки одежды, которая была на капитане, а затем бросили его тело в море.

Услышав звук, сопровождавший падение тела в воду, г-жа Бремнер слабо вскрикнула, заломила руки и потеряла сознание.

Джон Маккей, бросившись к ней, заставил ее раскрыть глаза, и они вновь обрели казалось уже утраченную способность плакать.

За те пять дней, что прошли со времени возвращения плота до смерти капитана, не было никаких других происшествий, кроме непрерывно следовавших агоний и смертей.

Внезапно человек ощущал приступ тошноты, у него начинались судороги, члены его деревенели, и он умирал.

Одни, умирая, отпускали снасти, за которые они держались, и падали в море; другие, напротив, испуская дух, с такой силой вцеплялись в них, что трем-четырем матросам приходилось соединять остатки своих сил, чтобы разжать у умершего пальцы.

Один умирающий так вцепился в снасти, что его труп провисел два дня, ибо оказалось невозможным разжать его руки.

К концу второго дня тело стало разлагаться, и, поскольку канат, на котором оно висело, поддерживал бизань-мачту, пришлось выломать у мертвеца руки в запястьях.

Кисти рук остались, а тело поглотили волны.

Утром 28-го, за два дня до смерти капитана, первый помощник Уэйд воскликнул, что он не в силах больше выносить бездействие.

Плот по-прежнему плыл на канате за крюйс-марсом.

Уэйд спросил, не хочет ли кто-нибудь, отправившись вместе с ним на плоту, попытать счастья, чтобы не повторять судьбу их спутников.

Восемь человек — два европейца, два малайца и четыре ласкара — согласились с его предложением и, как ни удерживал их Джон Маккей, снова погрузились на плот.

Как и в первый раз, матросы перерубили канат, и плот отправился в плавание.

Как и в первый раз, спустя два-три часа его потеряли из виду, но на следующий день в кильватере судна его не оказалось — к вечеру поднялся шквалистый ветер, и, по всей вероятности, плот и те, кто был на нем, утонули.

Этот ветер, гибельный для уплывших, оказался благотворным для тех, кто остался.

Начался сильный дождь; жертвы кораблекрушения, собрав воду в свою одежду, смогли утолить жажду.

Так удалось успокоить на время самую страшную из мук — муку жажды.

С этого времени редко когда случались двое суток без очередного шквала, приносившего очередной дождь, и, наряду с прикладыванием к телу одежды, которую смачивали, опуская на канатных нитях в воду, это приносило страдальцам большое облегчение.

В самом деле, каждый раз, когда им, как ни были они изнурены, удавалось выпить хоть немного свежей воды, у них на несколько часов притуплялось чувство голода.

Тем не менее, в один день с Бремнером умерли еще четыре матроса: двое на крюйс-марсе и двое на фор-марсе.

Впрочем, обитатели двух марсов никак между собой не общались; они видели, что происходит у соседей, и не более того; у них не было сил даже говорить.

К тому же и говорить им было не о чем.

Каждое утро Джон испытывал большое удивление, обнаруживая, что он еще жив, и его не оставляло убеждение, что это утро будет для него последним и что еще до наступления ночи он в свою очередь неминуемо скончается.

Он слышал, что человек способен прожить без еды лишь определенное число дней — шесть, семь, восемь дней, самое большее десять, а между тем на одиннадцатый день, то есть в день смерти Бремнера, он все еще был жив.

Вечером море стало таким спокойным, каким еще не было ни разу за все это время, и несколько ласкаров, теснившихся на крюйс-марсе, где они мешали своим товарищам, а те мешали им, решили вплавь добраться до фор-марса, где и прежде было не так уж много людей, а после смерти двух матросов, сброшенных, как они видели, в воду, стало еще просторнее; с большим трудом, настолько они ослабли, им удалось добраться до фор-марса и с помощью товарищей обосноваться там.

После первого и второго июля тех, кто остался в живых, охватила такая страшная слабость, что они утратили понимание не только происходящего вокруг, но и происходящего в них самих.

Вялость и расслабленность, овладевшие в конце концов даже самыми сильными, почти подавили чувство голода. Лишь когда шел дождь, умирающие, казалось, выходили из состояния летаргии; они как-то странно двигались, пытаясь собрать как можно больше воды, а затем, выпив ее, медленно, уныло, горестно обменивались несколькими словами, выражающими удовлетворение, после чего мало-помалу восстанавливалась тишина и недвижимость.

Но все же самые жуткие страдания всем этим ослабевшим людям причиняли не голод и жажда, а холод.

Хотя они находились вблизи экватора, по ночам, казавшимся им ледяными, слышались стоны, жалобные вздохи и клацанья зубов.

С рассветом, еще до восхода солнца, начинало теплеть; закоченелые и скорченные тела распрямлялись и вновь становились гибкими.

И тогда начинались новые страдания: солнце, стоящее в зените, отвесно било по всем этим опустошенным головам, в которых гнездилось лишь помраченное сознание; и тогда о ночных страданиях уже не думали.

О них заставляли забыть дневные страдания, и днем несчастные призывали отсутствующий бриз, как ночью — отсутствующее солнце.

Тем временем совершались частные драмы, почти неведомые даже тем, на глазах кого они происходили и кого их собственные страхи отвлекали от страхов других.

Хотя все умирали одинаковой смертью, каждый умирал по-своему; так, например, сын Уэйда, сильный и здоровый юноша, умер очень быстро и почти без единого вздоха, тогда как, напротив, другой юноша, его ровесник, слабый и хрупкий, как женщина, двенадцать дней выносил голод и жажду, и агония у него началась лишь на тринадцатые сутки.

Отец второго юноши тоже был на «Юноне», но катастрофа разлучила их: отец был тот самый матрос, который забрался на фор-марс, сын же вскарабкался на бизань-ванты.

Они оставались на своих местах и в первые дни переговаривались, затем, когда голоса их ослабли, стали обмениваться просто знаками; и вот, когда по знакам сына старый матрос понял, что тот чувствует приближение смерти, к несчастному отцу, казалось, вернулись все его силы: он, не шевелившийся уже два-три дня, поспешно спустился по снастям, на ветру прополз по планширу, сумел добраться до сына, взял его на руки и донес до одной из трех-четырех обшивных досок полубака, еще выступавших над водой; там он прислонил умирающего к планширу, боясь, чтобы того не унесло в море.

Когда у юноши начинался один из тех приступов тошноты, о которых мы уже говорили как о предсмертном симптоме, старый матрос обнимал его, приподнимал до уровня собственной груди, утирал на его губах пену; если начинали падать капли дождя, отец заботливо собирал их и выжимал мокрую ткань в рот сына; если же дождь сменялся ливнем, старик открывал юноше рот, чтобы прохладная вода привела его в чувство.

Так прошло пять дней. Наконец, несмотря на все эти заботы, юноша скончался.

Тогда бедный отец поднял тело сына, прижал его к своей груди с силой, невероятной для человека, который провел шестнадцать дней без пищи, и с потерянным видом стал смотреть на него, все еще надеясь, что он снова начнет дышать; однако не приходилось сомневаться, что юноша на самом деле мертв.

Ничто, казалось, не интересовало старика, и даже собственная участь, по-видимому, стала ему безразлична. Он сидел в тупом оцепенении, пока волна, поднятая налетевшим шквалом, не выхватила у него из рук тело сына и не унесла с собой.

Какое-то время взгляд его следил за трупом сквозь прозрачные глубины океана; затем, потеряв его из виду, он закутался в кусок брезента, упал и больше уже не вставал.

Тем не менее он, должно быть, был жив еще дня два; свидетели этой драмы, с тревогой следившие за всеми ее превратностями, могли судить об этом по дрожи, которая пробегала по его членам каждый раз, когда о его тело разбивалась волна.

Эта душераздирающая сцена произвела глубокое впечатление на людей, в которых понимание их собственного положения должно было, казалось, притупить все чувства.

А судно тем временем продолжало все так же плыть по прихоти волн, но под оком Божьим, и никто не мог сказать, куда же оно движется.

Наконец вечером 10 июля, через двадцать дней после катастрофы, один из матросов, уже некоторое время вглядывавшийся в какую-то точку на горизонте, приподнялся, чтобы лучше видеть, и неожиданно закричал:

— Вижу землю!

V

ТРИДЦАТЬ РУПИЙ ГОСПОЖИ БРЕМНЕР

Вопреки тому, что по всем предположениям должно было бы случиться в подобных обстоятельствах, этот крик, несущий спасение, не произвел на услышавших его никакого впечатления, и никто — то ли из-за глубокого равнодушия, то ли из-за появившегося сомнения в милости Божьей — никто вначале даже не привстал, чтобы проверить, ошибочно или правдиво это известие.

Однако через несколько минут, словно этой новости понадобилось определенное время, чтобы проникнуть в сознание тех, кому она была сообщена, жертвы кораблекрушения начали понемногу двигаться, сначала почти незаметно, затем все различимее, и в конце концов внимание всех обратилось на указанную точку.

Однако день близился к концу, и в вечерних сумерках трудно было понять, земля ли это или один из тех миражей, что видятся жертвам кораблекрушения в пустыне океана.

Между тем, как ни странно, едва ли они придали значение этой новости; затем, не произнеся ни слова, все устремили взгляд в указанном направлении, а потом, как уже было сказано, наступила ночь и все погрузилось во тьму.

И надо же! Только тогда эта земля стала казаться видимой этим несчастным, так страстно они этого желали.

Разговоры, давно уже смолкшие, возобновились; все делились своими соображениями и в конце концов сошлись на том, что это должна быть земля.

Один только Джон Маккей утверждал, что это вовсе не земля, но если даже перед ними земля, говорил он, то никакой уверенности в спасении все равно нет.

Бедная г-жа Бремнер, удрученная смертью мужа и своими собственными страданиями, изо всех сил ухватилась за спасительное известие; ее сознание цеплялось за эту мысль так же как ее руки — за снасти и рангоут.

Упорство, с которым Джон Маккей отрицал, что перед ними земля, сдержанность, с которой он воспринял это известие, тогда как все в него поверили, приводили ее в отчаяние.

— Но, в конце концов, — восклицала она, — почему вы говорите, что никакого берега нет, и почему, наконец, если этот берег существует, если он лежит перед нами, вы, похоже на то, не торопитесь увидеть его?

— Прежде всего потому, сударыня, — отвечал второй помощник, — что, по моему мнению, земле неоткуда взяться в этих водах, а кроме того, даже если она тут и есть, то берег не спасет нас, а погубит.

— Погубит! Но почему? — с лихорадочным блеском в глазах спрашивала бедная женщина.

— Из-за того, что кораблем нельзя управлять, — стал пояснять Джон, — его невозможно будет завести в гавань, а из-за того, что его нельзя будет завести в гавань, он сядет на мель вдали от берега, и, где бы это ни произошло, его разнесет волнами. Если вы устали от страданий, если вы не чувствуете в себе сил продолжать жить, молитесь за то, чтобы мы увидели землю, ибо земля принесет конец всем нашим страданиям.

Подобное предсказание, да еще сделанное столь опытным моряком, как Джон Маккей, привело в уныние всех, и, после того как он отнял надежду у этих страдальцев, беседа затихла.

Что же касается второго помощника, то, как он пишет сам, известие об увиденной земле показалось ему таким сомнительным утешением, что оно оставило его безучастным и он уснул, а наутро, пробудившись, даже не взглянул в ту сторону, где накануне была замечена, как полагали, суша.

Но как раз в эту минуту один из матросов на фор-марсе замахал платком и попытался крикнуть: «Земля!»

Его сигнал увидели на крюйс-марсе и догадались, что он хотел сказать, однако его голос, этот слабый выдох, донесся туда как невнятный звук.

Взмах платка и этот выдох, такой слабый и еле слышный, но ласкавший слух, даже во втором помощнике пробудили безотчетное желание приподняться и посмотреть на землю, но он лежал в удобной позе, сложив руки на груди и глядя в противоположную сторону, и ощущал слишком большую вялость, чтобы повернуться; ему потребовалась вся сила воли, чтобы принести это расслабленное состояние в жертву своему любопытству.

А потому еще до того, как он на это решился, один из его соседей уже поднялся и заявил, что он в самом деле видит землю.

При этих словах встал второй человек, потом третий, и через пять минут все, включая второго помощника, были на ногах.

Теперь уже и Джон Маккей был вынужден признать, что впереди он действительно видит что-то похожее на берег.

И все же, когда г-жа Бремнер спросила его, не Коромандельский ли это берег, вопрос этот показался достойному моряку таким нелепым, что, несмотря на всю серьезность положения, он не смог сдержать улыбку.

Однако в течение дня стало совершенно очевидно, что в указанном направлении действительно лежит земля, и даже второй помощник признал, что неровный силуэт, который виден на горизонте, не может быть ни чем иным, кроме как очертанием земли.

Но вот что это за земля? Об этом ему ничего не было известно.

И тогда все пришли в волнение, однако — странное дело! — посреди этого общего волнения к Джону Маккею вернулась надежда, и этой надеждой была еще и благочестивая мысль, внушенная ею.

Говорят, есть люди, не верящие в Бога.

Во что же другое такие люди могут верить и зачем в это другое верить?

Верить в Бога — это верить во все.

Вот какова была та благочестивая мысль, которая проникла в сердце Джона Маккея: не мог Господь позволить им страдать так долго, чтобы теперь, когда он вселил в них надежду, к концу этих страданий, отнять у них жизнь.

Поэтому, когда г-жа Бремнер взглядом обратилась к Джону Маккею словно к оракулу, который должен высказать суждение о вероятностях жизни и смерти, он возвел к Небу глаза и руки и произнес лишь одно:

— Будем надеяться!

С этих минут страдальцы не отрывали глаз от берега.

К несчастью, чем ближе они к нему подплывали и чем больше он открывался их взгляду, тем пустыннее казалась эта земля.

До наступления ночи ничто не изменило это впечатление.

Второй помощник расположился спать, пребывая в убеждении, что эта ночь — последняя в его жизни и что еще до утра корабль сядет на мель и развалится на части.

Тем не менее он уснул, настолько велика была его усталость.

И в самом деле, незадолго до рассвета Джон Маккей и те из его спутников, кто спал, были разбужены сильным толчком — корабль наскочил на риф.

Раздался общий слабый вскрик, похожий на последний вздох, и почти тотчас же замер.

Установилась тревожная тишина.

Корабль между тем испытывал толчок за толчком, и эти толчки были так сильны, что каждый раз бизань- и фок-мачты сотрясались и находившиеся на марсах, понимая, что на ногах устоять невозможно, ложились и цеплялись за перекладины.

К девяти-десяти часам утра уровень моря понизился на несколько футов и постепенно обнажилось то, что осталось от палубы.

Было решено спуститься туда.

Но для людей, голодавших двадцать дней, это было нелегким испытанием. Можно вообразить, как должны были выглядеть те, чью жизнь в течение двадцати дней поддерживала лишь толика воды, проливавшейся с неба в штормовые дни.

Однако они попробовали спуститься на палубу, и, поскольку человек, присоединив к своим силам и волю, почти всегда в конце концов делает то, что он хочет, им удалось в этом преуспеть.

Более того, канонир и второй помощник взялись за то, чтобы спустить вниз бедную г-жу Бремнер; с небывалыми усилиями им удалось дотащить ее до швиц-сарвеней, но там они были вынуждены ее оставить, ибо силы покинули их.

Пришлось обратиться за помощью к тем из ласкаров, кто казался наименее ослабевшим.

Двое из них вызвались перенести г-жу Бремнер на палубу; но, поскольку им было известно, что у бедной женщины сохранилось тридцать рупий, они потребовали за свою помощь восемь рупий.

Канонир и второй помощник от имени г-жи Бремнер пообещали заплатить.

Ласкары полезли наверх, добрались до г-жи Бремнер, взяли ее на руки и спустили на палубу.

Едва исполнив это, они потребовали заплатить им восемь рупий.

Госпожа Бремнер была так рада спуститься со злосчастного марса, где ей пришлось испытать столько страданий, так надеялась, несмотря на все, что говорил Джон Маккей, на эту землю, простиравшуюся перед ее глазами, что готова была отдать им все деньги, какие у нее были.

Однако второй помощник обратил ее внимание на то, что у них нет других денег, кроме еще остававшихся у нее двадцати двух рупий, и что лучше будет в случае необходимости потратить их на спасение всех, чем делать подарок двум негодяям, которым хватило бесстыдства потребовать в подобных обстоятельствах плату с женщины, да еще вдовы своего капитана, за пустячную услугу, которую они ей оказали.

Впрочем, Джон Маккей с гордостью отмечает, что поступок этих двух ласкаров был единственным примером себялюбия и алчности, который можно было бы поставить в упрек команде.

Спуск на палубу был так утомителен, что никто не мог думать ни о чем, кроме отдыха; исключение составляли несколько малайцев и ласкаров, рыскавших повсюду в поисках денег, которые можно было присвоить.

В то время как они предавались этим поискам, второй помощник заметил, что верхнюю часть руля снесло и через образовавшуюся на этом месте дыру можно без труда спуститься в констапельскую.

К двум часам пополудни вода схлынула с нижней палубы настолько, что туда можно было спуститься в поисках чего-нибудь полезного, но море уже побывало там и унесло все, за исключением четырех кокосовых орехов, запутавшихся в снастях.

И тогда произошло то, что несколько утешило добрые сердца тех, кто страдал от бесчеловечности, проявленной ласкарами.

Те, кто нашел орехи, не забрали их себе, как могли бы сделать по праву, а заявили, что это общая собственность, и предложили разделить их между всеми в равных долях.

Себе же сверх того они попросили только кокосовое молоко.

Однако орехи оказались такими старыми, что молоко в них превратилось в своего рода прогорклое масло, которым никак нельзя было утолить жажду.

Что касается мякоти, то она была настолько старой и высохшей, что в ней не осталось ничего питательного, и те, кто отведал ее, тотчас же поплатились страшной тошнотой.

Впрочем, всех больше мучила жажда, чем голод.

Если не считать полного отсутствия питья и еды, к чему все эти умирающие люди, по всей видимости, почти привыкли, обстановка в констапельской была гораздо терпимее, чем на марсе.

Никакой возможности добраться до берега по-прежнему не было, да и земля эта выглядела такой безлюдной, что предпочтительней казалось тихо и спокойно умереть в констапельской, где было относительно неплохо, чем стать добычей тигров.

Кроме того, севшую на мель «Юнону» могли заметить с какого-нибудь корабля, увидеть сигналы с нее и подобрать потерпевших кораблекрушение — это давало им реальный шанс на спасение и составляло, в сущности, единственную их надежду.

К тому же, словно уже сам вид земли оказывал на моряков благотворное воздействие, с того времени, как ее заметили, никто из них не умер.

Глаза всех были устремлены на эту благословенную землю, до которой было около трех четвертей льё.

К двум часам пополудни на берегу было замечено нечто похожее на толпу людей.

Эта новость тотчас же распространилась по злосчастному судну, и все, кто еще мог двигаться, собрались у гакаборта и пытались привлечь к себе внимание, размахивая своей одеждой и производя как можно больше шума.

Но эти люди, сначала, казалось, привлеченные зрелищем севшего на мель судна, разошлись, по-видимому не проявив к нему ни малейшего внимания, и измученные жертвы кораблекрушения, старавшиеся, чтобы те их заметили, едва ли не засомневались: а люди ли это?

И все же вид этой земли и ее обитателей, кто бы они ни были, придал морякам силу и мужество; они стали говорить о том, что необходимо любой ценой добраться до берега, пусть даже с риском для жизни.

А потому те из них, в ком сохранилось больше сил, чем в остальных, спустились в констапельскую, где они видели рангоутный лес; захватив с полдюжины бревен, они с неимоверным трудом сбросили их в воду.

Однако спущенного на воду было недостаточно для того, чтобы перевезти всех; к тому же многие так обессилели, что переправа для них была невозможна.

К несчастью, не было никакой надежды на то, что силы к ним вернутся; всякое движение было для них до некоторой степени невозместимой тратой дыхания.

Все легли и стали ждать.

К вечеру, когда начался прилив, шесть ласкаров, самых крепких из всех, спрыгнули в море, ухватились за бревна и предоставили приливу нести их к взморью, где, несмотря на сильнейший прилив, им удалось пристать к берегу; все это происходило на глазах у тех, кто остался на судне.

Оттуда было видно, как ласкары, едва ступив на землю, нашли ручей и стали пить, выказывая несомненные признаки удовлетворения; затем, не набравшись смелости, чтобы идти дальше, и не имея сил, чтобы отправиться на поиски пищи, они улеглись прямо на берегу и, забыв про хищных зверей, о которых до этого столько говорилось, заснули.

Перед восходом все оставшиеся на судне вновь собрались у гакаборта, чтобы при первых лучах солнца увидеть берег и узнать о судьбе шести ласкаров, поскольку опасались, не оказалась ли для тех эта ночь роковой.

К счастью, с теми не случилось ничего страшного: оставшиеся на корабле с великой радостью увидели, как их товарищи, высадившиеся накануне на берег, поднялись, вернулись к ручью и снова принялись пить.

И тогда всех, кто находился на потерпевшем крушение судне, охватило страстное желание последовать примеру ласкаров и любой ценой добраться до берега, как и они.

Однако они были так слабы, что у них не оставалось никакой надежды даже общими усилиями сдвинуть с места самое небольшое бревно; в самом деле, на борту оставались только две женщины, в том числе г-жа Бремнер, трое стариков и человек лет пятидесяти, болевший с первого дня плавания.

И до чего странно! Эти немощные существа, к великому удивлению прежде сильного Джона Маккея, ставшего теперь таким же немощным, как и они, вынесли страдания и тяготы, которых не пережили люди более сильные и крепкие.

Около полудня на суше было замечено много людей, по всей вероятности туземцев; собравшись на берегу, они двигались к тому месту, где снова легли на землю ласкары.

У тех, казалось, не было других стремлений, кроме как оставаться на берегу ручья.

Нетрудно понять, что при виде этой картины внимание тех, кто оставался на судне, в высшей степени обострилось.

В самом деле, то, что там происходило, решало их собственную участь, и никогда еще в страшной драме, участниками которой им довелось стать, не было более волнующего и неожиданного поворота.

Ласкары и туземцы стояли в нескольких шагах друг от друга и, казалось, обменивались какими-то словами, скорее всего дружескими; потом те и другие смешались; одни разожгли на берегу огонь — наверное, чтобы сварить рис, — а другие попытались вступить в сношения с теми, кто был на корабле: размахивая платками, они словно призывали несчастных высадиться на сушу.

Людей на судне охватило страшное волнение.

Вместо диких зверей, которые могли обитать на этом пустынном берегу, им встретились человеческие существа, которые, по-видимому, пришли на помощь тем, кто уже высадился, и готовы были прийти на помощь тем, кто еще высадится.

Однако у этих людей не было лодок, а если бы они и были, то вряд ли бы на них можно было преодолеть прибой; тем не менее надежда-утешительница все же говорила страдальцам, что люди на берегу найдут какой-нибудь способ добраться до судна и спасти их.

При этой мысли, жизнь, еще два дня назад казавшаяся им тяжким и невыносимым бременем, стала в их глазах драгоценнее, чем когда-либо прежде.

Воодушевленный этой все возрастающей надеждой, второй помощник Джон Маккей, у которого при виде того, что происходило на берегу, немного прибавилось сил, решил в свою очередь сделать все возможное, чтобы добраться туда.

Он сообщил об этом решении тем, кто оставался вместе с ним на судне, и попросил их помочь ему столкнуть в воду еще несколько бревен.

Сначала на помощь к нему пришли канонир, боцман и юнга; однако первые двое были настолько ослабевшими, что почти сразу же выбились из сил и, печально качая головой, снова легли у гакаборта.

Джон Маккей и юнга продолжили работу.

С невероятными усилиями им удалось столкнуть в воду бревно, к которому они привязали веревку; затем, выловив часть обшивки судна, плававшую в воде, они привязали этот обломок к другому концу каната.

Так у каждого из них оказалось по куску дерева, которые могли помочь им в этой попытке спастись.

И все же, перед тем как броситься в море, Джон, каким бы бывалым моряком он ни был, утратил мужество и готов был остаться ждать смерти на корабле, вместо того чтобы идти ей навстречу.

Однако его вдохновил пример юного товарища, к тому же он подумал, что эти люди на берегу не останутся там навсегда и могут уже сегодня уйти куда-нибудь, а завтра у него сил будет меньше, чем накануне; и он решил рискнуть жизнью.

Джон Маккей грустно попрощался с бедной г-жой Бремнер, которая уже не ходила и с трудом говорила; он был в отчаянии от того, что ему приходится покидать ее таким образом, однако пообещал ей, что, если он доберется до берега и там найдется хоть какое-нибудь средство помочь ей, эта помощь ей будет оказана.

Она со своей стороны дала ему одну из тех двадцати двух рупий, что у нее остались: она берегла эти деньги с тем большей заботой, что у нее уже была возможность оценить, насколько они ей пригодились.

После этого Джон Маккей, бросившись в воду, ухватился за бревно и, пока он молился, препоручая себя Провидению, бревно само по себе тронулось с места и поплыло, что показалось моряку добрым предзнаменованием; ему подумалось, что это рука самого Господа направила его в сторону берега.

И в самом деле, как если бы это было чудом, Джон Маккей почувствовал, что его одеревеневшие члены, которые еще несколько минут назад не могли сгибаться в суставах, обрели прежнюю гибкость и часть прежней силы.

Однако вскоре он заметил, что бревно, вместо того чтобы помогать ему и поддерживать его на воде, страшно его утомляло.

С каждой волной оно меняло направление движения и переворачивалось.

Не раз уходя с головой под воду и задыхаясь, он отпустил бревно, но тут же почувствовал, что начинает тонуть, и, превозмогая себя, снова ухватился за него и крепко сжал руками как единственное средство спасения.

К несчастью, вскоре он заметил, что прилив не несет бревно к взморью, а толкает его почти что вдоль берега. И тогда, предвидя, что он не сможет долго переносить подобное испытание, Джон Маккей попытался помешать бревну поворачиваться: для этого он вытянулся вдоль него, обхватил его одной ногой и одной рукой, а другой ногой и другой рукой стал грести, пытаясь плыть к берегу.

Некоторое время ему это удавалось, и у него начала появляться надежда добраться до берега, как вдруг на него обрушилась огромная волна, давя его всем своим весом, отрывая от бревна и увлекая под воду — оглушенного, полумертвого от удара и почти потерявшего сознание.

И все же ему удалось вынырнуть на поверхность и глотнуть воздух; но тотчас же новая волна накрыла его с головой.

На этот раз несчастный Джон подумал, что все для него кончено; его сердце и уста готовы были исторгнуть не молитву, а предсмертный вопль, обращенный к Богу, как вдруг он почувствовал сильный толчок.

Это волна бросила моряка на бревно, как раньше другая волна оторвала его от этого бревна.

Он снова ухватился за него, несколько раз перевернулся вместе с ним и при этом почувствовал, что тело ему царапают песок и ракушки, влекомые морем к берегу; это навело его на мысль, что берег этот, вероятно, не так уж далеко, хотя еще и не виден.

Волны, все сильнее и сильнее, следовали одна задругой, и наконец одна из них швырнула пловца на скалу, за которую он, отпустив бревно, уцепился изо всех сил, в страхе, что волна, отхлынув, потащит его в море.

Волна прошла, но не смогла оторвать его от скалы.

Затем, спасаясь от волн, он пополз в сторону берега, цепляясь за камни и хватаясь за само дно в ту минуту, когда яростная волна с грохотом обрушивалась на него.

Так он достиг берега.

Однако, оказавшись там, Джон Маккей настолько обессилел, что, не задумываясь о том, находится ли он вне досягаемости для волн, лег на песок под прикрытием скалы и уснул, не отдавая себе отчета в том, погружается ли он в сон или это наступает смерть.

Проснувшись, он увидел вокруг себя дюжину людей, о чем-то говорящих между собой по-индийски; это обрадовало Маккея, поскольку у него были опасения, что он мог оказаться за пределами территории Компании.

Маккей немного говорил по-индийски и, сразу же вступив в беседу с ними, выяснил, что имеет дело с райотами — крестьянами, работающими на английскую Ост-Индскую компанию, а место, куда его выбросили волны, находится в шести днях ходьбы от Читтагонга, или Илламабада, — главного города Ост-Индской компании с тем же названием, расположенного в девяноста льё от Калькутты, на границе с королевством Аракан.

Успокоившись относительно того, где и среди кого он оказался, Джон Маккей спросил у крестьян, не могут ли они дать ему несколько зерен риса, пусть даже сырого.

Те ответили, что ему нужно лишь пойти с ними, минут через пять он присоединится к своим спутникам, а там для него сделают все, что уже сделали для них. Джон попробовал подняться, но это ему не удалось.

Двое крестьян помогли ему встать на ноги.

Маккей попытался сделать несколько шагов, но и это ему не удалось.

Тогда те же двое взвалили его на плечи и понесли к группе людей, находившихся примерно в четырехстах шагах от них.

По пути к ним они пересекали небольшой ручей.

Пораженный зрелищем чистой и прозрачной воды, весело струящейся среди камней, Джон спросил, можно ли ему утолить здесь жажду.

Сначала крестьяне отказали ему в этом, но, уступив его настойчивой просьбе, согласились опустить его у ручья.

Он с исступлением окунул голову в воду и пил, захлебываясь, поскольку ему казалось, что, едва он оторвется от воды, ее больше не будет.

Индусы силой оторвали его от воды, опасаясь, как бы в таком количестве она не причинила ему вреда.

Однако, напротив, эта свежая и чистая вода подействовала на него настолько благотворно, что он поднялся и с радостью почувствовал, что может идти сам.

Опираясь на руки своих провожатых, он добрел до группы людей, к которой они и направлялись.

Там Джон Маккей увидел не только шестерых ласкаров, первыми покинувших корабль, и юнгу, вместе с которым он бросился в воду, но также канонира и боцмана: вдохновленные их примером, они вслед за ними поплыли к берегу и благополучно добрались до суши.

VI

РУПИИ ГОСПОЖИ БРЕМНЕР СНОВА НАХОДЯТ ПРИМЕНЕНИЕ

Радость, испытываемая славным Джоном от встречи с товарищами; счастье, переполнявшее его от сознания, что он спасся; восторг от того, что ему предстоит есть рис, который варится у него на глазах, — все это приводило его на какое-то время в состояние, близкое к безумию.

А потому, потеряв на это время способность собраться с мыслями, не имея сил выразить их словами, лишь смутно и неясно помня о том, что с ним произошло, он забыл сказать о г-же Бремнер.

Тем временем рис сварился; Джон положил несколько зернышек в рот и пожевал их, но проглотить не смог.

Один из райотов, видя его усилия, взял в пригоршню воды и в шутку плеснул ему эту воду в лицо.

Но как раз в эту минуту Джон открыл рот, вода вместе с рисом попала ему в гортань, и он поперхнулся; однако усилия, которые ему пришлось при этом сделать, возвратили его мышцам способность действовать, а вместе с ней и умение глотать.

И все же некоторое время он вынужден был запивать каждую ложку риса ложкой воды; но сужение горла оказалось не единственным расстройством здоровья у бедного Джона: от солнечного жара губы у него потрескались вплоть до полости рта. При каждом движении челюстей эти трещины кровоточили, что причиняло ему нестерпимую боль.

Но все это прекратилось, когда его охватил сон. Стоило Джону проглотить несколько ложек риса и выпить стакан воды, как он заснул все тем же беспробудным сном.

Проснулся Джон только вечером.

Миг пробуждения, когда этот славный человек ощутил, что все его физические способности ожили, а его способность мыслить восстановилась, стал для него словно вторым рождением.

И тогда к нему вернулась память, все прошедшее предстало перед его глазами, и он вскричал с тревогой, к которой примешивалось раскаяние:

— О! Несчастная госпожа Бремнер!

Обратившись к райотам, он объяснил им, что на борту осталась жена капитана, а с ней еще два-три человека и что у них есть чем вознаградить тех, кто попытается их спасти.

Надежда сделать доброе дело и одновременно получить вознаграждение воодушевила крестьян, и они пообещали наблюдать всю ночь за тем, что происходит с кораблем.

По их мнению, ночной прилив бывает сильнее дневного, так что он должен прибить судно ближе к берегу, чем сейчас, и тогда спасать людей будет легче. Это было все, что Джон услышал.

Неодолимый сон, овладевший им утром, снова навалился на него.

Он растянулся на песке; индусы продолжали что-то говорить, а его уже сморил сон.

В полночь Джона разбудили и сообщили ему, что дама и ее рабыня благополучно доставлены на берег.

Джон тотчас вскочил на ноги, причем легко, без посторонней помощи, и отправился к ним.

Госпожа Бремнер сидела у костра; она только что выпила воды и съела немного риса. На лице ее отражалось полнейшее счастье.

То, что Джон рассказал крестьянам о рупиях г-жи Бремнер, едва не погубило ее, в то время как должно было спасти.

Несколько этих людей, рыскавших по берегу, вступили в сговор: они решили отправиться на судно и ограбить бедную женщину, но тут один добрый бирманец, отдавший, между прочим, Джону свой тюрбан, дождался подходящей минуты, отправился на судно и спас г-жу Бремнер, не требуя при этом вознаграждения.

Той же ночью корабль развалился на две части; нижняя его часть застряла между рифами.

Палубу же прибило так близко к берегу, что два матроса, последние, кто оставался на судне, смогли выбраться на сушу.

Ночь была ненастная, шел проливной дождь, и жертвы кораблекрушения, почти нагие, лишенные крова, чрезвычайно страдали от холода. Утром туземцы дали им еще немного риса, но предупредили, что они в последний раз кормят их бесплатно и в дальнейшем ничего не дадут им без денег.

Таковы были плоды неосторожности, которую совершил Джон Маккей, заявив о рупиях г-жи Бремнер.

Ласкары, первыми добравшиеся до берега и первыми же начавшие поборы с вдовы капитана, быстро сторговались с местными жителями и стали принимать пищу отдельно, поскольку религия, которую они исповедовали, не позволяла им есть вместе с людьми другой веры.

Госпожа Бремнер, вдвойне счастливая тем, что сохранила свои деньги, — и потому, что они помогли ей спасти себя, и потому, что они позволяли спасти других людей, — договорилась с туземцами, и те пообещали кормить команду судна за две рупии в день в течение четырех дней.

Джон Маккей и его спутники думали, что за эти четыре дня они достаточно окрепнут, чтобы добраться до ближайшей деревни, расположенной в тридцати милях к северу.

Они удивлялись тому, что туземцы продолжают оставаться на берегу моря, не имея для этого никакой другой видимой причины, кроме оказания услуг команде «Юноны»; но, как только начался отлив, намерения этих людей стали понятны.

Тотчас же они зашли в воду, добрались до корабля и весь его обшарили, чтобы увидеть, не удастся ли им унести с него, при всем том как он был разрушен, что-нибудь полезное.

Они нашли там только сломанные ружья, немного железа и свинца, а также куски медной обшивки.

Наблюдая это расхищение, бедный Джон испытывал горечь, какая знакома всякому честному моряку при виде того, как калечат судно, на котором он плавал.

А потому он заметил туземцам, предававшимся такого рода занятиям, что корыстные расчеты, выгодные для них в данную минуту, могут оказаться рискованными в будущем, так как в один прекрасный день владельцы судна несомненно могут потребовать у них отчета обо всем присвоенном.

Это замечание было воспринято как нельзя плохо, и вскоре он понял, что ему лучше бы было удержаться от высказываний.

Начиная с этого времени раздатчики риса выдавали ему самые маленькие порции и получал он еду последним.

Возможно, его бы просто уморили голодом, если бы не добрый бирманец, тот, кто одолжил ему свой тюрбан и спас г-жу Бремнер. Он взял Джона под свое покровительство, и лишь благодаря этому тот не умер от голода.

Впрочем, то, что туземцы отмеряли им пищу такими скудными порциями, было большим благом, ибо, если бы в раздаче еды не проявлялась такая скаредность, моряки безусловно могли бы подавиться.

Но, поскольку туземцы поступали так вовсе не с целью спасти жизнь потерпевшим кораблекрушение, те никакой признательности к ним за подобную скупость не испытывали.

Туземцы же, несомненно для того, чтобы сберечь запасы риса, начали охотиться и подстрелили несколько диких животных; они разделали туши и поджарили мясо на глазах у моряков, не предложив им ни кусочка; видя это, униженные страдальцы подобрали кости и сварили из них суп, который показался им восхитительным, и они наслаждались каждой его каплей.

Время шло, а силы не возвращались к этим мученикам, все пропитание которых состояло из воды и небольшого количества риса.

В особенности слаба была г-жа Бремнер: она не могла даже держаться на ногах.

Поэтому она попросила индусов донести ее в паланкине вместе с рабыней до ближайшей деревни.

Торговались долго — в туземцах пробудилась алчность, они полагали, что кошелек г-жи Бремнер неисчерпаем. Наконец договорились, что они перенесут ее за двенадцать рупий.

В результате у нее осталось две рупии из тридцати.

За эти две рупии, которые г-жа Бремнер предъявила в самом деле как последние, туземцы взялись кормить четверых путников рисом вплоть до самой деревни.

Эти четверо, из-за кого велся торг, были: г-жа Бремнер, ее рабыня, Джон Маккей и юнга, вместе с ним бросившийся в море.

Оценив свои силы, Джон Маккей стал опасаться, что не сможет идти за носилками г-жи Бремнер.

Ему очень хотелось договориться с индусами, чтобы и его понесли, но, полагая, что он вдвое тяжелее г-жи Бремнер, они запросили за это шестнадцать рупий наличными.

Так что бедный Джон Маккей был вынужден отправиться в путь пешком: опираясь на бамбуковую палку, он шел возле паланкина г-жи Бремнер.

Это происходило 17 июля.

Маленький отряд, сопровождавший паланкин, состоял из Джона, канонира, боцмана и юнги.

Что касается ласкаров, то они подружились с туземцами и, будучи примерно той же народности, решили остаться с ними.

Первый переход составил около двух миль; затем был устроен часовой перерыв. Во время остановки Джон заснул.

Проснувшись, он почувствовал себя невероятно усталым, и ему казалось, что у него не хватит сил отправиться в дорогу.

И все же ему это удалось, однако он вынужден был так часто останавливаться, что вскоре ему стало ясно: он не в состоянии участвовать в этом путешествии.

Поэтому он остался позади, а вместе с ним остался привязавшийся к нему юнга.

Юноша оказался надежным товарищем для второго помощника: он так боялся тигров, что не отходил от него ни на шаг.

К четырем часам пополудни Джон и юнга окончательно потеряли из виду своих спутников, как вдруг увидели группу туземцев из Аракана, которых называли могами.

Эти индийцы варили рис на берегу, то ли не видя двух путников, то ли не обращая на них ни малейшего внимания.

Джона, которого те, кто нес паланкин с г-жой Бремнер, оставили без пищи, охватило сильное желание принять участие в обеде, готовившемся на берегу, но, не зная языка и, самое главное, не имея денег, он не представлял себе, как к этому подступиться.

Мольба показалась ему если и не самым надежным, то, по крайней мере, наименее опасным средством.

С протянутой рукой и просительным взглядом он приблизился к могам; изможденный вид и покрывавшие его лохмотья не оставляли никакого сомнения в его бедственном положении; поэтому предводитель могов с первого взгляда, казалось, проникся к Джону состраданием и, обращаясь к нему по-португальски, спросил, какие роковые события довели его до такого плачевного состояния.

К счастью, Джон, немного понимая язык, на котором был задан вопрос, смог ответить.

Он рассказал о кораблекрушении, о голоде, который ему пришлось испытать вместе с товарищами в течение двадцати дней; о том, каким чудесным образом они все же добрались до берега; о том, как благодаря рупиям г-жи Бремнер им немного помогли туземцы, и, наконец, о том, как, не будучи в состоянии заплатить носильщикам паланкина, они оказались брошенными на дороге.

Этот рассказ показался предводителю могов тем более правдоподобным, что за час до этого он видел, как мимо него индусы проносили паланкин г-жи Бремнер, за которым следовали два товарища Джона по несчастью.

У предводителя могов было доброе сердце; он возмутился бессердечием тех, кто бросил несчастных, и с достоинством короля, предлагающего гостеприимство соседнему государю, подвел Джона к костру, предложив ему и сопровождающему его юнге занять место у огня.

Он угостил его лучшим из того, что у него было, советуя при этом не есть слишком много; говорил он это не из жадности, а из предосторожности, оберегая ослабевший желудок моряка, и обещал, что начиная с этой минуты и вплоть до того, как они доберутся до деревни, он берет на себя заботы о Джоне и его спутнике, которые отныне ни в чем не будут испытывать недостатка.

В самом деле, он тут же выдал Джону трехдневный запас риса и объяснил, что тигры, боясь огня и дыма, никогда не отважатся напасть на людей, если те позаботятся разжечь огонь перед тем, как лечь спать; а поскольку у Джона и юнги не было ни огнива, ни кремня, ни трута, он показал им, как зажечь огонь с помощью двух бамбуковых палок.

В довершение всего, поскольку у Джона были забиты песком раны на голенях и ступнях, что причиняло ему невероятную боль, предводитель могов собственноручно обмыл и перевязал ему эти раны, смочив и натерев их гхритой.

Затем он обмотал ему ноги кусками полотна и, ободрив, пожелал счастливого пути.

После того, как бедному Джону пришлось испытать на себе корыстолюбие ласкаров и жестокосердие индусов, такая обходительность предводителя могов бесконечно растрогала его.

И он никак не мог решиться покинуть этого человека.

Но, к сожалению, предводитель могов, занимавшийся тем, что торговал вразнос, двигался в совершенно противоположную сторону: он шел из Читтагонга, своего постоянного местожительства, в Аракан, где намеревался продать свой товар.

Так что им пришлось распрощаться.

Джон не знал, как выразить свою признательность доброму торговцу, но слезы на его глазах говорили за него, и предводителю могов не приходилось сомневаться в том, что услугу он оказал признательному сердцу.

VII

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Пройдя два льё, Джон и его спутник догнали г-жу Бремнер и сопровождающих ее: остановившись в какой-то лачуге, эти люди ели рис.

Тогда Джон с гордостью вытащил из котомки, висевшей у него на плече, рис для себя и юнги и стал есть отдельно.

Тем временем их догнали индусы и ласкары, оставшиеся с ними, чтобы распилить корпус судна.

По дороге они встретили торговца; тот стал упрекать их в бесчеловечности, что было им совершенно безразлично, но когда он сказал им, что Джон Маккей — человек важный и что с помощью правителя Калькутты он может строго спросить с них за их поведение, это произвело на негодяев сильное впечатление.

Поэтому теперь они стали относиться к Джону с большим почтением.

Он гордо отверг их запоздалые проявления вежливости и принял только предложение понести его мешок с рисом.

На следующий день путники подошли к реке и, разобравшись, поняли, что глубина ее большая, течение — быстрое, поэтому переправиться через нее во время прилива трудно.

И поэтому они стали ждать отлива, а за несколько часов ожидания построили бамбуковый плот.

Когда море отступило, плот спустили на воду; пять или шесть индусов плыли по его бокам, не позволяя ему отклоняться от курса, и вскоре он благополучно достиг противоположного берега.

Ноги Джона настолько утратили подвижность, что он боялся вновь отстать от своих спутников, но в конце концов сила воли победила в нем телесную слабость, и к следующему месту остановки он подошел почти одновременно со всеми.

Еще через день они добрались до деревни, где проживали индусы; Джон так устал, что вошел в первую же открытую хижину и, пролепетав слова извинения, растянулся на циновке и погрузился в тот непреодолимый сон, о котором уже несколько раз говорилось.

Проснувшись, он увидел вокруг себя встревоженных его состоянием людей; они проводили его к заминдару деревни; тот принял второго помощника с удивительной сердечностью и распорядился подать ему разнообразные закуски и прохладительные напитки.

Джону было так непривычно встретить на своем пути подобное сочувствие, что сначала он был безмерно тронут вниманием заминдара; но, когда он, узнав, что находится всего в четырех милях от Раму, главной конторы Компании, попросил заминдара, оказавшего ему подобный прием, о таком простом деле, как помочь ему добраться до этой конторы, то, к его изумлению, тот, ссылаясь на заботу о здоровье своего гостя, всячески пытался его удержать у себя, предлагая через две недели, когда силы Джона восстановятся, отправить его в Калькутту на тридцативесельной шлюпке.

И то ли эти уговоры были так настойчивы, то ли сочувствие к его несчастью было так нарочито, но только Джон заподозрил, что заминдар заинтересован как можно дольше задержать его вдали от города и помешать ему дать знать о кораблекрушении.

Обстоятельно продумав эту догадку, Джон постепенно пришел к убеждению: заминдар не только вовлечен в уже состоявшееся разграбление «Юноны», но к тому же хочет сохранить за собой исключительное право спокойно продолжать этот грабеж.

В самом деле, груз, состоявший целиком из тикового дерева, как уже было сказано, полностью сохранился и представлял слишком большое искушение для алчного за-миндара, чтобы тот мог ему сопротивляться.

Джон стал настаивать, чтобы заминдар дал ему сопровождающих в Раму, но, видя, что тот определенно пытается воспрепятствовать его отъезду всеми возможными способами, притворился, что уступил настояниям этого негодяя, а сам стал готовиться к тому, чтобы на следующий день отправиться в путь.

Однако утром, когда он уже собрался в дорогу, к нему явился заминдар.

Хитрец догадался о замысле Маккея и пришел откровенно обсудить вопрос; он попросил Джона подписать бумагу, удостоверяющую, что он, заминдар, не принимал никакого участия в разграблении «Юноны»; как он сказал, эта бумага была ему нужна для того, чтобы судья округа Илламабада, пребывавший в Читтагонге, не возложил на него ответственность за то, что уже совершено или может быть совершено по отношению к севшему на мель судну.

Если Маккей согласится на его условие, а вернее, проявит снисходительность, которой от него добиваются, он готов дать ему шлюпку для поездки в Раму или в любое другое угодное ему место.

Джон решил прежде всего отправиться в Раму.

Он подписал требуемую бумагу, однако позаботился предпослать ей полное описание кораблекрушения «Юноны» и составил его так, чтобы, в случае если заминдар будет предъявлять документ чиновнику в Раму, тот должен будет понять, что члены команды уцелели и нуждаются в помощи.

События подтвердили, что Джон был прав, остерегаясь заминдара, так как на следующий день негодяй, вместо того чтобы предоставить моряку обещанную возможность уехать, сам отправился в Раму, взяв с собой документ, чтобы предъявить его фугедару.

Тот, увидев, что речь идет о людях с потерпевшего крушение английского судна, отдал документ лейтенанту Тауэрсу, командовавшему отрядом в Раму; лейтенант Тауэре, призвав заминдара, расспросил его и, заметив недоговоренность в его ответах, тотчас же послал Маккею лодку, эскорт, провизию и деньги.

Кроме того, он дал начальнику эскорта письмо для Джона Маккея, который, не видя заминдара в деревне, сильно забеспокоился.

Двадцать второго вечером, видя, что обещанной лодки нет, и слыша каждый раз, когда он приходит к заминдару, что того нет дома, Джон решил, не считаясь с риском, отправиться на следующий день в Раму.

Чтобы запасы продовольствия, которые нужно было сделать для этого, не выдали Джона, каждый из его спутников сберег часть своего ужина и отложил ее про запас; после чего второй помощник лег спать рядом с собранной провизией.

На следующее утро он должен был отправиться в дорогу.

Однако он не успел заснуть, как в дверь к нему постучали: явился посланный за ним эскорт и прибыла лодка.

На следующее утро Маккея и его товарищей повезли из деревни в Раму, и в полдень они прибыли туда.

Лейтенант Тауэре находился на берегу реки, ожидая потерпевших кораблекрушение; он тотчас же повел их к себе домой.

Госпожа Бремнер расположилась в отдельной комнате, а всех остальных Тауэре разместил по всему дому.

Три дня они не хотели думать ни о чем другом, кроме как о восстановлении своих сил, и в течение этих дней, как рассказывает Джон Маккей, лейтенант лично заботился о них, был их хирургом и даже поваром.

Двадцать шестого их всех посадили в две шлюпки и 28-го доставили в Читтагонг, где начальствовал лейтенант Прайс.

В Читтагонге их приняли так же радушно, как и в Раму, и Прайс делал для них то же, что Тауэре.

После однодневного отдыха, в котором он очень нуждался, Джон Маккей явился к судье округа Илламабада г-ну Томсону и дал ему показания.

Тот сразу же отправил отряд для охраны севшего на мель корабля, чтобы положить конец продолжающемуся разграблению злосчастного судна.

Затем был составлен точный отчет обо всем происшедшем; его подписали г-жа Бремнер — вдова капитана, Джон Маккей — второй помощник капитана, и Томас Джонсон — канонир.

Этот отчет был отослан в Мадрас судовладельцам.

Через неделю, почувствовав, что силы к нему вернулись, Джон Маккей отправился в дорогу, чтобы вернуться к тому месту, куда море выбросило «Юнону», и спасти то, что на ней еще оставалось.

Это происходило 8 августа.

Он отплыл в шлюпке, захватив с собой плотников и весь необходимый инструмент.

Двенадцатого августа он прибыл в Раму и остановился отдохнуть у лейтенанта Тауэрса, а 14-го продолжил свой путь, воспользовавшись паланкином; 17-го он добрался до бухты, где сел на мель корабль (с тех пор ее стали называть бухтой «Юноны»).

На берегу были построены два шалаша, и на следующий день все дерево было уложено там в штабеля.

После этого был разожжен костер и с помощью огня добыто из старого каркаса то единственное, что имело еще в нем ценность, — металл.

В начале ноября капитан Галловей привел свой корабль «Реставрация» в бухту; его прислали из Калькутты за металлом и деревом.

Двадцать пятого ноября все было погружено, и в тот же день «Реставрация», забрав с собой Джона Маккея, подняла паруса и отправилась в Калькутту, куда и прибыла благополучно 12 декабря 1795 года.

А теперь, если читателю угодно знать, что случилось в дальнейшем с главными участниками этой страшной катастрофы, расскажем ему об этом.

Джон Маккей, полностью оправившийся после кораблекрушения, в начале 1796 года был назначен капитаном одного из судов Ост-Индской компании, и это судно, посланное в Европу, прибыло туда в августе 1796 года.

Госпожа Бремнер, восстановив силы и здоровье, вскоре стала еще красивее и привлекательнее, чем она была прежде, и удачно вышла замуж.

Наконец, юнга, так сильно боявшийся тигров и имевший еще больше оснований точно так же бояться моря, остался в Читтагонге; там он прожил всю жизнь до самой смерти, честно занимаясь ремеслом торговца, продающего свой товар вразнос; нет сомнения, что он избрал это занятие в память о тех португальских торговцах, которые так хорошо его приняли в тот вечер, когда индусы бросили Джона Маккея и его самого на произвол судьбы.

«Кент»

I

«КЕНТ»

Первого марта, в десять часов утра, великолепное трехмачтовое судно, на котором были убраны и взяты на нижние рифы главные паруса, спущены брам-реи, задраены кормовые иллюминаторы, а все вахтенные матросы привязаны к предохранительному канату, натянутому вдоль палубы, лежало в дрейфе под одним лишь грот-марселем с тремя забранными рифами, борясь с едва ли не самым страшным ураганом из всех, какие когда-либо вздымали гигантские волны Бискайского залива.

Это был «Кент», великолепный корабль английской Ост-Индской компании, находившийся под командованием капитана Генри Кобба и направлявшийся в Бенгалию и Китай.

На его борту были двадцать офицеров и триста сорок четыре солдата 31-го пехотного полка, сорок три женщины и шестьдесят шесть детей — члены их семей, а также двадцать пассажиров и команда из ста сорока восьми человек, включая офицеров.

Все они отплыли от прибрежных дюн 19 февраля 1825 года в радостном настроении, поскольку корабль был новым, а капитан — опытным и поскольку все на борту было приспособлено для уюта и самого безукоризненного комфорта, так что можно было смело надеяться на благополучное и недолгое путешествие.

Идя под свежим северо-западным ветром, красавец-корабль величественно миновал Ла-Манш и 23 февраля, потеряв из виду берега Англии, вошел в воды Атлантики.

Несмотря на то что погода временами портилась, корабль продолжал следовать заданным курсом вплоть до ночи понедельника 28-го, когда шквалистый юго-западный ветер, ярость которого возрастала весь день 29-го, внезапно остановил его в тот момент, с которого начался наш рассказ, — другими словами, в десять часов утра 1 марта.

Хотя были приняты меры предосторожности, корабль, то взметаемый волнами на невероятную высоту, то падающий с вершины этих волн в бездонную пучину, страшно качало, и эта качка усиливалась из-за того, что груз судна частично состоял из бочек, заполненных пушечными ядрами и бомбами.

К середине дня качка стала настолько страшной, что при каждом крене судна, будь то на левый борт или на правый, ванты погружались в воду на три-четыре фута.

Из-за этой страшной тряски предметы мебели, самым основательным образом закрепленные, опрокинуло и с грохотом швыряло из стороны в сторону, так что не было никакой возможности оставаться ни в каютах, ни в кают-компании.

Именно в это время один из офицеров, встревоженный тем чудовищным беспорядком, который творился на палубе и в твиндеке, подумал, что неплохо было бы пойти проверить, как при подобной тряске обстоят дела в трюме.

Он отправился туда в сопровождении двух матросов и одному из них приказал взять с собой безопасную лампу.

Спустившись в трюм, офицер заметил, что лампа горит плохо и, опасаясь вызвать пожар, если он станет приводить ее в порядок лично, послал одного из матросов на кабельную платформу поправить фитиль, а сам на это время остался в темноте.

Через несколько минут матрос вернулся, и офицер, обнаружив, что одна из бочек с водкой сдвинулась с места, взял у него из рук лампу и отправил обоих матросов за клиньями, чтобы закрепить эту бочку.

Матросы ушли.

Офицер, оставшись без помощников, был вынужден одной рукой держать лампу, а другой — придерживать бочку; внезапно его так качнуло, что он выпустил лампу из рук.

Понимая опасность, которая из-за этого грозит кораблю, он поспешил поднять лампу, но при этом так поторопился, что отпустил бочку — она упала, и у нее вышибло дно. Водка тотчас же разлилась и, коснувшись пламени лампы, пылающей лавой растеклась по трюму как огненный змей.

Вместо того чтобы неосторожным криком поднять тревогу, офицер нашел в себе силы сдержаться и, когда матросы вернулись в трюм, тут же послал одного из них предупредить капитана о случившемся, а сам с помощью второго попытался погасить огонь.

Капитан тотчас появился и отдал необходимые распоряжения: матросы стали пытаться потушить огонь, пустив в ход помпы, заливая его водой из ведер, перегораживая трюм мокрыми парусиновыми гамаками.

В это время офицер, оставивший подробнейшее описание этого бедствия, майор Мак-Грегор, человек, исполненный одновременно мужества и глубокой веры в Бога, был занят тем, что изучал показания барометров, висевших в кают-компании, как вдруг вахтенный офицер, г-н Спенс, подошел к нему и вполголоса сказал:

— В винном трюме пожар, спускайтесь туда, майор!

Сам же Спенс, поддерживая порядок на палубе, стал прохаживаться взад и вперед с тем спокойствием, какое только позволяло ему яростное волнение моря.

Майор Мак-Грегор еще сомневался в истинности услышанного.

Он бросился к люку, из которого уже начал вырываться дым, и увидел, как капитан Кобб и его офицеры, сохраняя полнейшее спокойствие, отдают приказы, а матросы и солдаты почти с таким же спокойствием исполняют их.

Капитан Кобб заметил Мак-Грегора.

— А, это вы, майор! — произнес он.

— Да, капитан. Могу я быть чем-нибудь полезен вам?

— Предупредите ваших офицеров о случившемся и позаботьтесь, чтобы солдат не охватила паника.

— Неужели это настолько серьезно, капитан? — спросил майор.

— Еще бы! Смотрите! — сказал капитан Кобб, указывая ему на выбивающийся из люка дым.

Движением губ майор подтвердил, что положение серьезное, и отправился на поиски полковника Фирона.

Ему сообщили, что полковник Фирон находится в своей каюте среди собравшихся там офицерских жен, напуганных ужасной бурей и не подозревающих о еще большей опасности.

Мак-Грегор постучал в дверь, намереваясь отозвать полковника в сторону и сообщить ему о новой опасности, угрожающей судну; но эта предосторожность была напрасной: на лице его, по-видимому, был запечатлен такой ужас, что все женщины невольно вскочили и стали спрашивать его, не усилился ли шторм.

Однако майор, улыбнувшись, дал честное слово, что опасаться нечего, и это успокоило женщин.

Полковник Фирон отправился к своим солдатам, чтобы поддерживать их дух, а майор вернулся туда, где шла борьба с огнем.

За время его отсутствия положение значительно ухудшилось: вслед за легким голубоватым пламенем водки, еще оставлявшим возможность справиться с бедствием, из четырех люков повалили огромные клубы густого дыма, обволакивая весь корабль.

Одновременно по палубе распространился сильный запах смолы.

Майор спросил капитана Кобба о произошедших изменениях, и тот ответил ему:

— Огонь перекинулся из винного трюма в такелажный отсек.

— Значит, мы погибли? — промолвил майор.

— Да, — просто ответил капитан.

И тут же громким голосом, свидетельствующим о серьезности нависшей опасности, он скомандовал:

— Пробейте в первой и второй палубах отверстия для воды, отдрайте люки, откройте порты нижней батареи — пусть вода хлынет со всех сторон.

Команда стала поспешно исполнять приказ; между тем несколько солдат, одна женщина и некоторые дети погибли, безуспешно пытаясь добраться до верхней палубы.

Спускаясь в нижнюю батарею, чтобы открыть порты, полковник Фирон, капитан Брей и еще два или три офицера 31-го пехотного полка увидели одного из боцманов, еле стоящего на ногах, готового упасть, обессиленного, теряющего сознание.

Боцман только что наткнулся на трупы людей, задохнувшихся от дыма, и сам чуть было не стал его жертвой.

Действительно, дым, вырывавшийся из трюма, стал таким едким и густым, что офицеры, войдя в твиндек, тут же начали задыхаться и едва смогли продержаться там то время, которое было необходимо, чтобы выполнить приказ капитана Кобба.

Тем не менее им это удалось, и море яростно ворвалось в открытые ему отверстия, ломая перегородки и расшвыривая, словно пробковые затычки, самые тяжелые и наиболее надежно закрепленные ящики.

Это было страшное зрелище, и все же зрителям оно доставило определенную радость, поскольку они хотели верить, что в этом крайнем средстве заключено их спасение.

Стоя по колено в воде, офицеры подбадривали друг друга такими резкими, пронзительными голосами, что было понятно: даже тот, кто кричит другим «Надейтесь!», сам уже больше ни на что не надеется.

Однако эта огромная лавина воды, хлынувшая в трюм, если и не погасила пожар, то хотя бы укротила его все возраставшую ярость; но, по мере того как опасность взлететь на воздух уменьшалась, риск пойти ко дну возрастал: корабль заметно потяжелел и опустился на несколько футов.

Оставалось лишь выбрать вид смерти, и обреченные предпочли тот, который давал отсрочку.

Офицеры бросились к портам и с большим трудом закрыли их; затем они задраили люки, чтобы отрезать воздуху доступ в глубь трюма, и стали ждать, ибо у них оставался еще час или два времени.

Те, кто заливал судно водой, поднялись на палубу, огляделись вокруг, и глазам их представилась сначала в общем, а затем во всех подробностях ужасная и вместе с тем величественная картина.

Верхнюю палубу заполняли от шестисот до семисот человек: моряки, солдаты, пассажиры — мужчины, женщины, дети.

Несколько женщин, страдавших морской болезнью, узнав о грозящей им страшной опасности, поднялись со своих коек и, похожие на привидения в тусклом мраке ночи, озаряемом блеском молний, под раскаты грома бродили по палубе и звали отцов, братьев, мужей.

Движимые инстинктом, эти семь сотен людей не стали жаться друг к другу, а разделились на группы: сильные с сильными, слабые со слабыми.

Между этими группами оставались проходы, позволявшие перемещаться по палубе.

Самые решительные из моряков и солдат — они образовывали наименее многочисленную группу — расположились прямо над пороховым погребом, чтобы при взрыве первыми взлететь на воздух и сразу покончить со всеми страданиями.

Одни из собравшихся на палубе ожидали своей участи с молчаливой покорностью или тупым безразличием.

Другие, ломая руки, выкрикивая бессвязные слова, предавались безумному отчаянию.

Третьи, стоя на коленях и обливаясь слезами, молили Всевышнего о милосердии.

Некоторые жены и дети солдат в поисках убежища собрались в кают-компании на верхней палубе и молились вместе с офицерскими женами и пассажирами. В числе этих женщин были те, что благодаря своему необычайному спокойствию казались ангелами, посланными Господом, чтобы подготовить к смерти человеческие существа, у кого Бог всегда имеет право отобрать жизнь, которую он им даровал.

Среди всей этой тревоги несколько бедных детей, не ведая об опасности и не замечая ничего вокруг, либо играли в своих кроватях, либо задавали вопросы, показывающие, что Господь скрыл от их ангельской невинности даже видимость опасности.

Однако другие чувствовали себя иначе.

К майору Мак-Грегору подошел молодой пассажир.

— Майор, — спросил он, — как, по-вашему, обстоят дела?

— Сударь, — ответил майор, — будем готовы упокоиться в лоне Господнем уже этой ночью.

Молодой человек с печальным видом поклонился, пожал ему руку и сказал:

— Майор, моя душа в ладу с Богом, о коем вы мне напоминаете, и все-таки, уверяю вас, я очень боюсь этого последнего мгновения, хотя понимаю нелепость подобного страха.

В эту минуту — словно море разгневалось на то, что другая стихия готовится уничтожить судно, которое оно, видимо, рассматривало как свою собственную добычу и влекло к себе всеми своими зияющими безднами, — одна из тех страшных волн, что вздымались на высоту реев, обрушилась на палубу, вырвала нактоуз из креплений, разбила вдребезги буссоль и унесла ее обломки с собой.

Удар волны был страшен: на палубе воцарилось гробовое молчание, ибо каждый со страхом оглядывался по сторонам, пытаясь понять, не унесен ли кто-нибудь из его близких этим жутким морским валом; внезапно в тишине раздался полный тревоги голос молодого боцмана:

— Капитан! У «Кента» больше нет буссоли!

Все содрогнулись, услышав эти слова: что ждет судно, сбившееся с курса и наудачу блуждающее по океану, понимал каждый.

Один из молодых офицеров, до этого, казалось, не терявший надежды, с мрачным видом вынул из своей дорожной шкатулки прядь белокурых волос и спрятал ее на груди.

Другой взял листок бумаги и, написав несколько строк своему отцу, вложил письмо в бутылку, надеясь, что чья-нибудь добрая душа подберет ее и перешлет вместе с содержимым отцу, а старик, удостоверившись в смерти сына, будет избавлен от долгих лет сомнений.

В ту минуту, когда этот молодой офицер уже двинулся к бортовой сетке, собираясь бросить бутылку в море, второму помощнику капитана г-ну Томсону пришла в голову мысль приказать матросу взобраться на фор-брам-стеньгу и посмотреть, не видно ли на горизонте какого-нибудь корабля и не может ли он прийти на помощь «Кенту».

То была последняя, безусловно очень слабая надежда, но, тем не менее, все сердца ухватились за нее.

Все замерли в тревожном ожидании.

Матрос, взобравшийся на фор-брам-стеньгу, окинул взглядом горизонт.

Внезапно он закричал, размахивая шапкой:

— Парус под ветром!

В ответ на палубе раздалось троекратное «ура».

В ту же минуту был поднят флаг бедствия.

На «Кенте» начали ежеминутно палить из пушки и изменили курс таким образом, чтобы приблизиться к кораблю, находящемуся в поле зрения и плывущему под фоком и тремя марселями.

II

«КАМБРИЯ»

В течение десяти — пятнадцати минут все взгляды были устремлены на виднеющееся вдали судно; как выяснилось позднее, это была «Камбрия» — небольшой бриг водоизмещением в двести тонн, плывущий в Веракрус под командой капитана Кука и имеющий на борту около тридцати корнуоллских шахтеров и других работников англо-мексиканской компании.

На «Кенте» царило страшное беспокойство, ибо все стремились понять, заметили ли их в свою очередь на том корабле.

Эти десять минут показались веком.

Не было никакой надежды на то, что пушечные залпы будут услышаны: их перекрывали завывания бури и рычание моря.

Но нельзя было не увидеть дым, обволакивавший темным облаком судно и круживший, словно смерч, над морем.

Прошло несколько тревожных минут, и бриг, подняв английский флаг и пустив в ход все паруса, пошел на помощь «Кенту».

Всех охватила радость.

Этот луч надежды, блеснувший во мраке смертельной опасности, воспламенил все сердца, хотя, с учетом расстояния, которое еще разделяло корабли, малых размеров судна, спешившего на помощь «Кенту», и ужасающего волнения моря, восемьдесят шансов из ста было за то, что либо «Кент» взлетит на воздух, либо бриг, идущий на помощь, сможет забрать от силы десятую часть людей, либо, наконец, пересадка на него вообще окажется невозможной.

В то время, когда капитан Кобб, полковник Фирон и майор Мак-Грегор совещались, как самым быстрым и самым надежным образом спустить корабельные шлюпки на воду, один из лейтенантов 31-го пехотного полка явился спросить майора, в каком порядке офицеры должны покидать судно.

— В том порядке, какой соблюдают на похоронах, — спокойно ответил майор Мак-Грегор.

Тогда офицер, по-видимому решивший, что необходим второй приказ, который исходил бы от более высокопоставленного лица, вопросительно посмотрел на полковника Фирона.

— В чем дело? — произнес тот. — Разве вы не слышали? Сначала — младшие по званию, но прежде всего — женщины и дети. Всякого, кто попытается пройти раньше их, вы предадите смерти.

Офицер кивнул в знак того, что приказ будет исполнен неукоснительно, и удалился.

И действительно, чтобы не допустить давки, которой можно было опасаться при виде признаков нетерпения, проявляемого солдатами и даже моряками, возле каждой шлюпки встали по два офицера с обнаженными шпагами; но надо сказать, что, взглянув на своих офицеров и увидев, как спокойно и в то же время сурово те держатся, солдаты и моряки, чрезмерно торопившиеся покинуть судно, устыдились собственного малодушия и первыми стали подавать другим пример повиновения и соблюдения строгого порядка.

Примерно в половине третьего первая шлюпка была готова к спуску на воду.

Капитан Кобб немедленно приказал посадить в нее столько жен офицеров, солдат и пассажиров, сколько она сможет вместить.

И тогда скорбная вереница несчастных женщин, накинувших на себя первое, что подвернулось им под руку, проследовала по палубе; одной рукой они тянули за собой детей, другую руку протягивали к отцам, братьям, мужьям, которые оставались на судне почти на верную гибель.

Эта вереница начиналась от юта и заканчивалась у порта, под которым на канатах была подвешена лодка.

Не было слышно ни единого крика, не раздалось ни единой жалобы; даже маленькие дети, как будто они понимали значительность этой минуты, перестали плакать.

Только две или три женщины пытались умолять, чтобы их не сажали в лодку, а оставили рядом с мужьями.

Однако в ответ слышался голос майора или полковника: «Вперед!» — и несчастные молча и покорно возвращались на свое место в цепи.

И лишь услышав, что каждая минута задержки с посадкой в шлюпку чревата гибелью для всех, кто остается на борту судна, женщины не стали просить уже ни о чем, даже об этой страшной милости — умереть со своими мужьями, вырвались из их объятий и с той душевной силой, которая присуща только им, безропотно заполнили лодку, после чего ее тотчас же спустили на воду.

Даже те, кто более других верил в божественное милосердие, не надеялись на то, что в такой шторм лодка продержится на воде больше пяти минут.

Более того, моряки, находившиеся на вантах, уже дважды кричали, что шлюпка дала течь, но майор Мак-Грегор взмахнул рукой и громко воскликнул:

— Тот, кто заставил апостола шествовать по водам, поддержит на волнах наших жен и детей! Отдать швартовы!

В этой лодке находилась жена и сын майора Мак-Грегора.

Однако мало было отдать приказ, его еще нужно было выполнить.

Не желая пренебрегать никакими мерами предосторожности, капитан Кобб распорядился поставить на обоих концах шлюпки по матросу, вооруженному топором, чтобы немедленно обрубить тали, если возникнет хоть малейшее затруднение, когда их будут отцеплять.

Только моряк может понять, насколько трудно в шторм спускать на воду переполненную шлюпку.

И в самом деле, после того как матросы, которым была поручена эта трудная работа, дважды пытались осторожно опустить лодку на волну, прозвучала команда освободить сцепные устройства; с кормовыми талями никаких помех не возникло, а вот на носу, напротив, тросы запутались, и матрос, поставленный там, не смог выполнить команду.

Воспользоваться топором тоже не удалось: канат не был натянут и топор не брал его; между тем шлюпка, удерживаемая только за один из своих концов, повторяла все движения судна, и в какой-то миг волна подняла ее так, что не приходилось сомневаться: лодка, подвешенная за носовую часть и вставшая почти отвесно, выбросит в море всех, кто в ней находился.

Но каким-то чудом в эту минуту под кормой шлюпки прошла волна, приподняв ее, как если бы десница Божья уравновесила этим движение корабля.

Тем временем матросам удалось освободить носовые тали, и лодка оказалась спущенной на воду.

Она тотчас же устремилась в открытое море, и оставшиеся на судне, забыв об опасности, грозящей им самим, бросились к бортовой сетке, чтобы увидеть, какая участь ожидает тех, кто их покинул.

Они могли видеть, как шлюпка боролась с волнами, то взлетая черной точкой на их вершину, то проваливаясь в бездну, исчезала и появлялась снова.

Зрелище это было тем более страшным, что «Кента» и «Камбрию» разделяло расстояние около одной мили; «Камбрия» легла в дрейф на таком удалении, чтобы не быть доступной горящим обломкам в случае взрыва, а в особенности, чтобы обезопасить себя от огня пушек, ибо, заряженные ядрами, они могли стрелять по мере того как их достигало пламя.

Так что удачный или неудачный исход этой первой попытки добраться до «Камбрии» был проверкой шансов на спасение или гибель всех, кто оставался на борту «Кента».

Поэтому нетрудно представить себе, с каким волнением не только отцы, братья и мужья, но даже те, кто проявлял к ней интерес, основанный исключительно на эгоизме, следили за этой бесценной лодкой.

Чтобы шлюпка держалась в равновесии, а матросы могли грести без лишних трудностей, женщинам и детям пришлось сбиться в кучу под банками.

Однако из-за этой меры предосторожности, совершенно необходимой, их заливало пеной, с каждой волной заполнявшей лодку и обращавшейся в воду по мере того, как они продвигались вперед, так что, когда шлюпка приблизилась к «Камбрии», женщины оказались по пояс в воде и были вынуждены держать своих детей на поднятых руках.

Наконец, через двадцать пять минут, в течение которых несчастные находились между жизнью и смертью, шлюпка подошла к бригу.

С горящего судна можно было увидеть и бриг, и шлюпку, однако подробности на таком расстоянии терялись.

Первым на борт брига попал сын майора Мак-Грегора, младенец трех недель от роду: лейтенант Томсон, командовавший шлюпкой, взял его из рук матери, поднял высоко над головой и передал в руки матросов «Камбрии».

Так была вознаграждена святая вера майора в Бога.

Вслед за тем на «Камбрию» точно так же были переправлены все остальные дети и все матери без исключения.

Потом настала очередь женщин без детей, и они тоже благополучно перебрались из шлюпки на борт брига.

Затем шлюпка устремилась назад к «Кенту»: матросы изо всех сил налегали на весла, чтобы прийти на помощь своим товарищам.

Когда все эти люди на борту «Кента»: моряки, солдаты, пассажиры — увидели пустую шлюпку и поняли, что их жены и дети добрались до «Камбрии» без происшествий, радость от сознания того, что близкие находятся в безопасности, заставила их на какое-то время забыть о своем собственном положении, и, находясь под угрозой двух стихий, вознести благодарность Господу.

Между тем возвратившаяся шлюпка безуспешно пыталась подойти к «Кенту» вплотную.

Это оказалось невозможным из-за ярости, с какой волны бились о борт судна; пришлось подвести лодку под корму и спускать вниз женщин и детей с помощью канатов, к которым их привязывали попарно.

Однако килевая качка была настолько страшной, что нередко в тот самый миг, когда женщины и дети уже почти достигали лодки, ее бросало в сторону и несчастные несколько раз погружались в воду.

Тем не менее ни одна из женщин не погибла; другое дело дети, эти хрупкие создания, чье дыхание прервать было легче, и после этих страшных погружений не раз в шлюпку опускали живую мать и мертвого ребенка.

И тогда стали разыгрываться страшные сцены.

Несколько солдат, чтобы помочь женам или поскорее спасти детей, спрыгнули в море, привязав малышей к себе, и утонули вместе с ними, накрытые гигантскими волнами.

Одна молодая женщина отказывалась покинуть отца, старого солдата, стоявшего на посту; пришлось оторвать ее от отцовских колен, за которые она цеплялась, привязать к концу каната и спустить вниз невзирая на ее крики. Пять раз волны подавляли эти крики, а на шестой раз ее бездыханной опустили в лодку, сочли мертвой и собирались бросить в море, но тут она подала признаки жизни, и это ее спасло.

Одному из пассажиров пришлось выбирать между женой и детьми, и он без колебаний предпочел спасти жену; женщина была спасена, а четыре ребенка погибли.

Один солдат, высокий, сильный, отличный пловец, не имея ни жены, ни детей, привязал к себе трех детей своих товарищей и с этим бесценным грузом бросился в море.

Но его попытки доплыть до лодки оказались тщетными; тогда его товарищи, видевшие его бесплодные усилия, бросили ему веревку; он схватил ее, и его подняли на борт корабля.

Какой-то матрос провалился в люк и мгновенно был уничтожен пламенем, как если бы он упал в кратер вулкана.

Другому матросу перебило позвоночник; он упал, согнувшись вдвое, и уже не поднимался.

Еще одному матросу в ту минуту, когда шлюпка подплывала к «Камбрии», раздробило голову, оказавшуюся между шлюпкой и бортом брига.

Тем не менее посадка женщин и детей производилась со всеми предосторожностями и отняла много драгоценного времени.

И тогда капитан Кобб разрешил нескольким солдатам присоединиться к своим женам. Однако добираться до шлюпки им нужно было самим — кто как может.

Это было их личное дело.

Для некоторых это разрешение оказалось роковым.

Из дюжины солдат, немедленно бросившихся в море, пять или шесть утонули.

Один из этих людей... Бывают странные судьбы; расскажем с некоторыми подробностями о его судьбе.

У него была жена, которую он нежно любил; ей, как и многим другим женам, не удалось добиться разрешения сопровождать полк, что вынуждало ее оставаться в Англии. Но она решила обойти этот запрет.

Молодая женщина последовала за полком в Грейвзенд.

Там с помощью мужа и его товарищей она сумела обмануть бдительность часовых и проскользнуть на судно. Несколько дней она пряталась там, и никто не заметил ее присутствия на борту.

Она была обнаружена в Диле и немедленно высажена на берег, но с упорством, на которое способны только женщины, она вновь пробралась в твиндек и затерялась среди других солдатских жен вплоть до дня катастрофы.

В переполохе никто не обратил на нее внимания, и, когда подошла ее очередь, женщину привязали к веревке и спустили в шлюпку.

Стоило солдату увидеть, что его жена в безопасности, как он, воспользовавшись разрешением, данным капитаном, бросился в воду; он был отличным пловцом и вскоре оказался рядом со шлюпкой.

Еще немного и супруги соединились бы.

Жена уже протягивала к мужу руки, но в ту секунду, когда солдат был готов схватиться за планшир, шлюпку внезапно качнуло и он ударился головой о крамбол.

Оглушенный этим ударом, он мгновенно ушел под воду и больше не появлялся.

Мы уже сказали, что, когда на судне раздался крик «Пожар!», самые решительные из матросов и солдат заняли место над пороховым погребом, чтобы взлететь на воздух первыми и таким образом несомненно быть разнесенными на куски.

Один из этих матросов, напрасно прождав около пяти часов взрыва, потерял терпение.

— Ну что же! — воскликнул он. — Раз огонь меня не берет, посмотрим, что скажет вода!

С этими словами матрос бросился в море, доплыл до лодки и спасся.

И в самом деле, корабль горел уже семь часов, но каким-то чудом пламя еще не добралось до порохового погреба.

III

МАЙОР МАК-ГРЕГОР

Пока лодка, с которой оказались связаны все эти сцены и все эти трагические события, изложенные нами, совершала свой второй рейс к бригу; пока одна из спасенных солдатских жен рожала на его борту девочку, получившую имя Камбрия (по всей вероятности, она жива и доныне), день приближался к концу. Полковник Фирон, капитан Кобб и майор Мак-Грегор, помогая всеми возможными средствами своим подчиненным, проявляли тем большее рвение в исполнении своего долга, что они возложили на себя обязательство спасти их, ни минуты не думая о собственном спасении.

Чтобы наладить более простой спуск с корабля в шлюпку, капитан Кобб отдал приказ привязать к концу бизань-гика — своего рода наклонной мачты, футов на пятнадцать выступающей за пределы кормы, — канат, по которому люди могли бы соскальзывать в шлюпку.

Однако их подстерегали при этом две опасности.

Во-первых, невозможно было без головокружения добраться до конца гика, который килевая качка порой поднимала над водой на высоту до тридцати футов.

Во-вторых, даже повиснув на канате, можно было промахнуться и, не попав в лодку, упасть в воду или разбиться о планшир.

Поэтому многие из тех, кто, не будучи моряком, не имел опыта в лазанье по снастям и передвижении по реям, предпочитали прыгать в воду через кормовые иллюминаторы, пытаясь добираться до шлюпки вплавь.

Но все же, поскольку на борту «Кента», несмотря на все эти средства спасения, еще находилось более половины людей и было неизвестно, как много их останется к тому времени, когда пламя вынудит всех покинуть корабль, матросы и солдаты начали сооружать плоты из досок от клеток для кур и из всего, что попадало под руку.

В то же время каждому было приказано обмотаться веревкой, чтобы привязаться к плоту в том случае, если придется им воспользоваться.

Среди этих опасностей и страданий, которые сопровождали их, когда к беспрестанному страху быть выброшенными в воздух и в небытие присоединились первые приступы нестерпимой жажды, один солдат случайно обнаружил ящик с апельсинами и сообщил о своей находке товарищам.

И тогда по общему согласию все они, с почтением и любовью, каких не приходилось ожидать в подобных обстоятельствах, принесли эти апельсины, все до единого, своим командирам и отказались даже прикоснуться к фруктам, пока каждый офицер не взял себе по штуке.

Поскольку каждый рейс шлюпки к бригу и обратно занимал примерно три четверти часа, офицеры в это время сделали чрезвычайно ценные наблюдения.

И для того, чтобы предоставить читателю возможность в свою очередь ознакомиться с этими наблюдениями, мы позаимствуем конец этой главы нашего повествования из великолепного, глубокого и подробного рассказа майора Мак-Грегора.

«К сожалению, время не позволяет мне говорить здесь ни о разного рода размышлениях, занимавших мою голову в этот страшный день, ни о том, что, по моим наблюдениям, творилось в душах моих товарищей по несчастью; однако я полагаю своим долгом упомянуть здесь об одном происшествии нравственного свойства, о котором я сохранил совершенно отчетливые воспоминания.

На борту было огромное число людей, и мне казалось, что при таком многообразии человеческих типов я смогу обнаружить совершенно различные оттенки характеров и душевной силы, чтобы выстроить, если можно так выразиться, нисходящую шкалу людских качеств — от героизма до крайнего малодушия и растерянности.

Однако очень скоро я избавился от этого заблуждения: по своему душевному состоянию мои товарищи немедленно разделились на два совершенно различных разряда, на два лагеря с резко обозначенной границей, которую, как я имел случай увидеть, все же возможно было преодолеть.

По одну сторону оказались сильные духом, те, чье сердце лишь воспламенилось в этих обстоятельствах; по другую — несравнимо меньшая группа тех, кому опасность парализовала способность действовать и мыслить и кого она погрузила в состояние исступления или уныния.

С живым интересом я следил за тем, как сменяли друг друга сила и слабость в душах тех, за кем мне пришлось наблюдать в течение десяти или одиннадцати часов.

Те, к примеру, кого их суетливость и малодушие сделали утром предметом всеобщей жалости и даже презрения, по прошествии первых часов огромным усилием воли поднялись до высочайшего героизма, между тем как другие, те, кто, подавив в себе первое волнение, вызывали восхищение своим спокойствием и отвагой, внезапно и без всякой причины снова впадали в отчаяние и с приближением опасности, казалось, слабели одновременно и телом и духом.

Возможно, мне удалось бы дать объяснение таким странностям, но намеченная мной цель состоит не в этом, поэтому ограничусь тем, что расскажу об увиденном мною, добавив к этому одну подробность, которая произвела на меня сильнейшее впечатление.

Я стоял на палубе, погрузившись в те наблюдения, о каких только что игла речь, и вдруг услышал, как за моей спиной один из солдат произнес:

— Смотри-ка! Солнце заходит.

Эти слова, такие обычные в любых других обстоятельствах, заставили меня вздрогнуть, поскольку я внезапно осознал, что этот закат — последний в моей жизни.

Я посмотрел на запад; никогда не забуду впечатления, которое произвело на меня заходящее светило.

Проникнутый убеждением, что океан, куда, казалось, погружалось солнце, станет этой ночью моей могилой, я мало-помалу дошел в своих размышлениях до того, что представил себе во всей их ужасающей действительности последние страдания в жизни и все, что приносит с собой смерть.

Мысль, что я в последний раз вижу это огромное солнце, источник жизни и света, постепенно завладела моей душой, и меня объял ужас, дотоле мне совершенно неведомый.

То, что я ощущал, вовсе не было сожалением о жизни, которую, когда смотришь на нее с порога смерти, непременно находишь напрасно прожитой или чем-то не тем заполненной.

Нет, это было словно смутное предвидение, это была словно бесконечная картина самой вечности, за исключением всякой мысли о муках или блаженстве.

Нет, вечность, представшая моему взору в эту минуту, была пустотой, небосводом без горизонта, без солнца, без ночи, миром, где нет ни горя, ни радости, ни покоя, что-то тусклое, сине-зеленое, похожее на свет, который видит тонущий человек сквозь волну, заслоняющую ему небо.

Это видение было во сто крат хуже, чем представление об адском пламени, поскольку та вечность, которую я видел, не была ни жизнью, ни смертью; она напоминала тупую дремоту, какое-то промежуточное состояние между той и другой, и, по правде говоря, неизвестно, до какого мрачного отчаяния довело бы меня это своего рода безумие, если бы я внезапно не сделал усилие, чтобы вырваться из начавшего охватывать меня оцепенения, и не ухватился бы, как это бывает в предсмертных судорогах, за одно из тех сладостных обещаний Евангелия, которые одни только и могут передать блаженство бессмертного существования.

Вид солнца, готового исчезнуть за горизонтом, обратил мою душу к творцу всего сущего, и при мысли о его благословенных обещаниях мне вспомнился “тот счастливый город, который не имеет нужды ни в свете, ни в солнце, ни в луне, ибо его освещает сама слава Господня”.

Я дождался минуты, когда солнце окончательно ушло за горизонт, и совершенно спокойно, как если бы мне не предстояло переступить через страшный порог, отделяющий жизнь от вечности, спустился в кают-компанию взять что-нибудь, чем можно было бы защититься от холода, усилившегося после захода солнца.

Кают-компания, где еще утром велись дружеские беседы и царило приятное веселье, являла собой самое печальное и унылое зрелище на свете.

В этот час она была почти пуста, лишь несколько несчастных, пришедших сюда в минуту опасности, чтобы искать забвения в водке или вине, валялись на полу, мертвецки пьяные, да кое-какие мерзавцы слонялись в поисках поживы около секретеров и шкафов, чтобы присвоить себе золото и драгоценности, пользование которыми им едва ли было обеспечено.

Диваны, комоды и другая изящная мебель, делающая английские перевозные корабли образцом комфорта и уюта, были разнесены в щепки и опрокинуты на пол.

Среди обломков мебели и разбросанных диванных подушек бегали гуси и куры, вырвавшиеся из клеток, а свинья, выскочив из своего загона, находившегося на полубаке, завладела великолепным турецким ковром, украшавшим кают-компанию.

От этого зрелища, казавшегося еще более плачевным из-за дыма, который уже начал пробиваться сквозь доски пола, у меня сжалось сердце; я торопливо схватил одеяло и поднялся на палубу, где в числе немногих офицеров, еще оставшихся на борту судна, увидел капитана Кобба, полковника Фирона и лейтенантов Ракстона, Рута и Эванса; с поразительным рвением они руководили отправкой наших несчастных товарищей, число которых на корабле быстро сокращалось.

Впрочем, люди, наделенные истинным мужеством, не выказывали, как правило, ни стремления поскорее покинуть судно, ни желания отставать от других.

Старые солдаты слишком уважали своих офицеров и слишком заботились о собственной репутации, чтобы, проявляя спешку, первыми садиться в шлюпку; с другой стороны, они были слишком разумны и слишком решительны, чтобы медлить хоть мгновение, когда им подавали команду к отправке.

И все же, когда эта страшная сцена подходила к концу, на борту оставалось еще несколько несчастных, далеко не спешивших с отправкой и проявлявших, напротив, явное нежелание воспользоваться рискованным спасательным средством, которое им было предложено.

Капитану Коббу пришлось сначала с просительной интонацией, а затем с угрозой в голосе повторить приказ не терять ни секунды, и один из офицеров 31-го полка, посвятивший себя спасению всех и высказавший намерение остаться на корабле до конца и покинуть его одним из последних, при виде подобной нерешительности был вынужден заявить, что по истечении отсрочки, которая им дается, он покинет судно, оставив на произвол судьбы малодушных, чья нерешительность ставит под угрозу не только их собственное спасение, но и спасение других.

Пока продолжались все эти уговоры, время близилось к десяти часам; несколько человек, напуганные подъемами гика и волнением на море, которое в темноте казалось еще более страшным, наотрез отказались от этого пути к спасению, тогда как другие потребовали невозможного — чтобы их спускали в лодку так, как спускали туда женщин, то есть обвязав веревкой вокруг пояса.

Тут капитану доложили, что судно, уже погрузившееся в воду на девять-десять футов ниже ватерлинии, внезапно осело еще на два фута.

Рассчитывая, что две лодки, ожидающие под кормой, в добавление к тем, что были рассеяны по морю или возвращались со стороны брига, вполне могут вместить всех, кто еще оставался на борту “Кента ” и был готов к отправке, три последних высших офицера 31-го полка, в числе которых находился и я, стали всерьез подумывать об отступлении.

А теперь, поскольку, по-моему мнению, лучший способ дать представление о происходившем с другими состоит в том, чтобы описать происходившее со мной, прошу у читателя разрешения поговорить с ним лично обо мне и рассказать ему достаточно подробно, каким образом я покинул судно.

Мне пришлось испытать то же, что и нескольким сотням людей, опередивших меня на опасном пути, на который я в свою очередь отважился вступить.

Бизань-гик корабля таких размеров, как “Кент” выступающий за корму на пятнадцать—семнадцать футов по горизонтали, в штиль располагается в восемнадцати или двадцати футах от поверхности моря, но в такую бурю, какая бушевала вокруг нас, огромные волны и страшная килевая качка вздымала его на высоту тридцати—сорока футов.

Чтобы добраться до каната, раскачивавшегося на конце гика, как леса на удилище, нужно было ползти по круглому и скользкому рангоутному дереву, а такое небезопасно даже для бывалого моряка и требует от любого, будь он моряк или нет, не бояться головокружения, иметь ловкие руки и крепкие мускулы.

До меня путешествие по гику уже стоило жизни нескольким людям: одни, не желая подвергаться опасности, сразу же бросались в море, у других в начале или в середине пути начинала кружиться голова, они падали в воду, и разверстая пучина мгновенно поглощала их.

Некоторые благополучно добирались до конца гика или даже до конца каната, но это вовсе не означало, что они спасены.

Вероятность спуститься в лодку была примерно та же, что разбиться о планшир или окунуться в воду и, выбившись из сил, отпустить канат во время погружения.

Как видно, в этой единственной вероятности на спасение вероятность спасения была не слишком велика.

Но в конце концов, поскольку, повторяю, это была единственная надежда, я, когда пришла моя очередь, не колеблясь оседлал скользкое бревно, невзирая на мою неуклюжесть и неопытность в подобных делах; должен сказать — и я счастлив признать это, — что, прежде чем отважиться на этот путь, я возблагодарил Бога за предоставленную мне возможность, сколь бы опасной она ни была, избавления от гибели, а в особенности за то, что мне удалось не думать о собственном спасении до тех пор, пока я не исполнил достойным образом свой долг по отношению к моему монарху и моим товарищам.

С этой короткой благодарственной молитвой, посланной к Небу скорее сердцем и взглядом, чем устами, я отважился на рискованный путь и стал продвигаться вперед как мог.

Впереди меня полз молодой офицер, такой же неопытный в подобных делах, как и я; когда мы почти добрались до конца гика, на нас обрушился такой яростный шквал ветра с ливнем, что мы вынуждены были остановиться, вцепившись в бревно.

Какое-то мгновение мы думали, что следует отказаться от всякой надежды достичь каната, но Господь нам помог, распорядившись иначе; подождав несколько минут, мой товарищ вновь двинулся в путь, добрался до каната, спустился по нему и, три или четыре раза окунувшись в воду, забрался в шлюпку.

Его пример послужил мне уроком.

Я рассчитал, что, вместо того чтобы спускаться, когда лодка будет непосредственно под канатом, лучше будет, напротив, отважиться на спуск, когда ее отнесет шагов на двадцать пять или тридцать в сторону, и в этом ее движении туда и обратно была заключена для меня единственная возможность оказаться на конце каната точно в то мгновение, когда она будет подо мною.

И в самом деле, благодаря этому расчету я соскользнул по канату, сжимая его одновременно руками и коленями, прямо в лодку и оказался единственным, кто добрался до нее, не окунувшись в воду и не получив серьезных ушибов.

Полковнику Фирону, следовавшему за мной, повезло меньше. Некоторое время он раскачивался в воздухе, затем несколько раз уходил под воду, ударился о планшир лодки, едва не попал под ее киль и изнемог так, что отпустил канат. К счастью, в эту самую минуту один из матросов заметил его, схватил за волосы и, почти потерявшего сознание, втащил в шлюпку.

Что касается капитана Кобба, то он заявил, что оставит палубу своего судна последним. Поэтому, чувствуя себя ответственным за жизнь всех людей, находившихся на борту “Кента”, от первого до последнего, он отказывался спуститься в шлюпку, не сделав все возможное, чтобы преодолеть нерешительность тех немногих, кого испуг лишил способности действовать.

Однако все его уговоры были напрасны.

Между тем, услышав, как пушки, тали которых перерезал огонь, одна за другой проваливаются в трюм и там взрываются, он понял, что с этого времени его самоотверженность становится лишь бессмысленным упрямством, и, бросив на свое судно последний взгляд, сказал:

— Прощай, благородный “Кент”! Прощай, мой старый друг! Ты заслуживал более достойной и более красивой смерти, и я бы с радостью разделил твой жребий, будь нам суждено вместе пойти ко дну в победном бою. Но мы лишены этого счастья. Прощай, благородный “Кент”! Увы, увы! Вот как нам приходится расставаться!

Потом, грустно помолчав несколько мгновений, он схватился за бизань-топенант и, соскользнув по этой снасти над головами несчастных, которые оставались неподвижными, не смея сделать ни единого шага вперед или назад, достиг конца гика, откуда, даже не дав себе труда прикоснуться к канату, прыгнул в море и вплавь добрался до шлюпки.

И все же, несмотря на бесполезность своих увещеваний, капитан не хотел совсем бросать этих малодушных, не сумевших преодолеть своего страха перед переправой и подвергавшихся теперь еще большей опасности.

Поэтому одна корабельная шлюпка оставалась под кормой вплоть до той минуты, когда яростное пламя, вырвавшееся из иллюминатора кают-компании, сделало ее пребывание там невозможным.

Тем не менее, когда через час после прибытия капитана Кобба на “Камбрию” к ней в свою очередь подошла оставленная у “Кента” лодка, имея на борту лишь одного пассажира — солдата, которого все же удалось склонить к переправе, капитан “Камбрии” не позволял матросам и офицеру с нее подняться на борт, пока он не выяснил, что ею командует молодой лейтенант Томсон, проявивший себя в этот день замечательным рвением и самоотверженностью».

IV

ВЗРЫВ

Трудно описать, что творилось на борту «Камбрии» в то время, когда друг за другом к ней прибывали шлюпки, приносящие женщинам и детям вести о том, что они стали вдовами и сиротами или что Господь сжалился и вернул им оставшихся в живых мужей и отцов.

Но вскоре и горе и радость утихли при виде зрелища, который представлял собой «Кент».

Ко времени, когда последняя шлюпка причалила к «Камбрии», пламя, уже достигшее верхней палубы и полуюта корабля, с быстротой молнии взметнулось до верха его мачт.

Судно превратилось в сплошную громаду огня, охватывающего небо и полыхающего так ярко, что на «Камбрии» все было освещено как днем — и люди, и предметы.

Флаги бедствия, поднятые утром, продолжали развеваться среди языков пламени и колыхались там до той минуты, когда мачты, воспламенившись сами, рухнули среди бушующего пожара, как колокола собора.

Наконец, в половине второго ночи огонь добрался до порохового погреба и раздался взрыв, каким-то чудом задержавшийся до этого момента, и завершающий этот траурный фейерверк чудовищный сноп — пылающие обломки одного из самых прекрасных судов английского флота — взлетел в небо.

Вскоре все погасло, все стихло и удовлетворенное море погрузилось в безмолвие и мрак.

Тем временем «Камбрия» постепенно распустила паруса и, быстро набрав скорость в девять—десять узлов, взяла курс на Англию.

Скажем теперь несколько слов об этом судне, его капитане и обстоятельствах, позволивших ему оказать помощь людям с потерпевшего бедствие «Кента».

Как мы уже говорили, «Камбрия» была небольшим бригом водоизмещением двести тонн; она направлялась в Веракрус под командой капитана Кука; экипаж ее состоял из восьми человек, а на борту находились тридцать корнуоллских шахтеров и несколько служащих англо-мексиканской компании. В то утро, когда произошла катастрофа, «Камбрия» шла под ветром тем же курсом, что и «Кент», но на большом расстоянии от него.

Однако Провидению было угодно, чтобы гигантская поперечная волна расколола правый фальшборт «Камбрии»; капитан Кук, чтобы уменьшить нагрузку на судно, приказал лечь на другой галс, и бриг таким образом оказался в поле зрения «Кента».

Читателю уже известно, каким образом капитан Кук предоставил убежище несчастным жертвам кораблекрушения.

Теперь же следует рассказать вот о чем.

В то время как состоявшая из восьми человек команда брига управлялась со снастями, тридцать корнуоллских шахтеров, разместившись на вантах и рискуя жизнью, проявляли свою общеизвестную в Англии физическую силу: как только волна откатывалась, они хватали очередную жертву кораблекрушения за руку, за одежду или даже за волосы и втаскивали на палубу. Кроме того, мы видели, с какими возражениями капитан Кук принимал последнюю шлюпку, прибывшую с «Кента».

И в самом деле, моряки, устав от поездок и ропща на то, что им приходится рисковать собой ради спасения пехотинцев, к которым они испытывали крайнюю неприязнь, уже не раз отказались бы возвращаться к «Кенту», если бы капитан Кук, пристыдив их за эгоизм, не заявил со всей решительностью, что не примет их на борт «Камбрии» до тех пор, пока они не исполнят до конца свой человеческий долг.

Провидению было угодно также, чтобы это неслыханное сочетание опасностей, приведшее к столкновению пожара и бури, превратило борьбу огня и воды в средство спасения для экипажа, ибо оно позволило капитану Коббу, открыв порты, затопить трюм и замедлить распространение огня, без чего «Кент» был бы полностью уничтожен пламенем, прежде чем хоть один человек успел укрыться на борту «Камбрии».

Да и разве не чудом было то, что сама «Камбрия» оказалась в начале своего пути, вместо того чтобы идти в обратную сторону, и, стало быть, запасы продовольствия на ней были почти нетронуты, вместо того чтобы подходить к концу?

Разве не чудом было то, что ее палуба, вместо того чтобы быть загроможденной грузом, оказалась совершенно свободной от товаров, ведь у команды могло не хватить ни времени, ни возможностей, чтобы выбросить их за борт?

Разве не чудом, опять-таки, было то, что ветер, встречный в выполняемом ею рейсе, оказался, напротив, попутным, когда она с шестьюстами жертвами кораблекрушения на борту возвращалась к берегам Англии?

Ведь то, что жертвы кораблекрушения попали на борт «Камбрии», еще не означало их спасения: шестьсот человек теснились в страшную бурю на корабле, предназначенном для перевозки сорока или, самое большее, пятидесяти человек и затерянном в Бискайском заливе, в сотне миль от ближайшего порта.

Так, например, в небольшую, рассчитанную на восемь— десять человек каюту, куда попал майор Мак-Грегор, набилось восемьдесят человек, из которых шестидесяти не на чем было даже сидеть.

Что касается бури, то она не только не стихала, но, напротив, усиливала свою ярость, а поскольку один из фальшбортов накануне был унесен, то волны все время захлестывали палубу, и пришлось задраить люки.

Как только люки были задраены, прекратился приток свежего воздуха в твиндек и скопившиеся в нем люди начали задыхаться.

Тогда пришлось открывать люки в промежутках между ударами волн.

В самом деле, в твиндек набилось столько людей, что, казалось, от жара их дыхания «Камбрия» в свою очередь вот-вот запылает.

Воздух был такой тяжелый, что зажженная свеча тут же гасла.

Тем, кто скопился на палубе, пришлось ничуть не лучше, потому что они день и ночь стояли по щиколотку в воде, полураздетые, закоченевшие от холода и сырости.

К счастью, как мы уже сказали, ветер был попутный, и, словно понимая, что «Камбрии» надо идти как можно быстрее, он становился все сильнее.

Со своей стороны, капитан, рискуя сломать мачты, приказал поднять все паруса, и во второй половине дня 3 марта с марса раздался крик: «Впереди земля!»

Вскоре бриг подошел к островам Силли и, быстро пройдя вдоль берегов Корнуолла, в половине первого ночи бросил якорь в порту Фалмута.

На следующий день ветер, до этого дувший с юго-запада, внезапно сменился на северо-западный.

Но самое большое чудо, в котором рука Провидения заметнее всего, состояло в том, что через три дня после прибытия «Камбрии» с шестьюстами жертвами кораблекрушения стало известно: люди, оставленные на «Кенте» и считавшиеся погибшими вместе с ним, были доставлены в Ливерпуль на судне «Каролина».

Как же произошло столь чудесное спасение? Сами несчастные с трудом могли это объяснить.

А случилось вот что.

После того как от «Кента» отплыла последняя шлюпка, вырывавшееся отовсюду пламя вынудило всех людей, оставшихся на корабле, укрыться на русленях, где они пробыли до тех пор, пока сгоревшие наполовину мачты не рухнули в воду и потухли.

Тогда бедняги ухватились за плавающие обломки и провели остаток ночи, а также все утро следующего дня в этом страшном положении.

Около двух часов пополудни один из них, поднятый на гребень волны, огляделся и, заметив судно, закричал: «Парус!»

То была «Каролина», следующая из Александрии в Ливерпуль. Подобранные капитаном Бил беем, они, как мы уже сказали, высадились на берег Англии через три дня после своих товарищей, которые считали их погибшими.

Велик Господь!

Дополнение

Сборник

«Современные новеллы»

Сын солдата, я люблю выбирать своих героев в армейском строю.

Моей матери

в знак любви, почтения и благодарности.

Алекс. Дюма

Лоретта, или Свидание

Любовь всего лишь эпизод в жизни мужнины, для женщины же это вся история ее жизни.

Госпожа де Сталь

— Прощай, моя Лоретта! — повторял молодой офицер, прижимаясь своими губами с темнеющей над ними тонкой нитью черных усиков к бескровным губам молодой девушки лет шестнадцати-семнадцати, рыдающей в его объятиях; в то же время стоявший поблизости от него гусар выказывал признаки нетерпения, сдерживая за поводья горячего коня, своим топтанием на месте, казалось, упрекавшего хозяина за бездействие, на которое тот его обрек.

— Прощай, моя Лоретта! Осуши свои слезы, я вернусь, клянусь тебе на кресте и на шпаге, что я вернусь... если только...

Он поднял глаза к Небу, и рыдания девушки усилились...

— Капитан, — заметил гусар, почтительно поднося руку к козырьку кивера, — я едва различаю полк в окружающем его облаке пыли.

— Ну и что? Галопом мы его догоним, — ответил на это обращение молодой офицер несколько резким, но вполне дружелюбным тоном.

Потом он снова повернулся к девушке:

— Я вернусь, Лоретта, и никогда больше не покину тебя. Ты ведь будешь меня сопровождать повсюду, не правда ли, Лоретта? Ты станешь моей женой и поедешь со мной в эту прекрасную Францию, которую я так расхваливал тебе, а когда ты попадешь туда и наши элегантные парижанки тебя увидят, они, досадуя, вынуждены будут признать, что на берегах Рейна можно найти столь же совершенную красоту, как и у них.

— О, как мне нужно верить твоим словам, — прервала его девушка, — ибо неужели ты думаешь, что если бы я не надеялась на твое скорое возвращение, то могла бы расстаться с тобой, не испустив дух в твоих объятиях! Тебе же известно, мой милый Эжен, что ты первый, кто заставил биться мое сердце, первый, кто внушил мне чувство, неведомое твоей неискушенной Лоретте до встречи с тобой; тебе и не надо требовать от меня признаний, я счастлива повторять, что люблю тебя. Я во всем согласна с тобой!.. В чем я могу тебе отказать, если живу только тобой, только для тебя... О да! Ты вернешься, мой возлюбленный, и найдешь свою Лоретту на том же месте, где каждый день она обещала ждать тебя.

Ее слезы текли все обильнее, и белоснежные руки сомкнулись на шее Эжена, как цепь, а у него не хватало мужества разорвать ее.

— Капитан, — снова стал торопить его гусар, — наш полк уже скрылся из виду, и уже еле слышны пронзительные звуки труб, которые его опережают. Вы же знаете, как опасно оставаться в арьергарде, а партизаны майора Шлютца...

— Ну и что же, Фредерик, — нахмурил брови молодой офицер, — разве на боку у нас не висят наши охранные свидетельства? Или ты боишься?.. Тогда поезжай, я и без тебя догоню полк.

— Боюсь? Я? — отвечал старый гусар, и на его лице появилась пренебрежительная усмешка. — Это не я, а ваш скакун в нетерпении; я здесь, как и на поле боя, в вашем распоряжении. Спокойно, шалун, спокойно! — добавил он, обращаясь к лошади своего хозяина. — Отдохни пока, тебе предстоит отсюда дорога до Москвы, у тебя еще с избытком будет время устать!

Однако слова гусара, которые оставляли ощущение опасности, грозящей Эжену, подействовали на молодую девушку намного сильнее всех ее доводов разума, и она сама стала умолять юношу уехать, а он никак не мог оторваться от ее губ. Наконец оба прошептали слова прощания, молодой капитан легко вскочил на своего коня, и тот понесся с быстротой молнии. Лоретта долго провожала его глазами — возлюбленный увез с собой не только ее душу, но и все ее силы: едва только он со своим спутником скрылся из виду, ей показалось, что сердце ее разбито и она вот-вот умрет.

Лоретта была дочь пастора небольшого городка на берегу Рейна. Рождение ребенка, появившегося на свет раньше положенного срока, стоило жизни его матери. Лоретту вырастил отец, человек ученый и набожный, и ее образование было, возможно, менее блестящим, чем у других девушек городка, но более основательным. Кроме того, в ней было то, что порой напрасно искали в ее сверстницах: чистосердечие и простодушие; никогда ни малейшая ложь не оскверняла ее уст: да и что ей было скрывать? Все помыслы Лоретты были чисты, как и ее душа, а во всех поступках, совершаемых ею, признались бы и ангелы.

Ей было пятнадцать лет, когда город, где она жила, стал театром военных действий. Французы расположились в окрестности лагерем, и дня не проходило без перестрелки. В одну из ночей она несколько раз просыпалась от выстрелов, казалось раздававшихся в саду, который был отделен от равнины только низкой и не очень густой живой изгородью. В какое-то мгновение послышался сигнал общей тревоги; французы, уступив пятикратно превосходящей силе противника, отвели свои войска и, преследуемые австрийцами, покинули город.

Лоретта поднялась и начала молиться. За кого? Она сама не знала: и французы, и австрийцы в ее глазах были просто люди, и за всех она равным образом молила Небо. Вскоре суматоха улеглась, и девушка быстро погрузилась в сон, столь же безмятежный, как и прежде.

Настал рассвет. Лоретта проснулась, спрыгнула с постели, произнесла короткую, но горячую молитву, надела корсет и легкое платье; ее босые ножки скользнули в маленькие туфельки, словно предназначенные для шестилетнего ребенка, и побежала в сад. Там каждое утро у ключа, вытекающего из увитой розами беседки, она умывала свое прекрасное личико, погружая при этом в воду длинные белокурые косы. Вот и сейчас она уже наклонила голову к прозрачном водоему и улыбнулась своему отражению, но в эту минуту услышала рядом с собой ржание лошади. Вскрикнув от испуга, она бросилась было бежать, но тотчас заметила, что конь один, без всадника, и стала осторожно приближаться к нему, исполненная одновременно любопытства и робости; не успела она пройти несколько шагов, как наткнулась на распростертое тело... Подлинный ужас охватил ее, и если до этого ей хотелось убежать, то теперь она будто приросла к земле, тщетно пытаясь сдвинуться с места. Ноги ее дрожали и подкашивались, и она чуть было не упала рядом с несчастным, пробудившим в ней такой страх.

Однако если бы Лоретта хорошо рассмотрела лежавшего, то ей пришлось бы признать, что чувство, которое он должен был внушать, вовсе не было страхом: выглядел он лет на двадцать, не старше, а его элегантная гусарская форма, украшенная золотым галуном и мехом (это указывало на то, что он занимал высокое положение в армии), казалось, была нарочно выбрана, чтобы подчеркнуть природную красоту лица; но по этому лицу струилась кровь, вытекающая из широкой раны на лбу; рядом с ним валялась гусарская меховая шапка, почти полностью рассеченная саблей, что свидетельствовало о силе нанесенного удара.

Лоретта не сводила с юноши растерянного взгляда; по другую сторону от него лошадь, не покинувшая хозяина, то время от времени почти касалась его своими раскрытыми дымящимися ноздрями, то, подняв голову, оглашала воздух ржанием. Внезапно Лоретте пришла в голову мысль — может быть, юноша не умер? Может быть, ей предназначено вернуть его к жизни... Разумеется, по его мундиру она поняла, что перед ней враг, но какое ей было до этого дело? Разве он не умирает? И разве минута промедления не может оказаться для него роковой?

Испуг Лоретты уже почти прошел, она побежала к своему любимому источнику и, осторожно неся в сложенных ковшиком ладонях воду, вернулась к молодому офицеру и смочила ему лицо. Этого было явно недостаточно, чтобы привести его в чувство, но вполне хватило, чтобы смыть кровь, которой было залито его лицо, и с этой минуты страх окончательно покинул девушку, поскольку она увидела, что гусар молод и красив. Она снова побежала к ключу, целиком намочила свой платок, захватила деревянную скамеечку, находившуюся в беседке, и, вернувшись, села рядом с раненым; затем, с трудом приподняв его окровавленную голову, она положила ее себе на колени, придерживая одной рукой, а другой стала капля за каплей выжимать воду из платка на лицо молодого француза. То ли пришло время, когда он должен был очнуться, то ли на самом деле оказываемая помощь содействовала этому, но юноша вздохнул... Сердце Лоретты радостно забилось, она склонила голову ближе к незнакомцу, едва смея дышать; на мгновение ей показалось, что, приблизив свои губы к бледным губам раненого, она сможет вернуть им жизнь и цвет, но тайная тревога ее удерживала: она не считала, что поступить так будет дурно, но все же не осмеливалась это сделать... Тем не менее расстояние между ними становилось все меньше и меньше, их волосы смешались, ее горячее дыхание, казалось, возвращало его к жизни.

Наконец, он открыл глаза и устремил на свою спасительницу нежный и томный взгляд, исполненный такого выражения!.. О, Лоретта потом часто повторяла, что этот первый взгляд отплатил ей за все ее труды.

И только в эту минуту, увидев, что он смотрит на нее, целомудренная девушка заметила беспорядок в своем туалете: грудь ее была наполовину обнажена, прикрытая лишь легкой прозрачной тканью платья; ничто больше не защищало девушку от жадного и изумленного взора молодого офицера, как будто бы ждавшего от нее каких-то слов и надеявшегося, что от них прояснятся его мысли.

Лоретта покраснела, быстро развязала ленты, удерживающие косы, встряхнула головой, и от этого движения ее волосы тут же рассыпались на груди подвижным и прозрачным покрывалом; затем, полагая, что красавец-француз в эту минуту больше не нуждается в ее помощи, девушка вскочила, кинулась к отцовскому дому и скрылась в кустах роз и сирени, затенявших вход в него.

Эжену — ибо это был он — могло бы показаться, что он во власти сна, если бы острая боль, испытываемая им, не свидетельствовала, что он бодрствует и страдает.

У него едва сохранилось смутное воспоминание о ночном происшествии; его сознание, ослабленное из-за большой потери крови, не могло связать воедино то, что сохранилось в его памяти, и то, что бшю на самом деле; он не понимал, действительно ли ему оказала помощь молодая девушка или все это плод его больного рассудка. Наконец, он смог подняться и, опираясь на саблю, которая удержалась на его запястье благодаря темляку, обхватившему руку, попытался добраться до дома, видневшегося невдалеке; однако едва он с невероятным усилием сделал несколько шагов, как почувствовал, что все вокруг него закружилось, а земля стала уходить из-под ног. В эту минуту появился отец Лоретты: предупрежденный дочерью, он поторопился навстречу чужеземцу, чтобы поддержать его и помочь ему.

Эжен, будучи не в состоянии вымолвить ни слова, оперся на руку пастора и машинально последовал за ним; едва войдя в дом, он снова потерял сознание. Пастор отнес его на кровать и позвал дочь, чтобы она побыла с раненым, пока он отправится на поиски единственного в этом городке хирурга.

Лоретта вновь оказалась рядом с молодым офицером и, поскольку один раз она уже привела его в чувство, решила попробовать, не сможет ли ее уход снова оказать на него такое же действие; подойдя к изголовью постели, она поднесла больному нюхательную соль, и это сразу же привело к нужному результату — Эжен открыл глаза; увидев перед собой то же ангельское лицо, явившееся перед ним в саду, он попытался убедиться, что это не видение, и, обхватив Лоретту руками, не давая ей времени сопротивляться, приник к ее устам. Их губы встретились: любовь одарила невинность первым поцелуем.

Лоретта, смущенная и взволнованная, охваченная незнакомым, непонятным ей самой чувством, вырвалась из объятий молодого офицера и затаилась у изножья постели; оттуда, просунув покрасневшие пылающие щеки между занавесками, она осмелилась посмотреть на него... Эжен приподнялся, умоляюще протягивая к ней руки.

— Простите меня, мадемуазель, простите! — твердил он. — Но ваша небесная красота, ваши белые одежды, ваши парящие волосы и ваше быстрое исчезновение — все это заставило меня думать, что рядом со мной оказалось небесное существо — или ангел, или дух — и что пришло оно забрать мою душу, готовую улететь; в этих объятиях смерть показалась бы мне такой сладкой! Но теперь, когда я осознал свою ошибку, какой же она мне представляется жестокой!

Звук голоса молодого человека был так нежен, в его глазах светилась такая любовь и почтительность, что Лоретта, не задумываясь, покинула свое место у изножья кровати и очень осторожно снова села у изголовья.

Рана Эжена не была ни глубокой, ни опасной: головной убор смягчил удар, и все же она причиняла ему большое страдание. Он застонал, и прекрасные пальчики Лоретты умело высвободили слипшиеся от крови волосы, попавшие в рану. Когда появился хирург вместе с пастором, он нашел, что его обязанности наполовину выполнены и ему осталось только наложить повязку. Он успокоил Лоретту, заверив ее, что через четыре-пять дней больной уже будет в состоянии ходить, а сейчас ему нужен отдых и сон; с большой неохотой юная немка покинула комнату Эжена, ведь она уже полюбила его всем сердцем, но распоряжения врача не допускали возражений — им следовало подчиниться.

Эжен, со своей стороны, предпочел бы, чтобы милая сиделка осталась рядом даже во время его сна: ему казалось, что тогда его сонные грезы будут особенно сладки, а пробуждение поистине восхитительно! Ему был незнаком присущий Лоретте и почти неизвестный во Франции тип красоты, подчеркиваемый живописными костюмами и прическами юных девушек с берегов Рейна. Изящество стана; длинные косы, спадающие почти до земли; обычная бледность, сменяющаяся краской при самом легком волнении и снова сразу проступающая; небесно-голубые глаза, наполненные безотчетной грустью, что свидетельствовало о бесконечной потребности любить и страдать; своего рода физическая слабость, клонившая на грудь голову, словно она была непосильной ношей для хрупкой шеи, — все это говорило об особом создании, предназначенном для иного, более возвышенного, более доброго мира, чем наш, и попавшем к нам по случайной ошибке природы. Казалось, что здешний слишком плотный, слишком земной воздух стеснял ее дыхание, и только на вершине горы, в живительной чистой атмосфере она могла дышать полной грудью. Такой была Лоретта в свои пятнадцать лет, легкая, как грация, наивная, как сама невинность, и никого еще не любившая во всем свете, кроме своего отца и своих горлиц.

Но как же в прошедшее утро все изменилось для нее! Только сейчас началось ее существование: кровь быстрее и живее потекла по венам, словно она гнала по ним новую жизнь; неизведанные до той поры ощущения, чарующие и сладостные, заставляли трепетать сердце девушки. Она, наконец-то, вкусила жизнь со всеми ее муками и радостями, ибо с этой минуты Лоретта познала любовь.

Не имея возможности пройти к больному, она спустилась в сад; там под навесом стоял скакун рыжей масти и терпеливо ждал, когда ему принесут есть и освободят от сбруи. Его первое желание Лоретта выполнила тут же, и, пока он с жадностью ел, она ласкала своей маленькой ручкой округлую, покрытую жилками шею благородного животного; потом с детским любопытством принялась разглядывать блестящее военное убранство, с трудом открыла кобуры, но при виде посеребренных рукояток двух боевых пистолетов поспешно закрыла их и снова склонилась к коню.

— Красавец, — говорила она, лаская его, — ты единственный, кто остался верен твоему хозяину; друзья покинули его, но ты...

И рука ее еще нежнее гладила лошадь.

Наконец она ушла от него и, увидя своих горлиц, вспомнила, что, занявшись конем, она забыла их покормить. Это случилось с ней в первый раз в жизни, но ведь жизнь ее так изменилась!

Затем девушка направилась к тому месту, где она нашла Эжена; трава была затоптана и окровавлена, рядом валялась разрубленная меховая шапка; Лоретта подняла ее, и слезы невольно закапали на тянущийся от нее алый след. Потом она вернулась к себе, захватив шапку с собой. Зачем? Возможно, она и сама этого не знала, но ведь этот головной убор принадлежал молодому французу и, ослабив удар, несомненно спас ему жизнь.

Первые приметы зарождающейся любви так многообразны и тонки, что нет слов человеческих, чтобы их описать, — это под силу только божественному языку ангелов.

Эжен тоже ощущал их, но по-иному. Юноша уже испытал любовь, вернее вкусил наслаждение. Всем сердцем сейчас он жаждал увидеть прекрасного ангела, явившегося к нему, но не осмеливался заговорить об этом. Почтенная внешность отца Лоретты не располагала к откровенности с ним, и Эжен отворачивался, пытаясь заснуть, а прикрыв глаза, грезил о той, которую он не мог увидеть.

Поразмыслив, гусар пришел к выводу, что, пока он лежит в постели, девушка не сможет посещать его комнату; поэтому на следующий день пастор, войдя к нему, застал молодого офицера в полной форме, словно ему предстоял смотр.

Юная Лоретта тоже увидела его: на цыпочках, крадучись, она следовала за отцом, чтобы постараться хоть мельком посмотреть на бедного раненого; когда же она увидела его, восторженный возглас вырвался у нее из груди и она радостно вбежала в комнату, куда не могла попасть накануне.

О, начиная с этого времени дни полетели так быстро! Пастор должен был по роду занятий бывать в городке, и они оставались одни... О, эти невинные и нежные ласки, жаркие вздохи, восторженные признания!.. А когда Эжен смог выходить, с какой радостью она повела его к источнику, к увитой розами беседке, к навесу с рыжим скакуном, к вольеру с горлицами и, наконец, к тому месту, где она нашла его умирающим!

Понемногу к Эжену возвращались силы, и прогулки можно было удлинять; Лоретта водила его к плодородным берегам Рейна, заставляла восхищаться их живописными склонами, покрытыми виноградниками и увенчанными готическими замками, которые в наше время кажутся вехами, поставленными рукою истории как свидетельство течения времени и как напоминание о веках варварства и феодализма. Временами Лоретта и Эжен взбирались на эти развалины, достигали самого их верха и любовались раскинувшимися перед ними просторами и чарующим видом.

Но глаза Эжена почти всегда были прикованы к голубоватым вершинам, замыкающим на юге подернутый дымкой горизонт; он вздыхал, думая о Франции, и говорил подруге:

— Посмотри, Лоретта, посмотри на эти высокие горы; там, за ними, дивная страна, еще прекраснее твоей, страна, где осталась моя мать и любимая сестра; страна, куда однажды я повезу тебя!

И слезы увлажняли ресницы молодого офицера — так сильна в наших сердцах тоска по родным краям.

Но предпочитали они прогулки на деревенское кладбище, расположенное на вершине холма, который возвышался с одной стороны над дорогой, с другой — над деревней; украшением кладбища были кипарисы, лиственницы и ивы. Под сенью этих деревьев, в этом приюте вечного покоя, приходило чувство тревожной, но сладкой грусти. Здесь была могила матери Лоретты; девушка не знала своей матери, но — судя по скорби пастора — понимала, как та была добра и милосердна; каждый день вместе с Эженом они приходили сюда.

— Если ты когда-нибудь оставишь меня, — говорила Лоретта, — я буду ждать тебя здесь.

И она показывала скромное надгробие в тени кустов:

— Здесь ты найдешь свою верную Лоретту сколько бы ни длилось твое отсутствие, в какой бы час дня ты ни вернулся; и если даже, не в силах перенести расставание, душа покинет ее, чтобы следовать за тобой, все равно здесь, — добавляла она с грустной улыбкой, — здесь ты найдешь свою Лоретту!

Несколько месяцев промчались как одно мгновение.

Тем временем повсюду в полную силу шли приготовления к войне.

Российская империя, окутанная невежеством прошлых веков, казалась посреди народов Европы воплощением деятельного протеста деспотизма и варварства против современной цивилизации.

Франция собиралась попытаться низвергнуть этого врага, слишком могущественного, чтобы не внушать тревоги главе страны; она готова была атаковать неприятеля во льдах, что служат ему защитой, и шестьсот тысяч солдат под водительством победителя Арколе и Аустерлица, пылающих воодушевлением, полных уверенности в победе, собрались на берегах Рейна, чтобы участвовать в этом великом походе.

Полк Эжена снова занял городок, где жила Лоретта. С каким восторгом приветствовал обретавшийся там молодой француз знамена, под которыми он получил свое первое боевое крещение! С какой радостью он встретил старых друзей, а особенно старого Фредерика, уже давно считавшего своего хозяина погибшим.

А Лоретта плакала, ибо все предвещало, что возлюбленный скоро покинет ее; она не сомневалась в верности его сердца, но ведь на войне возможны роковые случайности!

Эжен пытался передать ее душе собственное спокойствие. В эту эпоху французы, привыкшие к победам, считали, что, куда бы они ни явились, им покорится все. Подобная гордость была вполне оправдана, ведь до этого никакая неудача не остановила их оружие. Эжен объяснял ей, что Россия — последняя преграда на пути к прочному и всеобщему миру, что, когда нависший над странами колосс перестанет существовать, мир вздохнет свободно и легко. Какое счастливое будущее предвещает Лоретте и Эжену этот миг, и он вскоре наступит; тогда они соединятся вновь, чтобы не разлучаться уже никогда, а тяготы разлуки лишь послужат тому, чтобы заставить влюбленных лучше ощутить все очарование встречи.

День их расставания быстро приближался. Эжен посвящал своей подруге все время, которое он мог похитить у воинской службы. Порой здоровье Лоретты внушало ему тревогу, поскольку грусть девушки все больше лишала ее сил. Тщетно надеялся он, что ее бледность исчезнет от его поцелуев. Лоретта познала все восторги любви, и теперь ее щеки не покрывались краской юности: это была прекрасная лилия, нежная, благоухающая, но со склоненной к земле головкой, словно возвещающей, что цветку не устоять перед первым порывом весеннего ветра.

Накануне отъезда своего друга Лоретта вместе с ним совершала их обычную прогулку. Подойдя к своей любимой рощице, она вновь дала Эжену клятву верности и сказала ему, что каждый день будет ждать его на этом месте, а Эжен, стоя на коленях перед могилой ее матери, поклялся прийти сюда за Лореттой; они обменялись прядями волос и приникли друг к другу в долгом поцелуе. Вернувшись в дом пастора, Эжен обратился к священнику со словами:

— О отец мой! Благословите ваших детей, ибо начиная с этой минуты мы обручены и в этом мире, и в ином!

И вот наступил роковой день; Лоретта встретила его слезами. Однако он был ясный и солнечный, словно день счастья. Лоретта проводила Эжена до конца кладбища, и там он ее оставил. Потеряв его из виду, девушка печально вернулась к наводящей грусть рощице, села там и до позднего вечера молилась и плакала у могилы своей матери.

Прошел год со времени отъезда Эжена. В ясное февральское утро колонна французов в двадцать пять—тридцать тысяч человек переправилась через Рейн выше Майнца — это были остатки многочисленной армии, все, что сохранилось от военной мощи, сраженной неприятелем, который сам удивлялся своей победе. Но ни доблесть, ни гений не могут противостоять морозу и предательству!

В те времена, когда французы победоносно шествовали по покоренным странам, народы торопились предвосхитить их желания, предупредить их нужды, но теперь, когда они отступали, разгромленные и несчастные, на каждом шагу их подстерегали ловушки, каждая деревня превращалась в оборонительное сооружение вражеских войск, и надо было выбивать неприятеля оттуда, чтобы армия могла продолжать свой путь.

Однажды генерал спросил, найдутся ли добровольцы отправиться на рекогносцировку деревушки, которая виднелась впереди и которую предстояло пересечь; тотчас же вперед выступил молодой гусарский офицер, испрашивая этой милости, — то был Эжен.

О, все его желания таким образом будут удовлетворены — ему предстояла встреча с Лореттой! Он уже видел верхушки кипарисов и лиственниц, росших на кладбище, и высокую колокольню, но на сердце у него было тяжело: рядом не было верного Фредерика — он погиб в сражении под Могилевом; не скакал под ним рыжий конь — воды Березины поглотили его! Всего несколько гусаров сопровождали Эжена, жалкие остатки полка, во главе которого он уходил отсюда.

Внезапно молодой офицер остановился: не отрывая глаз от кладбищенской стены, он увидел, что за ней поблескивают неприятельские штыки. Возможно, стоило послать за подкреплением. Он посмотрел на своих гусаров, и по их гордым улыбкам понял, что такая предосторожность будет излишней.

Эжен вспомнил, что с западной стороны в стене есть пролом, который можно использовать как проход для всадников; именно в эту брешь он их и направил и во главе отряда проник туда, несмотря на вражеский огонь; они потеснили неприятеля, но часть врагов еще укрылась в рощице, так хорошо знакомой Эжену, ведь с ней у него было связано столько дорогих воспоминаний.

Напрягая последние силы, он обратил вражеский отряд в бегство, но один из убегавших обернулся и выстрелил; пронзенный смертельной пулей, Эжен упал и скатился к подножию дерева в том самом месте, где Лоретта обещала его ждать и куда он клялся прийти за ней!

В нескольких шагах от него недавно вскопанная земля покрывала свежую могилу; он попытался доползти туда, чтобы там, на более мягком ложе, испустить последний вздох. Секунду Эжен еще пытался привстать; взглядом он искал опору для своей слабеющей руки и увидел скромный камень в изголовье могилы; хотя глаза его уже были подернуты смертью, он все же смог различить дорогое имя: «Лоретта».

Несколько минут спустя он скончался с улыбкой на губах: в этом мире ему уже не на что было надеяться и не о чем было жалеть.

Влюбленные остались верны назначенному ими на земле свиданию, но встретиться снова им пришлось только на Небесах.

Бланш де Больё, или Вандейка

Вандейцам не нужны были больше такие предлоги для борьбы, как религия или монархия: они вынуждены были защищать свои дома, которые поджигали каратели; спасать своих жен, которых волокли на эшафот; оберегать своих детей, которых предавали мечу. Я хотел поставить на повестку дня понятия правосудия и человечности; злодеи, чья власть кончилась вместе с анархией, донесли на меня. Оклеветав мое намерение остановить потоки крови, меня обвинили в отсутствии решимости и вынудили вернуться к домашнему очагу.

«Записки республиканского генерала Алекс. Дюма»

Во Франции есть край, так отличающийся от всех остальных нравами его жителей и их языком, что он кажется чуждым всем местностям, прилегающим к нему. Даже земля там совсем своеобразная: вы не найдете в этих местах ни огромных плодородных долин, встречающихся в Босе и Бри, ни живописного горного ландшафта Оверни, ни радующих взор роскошных склонов Шампани и Дофине; тщетно ваши глаза в поисках места, где взгляд мог бы отдохнуть, будут отыскивать рощи диких лимонов и цветущих апельсинов, нежный запах которых насыщает воздух на юге Прованса.

Лесистый край Бокаж, более известный под названием Вандея, до тех пор пока он не стал ареной революционных войн, был изрезан множеством небольших полей, огороженных живыми изгородями; почва Вандеи недостаточно плодородна для хлебов, и целые арпаны земли покрыты там колючим утесником и гигантским дроком. С вершины одного из маленьких холмов — а их очень много на земле этого края — видно, как расстилается зеленеющая скатерть с разбросанными то тут, то там квадратами пшеницы и ржи, и их золотые колосья колышутся по воле ветра, то наклоняясь, то выпрямляясь; кое-где сквозь деревья виднеется красноватая крыша фермы или над их колеблющимися верхушками возвышается острая стрела колокольни.

Лишь одна большая дорога пересекает этот край. Все остальные пути — это либо проходы, пробитые в скалах, либо тропы, обсаженные с обеих сторон живой изгородью, листва которой нередко смыкается над головою путника, образуя зеленый свод, хорошо защищающий летом от палящих солнечных лучей. Зимой эти дороги превращаются в сплошное грязное месиво и делаются почти непроходимыми, особенно у подножия холмов, где они становятся руслами бурно текущих дождевых ручьев.

По одной из таких троп, ведущих от Сен-Лоран-дез-Отеля в Ла-Ремодьер, в грозовой июньский вечер 1793 года с трудом передвигалась большая колонна пехоты, возглавлявшаяся и замыкавшаяся несколькими кавалерийскими отрядами; войска были посланы Конвентом в помощь республиканской армии, которой командовал генерал Вестерман. Солдаты шли по колено в воде в совершенно незнакомом краю, где их ждало новое сражение и где за каждым деревом скрывался неприятель. Патриотические песни время от времени прерывались бранью и взрывами хохота, когда кто-нибудь падал, споткнувшись о камень или поскользнувшись на жирной земле дороги. Через секунду строй восстанавливался: упавший, сопроводив свое падение парочкой крепких выражений, поднимался с помощью товарищей, и колонна шла дальше, пока новое подобное происшествие не вызывало повторения такой же сцены. В конце концов падения стали такими частыми, что пение смолкло вовсе, уступив место отчаянной брани. Генерал Шерен, скакавший впереди колонны на прекрасном сильном жеребце, остановился и попытался приободрить солдат, которые начали падать духом.

— Черт побери, генерал, — заметил тот, кто был побойчее своих товарищей, — вам-то легко нашу беду терпеть: под вами добрый конь, который спасает вас от падений и усталости, а мы, бедняги, вот уже восемь часов тащимся по колено в воде, да еще на пустой желудок.

— Знаешь что, друг мой, — спешиваясь, обратился генерал к смельчаку, произнесшему эти слова, — садись на мое место, а я займу твое.

Гренадер, считая, что командир пошутил, отказался, но после вторичного предложения, подбадриваемый насмешками товарищей, он в конце концов согласился, вскочил на коня, подведенного ему, и поскакал в голове колонны, продолжающей свой путь; но не проехал он и ста шагов, как раздался выстрел из зарослей дрока, тянущихся по краям дороги, и солдат бездыханным свалился прямо к ногам генерала, избежавшего гибели только благодаря такой причудливой замене.[31] А тот снова взял за поводья своего скакуна, оставшегося без наездника.

— Граждане, — спросил он с насмешливым спокойствием, — кто из вас желает занять его место?

Ответа не последовало. Он тотчас снова сел на коня, и вся огромная колонна опять двинулась в путь, но в ее рядах больше уже не слышалось и намека на жалобы.

Тем временем раздались выстрелы в арьергарде; два всадника, сопровождавшие колонну, тут же отделились и поскакали назад, считая, что там уже разгорелось сражение. Оба были примерно одного возраста, и их совершенно одинаковая форма указывала на то, что они имеют одно и то же звание. Трехцветные шарфы, опоясывающие их, вышитые золотой нитью лавровые ветви на лацканах и воротниках одежды, шляпы с тремя красными перьями вокруг трехцветного султана — все это несомненно указывало на высокий ранг этих офицеров, и только эполеты из грубого шерстяного сукна казались совершенно чуждыми этому блестящему наряду: в ту пору генералы отдавали в дар отчизне золотые эполеты и темляки своих сабель. Эти украшения заменялись другими, не такими дорогими, но и по ним вполне можно было определить, какое звание имели их владельцы. Хотя оба молодых офицера были связаны искренней дружбой, все в них, кроме храбрости, явно было несхожим. Оливье[32], белокурый, среднего роста, предоставлял своим длинным волосам, ничем не удерживаемым, свободно развеваться. Его бледные щеки внезапно разгорались только во время рассказа о прекрасном поступке или при виде поля боя. Отличный офицер и храбрый воин, он обладал и проницательностью, чтобы выносить суждения, и мужеством, чтобы принимать решения; привычка к крови и резне не смогла повредить чувствительности его сердца: оно было спокойное и сдержанное. Солдаты, обожающие его, связывали его меланхолию с какими-то тайными переживаниями — иного объяснения подобной грусти невозможно было придумать, поскольку с первых лет его еще очень юной жизни ему во всем, казалось, улыбалась судьба.

Д’Эрвийи, его друг, был совсем другого склада: рост Геркулеса, почти сверхъестественная сила, короткие курчавые волосы, смуглые черты лица — все говорило о том, что он родился под более жарким солнцем, чем наше. При всяком удобном случае он подвергал риску свою жизнь, богатую такими подвигами, что они оказали бы честь и заслуженному старому генералу: он всегда был первым в атаке, последним — при отступлении, в сражениях бывал всюду, где надо было не считаться с опасностью, всюду, где можно было стяжать славу. Солдаты, видящие, как он возвышается над их строем, и уверенные в его храбрости, всегда шли за ним безропотно: они знали, что, проливая их кровь, ради них он не пожалеет своей.

Пылкий приверженец республики, такой, о которой мечтали люди, подобные Барнаву, Бриссо и Барбару, он с горечью видел, как власть уходит из рук этих великих законодателей и переходит в руки людей жестоких, недальновидных или продажных. В эпоху, когда французы вышли из векового оцепенения, разбуженные грохотом пушек Брауншвейга и Суворова, он одним из первых почувствовал приближение электрического разряда, сразу потрясшего все слои общества; простым солдатом он устремился к границе и за четыре года острием своей шпаги завоевал все те звания, в которые его облекали, и в настоящее время вместе с Оливье и генералом Шереном командовал новыми войсками, посланными в Вандею.

Оливье и д’Эрвийи нашли генерала Шерена около дверцы кареты беседующим с человеком, чей странный наряд, одновременно и военный и цивильный, наверное, привлек бы их внимание, если бы они давно уже к нему не привыкли. Этот наряд состоял из круглой шапки, украшенной кокардой и трехцветными перьями; синего мундира с республиканскими пуговицами, перевязанного широким поясом; желтых обтягивающих панталон, до колен заправленных в сапоги с отворотами; его довершала сабля, висящая на боку, которая не раз в течение этой войны извлекалась из ножен. Черные и живые глаза этого человека, спрятанные под нависшими бровями, излучали жестокость, что никак не противоречило его действиям. Это был народный представитель Дельмар, посланный Конвентом в Западную армию с целью уравновесить военную власть гражданской, ибо всегда существовал страх, что генералы могут злоупотребить своей силой.

Беседа стала общей, она касалась суровых мер, необходимых для скорого окончания этой губительной войны. Все вандейцы, взятые с оружием в руках или участвующие в сходках, независимо от пола или возраста, должны быть расстреляны или казнены — таков был приказ Конвента. Оливье и д’Эрвийи возмутились подобной неумолимостью. «Франция найдет в нас солдат, — говорили они, — но никогда не увидит в нас палачей». Народный представитель нахмурил брови — это были совсем не те люди, которые его устраивали!..

Между тем колонна республиканцев подошла к Ла-Ре-модьеру, однако к тому времени деревня уже была полностью покинута жителями. Адъютант генерала Вестермана в сопровождении сильного эскорта ожидал новый отряд; он привез депешу для генерала Шерена. Тот поспешил ознакомить Оливье и д’Эрвийи с полученными приказами. Друзья грустно переглянулись: миссия, порученная им, была ужасна, но они обязаны были подчиниться. Оливье было предписано окружить небольшую рощу, находящуюся невдалеке от деревни, и арестовать всех жителей соседних селений, собравшихся там к ночи на мессу, а д’Эр-вийи предстояло предать огню деревни, фермы и замки на близлежащих землях. У обоих эти распоряжения вызывали неприятие, но они вынуждены были выполнить все, что от них требовалось: оба хорошо понимали необходимость неукоснительного подчинения военной дисциплине, особенно во времена мятежей.

Это были уже совсем не те блестящие кампании при Вальми, Флёрюсе, Жемапе... С одной стороны — война на истребление, с другой — фанатизм, и с обеих сторон — жесточайшие карательные меры!..

В полночь друзья разделили отряд на две группы для участия в операциях и расстались, договорившись о месте встречи.

Оливье направился к рощице, которую ему было приказано окружить, и вскоре обнаружил ее; все выглядело спокойно; в какое-то мгновение он даже начал надеяться, что сведения, полученные главнокомандующим, ложные, и сходка не состоится. Он спешился, велел солдатам, соблюдая полнейшую тишину, разделиться повзводно и подойти с четырех разных сторон, не начиная атаку до сигнала, который должен был подать д’Эрвийи.

Сам Оливье осторожно вел оставленный им при себе маленький отряд, и неожиданно перед ним предстало самое странное зрелище, какое только ему случалось видеть: в центре рощи, посреди прогалины, возвышался алтарь, сложенный из дерна; священник в торжественном облачении служил мессу; вокруг него стояли крестьяне, и трепещущее пламя освещало их лица; в одной руке они держали горящие факелы из смолистого дерева, другой — опирались на одноствольные или двухствольные охотничьи ружья. Вокруг них, преклонив колени, вперемежку стояли мужчины, женщины и дети; мужчины были вооружены пистолетами, саблями и вилами; у всех на левой стороне груди был прикреплен опознавательный знак — кусочек красной ткани. вырезанный в форме сердца; главарей среди них можно было отличить по шарфам, завязанным на рукаве и по их военной экипировке, более полной, чем у других крестьян.[33]

Священник прервал службу для проповеди, а вернее для обращения к тем, кто его окружал: темой его наставления были Божий страх, преданность Бурбонам и ненависть к республиканскому правительству. Он грозил муками ада тем, кто не возьмет в руки оружия для защиты священных идей, и сулил рай тем, кто падет жертвой своей самоотверженности; все склонились до земли. В благоговейной тишине священнослужитель простер руки над их головами и дал им свое благословение.[34]

В это мгновение верхушки деревьев начали озаряться красными отблесками, послышалось и разлилось в воздухе резкое долгое шипение — огонь охватил окрестные деревни; именно этого сигнала ждали отряды республиканцев.

Как только вандейцы заметили приближавшихся к ним людей, тотчас же раздался крик: «Синие! Синие!» И схватившись за оружие, они обрушили на республиканцев шквал пуль, тем более опасных, что почти каждый из крестьян был охотником и их выстрелы отличались особой меткостью. Солдаты ответили еще более убийственным огнем... Раздались крики женщин, проклятия сражающихся, жалобные стоны раненых; усиленные лесным эхом, они еще страшней звучали в ночной тишине... Среди всеобщего смятения священник с распятием в одной руке и пылающим факелом в другой носился по полю битвы, подбадривал сражающихся, утешал раненых и к шуму ружейной пальбы примешивал звуки священных песнопений.

Вандейцы, застигнутые врасплох и окруженные со всех сторон, не могли долго сопротивляться; они потеряли всякую надежду отразить нападение, и едва ли кому-то из них удалось скрыться. Большинство погибло на месте, оставшихся в живых увели, чтобы расстрелять позднее. Оливье, сожалея об этой ненужной бойне, ограничил свое участие в ней тем, что отдавал приказы; прислонившись к дереву в нескольких шагах от поля сражения, он молча стоял, вздыхая при мысли о том, что нельзя было помешать происходящему... Неожиданно к нему кинулся юноша, вырвавшийся из этой жуткой резни. «Спасите меня! — взмолился он, кидаясь на колени. — Спасите меня! Заклинаю вас именем Неба! Именем вашей матери!» Его кроткий голос и, казалось, почти детский возраст вызвали сочувствие в Оливье; он оттащил его на несколько шагов от поля битвы, чтобы скрыть от глаз своих солдат, так как не смог бы спасти несчастного, если бы того обнаружили, но вскоре вынужден был остановиться: юноша потерял сознание... Такое малодушие, не присущее солдату, удивило Оливье, но все же не помешало ему поспешить на помощь: он быстро расстегнул одежду вандейцу, чтобы облегчить ему дыхание, и едва сдержал возглас изумления — перед ним была женщина!

Когда к делу примешивается романтика, интерес к нему возрастает. Нельзя было терять ни секунды; генерал посадил девушку у подножия дерева, а сам поспешил к месту сражения. Там среди мертвых он нашел молодого республиканского офицера, чей рост и сложение показались ему схожими с фигурой незнакомки, быстро снял с него мундир и шляпу и вернулся к девушке. Ночная прохлада скоро привела ее в чувство.

— Отец! Отец! — были ее первые слова, но как только она окончательно пришла в себя и поняла, что находится в руках незнакомца, ужас снова овладел ею. Беспорядок, который она обнаружила в своем наряде, когда к ней вернулось сознание, не оставлял никакого сомнения в том, что офицеру-республиканцу известен ее пол; она и не пыталась более скрывать это от него и, вторично упав к его ногам, стала молить о жалости, не надеясь, что такое чувство знакомо одному из этих людей, которых ей изображали как кровожадных и жестоких. Оливье принялся ее успокаивать, показал мундир, приготовленный им для нее, и предложил ей сменить вандейский костюм, кровавое сердце на котором сразу бы выдало ее. Пока она поспешно переодевалась, он снова отправился на поле боя, приказал солдатам отходить, и, убедившись, что они приступили к выполнению его распоряжения, возложил командование отрядом на полковника, а сам вернулся к юной вандейке.

Она была уже готова следовать за ним; вдвоем они отправились туда, где он оставил своего слугу, ожидавшего его с лошадьми. Тут смятение Оливье возросло: он боялся, что отсутствие навыков верховой езды выдаст его спутницу, однако она его быстро разубедила — вскочив в седло, она стала управлять своим скакуном хотя и не с такой же силой, но с тем же изяществом, что и лучшие наездники в армии; заметив изумление Оливье, девушка улыбнулась.

— Вы не будете так удивляться, — сказала она ему, — когда ближе познакомитесь со одной; вы узнаете, вследствие каких обстоятельств мужские занятия оказались мне привычными. Поверьте, у меня не будет от вас секретов.

В это время начало светать, и тут их догнал экспедиционный отряд. Увидев его, Бланш (так звали юную вандейку) почувствовала прежний страх и захотела отъехать в сторону. Оливье остановил ее.

— Если вы хоть на минуту покинете меня, вы пропали, — сказал он вполголоса, — от вас требуется только спокойствие и решимость, я отвечаю за все.

Войска проходили мимо них, за солдатами следовали немногочисленные пленники. Бланш беспокойно смотрела, страшась увидеть среди них отца. В глазах ее застыл вопрос. Один из пленных узнал ее, вздрогнул, но, подчинившись ее жесту, сдержал свое удивление. «Маркиз де Больё спасся», — прошептал он, проходя мимо нее, и Бланш, исполненная радостного облегчения, присоединилась к Оливье.

Д’Эрвийи ждал друга в назначенном месте, у ворот городка. Оливье, наклонившись, прошептал ему несколько слов на ухо, и тот тотчас же занял место по другую сторону от Бланш, так что она оказалась между двумя друзьями. По-видимому, девушка окончательно успокоилась — кроткий вид Оливье и честное открытое лицо д’Эрвийи способствовали этому.

Бланш и двое друзей спешились около замка, где уже разместились член Конвента Дельмар и генерал Шерен. Наши герои предпочли бы занять помещение в городке, подальше от всех, но побоялись вызвать подозрения; им были приготовлены комнаты, соответствующие их высокому званию, и пришлось там разместиться. Оливье проводил девушку в свою комнату, предложил ей прилечь на кровать не раздеваясь, чтобы она хоть несколько минут насладилась отдыхом, столь необходимым для нее после всех ужасов, которые ей пришлось испытать прошедшей ночью, а сам отправился с отчетом об успехе своей операции к только что приехавшему в Ла-Ремодьер генералу Вестерману.

Теперь у него была еще одна цель — он искал какой-нибудь способ спасти юную вандейку, и ему показалось, что существует лишь один выход — лично сопроводить ее в Нант, где жила его семья. Три года он не видел ни матери, ни сестер и, находясь всего в нескольких льё от них, считал вполне естественным попросить разрешение на отпуск, которое он и получил без труда.

Он тотчас же вернулся поделиться этой новостью с Бланш; узнав, что она отправляется под охраной Оливье, девушка совсем перестала тревожиться; вскоре появился д’Эрвийи, отдавший распоряжения по поводу завтрака.

— У нас была этой ночью грустная операция, — сказал он, обращаясь к другу, — она больше пристала бандитам, чем солдатам Республики!..

С этими словами он отцепил широкую изогнутую саблю, висевшую у него на боку, наполовину вытащив из ножен клинок дамасской стали, украшенный арабской вязью.

— Слава Богу, мне не пришлось еще испытать твою прочную закалку на этих несчастных крестьянах, — продолжал он, слегка проводя пальцем по свеженаточенному лезвию, — но я предчувствую, что вскоре это предстоит... Впрочем, — произнес он уже более равнодушным тоном, — не на нас падет пролитая кровь, ведь мы только подчиняемся полученным приказам, смягчая их, насколько это в нашей власти.

В эту минуту на пороге появился народный представитель Дельмар. Его зловещий вид поверг Бланш в трепет еще до того, как она узнала, кто он.

— Ну-ну, гражданин генерал! — обратился он к Оливье. — Ты уже собрался нас покинуть? Но ты так себя замечательно проявил этой ночью, что я ни в чем не могу тебе отказать; однако я несколько сердит на тебя за то, что ты упустил маркиза де Больё.

Бланш опустилась на стул: дрожащие ноги ее не держали.

— Я, впрочем, приготовил великолепный прием этому старому безумцу, — со злобным смехом заметил Дельмар. — Воздать ему честь поручено взводу стрелков. Но что отложено — еще не потеряно! Мы поймаем его позднее. Вот твое разрешение на отпуск, которое я подписал вместе с главнокомандующим, — продолжил он, возвращаясь к делу, которое его привело сюда. — Все в порядке, можешь ехать когда угодно, но перед этим я предлагаю позавтракать вместе у тебя: не хочется расставаться с таким храбрецом, не выпив с ним за спасение Республики и за истребление мятежников.

Для Оливье это проявление уважения к нему было совсем нежелательно. Он посмотрел на Бланш: ей еще удавалось держать себя в руках, однако бледность лица выдавала состояние ее души. Надо было садиться за стол, и девушка, чтобы не оказаться напротив Дельмара, вынуждена была сесть рядом с ним. Она проделала это, еле сдерживая дрожь, но постепенно успокоилась, заметив, что народный представитель интересуется едой гораздо больше, чем сотрапезниками. Оливье уже начал надеяться, что опасность миновала, как вдруг во дворе замка раздался ружейный залп. Бланш побледнела еще сильней, Оливье и д’Эрвийи схватились за оружие, находившееся при них, но Дельмар их остановил.

— Прекрасно, храбрецы! — со смехом воскликнул он. — Прекрасно! Мне нравится, что вы всегда начеку!

— Что значит этот шум? — спросил Оливье.

— Ничего, — холодно ответил Дельмар. — Расстреливают пленников, взятых ночью.

Оба молодых офицера вздохнули, подняв глаза к Небу, а Бланш не смогла удержать возгласа страха и страдания. Только тут член Конвента обратил на нее внимание.

— Черт возьми! — произнес он с насмешкой, пристально глядя ей в глаза. — Какой взрыв чувствительности у солдата-республиканца! Ты, конечно, еще очень молод, — добавил он, хлопая ее по плечу, — но ты привыкнешь!

— О, никогда, никогда! — воскликнула Бланш, забыв, насколько опасно для нее выражать свои чувства при подобном свидетеле. — Никогда я не привыкну к такому ужасу!

— Робкое дитя! — презрительно фыркнул Дельмар. — Неужели ты думаешь, что можно возродить нацию, не пролив крови, подавить заговорщиков, не воздвигая эшафотов? Ты когда-нибудь видел, чтобы Революция, несущая миру равенство, обошлась бы без отсечения голов? Горе, горе знатным! Трость Тарквиния отметила их!

На секунду он замолчал, потом продолжил:

— Да и что такое смерть? Сон без сновидения, без пробуждения! Что такое кровь? Красная жидкость, похожая на содержимое этой бутылки и воздействующая на наш разум только благодаря тем представлениям, что мы в него вкладываем.

Он наполнил бокалы.

— Ну что же, юноша! — добавил он. — Мужайся! А чтобы тебя подбодрить, выпей со мной за Республику, за свободу и за истребление их врагов!

Положение Бланш было ужасным, дрожащей рукой она с трудом взяла протянутый ей бокал, поднесла ко рту и, еле смочив губы, поставила его на стол. Д’Эрвийи и Оливье не дотронулись до своих бокалов.

— В чем дело? — спросил народный представитель, нахмурив брови, — вы что, отказываетесь поддержать мой тост?

— Да, — отвечал Оливье, еле сдерживаясь, — я отказываюсь. Моя свобода не облагается кровавой десятиной.

— Ну-ну! — сказал Дельмар, вставая. — Вижу, что я имею дело с умеренными, и ухожу, но на будущее, гражданин генерал, хочу дать тебе совет, и к нему стоит прислушаться: попридержи свои человеколюбивые рассуждения и школярские доводы для Шарета или Бернара де Мариньи на случай, если ты когда-нибудь попадешь к ним в руки! Что до меня, то предупреждаю: если ты повторишь такое в моем присутствии еще раз, тебе придется раскаяться в этом.

С этими словами он вышел.

— Какой свирепый человек, — пробормотал д’Эрвийи, закрывая за ним дверь, в то время как Оливье поддерживал юную вандейку: мучительная беседа истощила ее силы.

— О Боже! — воскликнула она, закрывая лицо руками. — О Боже! Когда я думаю, что мой отец может оказаться в руках этих тигров! Неужели не осталось больше в мире ни человеколюбия, ни жалости? О, простите, простите, — с живостью добавила она, сжимая руки друзей, — мои страдания лишают меня разума: кто лучше меня знает, что есть еще добрые, великодушные сердца?

В эту минуту Оливье доложили, что лошади готовы.

— Едем! — поспешно закричала Бланш. — Едем! Здесь воздух пропитан запахом крови!

— Едем! — отозвался Оливье.

И все вместе они тотчас же вышли и направились туда, где их ждал слуга.

Там они обнаружили конный отряд из тридцати человек, которому главнокомандующий дал приказ сопровождать Оливье до берегов Луары. Д’Эрвийи какое-то время ехал вместе с ними, но, когда они очутились на расстоянии льё от городка, Оливье стал настаивать, чтобы тот повернул обратно: слишком опасно было возвращаться одному издалека; д’Эрвийи распрощался с ними и, пустив лошадь в галоп, скоро скрылся из виду.

— Замечательный друг! — прошептал Оливье, провожая его глазами. — Преданный, отважный и благородный!

— О да! Отважный и благородный! — воскликнула Бланш. — Он ведь не знает, кто я; казалось бы, что ему до моей участи. Но вам я обязана еще больше!

— А я ведь тоже вас не знаю, — улыбнулся молодой офицер, — впрочем, Бланш обещала ничего не утаивать от меня!

— Бланш сдержит слово, — заверила она, подъезжая к нему ближе и делая знак немного отдалиться от эскорта.

Некоторое время юная вандейка собиралась с мыслями.

— Я единственная дочь маркиза де Больё, — сказала она.

Оливье вздрогнул — это было имя одного из главных вождей вандейцев. Она продолжала, не заметив его изумленного движения.

— Мой отец, проведя свою молодость на службе у короля, в сорок пять лет вернулся к домашнему очагу. Он хотел иметь наследника, чтобы его имя не умерло вместе с ним, и предложил свою руку и свое состояние юной Эрнестине де Молеон. Эрнестина, воспитанная в старом замке своего отца, вдали от развлечений и соблазнов света, приняла предложение маркиза. Вскоре их брак был скреплен перед алтарем, а когда мой будущий отец через некоторое время узнал, что его жена собирается стать матерью, он был вне себя от радости. Все его мечты сбывались, ведь он ни секунды не сомневался, что она носит в своем чреве сына. Эрнестина была окружена самым нежным вниманием, все ее желания выполнялись до того, как она успевала их выразить. Моя мать всегда очень любила цветы, поэтому для нее была устроена оранжерея, и маркиз закупил очень дорогие растения, самые красивые и самые редкие, какие только ему удалось раздобыть. Особую любовь молодая женщина проявляла к красным розам. В течение всей беременности роза в волосах была ее единственным украшением. То ли случайно, то ли потому, что мать может внушить своему ребенку еще до его рождения свои собственные чувства, но красная роза и мой любимый цветок, и при виде ее я не могу удержаться, чтобы тотчас не украсить ею себя.

Мой отец был так уверен в осуществлении всех своих желаний, что крушение их, когда я родилась, повергло его в отчаяние; в довершение несчастий здоровье моей матери так никогда и не восстановилось, и врач объявил, что вторая беременность поставит под угрозу ее жизнь. Все мечты маркиза рухнули, но, утешая себя обманом, он договорился с матерью, что в первые годы жизни я буду носить одежду, не полагающуюся моему полу, и, оставляя за матерью возможность дать мне женское воспитание, стал знакомить меня с мужскими занятиями. Под его руководством я научилась ездить верхом и владеть оружием. Я сопровождала его во время охоты с легким ружьем в руках, и, когда он видел, как ловко я гарцую на своем скакуне, как умело владею рапирой, как падает к моим ногам подстреленная на лету дичь, это поддерживало его иллюзии, и мой милый отец говорил мне, что он счастлив. Я очень рано узнала, что мое рождение опрокинуло все его планы, и, несмотря на мое неприятие тех занятий, которые ему хотелось мне навязать, считала себя обязанной дать ему хотя бы слабое утешение. Моя мать со своей стороны ничего не упустила в обучении меня всему, что должна знать женщина. Я получила, если можно так выразиться, двойное образование, но была далека от предположения, что наступит день, когда оно мне понадобится.

Впрочем, такая жизнь развила мои силы, здоровье мое было великолепно, и, избежав всех болезней, обычно подстерегающих городских детей в первые годы их жизни, я достигла четырнадцати лет — это был срок, назначенный моей матерью, когда я должна была начать носить женскую одежду. Маркиз с большим сожалением ждал приближения этой даты, но из боязни досадить своей Эрнестине, здоровье которой ухудшалось с каждым днем, он не выказывал никакого сопротивления ее желанию. С этого времени мои привычки и занятия полностью переменились: я не слишком дорожила первыми и не очень сожалела о вторых. Я соглашалась на это переодевание, только чтобы угодить отцу, и с удовольствием отказалась от времяпрепровождения, отдаляющего меня от моей матери, поскольку ее крайне тяжелое состояние требовало неусыпного ухода за ней. Она сохранила свое необычное пристрастие к красным розам, полностью мной разделяемое, и с того времени, когда она так ослабела, что уже не могла выходить из дома, я взяла на себя заботу постоянно украшать ее комнату этими цветами. Опираясь на мою руку, она обходила вазы с розами, с наслаждением вдыхая их запах, а иногда с грустной улыбкой закалывала в свои волосы одну из роз, темный цвет которой еще сильней оттенял бледность ее лица. Вскоре слабость уже не позволяла ей покидать постель. Она никогда не заблуждалась относительно своего состояния и спокойно наблюдала, как приближается к ней смерть. Она скончалась у нас на руках, поручив мне заботу об отце.

Я не буду пытаться описать вам наше горе — оно было ужасно. Прошло несколько месяцев, не принеся никакого облегчения, но вскоре страшные события заставили нас проливать слезы не только из-за прежних воспоминаний, но и из-за новых несчастий.

Необычайное брожение Царило во всей Вандее с первых дней Революции. Отдельные мятежи предшествовали всеобщему бунту. От священников требовали присягу, что еще больше усиливало недовольство крестьян. Они отказывались посещать службы, когда от них забирали тех викариев, к которым они привыкли и которые знали их нравы и наречие. Священников, принявших присягу, подвергали оскорблениям; жандармы на каждом шагу чувствовали сопротивление — крестьяне начали проявлять храбрость. Вооружившись вилами и ружьями, они стали собираться на мессы за пределами деревень и защищать своих священников, если тех пытались захватить. Эти сходки становились все более многочисленными и длились все дольше. Наконец несколько приходов объединились вместе; кое-кто из дворян укреплял дух сельских жителей и возглавил их. Господа Бодри, Делуш и Ришто, разделив между собой командование, повели отряды в Бресюир, чтобы атаковать национальную гвардию. Гвардейцы в первом порыве воодушевления выступили против тех, кого они называли бандитами, и устроили страшное побоище; господин Ришто был схвачен, препровожден в Туар и расстрелян без суда. Двум другим командирам удалось бежать.

Но поражение не сломило дух вандейцев — новый случай дал возможность это доказать. Конвент объявил рекрутский набор трехсот тысяч человек. Молодые люди направились в Сен-Флоран с твердым намерением не подчиняться приказу. Начали с увещеваний; речи сменились угрозами, угрозы — действием. Навели пушку и выстрелили по бунтовщикам; те кинулись на батарею и, захватив орудие, которое они прозвали «миссионер», оказались вооружены артиллерией.

Восстание приняло более серьезную форму. Три новых командующих возглавили мятежные отряды: Стоффле, Кателино и Форе. Это были отважные люди, но им не хватало подготовки, и они совсем не владели военным искусством. Они сознавали, как необходимо, чтобы во главе движения стояли знающие люди. Ларошжаклен, Боншан, д’Эльбе, Бернар де Мариньи присоединились к ним, и с этого времени разрозненные очаги мятежа и отдельные восставшие отряды начали налаживать связи и согласовывать свои действия.

Дворяне, жившие с нами по соседству, неоднократно предлагали моему отцу примкнуть к ним, встав во главе своих людей.

В этом месте своего рассказа Бланш, казалось, запнулась. Оливье понял, что она боялась вызвать у него неприязнь или ослабить его интерес к ней, упоминая о своем отце.

— Продолжайте, — мягко сказал он, успокаивая ее, — продолжайте, Бланш! Я знаю, сколь фанатичны убеждения того слоя общества, к которому вы принадлежите, и я чистосердечно хотел бы, чтобы, понимая, наконец, нужды времени, эти люди пожертвовали бы своими устарелыми привилегиями и никогда бы не пытались воздвигнуть преграду общественным устремлениям. Мне жалко этих людей, и у меня нет желания их карать, ведь эти заблуждения достались им от отцов: они вобрали их в себя вместе с кровью, которая дала им жизнь, и молоком, которым их вскормили.

Бланш продолжала:

— Общественное положение маркиза, его политические взгляды, любовь к королю — все склоняло его к тому, чтобы уступить этим настояниям. Наконец к нему были посланы молодой шевалье де Мондийон и Бернар де Мариньи, чтобы поторопить с решением. Увидев, как он горит желанием примкнуть к ним, я догадалась, что стала единственным препятствием, мешающим ему в этом. Я обожала отца и не собиралась противиться его решению, продиктованному столь священными мотивами. Дождавшись той минуты, когда приезжие разошлись по своим комнатам, я предстала перед глазами маркиза в своем мужском одеянии... Он тотчас понял, что склонило меня к такому поступку, и с восторгом меня расцеловал.

«Ты спасаешь мою честь! — сказал он мне, но тут же остановился в нерешительности: — Имею ли я право подвергать тебя тяготам и постоянному риску? Бланш, не надо утаивать от самих себя, что эта война будет долгая и жестокая; наши недальновидные солдаты не рассчитали всех последствий».

Я перебила его:

«Что ж из этого, отец? Полученное мной воспитание приучило меня ко всяким тяготам, а что касается опасностей, так ведь я разделю их с вами!»

Я привела ему в пример многих вандейских женщин, которые, надев мужской наряд, последовали за своими мужьями в сражения. Ему самому очень хотелось, чтобы его убедили, и мои настояния недолго оставались безответными. Он согласился со всем, и целую ночь мы собирали оружие и боеприпасы, хранящиеся в замке.

На следующий день после этого я была представлена Бернару де Мариньи и шевалье де Мондийону под именем одного из моих кузенов, находившегося в коллеже Анже; никто из них не заподозрил во мне женщину, а Мондийон, будучи примерно одного со мной возраста, предложил мне свою дружбу.

Вы знакомы с событиями этой войны, несущей неисчислимые бедствия, когда, поочередно становясь то победителями, то побежденными, воюющие знаменовали свои победы бесчеловечными жестокостями. Сердце мое обливалось кровью от всех этих ужасов, но даже командиры не могли их предотвратить, а возбуждение некоторых из них было так велико, что они не только не стремились обуздать творящих подобное, но сами подбадривали их.

Трудности отправления благочестивых служб не только не ослабили, а напротив, увеличили набожность вандейцев. Часовни были снесены или сожжены, но священники, сражающиеся в общем строю, служили мессу всюду, где бы они ни находились, и даже чаще, чем раньше; днем назначали сбор на ночь, и посреди леса, в самых удаленных местах, отправлялась божественная служба, а присутствовавшие на ней крестьяне слушали ее с глубоким благоговением. Отец и я были на такой мессе в тот день, когда вы своим покровительством спасли мне жизнь в страшную минуту, ведь меня собирались убить. Остальное вы знаете...

Рассказ Бланш несколько раз прерывался из-за коротких остановок маленького отряда, стремившегося до наступления ночи достичь Нанта. День склонялся к вечеру, когда они оказались на берегу Луары и пересекли мост Руссо; спустя несколько минут Оливье заключил в свои объятия мать и сестер; три года его отсутствия и неожиданное возвращение позволили особенно сильно почувствовать радость свидания.

Бланш рыдала: она думала, что ей, вероятно, не суждено увидеть родных, разлученных с ней!..

После первых приветствий Оливье представил семье свою юную спутницу. Достаточно было нескольких минут, чтобы живо заинтересовать мать и сестер. Лишь только Бланш высказала намерение переодеться в женское платье, обе молодые девушки бросились выполнять ее желание, оспаривая друг у друга право прислуживать ей в качестве камеристки.

Такое поведение, на первый взгляд вполне естественное, на самом деле многого стоило в условиях того времени. В Нанте царила скорбь и лились слезы: каждый день посреди городских площадей на эшафоте проливалась кровь новых жертв, а беспощадный Каррье считал, что она течет еще слишком медленно, и терялся в мыслях, какую бы еще придумать казнь. Со времени его появления в городе не прошло и двадцати дней, а уже четыре тысячи горожан погибло под топором Революции. Вскоре этот способ казни стал казаться ему слишком долгим. Он придумал «потопление», и это новое слово с тех пор стало неотделимо от его имени. Ламберти и Фуке, достойные служители этого деспота, взяли на себя осуществление такого рода казни — первая из них была устроена после буйного пиршества. Для того, чтобы воспроизвести ту казнь, какой Нерон запугал Рим, срочно были построены суда; к ним были приспособлены клапаны; они открывались — и мгновенно тысячи жертв исчезали, поглощенные волнами, в то время как речники, вооруженные крюками и веслами, оглушали и добивали тех несчастных, кто смог вынырнуть на водную поверхность и пытался вплавь добраться до берега. Наконец, смерть соединили с поруганием! Обнаженные юноши и девушки, связанные попарно, сбрасывались в Луару. Гнусному Каррье удалось превзойти в своей жестокой изобретательности Тиберия, и сочетая кровожадность с насмешливостью, он назвал эти казни «республиканскими свадьбами»!

А во время всех этих ужасов пробивалась любовь, похищая какие-то мгновения у страха. Старшая сестра Оливье через несколько дней должна была выйти замуж за молодого адвоката из Нанта, и мать, сообщившая эту новость Оливье, особенно радовалась возвращению сына еще и потому, что он сможет присутствовать на свадьбе ее дорогой Клотильды.

Вскоре вернулись обе девушки, приведя с собой Бланш, одетую с изящной простотой. Оливье сделал несколько шагов навстречу ей и замер в изумлении. Когда до этого на ней был мужской наряд, он не разглядел ее небесной красоты и грации, казалось вернувшейся к ней вместе с женским одеянием.

— Мне казалось, что я спас женщину, — сказал он, в порыве восторга целуя ее руку, — а передо мной ангел, которого я вырвал у смерти!

Бланш опустила глаза, а щеки Оливье покрылись необычным румянцем; в течение всего вечера многократно вглядываясь в нее, он испытывал не подвластные его воле чувства, а рука его, крепко прижатая к груди, тщетно пыталась утишить учащенное биение сердца.

Любовь была уже знакома Оливье — он изведал неистовую страсть в годы ранней юности. Счастливые годы, когда человек, полный энергии и желаний, устремляется в жизнь, с жадностью пытаясь охватить необъятное будущее, наполненное, как ему кажется, блаженством и простирающееся до безоблачного горизонта. Оливье любил со всей пылкостью своей души, но его обманули, предали; прикосновение холодной истины уязвило его сердце, и, будучи совсем еще молодым, он увидел, как уносятся его восторженные иллюзии, те, что были словно отражением неба, своим ярким блеском предназначенным осветить утро нашей жизни. Кровь, кипящая в его жилах, медленно успокаивалась, восторженность сменилась печальным равнодушием; в конечном итоге он стал как больной, лишившийся энергии и сил из-за внезапного исчезновения лихорадки, которая одна только их и питала.

И что же! Все мечты о счастье, все ростки новой жизни, притягательная сила юности — а он считал, что все это исчезло для него навек, — теперь возрождались и виднелись в пока еще смутной дали, которую он все же сумеет однажды достичь; он сам поражался тому, что время от времени без всякой причины у него как у счастливого человека на лице появлялась улыбка. Это не имело ничего общего с неистовым восторгом его первой страсти, это было другое чувство — тихое, сладкое; оно словно циркулировало вместе с его кровью, наполняло воздухом сжатую грудь, возвращая энергию его телу, изнуренному треволнениями; он не чувствовал больше той тяжести, что еще вчера давила, не давала жить и заставляла желать для себя скорой смерти как единственной возможности избавиться от страданий.

Бланш же, прежде всего испытывавшая по отношению к Оливье благодарность, приписывала этому чувству все эмоции, волнующие ее. Разве это не само собой разумеется, что ей хотелось быть в обществе человека, спасшего ей жизнь? Разве ей могло быть безразлично то, что он говорил? А его лицо, отмеченное столь глубокой печалью, как могло оно не возбуждать жалость в ее сердце? При виде того как он вздыхает, глядя на нее, разве не хотелось ей сказать ему: «Оливье, я вам стольким обязана, не могу ли я вознаградить вас счастьем?»

Именно во власти этих чувств, постоянно усиливающихся, прошли первые дни пребывания Бланш и Оливье в Нанте. Наконец, настал день, назначенный для бракосочетания Клотильды и ее возлюбленного, когда утреннее солнце должно было осветить лица двух счастливых молодоженов.

Оливье, желавший еще больше украсить ту, которую он полюбил, сложил к ногам Бланш блестящие дорогие украшения.

— Разве уместны драгоценности в моем положении? — с грустью сказала она. — Я изгнанница, беглянка. Нет, пусть простота наряда избавит меня от лишних взглядов. Подумайте, ведь меня могут узнать!

Оливье старался переубедить ее, но тщетно: она согласилась взять только искусственную красную розу, напомнив молодому офицеру о своей особой привязанности к этому цветку.

Бланш сопровождала свою новую подругу, брачные узы которой, скрепленные законом, не могли получить благословения священника. Процедура была короткой, и вскоре свадебный кортеж вернулся в дом матери.

Пока длилось бракосочетание, в доме появился незнакомец, утверждавший, что ему надо передать Оливье крайне важные сведения; его проводили в гостиную, и он находился там, когда молодожены в сопровождении родных и друзей вошли туда. Увидев его, Оливье вздрогнул — он узнал народного представителя Дельмара; Бланш, разглядев, кто приближается к ней, затрепетала: при виде ее на его зловещем лице появилось выражение радостной жестокости, ужаснувшее девушку. Он устремил на нее пронзительный долгий взгляд своих черных глаз, и ухмылка, одна из тех, что предвещает смерть, заиграла на его губах.

— Гражданка, — спросил он, — у тебя есть брат?

Бланш что-то пролепетала в ответ; Дельмар настаивал:

— Если моя память мне не изменяет, то, судя по сходству с тобой, мы завтракали вместе с ним и гражданином генералом в селении Лa-Ремодьер? Почему с того времени я не видел его в республиканской армии?

Ошеломленная Бланш почувствовала, что силы ее оставляют; свирепый Дельмар, довольный ее испугом, внимательно следил за возрастающей бледностью ее лица с явными следами смятения. Насладившись этим зрелищем, он повернулся к Оливье: тот стоял рядом, ожидая окончания этой сцены и невольно сжимая эфес своей шпаги. Член Конвента заметил это угрожающее движение и огонь в глазах молодого офицера, что говорило о его готовности защищать Бланш от любого, кто попытается отнять ее у него... Тотчас же лицо народного представителя приняло свое обычное выражение; он, казалось, забыл все, о чем только что говорил, и, отведя Оливье к проему окна, стал объяснять сложившееся в вандейской войне положение и сообщил, что приехал в Нант, чтобы обсудить с коллегой Каррье новые карательные меры, которые нужно было безотлагательно принять для подавления мятежей.

На следующий день Оливье получил распоряжение без промедления вернуться в армию и вновь принять командование своей бригадой.

Такой внезапный и непредвиденный приказ его удивил; он решил, что это как-то связано с происшедшей накануне сценой, ведь его отпуск истекал только через две недели. Он отправился к Дельмару за разъяснениями, но тот уехал тотчас же после встречи с Каррье.

Следовало подчиниться — колебание было равносильно гибели. В эту эпоху генералы были подвластны народным представителям, которых рассылал Конвент, поручая им шпионить за прославленными героями; их бесчестная инквизиция простиралась и над военными лагерями — прибежищем смелости и верности.

Оливье, ошеломленный этим неожиданным ударом, не решился объявить Бланш о своем отъезде, оставлявшем ее одинокой и беззащитной в городе, где каждый день проливалась кровь ее земляков. Она заметила его беспокойство; волнение победило в ней застенчивость — она приблизилась к нему, и ее беспокойные глаза вопрошали более явственно, чем любые слова. Оливье протянул ей только что полученный приказ. Бросив беглый взгляд на бумагу, Бланш сразу поняла, какой опасности подвергнет себя ее спаситель, не подчинившись приказу; сердце ее разрывалось, и все же она нашла в себе силы и стала уговаривать его немедленно уехать. Оливье грустно посмотрел на нее.

— И вы тоже, Бланш, — сказал он, — вы тоже настаиваете, чтобы я уехал. Каким же я был безумцем, — добавил он почти шепотом, как бы обращаясь к самому себе, — ведь я полагал, что мой отъезд вызовет ее сожаление, возможно слезы... Сожаление! Слезы! Как будто я ей не безразличен и она не считает меня чужим?

Он поднял глаза на Бланш: она все слышала, две крупные слезы катились по ее щекам, и приглушенные вздохи вздымали ее грудь.

— О, простите меня! — воскликнул Оливье. — Простите, Бланш! Я несправедлив, но я так несчастлив, а несчастье делает человека недоверчивым. Я грезил о блаженстве, но вижу, что больше мечтать не придется. Как трудно отказаться от такой сладкой надежды... Бланш, — добавил он с грустным спокойствием — идет война, жестокая, смертельная, и, возможно, мы больше никогда не увидимся.

Он сжал ей руку.

— О, обещайте же мне, что если я паду убитым вдали от вас, то вы хотя бы изредка будете вспоминать обо мне и мое имя будет у вас на устах, Бланш, хотя бы во сне.

Слезы душили Бланш, она не могла ответить, но одной рукой она сжала руку Оливье, а другой указала ему на красную розу, украшавшую ее голову.

— Всегда, всегда! — прошептала она и, не в силах перенести такое волнение, упала без чувств на руки Клотильды.

Оливье кинулся на колени перед Бланш, покрывая поцелуями ее руки. Он был глух к мольбам матери и сестер, их слова доносились до него как ненужный утомительный шум, неизвестно чем вызванный. Но вот она открыла глаза и покраснела, увидев Оливье у своих ног, но, тотчас призвав все свое мужество, снова начала настаивать на его отъезде; он сам, поняв необходимость этого, не стал больше сопротивляться мольбам ее и матери. Все необходимые распоряжения к отъезду были даны, и час спустя он распрощался с Бланш и со своей семьей.

Как долги и горьки последние прощальные объятия, когда встречи уже может и не быть! Как сожалеешь, что не успел насладиться каждым мгновением, проведенным вместе; с какой трепетной любовью отъезжающий сжимает в объятиях любимых, которых он вынужден оставить; а когда он наконец их покидает, сколько раз он еще оборачивается, чтобы ответить на прощальные жесты своей любимой и послать матери ответные воздушные поцелуи!

Задумавшийся и грустный ехал Оливье по восхитительному берегу Луары; углубленный в свои раздумья, он двигался вперед, не ускоряя и не замедляя шаг лошади. Неожиданно ему послышалось, что его окликают; он остановился: снова громкий голос выкрикнул его имя. Он обернулся, ибо этот голос показался ему знакомым. Всадник мчался во весь опор; чем больше Оливье всматривался, тем увереннее он узнавал скачущего; наконец у него уже не оставалось никаких сомнений — это был нагнавший его д’Эрвийи. Соскочив с мокрой от пота лошади, д’Эрвийи обнял друга.

— Бланш арестована! — вырвалось у него, и если бы молния упала к ногам Оливье, она бы не ошеломила его так, как эти слова.

— Бланш арестована! — закричал он с ужасом. — Так вот зачем меня отослали! Д’Эрвийи! — продолжал он, яростно сжимая руку друга. — Надо тотчас же вернуться в Нант. Там моя жизнь, мое счастье, мое будущее!

Лицо его побагровело, он скрежетал зубами... все его тело сотрясалось от конвульсивных движений.

— Пусть трепещет, — воскликнул он — пусть трепещет тот, кто посягнул на свободу Бланш! Знай, я полюбил ее всеми силами моей души! Я не могу жить без нее — либо я погибну, либо спасу ее!

И с этими словами он вскочил на лошадь; д’Эрвийи уже был в седле, и оба галопом поскакали по той же дороге, но в обратном направлении; час спустя они уже были в Нанте.

Нельзя было терять ни секунды; друзья тотчас же направились туда, где жил Каррье. Когда они подъехали, Оливье спешился, машинально вытащил пистолеты из седельных кобур, спрятал их под одежду и устремился к дому человека, в чьих руках находилась судьба Бланш. Его спутник шел за ним, сохраняя хладнокровие, хотя и был готов защищать друга, если понадобится, и рисковать для этого жизнью с той же готовностью, как он это делал на поле боя. Однако депутат Горы знал, насколько его ненавидят, и потому был недоверчив; такой же трусливый, как и жестокий, он всегда дрожал от страха, боясь, что его сквозь тройной кордон стражи, стоявшей у дверей, настигнет кинжал благородного убийцы; оба генерала тщетно пытались проникнуть к нему.

Оливье ушел оттуда более спокойный, чем мог предположить его друг. С минуту он, казалось, принимал новый план, продуманный им наспех, и не было сомнений, что он на нем остановился, так как он попросил д’Эрвийи отправиться на почтовую станцию и с лошадьми и экипажем ждать его у ворот тюрьмы.

Имя и звание Оливье открыли перед ним двери в эту мрачную обитель, где томились вместе преступление и добродетель, невинность и отчаяние; он велел тюремному смотрителю провести его в камеру, куда была заключена Бланш. Тот было заколебался, но Оливье повторил приказ еще более повелительным тоном; тюремщик подчинился и сделал знак следовать за ним.

— Она не одна, — заметил провожатый, открывая низкую дверь камеры, где царила такая темнота, что Оливье содрогнулся, — но она скоро избавится от своего компаньона: его сегодня гильотинируют.

С этими словами он закрыл дверь за Оливье и удалился, обязав его по возможности сократить свидание, из-за которого он боялся впутаться в неприятности.

Ослепленный внезапным переходом от яркого света в темноту, Оливье пытался разобраться, в какую сторону идти, но в то же мгновение глаза Бланш, привыкшие к мраку, узнали его и девушка кинулась к нему в объятия с криком радости и надежды.

— О, вы все-таки не покинули меня! — воскликнула она и приникла к нему, дрожа от страха. — Вы второй раз пришли спасти меня от смерти, Оливье! В какие страшные минуты нам предназначено судьбой встречаться и в каком ужасном месте мы увиделись сегодня!

— О да, ужасном, — пробормотал Оливье; его глаза начали привыкать к мраку, и он обвел взглядом все углы камеры, — ужасном, и, тем не менее, я не могу тут же вас увести отсюда!

Бланш вскрикнула.

— Оливье, неужели я обречена здесь умереть? — душераздирающим голосом закричала она. — Нет! Нет! Невозможно! Такие муки уготованы лишь преступникам! О друг мой, скажите, что я скоро выйду отсюда!

— Да, — ответил Оливье, — надеюсь, что я могу вам это обещать. Но в свою очередь, Бланш, ответьте мне на один вопрос, от которого, возможно, зависит и ваша и моя жизнь. В более счастливое время мне казалось, что наши сердца близки, возможно, я ошибался, читая это в ваших глазах, но порой я надеялся, что в вашем взгляде сквозит чувство более нежное, чем простая благодарность. Бланш, воскресите в памяти это время и ответьте на мой вопрос; повторяю, от вашего ответа зависит и ваша и моя жизнь! Бланш, вы любите меня?

— Разве сейчас подходящее время, чтобы отвечать на такой вопрос? Вы думаете, что этим стенам привычно слышать признания в любви?

— Именно сейчас! — воскликнул Оливье с усилившимся волнением. — Мы между жизнью и могилой, между бытием и вечностью. Бланш, я еще раз говорю тебе — не праздный интерес заставляет меня спрашивать. Дай мне ответ как перед Богом, Бланш, ты любишь меня?

— Ода!

Эти слова вырвались у девушки из самого сердца, и, забыв, что ее румянец невозможно разглядеть, она тотчас спрятала лицо на груди Оливье.

— Послушай, Бланш, — продолжал он, с восторгом прижимая ее к сердцу, — надо, чтобы ты сейчас, сию минуту, согласилась стать моей женой!

Девушка вздрогнула.

— Оливье, я не понимаю вас, что вы задумали?

— Моя цель — вырвать вас у смерти. Посмотрим, — добавил он, гордо вскинув голову, — посмеют ли они послать на эшафот жену республиканского генерала!

Бланш сразу поняла его замысел. Она содрогнулась при мысли о том, какой опасности он подвергает себя ради ее спасения; это придало новую силу ее любви, но, призвав на помощь все свое мужество, она ответила твердо:

— Это невозможно!

— Невозможно? — с изумлением переспросил Оливье. — Невозможно?! Какое слово вырвалось у тебя, Бланш? Какое же препятствие может стоять на пути к нашему счастью? Ведь ты только сейчас призналась, что любишь меня! Ты хочешь расстаться с жизнью, когда жизнь сулит тебе поток блаженства?

— О, Бог свидетель, что жизнь мне очень дорога, — прервала его Бланш. — Я едва начала наслаждаться первыми мгновениями любви, и мне казалось, что она подарит мне надежду и счастье!.. Да, Оливье, жизнь мне очень дорога, но ты мне дороже жизни!

— Так вот, — отвечал Оливье, — причина, заставляющая тебя отказаться от единственного пути к спасению, который открыт нам? Что ж! Выслушай меня, Бланш, теперь моя очередь признаться: я полюбил тебя с первого взгляда, с каждым днем моя страсть росла, она поглотила мой разум, мое сердце, все мое существо, наконец; сейчас любовь — часть меня, моя жизнь — это твоя жизнь, моя судьба — это твоя судьба; счастье или эшафот — я все разделю с тобой. Я не покину тебя больше никогда, и нет такой силы в мире, что могла бы нас разлучить. Ведь мне достаточно сказать слово, и могила, куда ты хочешь сойти одна, разверзнется, чтобы поглотить и тебя и меня. Ответь мне теперь, Бланш: ты согласна стать моей женой?

— Нет, нет я не могу согласиться! — воскликнула она. — Я принесу в твою жизнь несчастье моей семьи; гонения, преследующие меня, обрушатся на тебя, а ведь тебе ничто не угрожает и тебя окружает слава! Я увлеку тебя с собой на эшафот, куда, вероятно, скоро понесу свою голову. Нет, нет! Говорю тебе еще раз, это невозможно!

— Ты мне отказываешь? — переспросил Оливье со скрытым страданием. — Моя любовь, мои слезы не трогают тебя? Послушай, — продолжал он, бросаясь к ее ногам, — ради седых волос твоего отца, ведь он уже сейчас рыдает, не зная твоей участи, а вскоре ему придется оплакивать твою смерть; ради могилы той, кому ты обязана жизнью, ради всего святого, что есть на земле и на Небесах, я заклинаю тебя, Бланш, в последний раз, согласись на наш брачный союз! Ты должна это сделать!

— Да, девушка, ты должна, — прервал его чужой голос, — ты должна, поскольку это единственная возможность спасти едва начавшуюся жизнь; религия требует этого от тебя, и я готов благословить ваш союз.

Изумленный Оливье мгновенно обернулся и узнал священника, принимавшего участие в сходке мятежников, которых он, генерал, атаковал в лесу Ла-Ремодьер.

— О отец мой! — воскликнул он, с чувством схватив его за руку. — О отец мой, присоедините ваши мольбы к моим, убедите ее, что она должна жить!

— Бланш де Больё, — торжественно проговорил священник, — во имя твоего отца, ибо мой возраст и дружба с ним дают мне право его представлять, заклинаю тебя, уступи мольбам этого молодого человека, поскольку его любовь чиста, а помыслы священны.

Бланш разрывалась от тысячи противоречивых чувств. Наконец она кинулась в объятия Оливье.

— О друг мой! — воскликнула она. — Я не в состоянии больше противиться тебе: желания моего сердца полностью согласны с твоими. Оливье, я стану твоей супругой!

Их губы соединились. Оливье был вне себя от радости, он словно забыл обо всем. Голос священника вывел его из состояния восторга.

— Поторопитесь, дети! — сказал старик. — Ведь минуты, что мне суждено провести на этом свете, сочтены; если вы помедлите, я смогу благословить вас только с Небес.

Влюбленные вздрогнули; этот голос вернул их на землю!

Бланш с ужасом оглянулась вокруг.

— О друг мой! — воскликнула она. — В какую минуту нас соединяет судьба! Что за храм для заключения брачных уз! Может ли союз, освященный под этим мрачным и зловещим сводом, быть долгим и счастливым?

Оливье содрогнулся: его самого охватил суеверный страх и он не мог с ним совладать. Он увлек Бланш в тот угол камеры, где сквозь решетку узкого подвального окна проникал дневной свет и мрак был не столь густой; там, опустившись на колени перед священнослужителем, они молили его благословить их клятвы.

Тот едва успел произнести священные слова, как в коридоре послышались шаги солдат и бряцание оружия. Испуганная Бланш кинулась в объятия Оливье.

— Они пришли за мной? — воскликнула она. — О друг мой, друг мой, как ужасна смерть в такой миг!

Молодой офицер заслонил собой жену, готовый дорого продать свою жизнь. Удивленные охранники попятились назад.

— Успокойтесь! — сказал священник, встав между солдатами и молодыми людьми. — Это мой черед умирать...

Солдаты окружили его.

— Дети! — громко крикнул он, обращаясь к молодым супругам. — На колени, дети! Стоя одной ногой в могиле, я даю вам свое последнее благословление, а благословление умирающего священно.

Бланш и Оливье простерлись перед ним. Пораженные солдаты хранили молчание, и священник, подняв над молодыми людьми распятие, до этого спрятанное у него на груди, призвал на них покровительство Неба. Тотчас же стража его окружила, а он, готовый уже переступить порог камеры, все еще обращался к ним со словами надежды и покоя.

Но вот дверь закрылась; все исчезло как ночное видение. Шаги, постепенно удаляясь, смолкли совсем, и рассеявшийся на короткое мгновение мрак снова сгустился над их обителью.

Бланш и Оливье бросились друг другу в объятия.

Их поцелуй еще длился, когда появился тюремный смотритель. Пришла пора расстаться; каждая минута была дорога. Оливье обещал Бланш вернуться к исходу третьего дня.

— Люби меня вечно! — крикнул он ей, удаляясь.

— Вечно! — ответила Бланш, показывая на красную розу, которой она украсила себя, как и в тот счастливый день.

И жуткая дверь, разделив их, закрылась со скрежетом, в котором, словно это были ворота преисподней, слышалось: «Оставь надежду...»

Оливье нашел ожидающего его друга у привратника; он велел подать бумагу и чернила.

— Что ты собираешься делать? — спросил д’Эрвийи, обеспокоенный возбуждением друга.

— Написать Каррье — потребовать у него трех дней отсрочки, сказать ему, что он своей жизнью отвечает мне за жизнь Бланш!

— Несчастный! — воскликнул д’Эрвийи, вырывая у него из рук начатое письмо. — Ты угрожаешь, а ведь ты сам в его власти! Разве ты не нарушил приказ отправиться в армию?! Неужели ты думаешь, что, испугавшись тебя, он в страхе остановится перед тем, чтобы не поискать благовидный предлог для твоего ареста? Не пройдет и часа, как ты будешь арестован, и что тогда ты сможешь сделать для нее и для себя? Поверь мне, если ты будешь молчать, он скорее забудет о ней, а только это может спасти ее.

Оливье уронил голову на руки. Казалось, он глубоко задумался.

— Ты прав! — внезапно вскакивая, вскричал он. — Едем!

— В Париж! — скомандовал он почтовому кучеру, давая ему золотой.

И лошади помчались с быстротой молнии. Повсюду с той же поспешностью, повсюду с помощью золота Оливье добивался обещания, что на третий день будут приготовлены свежие лошади и ничто не задержит его на обратном пути.

В дороге Оливье узнал, как удалось его другу так удачно догнать его на берегу Луары, хотя, как он предполагал, тот должен был быть где-то в глубине Вандеи.

Д’Эрвийи, устав от войны, в которой он не видел возможности прославиться, подал рапорт с просьбой о переводе его в другую армию простым солдатом; его отослали в Париж, в распоряжение Комитета общественного спасения. Он прибыл в Нант сразу же после ареста Бланш и тут же кинулся по следам друга.

На следующий день в десять часов утра экипаж въехал в Париж; они проделали девяносто одно льё за двадцать часов.

Оливье тотчас же велел везти себя к Робеспьеру. Его звание и имя без промедления открыли перед ним дверь дома, где проживал этот кровавый поборник равенства, идол данной минуты, что не помешало ему вскоре в свою очередь возложить свою голову на алтарь, им самим каждодневно воздвигаемый на городских площадях.

Вождь Горы был слишком хитер, чтобы напрасно приобретать врага, да еще такого сильного, как Оливье; что ему было за дело до жизни или смерти незнакомой девушки — ее гибель ничего не добавляла к его могуществу, а ее жизнь могла бы подарить ему приверженца. Он с легкостью подписал приказ об ее освобождении, чего так добивался молодой генерал, и вскоре Оливье оказался обладателем драгоценной бумаги, которую он готов был оплатить последней каплей своей крови.

Он помчался вниз по лестнице, столкнувшись с поднимающимся по ней д’Эрвийи.

— Я получил помилование! — закричал он, кидаясь в объятия друга. — Помилование! Бланш спасена!

— Поздравь и ты меня, — ответил тот. — Я назначен главнокомандующим Альпийской армией; та кровь, что будет пролита там, по крайней мере, не вызовет у меня ни слез, ни угрызений совести!

Они снова обнялись, и Оливье вскочил в ожидающую его у дверей карету, готовую умчаться обратно с той же быстротой.

Какой груз он сбросил со своего сердца! Какое счастье ожидает его! Сколько радости после всех страданий! Его мысли устремились к будущему. Он предвкушал минуту, когда с порога камеры крикнет своей жене: «Бланш, ты свободна, я добился твоего освобождения! Иди, Бланш, и пусть твоя любовь и твои поцелуи будут выкупом за твою жизнь!»

Время от времени смутная тревога все же проникала в его душу, внезапно сжимая сердце; тогда он торопил кучеров, суля золото, расточая его и суля снова; земля, казалось, горела под колесами кареты, лошади неслись вперед, но при его нетерпении движение казалось ему слишком медленным. Повсюду были вовремя приготовлены смены лошадей, нигде не было никаких задержек — все словно разделяли терзающее его волнение. За несколько часов он оставил позади Версаль, Шартр, JIe-Ман, Ла-Флеш. Он различил бы уже очертания Анже, если бы ночь и темнота не заслонили бы этот город от его взгляда. И вдруг Оливье почувствовал страшный толчок, ужасный удар; карета перевернулась и сломалась; весь в ушибах, окровавленный, он поднялся и ударом сабли перерубил постромки одной из лошадей, стремительно вскочил на нее, добрался до ближайшей почтовой станции, взял там скаковую лошадь и помчался дальше еще быстрее.

Занялась заря; он пересек Анже, впереди показался Эн-гранд, затем Варад; он оставил позади Ал сени; его конь был покрыт пеной, кровью и потом. Какая важность! Он увидел Сен-Донасьен, потом Нант — Нант, где заключены его душа, его жизнь, его будущее. Еще несколько минут — и он будет там... Вот уже ворота... он доехал!

И тут, несмотря на все его усилия, ему пришлось замедлить ход: огромная толпа спешила по улицам, ведущим к главной площади, и увлекла его за собой. На площади возвышался эшафот, и новая жертва уже пала под топором Революции. Палач, схватив за длинные белокурые волосы голову молодой девушки, показывал толпе гнусное зрелище. Ужаснувшись, люди отворачивались в страхе — им чудилось, будто они видят, как из этой головы извергаются потоки крови!

Вдруг раздался крик нестерпимой боли и отчаяния, который, казалось, исчерпал все человеческие силы: это Оливье увидел зажатую в зубах несчастной красную розу, подаренную им юной вандейке!

Мари

Обиженным полагается только одно удовлетворение — их убивают, и всякое оскорбление равным образом смывается кровью обидчика или обиженного. Скажите, если бы волки умели рассуждать, разве придерживались бы они иных правил?

Ж.Ж. Руссо, «Новая Элоиза»

Париж, 15 марта 1826 года.

Тотчас же по получении этого письма, мой дорогой Гюстав, садись в почтовую карету и приезжай ко мне в Париж. Никаких опозданий, пусть ничто тебя не задержит, ты мне нужен для дела крови — дела, которое может завершиться только смертью.

Ты, разумеется, не забыл Альфреда де Линара, с которым мы учились четыре года в коллеже, и должен помнить, как его вздорный характер и неискренность часто досаждали нам. Приехав в Париж, я по случайности поселился в гостинице «Кастильская» на улице Ришелье, где он жил, и мы возобновили знакомство. Сейчас это весьма красивый молодой человек, лет двадцати четырех-двадцати пяти, принятый, что называется, в высшем свете; имея десять тысяч годового дохода, он может позволить себе не заниматься ничем, кроме утренних прогулок верхом, стрельбы в тире Лепажа в полдень, вечернего посещения фехтовального зала Бернара и ночных развлечений в гостиных, где рассвет часто застает его за игрой в экарте. Все эти сведения о себе Альфред поведал мне сам не позже чем через час после моего прибытия, а заодно сообщил, что из пистолета он редко когда не попадает в яблочко, а шпагой поражает наших лучших фехтовальщиков. Хотя и те и другие упражнения мне не чужды и, вероятно, я в них силен так же, как он, я отказался разделять с ним его развлечения, ибо не люблю прилюдно щеголять умением, не имеющим иной цели, кроме как истреблять себе подобных, что представляется мне жестокостью. Из всех его предложений я принял лишь одно, сделанное им вчера, а именно — пойти с ним вместе на большой бал, который давал граф де Т.; любопытство пересилило отвращение, которое я, сам не зная почему, испытывал от того, что принял от него эту пустячную услугу. Не буду распространяться по поводу этого вечера. Я говорю «вечера», потому что словом «бал» не назовешь столпотворение из тысячи двухсот—тысячи пятисот человек, тем более что, с моей точки зрения, было невозможно в течение всей ночи выстраивать такое скопление народа в кадриль; в остальном же на этом празднике было пущено в ход все, что только может предложить искусство. После того как два часа меня толкали одни, задевали локтями другие и стискивали все, я простился с Альфредом, не пожелавшим идти со мной (в ту минуту он был в ударе и хотел воспользоваться этим в полной мере). Я выбрался оттуда едва ли не с таким же трудом, как и втиснулся туда, и, поскольку ночь была хороша, едва пробило полночь, а мне хотелось отдохнуть от шума, все еще стоящего в ушах, и от усталости, испытываемой мной, решил пройти пешком весь путь до улицы Ришелье.

Я покинул Паромную улицу и, миновав примерно две трети моста Тюильри, повстречался с женщиной; хотя она и была плотно закутана в меховое пальто, мне показалось, что она молода и чрезвычайно взволнована; она шла очень быстро, но я уловил всхлипывание, что заставило меня обернуться. Незнакомка отошла от меня на несколько шагов и, тоже остановившись, стала оглядываться, как бы желая убедиться, что ее никто не видит. Я стоял неподвижно, а женщина была так возбуждена, что, конечно, не смогла меня увидеть; она быстро подошла к парапету перед самым глубоким местом реки и отбросила на плечи капюшон пальто; луна осветила ангельское личико, все в слезах; крайне растроганный, я шагнул, чтобы приблизиться к ней; она заметила меня и вдруг, перевесившись через парапет, бросилась в реку.

Скинув пальто и все из одежды, что могло помешать мне плавать, я прыгнул вслед за ней, успев крикнуть: «На помощь!»; все это произошло быстрее, чем я тебе об этом рассказываю. Я нырнул и поплыл по течению к тому месту, куда, как мне казалось, ее увлекло, потом, почти тотчас же вынырнув на поверхность, огляделся; сначала я не увидел ничего, но вскоре различил справа от себя легкую рябь; волны в этом месте стали нарастать, затем разверзлись, что-то, чего я не успел рассмотреть, на мгновение мелькнуло и исчезло. Тем не менее этого было достаточно, чтобы понять, где искать молодую женщину; я поплыл в этом направлении и через несколько взмахов наткнулся на нее: она оказалась подо мной. Мне оставалось только протянуть руку, схватить ее и приподнять над водой, удерживая за длинные косы. Она была без сознания, и у меня не было полной уверенности, что я спас ее; я поплыл к лодке, поспешившей на мои крики; нас втащили туда и через короткое время мы оказались на берегу. Уже появились полицейские с ближайшего поста, и редкие в этот час прохожие сгрудились вокруг; кто-то заметил, куда мы причалили, и принес мою одежду, так что я тут же смог отблагодарить лодочников, пришедших мне на помощь. Однако я оставался в растерянности, не зная ни имени, ни адреса прекрасной незнакомки, у меня даже не было уверенности, что она жива; но, как бы то ни было, я решил в любом случае отвезти ее в свою гостиницу и оказать ей там всю необходимую помощь. Полицейский офицер сначала был против, но, разобравшись в моем намерении и поняв по моим документам, с кем он имеет дело, предоставил мне свободу действий и удалился вместе со своей командой; вскоре на набережной появилась свободная карета, я перенес в нее свою ношу, и очень быстро мы оказались на месте.

Вначале возникли кое-какие трудности с тем, чтобы приютить в гостинице потерявшую сознание неизвестную женщину. Золотая монета сняла все препятствия и сверх того дала возможность заручиться обещанием, что через пять минут в моем распоряжении будет хорошо натопленная комната, а через пятнадцать — лучший местный врач. Оба обязательства были в точности выполнены; когда приехал доктор, больная уже лежала на кровати, и он сразу подтвердил мою уверенность в том, что бедняжка жива. Я вошел в комнату и впервые получил возможность рассмотреть незнакомку. Передо мной была молодая девушка лет шестнадцати—восемнадцати, должно быть удивительной красоты, однако несчастья уже наложили печать на черты ее лица. Рядом лежала ее одежда, скорее простая, чем изысканная. Одежду внимательно осмотрели, но в ней не нашлось ничего такого, что бы указывало на то, кто такая незнакомка и что толкнуло ее на отчаянный поступок, свидетелем которого я стал. Впрочем, врач меня заверил, что в скором времени она будет в состоянии ответить на мои вопросы. Кровь ее начала циркулировать активнее, бледные щеки постепенно приобретали румянец; все это указывало на то, что девушка вот-вот должна была прийти в себя. Я удалил посторонних из комнаты, ибо их любопытные взгляды могли смутить девушку, и рядом с ней остались только я и доктор. Склонившись к постели, я с нетерпением ждал признаков возвращения к жизни незнакомки; наконец, она вздохнула, легко и глубоко задышала и открыла глаза!

«Где я?» — проговорила она, приподнявшись и оглядываясь, но, заметив двух незнакомцев, быстро натянула простыни на свою полуоткрытую грудь и снова опустилась на постель. — «Простите, — продолжала она, — но мне кажется, что я была погружена в долгий и тяжелый сон; и вот я пробудилась в незнакомой обстановке, в чужой комнате...»

«Успокойтесь, сударыня, — ответил я тотчас, — я буду ухаживать за вами с братским уважением, а как только вы поправитесь настолько, что вам можно будет отправиться домой, я немедленно перевезу вас туда».

«Так, значит, я больна? — удивленно спросила она, а затем, собравшись с мыслями, внезапно воскликнула: — О да, да! Я все вспомнила, я хотела...»

Тут у нее вырвался горестный стон:

«И это, несомненно, вы, сударь, спасли меня; я видела вас в то мгновение и теперь узнала! О, если бы вы знали, какую пагубную услугу вы оказали мне, какое горестное будущее уготовило ваше самопожертвование незнакомой вам женщине!»

С этими словами она закрыла глаза руками, и потоки слез заструились между ее пальцами. Врач мне сделал знак подойти к нему.

«Никакой опасности больше нет, — сказал он тихо, — если только состояние, в котором она находится, не приведет к чему-либо, что я не могу предвидеть».

«Что вы хотите этим сказать? — спросил я. — Чего теперь можно опасаться?»

«А вы не заметили разве? — ответил он и еще более понизил голос: — Она же беременна».

Только тут меня осенило, я понял мотивы ее отчаяния и слова, сказанные ею, когда она пришла в себя: передо мной была жертва обмана и обольщения. Доктор ушел; я приблизился к ней; эта женщина внушала мне живой интерес, ведь человек, которого вина приводит в такое глубокое отчаяние, не может быть порочен. Я попытался ее утешить.

«Ах, если бы вы знали!» — повторяла она, всхлипывая.

«Я все знаю», — возразил я.

Изумленная, она снова приподнялась, бессильно уронив руки, и внимательно на меня посмотрела.

«Да, — добавил я, — вы любили, а вас предали и бросили».

Девушка жадно слушала меня, казалось, она впитывает мои слова.

«Да, — повторила она за мной, — да, я любила, да, меня постыдно предали, подло покинули, оскорбили!»

«Послушайте, — сказал я, — поверьте мне ваши горести, ведь мною движет не любопытство; мне кажется, что я уже не должен быть более чужим для вас».

«О да! — прервала она меня с жаром. — Вы заговорили о днях, когда счастье озаряло мою жизнь, а страдания еще не истерзали меня. Вы друг, брат, я знаю вас так недолго, но уверена, что вы никогда не предавали, не унижали слабую женщину, у которой слезы — единственное орудие мести, а отчаяние — единственный удел. Да, вы все узнаете, но сначала я должна выполнить священный долг. Мой отец! Мой несчастный отец! В эту минуту он уже знает о моем решении, он считает, что меня уже нет в живых. Я должна ему тотчас же написать письмо. Вы позволите?»

«Пусть он придет! Пусть он придет! — воскликнул я. — О, только варвар способен был бы оттягивать хоть на минуту, хоть на секунду свидание дочери с отцом, полагающих, что они разлучены навеки!»

Говоря это, я поставил перед ней чернильницу, подал ей бумагу и перья, и она нетерпеливо их схватила; ее больше не смущало то, что она наполовину обнажена: стыдливость уступила место чувству, возможно еще более достойному уважения. Она написала всего несколько слов и обратилась ко мне, чтобы узнать адрес дома, куда ее привезли.

«Гостиница “Кастильская”, улица Ришелье», — ответил я.

Услышав это, она вскрикнула, перо и письмо выскользнули у нее их рук; однако почти тотчас же она пришла в себя.

«Вероятно, Небо меня привело сюда», — сказала она с грустной улыбкой.

Она закончила письмо, запечатала его и протянула мне, не затрагивая больше эту тему. Я вызвал звонком своего слугу, велел ему оседлать лошадь и как можно быстрее отвезти записку по указанному адресу.

Когда он вышел, девушка обратилась ко мне:

«Вы ждете, что я выполню свое обещание и расскажу вам свою историю — она короткая! Еще восемь месяцев назад бедняжка Мари была счастлива. Мне было шестнадцать лет; мой отец, старый офицер, принимал участие во всех кампаниях Империи. Будучи привязан к властелину, при ком складывалась его военная карьера, он не мог решиться на то, чтобы покинуть его в дни падения, сопровождал его в изгнание и вскоре вернулся вместе с ним. Пушки Ватерлоо опрокинули новые честолюбивые замыслы полководца, а с ними и более скромные надежды солдата; снова мой отец был вынужден удалиться в изгнание. Отец оставил меня в Париже, в пансионе, оплатив на несколько лет вперед мое содержание, и там же он нашел меня в тот день, когда великодушие нового монарха позволило многочисленным изгнанникам ступить на землю родины, которая была им так дорога и за которую они столько раз проливали кровь. У нас больше не было состояния; отцу за долгую службу полагалась пенсия, но он тщетно ее добивался в течение семи лет. Мне удалось применить дарования, которым я была обязана полученному мною образованию: я давала уроки живописи и музыки и, несмотря на свой юный возраст, сумела найти достаточно учениц, чтобы жить с отцом если и не в довольстве, то все же вполне терпимо. Он был бы счастлив, если бы, мучимый своими воспоминаниями о военном прошлом, не сожалел, глядя на орденский крест и саблю, висящие на стенной панели, о своей военной карьере, оборвавшейся в тот момент, когда она становилась столь блестящей. Я же такое наше положение почитала за счастье: мне ничего не хотелось, ничего не нужно было кроме того, чтобы так длилось вечно. Однажды вечером отец возвращался домой позже обычного и услышал на соседней темной улице сдавленные крики, а вскоре и выстрел; он кинулся туда и увидел молодого человека, храбро сражавшегося с тремя убийцами; четвертый нападавший лежал распростертый у его ног; однако, запутавшись в складках своего плаща, юноша тщетно пытался высвободить и пустить в ход свою левую руку, вооруженную вторым пистолетом. Он уже совсем ослабел, но в это время внезапно появился мой отец и трое убийц убежали. Подойдя к нему, молодой человек поблагодарил отца за оказанную ему ценную услугу и принял предложение ненадолго подняться к нам. В схватке юноша был ранен ударом ножа в руку; рана была неопасная, но она причиняла ему боль. Посудите, в каком я была ужасе, когда, и без того обеспокоенная тем, что отец задерживается, я вижу, как он приходит с посторонним человеком, бледным и окровавленным. Мне тотчас же рассказали о случившемся, и я набралась духу, чтобы помочь перевязать рану незнакомца. То ли его отвага, то ли рыцарский оттенок этого приключения, то ли то, как он предстал предо мной, — словом, не знаю, что произвело на меня такое сильное впечатление, но с первой же минуты я почувствовала горячий интерес к этому молодому человеку. Он со своей стороны рассыпался в похвалах моей красоте, порадовался случаю, позволившему состояться нашему знакомству, а затем покинул наш дом, испросив разрешение навестить нас; получив согласие, он обещал прийти как можно скорее, чтобы лично подать о себе вести.

В эту ночь я не спала. Наше уединение редко нарушали мужчины, а те, что приходили к нам, были старыми боевыми товарищами отца, вид их внушал мне уважение, но не привлекал меня. Этот же мужчина был молод, красив и вдобавок еще ранен. Любовь под завесой жалости вошла в мое бедное сердце; я мечтала снова увидеть его, и это произошло слишком скоро! Что вам сказать? Я была юной, невинной; отец был доверчив и верил в порядочность; вскоре молодой человек забыл все — честь, добродетель, гостеприимство. Я не стану его обвинять в том, что он меня соблазнил; я не буду говорить, что он злоупотребил моей неопытностью, что горькие слезы, пролитые мною сразу после моего проступка, искупили мою вину. Утешая меня, он обещал, что после смерти своего дяди, от которого зависело его состояние и его будущее, он будет просить моей руки у моего отца; я слишком его любила, чтобы не поверить в эти обещания. Так прошло несколько месяцев, и вскоре я поняла, что нам угрожает новое несчастье. Я убеждала его добиваться согласия дяди, ведь моя семья весьма уважаема, и имя моего отца, пусть и не знаменитое, с чувством гордости произносили все, кому оно было известно. Однако он отвечал уклончиво; с этого времени посещения его стали короче и реже, а письма холоднее и взвешеннее; вскоре я оказалась покинутой, хотя все еще в это не верила, но он почти не появлялся, стал резок, раздражителен, все ему надоело, и наконец он совсем исчез. Настало время, когда я больше не могла скрывать от отца свое состояние. Тогда я решила вновь попытаться вернуть моего избранника. Вчера я написала ему, что обязательно должна его увидеть и приду к нему вечером. Он ответил, что я могу прийти. Презренный! Меня ждало только письмо и золото; я бы вам показала это письмо, если, подобно ему, отреклась бы от чувства порядочности; в этом письме он осмелился мне предложить выйти замуж за его слугу. Раздавленная, уничтоженная, потерявшая всякую надежду на будущее, без каких-либо возможностей найти выход в настоящем, я не нашла никакого другого способа избежать беды. Я приняла это решение сразу же и не подумала об отце: хотела только признаться ему в своей вине и сообщить о своем роковом плане. Я забыла о живом существе во мне, я думала только о своем небытии, о том, как избавиться от угрызений совести и позора. Вы уберегли меня от преступления, и я полагаю, что даже на одном этом основании у меня должно хватить духу благодарить вас».

Едва только она успела закончить свой рассказ, как на лестнице раздался страшный шум. Дверь в наши покои с силой распахнулась, и на пороге появился офицер, одетый в старый мундир капитана гренадеров; глаза его пылали яростью и отчаянием; он волочил за собой молодого человека, бледного от страха. Мари вскрикнула от удивления: в первом она узнала своего отца, а во втором — своего любовника, Альфреда де Линара. Альфреда! Всего два часа назад я оставил его в роскошном салоне графа де Т., спокойного, смеющегося, словно он не испытывал никаких угрызений совести!

При виде их испуганная Мари умоляюще протянула руки отцу; внезапно луч радости осветил лицо старого воина. Он получил только первую записку Мари. Он сказал несколько слов на ухо Альфреду, поспешившему скрыться, как только ему была предоставлена свобода, и бросился в объятия дочери. Я оставил их одних и прошел в свою комнату. Я еще не переоделся, изнемогал от усталости и рассчитывал передохнуть хоть несколько минут, но тотчас же ко мне вошел отец Мари. После того как он засвидетельствовал мне свою благодарность, я поинтересовался, каким образом, не получив второго послания дочери, написанного из гостиницы, он смог прийти именно в тот дом, куда ее привезли.

«Да я не ее разыскивал, — ответил он. — Жажда мести привела меня в жилище бесчестного Альфреда. Я встретил его на лестнице и втащил в вашу комнату только потому, что увидел там свет. А теперь, — добавил он, — я жду от вас новой услуги. Оскорбление, нанесенное мне этим подлецом, не может остаться безнаказанным: не согласитесь ли вы быть моим секундантом?»

Поскольку дело его казалось мне правым, я не мог отказаться от этой обязанности, сколь тяжелой она ни была. Итак, я согласился, и мы отправились к Альфреду.

Он ждал нашего прихода и выглядел крайне раздраженным. Заметив нас, он тотчас же направился нам навстречу.

«Что вам еще от меня нужно? — обратился он к капитану. — Ваше семейство всюду будет меня преследовать?»

«Да, всюду, — ответил старый солдат, едва сдерживаясь. — Всюду, и до тех пор пока ты мне не ответишь за свой бесчестный поступок!»

«Ты хочешь дуэли? — воскликнул Альфред, волнуясь все больше и больше. — Несчастный! Ты ищешь смерти! Неужели ты не понимаешь этого?»

«Я понимаю все, — холодно ответил капитан. — Ты пытаешься меня запугать? Это не слишком благородно, а может, ты просто боишься?»

«Я? Боюсь? — вскричал Альфред.

Он быстро вытащил часы и спросил:

«Какое время ты выбираешь?»

«На рассвете».

«Место?»

«Ближайшее».

«Оружие?»

«Пистолеты».

«Тогда у ворот Майо, в пять утра».

«Я не заставлю тебя ждать».

Было три часа ночи, мы вернулись ко мне. Капитан попросил у меня разрешения написать несколько писем, а я, не раздеваясь, бросился на кровать.

В четыре часа он меня разбудил. Он увидел мои пистолеты, висевшие над камином, и уже держал их в руках. Я позвонил слуге и приказал заложить карету; мы тем временем прошли к Мари; она, спокойная и счастливая, спала, ведь отец ее простил, а отец, возможно... Старый солдат склонился над ней, прижался губами к ее безмятежному лбу, минуту смотрел на нее с улыбкой, исполненной грусти, и я увидел, как несколько слезинок медленно и беззвучно выкатились из его глаз. Меня сильно взволновало это зрелище.

«Как давно я не плакал, — заметил он, повернувшись в мою сторону. — Последний раз это было, когда я покидал его».

Он поднял глаза к Небу.

«И я больше его никогда не видел», — добавил он с глубоким вздохом.

Мне не стоило труда проследить за его мыслями. Часы пробили половину пятого. Пора было уходить. Капитан снова приблизился к постели дочери, прошептал несколько прощальных слов, благословил ее и, сделав над собой отчаянное усилие, сказал:

«Я готов. Едем!»

Мы вышли; карета ждала нас, и спустя четверть часа мы были у ворот Майо.

Наших противников на месте еще не было, но долго ждать их не пришлось: по прошествии нескольких минут быстро подъехала их карета и они присоединились к нам. Мы углубились в лес и вскоре нашли подходящее место. Я всегда замечал: ничто не заканчивается так быстро, как приготовления к смертельному поединку; недолгими были и наши. Я протянул пистолеты; секунданты их рассмотрели. На правах оскорбленного капитан мог выбрать расстояние и условия дуэли. Я знал его намерения — он потребовал, чтобы противники шли друг навстречу другу и стреляли в ту минуту, когда им будет угодно.

Мы сделали знак капитану и Альфреду подойти к нам. Капитан был спокоен и хладнокровен; Альфред, напротив, казался веселым и насмешливым. Ему показали пистолеты. Он их изучил с деланной небрежностью, но на самом деле очень внимательно.

«Вы отлично знаете, что я стреляю в равной степени хорошо из любого оружия, — сказал он, — так что заряжайте, заряжайте, господа!»

Тут он заметил, что его оживленность составляет контраст со сдержанностью капитана.

«Взгляни на нашего противника! — пробормотал он вполголоса, обращаясь к своему секунданту. — Он слишком серьезен для старого вояки!»

Капитан услышал слова Альфреда и схватил его за запястье.

«Да, я серьезен, — сказал он торжественным тоном. — Я серьезен, так как через минуту один из нас окажется на пороге вечности, и горе тому, у кого на совести будут напрасно пролитые слезы и кровь».

Когда оружие было готово, мы положили его в шляпу. Каждый противник вытащил из нее пистолет и встал на место в тридцати шагах от врага. По условленному сигналу противники начали сходиться, и должен признаться, что я с возрастающим волнением следил, как они подходят друг к другу до тех пор, пока между ними не осталось всего несколько шагов; капитан первым нажал на спуск, но вспыхнул только запал; горькая улыбка появилась на лице старого солдата. Альфред прошел еще шаг и в свою очередь выстрелил, причем почти в упор — пуля попала его противнику в середину груди.

Он упал, ветеран Аустерлица и Маренго, которого пятнадцать лет щадили ядра и картечь врагов; упал, сраженный рукой юнца, еще ничего не сделавшего для своей родины! Но, корчась в предсмертных судорогах, капитан приподнялся, окровавленный, бледный как призрак, губы его неслышно прошептали что-то, а рука, простертая к Небу, казалось, призывала Божью кару на голову убийцы; потом он снова упал, чтобы больше уже не подняться!

«Так вот она, справедливость Небес!» — воскликнул я.

И в ярости я схватил Альфреда за плечо:

«Завтра, здесь, на этом же месте, в это же самое время!.. Я его заменю».

«Ну что ж! — ответил он с дьявольской улыбкой. — Завтра настанет твоя очередь».

Приезжай же, мой дорогой Гюстав! Приезжай, я жду тебя, ты сам видишь — это дело крови и смерти![35]

КОММЕНТАРИИ

В необъятном и еще не до конца исследованном литературном наследии Дюма жанр рассказа, новеллы, короткой повести занимает, как ни странно, весьма небольшое место — великий рассказчик явно отдавал предпочтение большим формам. В этом томе предпринята попытка собрать почти все (насколько это оказалось возможным при сегодняшнем состоянии дюмаведения) художественные произведения малых жанров, написанные Дюма на протяжении его долгой творческой жизни. Исключение составляют те из них, что входят в сборник «Тысяча и один призрак» и включены в состав 35-го тома настоящего Собрания сочинений, а также те, что на самом деле представляют собой отдельные главы книг из цикла «Путевые впечатления», который будет опубликован в дополнительных томах Собрания (к числу таких рассказов относятся, например, публиковавшиеся на русском языке «Воды Экса» и др.). Отдельными томами выйдут и книги очерков «Беседы» («Causeries») и «Всякая всячина» («Bric-à-Brac»).

СБОРНИК «ВОСПОМИНАНИЯ АНТОНИ»

Сборник «Воспоминания Антони» («Souvenirs d’Antony») впервые вышел в свет в Париже в 1835 г. в издательстве Дюмон (Dumont). Название его, вероятно, связано с именем заглавного персонажа драмы Дюма «Антони» (1831), имевшей в то время огромный успех; впрочем, это же имя носит герой новеллы «Бал-маскарад», входящей в сборник. В издание 1835 г. вошли: «Керубино и Челестини», «Антонио», «“Мария”, продолжение “Антонио”», «Кучер кабриолета», «Бланш де Больё», «Бал-маскарад», «Жак I и Жак II». Впоследствии этот сборник выходил неоднократно, но состав его менялся.

«КРАСНАЯ РОЗА»

Небольшая повесть «Красная роза» («La Rose rouge») впервые была опубликована в газете «Обозрение Старого и Нового Света» («Revue de Deux Mondes») 15 июля 1831 г.; ее первоначальный вариант, носивший название «Бланш де Больё, или Вандейка» («Blanche de Beaulieu, ou la Vend£ene»), вошел в сборник «Современные новеллы» (1826), также включенный в данный том; в сборнике «Воспоминания Антони» (1835) эта повесть получила прежнее название «Бланш де Больё». В ней Дюма коснулся событий Великой французской революции, тема которой заняла впоследствии большое место в его творчестве, и попытался переосмыслить их со своих новых политических позиций, занятых им после Июльской революции 1830 года, деятельным участником которой он был. В основе произведения лежит подлинная история — трагическая любовь республиканского генерала Марсо и восемнадцатилетней красавицы-роялистки Анжелики де Меллье, взятой в плен с оружием в руках, а затем казненной.

Действие повести происходит с декабря 1793 г. по март 1794 г.

Новый перевод «Красной розы» выполнен специально для настоящего Собрания сочинений по изданию: «Souvenirs d’Antony», Paris, Calmann Lévy, 12mo, 1897 — и по нему же сверен.

9 ... проезжая через маленький городок Клисон в направлении деревни Сен-Креспен ... — Клисон — старинный городок в Западной Франции, в департаменте Атлантическая Луара, у места впадения Муана в Севр-Нантез; основанный в IX в., в XV в. он стал резиденцией герцогов Бретани; во время Революции оказался в зоне Вандейского восстания, в 1793 г. был занят республиканскими войсками и сожжен дотла; в 1798-1805 гг. отстроен заново.

Сен-Креспен (точнее: Сен-Креспен-сюр-Муан) — селение в Западной Франции, в департаменте Мен-и-Луара, в 10 км восточнее Клисона.

... остановился на вершине горы, у подножия которой протекает река Муан ... — Муан — небольшая река в Западной Франции, правый приток Севр-Нантеза — левого притока Луары; протекает по трем департаментам: Мен-и-Луара, Атлантическая Луара и Дё-Севр.

... республиканская бригада численностью в тысячу двести—тысячу пятьсот человек ... — Бригада (фр. brigade от ит. brigata — «общество», «отряд») — тактическое соединение в вооруженных силах, которое возникло в XVI в. и в XVII-XVIII вв. появилось почти во всех европейских армиях; состояло из нескольких батальонов или полков и считалось до нач. XIX в. временной боевой единицей; в 1799-1815 гг. в армии Наполеона, а затем и в русской армии превратилось в постоянное соединение в пехоте и кавалерии.

10 ... республиканские офицеры из патриотических побуждений пожертвовали Конвенту все золото со своих мундиров. — Конвент (точнее: Национальный Конвент) — высший представительный и правящий орган Франции во время Революции; был созван на основе всеобщего избирательного права и собрался 21 сентября 1792 г.; решительно боролся с внешней и внутренней контрреволюцией и проводил революционные преобразования; принял решение о казни короля Людовика XVI; осуществлял свою власть через созданные им комитеты и комиссии и через посылаемых им на места и в армию комиссаров, которые наделялись широчайшими полномочиями. До начала лета 1793 г. наибольшим влиянием в Конвенте пользовалась партия жирондистов, затем в нем преобладали якобинцы. Вслед за переворотом 9 термидора и свержением якобинской диктатуры политика Конвента стала более умеренной; после принятой в октябре 1795 г. новой конституции Конвент был распущен.

... Это был генерал Марсо (спустя три года его убьют под Альтенкир-хеном). — Марсо, Франсуа Северен Дегравьер (1769—1796) — французский республиканский генерал; сын адвоката; до военной службы, которую он начал в 1785 г., был писарем провинциального прокурора; принимал участие во взятии Бастилии и был горячим сторонником Республики; стал генералом и блестяще проявил себя в войне с первой коалицией европейских государств (1792-1797), а также в боях в Вандее (1793), где он нанес несколько поражений мятежникам; считался олицетворением бесстрашия и отваги, за что получил прозвище «Лев французской армии».

Альтенкирхен — небольшой город в Западной Германии, вблизи Кобленца; в XVIII в. входил в одно из немецких феодальных церковных государств — Трирское архиепископство; после республиканских и наполеоновских войн вошел в состав Пруссии; ныне — в земле Рейнланд-Пфальц ФРГ.

В сентябре 1796 г., во время революционной войны Франции с первой коалицией, под городом Альтенкирхеном проходили бои между отступавшей из Германии французской армией и преследовавшими ее австрийскими войсками. В ходе разведки Марсо был смертельно ранен, взят в плен и через несколько дней умер в этом городе.

... Не грезится ли тебе Сан-Доминго ... — Сан-Доминго (соврем. Гаити) — остров в Центральной Америке, входящий в группу Больших Антильских островов, которые отделяют Атлантический океан от Карибского моря; с XV в. испанская колония, основное население которой — негры-рабы, завезенные туда из Африки для работы на плантациях сахарного тростника и индиго; в 1697 г. Испания уступила Франции часть острова, а с 1795 г. он весь стал владением Франции; однако в 1797 г. там вспыхнуло восстание негров, изгнавших европейцев, и в 1804 г. остров был объявлен независимым; ныне на его западной части находится самостоятельное государство Гаити, на восточной части — Доминиканская республика.

... Эта фраза была произнесена с легким креольским акцентом ... — Креолы — потомки первых европейских колонизаторов Латинской Америки, преимущественно испанского происхождения; на островах Центральной Америки, колонизованных французами, последних также называли креолами.

Язык креолов возник из элементов европейских языков в результате межнационального языкового общения (например, европейцев с африканцами).

... получен приказ главнокомандующего Вестермана. — Вестерман, Франсуа Жозеф (1751-1794) — генерал французской республиканской армии; до Революции был солдатом, наездником в конюшнях графа д’Артуа; в 1791 г. приехал в Париж и сблизился с Дантоном; за короткий срок стал генералом (1792); в 1793 г. был послан в войска, охранявшие атлантическое побережье Франции и до конца того же года принимал участие в подавлении Вандейского восстания; в 1794 г. был отозван в Париж; казнен вместе с дантонистами.

... оглядывал мускулистую фигуру стоявшего перед ним мулата, подобного Геркулесу. — Геркулес (Геракл) — величайший герой древне греческой мифологии; прославился атлетическим телосложением, богатырской силой и великими подвигами.

... он умер вдали от поля боя, отравленный по приказу короля. Это был генерал Александр Дюма, это был мой отец. — Дюма, Тома Александр (1762—1806) — сын маркиза Дави де ла Пайетри и чернокожей рабыни; с 1789 г. — солдат королевской армии; в 1792 г. получил первый офицерский чин и за полтора года стал генералом; горячий приверженец Республики, участник войн с антифранцузскими европейскими коалициями; славился гуманным отношением к солдатам и к мирному населению, легендарной храбростью и физической силой; принимал участие в наполеоновских походах; в марте 1799 г. при возвращении из Египта попал в плен к неаполитанцам и содержался в тюрьме, где, по-видимому, его отравили по приказу неаполитанского короля Фердинанда I (1751-1825; правил с 1759 г.); из тюрьмы вышел в начале апреля 1801 г. совершенно больным человеком, вернулся во Францию и, уволенный из армии Наполеоном за свои республиканские убеждения, через несколько лет умер, когда его сыну было всего четыре года.

... Кто привез тебе этот приказ?... Народный представитель Дель-мар. — Дельмар — вероятно, вымышленное лицо: депутата Конвента с такой фамилией обнаружить не удалось. Марсо имел дело в Вандее с двумя представителями Конвента: Каррье (см. примеч. к с. 23) и депутатом-монтаньяром Пьером Бурботом (1763—1795), который в 1793 г. был комиссаром в армии побережья Лa-Рошели, т.е. в войсках, действовавших против мятежников. Некоторые высказывания Марсо показались Бур боту подозрительными, и он арестовал генерала, однако вскоре освободил его. Когда в конце 1793 г. Марсо грозила гильотина из-за истории с Анжеликой де Меллье, которую он безуспешно пытался спасти от смерти, Бурбот, уже отозванный к тому времени в Париж, снова пришел к нему на помощь и во второй раз спас его.

11 ... в полутора льё отсюда ... — Льё — старинная французская мера длины: земельное льё равнялось 4,444 км, почтовое — 3,898 км, морское — 5,556 км.

... нашли в хлеве ... крестьянина-вандейца ... — С весны 1793 г. в западных провинциях Франции происходили многочисленные крестьянские восстания против Республики, центром которых стал расположенный у побережья Атлантического океана департамент Вандея, поэтому все движение получило название «Вандейская война», а его участников именовали вандейцами. Отдельные вспышки недовольства сельского населения массовым набором в армию и преследованием церкви в 1793 г. переросли в настоящую войну. Предводителями Вандейского восстания были дворяне и священники. Военную помощь мятежники получали от эмигрантов и стран европейской коалиции. Сопровождавшееся невероятными жестокостями с обеих сторон, восстание было подавлено летом 1796 г., однако отдельные мятежи повторялись вплоть до реставрации Бурбонов.

13 ... дорогу, которая соединяет Сен-Креспен с Монфоконом ... — Мон-фокон — городок в департаменте Мен-и-Лyapa, расположенный в 5 км к востоку от Сен-Креспена.

... В такие минуты уже не изображаешь гладиатора ... — Гладиатор — в Древнем Риме воин из рабов или военнопленных, специально обученный для сражений на арене цирка с другими гладиаторами или дикими зверями.

14 ... стена сплошных зарослей дрока и утесника ... — Дрок — род небольших кустарников и полукустарников семейства бобовых, произрастающих в Европе; многие его виды имеют колючки.

Утесник — ветвистый колючий кустарник, произрастающий в Западной Европе; иногда возделывается на корм лошадям; из его цветов добывается желтая краска, а ветви используются для изготовления суррогата чая.

15 ... священник из Сент-Мари-де-Ре служил мессу... — Сент-Мари-де-Ре — селение на южной оконечности принадлежащего Франции острова Ре, расположенного в Бискайском заливе Атлантического океана, напротив города Ла-Рошель, и относящегося к департаменту Приморская Шаранта.

18 ... приказал солдатам отходить к Шоле ... — Шоле — старинный город в Бретани, в департаменте Мен-и-JIyapa; основан в X в.; переходя с марта 1793 г. по март 1794 г., во время Вандейского восстания, из рук в руки, был полностью разрушен; начал отстраиваться заново лишь в XIX в.; расположен в 20 км к востоку от Монфокона.

... направились к большой дороге, похожей на ту, что пересекает Романью ... — Романья — историческая область Центральной Италии, прилегающая к Адриатическому морю; главный город — Равенна; в 1201-1859 гг. входила в Папскую церковную область; с 1861 г. — в составе единого Итальянского королевства; ныне входит в административную область Эмилия-Романья.

Во времена Древнего Рима, в 188 г. до н.э., консул Марк Эмилий Лепид проложил через Романью одну из важнейших римских дорог, ведущую на северо-запад Италии и названную в его честь Эми-лиевой (via Aemilia). Древнеримские дороги, как в Италии, так и в провинциях, строились весьма основательно, они были каменными и широкими; участки некоторых из них сохранились до настоящего времени.

... вскакивали в седло ... как fashionable Лоншана ... — Лоншан — старинный женский монастырь в Булонском лесу, у западной окраины тогдашнего Парижа; основанный в XIII в., в XIX в. он был заброшен. С 1857 г. на его территории проводились конные состязания, привлекавшие огромное число любителей скачек, и был создан ипподром. Лоншан упомянут здесь, вероятно, потому, что Булонский лес и прежде служил местом верховых прогулок аристократов.

... отправился на поиски крова в гостиницу «Санкюлот» ... — Санкюлоты (от фр. «sans» — «без» и «culottes» — «кюлоты») — презрительное прозвище, данное во время Французской революции аристократами, которые носили, как и буржуа, кюлоты (короткие до колен панталоны в обтяжку), простолюдинам, так как те носили длинные штаны навыпуск, сшитые из грубой ткани. Прозвище это было с гордостью подхвачено участниками Революции, вошло в обиход и стало синонимом понятий «патриот», «республиканец».

... это название заменило на вывеске прежнее — «У святого Николая Великого». — Во время Революции происходило массовое переименование всего без исключения, вплоть до названий харчевен; в первую очередь менялись названия, где присутствовали имена королей или святых. Это было своеобразным знаком разрыва с прошлым и согласия с новой политикой и новой идеологией.

Николай I Великий (ок. 800-867) — римский папа с 858 г., святой римско-католической церкви; память его отмечается 13 ноября.

19 ... лично сопроводить ее в Нант, где жила его семья. — Нант — город в Западной Франции, крупный порт в эстуарии реки Луара, впадающей в Бискайский залив Атлантического океана; административный центр департамента Атлантическая Луара; известен с глубокой древности как главное поселение галльского племени намнетов (отсюда его название); в IX—сер. XII в. — столица самостоятельного графства; затем вошел в состав герцогства Бретань, а с XV в. — во Французское королевство; 13 апреля 1598 г. король Генрих IV подписал здесь знаменитый эдикт о веротерпимости; ко второй пол. XVIII в. относится его расцвет благодаря торговле с французскими колониями в Америке (в том числе и рабами-неграми); в 1793 г. оказался в районе Вандейского восстания; во время Французской революции и империи Наполеона пришел в упадок из-за Вандейского восстания и общего сокращения морской торговли Франции; новый его рост начался лишь в 50-х гг. XIX в.

20 ... Он был одним из тех людей, кого Робеспьер использовал как приставку к своей руке, чтобы дотянуться до провинции... — Робеспьер, Максимилиан (1758-1794) — виднейший деятель Французской революции, депутат Конвента, лидер якобинцев, глава революционного правительства в 1793—1794 гг.; после переворота 9 термидора был объявлен вне закона и казнен без суда.

... в их руках гильотина была не столько разумна, сколько деятельна. — Гильотина — орудие для совершения смертной казни путем отсечения головы; инициатором его введения в практику во время Французской революции был врач Жозеф Игнац Гийотен (Гильотен; 1738—1814), и свое название оно получило по его имени.

Здесь имеется в виду массовый политический террор эпохи Революции, особенно широко развернувшийся в 1792-1795 гг. и ставший обычным в то время средством политической борьбы. Начинавшийся под лозунгом уничтожения врагов Революции и Республики, террор к концу 1793 г. выродился в средство беспринципной междоусобной борьбы партий и течений республиканцев. Его жертвами зачастую становились совершенно невиновные люди, осужденные по одному лишь подозрению.

21 ... Горе, горе знатным! Трость Тарквиния отметила их! — Тарквиний Гордый — седьмой и последний римский царь (ок. 534-ок. 509 до н.э.); в результате народного восстания был изгнан из Города, где установилась республика.

Согласно рассказу древнеримского историка Тита Ливия (59 до н.э.-17 н.э.), Тарквиний Гордый вел войну против латинского города Габии, расположенного примерно в 18 км к востоку от Рима. Выяснив, что взять город приступом он не в силах, Тарквиний послал в Габии своего младшего сына Секста, заявившего там, что он бежал от непереносимой жестокости отца. Со временем, когда Секст стал играть в Габиях ведущую роль, он послал к отцу одного из своих людей, чтобы узнать, каких действий тот хотел бы от него. Не вполне доверяя посланцу сына, Тарквиний «на словах никакого ответа не дал, но, как будто прикидывая в уме, прошел, сопровождаемый вестником, в садик при доме и там, как передают, расхаживал в молчании, сшибая палкой головки самых высоких маков». Секст понял намек и постепенно истребил в Габиях всех старейшин, что сделало город легкой добычей для завоевателя («История Рима от основания Города», I, 53-54).

... Красная жидкость ... Сомбрёй ее выпила! — Сомбрёй, Мари Виро де (1774—1823) — дочь маркиза де Сомбрёя, коменданта парижского Дома инвалидов. В 1792 г. ее престарелый отец был заключен в тюрьму Аббатства в Париже, и она последовала за ним в его камеру. В дни сентябрьской резни, когда толпа ворвалась в тюрьму, дочь прикрыла отца собственным телом, умоляя убийц остановиться. По преданию (в настоящее время этот вопрос считается спорным), ее заставили в обмен на помилование отца выпить стакан крови. Оставшийся в живых в сентябре 1792 г., ее отец был казнен в 1794 г.; она же была освобождена из тюрьмы после 9 термидора.

22 ... На твоем месте жирондист не растерялся бы! — Жирондисты — группа депутатов Конвента, главным образом из либеральной интеллигенции; название получили от имени департамента Жиронда, расположенного в Южной Франции, откуда происходило большинство лидеров группы; представляли интересы промышленной, торговой и землевладельческой буржуазии, выигравшей от преобразований первого этапа Революции и готовой защищать ее; до лета 1793 г. пользовались наибольшим влиянием в Конвенте; после народного восстания 31 мая—2 июня 1793 г. были отстранены от власти и изгнаны из Конвента, часть их была осуждена и казнена, часть бежала в провинцию; после свержения якобинской диктатуры в результате переворота 9 термидора уцелевшие жирондисты вернулись в Конвент, но самостоятельной роли уже не играли.

... если ты когда-нибудь попадешь в руки Шарета или Бернара де Мариньи ... — Шарет де ла Контри, Франсуа Атаназ (1763—1796) — один из вождей Вандейского восстания, действовавший в районе города Машкуль; до Революции морской офицер; в феврале 1795 г. подписал в Лa-Жоне близ Нанта мирный договор с республиканцами, но в июне того же года пришел на помощь эмигрантам-роялистам, высадившимся на полуострове Киброн; был взят в плен республиканцами и расстрелян в Нанте.

Мариньи, Гаспар Огюстен Рене Бернар де (1754-1794) — один из командиров вандейцев; офицер, блестящий специалист артиллерийского дела, он входил в окружение Людовика XVI вплоть до августа 1792 г., после чего, арестованный республиканцами, содержался в тюрьме города Бресюир в департаменте Дё-Севр; был освобожден войсками вандейцев и примкнул к ним; отличался редкой отвагой; пользовался жесточайшими карательными мерами по отношению к республиканцам; нарушил договор о совместных действиях, заключенный им с Шаретом и другими вожаками вандейского движения, и ушел от них со своим отрядом; был приговорен Шаретом к смерти, захвачен и расстрелян.

23 ... начиная с мятежа в Сен-Флоране ... — Сен-Флоран — старинное аббатство, основанное в IV в. в городке Сен-Флоран-ле-Вьей в департаменте Мен-и-Луара, на левом берегу Луары, в 45 км выше Нанта по ее течению. Вандейцы превратили аббатство в свой оплот, и 12 марта 1793 г. там произошло крупное сражение между ними и республиканцами, одно из первых в Вандейской войне.

... отряд переправился через Луару... — Луара — самая длинная река Франции (1012 км); протекает по центральной части страны; впадает в Бискайский залив Атлантического океана; историческая часть Нанта расположена на ее правом берегу.

... Нант изнывал под игом Каррье, республиканского наместника. — Каррье, Жан Батист (1756—1794) — депутат Конвента, примыкавший к крайне левому течению якобинцев — «бешеным»; летом 1793 г. был послан в качестве комиссара на подавление восстания в Вандее, где отличался своей необычайной жестокостью; в Нанте получил прозвище «Потопитель» за организацию массовых казней арестованных противников Республики, которых топили с помощью специально устроенных для этой цели речных судов; участвовал в заговоре 9 термидора, но это не облегчило его участь; на заседании Конвента, где решалась его судьба, воскликнул: «Здесь все виновны, все, включая колокольчик председателя!»; был казнен.

24 ... народ, как говорил Шекспир, не знает иного средства вознаградить убийцу Цезаря, как сделать его Цезарем! — Шекспир Уильям (1564-1616) — великий английский драматург, автор трагедий, комедий, поэм и сонетов.

Цезарь, Гай Юлий (100/102-44 до н.э.) — древнеримский полководец, государственный деятель и писатель, диктатор; был убит заговорщиками-республиканцами.

Здесь имеется в виду сцена из трагедии Шекспира «Юлий Цезарь» (Ill, 2): после убийства Цезаря один из главарей заговора Брут выступает перед толпой римлян и оправдывает это убийство так красноречиво и убедительно, что слушатели его приветствуют, и среди прочих выкриков раздается возглас: «И пусть он будет Цезарем!» (англ. «Let him be Caesar»).

... состоявший при Робеспьере, как гиена при тигре ... — Возможно, это намек на прозвище «Сентиментальный тигр», данное Робеспьеру его противниками уже после его смерти, в XIX в.

... при спуске на воду корабля с букетом на грот-мачте и флагами на всех реях! — Грот-мачта — вторая мачта от носа корабля; на трехмачтовом корабле обычно самая высокая; несет прямые паруса. Рей (рея) — подвижной поперечный брус на мачте, служащий на парусных судах для крепления прямых парусов.

... Кому из нас не пришлось пересмотреть все свои политические взгляды, прежде чем решиться хладнокровно оценить эту дату, столь долго считавшуюся роковой, — 93-й год? — 1793-й год был временем наивысшего подъема Французской революции и поэтому во многих исторических и художественных сочинениях считается (в том числе и в произведениях Дюма) ее символом.

... взглянуть в лицо трем гигантам нашей революции — Мирабо, Дантону, Робеспьеру? — Мирабо, Оноре Габриель Рикети, граф де (1749-1791) — французский политический деятель и публицист; входил в число вождей Революции в ее начальный период; депутат и один из лидеров Генеральных штатов и Учредительного собрания, где он представлял интересы либерального дворянства и крупной буржуазии; сторонник конституционной монархии; славился как превосходный оратор и пользовался огромной популярностью; принимал самое деятельное участие в разработке конституции 1791 г. (по существу, являлся ее создателем); незадолго до смерти, напуганный размахом Революции, вступил в тайные переговоры с королевским двором.

Дантон, Жорж Жак (1759—1794) — виднейший деятель Французской революции, депутат Конвента, вождь правого, умеренного крыла якобинцев; был вдохновителем свержения монархии в августе 1792 г., сентябрьских убийств 1792 г. и расправы с жирондистами; гильотинирован после установления диктатуры якобинцев. Робеспьер — см. примеч. к с. 20.

25 ... не слышал ли я еще в детстве, что Людовик XI был плохой король, а Людовик XIV — великий государь? — Людовик XI (1423-1483) — король Франции с 1461 г.; отличался хитростью, коварством и деспотизмом; окружал себя людьми, способными на любые низости, но верными ему; будучи блестящим политиком и умело управляя людьми, он многого добился в деле централизации государства, присоединив к королевским владениям Анжу, Бургундию, Бретань и другие провинции. Историки (даже более позднего времени, чем те, которое имеет в виду Дюма) не были к нему слишком благосклонны. А.Тьер (1797—1877) писал о нем: «Он заслужил и получил порицание человечества, приговор, который выносят всякому, кто считает, что любые средства хороши для достижения признания своих идей».

Людовик XIV (1638-1715) — французский король с 1643 г.; период его правления, часто называемый в истории «век Людовика XIV», — время наивысшего расцвета абсолютизма во Франции, величия страны и расцвета ее культуры, которой король всячески покровительствовал. Историками-роялистами он прославляется как «наместник Бога на земле», а его знаменитая фраза «Государство — это я!» расценивается как провозглашенный принцип абсолютизма.

27 ... Церкви были закрыты, и браки заключались в мэрии. — Огромные богатства католической церкви во Франции, выделение духовенства в привилегированное сословие и его контрреволюционная в большинстве случаев позиция вызвали в годы Революции гонения на церковников. Во многих местах католическая религия и отправление всяких культов просто запрещались. Во второй половине 1790 г. была проведена церковная реформа; церковные имущества конфисковывались, церкви и монастыри закрывались; новое гражданское устройство духовенства, превращавшее священников в чиновников, ставило его под контроль государства. Все служители церкви должны были присягнуть на верность конституции, принятой в 1791 г. Неприсягнувшие священники лишались права служить и подвергались преследованиям.

Конституция 1791 г. отняла у священников функции регистрации актов гражданского состояния. Гражданский брак (т.е. регистрация семейного союза органами светской власти), введенный во Франции в 1789 г., стал единственной официальной формой брачных отношений. В 1792 г. был принят закон, создавший специальные органы регистрации браков в составе муниципалитетов.

28 ... он смотрел на подходившего .. так же, как Дон Жуан — на статую Командора. — Имеется в виду средневековая испанская легенда, получившая множество воплощений в мировой литературе, о вольнодумце и распутнике, увлеченном в ад статуей некогда убитого им командора. Прототипом героя этого предания послужил живший в XIV в. рыцарь Дон Хуан Тенорио, которого убили в Севилье монахи, распространив затем слух о его сверхъестественной гибели. Командор — здесь: одно из высших должностных лиц в средневековых военно-монашеских орденах.

... Марсо получил распоряжение без промедления вернуться в Западную армию и вновь принять командование своей бригадой. — Западной армией в 1793 г. называли военные силы, действовавшие на западе страны против мятежников.

31 ... В тюрьму Буффе. — Имеется в виду Буффе — замок в Нанте, построенный в X в. и реконструированный в XV в.; затем он был сильно разрушен, а в XVI в. восстановлен; к кон. XIX в. от него осталась лишь высокая башня, сооруженная в 1662 г.

... направили своих коней на площадь Ле-Кур, где жил Каррье. — Резиденция Каррье в Нанте находилась во дворце Вильстрё, располагавшемся в центре города (на соврем, площади Малой Голландки, № 3).

32 ... Однако депутат Горы слишком хорошо знал, насколько его ненавидят ... — Гора — группировка левых сил в Конвенте, члены которой в исторической литературе обычно именуются «монтаньярами» (от фр. montagne — «гора»). Такое название возникло в связи с тем, что члены этой группировки занимали верхние скамьи зала заседаний. В идейно-политическом отношении Гора не представляла единого целого: наряду с лидерами, выражавшими интересы буржуазной демократии (Дантон, Робеспьер), туда входили и защитники бедноты (Марат). Между отдельными фракциями Горы шла ожесточенная борьба, зачастую приводившая к кровавым развязкам. К началу 1793 г. среди монтаньяров взяли верх сторонники Робеспьера; в противовес этому часть депутатов Горы приняла участие в перевороте 9 термидора. Монтаньяров часто отождествляют с якобинцами.

37 ... он был передан в распоряжение Комитета общественного спасения ... — Комитет общественного спасения — орган, избиравшийся Конвентом и с апреля 1793 г. до октября 1795 г. исполнявший функции правительства Франции. Во время, к которому относятся события рассказа, Комитет работал в составе, избранном летом 1793 г., и получил титул «Великий». Руководящая роль в нем принадлежала якобинцам во главе с Робеспьером. Комитет проводил решительную революционную политику, ему подчинялись все органы власти, его еженедельные отчеты Конвенту фактически являлись директивами; члены Комитета руководили всеми сторонами государственный жизни: каждый — порученной ему отраслью управления, а общее руководство принадлежало Робеспьеру. После переворота 9 термидора состав Комитета был изменен, а сам он поставлен под контроль Конвента; Комитет был распущен вместе с Конвентом в октябре 1795 г.

... Друзья расстались на площади Пале-Эгалите. — Так во время Революции называлась площадь Пале-Рояля; она находится в центре старого Парижа, перед дворцом Пале-Рояль («Королевский дворец»), принадлежавшим в кон. XVIII в. принцу королевского дома герцогу Луи Филиппу Жозефу Орлеанскому (1747-1793), который демонстративно примкнул к Революции, отказался от своего титула и принял фамилию Эгалите — «Равенство». В соответствии с этим переименовали его дворец и площадь перед дворцом.

... отправился пешком по улице Сент-Оноре в сторону церкви святого Рока... — Улица Сент-Оноре, одна из центральных в старом Париже, проходит через богатые кварталы города мимо королевских дворцов.

Церковь святого Рока, одна из самых больших в Париже и богато украшенная, находится на углу одноименной улицы и улицы Сент-Оноре, к западу от площади Пале-Рояля; ее здание было сооружено в 1653-1740 гг.

... остановился около дома № 336 и спросил гражданина Робеспьера. — С 7 июля 1791 г. и до последнего дня своей жизни Робеспьер жил на улице Сент-Оноре в доме, принадлежавшем столяру Дюпле, занимая там одну весьма скромную комнату. Дом этот сохранился и теперь носит номер 398.

... Он в театре Нации ... — Театром Нации в 1790—1793 гг. назывался Французский театр (см. ниже).

... Комеди Франсез только что разделился на две труппы. Тальма с группой патриотически настроенных актеров перешел в Одеон. — В 1774-1782 гг. для Комеди Франсез, старейшего государственного драматического театра Франции, основанного по указу Людовика XIV в 1680 г. и известного исполнением классического репертуара, был построен огромный театральный зал (на 1 913 мест) на левом берегу Сены, между Сен-Жерменским предместьем и Люксембургским садом; он был назван Французским театром, и первое представление в нем состоялось 9 апреля 1782 г. В 1791 г. в театральной труппе произошел раскол по политическим мотивам и часть актеров, настроенных по-республикански, во главе с Тальм& перешли в зал Лувуа; оставшихся во Французском театре актеров-монархистов 3 сентябре 1793 г. арестовали, а театр был закрыт. Открылся он лишь в августе 1794 г. и стал именоваться театром Равенства; в 1797 г. театральный зал получил название Одеон (так в Древней Греции называлось здание, где происходили музыкальные представления и состязания певцов); в январе 1798 г. в него вернулись актеры Комеди Франсез, но в марте 1799 г. его помещение полностью сгорело. Восстановленный в 1808 г., он стал называться театром Императрицы, а с 1815 г. — Вторым Французским театром. В марте 1818 г. здание театра сгорело во второй раз, и после реставрации было открыто в октябре 1819 г. в том виде, какой сохранился до нашего времени.

Тальма, Франсуа Жозеф (1763—1826) — знаменитый французский драматический актер, реформатор театрального костюма и грима; во время Революции активно участвовал в общественной жизни, содействовал продвижению на сцену нового репертуара.

Зал Лувуа, в который Тальм& перешел вместе со своими единомышленниками, располагался на одноименной улице в правобережной части Парижа; он был построен в 1791 г. и в момент открытия назывался театром Друзей Отчизны; после государственного переворота 4 сентября 1797 г. зал был закрыт и открылся снова в 1798 г. под названием театра Лувуа; в 1799-1808 гг. в нем играли актеры Одеона (с 1805 г. — театра Императрицы), изгнанные из своего театра пожаром 1799 г. Поэтому, вероятно, Дюма и говорит о том, что Тальм& перешел в Одеон.

... Играли «Смерть Цезаря». — «Смерть Цезаря» («La Mort de César») — трехактная трагедия Вольтера в стихах, написанная в 1735 г.

Вольтер (настоящее имя — Мари Франсуа Аруэ; 1694—1778) — французский писатель, философ, просветитель; сыграл большую роль в идейной подготовке Революции; автор многочисленных пьес, посвященных эпохе Древнего Рима и насыщенных республиканской героикой.

38 ... То были: его фанатичный приверженец — Камилл Демулен и его апостолы — Филиппо, Эро де Сешель и Лакруа. — Демулен, Камилл (1760—1794) — адвокат, журналист; один из инициаторов восстания 14 июля 1789 г.; ближайший сподвижник Дантона; был казнен вместе с ним.

Филиппо, Пьер (1754-1794) — адвокат, депутат Конвента; с июля по август 1793 г. его представитель в Вандее; автор исторических мемуаров о Вандее, написанных в 1793 г.; был казнен как дантонист.

Эро де Сешель, Мари Жан (1760-1794) — юрист, депутат Законодательного собрания и Конвента, член Комитета общественного спасения, в котором он ведал иностранными делами; был близок к дантонистам; был казнен вместе с ними.

Лакруа, Жан Франсуа де (1753-1794) — депутат Законодательного Собрания и Конвента, член Комитета общественного спасения; был казнен как дантонист.

... первый раз видел перед собой этого народного Мирабо ... — Мирабо и Дантон поражали современников своим темпераментом и ораторским искусством. Мирабо, поднимаясь на трибуну и приковывая к себе внимание аудитории своим почти безобразным внешним обликом, начинал свои речи тихим голосом, который постепенно креп, приобретал невероятную силу и становился оглушительным, прорываясь сквозь окна и собирая толпу на площадях. Популярность его в первые дни Революции была огромной, но, по мере вовлечения в нее народных масс, он, встав на весьма умеренные позиции, утратил свое влияние.

Дантон, прирожденный народный трибун, уже в первый период своей деятельности пользовался поддержкой революционных масс Парижа, однако признанным вождем он стал в разгар Революции и ярче всего проявил себя в период организации обороны от внешних врагов в 1792 г., с невиданным пылом и решимостью произнося речи и призывая к самым действенным мерам во имя защиты страны.

... Коммуна и Гора объединились для проведения переворота 31 мая. — Коммуна Парижа — орган городского самоуправления столицы Франции в период Революции (1789—1794); была образована представителями округов (секций) города; численность, состав и политическое направление ее часто менялись: в первой половине 1792 г. в ней преобладали жирондисты, а после свержения монархии (Коммуна сыграла в этом видную роль) — якобинцы. В это время Коммуна была органом народной власти; имея в своем распоряжении военные силы, она активно боролась с контрреволюционным движением, оказывала большое давление на политическое руководство страны; после переворота 9 термидора была распущена. Гора — см. примеч. к с. 32.

Переворот 31 мая — народное восстание в Париже 31 мая-2 июня 1793 г., разразившееся в обстановке тяжелого положения на фронтах, усиления вандейского движения, активной борьбы в Конвенте между жирондистами, обладавшими тогда еще большой силой, и якобинцами; восстание было организовано и возглавлено якобинцами, которые после этого захватили власть в Конвенте.

... Жирондисты пали почти без борьбы после своей безуспешной попытки объединить провинции в федерацию... — Со второй половины 1792 г. жирондисты стремились приостановить дальнейшее развитие Революции, сохранить свое пребывание у власти и ограничить влияние якобинцев, а также других левых групп. С этой целью они вели ожесточенную борьбу в Конвенте и Якобинском клубе, пытались внести раскол в ряды левых, сохранить монархию и жизнь Людовику XVI, находившемуся под арестом, добиться перевыборов Коммуны — революционной власти Парижа. Поскольку ведущей силой Революции был народ Парижа, жирондисты, пользовавшиеся большим влиянием в провинциальных департаментах, стремились противопоставить столице консервативные силы провинции и намеревались образовать союз (федерацию) департаментов против «тирании Парижа». Для этого в мае 1793 г. ими была создана специальная организация — Комитет революцио-неров-федералистов. Летом 1793 г., после их изгнания из Конвента, жирондисты подняли в Лионе и в ряде населенных пунктов Юго-Западной Франции восстания, получившие название «федералистских».

... Наиболее авторитетным органом власти было Законодательное собрание... — Законодательное собрание, осуществлявшее высшую представительную власть в стране, было созвано на основе конституции 1791 г.; оно провозгласило Францию конституционной монархией и начало свою работу 1 октября 1792 г.; выборы в него проходили по системе имущественного ценза, при которой право голоса принадлежало только одной пятой населения страны — наиболее состоятельным людям; оно заседало до осени 1792 г., когда в результате августовского народного восстания вынуждено было уступить власть Конвенту.

... Барер остался там как представитель старого Комитета. — Барер, Бертран де Вьёзак (1755-1841) — адвокат из Тулузы, депутат Генеральных штатов и Конвента, член Комитета общественного спасения; перешел от жирондистов к якобинцам; председательствовал в Конвенте во время суда над Людовиком XVI; принял участие в перевороте 9 термидора; за свою красноречивую защиту сторонников террора был прозван «Анакреонтом гильотины»; был выслан из Франции в 1795 г.; наполеоновское правительство использовало его на тайной дипломатической работе; оставил мемуары.

... Поддерживаемые Робеспьером, Сен-Жюст, Колло-д’Эрбуа и Бийо-Варенн теснили своих коллег — Эро де Сешеля и Робера Ленде ... — Сен-Жюст, Луи де (1767—1794) — видный деятель якобинского движения, член Конвента и Комитета общественного спасения, ближайший сподвижник Робеспьера; после переворота 9 термидора был гильотинирован вместе с ним.

Колло д’Эрбуа, Жан Мари (1745—1796) — по профессии актер, депутат Конвента, близкий к его крайне левому якобинскому крылу, член Комитета общественного спасения; был ответствен за такие чудовищные репрессии во время контрреволюционного восстания в Лионе осенью 1793 г., что они были осуждены даже революционным правительством; один из организаторов переворота 9 термидора; через несколько месяцев после него был заключен в тюрьму, а затем сослан в Гвиану, где вскоре умер.

Бийо-Варенн, Жан Никола (1756—1819) — адвокат, видный деятель Революции, якобинец, член Конвента и Комитета общественного спасения; поддерживал борьбу Робеспьера и со сторонниками Эбера, и с дантонистами; испугавшись усиления диктатуры Робеспьера, принял участие в перевороте 9 термидора; в 1795 г. был выслан в Гвиану; отказался служить Наполеону; умер на острове Гаити. Эро де Сешель — см. примеч. выше.

Ленде, Жан Батист Робер (1746—1825) — депутат Законодательного собрания и Конвента, член Комитета общественного спасения, в котором он ведал вопросами продовольствия; будучи противником Робеспьера, примкнул к перевороту 9 термидора.

... Кутон смягчал формулировки очень суровых, по своей сути, законопроектов ... — Кутон, Жорж Огюст (1755—1794) — депутат Законодательного собрания и Конвента, член Комитета общественного спасения, сподвижник Робеспьера; принимал активное участие в общественной жизни, несмотря на то что был инвалидом (его ноги были парализованы, и он перемещался в коляске); был казнен после переворота 9 термидора.

... Бийо-Варенн и Колло д'Эрбуа управляли проконсулами департаментов ... — Проконсул — в Древнем Риме наместник завоеванной провинции, обладавший там всей полнотой военной и гражданской власти; назначался обычно из числа бывших высших должностных лиц республики — консулов; проконсулы снискали себе печальную известность грабительством и вымогательством. В новое время так называли должностных лиц, направляемых на места со специальными поручениями высшей государственной власти.

... Карно занимался военным ведомством ... — Карно, Лазар Никола (1753-1823) — математик и государственный деятель; накануне Революции военный инженер; депутат Законодательного собрания и Конвента, примыкал к якобинцам; с 1793 г. — член Комитета общественного спасения, в котором он ведал военными делами; был прозван современниками «Организатором победы» и «Великим Карно» (однако позднейшие историки считают его роль в отражении иностранного вторжения сильно преувеличенной); принял участие в перевороте 9 термидора; в 1795—1797 гг. — член Директории; после установления диктатуры Наполеона — военный министр; в 1815 г. стал министром внутренних дел; после реставрации Бурбонов был изгнан из Франции.

... Камбон — финансами ... — Камбон, Жозеф (1756—1820) — коммерсант из Монпелье; депутат Законодательного собрания и Конвента; член первого Комитета общественного спасения, в котором он занимался финансовыми вопросами; принадлежал к Горе, но не был сторонником преследования жирондистов. На заседании Конвента 8 термидора именно он, когда Конвент бурным рукоплесканием встретил речь Робеспьера, направленную против контрреволюции, выступил с обличением его, что привело к перелому общего хода заседания и в конечном итоге к событиям 9 термидора; после этого долгое время был не удел; поддержал Наполеона во время «Ста дней» и после вторичного его падения бежал в Бельгию, где и умер.

... Приёр (из Кот-д’Ора) и Приёр (из Марны) — внутренними делами и управлением ... — Приёр-Дювернуа, Клод Антуан (Приёр из Кот-д’Ора; 1763-1832) — блестящий военный инженер и офицер; депутат Конвента от департамента Кот-д’Ор, голосовал за казнь Людовика XVI; был членом Комитета общественного спасения и вместе с Карно ведал военными делами; был противником переворота 9 термидора и уцелел только благодаря своим талантам военного инженера; входил в «Совет пятисот», высший законодательный орган Франции в 1795-1799 гг.; в дальнейшем отошел от политической деятельности; оставил много научных трудов; в 1808 г. получил от Наполеона титул графа.

Кот-д’Ор — департамент в Восточной Франции, на территории исторической провинции Бургундия.

Приёр, Пьер Луи (Приёр из Марны; 1756—1827) — адвокат; депутат от третьего сословия в Генеральных штатах; затем представлял в Конвенте департамент Марна; якобинец, голосовал за казнь короля; член Комитета общественного спасения, в котором он занимался морскими делами; после 9 термидора стал адвокатом в Париже; после установления наполеоновского режима отошел от политической деятельности; при реставрации Бурбонов был изгнан из Франции как «цареубийца».

Марна — департамент в Северо-Восточной Франции, на территории исторической провинции Шампань.

... партия Коммуны, представленная Эбером... — Здесь подразумевается движение т.н. «бешеных» — крайне радикальных левых якобинцев, широко представленных в Коммуне Парижа (см. примеч. к с. 38).

Эбер, Жак Рене (1757-1794) — французский журналист и политический деятель эпохи Революции, крайне радикально настроенный левый якобинец; после предпринятой им попытки восстания, имевшей цель очистить Конвент от умеренных и потерпевшей неудачу, был казнен.

... В газете «Папаша Дюшен» Эбер популяризировал непристойный язык ... — «Папаша Дюшен» («Le Рёге Duchesne») — газета, издававшаяся Эбером в Париже с 1790 по 1794 г.; выражала интересы городских плебейских масс и пользовалась у них колоссальной популярностью; обращалась к читателям нарочито грубым простонародным языком от имени фольклорного персонажа — торговца-разносчика папаши Дюшена.

... парижский епископ и его викарии отреклись от христианства... — Речь идет о попытке Коммуны Парижа запретить отправление в городе любого религиозного культа, в первую очередь католического. В ноябре 1793 г. под давлением сторонников Эбера парижский епископ Жан Батист Жозеф Гобель (1727-1794) отрекся от своего звания и через несколько дней повторил свое отречение в Конвенте. Его примеру последовало большое количество священников в столице и в провинции.

Викарий — помощник епископа по управлению епархией (церковно-административным округом); по решению Первого Вселенского Собора в одной епархии не могло было быть двух епископов, но существовали настолько большие епархии, что епископ там нуждался в помощниках, — так появился штат викариев.

... католический культ был заменен культом Разума ... — Культ Разума — попытка заменить религиозные праздники торжествами в честь богини Разума, одна из форм замены христианства новой, т.н. «гражданской» религией. В этих церемониях участвовала богиня Разума, которую изображала юная девушка; играть эту роль было очень почетно; новый культ сошел на нет к весне 1794 г.

... Анахарсис Клотс стал апостолом новой богини. — Клотс, Жан Батист дю Валь-де-Грас (более известный под именем Анахарсис Клотс; 1755-1794) — философ, просветитель, по рождению голландец, прусский барон; с начала Революции принял в ней участие, переселился в Париж и примкнул к левым якобинцам; член Конвента, сторонник войны с антифранцузской коалицией вплоть до создания всемирного союза республик; был казнен вместе с Эбером и его сторонниками; во Франции принял имя Анахарсис, что отразило одно из характерных явлений времени Революции — массовое увлечение древностью: ее личными именами, элементами костюма, терминологией, атрибутикой и т.п, поскольку героика и идеология античности оказались весьма привлекательны в эти бурные дни.

Анахарсис — скиф из царского рода (жил в VI в. до н.э.); изучал в Греции местные обычаи, уклад жизни и культуру и пользовался у греков большим уважением; по возвращении на родину пытался ввести там греческую религию, но был убит противниками.

... со смертью Марата она ослабела. — Марат, Жан Поль (1743— 1793) — ученый-естествоиспытатель, философ и публицист, автор работ по физике и социально-политических произведений; виднейший деятель Французской революции; один из лидеров якобинцев; представлял интересы народных низов; ярый сторонник террора и беспощадных расправ с противниками Революции; был убит сторонницей жирондистов Шарлоттой Корде д’Армон.

... Один только Робеспьер решил вступить с нею в схватку. 5 декабря 1793 года он произнес громовую речь ... — На заседаниях Конвента 5—8 декабря 1793 г. по докладу Робеспьера был принят декрет о свободе культа.

... Ее трибуной была газета «Старый Кордельер», редактируемая Ка-миллом Демуленом. — «Старый Кордельер» («Le Vieux Cordelier») — газета К.Демулена; выходила в Париже с конца 1793 г.; выражала позицию дантонистов, выступая против террора и левых течений в якобинском блоке; само название газеты подчеркивало, что редактор разделяет настроения, которые господствовали в Клубе кордельеров — политическом «Обществе друзей прав человека и гражданина», называемом по месту их заседания в церкви бывшего монастыря кордельеров.

40 ... пришлось взбираться на четвертый этаж к Неподкупному. — Революция и война создавали благоприятную среду для обогащения ловких, предприимчивых дельцов, и многие депутаты Конвента и вожди Революции, включая Дантона, не проявляя большой разборчивости в средствах и не гнушаясь взяточничеством и казнокрадством, приобрели крупные личные состояния. В отличие от других, Робеспьер, фанатик Революции, был абсолютно лишен всякого стремления к личному обогащению и получил за это прозвище «Неподкупный».

41 ... несет свою голову на пленах, словно нашу со Святыми дарами. — Святые дары — хлеб и вино, ритуально подготовленные священником в алтаре для причащения верующих; хранят их в дарохранительнице, а транспортируют в дароносицах.

... заставлю тебя ... нести свою голову, словно святой Дени! — Первый парижский епископ Дени (Денис) не пожелал отречься от христианства и был казнен на Монмартре (отсюда и название этого холма у границ старого Парижа: mont — «гора», martyre — «мученик») в 270 г. По преданию, палач, обязанный совершить казнь, сбежал, и отрубить голову епископу вызвался шпагоглотатель Ти-бальдус. На следующую ночь к убийце явился епископ, держа в руках свою отрубленную голову, и тот, раскаявшись, принял христианство. На многочисленных картинах святой Дени изображается с отрубленной головой в руках.

... ты не нитал памфлет Лайа ... — Лайа, Жан Луи (1761—1833) — французский поэт-драматург; принадлежал к умеренному крылу сторонников Революции и выступал против якобинцев; в революционные годы написал несколько пьес, вызвавших большой общественный резонанс.

... Пусть переделает «Друга законов». — «Друг законов» («L’Ami de lois») — стихотворная пятиактная комедия Лайа, поставленная в январе 1793 г.; была насыщена сатирическими выпадами против вождей якобинцев; постановка ее привела к бурным сценам в зале, к демонстрации и контрдемонстрации, а в итоге — к драке и скандалу.

... Гражданин Арно, дай мне послушать, как если бы это играли «Мария в Минтурнах». — Арно, Антуан Венсан (1766-1834) — французский драматург и поэт, автор басен и многочисленных драм на исторические темы; во время Революции — республиканец, затем — сторонник Наполеона; в годы Империи занимал важные посты. «Марий в Минтурнах» — пьеса, с которой Арно дебютировал в 1791 г.; речь в ней идет о борьбе Мария и его соперника, вождя аристократической партии Суллы (138-78 до н.э.).

Марий, Гай (156-86 до н.э.) — древнеримский полководец и государственный деятель, вождь демократической партии; семь раз избирался консулом, вел многолетнюю борьбу за власть с представителями аристократической группировки; подвергался преследованиям и изгнанию; сыграл большую роль в превращении старого римского народного ополчения в наемное войско.

Минтурны — древний город италийского племени аврунков; находился близ соврем. Гаэты (города на западном берегу Апеннинского полуострова); с 297 г. до н.э. — римская колония.

В 88 г. до н.э. в окружавших Минтурны болотах, в храме нимфы Марики (по другим источникам, в доме рыбака), несколько дней скрывался Марий, изгнанный из Рима своими противниками. Там его узнали, он был арестован и приговорен к смерти. Однако никто не решался убить прославленного полководца и глубокого старика. Раб, которого назначили его палачом, был остановлен грозным окриком Мария и бежал, крича, что он не может убить его. После этого жители города освободили арестованного полководца.

42 ... Что, Цимбер, смеешь ты просить? — Цимбер — один из персонажей трагедии Вольтера «Смерть Цезаря», знатный римлянин, противник Цезаря и заговорщик. Его прототипом, очевидно, был сенатор Луций Туллий Цимбер (Цимбр) — сначала сторонник, а потом враг Цезаря; по преданию, он подал сигнал к нападению в сенате на диктатора, схватив его за тогу.

... Поборники гильотины одолели зачинщиков сентябрьской резни. Девяносто третий год заколдовал девяносто второй. — Под поборниками гильотины здесь подразумеваются якобинцы-робеспьеристы, сторонники политики массового террора против врагов Революции, достигшей своего высшего подъема ко второй половине 1793 г. 2-5 сентября 1792 г. толпы парижан, возбужденных военными неудачами и подстрекаемых слухами о предстоящих контрреволюционных мятежах, учинили расправу над заключенными в тюрьмах аристократами, неприсягнувшими священниками и солдатами-роялистами.

... У него не было... отеческой строгости Байи... — Байи, Жан Сильвен (1736-1793) — литератор и астроном; депутат Генеральных штатов, председатель Учредительного собрания, сторонник конституционной монархии; в 1789-1791 гг. — мэр Парижа.

... Обычный костюм Робеспьера настолько известен ... — В отличие от многих участников Революции, принимавших новые веяния моды, Робеспьер продолжал одеваться так, как прежде было принято у людей его класса, то есть буржуа, и делал это подчеркнуто аккуратно. Он носил пудреный парик, фрак и короткие панталоны в обтяжку.

...20 прериаля, в день праздника Верховного Существа ... — Прериаль («месяц лугов») — девятый месяц (20/21 мая-18/19 июня) французского республиканского календаря (1793—1805).

Попытка Робеспьера и его сторонников в целях укрепления своего идеологического влияния на верующих ввести во Франции новую гражданскую религию — культ Верховного Существа, по сути дела представлявшую собой «очищенное христианство», оказалась неудачной. Основным в служении новой религии объявлялось выполнение долга гражданина. Празднования в честь Верховного Существа должны были отправляться каждый десятый день. Однако искусственно навязанный культ не имел успеха и после падения якобинской диктатуры исчез, снова уступив место католической религии.

... муслиновый вышитый жилет ... — Муслин — мягкая тонкая ткань, хлопчатобумажная, шерстяная или шелковая.

... бюст Руссо, стол с открытыми книгами — «Общественным договором» и «Эмилем» ... — Руссо, Жан Жак (1712-1778) — французский философ-просветитель, писатель и композитор; родом из Женевы; сыграл большую роль в идейной подготовке Французской революции.

«Общественный договор» (точнее: «Об общественном договоре, или Принципы политического права» — «Du Contrat social ou Prin-cipes du droit politique») — трактат Руссо (1762), в котором автор, исходя из распространенной в тот период теории происхождения государства как результата соглашения между людьми об отказе от части своих прав в обмен на представляемую властью защиту, обосновал принцип народного суверенитета, право народа свергать тиранию и разработал структуру демократической республики, основанной на всеобщем равенстве.

«Эмиль, или О воспитании» («Emile ou De l`éducation») — книга Руссо, вышедшая в 1762 г. и представляющая собой сочетание романа и философско-педагогического трактата.

... Марсо? Республиканца времен античности? Воина-спартанца? — Город-государство Спарта в Древней Греции отличалось военизированным общественным строем, а спартанцы славились своей дисциплинированностью и гражданскими доблестями.

45 ... Конституанта, олицетворением которой стал Мирабо, расшатала трон ... — Конституанта (Учредительное Национальное собрание — Assemblee Nationale constituante) — высшее представительное законодательное учреждение Франции, провозглашенное летом 1789 г. и заседавшее до осени 1791 г.

Назревание революционного кризиса заставило короля Людовика XVI созвать 5 мая 1789 г. Генеральные штаты. 17 июня представители третьего сословия объявили себя Национальным собранием, а 9 июля 1789 г. — Учредительным собранием, которое ставило своей задачей выработать конституционные основы нового общественного строя. Руководящая роль в Собрании принадлежала высшим слоям буржуазии и присоединившемуся к ней либеральному дворянству.

Учредительное собрание приняло в 1791 г. конституцию (правда, лишавшую на основе имущественного ценза большинство населения страны избирательных прав); отменило феодальные повинности, связанные с личной зависимостью крестьян (остальные повинности подлежали выкупу) и церковную десятину; ликвидировало дворянство и наследственные титулы; установило новое административное устройство Франции; объявило земли духовенства национальными имуществами и начало их распродажу; своим торговым и промышленным законодательством обеспечило экономические интересы буржуазии. 30 сентября 1791 г. Учредительное собрание разошлось, уступив власть избранному на основе Конституции Законодательному собранию, начавшему свою работу 1 октября.

... Законодательное собрание, воплощенное в Дантоне... — Законодательное собрание — см. примеч. к с. 38.

... то, что свершу я, превзойдет деяния Ликурга в Греции, Ну мы — в Риме, Вашингтона — в Америке ... — Ликург — легендарный законодатель древнегреческого города-государства Спарты; в кон. IX— нач. VIII в. до н.э. создал политические институты спартанского общества.

Нума Помпилий — легендарный царь Древнего Рима (ок. 715-ок. 672 до н.э.); правил после Ромула — основателя Рима; ему приписывают многочисленные государственные деяния: установление законов, сооружение храмов, введение религиозных обрядов, учреждение жреческих и ремесленных коллегий и реформу календаря (при нем год стал двенадцатимесячным вместо десятимесячного). Вашингтон, Джордж (1732—1799) — американский государственный и военный деятель; главнокомандующий во время Войны за независимость североамериканских колоний Англии (1775-1783); первый президент Соединенных Штатов Америки (1789-1797).

...Я назначен командующим Альпийской армии ... — Революционное правительство часто перебрасывало своих генералов с одного фронта на другой: так, 8 сентября 1793 г. генерал Дюма был назначен главнокомандующим Пиренейской армии, 28 октября того же года отправлен на усмирение Вандеи в Западную армию, а 22 декабря декретом Конвента назначен главнокомандующим Альпийской армией, действовавшей на юго-восточной границе Франции против пьемонтцев.

46 ... За несколько часов он оставил позади Версаль, Шартр, Ле-Ман, Ла-Флеш. — Версаль — город близ Парижа, в 18 км к юго-западу от него; известен огромным дворцово-парковым ансамблем — архитектурным шедевром мирового значения, построенным во второй пол. XVII в. и служившим резиденцией французских королей вплоть до кон. XVIII в.

Шартр — город на реке Эр, в 88 км к юго-западу от Парижа; известен великолепным собором Богоматери, построенным в XI в. и реконструированным в XIII в.; родина генерала Марсо.

Лe-Ман — город в Западной Франции, в департаменте Сарга, в 211 км к юго-западу от Парижа.

Ла-Флеш — небольшой городок в 38 км к юго-западу от Ле-Мана, на правом берегу Луары.

... Вдали показался Анже ... — Анже — центральный город исторической провинции Анжу, административный центр департамента Мен-и-Луара; стоит на реке Мен, в 308 км к юго-западу от Парижа.

... Он пересек Анже, впереди показался Энгранд, затем Варад; он оставил позади Ансени ... — Энгранд — селение в департаменте Мен-и-Луара, на правом берегу Луары, в 30 км к западу от Анже. Варад — селение в департаменте Атлантическая Луара, на правом берегу Луары, в 10 км к западу от Энгранда.

Ансени — городок в департаменте Атлантическая Луара, на правом берегу Луары, в 13 км к западу от Варада и в 35 км к северо-востоку от Нанта.

... Он увидел Сен-Донасьен, а потом и Нант ... — Сен-Донасьен — вероятно, имеется в виду церковь святого Донасьена в Нанте, построенная в IV в. в романском стиле и перестроенная в кон. XIX в. Донасьен — мученик, святой католической церкви; казнен в Нанте в 299 г. после отказа отступиться от христианства.

«КУЧЕР КАБРИОЛЕТА»

Сентиментальная новелла «Кучер кабриолета» («Le Cocher de cabriolet») впервые была опубликована в 1831 г. в альманахе «Париж, или Книга ста и одного» («Paris ou le Livre des cent-et-un», v. 2. A Paris, chez Ladvocat, librairie de S.A.R. le due d’Orteans, M DCCC XXXI). В дальнейшем она не раз включалась в различные издания сборника «Воспоминания Антони». Первым ее вариантом был рассказ «Мари» («Marie»), входящий в сборник «Современные новеллы» (1826).

Действие новеллы происходит 1 января 1831 г., а изложенная в ней история относится, по-видимому, к 1826 г.

Сверка перевода была проведена по изданию: «Souvenirs d’Antony», Paris, Calmann Lévy, 12mo, 1897.

49 ... обращал внимание на разницу, существующую между кучером кабриолета и кучером фиакра. — Кабриолет — легкий одноконный открытый двухколесный экипаж без козел и с одним сиденьем для двух седоков — кучера и пассажира; имел откидной верх; впервые появился во Франции, где вначале (преимущественно в Париже) был наемным экипажем; в кон. XIX в. кабриолетом стали называть также легкий четырехколесный открытый экипаж.

Фиакр — наемный закрытый экипаж; получил название от особняка Сен-Фиакр в Париже, где в 1640 г. была открыта первая контора по найму карет. Парижский фиакр нач. XIX в. представлял собой довольно большую четырехколесную карету, в которую запрягали двух лошадей. Обычно внутри у него было два сиденья — одно против другого (хотя были фиакры и с одним сиденьем), а место для кучера было на открытых козлах. Нанимали фиакр на поездку по определенному маршруту или оплачиваемую по часам.

... Он возил за почасовую оплату кандидата в академики, делавшего тридцать девять обязательных визитов ... — То есть кандидата во Французскую академию.

Французская академия — объединение виднейших деятелей национальной культуры, науки и политики Франции; основана кардиналом Ришелье в 1635 г. Число членов Академии было определено в 40 человек. На место выбывшего члена немедленно избирался новый из числа соискателей, поэтому академиков стали называть «бессмертными». Свою кандидатуру соискатель выдвигал сам и должен был, согласно обычаю, нанести перед выборами визиты всем академикам и просить их, чтобы они отдали свой голос за него.

... Его нанял как-то для поездки в один конец депутат Палаты ... — Имеется в виду Палата депутатов — нижняя палата французского парламента во времена Реставрации и Июльской монархии, высшее законодательное учреждение страны; избиралась на основе цензовой системы (к выборам допускались лишь наиболее обеспеченные граждане); при Июльской монархии состояла по большей части из чиновников и лиц, зависимых от министерства. Требование реформы парламента и избирательной системы и сопротивление правительства этому были в числе причин революции 1848 г.

50 ... В моральном отношении этот человек сродни Бартоло. — Бартоло — персонаж комедий «Севильский цирюльник, или Тщетная предосторожность» и «Безумный день, или Женитьба Фигаро» французского драматурга Пьера Карона де Бомарше (1732—1799), человек подозрительный и ревнивый.

... в одной руке он держит кнут, в другой — кошелек; название, выведенное на вывеске, гласит: «У честного кучера» ... — То есть вывеска изображает кучера, возвращающего седоку забытый им в карете кошелек.

... стоимостью в двадцать пять су. — Су — разменная французская монета, одна двадцатая часть франка.

... бордовый редингот с остатками нашивок ... — Редингот — длинный сюртук особого покроя; первоначально — одежда для верховой езды.

51 ... Жозеф чутьем угадал бывшего собрата. — Некий Жозеф — по словам Дюма, человек глупый и хитрый — служил у него с 26 июля 1830 г. по 15 февраля 1831 г.

... поправил у меня на коленях мой каррик ... — Каррик — широкое и длинное мужское пальто с несколькими рядами пелерин.

... К Шарлю Нодье, в Арсенал. — Нодье, Шарль (1780-1844) — французский писатель и библиофил, член Французской академии с 1833 г.; автор многочисленных романов, новелл, сказок, пользовавшихся в его время огромным успехом; писал также памфлеты и заметки под различными псевдонимами; друг и литературный наставник Дюма; с 1824 г. и до конца своей жизни заведовал библиотекой Арсенала, ставшей в 1824-1830 гг. центром литературной жизни Парижа и романтического движения.

Парижский арсенал, построенный в XIV в., уже в XVII в. потерял военное значение, и в его зданиях помещались различные склады и мастерские, а дом управляющего использовался как дворец. Один из управляющих Арсенала, Марк Антуан Рене д’Аржансон маркиз де Польми (1722-1787), собрал большую библиотеку, которая была национализирована в 1793 г. и превращена в публичную, существующую до настоящего времени. Здание Арсенала находится на правом берегу Сены, неподалеку от нее, на окраине восточной части старого Парижа.

...Я писал тогда «Антони» ...и принялся обдумывать конец третьего действия ... — «Антони» («Antony») — драма Дюма, одна из первых романтических пьес на современную тему; премьера ее состоялась в театре Порт-Сен-Мартен 3 мая 1831 г.; постановка имела большой успех у публики благодаря драматургическому таланту автора и блестящей игре актеров.

... Бог... создавая землю, сказал: «Да будет ...» — и возникла земля ... — Согласно библейской легенде, создавая мир, Бог сказал: «Да будет свет» (Бытие, 1: 4) и «Да будет твердь посреди воды» (Бытие, 1:6).

52 ... занимает в солнечной системе лишь тридцать четыре квадратных фута театральных подмостков ... — Фут — старинная мера длины, использовавшаяся в ряде стран до введения в них метрической системы; французский фут равен 32,45 см, английский — 30,48 см. Однако 34 квадратных фута составляют всего лишь 3,6 м^2; скорее всего, Дюма имел в виду квадрат со стороной в 34 фута, площадь которого равна примерно 120 м^2.

... пребывал в горделивом полусне — опиуме поэтов ... — Опиум (опий) — засохший млечный сок, который собирают из разрезов на недозрелых головках мака. В состав опиума входит много химических соединений, и некоторые из них являются наркотиками. Так, морфин определяет болеутоляющее, снотворное и опьяняющее действие опиума, известное с глубокой древности. В XIX в. опиум употребляли как лекарственное вещество, но одновременно и как наркотик, вызывающий болезненное пристрастие к нему. Здесь слово «опиум» употреблено в переносном смысле, как то, что отупляет разум и мешает правильному восприятию действительности.

... насвистывал «Парижанку» ... — «Парижанка» («La Parisienne») — французская патриотическая песня, написанная известным поэтом и драматургом К.Ж.Ф.Делавинем (1793-1843) в 1830 г., после Июльской революции; музыка композитора Д.Ф.Э.Обера (1782— 1871).

53 ... К Тейлору, на улице Бонди... — Тейлор, Изидор Жюстен Северен, барон (1789-1879) — французский литератор, путешественник, любитель и покровитель искусств, своеобразная и колоритная фигура в жизни парижского общества 20—70-х гг. XIX в.; семья готовила его к военной карьере, однако он вскоре оставил военную службу и занялся литературной деятельностью; начинал как художественный и театральный критик в парижской прессе; пробовал сам сочинять пьесы, но быстро от этого отказался; в 1824 г. был назначен королевским комиссаром при Французском театре; в развернувшейся тогда борьбе между классицистами и романтиками решительно встал на сторону романтиков и содействовал постановке пьес Гюго; впоследствии всю жизнь принимал участие в судьбе артистов и художников, участвовал в организации обществ взаимной и государственной поддержки художников и литераторов, помогал музеям и т.п.; в 1869 г. стал сенатором; написал множество сочинений, значительная часть которых — описание его путешествий или мест, где он побывал (большинство из этих книг великолепно иллюстрировано).

Улица Бонди (соврем. Рене-Буланже) находится у северной окраины старого Парижа, в богатых кварталах; окончательно сформировалась во второй пол. XVIII в.; название получила по находившемуся здесь помещению для стоянки экипажей, которые поддерживали сообщение с городом Бонди в окрестности Парижа; в доме № 15 по этой улице долгое время располагалась администрация театра Порт-Сен-Мартен и гримерные актеров. Барон Тейлор жил в доме №68 по этой улице и скончался в нем 6 сентября 1879 г. в возрасте 90 лет.

... Я прочел один его роман ... Там говорится о девушке, любовник которой угодил на гильотину. — «Терезу Обер»? — «Тереза Обер» («Therese Aubert») — роман Ш.Нодье, написанный в 1819 г.; это романтическая история трагической любви юной пары во время Революции.

Гильотина — см. примеч. к с. 20.

... «Два каторжника», случайно, не ваша пьеса? — «Два каторжника» («Les Deux Formats») — музыкальная мелодрама барона де Ланнуа; написана около 1824 г.

... А «Постоялый двор Адре»? — «Постоялый двор Адре» («L’Auberge des Adrets») — знаменитая трехактная мелодрама Б.Антье (1787— 1870), Ж.А.Сент-Амана (1797-1885) и Полианта, впервые поставленная в 1823 г. и пользовавшаяся большой любовью зрителей за привлекательность главного героя — разбойника Робера Макера. Успех побудил авторов создать продолжение пьесы, назвав его «Робер Макер» по имени этого героя (оно стало в те годы нарицательным).

... мои пьесы шли во Французском театре и в Одеоне. — Французский театр и Одеон — см. примеч. к с. 37.

Ко времени действия новеллы (1 января 1831 г.) в этих театрах были поставлены две пьесы Дюма: во Французском театре (10 февраля 1829 г.) — историко-романтическая пьеса «Двор Генриха III» («Henri III et sa cour»); в театре Одеон (31 марта 1830 г.) — пятиактная драма «Кристина, или Стокгольм, Фонтенбло и Рим» («Christine ou Stockholm, Fontainebleau et Rome»). 10 января 1831 г. в Одеоне состоялась премьера его шестиактной пьесы «Наполеон Бонапарт, или Тридцать лет истории Франции» («Napoleon Bonaparte ou Trente ans de l’histoire de France»).

... видел Тальма в «Сулле»: он был вылитый император. — Тальма — см. примеч к с. 37.

«Сулла» (1822) — трагедия французского писателя Этьена де Жуй (настоящее имя — Виктор Жозеф Этьен; 1764—1846). Генерал королевской армии, Жуй эмигрировал во время Революции, вернулся после 9 термидора и, выйдя в отставку в 1797 г., занялся литературой; после Июльской революции 1830 года он был мэром Парижа и хранителем библиотеки музея Лувра. Жуй писал трагедии в стиле Вольтера, бытовые комедии, очерки, рассказы и философские трактаты. Его статьи «Наблюдение над французскими нравами» и «Учение о нравственности в применении к политике» были переведены на русский язык и пользовались успехом у декабристов.

54 ... Носит крест Почетного легиона ... — Орден Почетного легиона (точнее: Национальный орден Почетного легиона) — высшая награда Франции за военные и гражданские заслуги; был учрежден первым консулом Бонапартом в 1802 г.; первые награждения им были произведены в 1804 г.; знак ордена имеет форму пятиконечного креста белой эмали на красной ленте; награждение орденом Почетного легиона связано с определенными правами и привилегиями (возрастающими вместе со степенью награды). В повседневной жизни кавалеры низших степеней ордена Почетного легиона носили на одежде красную орденскую ленточку, а высших степеней — красную розетку.

... Сколько вам лет?—Двадцать семь. — 1 января 1831 г. Дюма было двадцать восемь с половиной лет (он родился 24 июля 1802 г.).

55 ... На улицу Сен-Лазар, номер пятьдесят четыре. — Улица Сен-Лазар, находящаяся у северной окраины старого Парижа, сложилась во второй пол. XVIII в.; название получила от располагавшегося поблизости исправительного дома Сен-Лазар.

... Понятно, к мадемуазель Марс! — Мадемуазель Марс (настоящее имя — Анна Франсуаза Ипполита Буте; 1779—1847) — известная французская драматическая актриса; во время действия рассказа занимала в театре Комеди Франсез главенствующее положение.

... отправились на улицу Мира ... — Улица Мира находится в западной части старого Парижа, между Вандомской площадью и Большими бульварами; проложена в 1806 г. на месте упраздненного во время Революции монастыря (еще ранее здесь помещался конский рынок) и названа улицей Наполеона; современное название получила в 1814 г. в честь Парижского мира, заключенного между Францией и державами-участницами антинаполеоновской коалиции; на этой улице помещаются дорогие магазины, отели и т.п.

... прекрасно стрелял из пистолета, а шпагой владел, как святой Георгий. — Святой Георгий — христианский мученик и весьма почитаемый святой; римский военачальник, он стал проповедником христианства и был казнен ок. 303 г. во время гонений на христиан; согласно легенде, убил змея-дракона, истреблявшего жителей некоего города, и освободил дочь правителя этого города, отданную змею на съедение (по наиболее распространенной версии предания, привел змея к повиновению молитвой, после чего девушка отвела чудовище в город, где святой и поразил его мечом, а восхищенные жители обратились в христианство).

Сравнение искусного фехтовальщика со святым Георгием неоднократно встречается во французской литературе.

... Едем по мосту — знаете, по тому самому, на котором стоят статуи, но в то время их еще не было ... — Речь идет о мосте Согласия через Сену, соединяющем правобережную площадь Согласия с левым берегом (близ Сен-Жерменского предместья). Строительство моста было начато в 1788 г., а завершили его в 1791 г., использовав камни разрушенной в годы Революции королевской крепости-тюрьмы Бастилии. Мост несколько раз переименовывали: до 1792 г. он назывался мостом Людовика XVI, в 1792—1795 гг. — мостом Революции, в 1795—1814 гг. — мостом Согласия, в 1814— 1830 гг. — опять мостом Людовика XVI, а с 1830 г. — снова мостом Согласия. В 1810 г. Наполеон предписал поставить на мосту статуи восьми известных генералов Республики и Империи, «погибших на поле чести». Это указание выполнено не было, но в 1828 г. на мосту было воздвигнуто двенадцать статуй деятелей времен монархии: четырех министров, четырех полководцев и четырех адмиралов. В 1835 г. к ним были добавлены четыре статуи маршалов Империи, однако в 1837 г. все эти монументы были перенесены в Версаль.

... плавал он, как корюшка. — Корюшки — семейство костистых рыб из отряда сельдеобразных; обитают в морях и пресных водах бассейнов Северного Ледовитого и северной части Атлантического и Тихого океанов; во время нереста совершают длительные миграции по морям и рекам; имеют промысловое значение.

... в брюхе у нее — на две меры овса больше. — Под мерой овса здесь понимается порция, задаваемая лошади в один раз (около 3,25 л). ... мой хозяин ныряет, как баклан. — Бакланы — семейство водоплавающих птиц из отряда вислоногих; питаются рыбой, которую они схватывают клювом, ныряя под воду; распространены по морским побережьям почти всего мира.

58 ... Мост, здание Кладовой, Тюильри — все плясало... — При создании площади Согласия (тогла она называлась площадью Людовика XV) ее северная сторона в 1772 г. была оформлена двумя зданиями с одинаковыми классическими фасадами, возведенными по проекту Ж.А.Габриеля (1698-1782) и разделенными улицей. Правое из этих зданий (если смотреть от реки) занимала Королевская кладовая (Garde-Meuble, букв. «Хранилище мебели») — склад дворцового имущества и ценностей короны. В кон. XVIII в. в этом доме был открыт музей исторических реликвий и предметов искусства. Тогда же в нем разместились некоторые учреждения морского ведомства, а вскоре весь дом был передан Морскому министерству, которое занимает его до сих пор.

Тюильри — располагавшийся на правом берегу Сены и примыкавший к Лувру королевский дворец с парком; резиденция французских монархов в кон. XVIII—XIX в.; был построен во второй пол. XVI в.; название получил от небольших кирпичных (или черепичных) заводов (tuileries), находившихся на его месте; в 1871 г. был уничтожен пожаром.

... прямехонько плыву к Гавру... — Гавр — город на севере Франции, в Нормандии (департамент Нижняя Сена), на правом берегу устья Сены; один из крупнейших портов страны; расположен значительно ниже Парижа по течению этой реки.

59 ... на Паромную улицу, дом тридцать один ... — Паромная улица, расположенная на левом берегу Сены, выходит на набережную против дворца Тюильри; получила название от переправы, устроенной здесь в 1550 г. для доставки камня при строительстве дворца.

61 ... потребутся целая прорва щавелевой кислоты ... — Имеется в виду соль щавелевой кислоты, обладающая отбеливающими свойствами.

62 ... Бросаю взгляд на адрес: улица Фоссе-Сен-Виктор. «Конец не близкий» ... — Улица Фоссе-Сен-Виктор («Рвов Святого Виктора») расположена на левом берегу Сены, в предместье Сен-Виктор, поблизости от Ботанического сада (в нач. XIX в. эта местность была окраиной города); название получила от построенных там в кон. XII— нач. XIII в. оборонительных сооружений и от находившегося там прежде аббатства Сен-Виктор; ныне — часть улицы Кардинала Лемуана. Улица Фоссе-Сен-Виктор и Паромная улица находились на противоположных концах левобережной части Парижа того времени.

... и были капитаном при том самом? — То есть при Наполеоне Бонапарте (см. примеч. к с. 114), даже имя которого в годы Реставрации умалчивалось.

66 ... через час в Булонском лесу, у ворот Майо ... — Булонский лес — лесной массив у западных окраин Парижа, ныне — общественный лесопарк в черте города; в средние века — место королевских охот; в XVIII-XX вв. место отдыха и развлечения светского общества; в XIX в. в нем часто происходили дуэли.

Булонский лес был обнесен стеной, в которой находились одиннадцать ворот; ворота Майо, построенные в 1668 г., располагались в северо-восточной части этой стены, у авеню Нёйи.

... Распорядитесь... чтобы меня похоронили при шпаге и с моим орденским крестом... — То есть со знаком ордена Почетного легиона (см. примеч. к с. 54).

... Жизнь плохо сложилась для меня после тысяча восемьсот пятнадцатого года ... — После разгрома при Ватерлоо 18 июня 1815 г. империя Наполеона пала окончательно и большинство офицеров, горячо преданных императору, было уволено из армии.

«БАЛ-МАСКАРАД»

Ультраромантическая новелла «Бал-маскарад» («Un bal masque») впервые была опубликована в ежемесячном издании «Рассказчик» («Le Conteur», Paris, Charpentier, Palais-Royal, v. 2) в 1833 г. Затем она вошла в сборник «Воспоминания Антони».

71 ... За ливреей Жозефа я заметил край черного редингота . — Жозеф — см. примеч. к с. 51.

Редингот — см. примеч. к с. 50.

... Я был на кладбище Пер-Лашез. — Кладбище Пер-Лашез — одно из самых больших и известных кладбищ Парижа; названо по имени духовника Людовика XIV отца Лашеза (рёге La Chaise; 1624-1709), который подолгу жил поблизости в доме призрения иезуитов (по другим сведениям, владел здесь виноградником). После запрещения ордена иезуитов и изгнания его из Франции (1763) это место находилось в частных руках до 1790 г., когда Учредительное собрание специальным декретом запретило захоронения в центре города во избежание эпидемий и определило места для погребений; в числе этих мест оказалась и бывшая обитель иезуитов; в 1803 г. оно было выкуплено городскими властями и официально открыто в 1804 г. как городское кладбище.

72 ... Помните тот бал в Опере ... — Имеется в виду государственный музыкальный театр Гранд-Опера («Большая Опера»), основанный в XVII в.; в его помещении устраивались публичные балы (часто костюмированные).

... распрощался с вами, чтобы ехать на маскарад в Варьете. — Варьете — театр на бульваре Монмартр в Париже; открыт в 1807 г. Там ставились водевили, комедии, оперетты.

... Почему не было там ни Гофмана, ни Калло, чтобы изобразить фантастическую и в то же время шутовскую картину... — Гофман, Эрнст Теодор Амадей (1776-1822) — выдающийся немецкий писатель и композитор, автор романов, повестей, сказок; его романы (самый известный из них — «Эликсиры дьявола») — это мир страстей от самых возвышенных и страшных до самых примитивных. В творчестве писателя причудливо сочетаются фантастико-мистические компоненты и реальность, элементы трагедии и комедии, сатиры и лиризма.

Калло, Жак (1592-1635) — французский художник и гравер; одиннадцатый ребенок в необеспеченной семье, он в 12 лет, движимый призванием, сбежал из дома в Италию; там он стал признанным художником, создавая подлинные шедевры самого разного жанра: религиозные сцены, изображения исторических событий, бьгговые зарисовки, пейзажи, батальные сцены и даже карикатуры. Самой известной его работой стала выполненная во Флоренции серия маленьких гравюр «Каприччи» (1617), сочетающая фантастику, гротеск и рельность; панорама «Осада Бреды» (1628), написанная во время пребывания в Нидерландах; картина «Взятие Ла-Рошели», созданная уже после возвращения во Францию, а также гравюры «Виды Парижа».

... в гнусных маскарадных костюмах пьеро, возниц, паяцев... — Пьеро («петрушка») — персонаж французского народного театра, заимствованный в XVII в. из итальянской народной комедии; первоначально был образом хитреца, выдающего себя за простака; позже в пантомиме XIX в. стал воплощением грусти и меланхолии; был неизменно одет в белый балахон и покрывал лицо густым слоем муки.

Паяц (ит. pagliaccio от paglia — «солома») — комический персонаж старинного народного балаганного театра; в переносном смысле — балаганный шут, скоморох, клоун, а также человек, который кривляется, ломается.

... они пытались возродить бал-маскарад эпохи Регентства ... — Регентство — здесь: период правления герцога Филиппа Орлеанского (1674-1723), регента (1715-1723) при малолетнем Людовике XV, время, когда двор отличался особой распущенностью нравов, разгулом и немыслимыми оргиями.

... домино всевозможных расцветок ... — Домино (ит. domino) — здесь: маскарадный костюм в виде длинного плаща с капюшоном, а также человек, наряженный в такой костюм.

73 ... меня обуревало нелепое желание броситься в этот пандемониум — словно Фаусту, оказавшемуся на шабаше ведьм... — Пандемониум — в поэме английского поэта Джона Мильтона (1608-1674) «Потерянный рай» столица ада, собрание злых духов, царство Сатаны; в переносном смысле — место разгула, разврата.

Фауст — герой немецкой народной легенды, прототипом которого был бродячий астролог доктор Иоганн Фауст (кон. XV в.—нач. XVI в.); рассказ о нем впервые был приведен в немецкой народной книге «История о докторе Иоганне Фаусте, знаменитом чародее и чернокнижнике» (1587). Согласно легенде, он продал свою душу дьяволу и, прожив жизнь, полную всевозможных приключений и чудес, умер в 1540 г. Эта легенда послужила темой для множества произведений мировой литературы и искусства. Гениальную художественную обработку она получила в трагедии «Фауст» Иоганна Вольфганга Гёте (1749-1832), великого немецкого писателя, мыслителя и естествоиспытателя. Здесь имеется в виду сцена «Вальпургиева ночь» из первой части поэмы.

Шабаш — в средневековых поверьях ночные сборища ведьм, колдунов и т.п.

... она прошла под перистиль ... — Перистиль — колоннада, окружающая площадь, двор, сад и т.п.

74 ... снова очутился ...в этом веселом Шарантоне. — Шарантон-ле-Пон — город к юго-востоку от Парижа, в котором находилась известная во Франции больница для душевнобольных, основанная в 1644 г.

... отправилась бы за ним куда угодно — на кладбище ночью, на Грев-скую площадь в день, когда там казнят. — Гревская площадь — одна из самых старых площадей в Париже, известна с XII в.; находится на правом берегу Сены рядом с ратушей; сейчас называется площадью Ратуши; до нач. XX в. служила местом публичных казней.

«КЕРУБИНО И ЧЕЛЕСТИНИ»

Небольшая повесть о калабрийских разбойниках «Керубино и Челести-ни» («Cherubino et Celestini») впервые была опубликована в 1833 г. под названием «Дети Мадонны» («Les Enfants de la Madone») в альманахе «Сто и одна новелла ста и одного» («Les Cent-et-Une nouvelles des cent-et-un», v. 2. A Paris, chez Ladvocat, librairie de S.A.R. le due d’Orleans, 1833). В 1835 г. она вошла в сборник «Воспоминания Антони» в виде трех отдельных рассказов: «Керубино и Челестини, или Дети Мадонны» («Cherubino et Celestini ou Les Enfants de la Madone»), «Антонио» («Antonio») и «“Мария”, продолжение “Антонио”» («Maria, suite d’Antonio»).

Время действия повести — 1799 г. и около 1809 г.

Новый перевод «Керубино и Челестини» выполнен специально для настоящего Собрания сочинений по изданию: «Souvenirs d’Antony», Paris, Calmann Lёvy, 12mo, 1897 — и по нему же сверен.

79 ... Следуйте за мной в Ближнюю Калабрию... — Калабрия — область на южной оконечности Апеннинского полуострова, напротив острова Сицилия; с запада омывается Тирренским морем, с востока — Ионическим; одна из самых отсталых областей Италии; большую часть ее территории занимают Калабрийские горы, район сейсмической активности; Ближняя Калабрия, как в XIX в. называлась одна из трех провинций этой области, с административным центром в Козенце, расположена в ее северо-западной части. В XIX в. большинство населения Калабрии жило в крайней бедности, что порождало сильную социальную напряженность, выражавшуюся, как правило, в разбоях, грабежах и убийствах. Слово «калабриец» вызывало у современников Дюма, да и много лет спустя, представление об убийствах и разбоях, и это было не мифом, а действительностью — ни изменения политического строя, ни строгость законов, ни многочисленные облавы не могли искоренить разбойничество в горах Калабрии.

... взберемся на один из пиков Апеннин ... — Апеннины — горная система в Италии, проходящая почти через весь Апеннинский полуостров: длина ок. 1 200 км, высота до 2 914 м.

... повернувшись лицом к югу, слева увидим Козениу, справа — Санто Люнидо ... — Козенца — небольшой город в Южной Италии, в Калабрии; административный центр одноименной провинции; известен с глубокой древности; неоднократно разрушался в результате землетрясений.

Санто Лючидо (Santo-Lucido) — имеется в виду городок Сан Лючи-до (San Lucido), расположенный на берегу Тирренского моря, в 18 км к западу от Козенцы.

... густой порослью каменных дубов и корявых бледных пробковых деревьев ... — Каменный дуб — вечнозеленое дерево Средиземноморья.

Пробковое дерево — имеется в виду пробковый дуб, вечнозеленое дерево семейства буковых, имеющее на стволах и старых ветвях толстый пробковый слой; в диком виде растет на Пиренейском полуострове, юге Франции и Италии.

... Эти люди посланы для поимки разбойника Джакомо, с чьей бандой они весь вечер вели ружейную перестрелку ... — Неаполитанское королевство, в состав которого в нач. XIX в. входила Калабрия, в 1806 г., после разгрома третьей антифранцузской коалиции европейских держав (1805), было оккупировано Францией и до 1814 г., формально сохраняя самостоятельность, являлось вассалом империи Наполеона. На неаполитанском престоле сидели ставленники императора: в 1806-1808 гг. — его старший брат Жозеф Бонапарт (1768-1844), а в 1808-1815 гг. — маршал Иоахим Мюрат (1767— 1815), правивший под именем Иоахим Наполеон. Их власть в значительной степени держалась на штыках оккупантов. Разбойничество было в эти годы одной из форм национально-освободительной борьбы.

... четверо других играют в морру ... — Морра (ит. тогга) — игра, известная еще у древних народов; состоит в отгадывании общего числа внезапно раскрывшихся пальцев рук у двух играющих; в настоящее время широко распространена в Италии и в Китае; в России получила название «морской счет» (вероятно, от слова «тогга», а не от слова «море»).

80 ... вытащив спрятанный на груди серебряный образок ... благоговейно, как положено честному бандиту, поцеловал его... — По мнению спе-циалистов-этнографов — сошлемся на книгу Элизе Реклю (1830— 1905) «Народы и страны Западной Европы», т. 4, раздел «Италия», — большинство калабрийских разбойников были чрезвычайно набожны; они давали обеты Богоматери или какому-нибудь святому и в случае успеха отдавали часть награбленной добычи в церковь. Многие из бандитов, не довольствуясь тем, что тело их было покрыто различными амулетами и ладанками, для защиты себя от пуль делали надрезы на руках и клали под кожу частицы святых даров, уверенные, что это спасет их от смерти.

82 ... Это было в 1799году. Французы захватили Неаполь и учредили республику; республика в свою очередь пожелала овладеть Калабрией ... — Неаполь — крупнейший город Южной Италии; находится на берегу Неаполитанского залива Тирренского моря; в древности назывался Неаполис (гр. «Новый город»); был основан колонистами из Греции неподалеку от другой греческой колонии — Палеополиса (гр. «Старого города»), или Партенопеи, с которой впоследствии слился; в 290 г. до н.э. был завоеван римлянами; в 1130-1860 гг. столица Королевства обеих Сицилий (или Неаполитанского королевства).

В январе 1799 г. при поддержке французских войск в Неаполе была провозглашена Партенопейская (или Неаполитанская) республика; власть в ней в основном принадлежала представителям либерального дворянства, которые провели достаточно прогрессивные реформы, направленные против феодальной аристократии и высшего духовенства. Однако отказ от осуществления аграрной реформы, а также насилия французов вызвали недовольство горожан и крестьян, и без того настроенных в пользу монархии и католической религии. В результате восстания, организованного реакцией в июне 1799 г., и при поддержке английского флота республика была свергнута и королевская власть восстановлена. Свержение республики сопровождалось жестокой расправой с ее сторонниками.

... Клянусь Вакхом! — Вакх, или Дионис (лат. Бахус) — бог виноде-лияя и вина в античной мифологии. «Клянусь Вакхом!» — распространенная итальянская божба.

... голова Чезариса оценивалась в три тысячи неаполитанских дукатов. — Сведений о калабрийском бандите по имени Чезарис (Се-saris) найти не удалось.

Дукат (ит. ducato) — старинная монета крупного достоинства, сначала серебряная, а потом и золотая; впервые появилась в Венеции в 1140 г., позднее чеканилась во многих западноевропейских странах (иногда под названием цехина или флорина).

... стерегли свои стада в горах Тарсии ... — Тарсия — селение в Калабрии, в 35 км к северу от Козенцы, в Луканских Апеннинах.

... их нашли в трех днях пути отсюда: одного в Таранто, второго — в Реджо ... — Таранто (древн. Тарент) — город и порт в Южной Италии, на берегу одноименного залива (область Апулия, провинция Лечче); основан греками в 707 г. до н.э.; в III в. до н.э. был завоеван Римом; в XI в. подчинялся норманнам, а затем вошел во владения Неаполитанского королевства; находится приблизительно в 150 км к северо-востоку от Тарсии.

Реджо (Реджо ди Калабрия) — древний город в Южной Италии, в Калабрии, расположенный на восточном берегу Мессинского пролива, примерно в 150 км к юго-западу от Тарсии.

Таранто и Реджо ди Калабрия находятся на противоположных концах южной части Апеннинского полуострова.

83 ... с пуговицами из серебряной канители... — Канитель — здесь: очень тонкая металлическая нить.

... уселся, прислонив карабин к бедру... — Карабин — изобретенное в кон. XV в. ручное огнестрельное оружие облегченного образца с укороченным стволом, преимущественно предназначавшееся для вооружения кавалерии.

84 ... За кустом олеандра. — Олеандр — вечнозеленое ядовитое растение (высокий кустарник или небольшое дерево); распространено в Европе, Азии и Африке; используется как декоративная садовая культура.

... Алоэ в цвету... — Алоэ — род многолетних травянистых растений семейства лилейных; распространены в Африке, Аравии и в береговой полосе Южной Европы.

... В каждом дукате десять карлино ... — Карлино (карлин) — здесь: неаполитанская серебряная монета, имевшая широкое хождение в течение всего периода существования Королевства обеих Сицилий; стоила 1/10 дуката, или 10 гранов; золотая монета того же названия впервые стала чеканиться в 1278 г. при короле Карле I Анжуйском.

85 ...на рассвете перед ними показался Кастровиллари ... — Кастровил-лари — город в провинции Козенца, в самой северной части калабрийского региона; расположен на широком плато в горах на высоте 350 м над уровнем моря, в 30 км к северу от Тарсии.

86 ... ни у одного из них не было ни байокко, чтобы купить хлеба. — Байокко — медная мелкая монета, чеканившаяся в Папской церковной области и там же имевшая хождение; по стоимости соответствовала приблизительно одному французскому су; слово «байокко» широко употребляется в переносном смысле, аналогично слову «грош».

... они пришли в небольшое селение Альтавиллу. — Вероятно, имеется в виду селение Альтавилла Силентина, расположенное примерно в 100 км к юго-востоку от Неаполя.

... то были кучера, возившие путников в Пестум, лодочники, поднявшиеся вверх по Селе, и лаццарони, безразличные к тому, в каком месте жить. — Пестум (Посидония) — древний город в Кампании, на побережье Тирренского моря, в 35 км юго-восточнее Салерно; основан греческими колонистами в VI в. до н.э., позднее заселен италийскими племенами; ныне лежит в развалинах, среди которых есть остатки выдающихся памятников античной архитектуры.

Селе — река длиной в 64 км, которая начинается в отрогах Апеннинских гор, течет на юго-запад и впадает в Салернский залив Тирренского моря недалеко от Пестума.

Альтавилла Силентина находится в верховьях реки Селе, в 18 км к северо-востоку от Пестума.

Лаццарони (в ед. ч. лаццароне) — бездельники, хулиганы, босяки, деклассированные люмпен-пролетарские элементы Южной Италии. Это неаполитанское диалектальное слово происходит от испанского lazaro и переводится как «прокаженный». Новый смысл оно приобрело во время народного восстания 1647—1648 гг. против испанцев. В первые же дни в борьбу вступил отряд сборщиков мусора, среди которых было много прокаженных, и очень скоро кличкой «лаццарони» стали называть участников всего движения, которые населяли улицы, прилегавшие к главному рынку. По окончании восстания слово это не было забыто и вошло в неаполитанский народный язык.

... Дойдя до моста Магдалины, они приблизились к французскому часовому ... — Мост Магдалины, находящийся в восточной части Неаполя, переброшен через неширокую и мелководную речку Се-бето, впадающую в море; получил название от расположенной рядом небольшой церкви Марии Магдалины.

88 ... выйдя из дворца на площадь Санто Франческо Нуово, очутились в конце улицы Толедо. — Возможно, имеется в виду соврем, площадь Плебисцита (бывш. Дворцовая), которая находится в исторической части Неаполя у западного фасада королевского дворца; свое нынешнее название она получила в честь плебисцита 21 октября 1860 г., предшествовавшего вхождению Неаполитанского королевства в единую Италию; основой ее послужила территория военного лагеря короля Карла I Анжуйского, в период правления Анжуйской династии застроенная монастырями и церквами; при испанском владычестве здесь был сооружен дворец вице-королей, а от него проложена прекрасная новая улица в историческую часть города — улица Толедо; в XVIII в. на этой площади был построен королевский дворец, а напротив него, на юго-западной стороне площади, в 1817-1846 гг. воздвигнута церковь святого Франциска Паоланского (Сан Франческо ди Паоло).

Святой Франциск Паоланский (1416—1507) — монах, основатель католического монашеского ордена минимов, ответвления ордена францисканцев; канонизирован в 1519 г.

Улица Толедо — одна из главных магистралей Неаполя; проложенная от королевского дворца вблизи залива через центр в северном направлении, она пересекает весь город.

89 ... получив сдачу в размере девяти карлино, девяти грано и двух колли. — Грано — неаполитанская медная или серебряная монета; чеканка их была прекращена в 1825 г.

Калли — самая мелкая разменная неаполитанская монета.

... уселись на ступенях дворца Маддалони... — Этот огромный дворец с величественным порталом, сооруженный маркизой д’Авалос дель Васто в 1582 г., стоит на одноименной улице, выходящей на улицу Толедо.

... это был табльдот. — Табльдот — общий обеденный стол в гостинице, ресторане, пансионе и т.п.

... пришли к выводу, что равиоли и самбайоне будут получше чем макароны, лакрима-кристи предпочтительнее чистой воды ... — Равиоли — блюдо типа мелких пельменей с фаршем из мяса или овощей.

Самбайоне — кушанье, приготавливаемое из яичных желтков, сбитых с сахаром и вином (малагой или мадерой).

Лакрима-кристи (Lacrima Christi — «Слезы Христа») — высокосортное белое столовое вино, а также сорт итальянского муската; изготавливается из винограда, выращиваемого на склонах Везувия; в XVIII-XIX вв. его производили очень немного и подавали только к столу аристократов.

90 ... две кровати, которые юноши приняли за капеллы. — Капелла — небольшая часовня: либо отдельное сооружение, либо помещение в храме.

... стали похожи на римских аббатов или на французских младших лейтенантов, что, по сути дела, почти одно и то же. — Аббат — в средние века почетный титул настоятеля католического монастыря; примерно с XVII-XVIII вв. аббатами стали называть священников вообще.

Здесь содержится намек на светский характер и разгульный образ жизни католического духовенства.

... они оказались рядом с Вилла Реале, на великолепной улице Кьяйа. — Вилла Реале — сад между улицей Кьяйа и берегом Неаполитанского залива; расположен в западной части города.

Улица Кьяйа идет от центра Неаполя на запад и, переходя в приморский бульвар Ривьера ди Кьяйа, тянется параллельно заливу на несколько километров.

... весь Неаполь приходит сюда подышать морским бризом, напоенным ароматом апельсинов Сорренто и жасмина Позиллипо. — Бриз — ветры, дующие с суточной периодичностью по берегам морей и крупных озер.

Сорренто — курортный город и порт на южном берегу Неаполитанского залива, в 25 км к юго-востоку от Неаполя.

Позиллипо — возвышенность к западу от старого Неаполя, на берегу Неаполитанского залива.

91 ... вошли в кафе, заказали шербет ... — Шербет — охлажденный напиток из сахара и фруктов с добавлением ликера.

92 ... графиня жила в предместье Кьяйа. — Предместье Кьяйа — аристократический район в западной части Неаполя, застроенный богатыми особняками и дворцами.

... одетую в легкое муслиновое платье ... — Муслин — см. примеч. к с. 43.

... лежа на софе, устланной канифасом ... — Канифас — плотная, мягкая хлопчатобумажная материя с саржевыми или атласными рельефными полосками.

94 ... спали так спокойно, словно находились не в горах, окруженные врагами, а в Террачине или Соннино. — Террачина — город в Средней Италии, на берегу Тирренского моря, раскинувшийся от подножия горы до залива Гаэта, в 90 км к северо-западу от Неаполя; благодаря своему прекрасному географическому положению был излюбленным местом отдыха римской знати и императоров. Соннино — городок в 12 км к северу от Террачины, расположенный несколько выше ее над уровнем моря, на склоне холма.

96 ... если только Господь Бог не пошлет нам манну ... — Манна небесная — в Библии пища, которую Бог посылал древним евреям с неба каждое утро в течение сорока лет их пути из Египта в Палестину (Исход, 17: 14-16, 31); представляла собою сладкую крупитчатую массу, из которой делались лепешки. Прообразом библейской манны, вероятно, является сок кустарников тамариска, растущего на Синайском полуострове. Этот сок выделяется весной и, попадая на землю, превращается в смолистую массу, которую местные жители употребляли в пищу еще и в XIX в. В переносном смысле манна небесная — неожиданный ценный дар, а питаться манной небесной — жить впроголодь.

... глядя на эту вершину, пылающую, как вершина Синая ... — Синай — гора Синайского полуострова, расположенного на северо-восточной оконечности Африки; по библейскому преданию, именно на эту гору Бог призвал Моисея, предводителя древних евреев, чтобы дать ему законы для них. Вот как об этом сказано в Библии: «Гора же Синай вся дымилась оттого, что Господь сошел на нее в огне; и восходил от нее дым, как дым из печи, и вся гора сильно колебалась» (Исход, 19: 18).

99 ... при осаде Генуи ... мы пришли к выводу, что в среднем человек не может продержаться без пищи более пяти—семи дней. — Генуя — древний город в Северной Италии, на берегу Лигурийского моря; известен с V в. до н.э.; в кон. XI в. в ходе крестовых походов (генуэзцы предоставляли крестоносцам свои корабли) стала посредником в торговле между странами Западной Европы и Востоком и достила расцвета к XIII в., завоевав все лигурийское побережье и превратившись в сильную морскую и торговую державу; сохраняла свою самостоятельность до кон. XVIII в., когда была подчинена Франции; после наполеоновских войн вошла в состав королевства Сардиния (Пьемонт) и вместе с ним — в объединенное Итальянское королевство (1861).

Здесь имеется в виду длительная (с 5 апреля по 5 июня 1800 г.) и очень жестокая осада отряда французского генерала Массена (1756—1817), впоследствии наполеоновского маршала, засевшего в Генуе; она была предпринята австрийцами при поддержке английского флота. Не добившись успеха, 30 апреля австрийцы предприняли прямой штурм и отступили, потеряв 6 ООО человек; 5 июня Массена вследствие тяжелых потерь и голода вынужден был вступить в переговоры и по договору о почетной капитуляции вывел из города свои войска с оружием в руках; больные и раненые, составлявшие половину его войск, а также воинское имущество были доставлены на английских кораблях во Францию.

... их регулярно, раз в день, обрабатывали шомполами ... — С древнейших времен и до нач. XX в. дисциплина в большинстве европейских армий, особенно в немецких и английской, поддерживалась при помощи жесточайших телесных наказаний. Одним из них было битье деревянными шомполами, часто приводившее к смерти наказуемого.

101 ... ковчежцем, освященным в римском соборе святого Петра в Вербное воскресенье ... — Папский собор святого Петра в Риме — один из самых замечательных архитектурных памятников в мире по величине, красоте, а также богатству внутренней отделки; строительство его, начавшееся в 1506 г. на месте древней базилики святого Петра, велось по проекту ломбардского архитектора Браманте; оно было продолжено Рафаэлем (1514), Сангалло (1520), Микеланджело (1546) и Бернини (1624). Общая длина собора 211 м, а высота его купола над землей — 132 м. В соборе хранится множество величайших произведений искусства, памятников, гробниц.

Вербное (или Цветоносное) воскресенье — один из 12 главнейших христианских церковных праздников, установленный в честь вступления Иисуса в Иерусалим накануне его ареста и казни; празднуется в последнее воскресенье перед Пасхой. Жители Иерусалима, согласно евангелиям, приветствовали Христа и бросали под ноги его осла пальмовые ветви. В Европе, где пальм не было, их заменяли на празднованиях Цветоносного воскресенья другими растениями (в славянских странах — рано расцветающей вербой).

103 ... нарезал порции с беспристрастием, которое сделало бы честь даже палачу царя Соломона. — Соломон — царь Израильско-Иудейского царства с 965 до 928 г. до н.э. в период его наивысшего расцвета; согласно библейской легенде, славился мудростью, любвеобильностью и справедливостью и был автором нескольких книг Библии. Здесь речь явно идет о библейской легенде, получившей название Суда Соломона. К царю обратились две женщины-блудницы, родившие в одно и то же время и в одном и том же доме по ребенку, один из которых вскоре умер; каждая из них утверждала, что в живых остался ее ребенок. И тогда Соломон сказал: «Рассеките живое дитя надвое и отдайте половину одной и половину другой» (3 Царств, 3: 25). Истинная мать из-за жалости к сыну тотчас отказалась от такого решения, а равнодушная обманщица согласилась с ним. Так царь узнал, какая из двух женщин мать этого ребенка, и отдал его ей.

108 ... получишь десять луидоров ... — Луидор (или луи, «золотой Людовика») — чеканившаяся с 1640 г. французская золотая монета крупного достоинства; стоила 20 ливров, а с нач. XVIII в. — 24; в обращении также находились луидоры двойного номинала, называвшиеся дублонами. В 1795 г. луидор был заменен двадцати- и сорокафранковыми монетами.

Однако во время действия повести в обращении находилась двадцатифранковая монета наполеондор — «золотой Наполеона», чеканившаяся по образцу луидора.

111 ... десять отдайте нашей маркитантке... — Маркитанты — торговцы предметами солдатского обихода и продовольствием, сопровождавшие войска в походах и лагерях.

112 ... Ах ты волчицын сын! — вскричал Андре, демонстрируя знакомство с римской историей. — Согласно легенде, основатели Рима, близнецы Ромул и Рем, были вскормлены волчицей; имеется множество скульптурных изображений волчицы, кормящей младенцев.

114 ... уроженец Корбея, что под Парижем ... — Корбей (Корбей-Эсон) — городок у места впадения реки Эсон в Сену, в 30 км к юго-востоку от Парижа.

... стрелок тридцать четвертого пехотного полка, прозванного императором «Грозный»! — Имеется в виду Наполеон Бонапарт (1769— 1821) — французский государственный деятель и полководец, реформатор военного искусства; во время Революции — генерал Республики; в ноябре 1799 г. совершил государственный переворот и при формальном сохранении республиканского образа правления получил всю полноту личной власти, установив т.н. режим Консульства; в 1804 г. стал императором под именем Наполеона I; в апреле 1814 г., потерпев поражение в войне против коалиции европейских держав, отрекся от престола и был сослан на остров Эльбу в Средиземном море; весной 1815 г. ненадолго вернул себе власть (в истории этот период называется «Сто дней»), но, потерпев окончательное поражение, был сослан на остров Святой Елены, находящийся в Атлантическом океане, где и умер.

121 ... в монастыре Святого Креста в Риме умерла монахиня ... — Сведений о таком монастыре найти не удалось.

Известна лишь церковь во имя Честного и Животворящего Креста Господня, одна из старейших в Риме. Она была основана в IV в., к XIV в. была заброшена, но в 1492 г. восстановлена. В ней среди других реликвий в XIX в. находились части креста, на котором якобы был распят Иисус, и гвозди от этого креста.

«БЕРНАР»

Рассказ «Бернар. Охотничья история» («Bernard. Histoire pour les chasseurs»), в котором Дюма вспоминает один из эпизодов своего детства, перекликается с главами XLII-XLV его «Мемуаров» («Mes memoires»; 1851). Впервые он публиковался 19—22 декабря 1842 г. в газете «Пресса», а в сборник «Воспоминания Антони», различные издания которого отличаются своим составом, вошел в 1848 г. (Paris, Michel Lévy fitres, 12mo, 1848).

Время его действия — 1815-1826 гг.

Перевод рассказа выполнен специально для настоящего Собрания сочинений по изданию: «Souvenirs d’Antony», Paris, Calmann Levy, 12mo, 1897 — и по нему же сверен. Это первая публикация его на русском языке.

123 ... Мой отец, страстный охотник, вложил мне в руки ружье, когда я был ребенком. — Об отце писателя, генерале Дюма, см. примеч. к с. 10.

... инспектор леса Виллер-Котре ... мой родственник... — Виллер-Котре — городок, расположенный в 70 км к северо-востоку от Парижа; в XVT-XVII вв. был одной из королевских резиденций; во второй пол. XVII в. перешел во владение младшей ветви династии Бурбонов — герцогов Орлеанских.

Жизнь Дюма связана с этим городком: здесь он родился и прожил в нем и его окрестностях до 1822 г.; здесь же покоятся его останки. Долгие годы инспектором леса Виллер-Котре был Жан Мишель Девиолен (1765—1831), женатый вторым браком на двоюродной сестре матери Дюма; с 1823 г. он служил управляющим лесными угодьями герцога Орлеанского; Дюма был очень привязан к нему и его семье, в которой было четверо детей.

... считавший, что для моего будущего гораздо полезнее изучать «Георг ики» и «De Viris» ... — «Георгики» — т.н. «сельская» поэма Вергилия (см. примеч. к с. 284), которая была написана им с целью возбудить у солдат-ветеранов, получивших земельные наделы, любовь к земледелию и показать в поэтических образах прелести сельской жизни; она считается лучшим произведением Вергилия, самым совершенным по чистоте и законченности его стиха.

«De Viris» (точнее: «De Viris illustribus urbis Romae» — «О мужах знаменитых города Рима») — название сборника текстов для первоначального обучения латинскому языку, составленного французским писателем и филологом аббатом Шарлем Франсуа Ломоном (1727-1794).

... Моя мать, полностью разделяя мнение инспектора леса относительно меня ... держала мое ружье под замком ... — Мать Александра Дюма — Мари Луиза Элизабет, урожденная Лабуре (1769-1838); вышла замуж за Тома Александра Дюма 28 ноября 1792 г.; имела от него трех детей (одна дочь умерла в младенческом возрасте); оставшись вдовой, посвятила себя воспитанию детей; с 1824 г. жила в Париже, рядом с сыном; в 1829 г. перенесла апоплексический удар; умерла 1 августа 1838 г.

124 ... господин аббат тобой доволен. — Имеется в виду Луи Хризостом Грегуар (1767-1835) — аббат, друг семьи Дюма; служил в Виллер-Котре, но в 1793 г. был отстранен от своей церковной должности; в 1810 г. открыл в Виллер-Котре коллеж, который будущий писатель посещал в 1811—1813 гг. Став викарием, аббат Грегуар продолжал преподавать юному Александру латынь.

Дюма с большим уважением рассказывает о нем в главе XXVI своих «Мемуаров».

... брал ягдташ, натягивал длинные охотничьи гетры, надевал тиковую куртку... — Ягдташ — охотничья сумка, в которую кладут подстреленную мелкую дичь.

Гетры — здесь: застегивающаяся суконная накладка, закрывающая ногу от щиколотки до колен.

Тик — плотная льняная или хлопчатобумажная ткань, обычно полосатая; идет на обивку матрацев, чехлы и т.п.

... Это был длинный, времен Людовика XIV пистолет ... — Пистолет — ручное огнестрельное оружие, появившееся в XIV-XV вв. как укороченное ружье с уменьшенным калибром (это позволяло держать его в одной руке); по наиболее распространенному мнению, получил название от города Пистоя в Средней Италии. Пистолеты времен Людовика XIV (см. примеч. к с. 25) были снабжены кремневым замком, имели в длину 40-50 см и весили свыше 1 кг; пули для них отливались из свинца и весили около 30 г.

... взяв в руки серсо или юлу ... — Серсо — игра, в которой легкий деревянный обруч (он носит то же название), брошенный партнером, надо поймать на специальную палку.

125 ... Среди этих лесников был один по имени Бернар ... — Так назван в этой новелле Этьен Никола Шорон (1788-1826), лесник в Виллер-Котре, случайно убивший на охоте своего дядю (о его трагической смерти рассказано также в главе XLV «Мемуаров» Дюма).

... он жил в полутора льё от Виллер-Котре, у дороги на Суасон ... — Льё — см. примеч. к с. 11.

Суасон — город и крепость в департаменте Эна, в 25 км к северо-востоку от Виллер-Котре; был известен еще до н.э. как город нескольких кельтских племен; входил в состав римской провинции Галлия и Франкского государства; в средние века принадлежал к числу крупных феодальных владений; с 1734 г. принадлежал французской короне; весной 1814 г. во время вторжения войск шестой антинаполеоновской коалиции несколько раз переходил из рук в руки.

... обычно его звали Бернаром из Нового дома. — Так называемый Новый дом, находящийся в 8 км к северо-востоку от Виллер-Котре, по дороге на Суасон, был построен в кон. XVIII в.; он описан Дюма в повести «Катрин Блюм» (1854).

... он обладал геркулесовой силой... — Геркулес — см. примеч. к с. 10.

... был один из тех людей, кто, как Кожаный Чулок, часами мог идти по следу. — Кожаный Чулок — любимый герой американского писателя Джеймса Фенимора Купера (1789-1851), лесной следопыт, охотник и зверолов Натти Бумпо; под разными прозвищами — Зверобой, Соколиный Глаз, Следопыт, Кожаный Чулок, Длинный Карабин — он появляется в качестве одного из главных действующих лиц в пяти романах Купера, вышедших в течение 1823-1841 гг.: «Зверобой», «Последний из могикан», «Следопыт», «Пионеры» и «Прерия».

... заранее было известно, какое это животное: секач-третьяк, молодой кабан-двухлеток, кабаниха или матерый кабан ... — Секач — взрослый самец кабана. Наиболее опасен для человека секач-трехлеток, так как его хорошо развитые нижние клыки выступают из пасти прямо вверх; на четвертом году жизни они начинают загибаться и тупиться, что значительно ослабляет их удар.

По мнению многих специалистов, случаи гибели охотников от клыков кабана крайне редки; гораздо более опасны кабанихи — они валят человека, топчут его и грызут, как собаки; зубы у них очень крупные и острые, поэтому укусы их крайне опасны.

... Самые хитрые одинцы не могли утаить от него и полу года своего возраста. — Одинец — старый кабан, живущий отдельно от стада.

126 ... рассказывал мне всякого рода истории, происходившие с ним и с его дядей Бертеленом во времена генерала. — Бертелен, Шарль (1779— 1815) — лесник в лесничестве Виллер-Котре, случайно убитый на охоте своим племянником Шороном.

... десятифунтовый хлеб, белый как снег. — Фунт — старинная мера массы, использовавшаяся до распространения метрической системы мер; во Франции в различных провинциях варьировалась от 380 до 555 г.

...Я второй по переводу. — Система отметок во французской школе того времени сводилась к показателям успеваемости по различным предметам. По каждому предмету ученики оценивались от лучшего до худшего по тому, какое место они занимали.

127 ... у горы Дамплё, то есть примерно на расстоянии одного льё отсюда ... — Дамплё — селение в 4 км к востоку от Виллер-Котре и в 5 км к югу от Нового дома.

... сообщил всем лесникам о письме, полученном из центрального управления лесов герцога Орлеанского. — Лесом Виллер-Котре владел в тот период герцог Луи Филипп Орлеанский (1773-1850), старший сын Филиппа Орлеанского и Луизы де Бурбон-Пентьевр; во время Великой французской революции в составе революционных войск он участвовал в сражениях против войск первой антифранцузской коалиции (1792-1797); в 1793 г. вместе с генералом Дюмурье перешел на сторону австрийцев; был в эмиграции в ряде европейских стран и в США; женился на Марии Амелии Бурбон-Неаполитанской (1782-1866); после падения Наполеона получил обратно конфискованное во время Революции имущество и стал одним из богатейших людей страны; в годы Реставрации, вернувшись во Францию, поддерживал связи с оппозиционно настроенными кругами буржуазии; во время Июльской революции 1830 года, окончательно свергнувшей Бурбонов, был провозглашен королем французов под именем Луи Филиппа I; его правление отмечено господствующим положением финансовой аристократии, во внешней политике — сближением с Англией, а также колониальной войной в Алжире; был свергнут в результате Февральской революции 1848 года и бежал в Англию.

128 ... платили за выстрел — кажется, двенадцать су. — Су — см. примеч. к с. 50.

... пытаться произвести впечатление нелепым хвастовством, к чему обычно прибегают завсегдатаи равнины Сен-Дени ... — Сен-Дени — небольшой город к северу от Парижа; известен старинным аббатством, основанным в VII в., где с XIII в. хоронили французских королей.

Равнина Сен-Дени — местность между Парижем и городом Сен-Дени, во времена Дюма — место охоты горожан.

... Мона — старый лесник ... — Этим именем (Mona) назван здесь лесник Муана (Moinat), которого Дюма упоминает в своих «Мемуарах» (глава XLII) наряду с действующими в рассказе лесниками Мильде и Бобино.

... его провансальский выговор делал их особенно забавными. — Прованс — историческая область на юго-востоке Франции; охватывает соврем, департаменты Буш-дю-Рон, Вар, Воклюз, Альпы Верхнего Прованса и Приморские Альпы; в кон. II-I в. до н.э. вошла в состав Римской державы (Provincia Romana; отсюда и название Прованс); в 411 г. завоевана германским племенем вестготов; в 536 г. вошла в состав Франкского государства; с 890 г. отдельное королевство; с 1032 г. графство в составе Священной Римской империи; в 1481 г. присоединена к Французскому королевству; до 1790 г. провинция, обладавшая особым статусом. Однако в широком смысле слова Провансом считается весь юг Франции.

Провансальский язык, относящийся к романской языковой группе, широко распространен в южных департаментах Франции: сейчас на нем говорят до 10 млн человек. Он имеет богатую поэтическую традицию, но в настоящее время превратился в бесписьменный сельский диалект.

... прошу прощения за то, что непрерывно употребляю охотничьи термины, словно барон в «Докучных» Мольера ... — «Докучные» (или «Несносные»; «Les Facheux») — трехактная комедия—балет в стихах, в кратчайший срок написанная и поставленная Мольером в 1661 г. для праздника в честь Людовика XIV. В пьесе главный герой спешит на свидание, а к нему назойливо пристают со своей пустой болтовней великосветские бездельники, в том числе хвастливый охотник Дорант. Интересно, что этого персонажа не было в первом представлении комедии, но король указал Мольеру на отсутствие среди сатирических типажей надоедливого охотника, и уже во втором представлении появился Дорант.

Мольер (настоящее имя — Жан Батист Поклен; 1622—1673) — французский драматург, актер и театральный деятель, создатель жанра высокой комедии.

129 ... Вот как мы, провансальцы, карамболем играем с этими зверюшками ... — Карамболь — игра в три шара на бильярде, состоящая в том, что направленный игроком шар должен, столкнувшись со вторым шаром и отразившись от него, попасть в третий шар. Так же называется вид удара в игре на бильярде, когда надо задеть своим шаром несколько других. Чтобы исполнить этот прием, требуется большое мастерство.

131 ... он получил приказ истреблять кабанов, а не англизировать их. — «Англизировать» (фр. anglaiser) означает обрезать у лошади опускающую мышцу хвоста, чтобы придать ему горизонтальное положение.

...По четвергам не бывает занятий... — Во французской школе того времени неучебными днями были четверг и воскресенье.

... сбор был назначен у Регар-Сен-Юбера. — Это место (Regard Saint -Hubert) находится в лесном массиве в 4 км к северу от Виллер-Котре.

134 ... Сбор был назначен у Волчьей пустоши. — Это место (Bruyere-au-Loup) находится в лесном массиве в 2 км к югу от Виллер-Котре.

139 ... охотились позавчера с ним вместе в болоте Койоль ... — Койоль — селение в 4 км к юго-западу от Виллер-Котре.

... в конце Больших аллей. — Эти аллеи длиной около 750 м ведут от королевского замка Виллер-Котре к дороге на Суасон.

... подходили к месту, названному Прыжок Оленя ... — Это место находится на дороге из Виллер-Котре в Суасон, не доходя одного километра до Нового дома.

... во время охоты герцога Орлеанского ... — Имеется в виду герцог Орлеанский (он же Филипп Эгалите), отец Луи Филиппа Орлеанского, — о нем см. примеч. к с. 37.

140 ... валялся разряженный седельный пистолет. — Седельные пистолеты — тяжелые пистолеты (обычно пара — правый и левый), которые укрепляют в кобурах, пристегнутых к седлу.

142 ... найдете в лесу Дюкенуа ... — Этот лесной массив находится у дороги на Суасон, в 4 км к северо-востоку от Нового дома.

«КЮРЕ ШАМБАР»

Рассказ «Кюре Шамбар» («Le Сигё Chambard»), примыкающий по своей тематике к сборнику «Знаменитые преступления», впервые был опубликован в 1844 г. в парижском издательстве Поттер (Potter) в качестве приложения к трехтомному изданию романа «Замок Эпштейнов», войдя в его последний том. Позднее он был включен в сборник «Воспоминания Антони».

Время его действия — апрель 1700 г.

Перевод рассказа выполнен специально для настоящего Собрания сочинений по изданию: «Souvenirs d’Antony», Paris, Calmann Lévy, 12mo, 1897 — и по нему же сверен. Это первая публикация его на русском языке.

143 ... простой и голый факт ... такой, каким он появился бы в «Судебной хронике» своего времени, если бы какая-нибудь «Судебаная хроника» существовала в начале XVIII века. — «Судебная хроника» («Gazette de Tribunaux») — французская ежедневная газета консервативного направления, выходившая в Париже с 1826 по 1955 гг.; публиковала судебные материалы, в том числе официальные протоколы судебных заседаний.

... я опубликовал многочисленные тома судебной хроники под названием «Знаменитые преступления». — «Знаменитые преступления» («Les Crimes célèbres») — сборник очерков, иногда довольно объемных, посвященных криминальной хронике ряда европейских стран (Франции, Италии, Германии, Албании и др.) XIV—XIX вв.; впервые был опубликован в восьми томах в Париже в 1839—1840 гг. и выдержал множество изданий.

... для неукоснительного соблюдения обета целомудрия ... — Имеется в виду т.н. целибат — обязательное безбрачие католического духовенства, установленное папой Григорием VII (см. примеч. к с. 233) и практически утвердившееся с сер. XIII в.; согласно церковной концепции, между священником, находящимся в состоянии безбрачия, и Богом не стоит семья, что дает ему возможность полностью посвятить себя служению Богу.

144 ... В маленьком городке Ла-Круа-Дорад, пригороде Тулузы ... — Ла-Круа-Дорад — северо-восточный пригород Тулузы, в 5 км от центра города; в настоящее время входит в его черту.

Тулуза — город в Южной Франции, административный центр департамента Верхняя Гаронна; речной порт; находится в 700 км от Парижа; известен со II в. до н.э.; в древности и в средние века входил в состав нескольких государств; с IX в. столица независимого графства; в 1271 г. был присоединен к Французскому королевству и стал центром провинции Лангедок.

Средневековая Тулуза — центр своеобразной культуры с великолепными, частично сохранившимися до наших дней памятниками романо-готической и готической архитектуры. Тулуза обладала значительно большей автономией, чем многие города страны, и влияние католической церкви в ней было очень велико (например, 35% всех земель региона принадлежали церкви). Возможно, вследствие этого город со времен позднего средневековья был известен как религиозной нетерпимостью, так и нетерпимостью ко всякого рода вольнодумству.

145 ... добрый кюре в лучшем смысле этого слова ... — Кюре — католический приходский священник во Франции.

...Не каждому дано быть святым Бернаром! — Имеется в виду Бернар Клервоский (ок. 1091-1153) — французский теолог, проповедник и церковный деятель, аббат монастыря Клерво (близ города Бар-сюр-Об в Восточной Франции); отличался суровым благочестием, неустанно обличал пороки духовенства, активно боролся против еретических движений, выражавших протест против феодального угнетения; проповедовал насильственное обращение в христианство прибалтийских славян; в 1146 г. был одним из организаторов второго крестового похода; оставаясь всю жизнь лишь настоятелем монастыря и решительно отказываясь от всех церковных почестей, пользовался в католическом мире огромным влиянием; в 1174 г. был причислен клику святых; память его отмечается 20 августа.

146 ... его собратья по вере, не страшившиеся ни Нерона в цирке, ни Диоклетиана в Колизее ... — По существующим с древних времен представлениям, римские императоры, начиная с Нерона и заканчивая Диоклетианом, организовали десять гонений на христиан. Нерон, Клавдий Цезарь (37—68) — римский император с 54 г.; происходил из династии Юлиев-Клавдиев; отличался невероятной жестокостью в расправах как с политическими противниками, так и с христианами, которых он подверг первому в истории массовому гонению (64 г.). Христиане видели в нем своего главного гонителя, а иногда и антихриста. По церковным преданиям, при Нероне пострадали апостолы Петр и Павел. При нем был распространен такой вид казни христиан, как травля их дикими зверями в цирке. Диоклетиан, Гай Аврелий Валерий (243—313/316) — римский император в 284-305 гг., установивший неограниченную императорскую власть; в начале своего правления допускал службу христиан в войсках и даже в правительственных учреждениях, но в 303 г. по его эдикту началось гонение на христиан: запрещались их собрания, разрушались церкви, выискивались и сжигались христианские книги; как и во времена первых гонений, христиан бросали в цирке на растерзание зверям.

Колизей (от лат. слова colosseus — «громадный») — амфитеатр Флавиев в Риме, построенный в 75—80 гг.; был предназначен для цирковых зрелищ и гладиаторских боев; по форме представлял собой эллипс с ареной посередине, вокруг которой поднимались места для зрителей; имел 188 м в длину, 156 м в ширину и 48,5 м в высоту, вмещал 50 000 человек; в настоящее время сохранилась часть его наружных стен и конструкции амфитеатра.

... звонят к Ангелюсу! — «Ангелюс» — молитва во славу Девы Марии; состоит из трех строф, после каждой из которых звучат слова «Аве Мария»; название произошло от ее первых строчек. Во Франции это сначала была утренняя молитва, а потом и вечерняя; затем король Людовик XI (см. примеч. к с. 25) ввел ее и как полуденную. По его же приказу сначала в Париже, а потом и по всей стране звонили в колокола по три раза в день, дабы указать верующим, что настал час молитвы. Во Франции было широко распространено выражение «Вставать с Ангелюсом».

147 ... покину Нарбон и направлюсь в Кастельнодари ... — Нарбон (Нар-бонн) — старинный город галлов на юге Франции, у Средиземного моря, в соврем, департаменте Од; в древности и в средние века входил в состав различных государств; в IX в. центр самостоятельного графства; в 1509 г. перешел под власть французских королей. Кастельнодари — город в 50 км к юго-востоку от Тулузы, по дороге в Нарбон.

... кто пойдет в Тулузу, остережется проходить по улице Черных Кающихся ... — Кающиеся — верующие, совершившие какой-либо тяжкий грех и за это приговоренные священником-исповедником к церковному наказанию и покаянию (ограничению в посещении храма, посту, чтению дополнительных молитв и т.д.). Кающиеся в Западной Европе объединялись в братства, называвшиеся по цвету их особых одежд (в данном случае — черных).

... на площади Сен-Жорж в Тулузе. — Площадь Сен-Жорж — одна из центральных площадей Тулузы; в 500 м к юго-западу от нее находится кафедральный собор Сент-Этьен, а в 500 м к северо-востоку — ратуша.

148 ... он управлялся с ужасающими животными, проявляя мощь, которой позавидовал бы сам Милон Кротонский. — Милон Кротонский (VI в. до н.э.) — знаменитый древнегреческий атлет; шесть раз выходил победителем на Олимпийских играх; однажды, подняв на плечи четырехлетнего быка, он четыре раза обошел вокруг ристалища и в тот же день съел этого быка; по преданию, его постигла трагическая смерть: постарев, он не смог расщепить ствол дерева и его руки оказались зажатыми в трещине; беспомощный атлет был съеден волками, а по другой версии легенды — львом.

Кротон — древнегреческая колония в Южной Италии.

... охотясь на медведях в Пиренеях ... — Пиренеи — горная система на границе между Испанией и Францией; начинаются примерно в 100 км к юго-западу от Тулузы.

150 ... Ему надо было добраться до Бланьяка ... — Бланьяк — в нач. XVIII в. небольшая деревня в 4 км к северо-западу от Тулузы; сейчас — пригород Тулузы.

... отслужить мессу в архиепископском соборе Сент-Этьен ... — Собор Сент-Этьен (святого Стефана) — кафедральный собор Тулузы; строился с XIII по XVII в. в стиле южной готики; отличался пышностью внутреннего убранства, часть которого сохранилась. Стефан — первомученик христианской церкви; жил в I в. н.э. в Иерусалиме и управлял местными христианскими общинами; обвиненный в богохульстве, был побит камнями; католики отмечают его память 26 декабря.

... господин главный викарий или монсеньер архиепископ ... пригласят его к архиепископскому столу. — Викарий — см. примеч. к с. 39.

... направился к ризнице, где облачился в священническое одеяние... — Ризница — помещение в христианских храмах и монастырях, в котором хранится облачение священников и церковная утварь; находится внутри храма (например, при алтаре) или в особой пристройке.

... с потиром в руках преклонил колени перед алтарем ... — Потир — греческое название чаши для таинства причащения (в нее вливается вино, символизирующее кровь Христа).

... В исповедальне его ждет какой-то человек ... — Исповедальня — небольшая двухместная кабинка в католической церкви; в ней священник, отделенный от верующего занавеской, принимает его исповедь.

154 ... вместе с доходом от сотни арпаное земли... — Арпан — старинная французская мера площади; варьировалась в разных районах от 0,3 до 0,51 га.

... рассказали о страшной грозе, разразившейся накануне между Мон-Жискаром и Вильфраншем. — Монжискар — селение в департаменте Верхняя Гаронна, в 16 км к юго-востоку от Тулузы.

Вильфранш (точнее: Вильфранш-де-Лораге) — городок в департаменте Верхняя Гаронна; расположен на дороге в Нарбон, в 32 км к юго-востоку от Тулузы.

157 ... в день святого Петра. — Святой Петр (10 до н.э.-бб н.э.) — первый (вместе с Андреем) ученик Христа и первый апостол, признавший Иисуса мессией; считается небесным главой христианской церкви; католики отмечают его память 29 июня.

159 ... Первым вошел капитул, за ним асессоры в мантиях, потом чиновники ратуши, затем лучники ... — Капитул — здесь: титул муниципальных чиновников Тулузы, введенный в средние века и просуществовавший вплоть до Французской революции; каждый квартал города и каждый пригород имел своих капитулов; по мере разрастания города число их увеличилось с четырех до двенадцати; заседали они в городской ратуше.

Асессор — здесь: помощник судьи.

Лучники — солдаты, охраняющие порядок на местах. История создания службы лучников во Франции такова. В 1448 г. король Карл VII (1403—1461; правил с 1422 г.) издал указ, по которому все города и деревни должны были для охраны порядка поставлять по одному человеку от 50 домов; этих людей называли лучниками (archers). Отсутствие дисциплины и воинственные повадки делали этих стражей порядка весьма похожими на разбойников. В 1480 г. Людовик XI навел порядок в службе лучников и реорганизовал ее. Так появились телохранители (archers de garde), а также офицеры правосудия (archers de constable), которым вменялись в обязанность функции полиции. В больших городах были созданы также отряды специальной полиции (archers des pauvres), которые были обязаны арестовывать бродяг.

... на этой стороне Вильфранша, на берегу реки Эре ... — Эре — приток Гаронны, на котором стоит Вильфранш; длина его 90 км.

160 ... дюжину шестиливровых экю королевской чеканки, квадрупль чистого золота и пять или шесть мелких монет из Барселоны. — Экю — старинная французская монета; золотые экю начали выпускаться с 1266 г., вес их варьировался от 5 до 3,3 г; наиболее распространены были (с 1475 по 1685 гг.) монеты весом 3,3 г с изображением солнца и короны, однако позднее золотые экю не чеканились. Серебряные экю начали выпускать в 1600 г.; сначала это были монеты стоимостью в половину золотого экю, ас 1641 г. стали чеканить серебряные экю стоимостью в три ливра; с нач. XVIII в. начинают обращаться экю стоимостью в шесть ливров.

Ливр — основная счетно-денежная единица страны до Французской революции, во время которой была заменена почти равным ей по стоимости франком.

Квадрупль — испанская крупная монета из золота высокой пробы (до 1772 г. при весе 27,074 г содержание золота в ней составляло 24,8 г, однако в дальнейшем оно стало уменьшаться).

Барселона — старинный город на Средиземноморском побережье Северо-Восточной Испании, в древности и в средние века входивший в состав многих государств Пиренейского полуострова; с кон. IX в. столица самостоятельного графства Барселонского, очень сильно расширившегося в XI в. за счет территории современной Южной Франции; в 1137 г. в результате брака графа Барселонского и наследницы короля Арагона вошел в состав королевства Арагон, а затем — единого Испанского королевства; в средние века и в новое время один из крупнейших портовых, торговых и промышленных городов в Испании; в настоящее время — столица автономной Каталонии. Здесь речь идет, вероятно, о монетах барселонской чеканки.

161 ... не дает спать перестук мельницы Сен-Женис. — Сен-Женис (Saint-Jenice) — возможно, имеется в виду селение Сен-Женье (Saint-Genies) в 5 км к северо-востоку от Ла-Круа-Дорада.

163 ... поторопился облачиться в стихарь ... — Стихарь — длинная прямая священническая одежда с широкими рукавами (название ее произошло от греческого слова sticharion — «строфа», «стих», «прямая линия»). Церковь приняла эту одежду по образцу хитона — ветхозаветной одежды священников.

169 ... Парламент рассмотрел дело и постановил ... — Парламенты — высшие суды в королевской Франции, в состав которых, помимо чиновников-юристов, входила местная аристократия и церковные иерархи; до 1771 г. существовали в каждом большом округе. Тулузский парламент играл большую роль в истории страны в XV-XVII вв. В 1771 г. парламенты были упразднены и заменены верховными судами; в 1774 г. старая судебная система была восстановлена, но в годы Революции ее уничтожили окончательно.

... мясника приговорили к колесованию. — Колесование — казнь, при которой, предварительно раздробив приговоренному конечности, с помощью особого колеса сгибали его тело так, чтобы оно представляло собой окружность, а пятки упирались в затылок. В таком положении приговоренный умирал в течение десяти — двенадцати часов.

Колесование официально было введено во Франции эдиктом короля Франциска I (1494—1547; король с 1515 г.) от 4 февраля 1534 г. и предназначалось исключительно для казни разбойников с большой дороги, тогда как обыкновенных убийц отправляли на виселицу. Король Генрих II (1519-1559; правил с 1547 г.) в 1547 г. расширил перечень тех преступлений, за которые приговаривали к этому жестокому наказанию: с этого времени стали колесовать и убийц. Данный вид казни продолжал применяться длительное время, вплоть до царствования Людовика XIV. Окончательно колесование было отменено Учредительным собранием.

170 ... они беспрепятственно добрались до долины Андорры ... — Имеется в виду долина реки Валира на южном склоне Восточных Пиренеев, в 150 км к югу от Тулузы. В долине расположено карликовое государство княжество Андорра. Первое упоминание об Андорре как о самоуправляющейся территории относится к 805 г. С 1278 г. она находится под совместным протекторатом Франции и епископа расположенного неподалеку испанского города Сео-де-Уржель.

«НЕВЕРОЯТНАЯ ИСТОРИЯ»

Фантастическая новелла «Невероятная история» («Invraisemblance»), публиковавшаяся также под названием «История мертвеца, рассказанная им самим» («Histoire d’un mort racontée par lui-mêmе»), была написана в 1844 г.; во Франции она впервые вышла в том же году в издательстве Бодри (в качестве приложения к восьмитомному изданию «Трех мушкетеров», войдя в его последний том).

Перевод рассказа выполнен специально для настоящего Собрания сочинений по изданию: Alfil éditions, Paris, 1994 — и по нему же сверен. Это первая публикация его на русском языке.

171 ...Я прочел «Трех мушкетеров» ... — «Три мушкетера» («Les Trois Mousquetaires») — знаменитый роман Дюма, написанный в 1844 г. и опубликованный первоначально фельетонами, то есть по частям с продолжением, в ежедневной парижской газете «Век» с 14.03 по 14.07.1844.

... Вы все взяли из «Мемуаров г-на дела Фера» ... — В предисловии к «Трем мушкетерам» Дюма называет одним из основных своих источников некую рукопись под названием «Воспоминания г-на графа де ла Фера, касающиеся некоторых событий, происшедших во Франции к концу царствования короля Людовика XIII и в начале царствования короля Людовика XIV» («Memoire de М. le comte de La Fere, concemant quelques-uns des ev6n6ments qui se passerent en France vers la fin du r£gne du roi Louis XIII et le commensement du r£gne du roi Louis XIV»), будто бы хранящуюся в парижской Королевской библиотеке. Напомним, что граф де л а Фер — подлинное имя Атоса, одного из главных героев «мушкетерской» серии Дюма.

... Я живу в Каркасоне ... — Каркасон — город на юге Франции, в департаменте Од, в 840 км к югу от Парижа, на реке Од, разделяющей город на две части: верхний средневековый город (V—XIII вв.) с крепостными стенами и нижний город более позднего времени.

... попросил одного из моих парижских друзей пойти в Библиотеку... — Имеется в виду Королевская (ныне Национальная) библиотека в Париже — одно из старейших и крупнейших книжных собраний в мире; основанная как публичная королем Карлом V Мудрым (1338-1380; правил с 1364 г.), она пополнялась за счет личных библиотек королей, а во время Революции — за счет конфискаций монастырских и частных собраний книг.

... если такое будет продолжаться, мы все откажемся от подписки на «Век». — «Век» («Le Siècle») — ежедневная политическая газета, основанная в 1836 г. и просуществовавшая до 1917 г.; считалась либеральной и антиклерикальной; в ней в период с 1837 по 1860 гг. из номера в номер печатались многие романы Дюма.

172 ... навстречу мне вышел, как всегда, Парис ... — Парис, Алексис Полен (1800-1881) — французский филолог, известный своими исследованиями в области средневекой французской литературы; переводчик почти всех произведений Байрона; с 1828 г. хранитель рукописей Королевской библиотеки.

173 ... Красивое пламя голубого пунша, все время поддерживаемое одним из нас... — Пунш (от англ. «punch» и хинди «панч» — «пять», по числу компонентов напитка) — горячий или охлажденный напиток, приготовляемый нагреванием рома, в который добавляют воду, сахар, вино, фруктовый сок и пряности; в процессе приготовления эту смесь иногда поджигают.

... вакханки... казалось, двигались и плясали на стенах ... — Вакханки — в античной мифологии спутницы бога виноградарства Вакха (см. примеч. к с. 82), отличающиеся неистовостью в своих порывах.

... это было похоже на войско демонов, являющихся нам во сне или толпящихся на полотнах Гойи. — Гойя, Франсиско Хосе де (1746— 1828) — испанский живописец и гравер; его знаменитая графика (серия «Капричос», 1797—1798) наполнена страстной эмоциональной фантастикой.

... сверкающими, как карбункулы, глазами... — Карбункул — старинное название густо-красных драгоценных камней (рубина, граната и др.).

174 ... поддаются воздействию на них больших темных комнат — из тех, что описаны Гофманом и изображены Рембрандтом ... — Гофман — см. примеч. к с. 72.

Рембрандт, Харменс ван Рейн (1606—1669) — голландский живописец, рисовальщик, офортист; проявлял исключительное мастерство в живописи, основанной на эффектах светотени.

175 ... как обычно, заглянуть к Итальянцам ... — Имеется в виду Итальянский театр (или театр Итальянцев) — театр итальянской оперы, основанный в Париже в начале 1789 г. с целью знакомить парижскую публику с итальянскими операми в исполнении лучших итальянских музыкантов.

... на одной из самых пустынных улиц Сен-Жерменского предместья. — Сен-Жерменское предместье — в XVII-XIX вв. один из аристократических кварталов Парижа, находящийся на левом берегу Сены; название получило от старинного аббатства, располагавшегося на его территории.

... обставленное резной мебелью черного дерева. — Черное дерево — название нескольких видов тропических деревьев, а также их темной древесины, из которой изготавливают мебель.

... увидел восхитительную головку Мадонны, не снившуюся и Рафаэлю. — Рафаэль Санти (1483—1520) — итальянский живописец, скульптор и архитектор эпохи Возрождения; им созданы бессмертные изображения Богоматери.

... Золотые волосы, словно поток Пактола, обрамляли лицо с ангельскими очертаниями ... — Пактол — река в древней Лидии (страна в Малой Азии), ныне в Турции, современное название ее — Сарт-Чайи («Желтая река»). По преданию, воды Пактола стали золотоносными после того, как фригийский царь Мидас, наделенный способностью превращать в золото все, к чему он прикасался, и умоливший богов забрать этот дар, чтобы не погибнуть от голода, получил разрешение погрузиться в воды Пактола и смьггь с себя злополучный дар.

... позволяла увидеть красивейшую грудь, способную ввести в искушение святого Антония ... — Имеется в виду Антоний Великий (ок. 251—356) — святой, один из основателей монашества; согласно преданию, приняв христианство, он удалился в пустыню, где подвергался искушениям, насылаемым дьяволом. Искушения святого Антония — популярная тема религиозной живописи.

.. вспомнил белизну рук Юноны, какой наделил ее Гомер. — Юнона (гр. Гера) — в античной мифологии царица богов, сестра и жена верховного бога Юпитера (гр. Зевс), покровительница семьи и брака. Гомер (соврем, датировка его творений — вторая пол. VIII в. до н.э.) — легендарный древнегреческий эпический поэт; по преданию, слепой бродячий певец, которому со времен античности традиция приписывает авторство поэм «Илиада» и «Одиссея».

Гера—Юнона входит в число персонажей «Илиады» Гомера. «Белорукая» — один из постоянных эпитетов к ее имени в греческой мифологии.

177 ... будуар, с изысканным вкусом обставленный мебелью неистового рококо и ошеломляющего стиля помпададур... — Рококо — стилистическое направление в архитектуре, отчасти в живописи, а также в интерьерах, распространившееся в ряде европейских стран в нач. и сер. XVIII в.; характеризовалось утонченностью и изяществом, но в то же время сложной и вычурной формой, некоторой манерностью; название произошло, по-видимому, от французского слова rocaille, означающего отделку построек мелкими камнями и раковинами, но также и мотив орнамента в форме стилизованных раковин с завитками, изгибами и т.п.; стиль рококо в мебели представлен в виде изысканных изделий, богато орнаментированных пасторальными, мифологическими и эротическими сюжетами.

Стиль помпадур, широко распространенный во Франции в царствование Людовика XV и Людовика XVI, назван по имени фаворитки Людовика XV маркизы де Помпадур (Жанны Антуанетты Пуассон, 1721—1764), покровительницы искусств и законодательницы мод своего времени; относится не только к мебели, но и к безделушкам, украшающим будуары, в частности к фарфоровым изделиям, к тканям и т.п.

... скрывало все ее тело, не позволяя увидеть, словно у дев Перуджино, ничего, кроме головы и кистей рук ... — Перуджино, Пьетро (настоящая фамилия Ваннучи; 1445-1523) — итальянский живописец периода Раннего Возрождения, учитель Рафаэля.

184 ... принялся внимательно изучать «Жития святых». — То есть сборник биографий лиц, причисленных церковью к лику святых. Их жития, которые стали составляться еще в эпоху первоначального христианства, во II в., постоянно дополнялись и изменялись, принимая различные виды и формы и имея своей главной целью поучение верующих. Вместе с тем жития вобрали в себя ряд повествовательных сюжетов, мифы, притчи, новеллы и даже анекдоты, что делало их литературными источниками. В научном отношении житийная литература имеет значение как исторический и культурный памятник, отражающий общественные идеи и эстетические представления своего времени. Сборники житий святых издавались множество раз и в средние века были одним из основных видов чтения.

186 ... подождал конца кадрили ... — Кадриль (фр. quadrille от исп. cuadrilla — «группа из четырех человек») — танец, распространенный в Европе; поочередно исполняется четырьмя парами, расположенными квадратом; в кон. XVII-кон. XIX в. — один из самых популярных бальных танцев.

188 ... Она опустилась на козетку ... — Козетка (фр. causette — «непринужденная беседа») — небольшой диван для двоих.

... в ее спальне, освещенной алебастровой лампой. — Здесь имеется в виду т.н. алебастровое стекло — дымчатое, но просвечивающее стекло, получившее свое название от сходства с алебастром и производившееся в XIX в. в Германии и Чехии; употреблялось для производства предметов роскоши, в том числе для светильников.

189 ... пылкой, как Мессалина ... — Мессалина, Валерия (25—48) — жена римского императора Клавдия (10 до н.э.-54 н.э.; правил с 41 г.); отличалась жестокостью, развращенностью и ненасытной похотью, что сделало ее имя нарицательным.

СБОРНИК «ПРАКСЕДА»

Сборник «Пракседа» («Praxède»), включающий, кроме одноименного рассказа, также небольшую историческую повесть «Дон Мартинш де Фрейташ» и рассказ-хронику «Педро Жестокий», впервые вышел в Париже в издательстве Дюмон в 1841 г.

«ДОН МАРТИНШ ДЕ ФРЕЙТАШ»

Историческая повесть «Дон Мартинш де Фрейташ» («Dom Martin de Freytas») впервые была опубликована в газете «Век» в 1839 г. В 1841 г., как уже говорилось выше, она вышла в издательстве Dumont, а в 1848 г. была включена в сборник «Воспоминания Антони», выпущенный парижским издательством Michel Lévy frères и много раз переиздававшийся.

Время ее действия — 1245—1254 гг.

Новый перевод повести выполнен специально для настоящего Собрания сочинений по изданию: «Souvenirs d’Antony», Paris, Calmann Lévy, 12mo, 1897 — и по нему же сверен.

193 ... откуда у вас эта великая и странная любовь к королю дону Санчо Второму? — Дон Санчо II (1210—1248) — португальский король из Бургундской династии, сын Альфонса II; правил с 1223 г.; в период своего царствования продолжил вытеснение мавров с Пиренейского полуострова (т.н. реконкисту); вел успешные войны и на первом этапе своего правления пользовался поддержкой папы; позднее посягнул на ряд привилегий церкви, в частности подчинил ведение гражданских судебных дел духовенства королевскому суду, что вызвало неприязнь папы Иннокентия IV (ок. 1195-1254; папа с 1243 г.), который в 1245 г. объявил дона Санчо низложенным с престола, а королевскую власть передал его брату Альфонсу III. После двух лет упорной гражданской войны дон Санчо, несмотря на поддержку Кастилии, потерпел окончательное поражение и бежал в испанский город Толедо, где и умер в полном одиночестве.

... в военном лагере перед лицом мавров Орики или Кордовы ... — Мавры (лат. mauri от гр. mauros — «темный») — в средние века европейское название мусульманского населения Пиренейского полуострова и части Северной Африки.

Орики — небольшой город на юге Португалии, известный тем, что около него в 1139 г. граф Альфонс Энрикес одержал блистательную победу над маврами, после чего войско провозгласило его королем Португалии.

Кордова — один из древнейших городов Пиренейского полуострова; находится в Южной Испании, в Андалусии, на реке Гвадалквивир; во II в. до н.э. был захвачен римлянами и стал одним из центров их господства в Испании; в эпоху арабских завоеваний (с VIII в.) был столицей кордовского эмирата, а позднее — халифата и стал крупным экономическим и культурным центром; в 1236 г. был отвоеван испанцами и вошел в состав королевства Кастилии. В городе сохранились замечательные памятники средневековой мусульманской и христианской архитектуры.

... в своем прекрасном замке ди ла Хорта ... — Возможно, имеется в виду селение Хорта (Орта) да Вилариса, расположенное на северо-востоке Португалии, недалеко от места впадения реки Сабор в Дору.

... молодой бакалавр лет девятнадцати-двадцати ... — Бакалавр — здесь: в средние века молодой дворянин, готовящийся к посвящению в рыцари.

194 ... королева донна Санна, упокой Господь ее душу, родила его на земле Сицилии ... — Санча — дочь короля Альфонса VII Кастильского и жена короля Альфонса II Португальского; имела в браке пять детей, из которых двое (Санчо II и Альфонс III стали королями Португалии.)

Сицилия — самый большой остров в Средиземном море, отделенный от Апеннинского полуострова Мессинским проливом; в древности и в средние века, вследствие своего удобного географического положения и плодородия, был объектом захвата многих государств; в период, к которому относится действие повести, находился во владении императоров Священной Римской империи; с 1504 по 1860 гг. (с перерывами) объединялся с Южной Италией в Королевство обеих Сицилий (или Неаполитанское королевство), а в 1860 г. вошел в состав королевства Италии.

Португальский король и его жена могли находиться в Сицилии по пути в Палестину для участия в одном из крестовых походов (поскольку рождение дона Санчо отнесено в повести к 1218 г., то речь здесь может идти о пятом крестовом походе — 1217—1221 гг.).

... он ступил в этот мир, как говорится в Писании, «сир, наг и нищ» ... — Имеются в виду слова героя библейской Книги Иова: «И сказал: наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь. Господь дал, Господь и взял... да будет имя Господне благословенно!» (Иов, 1:21). Писание (точнее: Священное писание) — священные книги Ветхого завета, признаваемые христианами и иудеями, и Нового завета, признаваемые только христианами.

... такое малое дитя взяли с собой в Палестину? — Палестина (от др.-евр. «пелешет» — «страна филистимлян») — историческая область в Передней Азии, между Средиземным морем на западе и рекой Иордан и Мертвым морем на востоке; главный город — Иерусалим. Филистимляне появились в Палестине в сер. II тыс. до н.э. и были покорены в XIII в. до н.э. еврейскими племенами, образовавшими Иудейское и Израильское царства. После завоевания этой территории Римом (70 н.э.) часть жителей ее была истреблена, часть — выселена, и преобладающим населением стали арамейцы, предки современных арабов. Иерусалим, считавшийся святым городом иудеев и христиан, стал также религиозным центром мусульман; в VII в. Палестина была включена в состав арабского халифата, а в XII—XIII вв., во время крестовых походов, попала под власть крестоносцев.

... из-за огромного доверия и великой чести, оказанной мне королем, его отцом ... — Имеется в виду король Альфонс II Толстый (ок. 1185-1223) — король Португалии с 1211 г.; продолжая укреплять Португальское государство, вступил в конфликт с папой Иннокентием III (1160-1216; папа с 1198 г.) и архиепископом Брагским и, когда рассерженный прелат отлучил его от церкви, велел изгнать его из епархии; много и успешно воевал против мавров.

... Вы были со мной в битве при Алкасире-ду-Сал, где мы разбили короля мавров из Хаэна... — Одна из самых крупных побед Альфонса II была одержана в битве при городе Алкасир-ду-Сал в сентябре 1217 г., когда он, воспользовавшись помощью нидерландских крестоносцев, завоевал город, после чего отдал его рыцарям военномонашеского ордена Святого Иакова в награду за оказанную ему помощь. За причиненные христианскому населению беды почти все мавританское население разоренного города было убито. Алкасир-ду-Сал (древн. Саласия) — город на юге Португалии, в провинции Эштремадура, на берегу реки Саду, неподалеку от ее впадения в Атлантический океан.

Хаэн — город на юге Испании, в одноименной провинции в Андалусии; в 1245 г. был занят кастильцами, в 1275 г. снова отошел к маврам, в 1491 г. окончательно завоеван христианами.

... бросилась между мной и сарацином ... — Сарацины — в раннее средневековье европейское название арабов, распространенное в период крестовых походов на всех мусульман.

... вы тотчас же оставили Романию... — Речь идет о т.н. Латинской империи, одном из государств, которые возникли на развалинах Византийской империи, уничтоженной крестоносцами из Западной Европы в результате четвертого крестового похода 1202— 1204 гг. В 1204 г. отряды крестоносцев, захватив Константинополь, поделили Византию и создали приблизительно на одной четверти ее территории новое государство, называемое в исторической науке иногда Романией, а чаще Латинской империей. Оно включало в себя часть Константинополя, прилегающие области Балканского полуострова и острова Эгейского моря. Название государству было дано греками, считавшими всех западноевропейцев по их официальному (латинскому) языку латинянами. Императором Романии был избран 9 мая 1204 г. Балдуин I (Бодуэн; 1171-1205/1206), граф Фландрский. Латинская империя просуществовала до 1261 г., когда ее последний император Балдуин II де Куртене (1217—1261; правил с 1228 г.) был разбит императором Никейской империи Михаилом VIII Палеологом (1224-1282), ставшим после этого императором Византии.

Дон Мартинш мог оказаться в Латинской империи вместе с войском крестоносцев, которое, правда, в четвертом походе в основном состояло из сил французских и итальянских феодалов.

... и явились ко мне в Катанию ... — Катания — портовый город на восточном побережье Сицилии, у подножия вулкана Этна; центр одноименной провинции; один из самых старинных городов острова, основанный в VIII в. до н.э.; в нем сохранились руины древнегреческих и древнеримских архитектурных сооружений.

195 ...вы сопровождали нас в предпринятом нами походе в Святую землю ... — Святой землей в средние века называли Палестину, поскольку она была главной ареной событий, описанных в Библии — Священном писании Ветхого завета, а также деятельности Христа.

... Теперь мы просим вас отвезти его к нашей матери-королеве и отдать его в ее руки. — Речь идет о вдовствующей королеве Португалии Дус Барселонской, вдове португальского короля Санчо I (1154—1211; правил с 1185 г.) и матери Альфонса II.

... Вы зафрахтуете корабли и снарядите галеры ... — Галера — деревянное гребное военное судно VII—XVIII вв., оснащенное, кроме того, парусами.

... Мы напишем также нашей матери-королеве и королю Мальорки, нашему союзнику ... — Мальорка (Майорка) — остров в западной части Средиземного моря, самый крупный среди Балеарских островов; в настоящее время принадлежит Испании.

В древности и в средние века Балеарские острова принадлежали многим государствам; в кон. VIII в. они были захвачены арабами, а в 1228-1235 гг. отвоеваны у них государем испанского королевства Арагон Иаковом (Хайме) I Завоевателем (1208-1276; правил с 1213 г.), после смерти которого под именем королевства Мальорка достались его младшему сыну Иакову; в 1344 г. острова вернулись во владения Арагона, а позже вошли в состав объединенного Испанского королевства.

196 ... сколь ни мал был инфант, он уже являлся наследником престола! — Инфант (лат. infans — «дитя») — в Испании и Португалии титул принцев королевского дома.

... против ворот Дору у подножия стен замка ди ла Хорта. — Дору (исп. Дуэро) — река в Испании и Португалии, самая многоводная на Пиренейском полуострове, длиной 925 км; истоки ее находятся в Иберийских горах; впадает в Атлантический океан.

... зафрахтовал судно из Баракаса, находившееся в порту Палермо ... — Топоним Баракас (Baracas) не идентифицирован.

Палермо — один из древнейших городов Сицилии; в XI—XIII вв. — столица Сицилийского королевства; ныне — административный центр одноименной провинции Италии.

197 ... в сопровождении всех, каких только он мог собрать, португальских, каталонских и латинских рыцарей ... — Каталония — область на северо-востоке Испании; в древности и в средние века входила в состав многих государств; в VIII в. была завоевана арабами; в период реконкисты на территории Каталонии образовалось несколько независимых графств, подчинившихся в XI—XII вв. графам Барселонским. С 1137 г. Каталония находилась в унии с Арагоном, а со времени объединения государств Пиренейского полуострова в 1479 г. вошла в состав Испанского королевства; во второй пол. XX в. стала автономной областью.

Латинские рыцари — вероятно, имеются в виду рыцари из Латинской империи (см. примеч. к с. 194).

198 ... явился посланник короля Сицилии ... — Речь идет, по-видимому, о Фридрихе II Гогенштауфене (1194-1250). В 1190 г. император Фридрих I Барбаросса (ок. 1122-1190; правил с 1152 г.), добившись заключения в 1186 г. брака между наследницей сицилийского престола Констанцией и своим сыном, будущим императором Генрихом VI (1165-1197; император с 1190 г.), обеспечил за династией Гогенштауфенов сицилийский престол; после смерти Генриха VI его вдова Констанция с трехлетним сыном Фридрихом, ставшим королем Сицилии, поселились на Сицилии; по завещанию Констанции после ее смерти (1198) регентом Сицилии при малолетнем короле стал папа Иннокентий III; в 1212 г. Фридрих II был объявлен императором Священной Римской империи, оставаясь сицилийским королем. Он считал центром своих владений Сицилийское королевство, предоставив в Германии почти неограниченную свободу имперским князьям. Сицилию император стремился превратить в централизованное бюрократическое государство, но при этом поощрял развитие культуры; он создал постоянное войско и флот и, опираясь на них, безуспешно пытался подчинить себе всю Италию.

... Все это происходило первого апреля тысяча двести восемнадцатого года от Рождества Христова. — Приведенная здесь дата неточна: в 1218 г. родился второй сын короля Альфонса II, будущий Альфонс III, а дон Санчо родился в 1210 г.

... в Трапани я получил несколько писем ... — Трапани (древн. Дрепа-на) — город на северо-западной оконечности Сицилии, в 75 км к западу от Палермо; благодаря его удобному географическому положению через него осуществлялись все торговые связи с Африкой; в городе сохранились прекрасные архитектурные памятники в стиле барокко и готики.

... предупреждали о четырех вооруженных галерах ... они были снаряжены африканскими сарацинами ... — Здесь имеются в виду пиратские корабли мусульманских городов, а также государств Северной Африки, мимо берегов которой проходили морские торговые пути, связывавшие Ближний Восток с Западной Европой. Пиратство, принимавшее порой форму священной войны с «неверными», издавна процветало в этом регионе и прекратилось только в первой пол. XIX в., после начала завоевания североафриканских государств европейцами.

... подстерегали португальские, генуэзские и каталонские суда, плавающие между Сардинией и Сицилией. — Генуя — см. примеч. к с. 99.

Сардиния — остров в Средиземном море, к западу от Апеннинского полуострова, второй по величине после Сицилии. В древности и в средние века Сардиния принадлежала Риму, Византии, арабам, некоторым итальянским торговым республикам, с 1323—1324 гг. — королевству Арагон, а затем Испании; с нач. XVIII в. вошла в состав королевства Пьемонт в Северной Италии (которому дала его второе название — Сардинское королевство), а в 1861 г. — в единое королевство Италия.

... прибыли на остров Сан Пьетро. — Сан Пьетро — небольшой гористый островок около юго-западного берега Сардинии; главный город и порт — Карлофорте.

199 ... спустя две недели мы бросили якорь у Мафры, в Эштремадуре. — Мафра — город в Португалии, в 25 км к северо-западу от Лиссабона и в 8 км от океана; знаменит огромным монастырем-дворцом, построенным в нач. XVIII в.

Эштремадура (Эстремадура) — провинция на юге Португалии, в древности часть римской провинции Лузитания; расположена между побережьем Атлантического океана на западе и долиной реки Тахо на востоке; после римлян ее завоевали вестготы, потом — арабы (VIII в.), которые во время реконкисты, в 1147 г., были изгнаны оттуда Альфонсом I.

... послал известие королеве-матери в Коимбру ... — Коимбра — город в средней части Португалии, на реке Мондегу, неподалеку от берега Атлантического океана; в нач. VIII в. был занят арабами, освобожден в ходе реконкисты в 1064 г.; в XII—XV вв. резиденция португальских королей; до освобождения Альфонсом I Лиссабона был самым крупным городом в Португалии; в эпоху Возрождения стал важнейшим культурным центром страны.

200 ... не доходя четырех льё до Лейрии... — Лейрия — город в центральной части Португалии, в 60 км к югу от Коимбры.

.... мы приблизились к Помбалу ... — Помбал — город в центральной части Португалии; находится на расстоянии 25 км к северо-востоку от Лейрии.

... У городских ворот Коимбры, у моста, перекинутого через Мондегу ... — Мондегу — река в центральной части Португалии, длиной в 255 км; впадает в Атлантический океан; большая часть ее русла проходит в горах, и лишь в 80 км от устья она становится судоходной.

... вышли консулы и знатнейшие горожане ... — Консулы — здесь: высшие должностные лица городов Южной Европы в раннее средневековье; выбирались горожанами из числа дворян или владевших землей купцов.

201 ... есть ли в замке бальи, вигье и консулы ... — Бальи (по-видимому, от гр. bajulos — «управляющий») — королевский чиновник в странах средневековой Европы, исполнявший преимущественно судебные и административные (а иногда и военные) функции в территориальных округах.

Вигье — здесь: земский судья.

... не только в Португалии, в Кастилии или во всех Испаниях ... — Кастилия — одно из феодальных средневековых государств на территории Испании; в VIII в. — небольшая область на севере страны, пограничная с владениями мавров и подчинявшаяся до X в. королевству Астурия, с X в. — самостоятельное графство, с 1035 г. — королевство; название получила от многочисленных замков (исп. castellos), возведенных для защиты от мавров; в 1230 г. слилась с королевством Леон, став крупнейшим государством Пиренейского полуострова; сыграла ведущую роль в реконкисте, завоевав почти всю Испанию; в 1479 г. в порядке личной унии слилась с Арагоном, что означало фактическое объединение Испании.

202 ... на пороге появился запыленный герольд. — Герольд — здесь: вестник; в средние века — глашатай при дворах королей и крупных феодалов.

... избрали вместо него его брата монсеньера Альфонса Третьего. — Альфонс III (1218—1279) — король Португалии с 1248 г., младший брат Санчо II; будучи фаворитом папской партии, управлял государством с 1245 г. до смерти Санчо И, а затем принял королевский титул; успешно побеждая мавров, утвердил свою власть в государстве и попытался стать независимым от папы, за что в 1277 г. был отлучен от церкви и примирился с ней только на смертном одре.

... Вот что произошло к тому времени в Лиссабоне между доном Санчо II и грандами королевства. — Лиссабон — столица Португалии; расположен на правом берегу реки Тежу (исп. Тахо); в 1147 г. был отбит у мавров, и Альфонс I перенес туда свою столицу. Восточная часть города сохранила свой средневековый облик с прекрасными памятниками архитектуры — собором XIII-XIV вв., церквами, дворцами. В городе неоднократно происходили землетрясения, самые сильные — в 1530 г. и в 1755 г.; в результате последнего, сопровождавшегося пожаром, город был сильно разрушен, после чего отстроен почти заново.

Гранды — наследственное звание высшей духовной и светской знати в Испании; впервые появилось в Кастильском королевстве в XIII в. Гранды занимали в государстве самые значительные должности, обладали огромными богатствами, пользовались большими привилегиями, а обращались к ним с титулом «дон». В первой пол. XVI в. они превратились в зависимую от королей придворную аристократию.

... вместо короля появился его фаворит дон Эрнанд д’Альмейда ... — Сведений об этом персонаже (Hemand d’Almeida) найти не удалось.

203 ... на охоту в свои леса Сарзедаша и Каштелу-Бранку ... — Сарзе-даш — селение, расположенное в 16 км к западу от Каштелу-Бранку. Каштелу-Бранку — город в центральной части Португалии, в 200 км к северо-востоку от Лиссабона.

... Поговаривали, что родоначальником его семьи был молочный брат Альфонса Энрикеса — первого короля Португалии и прадеда дона Санчо; тот привез его с собой из Бургундии, своей родины, и в 1228 году, отстранив от регентства королевством свою мать, Терезу Кастильскую, провозгласил себя сначала графом, а вскоре и королем Португалии. — Бургундия — историческая область в Восточной Франции, существовавшая как герцогство в составе французского королевства с X в., а позже, до 1482 г., фактически как самостоятельное государство; младшие сыновья Бургундского дома служили при иноземных дворах. Так, Генрих (Энрике) Бургундский (1080?-1112), правнук основателя французской династии Капетингов Гуго Капета, служил при дворе короля Кастилии Альфонса VI (ок. 1042— 1109; правил с 1072 г.), женился на его внебрачной дочери Терезе Кастильской и получил титул графа Лузитании (так в старину называлась Португалия) и ряд городов, в том числе Гимарайнш, где и родился его сын и наследник Альфонс Энрикес (1109—1185), ставший в 1112г., после смерти отца, графом Лузитании. Ввиду малолетства Альфонса Энрикеса правление осуществляла, причем крайне бездарно, его мать Тереза Кастильская. Она была отстранена сыном от власти в 1128 г. С того времени Альфонс Энрикес одержал ряд побед над маврами и после самой блестящей из них — под городом Орики (1139) — объявил себя королем Португалии Альфонсом I.

204 ... предложил девушке уехать из Сантарена в Лиссабон ... — Санта-рен — город в центральной части Португалии, на реке Тежу, в 70 км к северо-востоку от Лиссабона; благодаря своему географическому положению имел в древности стратегическое значение как крепость на подступах к столице.

... дон Манрики ди Карважал поднял руку... — Этот персонаж (Мап-rique de Carvajal) не идентифицирован.

205 ... он встретил монсеньера ди Лейрия, архиепископа Эворского. — Эвора — город и архиепископство в Южной Португалии, административный центр провинции Алентежу; с 715 г. принадлежал маврам; был отвоеван португальцами в XII в. и в средние века стал вторым городом в королевстве.

... одна из самых богатых не только в Алентежу, но и во всем королевстве ... — Алентежу — провинция на юге Португалии, к югу от реки Тежу.

206 ... Тогда мне останется Сетубал. — Сетубал — портовый город в Южной Португалии, в провинции Эштремадура, на берегу одноименного залива при впадении в него реки Саду.

207 ... жаль, что я не взял с собой раввина Измаэля; он толкует сны не хуже Иосифа ... — Согласно Библии, Иосиф, любимый сын древнееврейского патриарха Иакова и Рахили, видел вещие сны; он был продан в рабство своими братьями, но, как умелый толкователь снов, был приближен к фараону и стал при нем правителем Египта (Бьггие, 37: 5-10, 27-28; 39: 1; 40: 5-14, 41).

212 ... См. дона Телешфору ди Труша, у которого заимствованы все нижеследующие подробности. — Сведений об этом авторе (Telesforo de Trucha) и его сочинениях найти не удалось.

... Слушайте... ricos hombres... — Ricos hombres (исп. букв, «богатые люди») — в средние века название крупных феодалов на Пиренейском полуострове, а также обращение к ним; при этом слово ricos означало не столько богатство, сколько влияние и могущество. Иногда ricos ombres отождествлялись с грандами (см. примеч. к с. 202).

214 ... архиепископ Коимбры отслужил «Те Deum». — «Те Deum» (точнее: «Те Deum laudamus»; в православной традиции «Тебе, Бога, хвалим») — христианский гимн; поется в церквах при благодарственных молебнах по случаю торжественных событий.

... андалусский конь ... пытался обогнать скакуна. — Андалусия (Андалузия) — крупнейшая и наиболее населенная историческая область на юге Испании, прилегающая к Средиземному морю и Атлантическому океану; в древности была объектом многих завоеваний; в VIII в. ее покорили арабы; после распада Кордовского халифата в XI в. на ее территории образовался ряд мусульманских княжеств, последнее из которых — Гранадский эмират — пало в 1492 г. Испанцы в ходе реконкисты завладели Андалусией в основном в сер. XIII в.; она вошла сначала в состав Кастилии, а затем — единого Испанского королевства.

В Андалусии разводят лошадей знаменитой местной породы.

218 ...он переправился через Зезери, Тежу, Заташ... — Зезери — правый приток реки Тежу, берущий начало в горах; длина его 200 км. Тежу (исп. Тахо) — самая большая река Пиренейского полуострова; протекает в Испании и Португалии; ее длина 1 100 км; берет начало на высоте 1 600 м в горах Универсалес и впадает в Атлантический океан близ Лиссабона.

Заташ — прежнее название реки Соррая в Южной Португалии; она образуется слиянием рек Сор и Рая и впадает в эстуарий Тежу недалеко от Лиссабона.

220 ... дон Санчо добрался до Толедо... — Толедо — город в центре Испании, на реке Тахо, в Кастилии, ныне административный центр одноименной провинции; один из древнейших на Пиренейском полуострове, во II в. до н.э. попал во власть римлян; в VI—нач. VIII в. был под властью мавров; с 1087 г. столица Кастилии, а после ее объединения с Арагоном — столица Испании (до 1561 г.). В Толедо сохранились руины древнеримских построек и много средневековых зданий.

... где ему дал приют король Кастилии. — Имеется в виду король Фердинанд III Святой (1199-1252) — король Кастилии и Леона с 1230 г., знаменитый своими победами над маврами, которых ему удалось оттеснить до самого юга Пиренейского полуострова; был канонизирован в 1671 г.

224 ...В церкви Меньших братьев. — Имеются в виду члены основанного в 1209 г. святым Франциском Ассизским (настоящее имя — Джованни ди Бернардоне; 1182-1226) нищенствующего монашеского ордена. Члены этого ордена, как и многих других, созданных по его подобию, помимо обычных монашеских обетов бедности (т.е. отсутствие личной собственности: допускалась лишь общая монастырская собственность), целомудрия и послушания, давали обет нищеты. Это означало, что они не могли ничего иметь и в коллективной собственности, т.е. ни жилья, ни одежды (кроме одной рясы), ни обуви (отсюда иное название нищенствующих монахов — «босоногие братья»), не имели права даже прикасаться к деньгам и должны были постоянно скитаться и жить подаянием, причем принимать можно было лишь пищу, но ни в коем случае не средства для ее покупки. Довольно скоро после смерти основателя ордена такие жесткие правила были смягчены и появились францисканские монастыри. Официальное название францисканцев — Орден меньших братьев, или миноритов (от лат. minor — «меньший»), ибо по завету Франциска его последователи должны были служить всем христианам.

... спросил он у ризничего ... — Ризничий — служащий в церкви, ведающий церковным инвентарем.

... окончил свои дни ...во францисканском монастыре в Сетубале. — Францисканцы — см. примеч. выше.

«ПРАКСЕДА»

Исторический рассказ «Пракседа» («Ргахёбе»), как уже было сказано, впервые был напечатан в одноименном сборнике, вышедшем в парижском издательстве Дюмон в 1841 г.

Время его действия — весна-лето 1099 г.

Перевод рассказа выполнен специально для настоящего Собрания сочинений по изданию: Paris, Le Vasseur et C°. Это первая публикация рассказа на русском языке.

225 ... В славном городе Барселоне... — Барселона — см. примеч. к с. 160.

... Граф Раймон Беренгар III, год назад унаследовавший власть государя ... — Раймон Беренгар (Раймунд Беренгарий) III Великий (ок. 1082-1131) — один из самых прославленных графов Барселоны (с 1096 г.); добился прочной политической и церковной независимости своего графства; благодаря удачным войнам и брачному союзу увеличил свои владения настолько, что стал именоваться «Божьей милостью маркграф Барселоны и Испании, граф Везалю и Прованса»; перед смертью разделил свои владения между сыновьями: старшему оставил территории южнее Пиренеев (Каталонию), младшему — севернее.

... его подданные, словно ученики и апостолы Господа нашего Иисуса Христа... — Апостолы (гр. «посланцы») — во времена первоначального христианства странствующие проповедники и организаторы церковных общин. Традиция выделяет из них 12 ближайших учеников Христа, избранных для проповеди им самим. Кроме того, в новозаветной литературе называется еще 70 апостолов.

... погружены в долгий и глубокий траур по поводу смерти графа-отца ... — Раймон Беренгар II, отец Раймона Беренгара III, в 1082 г., задолго до описанных в рассказе событий, был убит своим братом Беренгаром Раймоном II, который и правил после этого до 1096 г., а затем, раскаявшись в содеянном преступлении, принял участие в первом крестовом походе, оставив трон своему племяннику.

... будет посвящен в рыцари ... — В средние века рыцарем назывался не только тяжело вооруженный конный воин (как правило, дворянин) и не только дворянин-помещик низшего ранга, но и человек (тоже, как правило, воин), совершивший военные подвиги, которому вышестоящий феодал жаловал почетное рыцарское звание, что сопровождалось специальными церемониями.

... Судья и архиепископ Арборейский прибыл с Сардинии ... — Арбо-рея — один из четырех судебных округов, на которые была разделена Сардиния (см. примеч. к с. 198) после изгнания с нее мавров в 1052 г.; располагался в западной части острова, и административным центром его был город Ористано, находящийся на берегу одноименного залива. Римский папа, который стал суверенным владыкой Сардинии, вверил управление острова судьям этих округов. В XI в. судья Арбореи Баризо подчинил себе фактически весь остров. С 1188 г. между судьями начались жестокие войны, после чего в XIV—XV вв. власть судей была упразднена.

... король Арагона — из Сарагосы ... — Феодальное владение Арагон возникло как графство в IX в., в ходе реконкисты, в северо-восточной части Пиренейского полуострова (современные испанские провинции Сарагоса, Теруэль и Уэска) и расширилось благодаря успешным завоеваниям графа Рамиро (ок. 1000-1063), объявившего в 1035 г. свое графство королевством, а себя — королем Арагона Рамиро I. Позднее, в 1137 г., Арагонское королевство объединилось с Барселонским графством, а в 1479 г. — с Кастилией, что положило начало созданию единого государства — Испании. В XII-XV вв. Арагон сыграл видную роль в борьбе с североафриканскими маврами и стал также крупной средиземноморской державой, распространив свою власть на часть Южной Франции, Балеарские острова, Тунис, Сардинию, Сицилию и Неаполь. С 1978 г. Арагону предоставлена автономия.

В указанное в рассказе время королем Арагона был Педро I (1068— 1104; правил с 1094 г.), однако город Сарагоса был завоеван Арагоном несколько позднее — в 1118г.

Сарагоса — город на северо-востоке Испании, на реке Эбро; ныне административный центр одноименной провинции; известен еще до н.э., в I в. до н.э. был покорен римлянами, в V—VIII вв. входил в состав варварских государств, с 712 г. был завоеван арабами; в 1118 г. освобожден Арагоном и стал его столицей, сохранив значительные вольности; в средние века один из наиболее развитых городов Испании; в 1808-1809 гг. прославился героической обороной от наполеоновских завоевателей.

... король Кастилии — из Мадрида. — В указанное в рассказе время королем Леона и Кастилии (см. примеч. к с. 201) был Альфонс VI (ок. 1042—1109; правил с 1072 г.); его почти сорокалетнее правление, принесшее королевству военную славу и общее благополучие, было временем законного порядка.

Мадрид — город (с 1118 г.) в центре Пиренейского полуострова, сложившийся вокруг мавританской крепости Маджират; известен как мавританское поселение с X в.; в 1083 г. был завоеван Кастилией, с 1561 г. — столица Испании.

... Мавританские короли из Тлемсена и Гранады не смогли присутствовать сами ... — Тлемсен — город в северо-западной части Алжира; в средние века крупный торговый центр и очаг исламской культуры; в 1248 г. стал столицей берберского королевства, сложившегося вокруг него и охватывавшего большую часть современного Алжира; в XVI в. оказался под господством испанцев, затем попал под власть правителя Алжира — Аруджа Барбароссы (ок. 1474— 1518), а в 1533 г. — турок; в 1842 г. был оккупирован французами. Гранада — город на юге Испании, в провинции Андалусия; в древности был владением римлян, в VIII в. завоеван арабами, входил в Кордовский эмират (позднее в халифат). По мере развития реконкисты в Гранаду стекалось мавританское население из других областей Пиренейского полуострова, и к XIII в. она стала богатейшим государством Испании. В 1492 г. Гранада была завоевана испанцами и последнее мавританское государство на Пиренейском полуострове оказалось уничтожено.

Хотя в рассказе говорится о королях Тлемсена и Гранады, на самом деле оба города к указанному в рассказе времени не были самостоятельными и входили в могущественное государство альморавидов. Альморавиды (европейское слово от араб, «ал-мурабитун» — «живущие в обителях») — первоначально, в XI в., берберское военнорелигиозное братство, выдвинувшее лозунг «очищения ислама». Из этой секты выделилась феодальная династия того же имени, создавшая в Северо-Западной Африке свое государство. Его глава Юсуф ибн Ташфин (?— 1106; правил с 1062 г.) вторгся в 1086 г. в Испанию под предлогом борьбы с наступлением «неверных». Это вторжение привело к жестоким преследованиям христиан и евреев и основанию эмирата альморавидов в Андалусии. Однако уже в 1146 г. власть альморавидов была свергнута в результате народного движения.

В рассказе, возможно, имеется в виду Юсуф ибн Ташфин или его сын Абул Гасан Али, правивший в 1106-1142 гг.

... но прислали богатые дары, как в свое время их предки, цари-волхвы, одарили Господа нашего Иисуса Христа при его рождении. — Волхвы — по представлениям древних народов, люди, наделенные необычайной мудростью, знающие скрытые силы природы. Согласно евангелию от Матфея, во время рождения Христа волхвы пришли в Иерусалим с Востока и стали спрашивать, где родившийся царь Иудейский (Матфей, 2: 1-2). В евангельском тексте ничего не сказано о том, кто были эти люди, из какой страны они пришли и к какой религии принадлежали, не названо и их число, но толкователи текстов считают их не просто мудрецами, но царями, представителями трех рас человечества. Более поздние предания даже называют их имена: Каспар, Мельхиор и Валтасар. Относительно даров в Евангелии сказано так: «И, войдя в дом, увидели младенца с Ма-риею, матерью его, и, пав, поклонились ему; и, открыв сокровища свои, принесли ему дары: золото, ладан и смирну» (Матфей, 2: 11).

... в полдень, тотчас после пения Аллилуйи... — Аллилуйя (от др.-евр. «халлелуйя» — «хвалите Бога») — в христианском богослужении припев церковного песнопения, а в иудаизме возглас, прославляющий Бога.

226 ... кто не мог быть приглашен во дворец Альхаферия ... — Сведений о дворце Альхаферия (Aljaferia), находившемся в Барселоне или в ее окрестностях, найти не удалось. Однако мировой известностью пользуется один из главных архитектурных памятников Сарагосы — огромный мавританский дворец XI в., носящий это же название.

... герольды с графскими знаменами в руках ... — Герольд — см. примеч. к с. 202.

... отпрыски самых знатных рыцарей Каталонии... — Некоторая неточность в рассказе: название «Каталония» (см. примеч. к с. 197) появилось только в XII в.

... каждый меч носил имя своего владельца, как меч Карла Великого, Рено или Роланда. — Карл Великий (742-814) — франкский король с 768 г., император с 800 г.; происходил из династии Каролингов; его завоевания привели к образованию обширной империи, включавшей значительную часть Западной Европы; герой многочисленных средневековых сказаний.

Рено де Монтобан — один из знаменитых рыцарей Карла Великого, сын герцога Аймона, кузен Роланда, прославившийся своим благородством и своими подвигами, победивший легендарного короля мавров Мамбрина и завладевший его чудесным шлемом; воспет итальянскими поэтами эпохи Возрождения. В героической рыцарской поэме «Неистовый Роланд» (1516) итальянского поэта и драматурга Лудовико Ариосто (1474-1533) меч Рено носит собственное имя — Фусберта.

Роланд — племянник Карла Великого, знаменитый рыцарь, участник похода в Испанию в 778 г., погибший в сражении с басками в ущелье Ронсеваль.

Роланд является героем французского эпоса раннего средневековья «Песнь о Роланде», в котором фигурирует его чудесный меч Дю-рандаль. В последнем бою рыцарь перед смертью ломает меч о камень, чтобы это оружие не досталось врагу. Меч Карла Великого в «Песни о Роланде» носит имя Жуайёз.

227 ... меч ... сделанный в форме креста ... — Имеется в виду рукоятка меча, которую средневековые рыцари использовали как символ креста.

... шедшего между двумя другими доблестными мужами — бароном Гильермо де Сервальо и сиром Ото де Монкада. — Гильермо де Сер-вальо — вероятно, выходец из знаменитой испанской фамилии Сервальо, во времена Карла Великого получившей титул барона и герб в виде лазурного оленя на золотом фоне.

Ото де Монкада — возможно, имеется в виду Гильермо Рамон де Монкада (или Мунткада), живший в кон. XI—нач. XII в., владетельный феодал, представитель одной из знатнейших фамилий Каталонии, родственник королевского дома Арагона и сенешаль Раймона Беренгара Великого.

... две повозки ... нагруженные воском, по десять квинталов в каждой ... — Квинтал — единица массы в Испании, Португалии и Латинской Америке, 100 фунтов; в разных странах варьируется от 45 до 69 кг, но в основном составляет 46 кг.

...он дал обет сделать церковную восковую свечу такой длины, чтобы ею можно было обвить город Барселону... — Простой расчет показывает, что из указанного количества воска можно было отлить свечу длиной в 10-20 км и этого хватило бы, чтобы обхватить Барселону. Известно, что в средневековье подобные обеты были достаточно распространены: например, когда в Ахене началась чума, то отлили свечу, наматывая ее на специальные основы, и, обвив ею город, зажгли; по преданию, когда свеча догорела, чума закончилась.

228 ... повалила толпа полуголых уличных жонглеров ... — Жонглеры — в средние века странствующие актеры, певцы, акробаты, музыканты.

... его ждал во главе всего своего клира архиепископ Барселонский... — Клир — в христианской церкви священнослужители какого-либо одного храма.

... заутрене, в которой участвовали архиепископы, епископы, приоры, аббаты ... — Приор (лат. prior — «первый», «старший») — здесь: настоятель небольшого католического монастыря.

... граф в свою очередь надел стихарь ... — Стихарь — см. примеч. к с. 163.

... а сверху — далматику, столь роскошную ... — Далматика — расшитая верхняя риза священнослужителей католической церкви.

... на шею он повесил великолепную епитрахиль ... — Епитрахиль — основное служебное облачение христианского священника, символ его божественной благодати, без которого он не имеет права совершать богослужение: длинная украшенная золотым шитьем лента с вышитыми на ней тремя крестами, которая набрасывается на шею и перекрещивается на груди.

... потом он накинул орарь, не менее великолепный ... — Орарь — короткая украшенная шитьем лента, которую священник носит на левой руке и которая символизирует жар священнического служения (первоначально это был платок, которым покрывали голову от солнца и утирали пот).

229 ... архиепископ начал службу; проговорив эпистолу, он прервался ... — Эпистола (лат. epistola — «послание», «письмо») — отрывок из Нового завета, обычно из посланий апостолов, который зачитывается или поется во время церковной службы, перед чтением евангелий.

... Граф подошел к алтарю ... — Алтарь (букв, «высокий жертвенник») — особая часть христианского храма, приподнятая над полом нефа (у православных к тому же и отделенная от него иконостасом), где находится престол, перед которым совершается богослужение.

... распростерся перед дарохранительницей ... — Дарохранительница — шкатулка в форме храма, в которой хранятся т.н. святые дары (у католиков и протестантов облатки из пресного теста, у православных — маленькие круглые булочки, т.н. просвиры, символизирующие плоть Христа) для совершения таинства причащения.

... провансальский менестрель, проникший в церковь ... — Менестрели — во времена средневековья профессиональные певцы и музыканты, находившиеся на службе сеньоров (иногда их называли трубадурами), или простолюдины-музыканты, скитавшиеся по городам и селениям.

... взял в левую руку золотой скипетр, а в правую — державу ... — Держава — эмблема власти монарха: увенчанный крестом шар, символизирующий власть над миром.

230 ... располагались шесть представителей Валенсии ... — Валенсия — историческая область Испании, прилегающая к Средиземному морю; была захвачена в VIII в. арабами, в XI в. переходила из рук в руки и только в 1238 г. была окончательно отвоевана Арагоном, войдя как королевство в его состав.

... шесть представителей Сарагосы ... — Сарагоса — см. примеч. к с. 225.

... четыре представителя Тортосы. — Тортоса — город и крепость в Северо-Восточной Испании, в Каталонии, на реке Эбро, к юго-западу от Барселоны; известен со времен Древнего Рима, в период мавританского завоевания был одним из крупнейших городов кордовского халифата; сейчас это маленький городок, с узкими улицами, с руинами замков и старинного собора.

... архиепископы Барселоны, Сарагосы и Арбуаза... — Топоним Арбу-аз (Arboise) не идентифицирован. Возможно, здесь опечатка и имеется в виду Арборея (АгЪогёе).

... мажордомом его был барон Гильермо де Сервальо ... — Мажордом (от лат. major — «главный» и domus — «дом»; букв, дворецкий, домоправитель) — в средние века управитель дворца короля или другого владетельного феодала.

231 ... и запел только что сложенную им сирвенту... — Сирвента (от лат. servire — «служить») — жанр средневековой провансальской поэзии: строфическая песня на заимствованную мелодию, сочинявшаяся человеком, который состоял на службе у господина; обычно имела политические, военные и дидактические сюжеты и противопоставлялась любовной поэзии; с XIV в. этот жанр имел исключительно религиозное содержание; продержался до XVI в.

232 ... От имени императрицы Пракседы, несправедливо обвиненной в супружеской неверности Гунтрамом фон Фалькенбургом и Вальтером фон Таном и приговоренной к смерти своим мужем императором Генрихом Четвертым ... — Пракседа — вдова германского графа, на которой в 1089 г. овдовев, женился Генрих IV; даты в рассказе не точны, а созданный образ императрицы явно идеализирован; известно, что в начале 90-х гг. Пракседа примкнула к сторонникам папы Урбана II (см. примеч. к с. 234), враждовавшего с Генрихом IV. Гунтрам фон Фалькенбург и Вальтер фон Тан — по-видимому, вымышленные лица: в источниках они не упоминаются.

Генрих IV (1050—1106) — германский король и император Священной Римской империи из Франконской (или Салической) династии; правил с 1056 г.; пытался противодействовать сепаратизму крупных феодалов и подчинить себе церковь и ее земли в Германии и начал многовековую борьбу императоров против папства за влияние в Италии.

... дала это поручение моя юная госпожа маркиза Дус Прованская... — Дус — единственная наследница маркграфства Прованс (см. примеч. к с. 128), супруга Раймона Беренгара III; однако в рассказе хронологическая неточность — она вышла замуж за него только в 1112 г. ... сейчас все самые доблестные рыцари находятся в Святой земле... — Святая земля — см. примеч. к с. 195.

Здесь имеется в виду первый крестовый поход (1096—1099), завершившийся образованием в Палестине Иерусалимского королевства.

... ведь нам едва ли не столько же нужно, чтобы добраться до Кёльна. — Кёльн — город в Западной Германии на Рейне, основанный как римская колония в I в. н.э.; в средние века крупный торговый и ремесленный центр; с XI в. — столица духовного княжества, князь-архиепископ которого с XIII в. стал одним из князей-изби-рателей Священной Римской империи; после наполеоновских войн принадлежал Пруссии; ныне входит в состав земли Северный Рейн — Вестфалия, ФРГ.

233 ... принес утешение ... апостолам, евангелистам и другим своим ученикам ... — Евангелисты — авторы четырех канонических (то есть признанных церковью) евангелий (жизнеописаний Христа), вошедших в Священное писание Нового завета; это непосредственные ученики Иисуса — Матфей и Иоанн, входившие в число двенадцати апостолов, и их последователи — Марк и Лука.

... всем, кто горевал и отчаивался из-за его Страстей. — Страсти Иисуса Христа — страдания Спасителя во время его ареста и казни на кресте.

... дождь обрушился на Каталонию, Арагон, королевство Валенсии и Мурсии ... — Мурсия — историческая область на юго-востоке Испании; в нач. VIII в. была покорена арабами, в 1026-1245 гг. существовала как самостоятельное мавританское королевство; в 1265 г. была отвоевана Арагоном и, согласно договору, передана Кастилии, в состав которой вошла также как королевство.

... В 1056 году он в шестилетнем возрасте унаследовал престол своего отца Генриха Черного, и тогда же сейм поручил Агнессе Аквитанской управлять всеми государственными делами до совершеннолетия императора ... — Генрих III Черный (1017-1056) — германский король с 1026 г. и император Священной Римской империи с 1039 г.; вел борьбу с крупными владетелями, опираясь на рыцарей и средних феодалов; во время своего правления удержал границы Империи, в которую входили Германия, Италия и Бургундия, подчинил себе Чехию и распространил свое влияние на Венгрию; кроме того, ему, как ярому противнику симонии (замещение духовных должностей за плату), удалось провести ряд церковных реформ; он низложил трех одновременно существовавших пап и содействовал избранию нового, из рук которого и получил императорскую корону в 1043 г. Агнесса де Пуатье (7—1077) — дочь герцога Аквитанского, вторая жена Генриха III, регентша при малолетнем Генрихе IV; не в силах противостоять притязаниям светской знати, она упустила ряд областей, входивших в Империю, и способствовала утрате влияния германских императоров на пап; ее регентство кончилось в 1062 г., когда бывший советник Генриха III епископ Кёльна Анно (Ганно; 7-1075) похитил короля и стал управлять от его имени.

Имперский сейм (или рейхстаг) — один из органов центральной власти в Священной Римской империи, собрание крупнейших церковных и светских феодалов, а с XIII в. также и представителей имперских городов, время от времени созывавшееся по усмотрению императоров; обычно рассматривал финансовые вопросы, наиболее важные законы и т.д.; вел свое начало еще с эпохи Франкского государства и прекратил свое существование в 1806 г. вместе с Империей.

... Оттон, маркграф Саксонский, начал бесконечную череду гражданских войн ... — Оттон (Огто фон Нордхайм; 7-1083) — маркграф Саксонский, герцог Баварский в 1061-1070 гг.; с 1066 г. возглавлял восстание феодалов против императора Генриха IV, за что был лишен своих баварских владений.

... Генрих низложил папу Григория VII ... — Григорий VII (1025— 1085) — римский папа с 1073 г., выходец из бедной крестьянской семьи; получил образование в папской школе, прошел путь от низших церковых должностей до папского престола; до избрания на папский престол носил имя Гильдебранд; уже с 1059-1061 гг. был руководителем политики Ватикана; провозглашал верховенство духовной власти над светской и стремился поставить все духовенство на местах под исключительный контроль Рима; в нем сочетался религиозный фанатизм с расчетливостью властного политика; стремясь установить господство римской церкви над всеми странами Западной Европы, он вступил в непримиримую вражду с Генрихом IV, дважды отлучая его от церкви; был изгнан из Рима вместе с норманнскими воинами, которых он призвал для защиты своих интересов в борьбе с германским императором и которые подвергли Город разорению; умер в Салерно.

Конфликт императора и папы был вызван борьбой за инвеституру, то есть за право назначать епископов в Германии, и, в конечном счете, распоряжаться церковными землями. Он разразился в 1075 г. На самовольное назначение нескольких епископов Григорий VII ответил императору письмом, полным угроз. После этого в январе 1076 г. Генрих IV созвал в городе Вормсе церковный собор, низложивший папу. Низложение это, однако, было формальным. Григорий VII ему не подчинился, объявил Генриха IV лишенным власти, отлучил от церкви и освободил его подданных от присяги императору. Это вызвало новое восстание немецких феодалов, поставившее императора в трудное положение.

234 ... во искупление этого святотатства ему пришлось среди зимы пресечь Апеннины ... — Апеннины — см. примеч. к с. 79.

... и прождать без одежды, крова и пищи трое суток во дворе замка Каноссы ... — В 1077 г. отлученный от церкви император, против которого восстали феодалы его страны, вынужден был прибыть в замок, расположенный в селении Каносса близ итальянского города Реджо нель’Эмилия и принадлежавший ярой стороннице папы маркграфине Матильде Тосканской (ок. 1046—1115), и униженно вымолить у скрывавшегося там Григория VII прощение. Это происходило 25—28 января 1077 г. Хождение императора Генриха IV в Каноссу стало символом крайнего унижения и вошло в поговорку. Тем не менее конфликт продолжался, и император вскоре был снова отлучен от церкви.

Однако события в рассказе изложены несколько предвзято; на самом деле последовательность их такова: Генрих IV, перейдя Апеннины, оказался в Ломбардии, где было очень много противников папы, и заключил с ними союз; именно поэтому, испугавшись могущества Генриха IV, папа укрылся в Каноссе и, когда император там появился, долго не решался покинуть неприступный замок; тогда Генрих счел, что для борьбы с немецкими князьями примирение с папой выгодно, и для демонстрации своих миролюбивых намерений стоял перед воротами замка во власянице и босой, постясь и молясь с утра до вечера.

Конфликт папства и Империи получил компромиссное разрешение лишь в 1122 г. в конкордате (соглашении), заключенном в Вормсе. Согласно этому договору, влияние императора преобладало при выборе епископов в Германии, а влияние папы — в Италии, входившей тогда в число имперских владений.

... Чтобы получить более полные сведения о распрях между Империей и папством, достаточно ознакомиться с процессом Данте. — Данте Алигьери (1265-1321) — великий итальянский поэт, создатель итальянского литературного языка; автор поэмы «Божественная комедия», которую он писал с 1307 по 1321 гг. В последние годы XIII в. и самом нач. XIV в. Данте принял участие в политической борьбе во Флоренции, своем родном городе. Он поддерживал группировку т.н. «белых гвельфов» — тех сторонников папы, представителей городского патрициата, которые сближались с партией гиббелинов, сторонников императоров из феодальной аристократии. В 1302 г. во Флоренции взяли верх «черные гвельфы», непримиримые сторонники пап, и Данте был заочно (он в это время находился в Риме) судим флорентийским подеста (главой исполнительной и судебной власти в средневековых городах-республиках Италии) и приговорен к большому денежному штрафу, а также к изгнанию из родного города.

... сеньоры ломбардцы тотчас же сочли Генриха трусом. — Ломбардия — историческая область на севере Италии; в III в. до н.э. была завоевана Римом, в VI в. — германским племенем лангобардов, от которых получила свое название; входила также в состав Византии (VI в.) и империи Карла Великого (VIII—IX вв.); в X в., накануне того как Ломбардия была включена в 962 г. в Священную Римскую империю, она находилась в состоянии полной раздробленности и в ней главенствовали освободившиеся от подчинения своим сеньорам города; экономическое развитие и богатство ломбардских городов сделало область в средние века и новое время объектом притязаний Испании, Германии, Австрии и Франции. В сер. XIX в. Ломбардия вошла в состав королевства Пьемонт, а затем — в единую Италию.

... немецкие бароны избрали вместо него императором Рудольфа Швабского. — Рудольф, граф Рейнфельдский, с 1057 г. герцог Швабский (7-1080) — немецкий феодал, находившийся в родстве с императорским домом; получил герцогство Швабию от матери Генриха IV Агнессы Аквитанской в бытность ее регентшей; в марте 1077 г. был избран немецкой знатью королем Германии, что положило начало междоусобной борьбе в Германии, окончившейся победой Генриха IV и гибелью Рудольфа.

Швабия (или Алемания) — в X—XIII вв. герцогство в Юго-Западной Германии (включало в себя также земли в Австрии, Швейцарии и Эльзасе); входило в состав Священной Римской империи; в XIII в. распалось на несколько светских и духовных владений; в дальнейшем так называлась область швабского диалекта немецкого языка.

... Генрих ... был отлучен от Церкви ... ‘—-Генрих IV по возвращении в 1077 г. из Италии нарушил условия соглашения в Каноссе и снова был отлучен.

... его соперник Рудольф получил от Григория VII в знак признания его имперской власти золотую корону и буллу ... — Булла (лат. bulla — «шарик») — круглая печать, скрепляющая указы пап и королей; в период позднего средневековья так стали называть сами указы.

... сумел разбить и умертвить Рудольфа в битве под Вольсгеймом, близ Геры. — Гера — укрепленный город в Тюрингии, на рёке Эльстер, возникший ок. 1000 г. и первоначально входивший в территорию между Эльбой и Одером, которая была населена западными славянами и до XII в сохраняла независимость от Германии; затем столица немецкого княжества, принадлежавшего нескольким знатным родам. Топоним Вольсгейм (Wolskeim) не идентифицирован.

В разных исторических книгах место этого сражения называется по-разному: Гогенмельзен, Мерзебург, но все источники утверждают, что оно происходило на реке Эльстер 15 октября 1080 г. Рудольф одержал в нем победу, однако был смертельно ранен и скончался в тот же день в селении Грюнебах.

... он, полный ярости, вернулся в Италию с епископом Гибертом, чтобы сделать его папой. — Гиберт (1023—1100) — антипапа (1080— 1100), епископ Равеннский, избранный папой на церковном соборе в Майнце в июне 1080 г.; собор был созван по настоянию Генриха IV, вторично отлученного от церкви, с целью низложить Григория VII и избрать вместо него нового папу; в 1084 г., после успешного похода в Италию, Генрих IV возвел Гиберта под именем Климента III на папский престол в Риме.

... Генрих овладел Римом, и Григорию VII пришлось укрыться в замке Святого Ангела. — Укрепив свое положение в Германии, Генрих IV в 1084 г. занял Рим, осадил папу в замке Святого Ангела и короновался императорской короной. Правда, императорские войска вскоре были изгнаны из Рима союзниками папы, однако Григорий VII должен был покинуть разгромленный ими Город.

Замок Святого Ангела — монументальный мавзолей римского императора Адриана (76-138; правил с 117 г.) на правом берегу Тибра в центре Рима; в средние века — крепость, затем — тюрьма.

Имя Святого Ангела замок получил потому, что при папе Павле III (1468-1549; правил с 1534 г.) на вершине его башни, с которой был снят купол, венчавший ее в древности, была поставлена статуя предводителя небесного воинства архангела Михаила, вкладывающего свой меч в ножны. Это было сделано в память об избавлении Рима от чумы в 590 г.: когда крестный ход, моливший о спасении, проходил по ведущему к замку мосту, люди якобы услышали доносящуюся с неба и обращенную к Богоматери молитву ангелов, присоединились к ней и увидели на вершине замка архангела, вкладывающего в ножны меч в знак того, что истребление жителей прекращено.

... возвел на престол святого Петра антипапу ... — Церковное предание называет Петра (см. примеч. к с. 157) первым римским епископом. В V в. римские епископы стали называть себя папами, добившись от римского императора подчинения себе всех других епископов; Петр считается первым папой, поэтому папский престол именуют престолом святого Петра.

Антипапа — римский папа, не признанный католической церковью; в отдельные периоды средневековья на папском престоле одновременно находились несколько пап (ставленники различных церковных и светских кругов); впоследствии церковь признавала лишь одного из них, а остальных объявляла антипапами. Всего известно свыше тридцати антипап.

... саксонцы избрали императором вместо него Германа, графа Люксембургского. — Здесь под саксонцами подразумеваются враждебные Генриху IV феодалы Нижней Саксонии.

Герман де Сальм, граф Люксембургский, был избран саксонцами и швабами королем в 1081 г. и коронован в Майнце; в 1085 г., по возвращении Генриха IV из Италии, он бежал в Данию, где набрал новую армию и опять выступил против Генриха; после заключения договора с императором в 1087 г. вернулся в наследственные земли, где и умер год спустя.

Люксембург (Luxembourg от Lutzelburg; букв, «маленькая крепость») — феодальное владение (сначала графство, потом герцогство), образовавшееся у северо-восточных границ Франции в 963 г.; название получило по своему центру — укрепленному замку; неоднократно меняло своих владетелей; в 1794-1815 гг. принадлежало Франции; Венским конгрессом было признано самостоятельным великим герцогством и передано под управление в результате личной унии (она распалась в 1890 г.) королю Нидерландов; в 1867 г. было провозглашено вечно нейтральным, что не помешало Германии в 1914 и 1940 гг. во время мировых войн оккупировать его.

... разбил саксонцев, покорил Тюрингию ... — Тюрингия — область в центральной части Германии, место поселения племени тюрингов; в VI-X вв. входила сначала в состав Франкского государства, а затем Германского королевства; в X-XII вв. ее территория разделилась на отдельные феодальные владения, затем составила маркграфство (сер. XII—сер. XIII вв.), а позже вошла в состав курфюршества Саксония и княжеств саксонского дома.

... он вернулся в Италию и заставил избрать своего сына Конрада королем римлян. — Конрад (1074-1101) — старший сын Генриха IV; в 1087 г. был по желанию и требованию Генриха IV избран немецкими князьями королем римлян (этот титул носили с 1039 г. до XVI в. наследники императора Священной Римской империи); в апреле 1093 г. он перешел на сторону противников своего отца и, примкнув к лиге ломбардских городов, образовавшейся в начале этого года и выступившей против императора (по некоторым источникам, он возглавил ее), объявил себя независимым королем Италии; в 1095 г. папа Урбан II, враждовавший с Генрихом IV, короновал Конрада итальянской короной, однако тот не удержался у власти, а в 1098 г. был лишен королевского сана и прав на наследство.

... бросил свои войска на Баварию и еще не до конца покоренную мятежную часть Швабии. — Бавария — историческая область в Южной Германии, в бассейне Дуная; герцогство немецкого племени баваров, входившее в империю Карла Великого; с XII в. герцогство, а затем курфюршество в составе Священной Римской империи; с 1806 г. королевство; в 1871 г. вошла в Германскую империю, сохранив некоторые свои особые права.

... его сын, только что возведенный им в королевский сан, стремясь стать императором, собрал свою армию и добился от папы Урбана II вторичного отлучения своего отца. — Урбан II (ок. 1042—1099) — римский папа с 1088 г., до этого епископ Остии и кардинал; не претендуя, подобно Григорию VII, на достижение главенства церковной власти над светской, он ограничивался стремлением оградить самостоятельность церкви от государства; ему удалось объединить противников Генриха IV и вынудить его к отказу от Италии. Именно папа Урбан II призвал к первому крестовому походу в ноябре 1095 г.

... Генрих собрал сейм в Ахене ... — Ахен — город в Германии, на стыке границ Германии, Бельгии и Нидерландов; возник как римская колония в I в.; в кон. VIII-нач. IX в. стал резиденцией Карла Великого; до XVI в. место коронации императоров Священной Римской империи и заседаний имперского сейма.

... потребовал избрать своего сына Генриха королем римлян вместо брата. — Генрих V (1081—1125) — германский король и император Священной Римской империи с 1106 г. (коронован папой в 1111 г.); второй сын Генриха IV и король римлян с 1198 г., в 1104 г. он поднял поддержанный князьями мятеж против отца, разбил его, взял в плен и принудил отречься; старому императору удалось бежать, он скитался по стране, сумел собрать войско и возобновить борьбу с сыном, но тяжело заболел и в 1106 г., умирая, признал Генриха V законным императором и переслал ему знаки императорского достоинства. На протяжении всего своего царствования Генрих V вел борьбу с имперскими князьями и с папами, которые несколько раз отлучали его от церкви; в конце концов в 1122 г. заключил соглашение с Римом (Вормский конкордат), по которому император имел право вмешиваться в выборы епископов в Германии, но отказывался от этого права в Италии.

236 ... подобно жезлу Моисея, заставил течь скрытый и неведомый источник. — Согласно библейским легендам, Господь наделил Моисея, предводителя древних евреев, способностью чудотворца, чтобы тот вывел своих соплеменников из Египта. Попав в пустыню, народ возроптал от жажды, и тогда Моисей ударил жезлом по скале, после чего из нее забил источник: «И сказал Господь Моисею: пройди перед народом и возьми с собою некоторых из старейшин Израильских, и жезл твой, которым ты ударил по воде, возьми в руку твою, и пойди. Я стану пред тобою там на скале в Хориве, и ты ударишь в скалу, и пойдет из нее вода, и будет пить народ» (Исход, 17: 5-6).

... словно Дева Мария на картинах Хольбейна или Овербека. — Холь-бейн (Гольбейн) Младший, Ханс (1497/1498—1543) — знаменитый немецкий художник и график, большую часть жизни живший в Англии; автор портретов и картин на религиозные темы.

Овербек, Иоганн Фридрих (1789-1869) — немецкий художник; в религиозных и аллегорических картинах подражал немецкой и итальянской живописи XV в.; основатель братства назарейцев (так называли немецких и австрийских живописцев-романтиков, живших в основном в Риме и стремившихся воскресить средневековое итальянское искусство).

... я нес груз потяжелее, чем крест Христов ... — После приговора, осудившего его на распятие, Христос принужден был нести крест на место казни и изнемогал от его тяжести. Этот евангельский эпизод породил крылатое выражение «нести свой крест», означающий покорно следовать судьбе.

... моя императорская корона оборачивалась терновым венцом, вы видели, как пот заливал мои щеки и кровь выступала на лбу ... — Согласно евангелиям, когда Христа привели в римское судилище, солдаты возложили ему на голову терновый венец и стали насмехаться над ним как над царем Иудейским (Матфей, 27: 29; Марк, 15: 17-18; Иоанн, 19: 2-3).

В евангелиях ничего не говорится о каплях крови и поте на лице Иисуса. Но художники, рисовавшие Христа с терновым венцом, обычно изображали его именно так.

237 ... он, чтобы отвратить гнев Божий, дал обет присоединиться к крестоносцам в Святой земле... — Стремление Генриха IV принять участие в крестовом походе было вызвано политической необходимостью: в третий раз отлученный от церкви в 1095 г., Генрих два года спустя был вынужден отказаться от Италии и направил свою деятельность на восстановление мира в Германии, а крестовые походы в какой-то мере способствовали миру в Европе. В 1103 г. по всей Германской империи был объявлен «Божий мир»: Генрих IV решил примириться с церковью и возглавить новый крестовый поход, однако сделать это ему не удалось, так как преемник Урбана II, Виктор III (ок. 1027-ок. 1087; папа с 1086 г.), отказался снять с императора отлучение.

240 ... отправились по берегу Рейна на соколиную охоту; до самого Люс-дорфа мы не видели дичи ... — Рейн — многоводная река Западной Европы, протекающая по Швейцарии, Германии и Нидерландам, берет начало в Швейцарских Альпах; от места слияния двух ее истоков до устья (она впадает в Северное море) — 1 162 км.

Люсдорф (Lusdorf) — возможно, имеется в виду городок Люльс-дорф (Lulsdorf) на правом берегу Рейна, в 8—10 км южнее Кёльна.

241 ... привез с собой из Берберии льва и тигра. — Берберия (Барбария, Варварийский берег) — общее название Северо-Западной Африки, коренное население которой составляют берберы.

... Рыцарь снял с себя току ... — Тока (ток) — распространенная в Европе в средние века жесткая шляпа в форме усеченного конуса с небольшими, слегка загнутыми кверху полями.

242 Божий суд — средневековый суд посредством поединка или испытания огнем или водой; побежденный считался неправым.

... подъехал к воротам ристалища на своем севильском коне ... — Ристалище — отгороженная площадь для турниров и состязаний. Севильский конь — имеется в виду лошадь андалусской породы (см. примеч. к с. 214).

Севилья (от финик. «Сефеле» — «низменный») — старинный испанский город и порт на юге Испании, на реке Гвадалквивир, исторический центр области Андалусия; возник как финикийская колония, по-видимому, в VIII в. до н.э.; принадлежал Риму, варварским королевствам; в 711 г. был завоеван маврами, а в XIII в. — кастильцами.

243 ... был одет в стальную с золотом кольчугу работы кордовских мавров ... — В средние века Кордова (см. примеч. к с. 193) славилась ремесленным производством, в частности выделкой кожи и изготовлением доспехов.

244 ... сказал, переходя на провансальский язык ... — См. примеч. к с. 128.

... на тяжелом немецком коне, который, казалось, принадлежал к породе, достойной гомеровских описаний. — Гомер — см. примеч. к с. 175.

245 ... послышалось пение «Libera». — «Libera» — молитва, чаще всего звучащая в заупокойных службах; в православном богослужении начинается со слов: «Ныне отпущающи ...», по тексту из евангелия от Луки (2: 29): «Ныне отпускаешь раба твоего, владыко, по слову твоему, с миром».

250 ... они пересекли Русильон, Лангедок, Дофине, Швейцарию и Люксембург. — Русильон — историческая провинция на юге Франции, соответствующая соврем, департаменту Восточные Пиренеи; главный город — Перпиньян.

Лангедок — историческая область на юге Франции, объединяющая несколько современных департаментов; главный город — Тулуза; наименование ее появилось в XIII в. от названия языка (langue d’oc) обитателей этой территории.

Дофине — провинция на юго-востоке Франции, в предгорьях Альп; главный город — Гренобль; с IX в. входила в состав Арелат-ского королевства, а затем была самостоятельным княжеством до 1349 г., когда бездетный принц Гумберт II, последний государь Дофине, по одним сведениям, добровольно завещал, а по другим — продал за 200 ООО флоринов свои земли королю Франции. Швейцария в XI в. еще не являлась государством, а скорее географическим понятием, исторической областью в Альпах. После распада в 843 г. Франкского государства ее территория к востоку от реки Ааре вошла в состав Восточно-Франкского (Германского) королевства, а затем — в Священную Римскую империю. Западная Швейцария оказалась в составе Бургундии и в 1083 г. тоже была включена в Империю. Формирование самостоятельного швейцарского государства началось в кон. XIII в.

Указанные государства и территории лежат на пути из Испании в Германию.

«ПЕДРО ЖЕСТОКИЙ»

Исторический рассказ «Педро Жестокий» («Pierre le Cruel») впервые был напечатан в газете «Век» («Le Si6cle») 31.08-03.09.1839 г., а в 1841 г., как уже было указано выше, вышел в парижском издательстве Дюмон.

Время действия рассказа — конец 1356 г.

Новый перевод его выполнен специально для настоящего Собрания сочинений по изданию: Paris, Le Vasseur et С° — и по нему же сверен.

251 ... над Севильей и ее окрестностями разразилась такая гроза ... — Севилья — см. примеч. к с. 242.

... по южному склону горного хребта Сьерра-Морена в долину, по которой катился Гвадалквивир. — Сьерра-Морена — горы на юге Испании, длиной около 400 км, высотой до 1 300 м; южные их склоны обрываются к Андалусской низменности.

Гвадалквивир (араб. Уэд аль-Кебир, букв. «Большая река») — река на юге Испании, длиной в 680 км; берет начало в северных предгорьях Андалусских гор и впадает в Кадисский залив Атлантического океана; на протяжении 100 км течет в горах в глубоком ущелье; дожди вызывают такой подъем воды в этой реке, что около Севильи вода за два дня может подняться на 7—9 м.

... они должны были показаться призывом ангела в Судный день. — Согласно Писанию, Христос, явившись вторично, воссядет «на облаках небесных с силою и славою великою; и пошлет ангелов своих с трубою громогласною» (Матфей, 24: 30-31), что послужит началом воскрешения мертвых и последнего суда над ними.

252 ... Да поможет нам святой Иаков! — Святой Иаков — Иаков Заведеев (или Иаков Старший, брат Господень) — один из двенадцати апостолов Иисуса; принял мученическую смерть в 44 г. н.э.; согласно легенде, его мощи были в 829 г. чудесным образом перенесены из Иерусалима в город Компостелла в Галисии (область на северо-западе Испании), и с той поры апостол стал именоваться святой Иаков Компостелльский (исп. Сантьяго-де-Компостелла; то же название относится к городу); считается небесным заступником Испании.

... Только Харон решится в такую погоду плыть через этот адский поток ... ему бы больше подошло название Ахеронт! — Харон — в греческой мифологии мрачный старик, перевозчик умерших через Ахеронт, реку подземного царства, до врат Аида — бога царства мертвых; для уплаты за перевоз через Ахеронт покойнику при погребении клали в рот мелкую монету.

... воскликнул дон Педро ... ибо светловолосый высокий юноша был не кто иной, как король Кастилии ... — Дон Педро I Жестокий (1334— 1369) — король Кастилии и Леона с 1350 г. По словам испанского летописца Лопеса де Аяла, «многих убил он за свое царствование и ущерб причинил великий». Вместе с тем Педро 1 стремился к прогрессивному по тому времени укреплению королевской власти и ограничению своеволия крупных феодалов. Педро лишился престола после долгой (с 1361 г.) войны с мятежными феодалами, во главе которых стоял его сводный брат граф Энрике Трастамаре, и в ходе ее был убит братом-соперником. Некоторые историки считают описание жестокостей дона Педро преувеличением, так как хроники, содержащие эти сведения, составлялись в царствование Энрике Трастамаре и его наследников. Педро I — герой романа Дюма «Бастард де Молеон».

Кастилия — см. примеч. к с. 201.

... какой-нибудь приверженец моих братьев-бастардов ... — Бастард — в средние века внебрачный сын монарха или владетельного феодала, часто сам получавший права высшего дворянства.

Отец Педро I, король Кастилии Альфонс XI (1311-1350; правил с 1312 г.), от своей фаворитки Леоноры де Гусман имел девять сыновей и одну дочь, и некоторые из них вели борьбу с законным наследником доном Педро.

254 ... отправил сына в Кармону за едой ... — Кармона — старинный испанский город в 30 км к северо-востоку от Севильи.

... воды хватило бы на неплохую пытку достойного Альбукерке, не будь он достаточно предусмотрительным, чтобы сбежать в Лиссабон, к королевскому двору. — Альбукерке, Хуан Альфонсо (ум. после 1353 г.) — фаворит и советник короля Педро I; по происхождению португалец; был активным сторонником его женитьбы на Бланке Бурбонской (см. примеч. к с. 258); после того как этот брак распался, бежал в Португалию, испугавшись немилости короля; по приказу дона Педро был отравлен.

Здесь имеется в виду средневековая пытка водой, когда человеку насильно вливали через рот большое количество воды.

Лиссабон — см. примеч. к с. 202.

255 ...Я тебя назначаю своим виночерпием и хлебодаром, согласен ? — Виночерпий — в средние века при дворе короля или крупного феодала служитель, который ведает винными погребами, разливает и подносит вино пирующим.

Хлебодар — служитель, который обносит хлебом сидящих за столом.

256 ... А в Арагоне лучше? — Происходившие в кон. XIII в. войны ослабили королевскую власть в Арагоне (см. примеч. к с. 225) и вынудили царствовавшего там в то время короля Альфонса III (1264-1291; правил с 1285 г.) подписать договор, подтверждавший вольности различных сословий и допускавший даже переизбрание неугодного им короля.

... Педро Жестокий, сын Альфонса IV, царствовал в Арагоне в то же время, когда Педро Жестокий, сын Альфонса XI, правил Кастилией... — Непрерывные внешние и внутренние войны продолжались в Арагоне вплоть до 1336 г. и прекратились только с приходом к власти короля Педро IV (ок. 1319-1387), сына арагонского короля Альфонса IV Добродушного (1299—1336; правил с 1327 г.); король Педро IV собственноручно разрезал кинжалом указ о вольности, за что получил прозвище Педро Кинжальный, и навел порядок в стране, твердой рукой подавив все восстания, что принесло ему прозвище «Жестокий»; третьим прозвищем короля, под которым он и вошел в историю, было «Церемонный».

... Что Тиберий, что Нерон — разница невелика. — Тиберий Цезарь Август (42 до н.э.—37 н.э.) — римский император с 14г., мрачный и подозрительный тиран, по жестокости сравнимый с Нероном (см. примеч. к с. 146).

... Феррандо де Кастро побледнел ... — Имеется в виду Фернандо де Кастро (7-1375) — брат Хуаны де Кастро (ум. в 1374 г.), с 1353 г. законной жены короля Педро I (он женился на ней при жизни Бланки Бурбонской); во время правления Педро I ближайший советник короля, временами удалявшийся от него и даже примыкавший к его врагам. После гибели Педро I был заточен в тюрьму новым королем, но бежал сначала в Португалию, а затем в Англию, где и умер.

... второго некоторые называют Справедливым. — Кастильского короля дона Педро I в первую половину царствования называли Педро Справедливым.

257 ... Это дело не короля ...a primer asistente. — Primer asistente (исп. букв, «первый помощник») — должностное лицо в средневековых испанских городах, осуществлявшее функции судьи и чиновника исполнительной власти.

258 ... я не стал бы обвинять короля ни в изгнании жены, ни в убийстве великого магистра ордена святого Иакова, ни в любовной связи с куртизанкой Падильей. — Имеется в виду Бланка (Бланш) Бурбонская (1338-1361) — французская принцесса, свояченица правящего в то время короля Франции, жена короля Педро I; после очень недолгого брака была по приказу короля заточена в крепость и, как гласит предание, отравлена.

Орден святого Иакова — военно-монашеский орден святого Иакова Компостелльского, основанный в 1161 г. в Испании папой римским; объединял главным образом мелкое рыцарство (идальго) и сыграл большую роль в реконкисте; был одним из крупнейших феодалов страны и владел многими замками и землями; в 1493 г. великим магистром (главой ордена) стал король Фердинанд, после чего эта должность была объявлена наследственной в королевском роду. Средства и силы ордена были использованы королевской властью, а его знак превратился в монаршью награду.

Великий магистр (гроссмейстер) — высшее должностное лицо, глава военно-монашеского ордена.

Говоря об убийстве великого магистра ордена, Дюма имеет в виду смерть дона Фадрике де Кастилья (1334-1358), сводного брата короля дона Педро. Дон Фадрике был убит по приказу Педро за участие в заговоре против него.

Мария де Падилья (1337—1361) — фаворитка (по утверждению некоторых источников — тайная жена) короля Педро I, до конца своей жизни остававшаяся ею, несмотря на заключаемые им браки. Ее погребение было проведено с торжественностью, присущей только похоронам королевских особ, что не просто выражало чувства короля, а служило признанием законности четырых сыновей от этого союза.

259 ... по королевскому повелению ... вызван в Севилью, в Алькасар. — Алькасар (или Альказар; от араб, «аль-касар») — самая высокая в городе башня над дворцом правителя, а также называемый по ее имени дворец; в Испании так часто назывались королевские замки. Здесь имеется в виду наиболее известный из них — дворец мавританских эмиров в Севилье, построенный в XII в. (по другим источникам, в XIV в.), один из лучших памятников мавританского зодчества; неоднократно, как и сама Севилья, был резиденцией кастильских и испанских королей.

260 ... это были прекрасные андалусские кони ... — См. примеч. к с. 214.

262 ... Члены Совета двадцати четырех. — Совет двадцати четырех — выборный орган, существовавший в крупных городах средневековой Испании; его члены контролировали различные отрасли городского управления, и их злоупотребления вошли в Испании в поговорку.

... в Англии соответствующие обязанности исполняют олдермены ... — Олдермены (англ. букв, «старейшины») — название выборных должностных лиц в Англии; первоначально были представителями родовой знати и стояли во главе графств; с XII в. по 1835 г. — члены городских советов, представители округов города.

264 ... чтобы заставить его предать забвению смерть его матери Леоноры Гусман ... — Леонора де Гусман (13i0—1351) — вдова кастильского графа; стала фавориткой короля Альфонса XI в 1330 г.; после его смерти была заточена в тюрьму и умерщвлена по приказу Педро I, действовавшего по наущению своей матери.

... она отбыла в замок Толедо ... — Толедо — см. примеч. к с. 220.

... Дон Фадрике примкнул к лиге сеньоров, возглавлявшейся его братом Энрике Трастамаре... — Энрике Трастамаре — будущий король Кастилии Генрих II Трастамарский (1333-1379), сводный брат Педро Жестокого, в 1369 г. свергнувший и убивший (по некоторым сведениям, собственноручно) брата.

В 1361 г., начав борбу за престол, он заключил с Арагоном, королевством Наварра в Пиренейских горах, кастильскими городами, папой и французским королем союз, направленный против дона Педро. Поводом к этому было то обстоятельство, что дон Педро после смерти в 1361 г. Бланки Бурбонской объявил Марию Падилью своей законной женой и признал за ее детьми права на трон.

265 ... проломил ему голову ударом булавы. — Булава — здесь: старинное оружие в виде тяжелой каменной или металлической головки на длинной рукояти.

266 ... сменил три четверти альгвасилов... — Альгвасилы — различные должностные лица в средневековой Испании; здесь: полицейский, стражник.

... на колокольне Хиральды било девять часов ... — Хиральда — квадратная башня в Севилье, высотой в 97 м, воздвигнутая в 1184-1196 гг. как минарет при мечети, ныне не существующей; в настоящее время служит колокольней собора. В 1568 г. на верху ее была установлена в качестве флюгера женская скульптура «Вера» работы итальянского мастера Бартоломео М орел я. Несмотря на колоссальный вес в 1 288 кг, этот флюгер вращается при малейшем дуновении ветра. Название «)6фальда» происходит от исп. giralda — «флюгер»; по-видимому, оно появилось после того, как флюгер был установлен, то есть через два века после событий, описываемых в рассказе.

... столица Андалусии ... жила без ночных происшествий ... — Андалусия — см. примеч. к с. 214.

267 ... Клянусь вам Богоматерью дель Лил ар! — Культ Богоматери в некоторых странах (например, во Франции, России, Испании) включает в себя много частных культов ее, связанных с теми местами, где, согласно легендам, она пребывала, с ее изображениями, прозвищами и т.д. Так, например, в Испании известен культ Богоматери дель Пилар — «Богоматери на Столбе», изображение которой, считающееся чудотворным, находится в соборе Сарагосы, построенном в XVII в. По преданию, святой Иаков молился в 40 г. на берегу реки Эбро и увидел стоящую на колонне Богоматерь в окружении ангелов. На этом месте святой построил церковь в честь чудесного явления.

270 ... на улице Кандиль, за Хиральдой, был убит человек. — Имеется в виду улица Кандилехо (Candilejo, как она и названа на с. 279), которая расположена недалеко от Хиральды, к западу от нее, и выходит на улицу Головы Короля Дона Педро(!).

280 ... Такова эта легенда о доне Педро, как она рассказана историком Сурита в его «Анналах Севильи». — Сурита-и-Кастро, Херонимо (Цурита; 1512-1580) — испанский историк; до 1547 г. был секретарем инквизиции в Мадриде, позднее поселился в Арагоне, где на протяжении тридцати лет создавал монументальный труд «Летописи арагонской короны» (изданы в 1562-1580 гг.), основанный на точных документах из архивов Сицилии, Неаполя, Рима, Барселоны и других мест; применял элементы критического анализа источников, способствовал созданию в Испании школы документальной историографии; последние три года жизни провел в монастыре в Сарагосе.

Анналы (от лат. annales — «годовые сводки») — летопись, запись исторических событий в хронологической последовательности, один из основных видов средневековых исторических сочинений.

РАССКАЗЫ РАЗНЫХ ЛЕТ

«ЛОВЛЯ СЕТЯМИ»

Исторический рассказ «Ловля сетями» («La Peche aux filets»), впервые был опубликован в феврале 1845 г. в периодическом издании «Обозрение фельетонов» («Revue des Feuilletons»), а в книжном виде впервые вышел в парижском издательстве Поттер в качестве приложения к четвертой части романа «Женская война».

Время действия рассказа — 1414 г.

Перевод его выполнен специально для настоящего Собрания сочинений по изданию: «Gabriel Lambert», Paris, Calmann Levy, 12mo, в котором этот рассказ дополняет том, содержащий повесть «Габриель Ламбер», — и по нему же сверен. Это первая публикация его на русском языке.

283 ... В ту пору, когда мне посчастливилось жить в Неаполе на площади Виттория, на четвертом этаже дома г-на Мартина Дзирра, напротив Кьятамоне и Кастель деллЮво ... — Площадь Виттория находится в западной части Неаполя (см. примеч. к с. 82), на берегу Неаполитанского залива.

Кьятамоне — набережная в западной части Неаполя; отходит от площади Виттория в юго-восточном направлении.

Мартин Дзирр — хозяин гостиницы «Виттория» в Неаполе, в которой Дюма останавливался с 3 по 5 августа 1835 г.; Дюма пишет о нем в своей книге путевых впечатлений «Корриколо» (1842). Кастель делл’Ово («Замок-яйцо»; название его связано с тем, что в основании он имеет овальную форму) — один из старинных замков Неаполя, расположен на берегу Неаполитанского залива (ныне на городской набережной).

... любуясь прозрачным сверкающим зеркалом вод Тирренского моря ... — Тирренское море — часть Средиземного моря между Апеннинским полуостровом и островами Сицилия, Сардиния и Корсика.

... Вернемся всего на несколько лет назад — и увидим Караччоло, повешенного на мачте корабля, среди флотилии судов, украшенных самыми блистательными флагами. — Караччоло, Франческо (1752— 1799) — адмирал, один из создателей флота Неаполитанского королевства; сопровождал неаполитанского короля Фердинанда IV и королеву Марию Каролину на Сицилию, куда они бежали в 1799 г , перед тем как Неаполь был занят французами, но затем с позволения короля вернулся для решения своих имущественных проблем. Некоторое время ему удавалось устраниться от участия в политической жизни, но затем в ответ на предложение временного правительства провозглашенной в Неаполе Партенопейской республики вынужден был принять на себя командование остатками неаполитанского флота. Через неделю после подписания капитуляции республиканцев Караччоло был обвинен в измене и повешен по приговору суда под председательством адмирала Нельсона, командовавшего английским флотом, который оказывал помощь королевскому правительству.

... еще шаг в прошлое — и перед нами предстанет Мазаньелло ... — Мазаньелло (сокращение от Томазо Аньелло; 1623-1647) — вождь народного восстания в Неаполе, рыбак; под его руководством городская беднота захватила город и провозгласила своего вожака правителем Неаполя; был убит наемными убийцами близ церкви Санта Мария дель Кармине.

.. воображение в ужасе отступает перед сценами борьбы Анжу и Дураццо, перед убийствами и злодеяниями обеих Джованн, этих мрачных созвездий, оставивших на прекрасном небе Италии длинную борозду кровавых воспоминаний о них. — Анжу — монархи из Анжуйской династии, которая в средние века находилась у власти в ряде европейских стран. Основателями ее были графы Анжу, родственники французской династии Капетингов; владения их находились в Северо-Западной Франции. Первым представителем династии в Южной Италии и в Сицилии был брат французского короля Людовика IX Святого, граф Анжу и Прованса, правивший под именем Карла I (см. примеч. к с. 298). Власть анжуйцев над Южной Италией продолжалась до 1442 г., Сицилия же была потеряна ими в 1302 г. Дураццо — имеются в виду герцоги города Дураццо, ветвь Анжуйского дома, претендовавшие на трон Неаполитанского королевства в лице Карла Дураццо (называвшегося Малым; 1345-1386), который боролся с Джованной I и ее наследниками и стал королем Неаполитанским под именем Карла III в 1380 г., а в 1385 г. занял также трон Венгрии под именем Карла II.

Дураццо — это итальянское название албанского города и порта Дуррес на Адриатическом море. Город был основан в VII в. до н.э. как греческая колония Эпидамн; в III в. до н.э. захвачен Римом и переименован в Диррахий; поочередно входил в состав Византии, Болгарского царства, Сербии, владений Венеции, Турции; в 1912-1921 гг. — столица независимой Албании В 1272—1336 гг. городом владело Неаполитанское королевство.

Джованна (Иоанна) I (1326—1382) — королева Неаполитанская с 1343 г., принадлежавшая к одной из ветвей Анжуйской династии; заняла неаполитанский трон после смерти своего деда Роберта Анжуйского (см. примеч. к с. 299); ее первым мужем был один из сыновей венгерского короля Карла Роберта (1288-1342; правил с 1308 г.) — Андрей, попытавшийся устранить всех приближенных Джованны и лично управлять Неаполитанским королевством. В 1345 г Андрей был задушен, вероятно с ведома Джованны (по крайней мере, она не наказала убийц). Не имея прямых наследников ни в одном из своих четырех браков, она в 1370 г. объявила наследницей свою племянницу Маргариту, выдав ее замуж за Карла Дураццо, будущего короля Карла III.

Джованна II (1370/1371-1435) — королева Неаполитанская из династии Дураццо, дочь Карла III; заняла трон в 1414 г. после смерти своего брата Владислава (см. примеч. к с. 289); отстаивала свой престол от притязаний анжуйцев, прибегая к помощи короля Арагона и Сицилии Альфонса V (ок. 1396—1458; правил с 1416 г.), который после долгих междоусобий и борьбы с анжуйцами стал после смерти Джованны II королем Неаполя (1435) и первым принял титул «король Обеих Сицилий».

284 ... еле ощутимый бриз, повеявший здесь под конец вечера ... — Бриз — см. примеч. к с. 90.

... проклятые свинцовые озера — такие, как Аверно, Фучино, Аньяно, — покрывающие огромным смертным саваном потухшие вулканы. — Аверно (древн. Аверн) — озеро на дне вулканического кратера вблизи Неаполя, известное своими сернистыми испарениями; в древности считалось, что там находится вход в подземное царство. Фучино (древн. Фукина) — широкая котловина в Средней Италии в горах Абруцци, в районе, носящем название Марсика; в прошлом была наполнена водой и представляла собой озеро, отличавшееся чрезвычайно непостоянным уровнем воды. В годы правления Юлия Цезаря появился план осушения озера, осуществленный при императоре Клавдии: в 52 г. он приказал вырыть подземную галерею длиной в 5 653 м, через которую воды озера были отведены в реку Лирис (соврем. Лири). В эпоху средневековья канал пришел в запустение, перестал действовать, и озеро Фучино появилось снова. В 1855-1869 гг. оно было осушено Аньяно — озеро в кратере одноименного вулкана в 9 км к западу от Неаполя, неподалеку от залива Поццуоли; известное с давних времен, в 1870 г. оно было осушено.

... словно в преддверии новых Помпей. — Помпеи — древний город в Южной Италии, близ современного Неаполя; в 79 г. н.э. был уничтожен извержением вулкана Везувий. Производимые с XVIII в. на этом месте раскопки открыли из-под вулканических пород город в том виде, в каком он был в момент катастрофы.

... Из необъятных глубин Везувия доносилось глухое урчание... — Везувий — действующий вулкан в 10 км к юго-востоку от Неаполя, высотой 1 270 м; последнее его извержение датируется 1944 г.

... маны древних на просторах Элизиума тешатся атмосферой адского огня ... — Маны — в религии древних римлян первоначально считались божествами загробного мира, охраняющими могилы; позднее — обожествленными душами умерших, которым родственники приносили жертвы.

Элизиум (Элисий, Элизий, Елисейские поля) — в древнегреческой мифологии страна блаженных (в некоторых мифах это часть подземного царства мертвых), в которой обитают герои и праведники.

... Мерджеллина закуталась в вуаль, Позиллипо не осмеливался более вглядываться в окружающие его воды, а прекрасный сладострастный город Сорренто, символ поэзии и любви, давший жизнь Тассо и вскормивший Вергилия, казалось, готов был испустить последний вздох ... — Мерджеллина — один из районов Неаполя, расположенный на его западной окраине, на берегу Неаполитанского залива.

Позиллипо — см. примеч. к с. 90.

Сорренто — см. примеч. к с. 90.

Тассо, Торквато (1544-1595) — итальянский поэт, автор христианской героической поэмы «Освобожденный Иерусалим» (1574-1575), лирических стихов, пасторальных драм и трактатов; уроженец Сорренто.

Вергилий, Публий Марон (70-19 до н.э.) — древнеримский поэт, автор поэм «Буколики» и «Георгики», а также героического эпоса «Энеида», посвященного подвигам и странствиям Энея, одного из героев Троянской войны (похода греков на город Трою в Малой Азии); в поэме нашли отражение древнегреческие мифы и италийские легенды.

Жизнь Вергилия была тесно связана с Южной Италией: в юности он учился греческому языку в Неаполе, а недалеко от этого города, в городе Нолы, было его имение; он умер в городе Брундизий (соврем. Бриндизи в провинции Апулия) на восточном побережье Апеннинского полуострова, и его легендарная могила находится у западных окраин старого Неаполя.

... напоминая Прозерпину, тщетно вырывающуюся из объятий Плутона. — Согласно античному мифу, Прозерпина (гр. Персефона), дочь верховного бога Юпитера (гр. Зевса) и богини плодородия и земледелия Цереры (гр. Деметра), была похищена владыкой царства теней умерших — Плутоном (гр. Аид). Крик похищаемой дочери услышала Церера и, разгневавшись на Юпитера, отдавшего дочь замуж за Плутона, отказалась дарить земле плоды; это заставило Юпитера уговорить Плутона на две трети года отпускать Прозерпину к матери.

... как лучи угасающей лампы проходят сквозь двойной заслон алебастрового колпака. — См. примеч. к с. 188.

... он устремил взгляд в сторону Капри. — Капри (древн. Капрея) — небольшой гористый остров в Тирренском море, в 30 км к юго-востоку от Неаполя.

... направился к молу Санта Лючия. — Санта Лючия — прибрежный квартал Неаполя, примыкающий северной стороной к королевскому дворцу, а южной — к Кастель делл’Ово; название получил, по-видимому, от расположенной здесь церкви Санта Лючия а Маре (святой Лючии-у-Моря), к которой неаполитанцы неизменно проявляют особое расположение.

... Часы на Пиццо Фальконе пробили полночь. — Пиццо Фальконе («Соколиная вершина») — район в центре Неаполя на берегу залива, к юго-западу от королевского дворца. Холм, на котором он расположен, в античную эпоху носил названние «Экиа»; именно здесь возникло поселение, давшее начало обширной колонии Пар-тенопея, где обосновались выходцы из италийского города Кумы. На вершине холма знатный и богатый римлянин Лукулл (ок. 117 — ок. 56 до н.э.) построил огромную виллу; к окружавшим ее землям относился и остров Мегариде, который назывался «Крепость Лукулла»; на его месте возник затем замок Кастель делл’Ово.

В эпоху средневековья холм получил название Пиццо Фальконе (впервые оно было обнаружено в документах XII—XIII вв.). Согласно весьма правдоподобной версии, название напоминало об охоте с соколами (con falcone), которая в то время была распространенным увлечением знатных неаполитанцев. Исследователи предполагают также, что название напоминало о вершине холма, где укрывались хищные птицы, служившие желанной целью для многочисленных охотников.

... Сирокко разогнал рыбаков и моряков ... — Сирокко — сильный теплый и сухой южный или юго-восточный ветер в Средиземноморье, приносящий из пустынь Северной Африки и Аравии большое количество пыли и песка.

.. лаццарони боятся сбира . . — Лаццарони — см. примеч. к с. 86. Сбир — название судебного или полицейского стражника в Италии.

286 ... столб, к которому обычно привязывают большие галионы со срубленными мачтами ... — Галион — крупный парусный военный корабль XV1-XVII вв. во флотах Англии, Испании и Франции. Однако здесь скорее имеется в виду небольшое парусно-гребное судно для разведывательной и сторожевой службы, известное с XIV в., или двухмачтовое небольшое судно для прибрежного лова рыбы. «Срубить мачту», помимо буквального значения, означает также снять ее целиком или одно из ее колен.

... вышитый на куске черной ткани образок Святой Марии Кармель-ской. — В 1245 г. глава кармелитов (монашеский орден, основанный в 1156 г. как община отшельников у источника на горе Кармель в Палестине) препоручил орден особому покровительству Пресвятой Девы Марии, и кармелиты с этого года стали называться братией Пресвятой Девы. Праздник Святой Марии Кармельской празднуется 16 июля и входит в число дат, отмеченных в католическом календаре и обязательных для всех церквей.

... души чистилища, созданные для такой жары ... — Чистилище — согласно средневековому догмату католицизма, место, где души умерших очищаются от неискупленных грехов.

287 ... Даже золотую унцию? — Унция — старинная итальянская и испанская монета крупного достоинства.

... Не больше двух миль! — Миля (морская) — мера длины, равная 1,852 км.

288 ... Одного пиастра хватит ... — Пиастр — итальянское название старинной испанской крупной монеты песо (или пезо).

...я бы с вас взял не больше карлино... — Карлино — см. примеч. к с. 84.

... не превышает двух- или трехкратной дальности арбалетного выстрела ... — Арбалет — ручное метательное средневековое оружие, стреляющее короткими стрелами; состоит из лука, укрепленного на деревянном ложе, и механизма для натягивания тетивы. Дальность полета стрелы арбалета составляет до 150 шагов.

«Aut ccesar, aut nihil!» («Либо цезарь, либо ничто!») — крылатое латинское выражение, аналогичное русскому «либо пан, либо пропал»; основано на словах римского императора Калигулы (12-41; правил с 37 г.), которые передает римский историк Гай Светоний Транквилл (ок. 70-ок. 140): «Жить следует либо во всем себе отказывая, либо по-цезарски» —император оправдывал ими свою необычайную расточительность («Жизнь двенадцати цезарей», «Гай Калигула», XXXVII).

289 ... влюблен в хорошенькую прачку с Низиды ... — Низида — остров в западной части Неаполитанского залива, близ мыса Позиллипо, к юго-западу от него.

... мое имя Гальвано Педичини... — Это явно вымышленный персонаж.

... я соглашался сообщать вам о всех действиях Владислава в войне с Тосканой ... — Имеется в виду Владислав (Ладислав, по-венгерски Ласло; 1376-1414) — король Неаполитанский с 1386 г., Иерусалимский и Венгерский; будучи сыном и законным наследником неаполитанского короля Карла III, он был коронован только в 1390 г. (по другим сведениям — в 1399 г.), после того как при поддержке Бонифация IX (папа в 1389—1404 гг.) справился со всеми другими многочисленными претендентами на престол. Приведенные в рассказе сведения о военных триумфах Владислава несколько преувеличены: у него действительно были обширные планы покорить всю Италию, Венгрию и короноваться в самом Иерусалиме, отняв его у мусульман, но попытки овладеть Венгрией окончились неудачей в 1403 г.; после смерти Бонифация IX он лишился поддержки папского престола и, вступив в борьбу с преемниками Бонифация, несколько раз занимал Рим, однако в Тоскане был разбит наголову в 1412 г.; в 1414 г. скоропостижно скончался в Неаполе во время празднеств.

Тоскана — область в Центральной Италии, севернее Рима; в описываемое в рассказе время была раздроблена на враждовавшие между собою владения крупнейших итальянских городов (Флоренции, Пизы и др.); с 1569 г. великое герцогство, где правили сначала Медичи, а затем младшая линия австрийских Габсбургов; в 1801-1807 гг. — зависимое от Франции королевство Этрурия; затем, до 1814 г., французское владение; после крушения Наполеона в нее вернулась прежняя династия; в 1861 г. вошла в Итальянское королевство.

290 ... слава и мощь Владислава разобьются о стены Болоньи. — Болонья — старинный город и крепость в Северной Италии, ныне центр одноименной провинции; был столицей этрусков, в IV в. до н.э. его завоевало кельтское племя бойев, от которых он получил свое название; выгодное стратегическое положение привлекало к городу многих завоевателей, в том числе итальянских государей; в 1511 г. вошел в папское государство; с 1860 г. — в составе единой Италии.

... захватил не только Болонью, но и Сиену. — Сиена — город в Северной Италии, в Тоскане; основан римлянами в нач. I в.; в XIII— XIV вв. один из крупнейших в Европе банковско-ростовщических центров; в 1399—1487 гг. был захвачен правителями Милана; в 1557 г. вошел в состав великого герцогства Тосканского, а в 1861 г. вместе с ним — в единую Италию.

... прикажет своей августейшей сестре Джованне Дураццо не вмешиваться в политику. — То есть Джованне II (см. примеч. к с. 283).

291 ... До свидания, Пандольфелло! — Пандольфелло, Алопо (?—1415) — фаворит Джованны II, бывший повар, пожалованный ею титулом графа и камергера и пользовавшийся огромной властью; история его в рассказе несколько искажена: он был казнен уже после того, как Джованна унаследовала престол своего брата, и по приказу последнего ее мужа — Жака Бурбона, графа де ла Марша.

... в сторону амфитеатра домов, садов, вилл и церквей, растянувшихся от Портичи до Позиллипо ... — Портичи — город на берегу Неаполитанского залива, восточнее Неаполя на 12—15 км.

294 ... Колокола церкви Инкоронаты только что пробили шестнадцать с половиной часов, что в конце июля означало, согласно итальянскому исчислению времени, полдень. — Церковь делл’Инкороната, расположенная на одноименной улице в центре Неаполя, неподалеку от замка Кастелло Нуово, — это бывшая капелла королевского дворца Викариа, которая была преобразована в церковь после того, как 21 мая 1352 г. в ней короновались Джованна I Анжуйская и ее второй муж (с 1346 г.) Луиджи ди Таранто (1320-1362). Королева подарила этой церкви шип, якобы снятый с тернового венца Иисуса Христа. В Италии время после 12.00 до 16.30 (то есть послеполуденное) называется pomeriggio — «помериджио»; видимо, о нем здесь и идет речь.

... импровизированные веера из ветвей олеандра ... — Олеандр — см. примеч. к с. 84.

... Все улицы, ведущие от королевской резиденции в Кастелло Нуово до церкви дель Кармине ... — Кастелло Нуово («Новый замок») — крепость на берегу Неаполитанского залива; заложена в XIII в.; в период правления основателя Анжуйской династии Карла I, в 1279— 1292 гг., была построена главная башня крепости; в последующие столетия появились новые сооружения: Часовня наместника — в нач. XIV в., Триумфальная арка — в XV в.; в средние века крепость была королевской резиденцией.

Церковь дель Кармине (точнее: Санта Мария дель Кармине) расположена в восточной части Неаполя, недалеко от берега залива, у средневековой городской стены; первый храм с таким названием (впоследствии разрушенный, но о нем здесь, видимо, и идет речь) появился на Рыночной площади в 1114 г.; строительство колокольни нынешней церкви было начато в 1458 г., а завершено к 1631 г.; основные здания достраивались и реконструировались на протяжении XVIII в.; церковь украшают многочисленные произведения искусства, а ее интерьер богато декорирован; к церкви относился и расположенный рядом кармелитский монастырь (в настоящее время не существует).

.. с изысканностью истинных сибаритов ... — Сибарит — житель города Сибариса (греческой колонии в Италии), существовавшего в VIII—III вв. до н.э. Богатство города приучило жителей к такой изнеженной жизни, что слово «сибарит» стало нарицательным: это человек, живущий в роскоши.

... направилась к церкви Санта Мария дель Монте Кармель ... — Сведений о такой церкви в Неаполе найти не удалось; возможно, однако, что здесь имеется в виду церковь Санта Мария дель Кармине (см. примеч. выше).

295 ... возблагодарить чудодейственный образ за двойную победу, одержанную братом и повелителем принцессы Владиславом 1, королем Венгрии, Иерусалима и Сицилии. — Титул короля Иерусалима неаполитанские государи унаследовали от Фридриха II Гогенштауфе-на (см. примеч. к с. 198), германского императора и короля Сицилии. Иерусалимское королевство было создано в 1099 г. участниками первого крестового похода; Фридрих II получил титул короля Иерусалимского в результате шестого крестового похода (1228— 1229), который он возглавлял.

... старый солдат из Авеллино ... — Авеллино — небольшой город в 48 км к востоку от Неаполя; основан в 887 г.

296 ... в свое время крепкий удар протазана низвел солдата до состояния циклопа. — Протазан — длинное копье с плоским наконечником; оружие средневековой пехоты.

Циклопы (киклопы) — в древнегреческой мифологии великаны-полубоги с одним глазом во лбу, сыновья Урана—Неба и Геи—Земли, искусные кузнецы.

298 ... пусть хоть двадцать ротоло или два фунта ... — Ротоло — мера веса, распространенная в Египте, Тунисе, Мальте, Ливии, а позднее в Неаполе и на Сицилии; в разных местах варьировалась от 0,408 кг (на Балеарских островах) до 2,884 кг (в Палестине).

Фунт — см. примеч. к с. 126.

... шести карлино с изображением Карла Анжуйского .. — Имеется в виду Карл I Анжуйский (1227-1285) — сын французского короля Людовика VIII (1187—1226; правил с 1223 г ); будучи ставленником папы в борьбе с Гогенштауфенами (династия германских императоров, правивших с 1138 по 1268 гг.) за Неаполитанское королевство, он прибыл из Франции во главе большого войска в 1265 г. и за 8 ООО унций золота купил у папы Сицилию в качестве ленного владения, а в 1266 г. был коронован как король Неаполя и Сицилии. С неслыханной жестокостью он подавил сопротивление всех сторонников Гогенштауфенов, распространил свою власть на Среднюю и Северную Италию, жестоко управлял Сицилией с помощью своих французских подданных, что привело в 1282 г. к кровавому восстанию (т.н. «Сицилийской вечерне»), в результате которого было убито свыше 10 ООО французов; остров отрекся от Карла I и поддерживающего его папы и перешел под владычество арагонского короля Педро (Петра) III (1239-1285; правил с 1276 г)

.. после вечерни вас никогда не бывает на Моло ... — Имеется в виду площадь Мола, расположенная на старинном молу торгового порта, Моло Анжоино, недалеко от Кастелло Нуово.

... рассказывает нам столько занятных историй о добрых господах, которых Бог послал нам из Прованса ... — Карл I Анжуйский, основатель Анжуйской династии неаполитанских королей, был графом Прованса (см. примеч. к с. 128) по браку (1246) с Беатрисой — дочерью и наследницей Раймона Беренгара V, графа Прованского (1198-1245, правил с 1209 г.)

299 .. Король Карл был великим королем, королем младшей ветви, как они говорили. — Карл I принадлежал к дому Анжу, младшей ветви французской династии Капетингов.

.. он основал монастыри, но заточил в тюрьму святого Фому Аквинского ... — Фома Аквинский (ок. 1228-1274) — философ и богослов, происходивший из знатного итальянского рода; стремился поставить философию на службу религии; его учение оказало большое влияние на дальнейшее развитие католицизма В 1240 г. (или 1243 г.), еще юношей, он вступил в орден доминиканцев, обучался в аббатстве Монтекассино, а затем в Неаполе, Кёльне и Париже; в 1252—1259 г. преподавал в Парижском университете, потом в Риме, в 1269—1272 гг. — снова в Париже; в 1272 г. по просьбе Карла Анжуйского приехал в Неаполь, однако там его здоровье резко ухудшилось; в 1273 г. его призвали на церковный совет в Лионе, но по дороге туда он тяжело заболел и умер.

Относительно заточения Фомы Аквинского в Неаполе по повелению Карла Анжуйского в рассказе, по-видимому, допущена неточность. Известно, впрочем, что ок. 1242—1243 гг. (то есть задолго до воцарения Карла Анжуйского) юный монах был послан орденом из Неаполя, где он принял послушание, в Париж, но по дороге был перехвачен своими братьями и привезен в родовое имение близ Аквино, поскольку семья хотела заставить Фому выйти из ордена. Однако ему удалось снова бежать в Неаполь, где он и принял постриг.

... он возвел две замечательные церкви — церковь дель Кармине, на том самом месте, где он обезглавил Конрадина, законного короля, и церковь Сан Лоренцо, на месте старого общественного дворца ... — Конрадин (1252-1268) — последний представитель династии германских императоров Гогенштауфенов, наследник пяти королевств: Германии, Италии, Сицилии, Бургундии и Иерусалима; в 1254 г., после смерти его отца, императора Конрада IV (1228—1254; правил с 1250 г.), он из-за своего малолетства оказался отстраненным от престола; в 1267 г., призванный сицилийцами, во главе двенадцатитысячного войска достиг Рима и в 1268 г. был коронован императором, однако вскоре после этого потерпел сокрушительное поражение в битве с войсками Карла I Анжуйского, бежал, но был захвачен в плен, судим по приказу Карла I как отступник церкви и государственный изменник и казнен на площади рядом с церковью Санта Мария дель Кармине.

Собор Сан Лоренцо, расположенный в восточной части Неаполя, на пересечении улицы Трибунала и улицы дель Дуомо, был построен в 1266 г.

... Карл Второй, этот проклятый хромой ... — Карл II Хромой (1254-1309) — король Неаполитанский и граф Прованский с 1285 г., сын Карла I Анжуйского; еще при жизни отца был захвачен в плен сицилийцами, рассчитывавшими, что Карл I в обмен на возвращение наследника заключит мирный договор с Сицилией; из-за отказа Карла I оставался в плену до 1285 г. (года смерти и Карла I и Петра III), после чего он признал независимость Сицилии и был отпущен на свободу Иаковом Сицилийским, сыном Петра III, царствовавшим в Сицилии с 1285 по 1297 гг.; вернувшись в Неаполь, он попытался отказаться от своих клятв, но после ряда неудачных столкновений с сицилийцами вынужден был в 1302 г. подписать с Сицилией мирный договор.

... А Роберт? Разве он не узурпатор, разве он не отнял королевство у своего старшего брата? — Роберт Мудрый (ок. 1275—1343) — третий сын Карла II и венгерской принцессы; король Неаполитанский с 1309 г.; имел репутацию образованного человека и покровителя искусств (в XVII в. был опубликован его поэтический сборник); при нем Анжуйская династия стала занимать первенствующее положение во всей Италии. Слова об узурпации Робертом трона не слишком точны, поскольку два его старших брата — Карл Мартел (1271 -1295) и Людовик (1272-1298) — умерли еще при жизни Карла II и претендентом на неаполитанский престол, помимо Роберта, мог быть только его племянник, сын Карла Мартела, Карл I Роберт (Кароберт; 1288—1342), уже ставший в 1308 г. королем Венгрии.

... Джованна, его достойная дочь и достойная тетка той, что сейчас носит ее имя и уже превзошла ее в добродетелях, разве она не удавила своего мужа? — Неаполитанская королева Джованна I (см. примеч. к с. 283), не дочь, а внучка короля Роберта (ее отец Карл, герцог Калабрийский, умер в 1328 г.). Джованна II (см. примеч. к с. 283) — внучатая племянница Джованны I.

Об убийстве принца Андрея Венгерского см. примеч. к с. 283. Джованна I купила себе прощение за это убийство, уступив папе Клименту VI (1291-1352; папа с 1342 г.) город Авиньон, на который она имела права, так как Прованс, где находится этот город, входил в ее владения.

... Карл Третий, ее дорогой приемный сыночек, отец тех государей, что управляют нами, в свою очередь задушил Джованну ... — Опасаясь других претендентов на неаполитанский престол, будущий Карл III (см. примеч. к с. 283) еще при жизни Джованны I, усыновившей его, решил отвоевать Неаполитанское королевство и, вступив в Неаполь, в 1381 г. отстранил Джованну от власти; по некоторым сведениям, год спустя она была задушена по его приказу.

300 ... вдова брата Андрея подарила ему корону Венгрии. — Речь идет о королеве Елизавете — вдове Людовика I Великого (1326—1382; венгерский король с 1342 г. и польский с 1370 г.), старшего сына короля Карла I Роберта; в 1382 г., после смерти Людовика Великого, на престол вступила его дочь Мария (1370-1395; правила в 1382-1387 гг.) и управляла королевством вместе со своей матерью Елизаветой; сторонники неаполитанского короля Карла III поддержали его притязания на венгерский престол, и он был коронован в 1386 г., но в том же году умер, смертельно раненный приближенным Елизаветы, после чего Мария и Елизавета оставались во главе Венгерского королевства до 1387 г., пока они не были захвачены в плен во время одного из своих путешествий.

... походил на дога ... — Доги — древняя порода очень крупных служебных (преимущественно сторожевых собак); потомки исчезнувших боевых и травильных собак.

301 ... забился я в уголок улочки Санта Мария Нера ... — Сведений о такой улице в Неаполе (Santa Maria Nera) найти не удалось.

... появился великий камергер ... — Камергер — в монархических государствах придворный, ведавший внутренней службой дворцовых покоев и носивший как знак своих обязанностей золотой ключ на голубой ленте. Великий камергер — старший над камергерами двора. Эта должность впервые была введена в Испании и в XVI—XVIII вв. распространилась в других странах Европы; позже превратилась в почетное звание.

303 ... отказался от трех дукатов за улов ... — Дукат — см. примеч. к с. 82.

... я просил совета у святого Паскуале ... — Святой Паскуале Байон («Советчик»; 1540—1592) — испанский пастух, ставший монахом и прославившийся своей благочестивой жизнью и участием в вооруженной борьбе с еретиками; обладал репутацией хорошего советчика; в 1690 г. был причислен к лику святых. Однако он жил гораздо позднее описанного в рассказе времени.

Известен, правда, еще один святой Паскуале — папа римский в 817—824 гг. Пасхалий (в ит. транскрипции Паскуале) I, который был причислен к лику святых, несмотря на свои преступления: убийство нескольких высших духовных лиц, захваты монастырской собственности и составление подложных документов.

... Спорю, что это тунец. — Тунец — крупная промысловая рыба из семейства скумбриевых; водится главным образом в тропических и субтропических морях.

304 ... Алмазные эгреты ... сверкали на солнце ... — Эгрет — перо или пучок перьев, украшающих головной убор; алмазный эгрет — вероятно, имитация такого пера или настоящее перо, украшенное алмазом в месте крепления.

306 ... его эбено-черному калабрийскому скакуну ... — Калабрия (см. примеч. к с. 79) славилась своей местной породой лошадей.

... на груди его горел орден Нефа, своеобразная и связанная с античностью награда, придуманная королем Владиславом в честь аргонавтов и послужившая, возможно, прообразом ордена Золотого Руна. — Орден Нефа (то есть орден Корабля) назывался также орденом Аргонавтов святого Николая; был основан Карлом III в 1382 г. по случаю коронации его жены Маргариты; им награждали за заслуги в морской службе и науке мореплавания; после смерти его основателя прекратил существование.

Аргонавты (мореплаватели на «Арго») — в греческой мифологии герои, принявшие участие в морском походе на корабле «Арго» из Греции к восточным берегам Черного моря за золотым руном — чудесной шкурой жертвенного барана.

Орден Золотого Руна — один из старейших и почетнейших европейских орденов, которым награждали только представителей знати; его знак, изображавший баранью шкуру, носили на шейной красной ленте (в торжественных случаях — на цепи); был учрежден герцогом Бургундским Филиппом III Добрым (1396-1467; правил с 1419 г.) в 1430 г. в связи с его намерением предпринять крестовый поход, который мыслился им как новый поход аргонавтов. В XVI в. орден по наследству перешел к испанским Габсбургам, а после прекращения их линии права на него в 1725 г. были разделены между Испанией и Австрией.

307 ... Образок блаженного святого Януария ... — Святой Януарий (Сан Дженнаро) — католический святой, епископ города Беневенто, почитаемый как главный покровитель Неаполя; после мученической смерти, случившейся ок. 305 г. в городе Поццуоли вблизи Неаполя, святой Януарий и семь его сподвижников были похоронены недалеко от места казни; через некоторое время их останки были перевезены в Неаполь, где в катакомбах, носящих имя Сан Дженнаро, сохранились свидетельства почитания его уже в эпоху раннего средневековья: относящееся к V в. изображение фигуры святого с нимбом, с монограммой Иисуса Христа над головой и надписью «Святой мученик Януарий»; в IX в. его мощи были перевезены в Беневенто, затем в Монтеверджине, откуда в 1497 г. возвратились в Неаполь. Всемирной известностью пользуется чудо, связанное с кровью святого Януария, которое на протяжении многих веков ежегодно повторяется 19 сентября (в день принятия им мученичества) и в ряде других случаев; чудо заключается в том, что кровь, хранящаяся в тщательно закупоренных ампулах, переходит из твердого состояния в жидкое вне зависимости от температуры во внешней среде; ампулы в свою очередь хранятся в специальном ларце с двумя хрустальными стенками, отделанными металлом; ларец находится на строгом попечении канцелярии архиепископа Неаполя и совета, состоящего из двенадцати знатных граждан города.

... великий протонотарий, занимавший по своему положению второе место в кортеже ... — Великий протонотарий — в средние века главный или первый секретарь высших духовных судов при папе римском и константинопольском патриархе. Здесь же, судя по тексту, имеется в виду главный судья королевства.

309 ... Владислав подавил мятеж в Венгрии в том юном возрасте, когда другому еще не по силам поднять копье ... — Возможно, имеется в виду попытка Владислава в 1403 г. (хотя в это время ему было уже 29 лет!) захватить Венгрию, окончившаяся неудачей. Этот поход был предпринят в ходе осуществления широких планов короля захватить всю Италию и Венгрию, а затем завоевать Иерусалим и короноваться там императорской короной.

... дважды разбил Людовика Анжуйского ... — Людовик II Анжуйский (1377-1417) — герцог, сын усыновленного в 1380 г. Джованной I и объявленного в 1382 г. королем Неаполитанским Людовика 1 Анжуйского (1339-1384) и внук французского короля Иоанна II Доброго (1319—1364; правил с 1350 г.); был коронован папой в 1389 г.; завоевал Неаполитанское королевство в 1391 г., но в 1399 г. его изгнал оттуда Владислав. Однако Людовик разбил Владислава в 1411 г. при его попытке завоевать Тоскану.

... дважды — флорентийцев .. — Владислав умер в 1414 г., во время подготовки несостоявшегося похода против Флоренции.

.. трижды — папу ... — После смерти в 1404 г. папы римского Бонифация IX, с которым Владислав был в союзе и которому в 1392— 1394 гг. оказал поддержку против восставших римских феодалов, он вступил в борьбу с его преемниками Иннокентием VII (1336— 1406; папа с 1404 г.) и Григорием XII (ок. 1325-1417; папа в 1406— 1415 гг.) и трижды (1404, 1410, 1413) победоносно вступал в Рим.

... он владел Фаэнцей, Форли, Вероной, Сиеной, Ареццо... — Фаэнца — город в Северной Италии, в провинции Эмилия-Романья, славившийся своими керамическими изделиями (от его названия и произошло слово «фаянс»).

Форли — город и провинция в Северной Италии.

Верона — старинный город в Северной Италии, в 150 км восточнее Милана.

Сиена — см. примеч. к с. 290.

Ареццо — город в Италии, в провинции Тоскана, северо-восточнее Сиены.

310 ... справа от главного алтаря Санта Кьяра ... — Имеется в виду один из самых старых и самых известных храмов Неаполя; был построен в 1310-1328 гг. в стиле французской готики; в XVIII в. его перестроили в стиле барокко; находится в центре города на одноименной улице, к северу от королевского дворца и неподалеку от улицы Толедо.

... медленно плывет к церкви Сан Джованни а Карбонара ... — То есть к церкви святого Иоанна на улице Карбонара, расположенной в восточной части Неаполя, — одной из старейших церквей в Неаполе, строительство которой было начато в 1343 г.; в XV и XVIII вв. она перестраивалась и расширялась.

Галера — см. примеч. к с. 195.

311 ... послан перевезти новое войско из Неаполя в Ливорно. — Ливорно — город и порт в Средней Италии, на Лигурийском море, в Тоскане.

... проследить за приготовлениями к одной из гигантских сатурналий ... — Сатурналии — празднества в Древнем Риме в честь Сатурна, одного из древнейших богов (первоначально, по-видимому, бога земледелия, а позже отождествленного с греческим Кроносом — символом неумолимого времени); справлялись в течение семи дней в декабре, после окончания полевых работ, и сопровождались безудержным весельем, шутками и розыгрышами; в переносном смысле — разгульный праздник, кутеж.

312 ... Великий сенешаль примчался в спешке... — Сенешаль (букв, «старший слуга» — от ст.-фр. sinisKalk) — в средние века высший придворный чиновник, ведавший внутренним распорядком двора и выполнявший некоторые судебные функции.

314 ... видел убийство Томмазо, графа Монте Скальозо. — Сведений об этом, а также других аристократах, умерщвленных, судя по тексту, по приказу Владислава, найти не удалось. Однако владения, которым они обязаны своими титулами, действительно существуют. Так, Монтес кал ьозо — довольно крупный город в Базиликате, к югу от Матеры.

... Венцеслава, герцог д’Амальфи. — Амальфи — город к югу от Неаполя, на берегу Салернского залива, известный своей живописностью; основан в IV в.; в раннее средневековье процветающая торговая республика, чье морское право было признано во всей Италии; с IX в. герцогство, в котором правили представители знатнейших родов.

... Уго, граф де Потенца. — Потенца — главный город провинции Базиликата в Южной Италии; расположен примерно в 130 км к востоку от Неаполя.

... Луиджи, граф де Мелито .. — Мелито ди Наполи — селение рядом с Неаполем.

... Энрике, граф де Терранова — На юге Италии есть три селения с названием Терранова: Терранова да Сибари и Терранова Саппо Минулио — в Калабрии, Терранова ди Поллино — в Базиликате.

... Гаспаро, граф де Матера . . — Матера — город в Южной Италии, в провинции Базиликата.

.. Что мне до всех Сансеверини, убитых во рву и брошенных на съедение собакам замка! — Сансеверини — знаменитая неаполитанская фамилия, объединившая два норманнских рода и начиная с 1266 г. в течение очень долгого времени боровшаяся с Анжу и Дураццо. В 1403 г. эта семья потерпела окончательное поражение: ее представители были частично уничтожены, частично изгнаны.

«АМАЗОНКА»

Рассказ «Амазонка» («Une amasone») впервые был опубликован в шести номерах газеты «Век» (Le Siecle«) с 29.09 по 04.10.1845. Первое его книжное издание во Франции составило 9-й том 12-томного издания «Оперное фойе — модные нравы» («Le foyer de Горёга — moeurs fashionables», Paris, Hyppolite Souverain, 1848, 8vo). Начиная с 1859 г. этот рассказ стали печатать под названием »Эрминия» («Herminie»).

Действие его происходит в начале 40-х гг.

Сверка перевода с оригиналом осуществлена по изданию: «Nouvelles contemporaines», editeur P.O.L., Paris, 1993, подготовленному К.Шоппом.

Амазонки — в греческой мифологии народ женщин-воительниц, живший в Малой Азии или на берегах Азовского моря. В переносном смысле амазонка — женщина-всадница или женщина с решительным, воинственным характером.

321 ... по одной из тех пустынных улиц Сен-Жерменского предместья ... — Сен-Жерменское предместье — см. примеч. к с. 175.

... Обращаца к консьержу... — Консьерж — во Франции привратник многоквартирного дома, исполняющий также функции управляющего.

322 ... положил на стул обувные колодки и шпандырь ... — Шпандырь — ремень в виде кольца, с помощью которого сапожник во время работы придерживает башмак на своем колене.

323 ... мужа выбрали в члены Института ... — То есть выбрали в академики. Институт Франции, созданный в 1795 г., объединяет ныне пять отраслевых академий: Французскую академию (основана в 1635 г.), Академию надписей и изящной словесности (1664), Академию наук (1666), Академию искусств (1816) и Академию моральных и политических наук (1832)

... чернильницу, представлявшую собой фигурку императора с наполненной чернилами шляпой ... — Изображения Наполеона (см. примеч. кс. 114) и его символов в XIX в были очень распространены во Франции на бытовых предметах (настольных фигурках, разрезных ножах, посуде и т.п.).

326 ... посещения ... Школы правоведения ... — Вероятнее всего, речь идет о факультете права Парижского университета, основанного в XII в.

... они ездили развлекаться в Шомьер ... — Шомьер (или «Гранд Шомьер» — «Большая хижина») — старинный танцевальный зал, который был открыт в 1787 г. (или в 1788 г.) в здании, построенном в сельском стиле; находился в предместье Сен-Жак в левобережной части Парижа (в первой пол XIX в это была окраина города), на улице Гранд-Шомьер; там происходили самые известные общественные балы, не слишком аристократические и пользующиеся большой популярностью среди студенческой молодежи Зал просуществовал до 1853 г. (по другим сведениям — до 1855 г )

328 ... направились к дому на улице Вивьен . . — Улица Вивьен находится в северной части старого Парижа; проложена в 1634 г.

... прелестная головка, бело-золотисто-розовая, точно пастель Мюллера. — Мюллер, Фридрих (1749-1828/1829) — немецкий поэт, художник и гравер; пейзажист и создатель жанровых и исторических картин.

Пастель — цветные карандаши из красочного порошка, а также рисунки или живопись, выполненные ими.

... Мы играем в ландскнехт. — Ландскнехт — азартная карточная игра, с кон. XVI в. вошедшая в моду во Франции (в армии и при дворе); после серии скандалов, связанных с ней, она была запрещена во второй пол. XVII в. специальным указом, но, несмотря на запрет, в нее продолжали играть, и вытеснена она была только новыми играми, более азартными. Названа по имени ландскнехтов — средневековой наемной немецкой пехоты.

В игре участвуют банкомет, который держит банк и открывает карты себе и партнерам, и неограниченное число игроков, по очереди играющих на весь банк или его часть; выигрывает старшая из открытых карт.

... ставлю тридцать су ... — Су — см примеч. к с. 50.

330 . Талия окончилась. — Талия (талья) — карточный термин в некоторых играх раздача игрокам карт из колоды, до ее конца или чьего-либо выигрыша; передача талии означает смену банкомета.

331 ... поехала к сестре в Отёй. — Отёй — старинное селение у юго-западных окраин Парижа, место расположения богатых загородных домов; в XIX в. вошло в черту города.

Луидор — см. примеч. к с. 108.

332 .. на кабриолет-милорд ... — Милорд — здесь: четырехколесный крытый двухместный экипаж с высокими козлами для кучера.

... У бедняги Альфреда, который теперь в Африке. — То есть на колониальной войне в Северной Африке, подготовку к которой Франция начала еще при Наполеоне. В 1827 г. между Францией и Алжиром возник конфликт по поводу финансовых претензий со стороны Алжира и его столица, город Алжир, был подвергнут блокаде. В июне 1830 г. французские войска высадились в Африке и заняли столицу Алжира. Направленная против французских завоевателей освободительная борьба алжирцев под руководством Абд-эль-Ка-дира (1808-1883) продолжалась с 1832 по 1847 г. В 1847 г. Абд-эль-Кадир был взят в плен. Однако эта колониальная война и покорение всей страны затянулись до 50-х гг. XIX в. Жестокость и насилия колонизаторов неоднократно вызывали восстания, наиболее крупные из которых произошли в 1859 и в 1871-1872 гг.

333 ... Близился бальный сезон в Опере. — Опера — см. примеч. к с. 72.

... спросило его домино, которое совершенно невозможно было узнать ... — Домино — см. примеч. к с. 72.

336 ... Ты говоришь, как сфинкс. — Постарайся отвечать, как Эдип. — Имеется в виду древнегреческий миф о сфинксе, крылатом чудовище с лицом женщины и телом льва, поселившемся у ворот города Фивы и убивавшем всякого, кто не мог разгадать предложенную ему загадку. Герой Эдип разгадал ее, и побежденный сфинкс бросился со скалы.

... Ты словно человек из Евангелия: имеешь глаза, да не видишь. — Подразумевается евангельский текст: «И сбывается над ними пророчество Исаии, которое говорит: слухом услышите — и не уразумеете; и глазами смотреть будете — и не увидите» (Матфей, 13: 14).

337 ... терялся в догадках, словно Тесей — в подземных ходах ... — Тесей (Тезей) — великий герой древнегреческой мифологии, легендарный афинский царь (XIII в. до н.э.). Согласно легенде, Минос, царь острова Крит, заключил в лабиринт (дворец с запутанными ходами, из которого нельзя было выйти) чудовище полубыка-получеловека Минотавра и требовал от Афин поставлять для его кормления девушек и юношей. Тесей вызвался убить Минотавра и выйти живым из лабиринта, что ему и удалось сделать с помощью путеводной нити, данной ему дочерью Миноса — Ариадной.

338 ... с того времени как Ева в земном раю сказала подобную фразу Адаму ... — Имеется в виду библейская легенда о грехопадении Адама и Евы (Бытие, 3: 6-8).

339 ... точно Помпеи под пеплом Везувия. — Помпеи — см. примеч. к с. 284.

... тоном одного из Горациев, клянущегося спасти Рим ... — Горации — патрицианский род в Риме. По преданию, в VII в. до н.э. борьба между Римом и латинским городом Альба-Лонга должна была решиться в единоборстве трех братьев-близнецов Горациев с тремя альбанскими близнецами Курациями. После того как два брата Горация пали мертвыми, тяжело ранив своих соперников, третий брат, понимая, что он не может противостоять всем троим сразу, кинулся бежать, чтобы вынудить своих врагов сражаться с ним поодиночке, и, по мере того как кто-то из них его догонял, поочередно убивал их.

340 ... подвергнув примерно тем же испытаниям, как если бы из него делали франкмасона. — Франкмасон (от фр. franc — «вольный», mason — «каменщик») — участник масонства, религиозно-этического движения, возникшего в нач. XVIII в. в Англии; масоны объединялись в ложи (организации по образцу тайных союзов средневековых ремесленников-каменщиков) и стремились к объединению всего человечества в религиозный братский союз; прием в масоны был обставлен таинственностью, кандидата окружали люди в масках и подвергали его различным испытаниям.

... принялся, точно Пигмалион, создавать статую, в которую сам же и влюбился. — Пигмалион — в греческой мифологии скульптор и царь Крита, влюбившийся в изваянную им статую девушки, которую он назвал Галатеей; по его просьбе богиня любви и красоты Афродита оживила статую, и Галатея стала женой Пигмалиона.

... Он мечтал теперь только о страсти подобно вертеровской, исключая, разумеется, самоубийство ... — Имеется в виду заглавный герой романа «Страдания молодого Вертера» (1774) Гёте (см. примеч. к с. 73), принесшего автору мировую известность; чувствительный и мечтательный юноша, покончивший самоубийством из-за своей неразделенной любви.

342 ... Меч архангела Михаила, да и только! — Архангел Михаил — архистратиг (предводитель) небесного воинства ангелов в борьбе с Сатаной; его атрибутом является огненный меч.

... император возвращается после Ватерлоо ... — Ватерлоо — населенный пункт в Бельгии, южнее Брюсселя; близ него 18 июня 1815 г. англо-голландские войска под водительством Веллингтона и прусские войска под командованием Блюхера разгромили армию Наполеона, что означало окончательное поражение наполеоновской империи и привело к ссыпке Наполеона на остров Святой Елены.

343 ... с прогулки в Булонский лес он возвращается вконец обессиленный.. — См. примеч. к с. 66.

345 ... Точно академик или юр Франции какой-нибудь. — Пэры — во Франции представители высшей аристократии, пользовавшиеся специальными правами и привилегиями и составлявшие особую корпорацию; звание пэра жаловалось королем.

... будет ждать его напротив кафе «Парижское» — Кафе «Парижское» («Кафе де Пари») — роскошный кафе-ресторан, размещавшийся в 1822-1856 гг. в Париже на бульваре Итальянцев, северном отрезке кольцевой магистрали Бульваров. Бульвар Итальянцев входит в часть т.н. Больших бульваров, где доныне расположены банки, театры, дорогие магазины и рестораны. Завсегдатаями «Кафе де Пари» были многие известные политические деятели и люди искусства, в том числе и Дюма.

347 ... зашел к Марле, выбрал браслет ... — Вероятно, имеется в виду не Марле (Marie), а Марль (Marie). В Париже в сер. 30-х гг. XIX в. было три мастера-ювелира с такой фамилией. Магазин первого из них, Огюста (или Огюстена) Марля, помещался в северной части старого Парижа, на бульваре Сен-Дени, № 7.

Заведение ювелира Марля и его сына, мастеров по украшениям, золоту и серебру, находилось в центре Парижа, на улице Нёв-Пти-Шан, № 56.

... исчез в одно мгновение, как ангел Благовещения. — Согласно Евангелию, рождению Иисуса Девой Марией предшествовало явление к ней архангела Гавриила, который принес ей благую весть о том, что она родит Спасителя.

349 ... Все спало и в доме и в природе, от Нептуна до привратника ... — Нептун — по римской мифологии первоначально считался богом источников и рек; позднее его стали отождествлять с Посейдоном — греческим богом морей.

Можно также было бы предположить, что здесь имеется в виду восьмая планета солнечной системы Нептун, которую открыл 31 августа 1846 г. немецкий астроном Иоганн Готфрид Галле (1812— 1910), основываясь на вычислениях, независимо проведенных английским астрономом Джоном Адамсом (1819-1892) и французским астрономом Юрбеном Леверье (1811 — 1877), однако рассказ «Амазонка» был опубликован за год до этой даты!

350 .. повела его дальше и усадила на козетку. — Козетка — см примеч. к с. 188.

353 ... сдающимся, словно испанские крепости, при первой же атаке ... — Вероятно, имеется в виду интервенция Франции в 1823 г. в Испанию для подавления начавшейся там в 1820 г. революции. Французские войска в апреле-сентябре прошли всю страну, нигде не встретив серьезного сопротивления.

354 . . уже начали подумывать, не бросился ли он, точно Курций, в какую-нибудь пропасть. — Курций, Марк — герой древнеримской легенды. По преданию, на форуме в Риме образовалась пропасть, которую не удавалось засыпать; жрецы объявили, что это предвещает опасность для отечества, которую можно предотвратить, пожертвовав лучшим достоянием Рима. Курций, провозгласив, что лучшее достояние Рима — это доблесть и оружие его сынов, в полном вооружении и на коне бросился в пропасть, после чего она закрылась.

356 ... Наступил канун Средопостья ... — Средопостье (или Средокре-стье) — среда четвертой недели Великого поста, продолжающегося у христиан семь недель, от масленицы до Пасхи.

357 ... Мне всегда хотелось съездить и посмотреть пирамиды. — Пирамиды — гигантские каменные гробницы древнеегипетских фараонов (III тыс. — XVIII в. до н.э ), повторяющие форму могильных курганов; самая высокая из них, пирамида Хеопса (146 м), находится в городе Гизе под Каиром.

358 ... взять место в почтовой карете до Марселя . . — Марсель — французский средиземноморский портовый город в департаменте Буш-дю-Рон, основан в VI в. до н.э. греческими поселенцами; из него отправляются пассажирские суда в Северную Африку.

359 ... буду в двадцати льё от Парижа — Льё — см. примеч. к с. 11.

«ШКАФ КРАСНОГО ДЕРЕВА»

Детективный рассказ «Шкаф красного дерева» («L’Armoire d’acajou») впервые был напечатан в четырех номерах издававшейся Дюма газеты «Дартаньян» («Le Dartagnan») с 04.02 по 11.02.1868.

Время его действия — 1809 г.

Рассказ был переведен специально для настоящего Собрания сочинений и впервые издается на русском языке. Перевод и сверка с оригиналом осуществлены по изданию: «Nouvelles contemporaines», editeur P.O.L., Paris, 1993.

361 ... от адъютанта принца Евгения, человека по имени Батай, служившего под началом моего отца ... — Принц Евгений — Эжен Наполеон Богарне (1781-1824), пасынок Наполеона 1, французский генерал, вице-король Италии в 1805 — 1814 гг.; участвовал во многих наполеоновских войнах; во время похода в Россию командовал итальянским корпусом, а после отъезда императора в Париж — остатками Великой армии; в 1814 г. удержался со своими войсками в своем вице-королевстве, но после отречения Наполеона покинул его; конец жизни провел в Баварии, получив от своего тестя баварского короля Максимилиана титул герцога Лейхтенбергского. Батай (Bataille) — не идентифицирован.

Об отце автора, генерале Дюма, см. примеч. к с. 10.

... отправить моему собрату по перу Габорио ... — Габорио, Эмиль (1832—1873) — французский писатель, автор исторических и бытовых романов, не имевших успеха; прославился как один из родоначальников детективного жанра; наделял героя своих произведений — полицейского сыщика — чертами неподкупного стража.

... он, с присущим ему особым талантом изложения такого рода историй, создал бы из нее нечто подобное «Преступлению в Орсивале» или «Делу Леруж». — Детективные романы Габорио «Преступление в Орсивале» («Le Crime d’Orsival»; 1867), «Дело Леруж» («L’Affaire Lerouge»; 1866) и др. печатались в парижских газетах и пользовались огромной популярностью. В основе этих романов — семейные тайны и рационалистические методы раскрытия преступлений.

... два мирных года — между Венским договором и Русским походом — озаряли Францию ... — Венский договор (Шёнбруннский мир; Шёнбрунн — загородный дворец австрийских императоров под Веной) был подписан 14 октября 1809 г. и завершил войну 1809 г. между Австрией и Францией. Австрийская империя, потерпевшая поражение, уступала Франции и ее союзникам и вассалам — Баварии, России, Великому герцогству Варшавскому, Рейнскому союзу и др. — значительную часть своей территории, примыкала к континентальной блокаде Англии (обязывалась не допускать английские товары на свои рынки) и признавала все территориальные изменения, произведенные Францией в Италии и Германии. Венский мирный договор ставил Австрию, заключившую с Францией союз, в зависимость от Наполеона. Австрийский император Франц И вынужден был отдать Наполеону в жены свою дочь Марию Луизу. Договор был аннулирован Венским конгрессом в 1814-1815 гг. Русский поход — имеется в виду кампания Наполеона, начавшаяся переправой французской армии через Неман в ночь с 23 на 24 июня 1812 г. и отмеченная Бородинской битвой, вступлением французов в Москву, уходом их из Москвы, сражениями под Тарутином, Малоярославцем, Красным и на Березине, выигранными Кутузовым, гибелью Великой армии и бегством Наполеона в Париж в декабре 1812 г. Уничтожение Великой армии в России предопределило гибель через полтора года наполеоновской империи и судьбу самого Наполеона.

Однако время 1809—1812 гг. было для Франции мирным весьма относительно. Во-первых, она оставалась в состоянии войны с Англией — войны, которая велась на морях. Во-вторых, и это главное, продолжались интенсивные военные действия в Испании и Португалии, с помощью англичан отстаивавших свою независимость.

... Однажды Наполеон — это было уже после Аустерлица, — стоя на балконе в Сен-Клу ... — Во время войны Франции с третьей европейской коалицией (Англия, Австрия, Россия, Неаполитанское королевство и другие державы; сентябрь — декабрь 1805 г.) в сражении при Аустерлице (местечко в Чехии; соврем. Славков) 2 декабря 1805 г. Наполеон одержал одну из самых блестящих своих побед, разгромив войска Австрии и России.

Сен-Клу — окруженный большим парком замок-дворец неподалеку от Версаля; построен во второй пол. XVII в. герцогом Орлеанским, братом Людовика XIV; ныне не существует.

... Он подозвал Савари — начальника военной полиции. — Савари, Анн Жан Мари Рене (1774-1833) — французский военный и политический деятель, участник большинства наполеоновских походов; с 1800 г. адъютант и доверенное лицо Наполеона; в 1802-1805 гг. начальник бюро тайной полиции; пользовался неограниченным доверием Наполеона и выполнял особо секретные поручения, связанные с его личной безопасностью; в 1804 г. раскрыл заговор роялистов; в 1808 г. получил титул герцога Ровиго; в 1810-1814 гг. — министр полиции; изъявлял желание сопровождать Наполеона на остров Святой Елены, но ему это не разрешили и отправили его на короткое время в ссылку на Мальту; в 1830—1833 гг. командовал войсками, которые вели колониальную войну в Алжире, и запятнал себя чрезвычайно жестоким обращением с местным населением; автор интересных мемуаров, восхваляющих Наполеона.

... г-н де Тюренн, г-н де Септёй и г-н де Нарбонн предстали перед императором. — Сведений о Тюренне (Turenne) найти не удалось. Септёй, Ашиль Турто де — кавалерийский офицер, любовник Полины Боргезе (см. примеч. ниже).

Нарбонн — граф Луи Мари Жан де Нарбонн-Лара (1755-1813), французский генерал (с 1809 г.) и политический деятель; во время Революции сторонник конституционной монархии; в 1791—начале 1792 г. — военный министр; осенью 1792 г. эмигрировал; вернулся во Францию в 1800 г.; при Наполеоне был послом в Баварии и в Вене, а с 1811 г. — адъютантом императора, которого он сопровождал в походах 1812 и 1813 гг.; умер в Германии от тифа.

... Первый из них сделался камергером императора. — Камергер — см. примеч. к с . 301.

... Второй имел несчастье понравиться княгине *** ... — Имеется в виду княгиня Боргезе — Полина (настоящее имя — Мари Полетта; 1780-1825), вторая сестра Наполеона Бонапарта; в 1797-1802 гг. состояла в браке с французским генералом Шарлем Виктором Эм-манюелем Леклером (1772—1802), который скончался от желтой лихорадки во время возглавлявшейся им военной экспедиции на остров Сан-Доминго; овдовев, в 1803 г. вышла замуж за князя Камилло Боргезе (1775—1832), губернатора Пьемонта в 1808—1814 гг.

362 ... смотр во дворе Карусели ... — Имеется в виду площадь Карусели, которая находилась между дворцами Тюильри и Лувр, образуя своего рода их внутренний двор; в настоящее время с трех сторон охвачена старыми и новыми корпусами комплекса зданий Лувра; название получила в XVII в. от проводившихся здесь в царствования Людовика XIII и Людовика XIV пышных «каруселей» — так назывались рыцарские верховые состязания в воинских упражнениях, заменившие средневековые турниры.

... был гусарским полковником. — Гусары — вид легкой конницы, появившийся в сер. XV в. в Венгрии как дворянское ополчение; название произошло от венг husz — «двадцать», так как на службу назначался каждый двадцатый дворянин. Во Франции первые гусарские полки, сформированные в кон. XVII в., были затем распущены. Вторично гусарские части были введены в состав французской армии накануне Революции.

... вы немедленно отправитесь в Испанию, чтобы погибнуть там. — В 1808 г французские войска вторглись в Испанию и Португалию с целью подчинить эти королевства влиянию Империи. Тогда же началась очень тяжелая война, в которой, кроме регулярных войск Испании, Португалии и Англии, против иноземного вторжения сражался весь народ. С народной войной французская армия так и не смогла справиться, хотя и заняла почти весь Пиренейский полуостров и понесла огромные потери. В канун 1814 г. французы потерпели поражение и оставили почти всю Испанию. Эта «испанская язва», как говорил Наполеон, была одной из причин падения Империи в 1814 г.

... обстоятельства его рождения были окутаны дворцовой тайной. — Нарбонна, очень похожего на Людовика XV и воспитывавшегося вместе с его детьми, считали внебрачным сыном короля. Его матерью некоторые источники называют некую мадемуазель де Роман.

... Поговаривали о молодой девушке, которая, считая, что иезуиты — опора Церкви, принесла себя в жертву ради ее вящей славы. — Иезуиты — члены Общества Иисуса, важнейшего монашеского ордена католической церкви, основанного в XVI в. Орден ставил своей целью борьбу любыми способами за укрепление церкви против еретиков и протестантов. «К вящей славе Господней», как гласит девиз ордена, можно было использовать все — обман, насилие и т.п., но только если это вело к прославлению Господа и церкви; однако определять, что ведет к указанной цели, а что нет — могло только начальство ордена. Имя иезуитов стало символом лицемерия и неразборчивости в средствах для достижения цели.

... Шепотом называли мадам Аделаиду и короля Людовика XV. — Мадам Аделаида (1732-1808) — старшая дочь Людовика XV; отличалась жизнерадостностью, живостью ума, свободой поведения и неординарностью интересов (увлекалась математикой и конструированием часов); в 1791 г. эмигрировала из Франции.

Людовик XV (1710-1774) — король Франции в 1715-1774 г.; был известен своим безнравственным образом жизни.

Графа де Нарбонна многие считали плодом связи Людовика XV с собственной дочерью Аделаидой.

... был в театре Фейдо. — В 1788 г Леонар Отье, парикмахер королевы Марии Антуанеты, создал театральную труппу, которая начала давать представления во дворце Тюильри В 1791 г. спектакли перенесли в построенный неподалеку театральный зал на улице Фейдо, которой он и был обязан своим названием. В 1801 г. эта театральная труппа объединилась с артистами еще одного французского театра, создав труппу Комической оперы. В 1829 г. здание театра Фейдо, пришедшее к тому времени в негодность, было закрыто, а его труппа перешла в другой театр.

Улица Фейдо, находящаяся в богатых кварталах северной части старого Парижа, связывает улицы Богоматери Побед и Ришелье.

... в расшитых мундирах с эполетами и аксельбантами ... — Эполеты (от фр. epaulette — «наплечник») — особые наплечные знаки различия военнослужащих, преимущественно офицеров; имеют с внешней стороны расширение круглой формы, украшенное позументами и бахромой: вошли в употребление в нач. XVIII в.

Аксельбанты (от нем. Achsel — «плечо» и Band — «лента») — плетеный шнур (золотой, серебряный или нитяной цветной), который носят на плече под погоном или эполетом; как элемент военной формы появился в европейских армиях в сер. XVII в. (по другим сведениям, в кон. XVI в.). Аксельбанты носили обычно адъютанты, штабные офицеры, а также личный состав некоторых частей.

363 ... живу в двух шагах отсюда — на Колонной улице, дом семнадцать... — Колонная улица находится на правом берегу Сены, рядом с улицей Фейдо; она была проложена в 1791 г. для удобства зрителей театра Фейдо на месте известного с сер. XVII в. Колонного пассажа, находившегося в частном владении и соединявшего две соседние улицы.

... надо только перейти площадь Фейдо. — Имеется в виду площадь у западного фасада театра Фейдо.

... в них за целое льё угадывалась его Аспазия ... — Аспазия (475/465 — после 429 до н.э.) — возлюбленная правителя Афин Перикла (ок. 495—429 до н э.), мать его сына; высокообразованная и обаятельная женщина родом из Милета, с которым у Афин не было эпигамии — договора о признании законными брачных союзов между гражданами разных государств, — поэтому союз Перикла и Аспазии считался простым сожительством. В тексте ее имя приводится как нарицательное имя куртизанок, однако слухи о том, что она занималась ремеслом гетеры, распространяли политические противники Перикла.

... среди мебели розового дерева и Буля ... — Буль, Андре Шарль (1642—1732) — мебельный мастер при дворе Людовика XIV; он довел до совершенства технику «маркетри» (вид мозаики, в которой кусочки цветного дерева набираются по определенному образцу в виде фанеры, а потом фанера приклеивается к поверхности) и к тому времени, когда эта техника стала выходить из моды (кон. 70-х гг. XVII в.) придумал великолепную замену ей: мебель с инкрустациями из крупных пластин черепахи, бронзы, перламутра, олова, желтой меди и слоновой кости. Мебель, вышедшая из его мастерской, хранится в Лувре, Версале и других музеях Франции и в частных собраниях. Существует громадное количество подражаний стилю Буля во всех странах.

... обитой дамастом и брокателью... — Дамаст — здесь: крупноузорчатая ткань типа парчи; применяется для обивки мебели и других декоративных работ; свое название получила от сирийского города Дамаск, где было распространено ручное ткачество дорогих крупноузорчатых тканей.

Брокатель (брокат) — ткани с богатым многоцветным орнаментом, шелковые и парчовые с золотыми и серебряными нитями; шли на одежду священнослужителей и обивку мебели; позднее вместо металлических нитей в этих тканях стали использовать шерстяные и хлопчатобумажные.

364 .. Он видел поля сражений Маренго, Аустерлица, Йены, Фридланда и, наконец, Ваграма ... — 14 июня 1800 г. в сражении близ селения Маренго в Северной Италии Наполеон Бонапарт разгромил австрийскую армию. В результате этой победы, во многом способствовавшей укреплению военной диктатуры Наполеона во Франции, австрийские войска были вытеснены из Италии.

14 октября 1806 г., во время войны четвертой коалиции (Англия, Россия, Пруссия и Швеция) против Франции, между прусской и французской армией развернулось сражение Bw Прусской Саксонии; оно проходило одновременно у городов Йена и Ауэрштедт.

Наполеоновская армия одержала в нем решительную победу и через несколько дней вступила в Берлин.

2 июня 1807 г. в Восточной Пруссии, близ города Фридланд (ныне город Правдинск Калининградской области), состоялось последнее сражение в кампании 1806-1807 гг. Русская армия понесла огромные потери и отступила.

Ваграм — селение близ левого берега Дуная, в 16 км к северо-востоку от Вены; 5-6 июля 1809 г. там произошло сражение между австрийской и французской армией. Имея численное превосходство, Наполеон форсировал Дунай и атаковал австрийцев. После длительного и кровопролитного сражения австрийская армия потерпела поражение и отошла, сохранив, однако, свою боеспособность.

... домчаться до Тюильри ... — Тюильри — см. примеч. к с. 58.

365 ... собрались в поход, как господин Мальбрук? — Мальбрук (Мальбру, Мальпру) — герой популярной народной песни о рыцаре Мальбруке, собравшемся на войну; известна во Франции (а в местных вариантах и в некоторых соседних странах), по крайней мере, с сер. XVI в. Специалисты считают, что прообразом ее героя был, возможно, некий рыцарь, участвовавший в крестовых походах; однако с нач. XVIII в. этот герой стал ассоциироваться с английским полководцем Джоном Черчиллем, герцогом Мальборо (1650—1722), неоднократно и успешно воевавшим с французами. Непосредственным поводом для возникновения широко распространившейся «классической» редакции этой песни было ложное известие о гибели Мальборо в победоносной для него и неудачной для французов битве при Мальплаке (1709).

366 ... На тарелках саксонского фарфора ... — Саксонский фарфор — художественные изделия основанного в 1710 г. завода в городе Мейсене в Саксонии, на котором был изобретен европейский фарфор; на продукции завода часто присутствуют скульптурные и живописные изображения розы, являющиеся его своеобразной приметой.

369 ... полицейский агент, с которым наш офицер беседовал на Иерусалимской улице. — Иерусалимская улица — небольшая улица на острове Сите, историческом центре Парижа; ныне не существует; название ее объясняется, по-видимому, тем, что на ней селились паломники, побывавшие в Иерусалиме, или тем, что в средние века была местом поселения парижских евреев. В указанное в рассказе время там помещалась полиция.

... следить за нравственностью господ офицеров Великой армии ... — Великая армия — название находившегося под командованием самого Наполеона I главного объединения императорской армии.

371 ... ученик святого Элуа. — Святой Элуа (Элигий; ок. 588-659) — епископ (с 641 г.) города Нуайон в Северной Франции, ювелир и казначей франкских королей, славился высочайшим мастерством; считается небесным покровителем кузнецов и золотых дел мастеров.

372 ... послышался стук колес фиакра. — Фиакр — см. примеч. к с. 49.

373 ... проезжая через Йенский мост, сбрасывал труп в Сену. — Йенс кий мост, построенный в 1808—1810 гг. в западной части тогдашнего Парижа, соединяет Марсово поле (тогда это был плац для учений и парадов перед Военной школой на левом берегу Сены) и возвышенность Трокадеро на правом берегу; название получил в честь победы под Йеной.

374 ... на Гревскую площадь, красотка! — Гревская площадь — см. примеч. к с. 74.

САМООТВЕРЖЕННОСТЬ БЕДНЯКОВ»

Нравоучительный очерк «Самоотверженность бедняков. Краткая история в четырех или пяти главах» («Le Devouement des pauvres. Petite histoire en quatre ou cinq chapitres») впервые был напечатан в пяти номерах газеты «Дартаньян» («Le Dartagnan») с 08.02 по 18.02.1868.

Очерк переведен специально для настоящего Собрания сочинений и впервые издается на русском языке. Перевод и сверка с оригиналом осуществлены по изданию: «Nouvelles contemporaines», editeur P.O.L., Paris, 1993.

375 ... В предыдущем номере нашей газеты мы писали о благотворительности богачей... — Имеется в виду очерк «Аделина Патти» («Adelina Patti»), опубликованный в газете «Дартаньян» ) 06.02.1868.

Патти, Аделина (1813—1919) — итальянская оперная певица (колоратурное сопрано), дебютировавшая в 1859 г.; гастролировала во многих европейских странах.

«Дартаньян» («Le Dartagnan») — газета, издававшаяся Дюма с 04.02.1868 по 04.07.1868; выходила по вторникам, четвергам и субботам; всего было выпущено 66 номеров.

... В одном из старых кварталов Монмартра ... — Монмартр — возвышенность в северной части современного Парижа; расположенные на ней кварталы вошли в черту города только в 1860 г. и долго сохраняли полусельский характер; в XIX в. это был бедный район, населенный рабочими. Название холма происходит от слов mont — «гора» и martyr — «мученик»; на нем по приказу римского наместника в 250 г. был казнен святой Дени, первый епископ Парижа, проповедовавший христианство в Галлии, небесный заступник Франции (см. примеч. к с. 41).

. . Томазо потянул занавески ... — Томазо, слуга Дюма с 1866 г., был нанят им во Флоренции.

376 ... Мой брат попал в рекрутский набор ... — Система набора в армию во Франции до последней трети XIX в. представляла собой облегченный вид всеобщей воинской повинности: военнообязанные тянули жребий и призыву подлежали только вытянувшие «несчастливые» номера; при этом разрешалось откупаться от службы в армии за деньги.

... политический термометр накаляется, предвещая войну. — Дюма говорит о царившем во французском обществе предчувствии войны Франции с германскими государствами; эта война действительно разразилась в июле 1870 г. и шла до февраля 1871 г.; в русской историографии XX в. она называется Франко-прусской. Война была вызвана стремлением Наполеона III (1808—1873; император в 1852-1870 гг.) помешать процессу объединения Германии под главенством Пруссии, ибо это создавало угрозу Франции на ее восточной границе, и выйти из внутреннего кризиса своего режима при помощи военной победы. Однако уже к сентябрю 1870 г. определился разфом Франции, что вызвало 4 сентября 1870 г. революцию в Париже и падение императорского режима. Последующие военные действия для Франции также были неудачны. Французское республиканское правительство, напуганное революционным подъемом в стране, пошло на национальную измену, хотя страна могла и хотела сопротивляться, и 26 февраля 1871 г. подписало в Версале предварительный, а 10 мая во Франкфурте-на-Майне окончательный, грабительский мирный договор.

Дюма умер в разгар этой войны — 5 декабря 1870 г.

377 ... приписан к запасным частям, стоящим в Венсене. — Венсен — бывшее королевское владение у восточных окраин Парижа, ныне находящееся в черте города; включало в себя внешний форт парижских укреплений, построенный в 40-х гг. XIX в., и примыкавший к нему феодальный замок XIV в., служивший в XVII-XVIII вв. государственной тюрьмой. В 50-х гг. XVII в. около замка был построен загородный дворец. В окружающем Венсен лесу в нач. XIX в. был разбит общественный лесопарк, существующий до сих пор.

Здесь речь идет именно о комплексе форта и замка, в которых размещались различные государственные и военные учреждения, склады и т.д.

379 ... смерть вошла в бедный дом на улице Мирры. — Улица Мирры находится на северной окраине Парижа, на холме Монмартр; проложенная в 1841 г., вначале она называлась улицей Константины; нынешнее имя получила в 1868 г. (то есть как раз в год написания очерка) в честь дочери одного из мэров коммуны Монмартр.

380 ... при стоимости хлеба в двадцать су за четыре фунта. — Су — см. примеч. к с. 50.

... можно пить только скверный сидр ... — Сидр — слабоалкогольный напиток, получаемый брожением яблочного сока.

381 ... знала о ясновидящих только по моему роману «Бальзамо» — Имеется в виду роман «Джузеппе Бальзамо» (1846—1848), первый из тетралогии «Записки врача», посвященной предыстории и начальному периоду Великой французской революции. На гипнотическом даре заглавного героя строится весьма важная сюжетная линия этого романа.

... Лоренца помогла ей понять, кем она сможет стать. — Лоренца — персонаж романа «Джузеппе Бальзамо», супруга, спутница и помощница заглавного героя.

... любопытно узнать по собственным ощущениям, что такое сомнамбулизм. — Сомнамбулизм (или лунатизм) — состояние, при котором во сне человек может двигаться, говорить, вести себя как наяву, не отдавая потом себе никакого отчета в том, что с ним происходило.

... И хотя слово «усыпление» еще не существует, оно появится. — В оригинале использовано слово endormissement («усыпление», «засыпание»); во французских этимологических словарях его появление относят к 1478 г.

... Если бы Жанна д’Арк была женщина нервная ... — Жанна д’Арк (Орлеанская дева; 1412-1431) — национальная героиня Франции; простая деревенская девушка, в ходе Столетней войны (1397—1453) возглавившая народную борьбу против англичан; в 1429 г., командуя французской армией, освободила от осады город Орлеан и предотвратила нашествие англичан на Южную Францию; в 1430 г. попала в плен к англичанам, была обвинена в ереси и сожжена на костре, что некоторые историки отрицают; в 1920 г. канонизирована католической церковью.

Жанна была экзальтированная натура и фанатически верила в свое предназначение спасти страну, якобы переданное ей голосами святых. Согласно некоторым легендам, она обладала даром ясновидения.

382 ... пошел на улииу Рошшуар ... — Улица Рошшуар, находящаяся на Монмартре, проложена в 1672 г. по территории, принадлежавшей местному женскому монастырю, и названа в честь его настоятельницы с 1717 г. Маргариты де Рошшуар де Монтино (1665-1727), представительницы одного из знатнейших семейств Франции.

383 ... огромное расстояние между бульваром Мальзерб и старинной часовней Сен-Дени ... — Бульвар Мальзерб был проложен в нач. XIX в. на северо-западной окраине тогдашнего Парижа; назван в честь известного юриста Гийома де Ламуаньона де Мальзерба (1721— 1794), защитника на процессе Людовика XVI. Дюма жил на этом бульваре в доме №79 с марта 1866 г. по 1870 г.

Церковь (а не часовня) Сен-Дени (святого Дениса, или Дионисия; см. примеч. к с. 41), построенная в XVIII в., находится на северной окраине Парижа, на улице Ла-Шапель, недалеко от улицы Мирры. Указанное расстояние составляет около 5 км.

... чувствительна к магнетическим флюидам. — Флюиды — по научным представлениям XVIII в., якобы существующая тончайшая гипотетическая жидкость, наличием которой объяснялись физические явления тепла, магнетизма и электричества; а также некий «психический ток», излучаемый человеком.

384 ... приглашает сестру пойти с ней в Шато-Руж. — Шато-Руж («Красный Замок») — известное увеселительное заведение на Монмартре, особенно популярное в 1848—1864 гг.: кабаре и танцевальный зал; просуществовало до 80-х гг. XIX в.

385 ... должен был ужинать на улице Пигаль, в доме №10 ... — Улица Пигаль находится у южного подножия монмартрского холма; проложена в последней трети XVIII в.; после ряда переименований была названа в 1803 г. в честь известного скульптора Жана Батиста Пигаля (1714-1785).

На этой улице, в частности в доме №10, в кон. XVIII — нач. XIX вв. проживало много известных во Франции людей — военных, банкиров, артистов и литераторов.

... на пятом этаже дома №96 по бульвару Клиши. — Бульвар Клиши, находящийся в северной части Парижа, образован в 1864 г. из нескольких улиц и старой дороги, проложенных вдоль ограды таможенной границы Парижа; на бульваре находится много увеселительных заведений, в том числе имеющих мировую известность; выходит на площадь Пигаль с западной стороны.

386 ... пили пиво в кафе Коке ... — Сведений о таком кафе (Cocquet) найти не удалось.

387 ... получено письмо со штемпелем Нанта. — Нант — см. примеч. к с. 19.

... проживающего в Сен-Назере. — Сен-Назер — во времена описываемых в рассказе событий небольшой рыбачий поселок, который возник в XV в. на берегу залива, образованного устьем Луары, в 50 км к западу от Нанта. В 60-х гт. XIX в., когда появились суда такого большого тоннажа, что они не могли проходить до Нанта, Сен-Назер стали использовать как порт и поселок стал быстро перестраиваться и расширяться; сейчас это крупный порт.

... Это был поистине крик умирающего: «Из глубины взываю!» — Имеется в виду начало католического покаянного псалма «De profundis» (букв. лат. «из бездн»), который читается как отходная молитва по умершему. В синодальном переводе: «Из глубины взываю к тебе, Господи» (Псалтирь, 129: 1).

388 ... его нашли рядом с Пантеоном. — Имеется в виду парижский Пантеон — перестроенная архитектором Ж.Суффло (1713—1780) в 1756—1780 гг. старинная церковь монастыря святой Женевьевы, покровительницы Парижа. Во время Великой французской революции церковь была превращена в место упокоения «великих деятелей эпохи свободы Франции». В дальнейшем Пантеон дважды менял свое назначение и в кон. 30-х гг. XIX в. стал усыпальницей великих людей Франции, оставаясь и церковью. Он расположен в левобережном предместье Сен-Мишель, на улице Суффло, на возвышенности, называемой холмом Святой Женевьевы.

389 ... пошел поиграть на берег канала. — Вероятно, речь идет о канале Сен-Мартен в северо-восточной части Парижа.

... обнаружились две болезни: гипертрофия сердца и туберкулез легких. — Гипертрофия сердца — расширение сердечной мышцы или ее части, вызванное болезнью или длительным постоянным напряжением.

390 ... не захотела потратить и шести су на омнибус. — Омнибус — многоместный конный экипаж для перевозки пассажиров по определенному маршруту (первый вид общественного транспорта). Первая постоянная омнибусная линия, по образцу которой омнибусы были введены затем по всей Европе, появилась в Париже в 20-х гг. XIX в.

391 ... будет лечить твоего дядю так, как если бы его звали Перейра или Ротшильд. — Перейра, Эмиль (1800-1875) и Исаак (1806-1880) — братья, крупные французские железнодорожные предприниматели и банкиры, замешанные во время Второй империи в громких финансовых скандалах; родом были из Португалии; в молодости примыкали к социалистам-утопистам, в 50-60-х гг. XIX в. — бонапартисты; авторы экономических сочинений.

Ротшильды — династия крупнейших финансистов, имевших в XIX в. банки во Франкурте-на Майне, Лондоне, Париже и Вене. Здесь, скорее всего, имеется в виду барон Джемс Ротшильд (1792— 1868), глава банкирского дома в Париже.

... дал ей письмо к барону Ларрею, моему доброму, моему старому, моему замечательному другу ... — Ларрей, Ипполит (1808—1895) — французский врач, хирург-консультант Наполеона III; его отцом был Доменик Жан Ларрей (1766—1842) — выдающийся французский врач, один из основоположников военно-полевой хирургии и участник революционных и наполеоновских войн,.

... уверенный, что он постоянно пребывает в госпитале Валь-де-Грас. — Валь-де-Грас — военный госпиталь, расположенный с начала Революции и до настоящего времени в помещении женского монастыря, который был основан в XVII в.

... поехала прямо туда, на Лилльскую улицу, №59. — Лилльская улица находится на левом берегу Сены, напротив дворца Лувр; идет параллельно реке на небольшом отдалении от нее; проложена в 1640 г.; до 1792 г. называлась улицей Бурбон, затем была переименована в Лилльскую в честь доблестной обороны города Лилль от вторгшегося неприятеля, и это название носит до сих пор (с перерывом в 1815-1830 гг.).

392 ... передал его в руки моего самого умелого молодого друга — доктора Вильмена. — Вильмен, Жан Антуан (1827-1892) — известный французский врач и биолог.

... лечили морфином и мускусом ... — Морфин — препарат опия, обладающий сильным наркотическим и обезболивающим действием. Мускус — пахучий продукт, содержащийся в выделениях желез некоторых животных и в корнях некоторых растений; при лечении пневмонии (воспаления легких) мог использоваться для компрессов и растираний, действие которых аналогично действию горчичников; в настоящее время в медицине не применяется.

... написал несколько слов генералу Флёри... — Флёри, Эмиль Феликс (1815-1884) — французский генерал и дипломат, бонапартист; активный участник завоевания Алжира и государственного переворота 2 декабря 1851 г.; при Второй империи сенатор (1865), посол в Италии (1866-1869), а с 1869 г. — в Петербурге; безуспешно пытался склонить Россию к поддержке Франции в ее войне 1870—1871 гг. с Германией.

СБОРНИК «ДРАМЫ НА МОРЕ»

Сборник «Морские драмы» («Les Drames de la тег») состоит из четырех рассказов о морских катастрофах: «Бонтеку» («Bontekoe»), «Капитан Марион» («Lecapitaine Marion»), «Юнона» («La Junon») и «Кент» («Le Kent»); все они созданы на основе воспоминаний, оставленных участниками этих событий. Первое издание его: Paris, Alexandre Cadot, 8vo, 2v., 1852.

Сборник впервые издается на русском языке полностью, причем «Бонтеку», «Юнона» и «Кент» переведены специально для настоящего Собрания сочинений, а «Бонтеку» первый раз публикуется на русском языке. Для перевода и сверки использовано издание: Paris, Michel Levy freres, 12mo, 1860.

«БОНТЕКУ»

395 ... «Новая Зеландия» (капитан Петер Тиц) ... — Корабль мог носить название в честь нидерландской провинции Зеландия, расположенной на юго-западе страны (главный город — Мидделбург).

Это название не может быть связано с архипелагом Новая Зеландия (см. примеч. 433), открытом в 1642 г., то есть позднее событий, описанных в рассказе и произошедших в 1619 г.

... «Энекёйзен» (капитан Ян Яни) ... — Корабль мог носить название в честь нидерландского города Энкхёйзен (Enkhuisen), расположенного на западном берегу залива Эйсселмер (хотя в оригинале стоит Enecuisen — Энекёйзен).

Возможно, здесь имеется в виду капитан Виллем Янсзон, более известный под именем Янц, — голландский моряк нач. XVII в., состоявший на службе у голландской Ост-Индской компании и открывший часть северного побережья Австралии (1606).

... «Ньив-Хорн» (капитан Бонтеку) ... — Бонтеку, Виллем Исбранц — голландский мореплаватель XVII в.; в 1618 г. плавал по Индийскому океану; оставил свои воспоминания, опубликованные в 1651-1654 гг. в Утрехте; его книга сразу стала известной и переводилась на разные языки; французский перевод, которым, по-видимому, пользовался Дюма, вышел в 1681 г. в Амстердаме под названием «Путешествие в Восточную Индию» («Voyage aux Indes orientales»).

Хорн — город и порт на северо-западе Голландии, на западном берегу залива Эйсселмер; гол. «Ньив-Хорн» означает «Новый Хорн».

... обогнув мыс Доброй Надежды и не пристав к нему, плыли мимо земли Натал. — Мыс Доброй Надежды расположен на юге Африки; открыт Б.Диашем в 1488 г. и первоначально назван мысом Бурь, но затем переименован португальским королем Жуаном II в знак надежды проложить от него путь в Индию; иногда его неправильно называют южной точкой африканского континента, которой на самом деле является мыс Игольный, лежащий несколько восточнее. Натал (Наталь) — территория на юго-востоке Африки, по берегу Индийского океана; ныне провинция Южно-Африканской республики; открыта в 1497 г. португальцами; в сер. XIX в. стала английской колонией.

... Прошло сто тридцать два года с тех пор, как португалец Бартоломеу Диаш, посланный на поиски знаменитого пресвитера Иоанна, этого папы Востока, разыскивавшегося уже три столетия .. обогнул этот мыс. — Диаш (Диас), Бартоломеу (1450—1500) — португальский мореплаватель, впервые обогнувший африканский материк в 1487—1488 гг.; принимал участие в разработке плана экспедиции Васко да Гамы в Индию (1497—1499) и в самом плавании; в 1500 г. был назначен командиром одного из кораблей в экспедиции португальского мореплавателя Педру Кабрала (1467/1468-1520) и погиб у мыса Доброй Надежды во время бури.

Легенда о могущественном и процветающем христианском государстве в Азии и его владыке пресвитере Иоанне получила широкое распространение в европейских и азиатских государствах с сер. XII в. (первое упоминание о нем относится к 1145 г ). Ее возникновение, по-видимому, связано с успехом несторианского учения среди среднеазиатских племен. Несторианство как еретическое течение в христианстве было провозглашено в Византии в 428-431 гг. константинопольским патриархом Несторием, утверждавшим, что Иисус Христос был рожден человеком и лишь впоследствии стал сыном Божьим. С падением государств крестоносцев на Ближнем Востоке слухи о пресвитере Иоанне затихли, но в нач. XIII в. в связи с монгольскими завоеваниями и продвижением монголов на Запад легенда опять стала популярной Это произошло потому, что монгольские ханы терпимо относились к религиям покоренных народов, в частности к несторианам, часть которых после осуждения их Эфесским собором в 431 г бежали в Иран, Индию и Китай. Многие монголы, в том числе и их правители, приняли христианство в его несторианском варианте. Даже Чингис-хана считали то ли самим пресвитером Иоанном, то ли его потомком. Царство пресвитера Иоанна европейские путешественники отыскивали в течение трех столетий повсюду: так, например, посланцы португальского короля в кон. XV в признали пресвитером Иоанном абиссинского царя. Вопрос о личности пресвитера Иоанна до сих пор неясен Пресвитер (гр. «старец», «старейшина») — священнослужитель средней (второй) степени христианской церковной иерархии Такое наименование употребляется наряду со словами «священник», «иерей». В раннем христианстве, в I в., это был старейшина, ведавший организационно-хозяйственными вопросами общины и избиравшийся верующими.

Однако главной целью этого плавания Диаша был поиск морского пути в Индию и установление непосредственных торговых связей Португалии с Юго-Восточной Азией и Дальним Востоком, поскольку древние торговые пути из Западной Европы, идущие через Переднюю Азию, оказались перехваченными монголами и турками. Между тем товары, производившиеся в странах Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии (шелк, фарфор, драгоценные камни, особенно пряности — перец, корица, гвоздика, мускатный орех и др.) пользовались в Западной Европе огромным спросом и торговля ими приносила большие прибыли.

... Король Жуан II Португальский ... переименовал мыс Бурь ... — Жуан II (1455—1495) — король Португалии с 1481 г.; укрепил королевскую власть, подавив жесточайшее сопротивление крупных феодалов и духовенства; покровительствовал экспедициям вдоль западного берега Африки; поощрял просвещение, основал первую книгопечатню в Лиссабоне.

... такое название дал ему Бартоломеу Диаш по возвращении в Лиссабон ... — Лиссабон — см. примеч. к с. 202.

... Через десять лет настала очередь да Гамы. — Васко (Вашку) да Гама (1469-1524) — португальский мореплаватель, открывший во время экспедиции 1497—1499 гг. морской путь в Индию и установивший торговые и дипломатические отношения с правителями портового города Каликут; во время экспедиции 1502—1503 гг. разорил Каликут, построил в Индии крепость и основал там и в Африке несколько португальских факторий; в 1524 г. был назначен вице-королем Индии и отправился в третью экспедицию, во время которой и умер.

... связать Индию с Португалией, Каликут — с Лиссабоном. — Каликут (соврем. Кожикоде) — город на юго-западном побережье полуострова Индостан, порт на Малабарском берегу Аравийского моря; в средние века крупнейший центр внешней морской торговли Индии с Африкой и Ближним Востоком; в 1498 г. через него были впервые установлены прямые связи Индии с Западной Европой; в 1502 г. был разрушен португальцами.

... Дав имя земле Натал в память о Рождестве Господнем ... — Побережья нынешней территории Натала португальцы достигли в декабре 1497 г. к празднику Рождества (25 декабря), поэтому открытая ими земля получила название Натал (по-португальски «Рождество»).

... бросив якорь в Софале, принятой им за древний Офир ... — Софа-ла — часть юго-восточного африканского побережья, южнее устья реки Замбези. Экспедиция да Гамы достигла Софалы, по-видимому, в январе 1498 г.

Офир — упоминаемая в Библии страна, богатая золотом и драгоценностями, откуда израильский царь Соломон черпал свои богатства. В течение многих веков путешественники всего мира тщетно пытались обнаружить Офир в Аравии, Африке или Индии, считая, что он находится там. Поиски Офира служили сюжетом художественных произведений. По современным предположениям, Офир — это юго-западная и южная часть Аравийского полуострова (вероятно, Йемен).

... сделав одну за другой стоянки в Мозамбике, в Килоа, в Момбасе и в Мелинде ... — Мозамбик — страна на юго-востоке Африки, сложившаяся как государственное образование негрских племен к XI в.; в кон XV—нач. XVI в. португальцы начали захватывать побережье Мозамбика, используя его как базу для плавания в Индию, а затем превратили в свою колонию; ныне — самостоятельное государство. Экспедиция да Гамы достигла главного города этого региона — порта Мозамбик (именно он здесь и имеется в виду) в марте 1498 г. Килоа (Килья, Кильва) — государство в Восточной Африке, к северу от Мозамбика, находившееся в подчинении у Португалии со времени похода Васко да Гамы. Это же название носил его главный портовый город (соврем. Кильва Кизивани в Танзании) на его территории, укрепленный португальцами ок. 1500 г. и к кон. XIX в. пришедший в упадок.

Момбаса (Момбаза) — город и порт в Кении (государство Восточной Африки), на берегу Индийского океана, к северу от Килоа; с XIV в. значительный торговый центр и главный город царя местных племен; в 1505 г. был захвачен португальцами; затем попеременно находился в руках португальцев и арабов, а с XIX в. был под протекторатом Англии. Васко да Гама достиг Момбасы в апреле 1498 г. Мелинда (Малинди) — во времена средневековья арабская торговая гавань на побережье Индийского океана, к северу от Момбасы; ныне небольшой город в Кении.

... получив опытного лоцмана от царя города, упомянутого последним, — да Гама ... отправился в плавание по Оманскому морю. — Шейх Мелинды, враждовавший с Момбасой, предоставил Васко да Гаме опытного лоцмана. Им был Шахабаддин Ахмад ибн Маджид ан Наджи (ок. 1440—1501) — арабский мореплаватель, штурман, ученый океанограф, географ, астроном и картограф; уроженец Омана, плававший с двенадцати лет; автор 35 работ (в том числе в стихах) по астрономии, навигации, истории науки и мореплавания; его основной труд «Книга польз в рассуждении основ и правил морской науки» (1490) — универсальный свод мореходной науки арабов того времени.

Оманское море — прежнее название Аравийского моря, северо-западной части Индийского океана, лежащей между берегами Аравийского полуострова и Индостана.

... Он прошел, вероятнее всего, между Лаккадивскими и Мальдивскими островами ... — Лаккадивские острова (группа из 27 коралловых атоллов высотой 3-4 м) находятся в юго-восточной части Аравийского моря, у западного побережья Индостанского полуострова. Мальдивские острова (около 2 000 атоллов) лежат в Индийском океане к югу от Лаккадивских островов и к юго-западу от Индостанского полуострова.

... центре торговли, которую Индия в то время вела со всем обширным континентом, простирающимся от Занзибара до Малаккского пролива. — Занзибар — остров в Индийском океане, у восточного побережья Африки; располагавшийся на острове одноименный арабский султанат со столицей того же названия со средних веков был важным торговым центром региона; в 1528—1650 гг. принадлежал Португалии; в кон. XIX в. попал под протекторат Англии; с 1964 г. входит в состав республики Танзания.

Малаккский пролив находится между полуостровом Малакка (южной частью Индокитая) и расположенным к югу от него островом Суматра; соединяет Андаманское море с Южно-Китайским; длина его составляет 1 000 км.

... Затем настала очередь Камоэнса — Гомера Индийского океана; «Лузиады» — это эпическое повествование о его путешествии. — Камоэнс (Камоинш), Луиш (1524/1525-1580) — крупнейший португальский поэт эпохи Возрождения, выходец из старинного дворянского рода; участвовал солдатом в колониальных экспедициях, в 1553 г. был послан в Индию, откуда в 1570 г вернулся со своей почти завершенной большой поэмой «Лузиады», посвященной поискам португальцами морского пути в Индию и изданной в 1572 г. Лузиады — португальцы, потомки лузитан, племени, обитавшего в юго-западной части Пиренейского полуострова.

Гомер — см. примеч. к с. 175.

396 ... В сражении с маврами под Сеутой Камоэнс потерял глаз почти в то же самое время, когда Сервантес потерял руку в битве с турками при Лепанто. — Сеута (Цеута) — морской порт на африканском побережье, восточнее Гибралтарского пролива; основан в VII в. до н.э.; входил во владения многих племен и государств; в 1415 г. был отбит португальцами у мавров; с того времени там стоял португальский гарнизон и происходили непрерывные стычки с маврами; ныне принадлежит Испании. Высланный из Лиссабона, Камоэнс поступил на военную службу и был отправлен в Африку; во время одной из таких стычек он потерял глаз (1551).

Сервантес, Мигель де Сааведра (1547-1616) — испанский писатель, автор знаменитого романа «Хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский»; в 1571 г. принял участие в морском сражении, происходившем у западных берегов Греции между турецким флотом и соединенными флотами Венеции и Испании. Эта битва, в которой турки были разгромлены, получила название по имени расположенного на ближайшем берегу местечка Лепанто. В ней Сервантес был ранен в грудь и в левую руку, которую пришлось частично ампутировать.

... после посещения Гоа и участия в сражениях у Шембе, у мыса Гвар-дафуй и у Маската ... — Гоа — территория на юго-западе Индостана, на побережье Аравийского моря; с XIV в. входила в состав различных индийских государств; захвачена в 1510 г. португальцами; в настоящее время в составе союзной территории Гоа, Даман и Диу относится к Индии.

Шембе — остров у берегов Индии, на котором в 1553 г. произошло сражение португальцев с местными войсками.

Мыс Гвардафуй расположен на полуострове Сомали, при входе в Аденский залив Аравийского моря; это один из самых восточных мысов Африки.

Маскат — портовый город на западном берегу Аравийского моря, в 1508—1650 гг. находившийся в руках португальцев; с 1800 г. до XX в. был под фактическим управлением Англии; с 1976 г. — столица государства Оман.

... был сослан на Молуккские острова ... — Молуккские острова — восточная часть Малайского архипелага (самого крупного в мире скопления островов) в Индонезии; на них было сосредоточено производство наиболее ценных в то время для Европы товаров, и они даже носили название островов Пряностей; открывшие эти острова португальцы утвердились на них в 1512 г. и превратили их в центр своих коммерческих операций; в XVII в. португальцев вытеснили голландцы; ныне Молуккские острова входят в республику Индонезию.

... дон Константин де Браганца назначил его попечителем наследственных дел в Макао — город еще не существовавший или только что возникший... — Константин де Браганца (Браганса) — камергер короля Португалии; с 1548 г. посол во Франции, а в 1557—1561 гг. вице-король Индии; один из герцогов Браганца, состоявших в близком родстве с правящей с 1385 по 1580 гг. Ависской династией португальских королей; в 1640 г. восьмой герцог Браганца Жуан (1604—1656) стал двадцать первым королем Португалии, основав Браганскую династию, царствовавшую вплоть до свержения монархии в 1910 г.

Макао — территория в Восточной Азии, у побережья Южно-Китайского моря, с главным городом Макао (Аомынь), основанным в 1557 г.; с 1680 г. владение Португалии; в кон. XX в. перешла под суверенитет Китая.

... судно потерпело крушение у берегов Сиама ... — Сиам (после 1939 г. — Таиланд) — королевство в Юго-Восточной Азии с главным городом Бангкок; берега Сиама омываются водами Андаманского моря и Сиамского залива Южно-Китайского моря.

... уступив свое золото Китайскому морю ... — Имеется в виду Южно-Китайское море, расположенное на западе Тихого океана, у берегов Восточной Азии; находится между Малайскими и Филиппинскими островами, южным побережьем Китая и полуостровами Индокитай и Малакка.

... любой португалец знал наизусть стихи об исполине Лдамасторе и о несчастьях Инес де Кастро ... — Адамастор — персонаж поэмы «Лу-зиады»; дух бури и страж мыса Доброй Надежды.

Инес (Инесса) де Кастро (ок. 1320-1355) — родственница португальского королевского дома, фрейлина двора, известная своей красотой и трагической судьбой; с 1354 г. тайная жена наследного принца Португалии дона Педру (1320—1367; с 1357 г. король Португалии под именем Педру I), сына Альфонса IV, убитая его приближенными, не желавшими возвышения рода Кастро; став королем, Педру жестоко отомстил убийцам, воздал королевские почести останкам той, «что стала королевой только после смерти»; персонаж поэмы «Лузиады».

... он направлялся в монастырь Сан-Доминго, где ... слушал лекции по богословию ... — Сан-Доминго — доминиканский монастырь, находившийся в центре Лиссабона, около площади Россиу; ныне на его месте располагается одноименная церковь, построенная в XVI в.

... король дон Себастиан платит ему пенсию. — Себастиан (Себаштьян; 1554—1578) — король Португалии с 1557 г.; его царствование совпало с началом политического и экономического кризиса в стране; воспитанный иезуитами, которые фактически захватили власть в стране, в духе воинствующего христианства, стремился сражаться за веру и, воспользовавшись смутой в Марокко, решил завоевать эту страну; переправившись со своими войсками в Африку, он в августе 1578 г. был наголову разбит при Эль-Ксар-эль-Ке-бире (юг Марокко) превосходящей его в три раза силой марокканской кавалерией, погиб сам и погубил свое войско. Это ослабило Португалию, и два года спустя она была покорена Испанией. Ослабление государства и отсутствие у Себастиана законного наследника привело к заключению в 1581 г. унии с Испанией и потере на 60 лет политической самостоятельности страны.

397 ... «По крайней мере, я умираю раньше, чем Португалия», — таковы его собственные слова. — Цитата не совсем точная. В 1579 г. в письме к другу, Франциско д’Альмейда, Камоэнс, сраженный известиями о проигранном королем Себастианом сражении и претензиями испанского короля Филиппа II на португальский престол, писал: «Я умираю вместе с родиной».

... дон Гонсалу Кутинью предложил поставить памятник поэту... — Гонсалу Кутинью (сер. XVI в.—1634) — португальский поэт и историк, наместник Марокко, друг Камоэнса.

... никто не знал, где стояла когда-то его колыбель ... — Место рождения Камоэнса неизвестно; три города — Лиссабон, Коимбра и Сантрен — оспаривают честь считаться родиной поэта.

... извлекли из нее тело, перенесли его в уголок рядом с клиросом францисканских монахинь в монастыре святой Анны ... — Францисканцы — см. примеч. к с. 224.

Камоэнс был похоронен в церкви на улице Святой Анны, то есть там же, где и жил; эта церковь была разрушена землетрясением 1755 г.

.. однажды, 1 ноября 1755 года, словно Небо пожелало грозным предупреждением оповестить мир о рождении некой королевы, землетрясение уничтожило Лиссабон, вместе с Лиссабоном — церковь святой Анны, а вместе с церковью святой Анны — могилу автора «Лузиад». — Лиссабонское землетрясение 1755 г., длившееся всего 5 минут, разрушило две трети города; погибло 60 ООО человек, отзвуки катастрофы ощущались на большой территории. Однако в течение XVIII в. город был отстроен заново.

В 1855 г. предполагаемые останки Камоэнса были извлечены и перезахоронены в церкви святой Марии рядом с гробницей короля Себастиана и Васко да Гамы. В 1860 г. Камоэнсу был поставлен памятник в Лиссабоне.

.. Эта королева была Мария Антуанетта Австрийская. — Мария Антуанетта Австрийская (1755-1793) — французская королева с 1774 г., жена Людовика XVI, принцесса австрийского дома Габсбургов; была казнена во время Великой французской революции как вдохновительница контрреволюционной политики мужа. Она родилась 2 ноября 1755 г

... там, где прошли мореплаватель Диаш, завоеватель да Гама и поэт Камоэнс, появился купец Ван Норт. — Норт (Норд), Оливер ван (1568-1611) — нидерландский коммерсант и мореплаватель, совершивший кругосветное путешествие в 1598—1601 гг., чтобы по примеру Магеллана достичь островов Пряностей с запада. В географическом отношении экспедиция была не слишком удачной, к тому же Норт потерял три корабля из четырех и большинство спутников. Однако он все же открыл соотечественникам путь в Юго-Восточную Азию, и через год после его возвращения была основана голландская Ост-Индская компания, приступившая к завоеванию новых земель. Норт написал книгу о своем плавании, изданную в 1602 г. в Амстердаме.

... проплыв вдоль берега Патагонии ... — Патагония — географическая область на юге Южной Америки; прилегает к Атлантическому океану и Магелланову проливу; была открыта в 1520 г. во время кругосветной экспедиции Магеллана и стала испанской колонией; ныне принадлежит Аргентине.

... пройдя через страшный пролив, открытый Магелланом 28мая 1520 года ... — Имеется в виду опасный для плавания Магелланов пролив, соединяющий Тихий и Атлантический океаны; лежит между южной оконечностью Южной Америки и архипелагом островов Огненная земля и др.; открыт кругосветной экспедицией Магеллана в 1520 г.; до открытия Панамского канала играл роль важного морского пути; его берега принадлежат Чили; длина его 575 км, наименьшая ширина — 2,2 км, наименьшая глубина на фарватере — 20 м; судоходство по нему затрудняют многочисленные подводные скалы и мели.

Магеллан, Фернан (Магальяйнш; ок. 1480—1521) — знаменитый мореплаватель, родом португалец; служил в португальском флоте, участвовал в колониальных военных экспедициях; в 1517 г., после того как был отклонена его идея достичь Молуккских островов с запада, перешел на испанскую службу; в 1519 г. начал осуществлять свой план; во время плавания исследовал восточное побережье Южной Америки, открыл морской путь из Атлантического океана в Тихий, пересек его и в марте 1521 г. достиг Филиппинских островов, где был убит в стычке с туземцами; два корабля экспедиции достигли цели в конце того же года, последний из них вернулся в Испанию в 1522 г. Плавание Магеллана окончательно доказало шарообразность земли и единство мирового океана. Вместе с тем оно открыло регион Тихого океана для европейской экспансии и обострило колониальное соперничество Испании и Португалии.

... следуя примеру Себастиана дель Кано, вернулся в Атлантический океан через мыс Доброй Надежды... — Кано (Эль-Кано), Хуан Себастиан дель (1476—1526) — испанский мореплаватель, по происхождению баск, участник экспедиции Магеллана; после его гибели капитан корабля «Виктория», единственного уцелевшего корабля экспедиции, на котором в 1522 г. он успешно завершил первое в истории кругосветное плавание, присвоив вначале себе всю славу его; в 1525 г. отправился в качестве штурмана во вторую кругосветную экспедицию и умер во время ее.

398 ... Это было началом морских удач Голландии, и однажды эти европейские финикийцы в своем чванстве назвали себя «подметальщиками морей» и укрепили на гафеле своих судов метлу вместо флага. — Речь здесь идет о морском могуществе Нидерландов, точнее — республики Соединенных провинций, часто называемой в литературе Голландией. В ходе борьбы за независимость от Испании в кон. XVI—нач. XVII вв., когда были устранены препятствия ее капиталистическому развитию, Голландия стала великой морской державой. Ее флот в XVII в. успешно боролся с Англией за первенство на морях. В XVII—XVIII в. нидерландские мореплаватели совершили много открытий в Северном Ледовитом, Атлантическом, Индийском и Тихом океанах.

Финикийцы — жители Финикии, древней страны на восточном побережье Средиземного моря; занимались морской и сухопутной торговлей и пиратством; по преданию, служили египетским фараонам; обошли вокруг Африки, основали ряд колоний в Средиземном море и на побережье Атлантического океана. Здесь слово «финикийцы» употреблено в смысле «отважные мореплаватели и купцы». Выражение «подметальщики морей» возникло в связи с одним весьма необычным эпизодом времен Англо-голландской войны 1652—1654 гг.: в 1652 г. голландский адмирал Мартин Тромп (1597— 1653) заблокировал английский флот в устье Темзы и, плавая в водах Ла-Манша, поднял швабру вместо флага в знак того, что он вымел англичан с моря. Однако уже в августе 1653 г. в бою близ голландского селения Шевенинген он потерпел поражение, что до конца войны в 1654 г. привело к перевесу в военных действиях в пользу англичан.

Гафель (от гол. gaffel — «вилы») — наклонная рея, закрепляемая нижним концом на верхней части мачты; служит для подъема флага и крепления верхней кромки косого паруса.

... голландский адмирал Георг Спильберген разбил у берегов Перу испанский флот ... — Спильберген, Георг — голландский мореплаватель XVII в.; служил на кораблях торговых компаний и в военном флоте; в 1614-1617 гг. совершил кругосветное плавание, во время которого разбил у берегов Перу испанскую эскадру (1614); оставил записки о своем плавании.

Перу — государство в западной части Южной Америки; в I—II тыс. было заселено племенами индейцев, которые в XVI в. были покорены испанцами; в 1821 г. добилось независимости.

... был назначен в 1618 году голландской Ост-Индской компанией капитаном «Ньив-Хорна» ... — Нидерландская (или голландская) Ост-Индская компания — монопольная торговая компания, существовавшая в 1602—1798 г.; возникла по инициативе правительства страны путем слияния нескольких мелких компаний и получила право торговли и мореплавания в Ост-Индии и беспошлинного ввоза товаров в Голландию; в XVII в. провела большие исследования в Индийском и Тихом океане, захватила значительные территории в Юго-Восточной Азии и Индии, построила там города и крепости; обладая собственными военными силами, вела войну с конкурентами — португальцами и англичанами, чудовищно эксплуатировала местное население, заложила основу нидерландской колониальной империи. Монопольные права в Ост-Индии, торговля с Китаем и Японией приносили Компании огромные прибыли. Однако в XVIII в. начинается ее упадок. В 1798 г. она была ликвидирована за долги, а ее владения перешли к государству. Ост-Индия — прежнее название Индии и некоторых других стран Южной и Юго-Восточной Азии.

... Бонтеку вышел с Тексела ... — Тексел (Тексель) — самый южный остров из группы Зеландских у северо-западного побережья Нидерландов.

... он покинул Ла-Манш ... — Ла-Манш (или Английский канал) — пролив между южным побережьем Великобритании и северо-западным побережьем Франции.

... Перед тем как подойти к Канарским островам ... — Канарские острова (от лат. canis — «собака») — группа из семи больших и нескольких мелких островов у западного берега Африки, известных с XII в. под названием Блаженные острова; в XV в. были завоеваны испанцами, и те, пораженные множеством собак там, переименовали острова.

... юго-восточный ветер погнал их в Антильское море посреди рифов, называемых Аброхос. — Антильское море — устаревшее название Карибского моря, заключенного между Центральной и Южной Америкой на западе и юге и между Большими и Малыми Антильскими островами на севере и востоке.

Аброхос — скалистая банка около островов Теркс, расположенных в Атлантическом океане несколько восточнее Антильских островов, перед входом в Карибе кое море.

... пытались отыскать остров Тристан-да-Кунья ... — Тристан-да-Кунья — группа из четырех вулканических островов в южной части Атлантического океана, приблизительно на равном расстоянии от Африки и Южной Америки; открыты португальским мореплавателем Тристаном да Кунья в 1506 г.

... направлявшийся к Коромандельскому берегу ... — Коромандельский берег — низменная, холмистая приморская равнина на юго-востоке полуострова Индостан, к югу от дельты реки Кришна; омывается Бенгальским заливом.

... вошел в Мозамбикский пролив. — Мозамбикский пролив расположен между островом Мадагаскар и Африкой; длина его 1 760 км, а ширина до 925 км.

399 ... ближайшей землей был Мадагаскар ... — Мадагаскар — остров в Индийском океане, в Южном полушарии, к востоку от Африки; открыт португальцами в 1500 г.; в кон. XIX в. попал под власть Франции; в 1960 г. получил независимость.

... взяли курс на залив Сен-Луи. — Залив Сен-Луи — не идентифицирован.

... судно передвигалось короткими галсами ... — Галс (гол. hals, букв, «шея») — курс судна относительно ветра; «левый галс» — если ветер дует в левый борт; «пройти одним галсом» — идти не поворачивая; «лечь на другой галс» — повернуть; «идти короткими галсами» — все время менять галс.

... изменило курс, чтобы бросить якорь на одном из Маскаренских островов. (Так называли тогда и называют еще теперь острова Маврикии и Бурбон.) — Маскаренские острова — три острова вулканического происхождения в Индийском океане, восточнее Мадагаскара: Бурбон (ныне Реюньон; площадь 2 512 км^2), Маврикий (площадь 1 865 км^2) и Родригес (площадь 104 км^2); открыты португальцами в нач. XVI в. Остров Бурбон с XVII в. был владением Франции, а с 1946 г. является ее заморским департаментом. Острова Маврикий и Родригес были британской колонией, а ныне составляют независимое государство.

... был брошен якорь на глубину в сорок морских саженей. — Морская сажень — единица измерений расстояний и глубин, равная шести футам (1,829 м).

... благословенная пища для страдающих цингой ... — Цинга (скорбут) — заболевание, вызванное недостатком в организме витаминов С и Р; выражается в слабости, мышечных болях, разрыхлении и кровоточивости десен, выпадении зубов и т.д. В средние века и в новое время, пока не были выяснены ее причины, — бич дальних экспедиций, поселений, зимовок, в запасах которых обычно отсутствовали свежее мясо, фрукты и овощи, богатые витамином С.

Судовой приказчик (суперкарго) — доверенное лицо владельца груза на судне; ведает приемом и выдачей грузов и наблюдает за состоянием трюма; как правило, второй помощник капитана.

400 ... новоявленные Антеи заявили, что они чувствуют, как к ним возвращаются силы. — Антей — великан античной мифологии, сын бога морей Посейдона и Геи, богини Земли; жил в Ливии и уничтожал чужеземцев, вызывая их на бой; обладал необоримой силой, но лишь когда приникал к матери — Гее, то есть к Земле. Геракл задушил Антея, подняв его в воздух.

401 ... на его берегах обитало множество гусей и дронтов... — Дронты — семейство нелетающих крупных птиц отряда голубеобразных, обитавших на Маскаренских островах и вымерших в XVII—XVIII вв.; их вес достигал 20 кг; современной науке известны главным образом по описаниям и рисункам путешественников прошлых веков.

... напоминал ярмарку с гуляньем с картины Тенирса. — Тенирс, Давид Младший (1610-1690) — фламандский художник, работавший во многих жанрах; особенно характерны для него идиллические сцены крестьянского быта. Вероятно, здесь имеется в виду одна из картин Тенирса, изображающих сельские праздники: «Большой крестьянский праздник», два «Деревенских праздника» (1646 и 1648) и «Крестьянская свадьба» (1652).

... приготовил из них гигантские матлоты. — Матлот — кушанье из кусочков рыбы в соусе из красного вина и разных пряностей.

402 ... счисление пути оказалось неверным ... — Счисление пути (счисление координат) — определение местонахождения корабля по пройденному расстоянию и направлению движения.

... прежде чем им встретятся пассаты, которые погонят судно к Бантаму или Батавии. — Пассаты — устойчивые на протяжении года воздушные течения в тропических широтах океанов, имеющие в северном полушарии северо-восточное направление, а в южном — юго-восточное.

Бантам — феодальное исламское государство (султанат) на территории Западной Явы, возникшее в XV в. и распространившее свои владения на земли некоторых соседних островов; в XVI в. вступило в торговые отношения с Нидерландами и постепенно стало вассалом Ост-Индской компании; упразднено в 1813 г. Столица султаната — город Бантам (скорее, он здесь и имеется в виду) был в средние века крупным торговым портом и главной факторией голландцев, перенесенной в 1610 г. в Джакарту.

Батавия — город на северном побережье западной части Явы (древние названия: Якарта, Джьякарта); крупный торговый порт, в котором была сосредоточена морская торговля Малайского архипелага; в нач. XVII в. разрушен голландцами; с 1618 г. новый город, получивший название в честь батавов, германского племени, некогда населявшего территорию Голландии, стал столицей владений голландской Ост-Индской компании; после освобождения от колониального ига — столица республики Индонезия; в 1949 г. переименован в Джакарту.

... направиться прямо на запад, к острову Сент-Мари, расположенному в шестидесяти льё от Мадагаскара, почти против бухты Ан-тонжиль. — Сент-Мари (соврем. Нуси-Бураха) — остров близ восточного побережья Мадагаскара.

Антонжиль — глубокий залив на северо-восточном побережье острова Мадагаскар, севернее острова Сент-Мари.

403 ... к той желтой расе, что спустилась с плоскогорий Азии ... — Желтая (или азиатская) раса — устаревшее и неточное название монголоидной расы; монголоиды составляют одну из крупнейших человеческих рас; древнейшие их останки найдены в Сибири и Китае; постепенно, разделившись на несколько групп, они расселились в Китае, Индонезии, Бирме, Корее, Монголии, Средней и Юго-Восточной Азии, Америке и проникли в Европу; обладают некоторыми характерными расовыми признаками, не одинаково развитыми у разных народов: узкие глаза, плоское лицо с выступающими скулами, тугие прямые черные волосы при общем слабом волосяном покрове тела и т.д.

404 ... музыкант играл на виелле. — Виелла — старинный музыкальный струнный смычковый инструмент XV—кон. XVIII в., разновидность виолы.

... судно направилось к Зондскому проливу. — Зондский пролив расположен между островами Малайского архипелага — Суматрой и Явой; соединяет Яванское море с Индийским океаном; длина его 130 км, а наименьшая ширина — 26 км.

... баталер спустился, по обыкновению, за водкой ... — Баталер (гол. bottelier — «виночерпий») — унтер-офицер, ведающий на корабле винным, продовольственным, вещевым и другими видами снабжения.

... спустился в трюм ... — Трюм (гол. truim) — внутреннее помещение корабля между нижней палубой и днищем судна; служит для размещения груза, а также для других нужд.

... бросился в люк ... — Люк — вырез в палубе судна для прохода людей и доступа в трюм и твиндек.

405 ... вынужден был перейти из трюма в твиндек. — Твиндек — межпалубное пространство во внутренней части корпуса судна, находящееся выше трюма.

... выбираться за борт, соскальзывая с русленей в воду... — Руслени — выносные площадки по бортам парусного судна; служат для отвода вант и обтяжки стоячего такелажа.

... молча прятались под банками и парусами ... — Банка (гол. bank — «скамья») — доска в шлюпках, на которой сидят гребцы.

406 ... в нескольких кабельтовых от корабля. — Кабельтов — внесистем ная единица длины, служащая для измерения расстояний в море: одна десятая морской мили (185,2 м).

408 ... Огонь неумолимо приближался к констапельской ... — Констапельская — судовое помещение для хранения пороха и оружия

... увидел справа от себя грот-мачту, а слева — фок-мачту. — Грот-мачта — см. примеч. к с. 24.

Фок-мачта — передняя мачта корабля.

... прекрасный корабль погиб, подобно Содому и Гоморре! — Содом и Гоморра — согласно библейской легенде, города, уничтоженные за тяжкие грехи их жителей небесным дождем из огня и серы (Бытие, 19: 23).

409 Волнорез — острая носовая часть судна.

410 ...в сотне туазов от них он увидел лодку и шлюпку. — Туаз — старинная единица длины во Франции, равная 1,949 м.

412 ... взял лотлинь, бросился в море ... — Лотлинь — трос, на котором подвешивается ручной лот (прибор для измерения глубин).

... отыщете буссоль. — Буссоль — геодезический и артиллерийский прибор; служит для определения горизонтальных углов между магнитным меридианом и направлением на какой-либо предмет.

... Что касается буссоли, то лоцман ... вытащил ее из нактоуза. — Нактоуз — часть буссоли, выполненная из немагнитной (в XVII в. деревянной) полой трубы, которая несет все узлы магнитной системы прибора.

413 ...из тех, что останутся лишними, смастерите шкоты и галсы. — Шкоты (гол. schoot) — снасти, с помощью которых углы парусов растягиваются по рее или гику; каждый шкот имеет дополнительное наименование по названию паруса.

Галс (гол. hals) — здесь: снасть, которая крепит к мачте нижний передний угол косых парусов или нижние углы прямых парусов, не имеющих нижнего рея.

414 ... пришлось заняться изготовлением квадранта ... — Квадрант — старинный астрономический прибор, предназначенный для измерения высот светил над горизонтом.

... нанес на нее очертания островов Суматры и Явы... — Ява — крупный остров в группе Больших Зондских островов Малайского архипелага, самый богатый и самый населенный из них; открыт португальцами в нач. XVI в., когда на нем находилось неколько султанатов; в XVII в. был постепенно занят голландской Ост-Индской компанией, а в XIX в., после ликвидации Компании, стал колонией Голландии; ныне входит в республику Индонезия.

Суматра — один из крупнейших островов Малайского архипелага, из группы Больших Зондских островов; лежит к северо-западу от Явы; в средние века разделялся на несколько малайских княжеств; с XVI в. объект колониального соперничества Португалии, Англии, Франции и Нидерландов; в нач. XVII в. на острове утвердилась голландская Ост-Индская компания: в XIX в. голландцы покорили его и превратили в свою колонию; в 1945 г остров вошел в состав Индонезии.

416 ... Новая манна, не менее чудесная, чем первая . . — Манна — см. примеч. к с. 96.

... Стая летучих рыб, преследуемых какой-то невидимой дорадой ... — Летучие рыбы — семейство морских небольших рыб из отряда сарганообразных; имеют длинные плавники, что позволяет им разгоняться до скорости 60-65 км в час, выпрыгивать из воды и совершать планирующий полет на расстояние до 200 м, спасаясь от хищников; населяют теплые воды всех океанов.

Дорада — хищная рыба длиной до 150 см; водится в Средиземном и тропических морях.

... эти рыбы были величиной с мерлана. — Мерлан — рыба из семейства тресковых, длиной до 50-65 см.

.. кусали ядра фалъконетов ... — Фальконет — гладкоствольное чугунное орудие калибра 45—100 мм, которое устанавливали на небольших парусных и гребных судах XVI-XVIII в.; такие орудия стреляли преимущественно свинцовыми ядрами.

417 ... три дня: такую отсрочку предоставили когда-то Христофору Колумбу ... — Колумб, Христофор (1446/1451—1506) — испанский мореплаватель, по происхождению генуэзец, который руководил в 1492-1493 гг. испанской экспедицией, искавшей в западном направлении морской путь в Индию; открыл в этой и в трех последующих экспедициях ряд островов у побережья Южной и Центральной Америки. Легенда о требовании взбунтовавшихся матросов Колумба возвращаться, если в течение трех дней не покажется земля, источниками не подтверждается.

Плавание от гавани Палое на юго-западе Испании до американских островов продолжалось 69 дней, а от Канарских островов — 33 дня. Обнаруженные им земли Колумб принял за восточную оконечность Азии и так и не узнал о том, что он открыл Новый Свет.

418 ... Отвязав паруса от рей ... — Рея — см. примеч. к с. 24.

... Капитан тем временем находился у румпеля. — Румпель (от гол. гоегреп; гоег — «руль» и реп — «шпенек») — рычаг, жестко скрепленный с пером руля и передающий на него усилие, необходимое для поворота руля.

422 ... каждый матрос смог спасти свой мушкет, порох и пули. — Мушкет — здесь, по-видимому, крупнокалиберное ручное огнестрельное оружие с фитильным замком; состояло на вооружении в XVI— XVII вв.

... с большим трудом собрали восемьдесят реалов. — Реал — старинная серебряная монета, введенная в обращение в XV в. в Испании, Португалии и других странах.

423 ... сел в маленькую пирогу. — Пирога — общее название лодок местных типов в период колонизации Америки, распространенное затем на лодки островитян Тихого океана; обычно изготавливается из ствола дерева с выдолбленной (выжженной) сердцевиной или из коры, натянутой на каркас.

424 ... У каждого за поясом был крис. — Крис — волнистый колющий малайский кинжал.

427 ... Режь перлинь! — Перлинь (гол. paardelijn от paard — «лошадь») — толстый карабельный канат окружностью 4-6 дюймов (102-152 мм).

. . прижал кормовой перлинь к ахтерштевню ... — Ахтерштевень — судовая конструкция в виде открытой или закрытой рамы, расположенная под углом к килю и являющаяся как бы продолжением его в кормовой части судна.

428 ... яд Зондских островов не щадит никого ... — Зондские острова — основная часть Малайского архипелага; разделяются на Большие и Малые Зондские острова; крупнейшие из них: Калимантан, Суматра, Сулавеси, Ява.

430 ... В Голландии, в Хорне ... — Хорн — см. примеч. к с. 395.

... слушал рассказы одного путешественника из числа своих друзей, Виллема Схаутена, дважды побывавшего в Ост-Индии ... — Схаутен (Схоутен), Виллем Корнелиус (15807—1625) — голландский мореплаватель; в 1601 — 1603 гг. участвовал в экспедиции в Ост-Индию; в 1615 г. отправился на поиски пути из Атлантического океана в Тихий, минуя Магелланов пролив, и открыл два пути вокруг мысов, один из которых назвал в честь своего родного города Хорна (Горна) мысом Горн; в дальнейшем открыл много островов в восточной части Тихого океана; оставил отчет о своем путешествии — «Дневник, или Описание удивительного путешествия», изданный в 1619 г.

... командовал ими адмирал Фредерик Хаутман Далкмар. — Этот персонаж (Frederic Houtmann Dalkmaer) не идентифицирован.

... стоял ... на полуюте .. — Полуют — возвышение над верхней палубой в кормовой части корабля.

432 ... был назначен комендантом форта на Амбоне, одном из Молуккских островов ... — Амбон — небольшой остров в южной части Молуккских островов; открытый португальцами в 1512 г., в 1605 г. он был захвачен голландцами, сделавшими его центром торговли пряностями; главный город — Амбон, центр соврем, провинции Малуку и важнейший порт Молуккских островов.

... пристал к берегу Зеландии ... — См. примеч. к с. 395.

«КАПИТАН МАРИОН»

433 ... затерявшись среди огромного Южного океана .. — Имеется в виду Тихий океан, самый обширный на Земле.

... Это Новая Зеландия, открытая в 1642 году Абелем Янсзоном Тасманом, названная им Землей Штатов ... — Новая Зеландия — архипелаг в юго-западной части Тихого океана, состоящий главным образом из двух больших островов — Северного и Южного — и нескольких мелких; открыт в декабре 1642 г. голландскими мореплавателями и назван Землей Штатов (Staten Landt — в честь Генеральных Штатов, как назывался законодательный орган молодой Нидерландской республики); позднее получил современное название, поскольку его открыватели происходили из нидерландской провинции Зеландия; с 30-х гг. XIX в. колония Великобритании; ныне самостоятельное государство.

Тасман, Абель Янсзон (1603-1659) — голландский мореплаватель; в 1642-1643 гг. открыл Новую Зеландию, а также большой остров к югу от Австралии, названный впоследствии его именем, и, проплыв вокруг Австралии, установил, что это единый массив суши, не соединенный с южнополярной землей, поиски которой тогда предпринимались.

... назвал это место бухтой Убийц ... — Бухта Убийц (соврем. Голден-Бей — англ. «Золотая бухта») — большой залив на северной оконечности Южного острова Новой Зеландии. 18 декабря 1642 г. местные жители — маори — без всякого повода, по утверждению Тасмана, убили здесь трех матросов из его экспедиции, вследствие чего он и дал этому месту такое название.

«Terra australis incognita» (лат. «Неведомая южная земля») — легендарный огромный и сказочно богатый золотом материк, который, по сложившимся в XVI в. представлениям европейских моряков и картографов, должен был находиться в экваториальной или южной части Тихого океана. Его интенсивные поиски велись до кон. XVIII в., когда было окончательно установлено, что такой земли не существует. Но в ходе поисков «Terra australis» были открыты Австралия, Новая Зеландия (первоначально принятая Куком за искомый материк) и множество тихоокеанских островов.

... она была чем-то вроде Атлантиды, описанной Платоном... — Платон (430/427-348 до н.э.) — древнегреческий философ; в своих произведениях — диалогах «Тимей» и «Критий» — изложил рассказ некоего египетского жреца о громадном острове в Атлантическом океане — целой стране Атлантиде, по размерам превышавшей Азию и исчезнувшей вследствие землетрясения; в древности полагали, что Канарские острова — остатки Атлантиды; вопрос о существовании, местоположении и причинах гибели Атлантиды обсуждается до сих пор.

... Она напоминала землю феи Морганы, исчезающую по мере приближения к ней. — Фея Моргана — волшебница, персонаж мифологии древних кельтов и героиня народных легенд о короле бриттов Артуре (V—VI вв.), на основе которых в средние века возникло множество рыцарских романов; соперница другого великого волшебника этого цикла — Мерлина. По старинным европейским поверьям, фея Моргана жила на морском дне и обманывала путешественников призрачными видениями. С ее именем связана т.н. «фата-моргана» (fata Morgana) — сложный мираж, при котором на горизонте возникают изображения предметов, лежащих за горизонтом, обычно сильно искаженные и быстро изменяющиеся.

... Кук заново открыл ее ... — Кук, Джеймс (1728—1779) — английский мореплаватель; во время первой возглавляемой им экспедиции 1768-1771 гг., посланной в южную часть Тихого океана для наблюдения за прохождением Венеры через солнечный диск, проплыл вдоль берегов Новой Зеландии, составил ее подробную карту, открыл пролив, разделяющий обе части Новой Зеландии (пролив Кука); руководил еще двумя экспедициями (в 1772-1775 гг. и 1776—1779 гг.); был убит туземцами на Гавайских островах. Экспедиции Кука имели огромное значение в сфере астрономии, всестороннего исследования, открытия и картографирования островов Тихого океана. Однако научные цели этих экспедиций были лишь предлогом: согласно инструкциям, Кук должен был выяснить богатства открытых земель и определить их пригодность для колонизации. Его плавания были военными экспедициями и проявлением морского соперничества Англии и Франции, суда которой в это время также стали проникать в Тихий океан.

... опознал по оставленным Тасманаом зарисовкам ее обитателей. — Коренное население Новой Зеландии составляют маори — народ полинезийской языковой группы. Ко времени открытия Новой Зеландии европейцами маори находились на стадии распада первобытно-общинного строя, занимались в основном примитивным земледелием, а также рыбной ловлей и охотой. Они оказали упорное сопротивление европейским колонизаторам и были покорены англичанами после нескольких войн (1843—1872). В настоящее время основное занятие их потомков — земледелие и скотоводство.

... Зеландцы пытались обокрасть матросов с «Endeavoir» ... — «Инде-вор» — корабль первой экспедиции Кука, водоизмещением в 370 тонн; принадлежал к типу «угольщиков» — судов, предназначенных для перевозки угля, на которых начинал свою морскую службу Кук; удобство управления парусами и большая вместимость трюмов делали такие суда весьма подходящими для дальнего путешествия.

В описаниях плаваний в Тихом океане в XVIII-XIX вв. неоднократно встречаются жалобы на то, что туземцы — воры и грабители. Однако надо иметь в виду, что в то время жители тихоокеанских островов еще не знали частной собственности, вся их собственность была общинной. Естественно, что они переносили свои представления на пришедшие к ним суда и считали вещи на них своими.

... Кук остановился у‘берегов Дика-На-Мари ... — Местное название Северного острова Новой Зеландии, который здесь имеется в виду, было Ика-на-Мауи (у Дюма — Dika-Na-Mary) — «Рыба маори»; оно употреблялось в XVIII-XIX вв.

434 ... назвал место, где им был брошен якорь, бухтой Нищеты. — Имеется в виду бухта Поверти (англ. Poverty означает «Бедность», «Нищета» и соответствует фр. Pauvrete, использованному в оригинале), находящаяся на восточном берегу Северного острова Новой Зеландии. В бухту Поверти корабль Кука вошел 8 октября 1769 г., и там произошло, по-видимому по обоюдной вине, несколько столкновений маори с англичанами. 15 ноября 1769 г. Кук объявил там о присоединении открытой им земли к британским владениям.

... француз, капитан Сюрвиль, тоже имел дело с новозеландцами. — Сюрвиль, Жан Франсуа Мари де (1717-1770) — французский мореплаватель; в 1769-1770 гг. совершил плавание в Тихом океане, имевшее исключительно коммерческие цели; к Северному острову Новой Зеландии подошел в декабре 1769 г.; утонул у берегов Перу, куда направился после своего пребывания на Новой Зеландии, описанного в рассказе.

... потерянная шлюпка пришвартована в бухте Убежища ... — Бухта Убежища (соврем. Даутлесс-Бей) находится у северо-западных берегов Северного острова (у 35° южной широты); в декабре 1769 г. там произошла стычка моряков экспедиции Сюрвиля с маори.

... это был их верховный вождь Нанки-Ну и ... — В исторических источниках его называют также На-Нуи.

... Этими мореплавателями оказались моряки с судов «Маскарен» и «Кастри». — «Маскарен» и «Маркиз де Кастри» — корабли экспедиции Мариона в 1771-1772 гг. (соответственно 22- и 16-пушечные).

... Они шли от Ван-Дименовой земли под командой капитана Мариона, находившегося на службе франиузской Ост-Индской компании. — Ван-Дименова земля — название расположенного у южных берегов Австралии острова Тасмания; оно было дано ему самим Тасманом, который обнаружил неизвестную землю и, обогнув только ее южную часть, не понял, что перед ним остров.

Ван Димен, Антоний (1593-1645) — генерал-губернатор Голландской Индии в 1636-1645 гг., в честь которого была первоначально названа Тасмания.

Марион-Дюфрен, Никола Тома (1724-1772) — французский мореплаватель; находясь во главе двух кораблей, вел обследование Индийского океана и открыл там два острова, один из которых был назван его именем, а другой — именем Крозе (см. примеч. к с. 436); в мае-июне 1772 г. посетил Новую Зеландию, где вместе со многими своими спутниками был убит и съеден маори.

Французская Ост-Индская компания — торговая компания, организованная в 1664 г. с целью монополизировать торговлю с Индией; постоянно подвергалась мелочной опеке правительства и в 1719 г. перестала существовать, поглощенная новой т.н. Индийской компанией, которая получила исключительное право на торговлю Франции с ее колониями.

435 ... стали в бухте Островов, близ мыса Бретт-де-Кук. — Бухта Островов (общепринятое название — Бей-оф-Айленде) находится в северной части Северного острова Новой Зеландии.

Бретт-де-Кук — вероятно, имеется в виду мыс Бретт на северо-восточном берегу Северного острова.

... им показали топоры, ножи и тёсла. — Тесло — плотничий инструменте лезвием, перпендикулярным к топорищу; служит для того, чтобы выдалбливать углубления.

436 ... украшены рисунками, похожими на те, которыми расписаны этрусские туники. — Этруски — древние племена, населявшие в I тыс. до н.э. северо-запад Апеннинского полуострова; создали развитую цивилизацию, предшествующую римской, в V—III вв. до н.э. были покорены римлянами.

Значительного развития у этрусков достигло изобразительное искусство (скульптура, производство бытовых предметов, живопись).

... великолепная палица из нефрита ... — Нефрит — поделочный камень от молочно-белого, зеленоватого до темно-зеленого цвета; с глубокой древности употребляется для изготовления предметов прикладного искусства и украшений.

... Крозе пришла в голову мысль взять в библиотеке капитана словарь языка жителей Таити, составленный г-ном де Бугенвилем. — Крозе, Жюльен Мари (1728-1780) — французский моряк, участник экспедиции Мариона, помощник капитана на «Маскарене»; в 1783 г. опубликовал в Париже отчет об этой экспедиции (вместе с другим ее участником — Дюклемёром).

Таити — вулканический остров в центральной части Тихого океана, северо-восточнее Новой Зеландии; населен полинезийцами; принадлежит Франции; относится к архипелагу островов Общества (этот архипелаг был открыт англичанами в 1767 г., но большинство его островов было обнаружено и обследовано в 1769 г. Куком). Бугенвиль, Луи Антуан де (1729-1811) — французский мореплаватель, математик, член Лондонского Королевского общества и Парижской Академии, дипломат; в 1766—1768 гг. совершил кругосветное путешествие, подробно описанное им в книге «Кругосветное путешествие на королевском фрегате “Будёз” и флейте “Этуаль” в 1766-1767, 1768 и 1769 годах» («Voyage au tour du monde par le fregate du roi Le Boudeusett le flute L'Etoileen 1766—1767, 1768 et 1769»; Paris, 1771); будучи на Таити и изучив обычаи туземцев, он по просьбе местного короля забрал с собой в Париж дикаря Аутуру, племянника короля; через два года капитан Марион взялся доставить Аутуру обратно, но по пути тот заболел оспой и умер.

438 ... тот самый остров, который в донесениях Крозе ... назывался Моту-Аро, а у Дюмон-д ’Юр в ил я, исправившего, без сомнения, ошибку в произношении этого слова, впоследствии значился под названием Мо-ту-Руа. — Дюмон-д’Юрвиль, Жюль Себастьен Сезар (1790— 1841) — французский мореплаватель и натуралист, совершивший два кругосветных путешествия в 1822—1825 и 1826—1829 гг. и обследовавший многие острова Тихого океана; в 1837—1840-х гг. сделал несколько открытий в Антарктике и пытался пройти к Южному полюсу, но потерпел неудачу.

Моту-Аро (или Моту-Руа) — небольшой остров, на котором находилась береговая база судов Мариона во время их стоянки в бухте Островов.

439 ... Дюклемёр, капитан корабля «Кастри». — Дюклемёр (Ле Жар дю Клемёр) — французский моряк, участник экспедиции Мариона.

440 ... дикарь пробрался через бортовой люк в констапельскую ... — Кон-стапельская — см. примеч. к с. 408.

441 ... кольца, предназначавшиеся для рангоута ... — Рангоут (от гол. rondhout — «круглое дерево») — деревянные или металлические детали парусного вооружения корабля: мачты, стеньги, реи, гафели и др.; служат для постановки и несения парусов.

442 ... доставляли ему превосходных тюрбо... — Тюрбо — рыба из семейства камбаловых; водится в теплых морях; высоко ценится за свои вкусовые качества.

443 ... волонтёра и каптенармуса. — Волонтёр — лицо, добровольно вступившее на военную службу.

Каптенармус — унтер-офицер, ведующий хранением и выдачей снаряжения, обмундирования, продовольствия и т.п.

446 ... в их руках это было просто «штыковище», как говаривал за какое-то время до этого маршал Саксонский. — Маршал Саксонский — граф Мориц Саксонский (1696—1750), незаконный сын курфюрста Саксонии (с 1694 г.) и короля Польши (с 1697 г.) Августа II Сильного (1670—1733); французский полководец и военный теоретик, маршал Франции; придавал большое значение моральному фактору в войне; автор труда «Мои мечтания, или Записки о военном искусстве» («Mes Reveries ou M£moires sur l’art de la guerre»; 1732; изданы в 1757 г.), в котором сформулировал многие принципы военного дела, воплотившиеся в практику в войнах Французской революции.

447 ... старый боцман ... заметил ... — Боцман — старшина палубной команды; следит за состоянием корабля, палубы, надстроек и находящегося на них имущества; руководит палубными работами.

450 ... убьет его из своего карабина. — Карабин — см. примеч. к с. 83.

... осыпали французов градом дротиков и камней ... — Дротик — короткое метательное копье с наконечником из камня, кости или металла.

... вынужден стоять на корме, над румпелем. — Румпель — см. примеч. к с. 418.

... снять пост на острове Малу-Рокка ... — Малу-Рокка (Malou-Rocca) — по-видимому, здесь опечатка в тексте, и речь идет об острове Моту-Аро (Motou-Aro; см. примеч. к с. 438).

456 ... не было ни утлегаря, ни фок-мачты ... — Утлегарь — рангоутное дерево, являющееся продолжением бушприта, то есть горизонтального или наклонного бруса, который выступает с носа судна и служит для постановки на нем косых парусов.

Фок-мачта — см. примеч. на с. 408.

... семьдесят веревочных саженей дров ... — Веревочная сажень — старинная мера дров, примерно 4 м^3.

458 ... Шлюпка, оснащенная Фальконетами и мушкетонами... — Фальконет — см. примеч. к с. 416.

Мушкетон — ручное огнестрельное оружие облегченного веса.

... они, как древние римляне в Капитолии, ожидали современных галлов, приближавшихся к ним с не менее враждебными намерениями, чем их предки — к сенаторам. — Речь идет о нашествии галлов (так называли римляне кельтские племена, заселявшие в IV—I вв. до н.э. современные Северную Италию, Францию, Бельгию и часть Швейцарии); в 390-387 гг. до н.э. галлы совершили нашествие на Рим. В июне 390 г. до н.э. римляне потерпели поражение под Городом и полчища галлов вступили в него; все люди, способные защищать Город, заперлись в Капитолии, крепости Рима, и выдержали семимесячную осаду.

Согласно Титу Ливию (см. примеч. к с. 21), когда галлы захватили Рим, римские сенаторы-старцы не покинули его, а пожелали умереть, принеся себя в жертву за отечество: «Они воссели в своих домах на креслах из слоновой кости, облачившись в те священные одежды, в коих вели колесницы с изображениями богов или справляли триумфы» (V, 41). Вначале варвары с благоговением смотрели на стариков, застывших на пороге своих домов, но, после того как один из сенаторов, Марк Папирий, ударил жезлом из слоновой кости галла, вздумавшего погладить его по бороде, они пришли в бешенство и убили всех.

«ЮНОНА»

461 ... Байрона, еще ребенка, перевезли из Шотландии в Англию, из Абердина — в аббатство Ньюстед ... — Байрон, Джордж Гордон, лорд (1788-1824) — великий английский поэт-романтик, оказавший огромное влияние на современников и потомков как своим творчеством, так и своей яркой мятежной личностью и стилем своей жизни; в его произведениях, особенно поэмах, представлен образ непонятого, отверженного и разочарованного романтического героя, породившего множество подражаний в жизни и в литературе («байронизм», «байронический стиль»).

После смерти своего двоюродного деда в 1798 г. Байрон в десятилетнем возрасте стал лордом и унаследовал Ньюстедское аббатство — монастырь XI в., который был в 1539 г. конфискован в ходе проведенной в Англии реформации, продан год спустя за 800 фунтов стерлингов предку Байрона и стал с тех пор наследственным владением этого семейства лордов. Он переехал туда из Абердина (города и порта на Северном море, в Шотландии), где жил вместе с матерью.

... его определили в пансион, находившийся в Ноттингеме, к некоему славному человеку по имени г-н Друри ... — Ноттингем — значительный город в Средней Англии, столица графства Ноттингемшир. Друри, Джозеф (1750-1834) — видный английский педагог; ректор школы Хэрроу (1785—1805); преподавал английский и латинский языки; при его управлении школа переживала период расцвета и в ней училось много будущих знаменитостей; о нем тепло отзывался Байрон.

Хэрроу-на-Холме — селение у северо-западных окраин Лондона (ныне входит в Большой Лондон); известно привилегированной закрытой школой для отпрысков семей английской аристократии и крупной буржуазии; ученики подобных школ даже спустя много лет после выпуска составляют нечто вроде корпорации и пополняют ряды чиновников государственных учреждений, членов парламента, офицеров армии и флота и т.д.

Байрона отдали в школу Хэрроу в 1801 г., а его мать осталась в Ноттингеме — ближайшем к Ньюстеду городе.

... описание гибели английского судна «Юнона» ...в страшном рассказе, оставленном Джоном Маккеем, вторым помощником капитана ... — Биографических сведений о Джоне Маккее (John Mackay) найти не удалось.

... замечает Томас Мур, приводя этот отрывок повествования ... — Мур, Томас (1779—1852) — ирландский поэт, друг Байрона и автор его пространной биографии «Жизнь лорда Байрона. С приложением писем и дневников» («Life of lord Byron: with letters and journals»), в юности печатался под псевдонимом Томас Литтл; самое популярное его произведение — цикл стихотворений «Ирландские напевы»; некоторые стихи из этого цикла, положенные на музыку, исполняются как песни до сих пор.

Однако в своей книге Мур иначе излагает историю знакомства Байрона с описанием гибели «Юноны». Байрон еще до Хэрроу, в 1799 г., несколько месяцев учился в школе в Далвиче, директором которой был доктор Гленни, и это в его библиотеке имелась брошюра под названием «Описание кораблекрушения “Юноны” у побережья Аракана в 1795 году» («Narrative of the Shipwreck of the Juno on the coast of Arracan in the year 1795»); автор ее был брат одного из ближайших друзей доктора Гленни; по словам Мура, эта брошюра не имела большого успеха у широкого круга читателей, но была популярна у учеников школы в Далвиче.

.. двадцать лет спустя воспоминание о ней появляется в «Дон Жуане» ... — «Дон Жуан» — стихотворный сатирический роман Байрона, содержащий суровое обличение современного поэту общества; состоит из семнадцати песен; написан в период с 1818 по 1823 гг.; последняя, незаконченная песнь была найдена в бумагах Байрона уже после его смерти и опубликована только в 1903 г.; упомянутая в рассказе сцена гибели молодого матроса и смертельного горя его отца содержится во второй песне поэмы (стихи 87-90).

... В Индии, на краю королевства бирманцев, в устье реки Иравади, образующем превосходную гавань, стоит город Рангун, один из самых значительных торговых городов в Пегу. — Бирма — государство на юго-востоке Азии, в северо-западной части полуострова Малакка и примыкающей к нему части материка; сложилось в сер. XVII в. на месте нескольких феодальных государств, известных с XI в.; в XIX в. была завоевана Великобританией и включена в состав ее индийских владений; с 1948 г. — независимая республика (современное название — Социалистическая республика Бирманский союз). Иравади (Ирравади) — самая многоводная река Бирмы, длиной в 2 150 км; берет начало в восточных отрогах Гималаев, течет на юг и впадает в Андаманское море, образуя обширную дельту.

Рангун — столица Бирмы, основанная в 1753-1755 гг. на месте рыбацкого поселка; в первой пол. XIX в., в период англо-бирманских войн (1824—1853), был сильно разрушен и только после окончательного захвата его англичанами отстроен заново.

Пегу — область Южной Бирмы, в нижнем течении реки Иравади; в центре области расположен город Пегу, который был основан в VI в. и до X1V-XVII вв. являлся столицей одноименного государства, в ту пору сильнейшего из всех бирманских царств.

... с грузом тикового дерева, предназначенным для перевозки в Мадрас ... — Тиковое дерево произрастает в лесах Юго-Восточной Азии (в Индии и Индонезии); культивируется за его ценную древесину, используемую в судостроении.

Мадрас — город и порт в Индии, на западном берегу Бенгальского залива; ныне административный центр одноименного штата; основан на месте рыбацкого поселка в 1639 г. как форт английской Ост-Индской компании; в XVIII в. стал опорным военным пунктом Компании для завоевания индийских территорий.

... Судну предстояло пересечь Бенгальский залив в самой широкой его части ... — Бенгальский залив Индийского океана омывает восточные берега полуострова Индостан; расстояние от Рангуна до Мадраса по водам Бенгальского залива составляет около 1 800 км.

... что довольно опасно, особенно когда дует юго-западный муссон... — Муссоны — устойчивые сезонные ветры, дующие между сушей и морем и два раза в год меняющие направление на 120-180°.

... команда, состоящая из пятидесяти трех человек, только ласкаров, за исключение восьми — десяти европейцев... — Ласкар — моряк-индиец на местных индийских кораблях.

463 ... пленительной грацией креолок ... — Креолы — см. примеч. к с. 10.

... ее сопровождала рабыня-малайка... — Малайцы — группа родственных народов, принадлежащих к южноазиатскому типу монголоидной расы; проживают на полуострове Малакка и островах Индонезии.

... приказал бросить лот. — Лот — в морской практике трос с грузом, применяемый для измерения глубин.

... Глубина была менее двадцати футов. — Фут — см. примеч. к с. 52.

464 ... отдал приказ сменить галс. — Галс — см. примеч. к с. 399.

... капитан приказал брасопить ... — «Брасопить» означает поворачивать рею в горизонтальной плоскости с помощью специальных снастей (брасов), тем самым меняя положение парусов.

... оставалось только одно — удерживать судно от дрейфа. — Дрейф — здесь: смещение стоящего судна под влиянием ветра или течения.

... Немедленно были отданы два фертоинговых якоря ... — Фертоинг — способ стоянки судна, при котором оно в любом положении при разворачивании стоит между якорями.

... спустили брам-стеньги и брам-реи. — Стеньга — продолжение мачты, ее второе колено; брам-стеньга — продолжение стеньги, третье колено мачты; приставка «брам» прибавляется к названию всех парусов, снастей и рангоута, расположенных выше стеньги и принадлежащих брам-стеньге.

Рея (рей) — см. примеч. к с. 24.

465 ... неистово задул зюйд-вест ... — Зюйд-вест — юго-западный ветер.

... поставил одного из матросов следить за трюмом ... — Трюм — см. примеч. на с. 404.

... все собрались у помп ... — Помпа — насос для откачки воды.

... ее балласт состоял из песка ... — Балласт — груз, помещаемый на судно для улучшения его остойчивости.

... течь находится у ахтерштевня, на уровне ватерлинии. — Ахтерштевень — см. примеч. к с. 427.

Ватерлиния — линия соприкосновения спокойной поверхности воды с корпусом плывущего судна.

466 .. Все немедля бросились в твиндек ... — Твиндек — см. примеч. к с. 405.

467 ... поднять все паруса от гротов до лиселей ... — Грот — самый нижний прямой парус на грот-мачте, второй от носа корабля.

Лисель — дополнительный парус; ставится сбоку от прямого паруса на фок- и грот-мачтах.

... в надежде подойти как можно ближе к Коромандельскому берегу. — Коромандельский берег — см. примеч. к с. 398.

... ветер сорвал все паруса, за исключением фока ... — Фок — нижний прямой парус передней мачты — фок-мачты.

468 ... было принято решение срубить грот-мачту... — Грот-мачта — см. примеч. к с. 24.

469 ... опустила в ее карман тридцать рупий ... — Рупия — индийская серебряная монета; начала чеканиться в XVI в. великими моголами — мусульманскими владыками Дели; с 1677 г. чеканилась также английской Ост-Индской компанией; в разное время и в разных местах имела разный вес; в указанное в рассказе время 10 рупий составляли примерно 1 фунт стерлингов.

... ухватились за кормовой планшир ... — Планшир — брус, проходящий по верхнему краю бортов шлюпки или поверх фальшборта (см. примеч. к с. 526) у больших судов.

... влезли на бизань-ванты. — Ванты — снасти, поддерживающие мачту или стеньги с бортов судна; приставка «бизань» обозначает принадлежность к задней мачте трехмачтового корабля.

470 ... Прямо над ними... находился крюйс-марс... — Марс (от гол. mars — «заплечная корзина») — площадка на стыке частей составной мачты; на парусных судах служил для разноса вант, постановки и уборки парусов, наблюдения.

Крюйс-марс — марс на бизань-мачте, третий от носа корабля.

... взобрался на фор-марс ... — Фор-марс — марс на фок-мачте.

474 ... пример, рассказаный капитаном Инглфилдом, командиром «Кентавра», в описании кораблекрушения, в которое он попал. — Ингл-филд, Джон Николсон (1748-1828) — капитан первого ранга английского флота, участник Войны американских колоний Англии за независимость (1775-1783); автор книги «Рассказ Инглфилда о потере “Кентавра” («Ingfild’s Narrative concerning the loss of the Centaur»; 1783).

476 ... Для постройки плота имелись фок-рея, бушприт ... — Бушприт — см. примеч. к с. 456.

477 ... У нас нет ни компаса, ни буссоли... — Буссоль —см. примеч. к с. 412.

482 ... донес до одной из трех-четырех обшивных досок полубака, еще выступавших над водой... — Полубак — надстройка в носовой части судна; служит для защиты верхней палубы от встречной волны.

487 Канонир — здесь: матрос-артиллерист.

... им удалось дотащить ее до швиц-сарвеней ... — Швиц-сарвень — толстый пеньковый трос, соединяющий ванты правого и левого бортов корабля ниже марса.

488 ... можно без труда спуститься в констапельскую. — Констапель-ская — см. примеч. к с. 408.

489 ... собрались у гакаборта ... — Гакаборт — верхняя закругленная часть кормовой оконечности судна.

494 . . у него были опасения, что он мог оказаться за пределами территории Компании. — Имеется в виду английская Ост-Индская компания, основанная в 1600 г. и получившая от правительства монопольное право на торговлю со всеми странами Индийского и Тихого океана Помимо многочисленных опорных пунктов в районах своих операций, Компания имела собственную армию и флот и превратилась в сер. XVIII в. в военную силу; захватила обширные территории, активно участвовала в колониальных войнах Англии и была главной силой при завоевании англичанами Индии; ликвидирована в 1858 г.

... имеет дело с райотами — крестьянами, работающими на английскую Ост-Индскую компанию ... — Райот (райят; от араб, «райя» — «крестьяне», букв, «стадо») — в Индии полноправный крестьянин-общинник до введения английскими колонизаторами в кон. XVIII-нач. XIX в. новых земельно-налоговых отношений и разрушения ими сельской общины; после этого — арендатор земли у помещика.

... в шести днях ходьбы от Читтагонга, или Илламабада, — главного города Ост-Индской компании с тем же названием, расположенного в девяноста льё от Калькутты, на границе с королевством Аракан. — Читтагонг (Илламабад) — крупный город, расположенный восточнее Калькутты, в 15 км от Бенгальского залива; в указанное в рассказе время находился во владениях Ост-Индской компании; в настоящее время входит в территорию государства Бангладеш. Калькутта — город и порт в Северо-Восточной Индии, в дельте реки Ганг; образовался в кон. XVII в. из фактории английской Ост-Индской компании, построенной ею крепости и близлежащих деревень; в XVIII—XIX вв. основной опорный пункт английских колонизаторов и база их проникновения в центральные районы Индии. Аракан (Ракхайн) — королевство в юго-западной части Бирмы, существовавшее до 1785 г.

500 ... перевязал ему эти раны, смочив и натерев их гхритой. — Гхрита — очищенное топленое коровье масло (в индуизме имеет высокий ритуальный статус).

501 ... они проводили его к заминдару ... — Заминдар — наследственный откупщик — сборщик налогов с крестьян в феодальном индийском государстве Бенгал, гдб происходит действие очерка (в кон. XVIII в. оно находилось под властью Ост-Индской компании). Согласно закону английского генерал-губернатора от 1793 г., то есть как раз во время описываемых событий, изменялась система заминдар-ства, а фактически происходило полное обезземеливание крестьянства и мелких феодалов-помещиков. Вся земля, являвшаяся ранее владением Компании, была объявлена собственностью заминда-ров, которые уплачивали поземельный налог Компании, достигавший девяти десятых податей, собранных с арендаторов.

... в четырех милях от Раму, первой конторы Компании ... — Этот топоним (Ramou) не идентифицирован.

502 ... отправился в Раму, взяв с собой документ, чтобы предъявить его фугедару. — Фугедар (phoughedar) — сведений о такой должности найти не удалось. Вероятно, речь идет об окружном судье.

«КЕНТ»

505 ... убраны и взяты на нижние рифы главные паруса ... — Рифы — горизонтальные ряды завязок (риф-сезней), продетых через специальные отверстия (риф-гаты) в парусах.

«Взять рифы» означает уменьшить площадь паруса, подтягивая его к гику (косые паруса) или к рею (прямые паруса) при помощи завязывания рифов.

... спущены брам-реи .. — Брам-рея — см. примеч. к с. 464.

. . лежало в дрейфе под одним лишь грот-марселем с тремя забранными рифами ... — «Лечь в дрейф» означает расположить паруса таким образом, чтобы одни сообщали ему движение вперед, а другие — назад. Таким образом, корабль, попеременно совершая движения в противоположные стороны, в итоге остается на месте.

Марсель — прямой парус, который ставят на второй снизу рее (марс-рее); грот-марсель — марсель грот-мачты, то есть средней мачты корабля.

... борясь с едва ли не самым страшным ураганом из всех, какие когда-либо вздымали гигантские волны Бискайского залива. — Бискайский залив Атлантического океана омывает западные берега Франции и северные берега Испании; известен своими штормами.

... «Кент», великолепный корабль английской Ост-Индской компании ... — Корабль назван в честь старинного графства Кент на юго-востоке Великобритании.

Английская Ост-Индская компания — см. примеч. к с. 494.

... направлявшийся в Бенгалию и Китай. — Бенгалия — историческая область на востоке Индии; в XVIII в. являлась самостоятельным государством и управлялась мусульманскими правителями — нава-бами; в 1757 г. была фактически захвачена английской Ост-Индской компанией, которая, однако, сохранила номинальную власть навабов; в нач. XIX в. стала юридически владением компании; в 1947 г. при предоставлении Индии независимости Западная Бенгалия вошла в доминион Индию, Восточная — в доминион Пакистан; ныне Восточная Бенгалия — государство Бангладеш.

... величественно миновал Ла-Манш ... — Ла-Манш — см. 398

506 ... груз судна частично состоял из бочек, заполненных пушечными ядрами и бомбами. — Бомба — разрывной артиллерийский снаряд крупного калибра (подобные снаряды малого калибра назывались гранатами) XVII—XIX вв.; состоял из пустотелого сферического корпуса, наполненного порохом, который взрывался, когда снаряд попадал в цель. Порох воспламенялся через запальную трубку перед выстрелом или во время него от горящих газов вышибного заряда.

... ванты погружались в воду на три-четыре фута. — Ванты — см. примеч. к с. 469.

... встревоженный тем чудовищным беспорядком, который творился на палубе и в твиндеке ... — Твиндек — см. примеч. к с. 405.

... стали пытаться потушить огонь, пустив в ход помпы ... — Помпа — см. примеч. к с. 465.

507 ... офицер, оставивший подробнейшее описание этого бедствия, майор Мак-Грегор... — Сведений о майоре Мак-Грегоре найти не удалось. Любопытно, однако, что некий Джон Мак-Грегор (1825-1892), родившийся в Грейвзенде (см. примеч. к с. 516), в возрасте нескольких недель вместе со своими родителями оказался на борту корабля «Кент», на котором вспыхнул пожар; родители погибли, а ребенок был спасен; впоследствии Джон Мак-Грегор стал филантропом и путешественником, написал много статей по механике и книг о своих экспедициях.

508 . . откройте порты нижней батареи ... — Порты — на старинном парусном судне наглухо закрытые вырезы в его бортах, через которые во время боя выдвигались орудия.

510 ... вырвала нактоуз из креплений... — Нактоуз — см. примеч. к с. 412.

... разбила вдребезги буссоль ... — Буссоль — см. примеч. к с. 412. Боцман — см. примеч. к с. 447.

... приказать матросу взобраться на фор-брам-стеньгу ... — Фор-брам-стеньга — третий ярус фок-мачты, продолжение стеньги вверх.

511 ... плывущему под фоком и тремя марселями. — Фок — см. примеч. к с. 467.

... это была «Камбрия» ... — Корабль носит старинное латинизированное название Уэльса, исторической провинции на западе Великобритании, населенной в древности племенем камбров.

... небольшой бриг ... плывущий в Веракрус ... — Бриг — в XVIII— XIX вв. небольшой двухмачтовый корабль, применявшийся для разведывательной и сторожевой службы и крейсерских операций, а также для торговых целей.

Веракрус — порт в Мексике, на берегу Мексиканского залива.

... имеющий на борту около тридцати корнуоллских шахтеров ... — Корнуолл — полуостров на юго-западе Великобритании и находящееся на нем одноименное графство; с древности район добычи олова и меди, а ныне еще и урана.

... и других работников англо-американской компании. — Сведений о такой компании найти не удалось.

513 ... Тот, кто заставил апостола шествовать по водам, поддержит на волнах наших жен и детей/— Вероятно, здесь имеется в виду эпизод из Евангелия, иногда называемый «Шествие Иисуса Христа к ученикам по воде». После того как Иисус накормил пятью хлебами и двумя рыбами несколько тысяч верующих, он повелел своим ученикам войти в лодку и плыть на другой берег моря, а сам пошел к ним по воде. Ученики испугались, приняв его за призрак, но Христос успокоил их и разрешил апостолу Петру подойти к нему по воде. Петр пошел, но по дороге испугался и стал тонуть. Тогда Иисус поддержал его и вошел вместе с ним в лодку (Матфей, 14: 22-32).

... Отдать швартовы! — Швартовы — тросы, с помощью которых подтягивают и крепят судно к причалу; «Отдать швартовы!» — команда при отплытии судна от берега или от другого корабля.

... немедленно обрубить тали ... — Тали — грузоподъемное устройство, состоящее из двух блоков, через которые проходят тросы.

514 ... пришлось сбиться в кучу под банками. — Банка — см. примеч. к с. 405.

516 ... последовала за полком в Грейвзенд. — Грейвзенд — порт к востоку от Лондона, при впадении Темзы в Северное море.

... Она была обнаружена в Диле ... — Дил — порт на юго-востоке Англии, в графстве Кент, на берегу пролива Па-де-Кале.

... был готов схватиться за планшир ... — Планшир — см. примеч. к с. 469.

.. ударился головой о крамбол. — Крамбол — толстый короткий брус в виде консоли, который выходит за борт судна и служит для поддержания якоря после его выхода из воды.

517 ... привязать к концу бизань-гика ... — Гик (от гол. giek — «палка») — горизонтальная или слегка наклонная длинная балка, опирающаяся одним концом в мачту и выступающая за корпус; служит для того, чтобы дополнительно растягивать нижние паруса.

Бизань-гик — гик бизань-мачты.

520 ... «тот счастливый город, который не имеет нужды ни в свете, ни в солнце, ни в луне, ибо его освещает сама слава Господня». — В оригинале здесь неточная цитата из новозаветной книги Откровение святого Иоанна Богослова (21: 23); в русском переводе этот стих звучит так: «И город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего, ибо слава Божия осветила его, и светильник его — Агнец».

... загона, находившегося на полубаке ... — Полубак — см. примеч. к с. 482.

523 ... схватился за бизань-топенант ... — Топенант — снасть, которая служит для того, чтобы удерживать в нужном положении гики и реи. Бизань-топенант — снасть для удержания кормового гика.

526 ... набрав скорость в девять-десять узлов ... — Узел — принятая в мореплавании единица скорости, равная одной морской миле в час.

...расколола правый фальшборт... — Фальшборт — пояс над верхней палубой судна, выполненный как продолжение борта; служит для того, чтобы предупреждать проникновение на палубу забортной воды.

... приказал лечь на другой галс ... — Галс — см. примем к с. 399

527 ... с марса раздался крик ... — Марс — см. примеч. к с. 470.

... подошел к островам Силли ... — Силли (Сорлинг) — острова у юго-западного побережья Великобритании.

528 ... бросил якорь в порту Фалмута. — Фалмут — небольшой город на юго-западе Англии, на полуострове Корнуолл; рыболовный порт и морской курорт в проливе Ла-Манш

... были доставлены в Ливерпуль ... — Ливерпуль — город на западе Великобритании, на берегу Ирландского моря; один из крупнейших портов и промышленных городов страны; с XVII в — один из центров торговли с колониями, затем порт, предназначенный для вывоза продукции прилегающего промышленного района.

... вынудило всех... укрыться на русленях.. — Руслени — см. примеч. на с. 405.

... следующая из Александрии в Ливерпуль — Александрия — египетский город и порт на Средиземном море в дельте Нила; основан в IV в. до н.э. Александром Македонским; в древние времена — столица Египта; расцвет Александрии как торгового порта приходится на XIV-XV вв., когда участие какой-либо страны во всемирной торговле определяли по количеству кораблей, отправленных в Александрию.

СБОРНИК «СОВРЕМЕННЫЕ ИСТОРИИ»

Сборник рассказов «Современные истории» («Nouvelles contemporaines»), выпущенный в Париже в 1826 г. (Sanson, libraire de S.A.R. Monseigneur le due de Montpensier, Palais-Royal, Galerie de Bois, N°250, l2mo). — это первый опыт Дюма в художественной прозе. Он включает три романтические новеллы на исторические сюжеты, две из которых («Бланш де Больё» и «Мари») были впоследствии подвергнуты автором значительной переделке и вышли под другими названиями.

Все три рассказа, несомненно имеющие самостоятельную художественную ценность, были переведены специально для настоящего Собрания сочинений и впервые издаются на русском языке. Перевод и сверка с оригиналом осуществлены по изданию: «Nouvelles contemporaines», editeur P.O.L., Paris, 1993, подготовленному К.Шоппом.

«ЛОРЕТТА»

Романтический рассказ «Лоретта, или Свидание» («Laurette, ou Le Rendezvous»), вошедший в сборник «Современные новеллы», через пять лет, в 1831 г., был опубликован под названием «Свидание» в альманахе «Барвинок» («Le Pervenche»).

Время его действия — 1812— 1813 гт.

533 Госпожа де Сталь — Анна Луиза Жермена де Сталь-Гольштейн (1766-1817) — французская писательница, публицистка, теоретик литературы, противница политического деспотизма; дочь Жака Неккера (1732—1804), главы финансового ведомства Франции на протяжении многих лет; с 1786 г. супруга шведского дипломата Эрика Магнуса барона Сталь-Гольштейна (1749—1802), посла в Париже в 1785-1791 гг.; в кон. 80-х гг. хозяйка знаменитого литературного салона в Париже, где собирались сторонники конституционной монархии; в 1792 г. эмигрировала, вернулась после переворота 9 термидора; во времена Наполеона подверглась изгнанию.

... стоявший поблизости от него гусар ... — О гусарах см. примеч. к с. 362.

...на берегах Рейна можно найти столь же совершенную красоту... — Рейн — см. примеч. к с. 240.

534 ... партизаны майора Шлютца ... — Возможно, здесь имеется в виду Шилль, Фердинанд фон (1776—1809) — прусский кавалерийский офицер, майор (1807), пламенный немецкий патриот; участник войны 1806—1807 гг. против Франции, во время которой он приобрел известность как смелый партизан; 28 апреля 1809 г., надеясь вовлечь Пруссию в новую войну против Наполеона, поднял со своим полком и присоединившимися к нему добровольцами восстание в Берлине и в течение месяца вел партизанские действия против французских войск в Северной Германии; 31 мая, потерпев поражение, погиб в бою с солдатами Голландии и Дании (союзницами Франции) в городе Штральзунде; его соратники-офицеры по требованию Наполеона были преданы прусскому военному суду, и большинство их расстреляли; по мнению некоторых историков, значение восстания Шилля в военном отношении было ничтожным, но оно имело большой общественный резонанс, а сам майор в 1813 г., во время Освободительной войны, был провозглашен героем.

... тебе предстоит отсюда дорога до Москвы ... — Речь идет о походе Наполеона I в Россию (см. примеч. к с. 361).

535 . . город, где она жила, стал театром военных действий. — Вероятно, имеется в виду Австро-французская война 1809 г. (апрель — июнь), но тогда Дюма сближает эпизоды рассказа, нарушая хронологию, поскольку далее в нем идет речь о начале Русской кампании 1812г. (что, впрочем, оправдывает отождествление Шлютца и Шилля).

537 ... удержалась на его запястье благодаря темляку ... — Темляк — петля из кожи или тесьмы с кистью, крепящаяся к рукоятке холодного оружия; надевалась на руку для того, чтобы в бою удерживать оружие.

... она поднесла больному нюхательную соль... — Нюхательная соль — вещество с резким запахом; употреблялась в медицине до XIX в. для приведения больного в чувство путем раздражения его верхних дыхательных путей.

540 ... увенчанными готическими замками ... — Готика (ит. gotico, букв, «готский» — от названия германского племени готов) — художественный стиль, сложившийся между сер. XII и XV—XVI вв. и завершивший развитие средневекового искусства Европы.

541 ... Российская империя, окутанная невежеством прошлых веков, казалась посреди народов Европы воплощением деятельного протеста деспотизма и варварства против современной цивилизации. Франция собиралась попытаться низвергнуть этого врага ... — Характеристика России и причины войны 1812 г. представлены здесь совершенно неверно. В нач. XIX в. Россия, хотя и была самодержавной и крепостнической страной и, естественно, отставала в общественном развитии от послереволюционной Франции, вовсе не была окутана невежеством. Это была уже страна достаточно высокой культуры и высокого общественного сознания, которые и подготовили мощный освободительный подъем во время Отечественной войны. Российская империя в XVIII в. действительно нередко проводила наступательную внешнюю политику. Однако эта политика была в основном направлена на Юг, а на Западе имела целью лишь воссоединение ранее отторгнутых русских земель. Перед войной 1812 г. французская пропаганда усиленно распространяла легенду о русской угрозе Европе, которая была подхвачена европейской общественностью всех направлений и дожила до XX в.

В 1812 г. наполеоновская Франция отнюдь не имела целью спасение европейской цивилизации. Она стремилась к вовлечению России в сферу своего влияния ради сокрушения главного тогда ее союзника — Англии, с которой французская буржуазия вела многолетнюю борьбу за торговое, морское и колониальное первенство.

... шестьсот тысяч солдат под водительством победителя Арколе и Аустерлица ... собрались на берегах Рейна, чтобы участвовать в этом великом походе. — Относительно сил Наполеона (см. примеч. к с. 114), вторгнувшихся в 1812 г. в Россию, в исторических источниках приводятся различные данные (в том числе говорится и о 600 тысячах человек). Общая численность армий Франции и ее союзников в 1812 г. составляла 1 200 тысяч солдат и офицеров. Основное объединение их — Великая армия, которая находилась под командованием самого императора и включала, кроме французских частей, итальянские, польские, голландские и бельгийские контингенты, а также войска его немецких союзников, — было развернуто между Неманом и Вислой у западной границы России и насчитывало 444 тысячи человек. В дальнейшем эта ударная группировка, вступившая в пределы России, начала получать подкрепления.

У селения Арколе в провинции Верона в Северной Италии 15-17 ноября 1796 г., во время войны первой коалиции европейских государств против революционной Франции (1792-1797), Наполеон нанес сокрушительное поражение австрийским войскам. Аустерлиц — см. примеч. к с. 361.

542 . . В ясное февральское утро колонна французов ... переправилась через Рейн выше Майнца ... — Майнц — город в Западной Германии, на левом берегу Рейна, близ впадения в него реки Майн; ныне входит в землю Рейнланд-Пфальц ФРГ; один из старейших немецких городов, основанный в 13 г. до н.э. римлянами; центр Майнцского архиепископства; в 1797 г. был присоединен к Франции; после наполеоновских войн входил в Великое герцогство Гессен-Дармштадт, с 1866 г. — в Пруссию.

Однако в данном случае Дюма допустил хронологическую неточность: после уничтожения Великой армии в России в 1812 г. война еще в течение почти целого года шла на территории Германии, французские войска были изгнаны оттуда и ушли за Рейн только осенью 1813 г.; переправа наполеоновской армии через Рейн у города Майнц при ее отступлении произошла 2 ноября 1813 г.

... Но ни доблесть, ни гений не могут противостоять морозу и предательству/— Дюма здесь некритически повторяет версию французской историографии о том, что Великую армию в России погубил мороз. Эта версия была опровергнута в работе героя войны 1812 года, зачинателя партизанского движения, генерала (тогда подполковника) и поэта Д.В.Давыдова (1784-1839) «Мороз ли истребил французскую армию в 1812-м?», написанной с использованием французских источников. Наполеон выступил из Москвы 19 октября, в хорошую погоду. Снег выпал только в начале ноября, когда авангард Наполеона — он сам и его гвардия — подходил к Смоленску. За 26 дней отступления до Березины мороз в 15-17°, по одним источникам, и в 5-8° — по другим, длился (по разным свидетельствам) от трех до пяти дней. Он не мог серьезно повлиять на войска, выдерживавшие зимние морозы в Голландии и Швейцарии. От Смоленска до Березины уже во время оттепели Великая армия шла в состоянии полного разложения. Великую армию погубили поражения, настойчивые преследования русской армии и партизан, деморализация, падение дисциплины, грабежи, пьянство и голод. Говоря о предательстве во французской армии в 1812 г., Дюма, вероятно, имеет в виду отказ союзных прусских частей сражаться на стороне Наполеона. Их командующий генерал Йорк фон Вартенбург заключил без разрешения своего короля в декабре 1812 г. соглашение с русским командованием и перешел на его сторону.

... надо было выбивать неприятеля оттуда, чтобы армия могла продолжать свой путь. — После поражения в России армии Наполеона в германских государствах, находившихся до 1812 г. в полном подчинении у императора, начались антифранцузские выступления. Когда весной 1813 г. русские силы стали освобождать немецкие земли, германские государства постепенно вступали в войну против Франции, которую многие немецкие историки называют Освободительной. Французской армии после поражения в Германии осенью 1813 г. действительно приходилось с трудом пробиваться в свою страну.

Так, например, в сражении при городе Ганау, которое происходило 30-31 октября 1813 г. при отступлении французов из Германии, принимали участие, помимо австрийских и баварских войск, и казачьи отряды. Хотя французы превосходили противника численностью почти в два раза, пробиться через вражеское окружение им удалось с огромным трудом: Наполеон потерял до 15 тысяч убитыми и ранеными и 10 тысяч пленными; потери союзников доходили до 9 тысяч.

544 . он погиб в сражении под Могилевом ... — Могилев — город в Белоруссии, на Днепре. 22-23 (10-11 по старому стилю) июля 1812 г в 11 км южнее Могилева, у деревни Салтановка, произошло арьергардное сражение русских войск с французскими. Русский корпус, наступая на Могилев, сковал крупные французские силы и дал возможность армии генерала П.И.Багратиона (1765-1812) соединиться с главными силами.

... воды Березины поглотили его! — Березина — река в Белоруссии, правый приток Днепра, длиною в 613 км. Через эту реку в конце ноября 1812 г. переправлялась отступавшая из Москвы наполеоновская армия, и в результате чрезмерного скопления людей и обозов, общей деморализации и кровопролитных боев французы понесли здесь огромные человеческие потери и утратили значительную часть артиллерии и обозов. Множество французов утонуло из-за обрушения одного из понтонных мостов, паники и пожара на других мостах, а также во время попыток перейти Березину по еще слабому льду.

«БЛАНШ ДЕ БОЛЬЁ»

Рассказ Дюма «Бланш де Больё, или Вандейка» («Blanche de Beaulieu, ou la Vendéenne»), впервые опубликованный в сборнике «Современные истории» (1826), представляет собой первый вариант его повести «Красная роза». Вместе с тем это вполне самостоятельное произведение, свидетельствующее о незаурядном мастерстве двадцатичетырехлетнего автора.

Перевод его был выполнен специально для настоящего Собрания сочинений. Это первая публикация рассказа на русском языке.

545 «Записки республиканского генерала Алекс. Дюма» — Сведений о записках отца автора, генерала А.Дюма (см. примеч. к с. 10) обнаружить не удалось.

... ни огромных плодородных долин, встречающихся в Босе и Бри ... — Бос — равнинная область Парижского бассейна (в Северной Франции); охватывает большую часть территории департамента Эр-и-Луар, а также часть департаментов Луаре и Луар-и-Шер; на ее землях с глинистой почвой и глубоко залегающей водой выращивают пшеницу и картофель.

Бри — область Парижского бассейна, включающая долины рек Сены и Марны; охватывает большую часть департамента Сена-и-Марна и части департаментов Валь-де-Марн, Эсон, Эна, Марна и Об; в этих пересеченных местностях выращивают пшеницу, занимаются овощеводством и животноводством, производят знаменитые сыры.

... ни живописного горного ландшафта Оверни ... — Овернь — историческая провинция Франции (названа по имени древнего галльского племени арвернов, жившего на его территории); охватывает три департамента: Канталь, Пюи-де-Дом и Верхняя Луара; на севере ее находится большой горный массив.

... ни радующих взор роскошных склонов Шампани и Дофине ... — Шампань (от фр. champ — «поле») — историческая провинция на северо-востоке Франции; столица — город Реймс; охватывает департаменты Марна, Верхняя Марна, Об, Арденны и Йонна; основная часть ее территории — т.н. «сухая Шампань» — засажена сосной или распахана для выращивания пшеницы и ячменя; во «влажной Шампани» преобладают пастбища и леса; на склонах холмов здесь раскинулись богатейшие виноградники; область славится производством знаменитых вин.

Дофине — см. примеч. к с . 250.

... цветущих апельсинов, нежный запах которых насыщает воздух на юге Прованса. — Прованс — см. примеч. к с. 128.

... край Бокаж, более известный под названием Вандея, до тех пор пока он не стал ареной революционных войн ... — Бокаж (обычно называемый «Вандейский Бокаж») — местность в исторической провинции Пуату на западе Франции, в глухом районе без дорог, покрытом небольшими лесами и кустарниками; один из центров Вандейского восстания в 1792-1796 гг. (см. примеч. к с. 11).

... целые арпаны земли покрыты там колючим утесником и гигантским дроком. — Арпан — см. примеч. к с. 154.

Утесник, дрок — см. примеч. к с. 14.

546 ... По одной из таких троп, ведущих от Сен-Лоран-дез-Отеля в Ла-Ремодьер ... — Сен-Лоран-дез-Отель — деревня в департаменте Мен-и-Луара, в 10 км к югу от города Ансени (см. примеч. к с. 46). Ла-Ремодьер — деревня в департаменте Атлантическая Луара, в 10 км к юго-западу от Сен-Лоран-дез-Отеля.

... войска были посланы Конвентом... — Конвент — см. примеч. к с. 10.

... республиканской армии, которой командовал генерал Вестерман. — Вестерман — см. примеч. к с. 10.

... Генерал Шерен, скакавший впереди колонны ... — Шерен, Луи Никола Гиасинт (1762-1799) — французский дивизионный генерал (1799), бывший королевский офицер, присоединившийся к Революции; участник войны с первой антифранцузской коалицией (1792-1794); в 1794-1797 гг. участвовал в подавлении Вандейского восстания; затем был направлен в войска, действовавшие в Швейцарии, где он и умер.

... Гренадер ... вскочил на коня, подведенного ему ... — Гренадеры — солдаты, обученные бросанию ручных гранат; появились в европейских армиях в нач. XVII в.; уже в середине этого столетия составляли отборные подразделения, в бою назначавшиеся в самые ответственные места.

547 ... Трехцветные шарфы... вышитые золотой нитью лавровые ветви на лацканах... — Начиная приблизительно с XVII в. шарф национальных цветов (при монархии Бурбонов — белый) был во Франции знаком офицерского чина и какой-либо пожалованной или выборной должности; его носили (в виде пояса или через плечо) при исполнении служебных обязанностей и в торжественных случаях. Здесь шарф был бело-сине-красный — цветов, установленных Революцией.

... с тремя красными перьями вокруг трехцветного султана ... — Султан — украшение в виде стоячего пучка перьев или конских волос на головных уборах (обычно военных), а также на головах лошадей.

Темляк — см. примеч. к с. 537.

...Я даю вымышленные имена обоим генералам ... — Вымышленными именами Оливье и д’Эрвийи автор называет генерала Марсо (см. примеч. кс. 10) и генерала Дюма, своего отца (см. там же).

... рост Геркулеса ... — Геркулес — см. примеч. к с. 10.

548 ... Пылкий приверженец республики, такой, о которой мечтали люди, подобные Барнаву, Бриссо и Барбару ... — Барнав, Антуан Пьер Жозеф Мари (1761 — 1793) — деятель Французской революции, адвокат, политик и социолог, депутат Генеральных штатов, Законодательного собрания и Конвента; сторонник конституционной монархии; был обвинен в сговоре с королевской семьей и гильотинирован.

Бриссо, Жак Пьер (1754—1793) — журналист и публицист; в 1784 г. был заключен в Бастилию за памфлет против королевы; вскоре был освобожден и уехал в Америку, где он изучал становление нового государства — Соединенных Штатов Америки; вернулся в начале Революции; депутат Законодательного собрания и Конвента, один из лидеров жирондистов (см. примеч. к с. 22), которых иногда называли «бриссотинцы»; выступал за отсрочку казни Людовика XVI. Барбару, Шарль Жан Мари (1767—1794) — адвокат из Тулузы, видный представитель жирондистов; после установления якобинской диктатуры пытался поднять восстание в провинции, но был схвачен и гильотинирован.

Все упомянутые здесь деятели Революции принадлежали к ее умеренному крылу. Они выражали интересы крупной французской буржуазии, которая выиграла от свержения старого феодального порядка, приобрела решающее политическое влияние в стране (за исключением периода якобинской диктатуры в 1793-1794 гг.) и не стремилась к радикальным социальным преобразованиям.

... французы вышли из векового оцепенения, разбуженные грохотом пушек Брауншвейга и Суворова ... — Имеется в виду патриотический подъем значительной части французского общества, охвативший страну, когда в 1792 г. началась война в защиту Революции против первой анифранцузской коалиции европейских государств. Брауншвейг — герцог Брауншвейг-Вольфенбютельский, Карл II Вильгельм Фердинанд (1735-1806), прусский генерал-фельдмаршал; в августе-сентябре 1792 г. командовал войсками, наступавшими на Париж, но был разбит при Вальми.

Суворов, Александр Васильевич (1729-1800) — великий русский полководец и военный теоретик, генералиссимус; руководил военными действиями против Франции в 1799 г. в Италии и Швейцарии во время войны второй европейской коалиции (1798-1801).

... Это был народный представитель Дельмар, посланный Конвентом в Западную армию ... — Дельмар — см. примеч. к с. 10.

Западная армия — см. примеч. к с. 28.

549 ... Это были уже совсем не те блестящие кампании при Вальми, Флё-рюсе и Жемапе ... — Вальми — селение в Северо-Восточной Франции, в сражении близ которого 20 сентября 1792 г. французская республиканская армия нанесла поражение австро-прусской армии и остановила ее наступление на Париж.

Жемап — селение на юго-западе Бельгии, близ города Моне; недалеко от него 6 ноября 1792 г. французские войска нанесли поражение австрийской армии; победа открыла французам дорогу для завоевания бельгийской территории. Сражение при Жемапе вошло в историю военного искусства как первый пример применения новой пехотной тактики, выработанной в эпоху Революции.

Флёрюс — селение на юго-западе Бельгии; 26 июня 1794 г. близ него республиканские войска разгромили австрийскую армию и вынудили ее оставить Бельгию, тем самым устранив военную угрозу Республике.

550 ... офицеры, входившие в совет, должны были носить белые пояса ... — То есть цвета знамени королевской Франции.

... у Ларошжаклена он был черный, а у Стоффле — красный. — Ларошжаклен, Анри Дювержье (1772-1794) — знатный дворянин из Вандеи, офицер конституционной гвардии короля; в 1792 г. вернулся в Клисон, возглавил восстание крестьян и одержал ряд блестящих побед; после гибели под Шоле ряда командиров был, несмотря на его юный возраст, назначен главнокомандующим вандейцев и успешно сражался до декабря 1793 г., когда его разбили под Ле-Маном войска Вестермана и Марсо; был убит республиканцами. Стоффле, Жан Никола (ок. 1751-1796) — один из главных вождей Вандейского восстания, а до этого сторож охотничьих угодий одного из местных феодалов; был в числе тех, кто первым поднял мятеж в Вандее; в 1792 г. захватил Шоле; сражался под началом д’Эльбе и Ларошжаклена, некоторое время был начальником главного штаба повстанцев; после смерти Ларошжаклена продолжал успешно сражаться в Вандее; сдался республиканским войскам, но был ими расстрелян.

... преданность Бурбонам и ненависть к республиканскому правительству. — Бурбоны — королевская династия (младшая ветвь Капе-тингов), правившая во Франции в 1589-1792, 1814—1815 и в 1815— 1830 гг.

... отошлю их к «Мемуарам» г-жи деЛарошжа/слен. — Ларошжаклен, Мари Луиза Виктуар, маркиза де Дониссан (1772-1851) — жена вандейского лидера маркиза де Лескюра (1766—1793); вместе с мужем сражалась в вандейской армии (он умер на ее руках в битве под Шоле); осталась в войсках роялистов; чудом избежав опасности, эмигрировала в Испанию, но в 1795 г. вернулась во Францию; вторым браком вышла замуж за младшего брата Анри Ларошжаклена — Луи Дювержье, маркиза де Ларошжаклена (1777—1815), ставшего в 1815 г., во время «Ста дней», во главе очередного вандейского мятежа и погибшего во время его; в 1815 г. опубликовала свои мемуары, посвященные вандейским событиям.

... Кюре из Сент-Мари-де-Ре взошел на возвышение ... — Госпожа Ларошжаклен называет в своих мемуарах имя этого священника из селения Сент-Мари-де-Ре (см. примеч. к с. 15): это был Жак Луи Дусен (1754—1843), доктор богословия.

... и голосом Стентора обратился с проповедью к вандейцам ... — Стентор — один из греков, осаждавших Трою; обладал необыкновенно сильным голосом, вошедшим в поговорку.

... тех, кто предает Бога и своих близких, убьют синие ... — «Синими» во время Революции называли солдат Республики, носивших мундиры синего цвета.

552 ... лично сопроводить ее в Нант, где жила его семья. — Нант — см. примеч. к с. 19.

553 ... вытащив из ножен клинок дамасской стали ... — Дамасская сталь — разновидность булата, стали высокого качества, с древности известной на Востоке; использовалась для изготовления холодного оружия.

554 ... Горе, горе знатным! Трость Тарквиния отметила их! — См. при меч. к с. 21.

... Вижу, что я имею дело сумеречными... — Якобинцы называли так своих политических противников в Конвенте — жирондистов и дантонистов.

555 ... попридержи свои человеколюбивые рассуждения и школярские доводы для Шарета или Бернара де Мариньи на случай, если ты когда-нибудь попадешь к ним в руки! — См. примеч. к с. 22.

.. до берегов Луары. — Луара — см. примеч. к с. 23.

557 . . От священников требовали присягу .. — См. примеч. к с 27.

... от них забирали тех викариев, к которым они привыкли ... — Викарий — здесь: помощник священника.

... Господа Бодри, Делуш и Ришто, разделив между собой командование, повели отряды в Бресюир ... — Бодри, Габриель д’Ассон (1755—1793) — вандеец с 1792 г.; во главе большого крестьянского отряда сражался с республиканцами, но был разбит и полгода скрывался, затем набрал новый отряд и в первом же сражении был убит; его брат сражался в армии республиканцев.

Делуш, Адриан Жозеф (1752-1792) — участник вандейского движения, печник, а затем мэр Бресюира; был приговорен революционным трибуналом к смертной казни, но сумел скрыться в Нанте, где вскоре и умер.

Ришто — вероятно, имеется в виду Луи Александр Франсуа Ришто, сеньор Вильге (1766—1792), участник Вандейского восстания, знатный дворянин; сражался под Бресюиром; был взят в плен и расстрелян в августе 1792 г.

Позднее «как брат вождя разбойников» был расстрелян и его младший брат Рене Луи Ришто (1768—1794).

В рядах вандейцев был еще один Ришто — Аман Константен Ришто де Бюротьер (1763-1793), знатный дворянин, расстрелянный в Бресюире в декабре 1793 г.

Бресюир — старинный город в департаменте Дё-Севр, к юго-востоку от Нанта.

558 ... чтобы атаковать национальную гвардию. — Национальная гвардия — часть вооруженных сил Франции в кон. XVIII—XIX в.; возникла как гражданское ополчение в начале Великой французской революции в противовес королевской армии; играла во время своего существования большую роль в политической жизни Франции; состояла в основном из буржуа и других состоятельных людей, так как форма и оружие приобретались гвардейцами за свой счет; неоднократно участвовала в подавлении народных движений; в военное время несла службу внутри страны, а при вторжении неприятеля привлекалась к боевым действиям; в 70-х гг. XIX в. во время реформирования французской армии была упразднена.

... препровожден в Ту ар и расстрелян без суда. — Туар — город в департаменте Дё-Севр, на берегу реки Туз (левого притока Луары); находится в 30 км к северо-востоку от Бресюира.

... направились в Сен-Флоран с твердым намерением не подчиняться приказу. — Сен-Флоран — см. примеч. к с. 23.

... Три новых командующих возглавили мятежные полки: Стоффле, Кателино и Форе. — Стоффле — см. примеч. к с. 550.

Кателино, Жак (1759-1793) — вандеец, сын каменщика; собрав жителей своей деревни, он одерживал победу за победой и вместе со своими людьми примкнул к вандейской армии, а затем стал ее главнокомандующим; был убит в сражении под Нантом.

Форе, Рене (1752-1793) — вандеец, крестьянин из деревни Шанзо; в 1792 г. организовал отряд мятежников, сражавшийся в составе армии Кателино; проявив необычайную дерзость и ловкость, устроил западню крупному отряду синих; был ранен под городом Ла-Флеш и умер от ран. Однако он не был в числе командующих вандейской армии. Так что, возможно, здесь имеется в виду не Форе (Forest), а вандейский генерал Анри Форестье (Forestier; 1775-1806). Сын угольщика, он готовился стать священником, но, когда в 1793 г. началось восстание против Республики, примкнул к нему, участвовал во многих сражениях, получил чин генерала и стал командиром дивизии; когда восстание было подавлено, не сложил оружия и был приговорен к смерти, но бежал в Испанию, а потом в Англию, где и умер.

... Ларошжаклен, Боншан, д’Эльбе, Бернар де Мариньи присоединились к ним ... — Боншан, Шарль, маркиз де (ок. 1760—1793) — французский офицер, ставший главнокомандующим вандейцев; принимал участие во многих сражениях, был смертельно ранен в бою под Шоле 17 октября 1793 г.; его перенесли в Сен-Флоран, и он успел предотвратить расстрел нескольких тысяч собранных там пленных республиканцев.

Эльбе, Морис Жиго д’ (1752-1794) — вандейский генерал; шотландец по происхождению, служил в королевской армии и сначала с воодушевлением принял Революцию, был избран депутатом от третьего сословия, однако в 1791 г. эмигрировал; в 1792 г. вернулся и, вооружив отряд крестьян, присоединился к Стоффле и Кателино и вместе с ними в мае 1793 г. принял участие в битве за Туар; после смерти Кателино стал главнокомандующим и одержал ряд побед, но в битве под Шоле осенью 1793 г. был ранен, взят в плен и расстрелян.

... к нему были посланы молодой шевалье де Мондийон и Бернар де Мариньи ... — Мондийон, Луи де Шасиньи де — участник Вандейского восстания, сражавшийся под началом Боншана; был захвачен в плен и расстрелян в январе 1794 г.

559 ... одного из моих кузенов, находившегося в коллеже Анже ... — Коллеж — среднее учебное заведение во Франции в XVI11-X1X вв., часто закрытое.

.Анже — см. примеч. к с. 46.

560 ... они оказались на берегу Луары и пересекли мост Руссо ... — Нант, подобно Парижу, стоит на двух рукавах реки и на нескольких островах. Мост Руссо переброшен через устье реки Севр-Нантез, впадающей в южный рукав Луары (он называется Пирмиль) напротив Нанта. Далее путь в город идет по мосту Пирмиль над одноименным рукавом Луары.

... беспощадный Каррье считал, что она течет еще слишком медленно ... — Каррье — см. примеч. к с. 23.

... Ламберти и Фуке, достойные служители этого деспота, взяли на себя осуществление такого рода казни ... — Ламберти, Гийом (1756-1794) — кузовных дел мастер, помощник Каррье во время революционного террора в Нанте; казнен по приговору революционного трибунала.

Фуке, Робер Жак Жозеф (1757-1794) — бочар, помощник Каррье во время революционного террора в Нанте; казнен по приговору революционного трибунала вместе с Ламберти.

... чтобы воспроизвести ту казнь, какой Нерон запугал Рим, срочно были построены суда ... — Имеется в виду убийство Нероном (см. примеч. к с. 146) своей матери Агриппины Младшей (16—59) из-за ее властолюбия и вмешательства в государственные дела; Нерон организовал несколько неудавшихся покушений на жизнь Агриппины: трижды пытался отравить ее, устроил над ее постелью обрушивающийся потолок, заманил на корабль, распадающийся в море (именно он здесь и имеется в виду); наконец, подослал к ней убийцу, которому удалось заколоть ее.

... превзойти в своей жестокой изобретательности Тиберия ... — Тиберий — см. примеч. к с. 256.

563 ... вновь принять командование своей бригадой... — См. примеч. к с. 9.

565 ... депутат Горы знал, насколько его ненавидят ... — Гора — см. примеч. к с. 32.

570 ... его отослали в Париж, в распоряжение Комитета общественного спасения. — Комитет общественного спасения — см. примеч. к с. 37.

... тотчас же велел везти себя к Робеспьеру. — Робеспьер — см. примеч. к с. 20.

... назначен главнокомандующим Альпийской армией... — См. примеч. к с. 45.

572 ... он оставил позади Версаль, Шартр, Лe-Ман, Ла-Флеш. — См. при меч. к с. 46.

... показался Энград, затем Варад; он оставил позади Ансени... — См. примеч. к с. 46.

... Он увидел Сен-Донасьен, потом Нант ... — См. примеч. к. с. 46.

«МАРИ»

Рассказ «Мари» («Marie»), впервые опубликованный в 1826 г. в сборнике «Современные истории», представляет собой первую редакцию новеллы «Кучер кабриолета». Вместе с тем это вполне самостоятельное и, несомненно, интересное произведение.

Перевод его был выполнен специально для настоящего Собрания сочинений. Это первая публикация рассказа на русском языке.

573 ... Ж.Ж.Руссо, «Новая Элоиза». — «Юлия, или Новая Элоиза» («Julie ou La Nouvelle Heloise») — роман Руссо (см. примеч. к с. 43), вышедший в свет в 1761 г. В основе его сюжета — протест полюбивших друг друга девушки-дворянки и юноши-разночинца против консервативного общества и сословных предрассудков. Имя героини взято Руссо из известной во Франции истории трагической любви философа и богослова Пьера Абеляра (1079-1142) и племянницы каноника Фульбера — Элоизы (ок. 1100-1163), которым не позволили соединиться злоба и зависть родственников. Как и возлюбленный героини Руссо, Абеляр был учителем Элоизы.

Здесь цитируется письмо LVI1 из первой части романа. В этом послании к любимому Элоиза, пытаясь отговорить его от дуэли, высказывает свои суждения по поводу таких поединков вообще.

... учились четыре года в коллеже. . — Коллеж — см. примеч. к с. 559.

... поселился в гостинице «Кастильская» на улице Ришелье... — Улица Ришелье находится в центре старого Парижа; она начинается от дворца Пале-Рояль и ведет в северном направлении к Бульварам; названа в честь Армана Жана дю Плесси, герцога де Ришелье (1585—1642), первого министра Людовика XIII. На этой улице находилось очень много гостиниц, в частности в доме №59 располагалась гостиница «Испанская» — возможно, она и имеется здесь в виду.

... стрельбы в тире Лепажа ... — Лепаж — известная бельгийская оружейная фирма, продававшая свои изделия во многих странах Европы; особенно славились дуэльные пистолеты Лепажа, многократно упоминающиеся в литературе. Во Франции фирма была известна с 1716 г.; она являлась поставщиком Наполеона I, Людовика XVIII и Карла X. Парижская оружейная лавка Лепажа находилась на улице Ришелье, № 13.

... посещения фехтовального зала Бернара ... — В нач. XIX в., после Реставрации, в Париже открылись многочисленные фехтовальные залы, в том числе и зал Бернара, блестящего фехтовальщика. О нем знаменитый учитель фехтования А.Гризье, друг Дюма и автор книги «Оружие и дуэли», писал: «Он славился среди других своим величайшим искусством».

... рассвет часто заставал его за игрой в экарте. — Экарте — весьма распространенная в XIX в. азартная карточная игра, рассчитанная на двоих игроков (хотя иногда в нее играют втроем или вчетвером); в ходе ее игроки часто сбрасывают карты, чтобы взять новые. По-французски «сбросить» — ecarter, отсюда и название игры.

574 ... выстраивать такое скопление народа в кадриль ... — Кадриль — см. примеч. к с. 186.

... покинул Паромную улицу и, миновав примерно две трети моста Тюильри ... — Паромная улица — см. примеч. к с . 59.

Здесь имеется в виду каменный мост, построенный в 1685—1689 гг. на средства Людовика XIV на месте деревянного моста Барбье; мост соединял дворец Тюильри с предместьем Сен-Жермен и сначала имел название Красный мост вследствие своей окраски, с 1792 г. — мост Тюильри, с 1804 г. — Национальный мост, ас 1815 г. и до настоящего времени — Королевский мост.

577 ... принимал участие во всех кампаниях Империи. — Имеются в виду войны, которые вела Франция в 1804-1814 и 1815 гг., во время царствования Наполеона.

... сопровождал его в изгнание и вскоре вернулся вместе с ним. — То есть отправился вместе с императором в апреле 1814 г. на остров Эльба и вернулся вместе с ним в следующем году во время «Ста дней» (см. примеч. к с. 114)

... Пушки Ватерлоо опрокинули новые честолюбивые замыслы полководца ... — Ватерлоо — см. примеч. к с. 342.

... великодушие нового монарха позволило многочисленным изгнанникам ступить на землю родины ... — После второй реставрации Бурбонов летом 1815 г. многие офицеры и генералы армии Наполеона и участники Революции были изгнаны из Франции, однако через три года, в 1818 г., они получили разрешение вернуться.

Новый монарх — король Людовик XVIII (1755—1824), правивший в 1814-1815 и в 1815-1824 гг. и сменивший на престоле Наполеона.

578 ... глядя на орденский крест ... — Вероятно, имеется в виду знак ордена Почетного легиона — см. примеч. к с. 54.

579 ... одетый в старый мундир капитана гренадеров ... — См примеч. к с. 546.

580 ... у ворот Майо, в пять утра. — См. примеч. к с. 66.

583 ... Он упал, ветеран Аустерлица и Маренго ... — Аустерлиц — см. примеч. кс. 361.

Маренго — см. примеч. к с. 364.

. . Ожесточенная дуэль состоялась вчера в Булонском лесу. — Булонский лес — см. примеч. к с. 66.

СОДЕРЖАНИЕ

Сборник «Воспоминания Антони»

«Красная роза» (Перевод Е.Ландсберг)

*«Кучер кабриолета» (Перевод О.Моисеенко)

*«Бал-маскарад» (Перевод О.Моисеенко)

«Керубино и Челестини» (Перевод Е.Ландсберг)

«Бернар» (Перевод Е.Ландсберг)

«Кюре Шамбар» (Перевод Е.Ландсберг)

«Невероятная история» (Перевод Е.Ландсберг)

Сборник «Пракседа»

(Перевод Е.Ландсберг)

«Дон Мартинш ди Фертайш»

«Пракседа»

I. Коронация

II. Защитник

III. Божий суд

IV. Заключение

«Педро Жестокий»

Рассказы разных лет

«Ловля сетями» (Перевод Е.Ландсберг)

«Амазонка» (Перевод Е.Леоновой)

Предисловие

I. Поиски жилья

II. Ландскнехт

III. В маске

IV. Разгадка

V. Без маски

VI. Близок кубок, а губами не дотронешься

«Шкаф красного дерева» (Перевод Е.Ландсберг)

«Самоотверженность бедняков» (Перевод Е.Ландсберг)

Сборник «Драмы на море»

«Бонтеку» (Перевод А.Васильковой)

I. 1619

II. Огонь

III. Вода

IV. Земля

V. Синие горы

«Капитан Марион» (Перевод под ред. А.Гейсмана)

I. Бухта Убийц

II. Такури

III. Мщение

«Юнона» (Перевод А.Гейсмана)

I. 1795

II. Крюйс-марс

III. Плот

IV. Агония

V. Тридцать рупий госпожи Бремнер

VI. Рупии госпожи Бремнер снова находят применение

VII. Заключение

«Кент» (Перевод А.Гейсмана)

I. «Кент»

II. «Камбрия»

III. Майор Мак-Грегор

IV. Взрыв

Сборник «Современные новеллы»

(Перевод Е.Ландсберг)

«Лоретта, или Свидание»

«Бланш де Больё, или Вандейка»

«Мари»

Комментарии

Состав томов Собрания сочинений А.Дюма

1. Изабелла Баварская. Приключения Лидерика. Пипин Короткий. Карл Великий. Пьер де Жиак.

2. Асканио.

3. Две Дианы.

4. Королева Марго.

5. Графиня де Монсоро.

6. Сорок пять.

7. Три мушкетера.

8. Двадцать лет спустя.

9. Виконт де Бражелон, ч. 1,2.

10. Виконт де Бражелон, ч. 3, 4.

11. Виконт де Бражелон, ч. 5, 6.

12. Женская война. Сильвандир.

13. Шевалье д’Арманталь. Дочь регента.

14. Графде Монте-Кристо, ч. 1,2, 3.

15. Граф де Монте-Кристо, ч. 4, 5, 6.

16. Графиня Солсбери. Эдуард III.

17. Бастард де Молеон.

18. Джузеппе Бальзамо, ч. 1,2, 3.

19. Джузеппе Бальзамо, ч. 4, 5.

20. Ожерелье королевы.

21. Анж Питу.

22. Графиня де Шарни, ч. 1,2, 3.

23. Графиня де Шарни, ч. 4, 5, 6.

24. Шевалье де Мезон-Руж. Волонтёр девяносто второго года.

25. Соратники Иегу.

26. Белые и синие.

27. Таинственный доктор. Дочь маркиза.

28. Сан Феличе, кн. 1.

29. Сан Феличе, кн. 2.

30. Парижские могикане, ч. 1,2.

31. Парижские могикане, ч. 3, 4.

32. Сальватор, ч. 1,2.

33. Сальватор, ч. 3, 4

34. Предводитель волков. Женитьбы папаши. Олифуса. Огненный остров.

35. Тысяча и один призрак. День в Фонтене-о-Роз. Два студента из Болоньи. Дон Бернардо де Суньига. Завещание господина де Шовелена. Женщина с бархаткой на шее. Замок Эпштейнов.

36. Исаак Лакедем. Актея.

37. Отон-лучник. Монсеньер Гастон Феб. Ночь во Флоренции. Сальтеадор. Предсказание.

38. Красный сфинкс. Голубка.

39. Воспоминания фаворитки.

40. Черный тюльпан. Капитан Памфил. История моих животных.

41. Полина. Паскуале Бруно. Капитан Поль. Приключения Джона Дэвиса.

42. Консьянс блаженный. Катрин Блюм. Капитан Ришар.

43. Адская Бездна. Бог располагает!

44. Волчицы из Маш куля.

45. Жорж. Корсиканские братья. Габриель Ламбер. Метр Адам из Калабрии.

46. Сесиль. Амори. Фернанда.

47. Паж герцога Савойского

48. Инженю

49. Олимпия Клевская.

50. Рассказы.

51. Госпожа де Шамбле. Любовное приключение Роман Виолетты.

52. Робин Гуд

53. Прусский террор. Сын каторжника.

54. Блек. Маркиза д’Эскоман.

55. Папаша Горемыка. Парижане и провинциалы. Охотник на водоплавающую дичь.

56. Ашборнский пастор.

57. Принцесса Монако.

58. Сладострастница. Две королевы.

59. Госпожа дю Деффан. Признания маркизы.

60. Записки учителя фехтования. Заяц моего деда. Сказки.

В последующие тома войдут:

Путевые впечатления:

В Швейцарии.

Две недели на Синае.

Год во Флоренции.

Прогулки по берегам Рейна. Юг Франции.

Капитан Арена.

Сперонара.

Корриколо.

Вилла Пальмиери.

Из Парижа в Кадис. “Быстрый”, или Танжер, Алжир и Тунис.

Счастливая Аравия.

В России.

Кавказ.

Сборник “Знаменитые преступления”:

Семейство Ченчи.

Маркиза де Бренвилье.

Карл Людвиг Занд.

Мария Стюарт.

Маркиза де Ганж.

Мюрат.

Семейство Борджа.

Юрбен Грандье.

Ванинка.

Кровопролития на Юге.

Графиня де Сен-Жеран. Джованна Неаполитанская. Низида.

Дерю.

Мартен Герр.

Али-паша.

Вдова Константен.

Железная маска.

Исторические хроники:

Галлия и Франция.

Карл Смелый.

Жанна д’Арк.

Людовик XIV и его век. Регентство.

Людовик XV и его двор.

Людовик XVI и Революция. Дорога в Варенн.

Драма 93-го года.

Последний король французов. Генрих IV.

Людовик XIII и Ришелье.

Цезарь.

Наполеон.

Медичи.

Стюарты.

Гарибальдийцы.

Автобиографическая проза:

Мои мемуары.

Новые мемуары.

Сборник “Мертвые обгоняют нас”. Театральные воспоминания. Жизнь артиста.

Очерки:

Беседы.

Итальянцы и фламандцы (история живописи). Проститутки, лоретки, куртизанки.

А также:

Большой кулинарный словарь. Драматургия. Поэзия. Публицистика. Письма.

Александр Дюма

Собрание сочинений в пятидесяти томах

Том 50

РАССКАЗЫ

Корректор С.Яковенко

Компьютерная верстка В.Луценко

Подписано к печати 20.11.2001. Формат 84x108/32.

Гарнитура Ньютон. Печать офсетная.

Уел. печ. л. 22,5. Печ. л. 45,0.

Тираж 5 800 экз. Заказ № 4926.

Издательство «АРТ-БИЗНЕС-ЦЕНТР»

103055, Москва, ул. Новослободская, 57/65.

Тел. (095) 978-1051, факс (095) 973-3661. e-mail: publish@artbc.ru Лицензия № 060920 от 30.09.97 г.

Отпечатано в полном соответствии с качеством предоставленных диапозитивов в ОАО «Можайский полиграфический комбинат». 143200, г. Можайск, ул. Мира, 93.

Примечания

1

Даже если все дальнейшее не объясняет эту сноровку, редкую у наших женщин, ее подтверждают местные обычаи. Обитательницы замков вскакивали в седло в буквальном смысле так же, как fashionable (светский человек (англ.)) Лоншана, однако, поскольку седло поднимало кверху подол платья, они надевали под него панталоны, наподобие тех, что носят дети. Женщины-простолюдинки даже не прибегали к подобным предосторожностям, хотя цвет их кожи долгое время заставлял меня полагать обратное. (Примеч. автора.)

2

Обычный костюм Робеспьера настолько известен, что о нем знают почти все. 20 прериаля, в день праздника Верховного Существа, главным жрецом которого он являлся, на нем был камзол василькового цвета, муслиновый вышитый жилет на шелковой розовой подкладке; кюлоты из черного атласа, белые шелковые чулки и туфли с пряжками дополняли его костюм. Именно в этой одежде его возвели на эшафот. (Примеч. автора.)

3

См. выше описание обычного костюма кучера кабриолета. (Примеч. автора.)

4

Игра, которая состоит в том, что партнеру показывают руку со все время разным количеством загнутых и не загнутых пальцев; выигрывает тот, кто угадает число не загнутых пальцев. (Примеч. автора.)

5

Кровь Христова! (ит.)

6

Клянусь Вакхом! (ит.)

7

Figli della Madona (ит.). (Примеч. автора.)

8

Кожаный пояс. (Примеч. автора.)

9

В одном дукате — десять карлино, в одном карлино — десять грано, в одном грано — двенадцать калли. (Примеч. автора.)

10

Прохвосты (ит.)

11

Клянусь Вакхом! (ит.)

12

Сводник у нее на службе (ит.)

13

Как прекрасно умереть сраженным // У порога своей возлюбленной! // Пока душа отлетает в рай, // Любимая рыдает над твоим телом! (Примеч. автора.) (ит.)

14

Украшение (ит.)

15

«О мужах [знаменитых]» (лат.)

16

См. дона Телешфору ди Труша, у которого заимствованы все нижеследующие подробности. (Примеч. автора.)

17

Букв, «богатые люди» (исп.)

18

«Тебе, Бога [хвалим]» (лат.)

19

«Тебе, Бога хвалим» (лат.)

20

Чтобы получить более полные сведения о распрях между Империей и папством, достаточно ознакомиться с процессом Данте. (Примеч. автора.)

21

«Отпускаешь [ты раба твоего]» (лат.)

22

Педро Жестокий, сын Альфонса IV, царствовал в Арагоне в то же время, когда Педро Жестокий, сын Альфонса XI, правил Кастилией. (Примеч. автора.)

23

Букв, «первый помощник» (исп.)

24

Члены Совета двадцати четырех (исп.)

25

Телохранители короля, вооруженные булавами (исп.)

26

Разбойник (ит.)

27

Мой господин (исп.)

28

Либо цезарь, либо ничто! (лат.)

29

«Неведомая южная земля» (лат.)

30

«Попытка» (англ.)

31

Это исторический факт. (Примеч. автора.)

32

Я даю вымышленные имена обоим генералам, будучи убежден, что тот, кто знает историю этого времени, легко приоткроет завесу, которую я вынужден набросить поличным мотивам на их подлинные имена. (Примеч. автора.)

33

Все офицеры, входившие в совет, должны были носить белые пояса с цветным узлом; у Ларошжаклена он был черный, а у Стоффле — красный. Офицеры более низкого ранга носили белые шарфы без узлов. (Примеч. автора.)

34

Если читатели обвинят меня в том, что я рисую неточные и слишком впечатляющие картины, то я отошлю их к «Мемуарам» г-жи де Ларош-жаклен. Вот как она описывает подобную сцену:

«Кюре из Сент-Мари-де-Ре взошел на возвышение; он поднял большое распятие и голосом Стентора обратился с проповедью к вандейцам, перемежая свои наставления ужасными проклятиями. “Дети мои! — говорил он. — Я пойду во главе вас с распятием в руках. Те, кто хочет сопровождать меня, пусть опустятся на колени — я отпущу> им грехи, и если они погибнут, то попадут в рай, но трусов, тех, кто предает Бога и своих близких, убьют синие, и они попадут прямо в ад». (Примеч. автора.)

35

Выписка из газеты от 17 марта 1826 года: «Ожесточенная дуэль состоялась вчера в Булонском лесу. Противники дрались на шпагах, и оба были ранены. Дуэль возобновлялась несколько раз, несмотря на попытки секундантов развести соперников. Наконец один из них упал замертво и спустя несколько минут скончался. Его имя, как нам разрешили сообщить, Альфред де Линар». (Примеч. автора.)

Content

Дюма Александр Собрание сочинений в 50 т. Том 50 (2001). Рассказы

Александр Дюма Собрание сочинений в пятидесяти томах Том пятидесятый Рассказы Арт-Бизнес-Центр 2001

Рассказы

Сборник  «Воспоминания Антони»

Красная роза

Кучер кабриолета

Бал-маскарад

Керубино и Челестини

Бернар (Охотничья история)

Кюре Шамбар

Невероятная история

Сборник «Пракседа»

Дон Мартинш ди Фрейташ

Пракседа

Педро Жестокий

Рассказы разных лет

Ловля сетями

Амазонка

Шкаф красного дерева

Самоотверженность бедняков (Короткая история в четырех или пяти главах)

Сборник «Драмы на море»

Бонтеку

Капитан Марион

«Юнона»

«Кент»

Дополнение

Сборник «Современные новеллы»

Лоретта, или Свидание

Бланш де Больё, или Вандейка

Мари

КОММЕНТАРИИ

СБОРНИК «ВОСПОМИНАНИЯ АНТОНИ»

«КРАСНАЯ РОЗА»

«КУЧЕР КАБРИОЛЕТА»

«БАЛ-МАСКАРАД»

«КЕРУБИНО И ЧЕЛЕСТИНИ»

«БЕРНАР»

«КЮРЕ ШАМБАР»

«НЕВЕРОЯТНАЯ ИСТОРИЯ»

СБОРНИК «ПРАКСЕДА»

«ДОН МАРТИНШ ДЕ ФРЕЙТАШ»

«ПРАКСЕДА»

«ПЕДРО ЖЕСТОКИЙ»

РАССКАЗЫ РАЗНЫХ ЛЕТ

«ЛОВЛЯ СЕТЯМИ»

«АМАЗОНКА»

«ШКАФ КРАСНОГО ДЕРЕВА»

САМООТВЕРЖЕННОСТЬ БЕДНЯКОВ»

СБОРНИК «ДРАМЫ НА МОРЕ»

«БОНТЕКУ»

«КАПИТАН МАРИОН»

«ЮНОНА»

«КЕНТ»

СБОРНИК «СОВРЕМЕННЫЕ ИСТОРИИ»

«ЛОРЕТТА»

«БЛАНШ ДЕ БОЛЬЁ»

«МАРИ»

СОДЕРЖАНИЕ

Состав томов Собрания сочинений А.Дюма

Примечания