Борис Сапожников

Пангея.

Пролог.

Свободное государство Бавария всегда была самой беспокойной провинцией Империи Двойной звезды. Она располагалась слишком близко к Фронтиру с одной стороны, с другой же - на расстоянии одного звездного прыжка от нее располагался форпост Соединенных планет. Однако по соглашению, заключенному прадедом нынешнего кайзера после очередного восстания, с которым удалось справиться дипломатическими методами, большая часть гарнизона состояла из местного ландвера. И на поверхности планеты располагалось только два полка центрального подчинения. В те времена шла кровавая война с Альбионом, и у предка нашего правителя просто не было другого выхода. Пересмотр же вольностей грозил новым восстанием, которое закончилось бы большой кровью, что никому не было нужно.

Однако вольности эти сейчас вышли всем боком.

Послужила ли началом войны провокация со стороны Соединенных планет, как потом твердили имперские газеты, или же Баварию атаковали, на самом деле, несколько скоординированных и хорошо вооруженных банд Конфедерации, было не так уж важно. Главное, что как только начались военные действия, на орбите Баварии тут же возникли два крейсера Соединенных планет и несколько транспортов, трюмы которых ломились от военной техники и солдат. Среди них было два полка знаменитых своей жестокостью Техасских рейнджеров. Они быстро выбили с Баварии конфедератов, однако после этого покидать планету не спешили.

Спустя две недели правительство Свободного государства прислало кайзеру резкую ноту. Содержание ее было недвусмысленным: если Империя не может защитить своих подданных от нападок каких-то бандитов из Конфедерации, то Бавария выходит из ее состава и присоединяется к Соединенным планетам.

Конечно же, ничего подобного потерпеть наш кайзер не мог. Была собрана сводная бригада из полков ближайших к Баварии миров и отправлена на освобождение планеты. В нее входил и Пятый Вюртембергский драгунский полк, куда я незадолго до того получил назначение командиром второй роты.

Сначала я даже обрадовался тому, что меня отправили именно в этот полк. Ничего необычного в нем не было, вот только большая часть лейтенантов были не только одного со мной года выпуска, так еще и одного училища. Были среди них и мои друзья, с которыми развела судьба после окончания обучения. Но радость моя быстро сошла на нет - стоило мне войти в офицерское собрание.

Ребята, которых я отлично помнил по веселым безумствам, каким предаются все кадеты и юнкера, глядели не на меня. Все взгляды были устремлены на капитанские погоны, красующиеся на моих плечах. Когда же я козырнул, представился и начал знакомиться с офицерами полка, мои былые товарищи отводили глаза. Поднявшись на два чина над ними, я стал словно изгоем. Мне не было больше места среди них - молодых лейтенантов.

- Так и должно быть, - объяснял мне потом майор Антон Фернер, командир первой роты полка. - Ты - больше не из их числа. Хуже бывает только бывшим унтерам, возвращающимся в свои полки офицерами. Забудь о дружбе с лейтенантами, до тех пор, пока они не поднимутся до твоего звания или тебя вдруг не разжалуют, - усмехнулся он.

Некстати вспомнилось, что Фернер начинал в полку рядовым. Каково ему было возвращаться, я даже представить себе не мог.

Несмотря на знаменитое "кавалерийское братство", я чувствовал себя лишним в полку, лишь Фернер общался со мной по-человечески. Остальные, как былые приятели, так новые знакомцы, ограничивались сугубо служебными разговорами. И снова майор пришел мне на выручку с добрым советом.

- Погоди немного, Максим, - сказал он. - Сейчас ты чужой всем, к тебе присматриваются, гадают, что ты за человек. Ведь друзья, все же, отказались от тебя. Думаю, это из-за разницы в звании, а может, есть еще какая причина, о которой не принято говорить. В мирное бы время на это ушло, быть может, несколько месяцев, но скоро полк отправляется на войну, и как ты сейчас покажешь в бою, так к тебе и будут относиться.

И вот шанс зарекомендовать себя мне представился. Только вот был этот шанс какой-то самоубийственный.

Мы вышли на естественный рубеж - берег реки с незатейливым названием Синяя лента. Местные звали ее обычно просто Ленточкой. Правда, родом ландвереры были, как выяснилось, родом из верховий - в том же месте, где нам придется форсировать ее, она была слишком широка. Назвать Ленточкой реку, другого берега которой не видно невооруженным глазом, язык как-то не поворачивался.

Противоположный берег реки защищал основательный укрепрайон, занятый Техасскими рейнджерами. Как довели до нас на оперативном совещании, за его бетонными стенами укрылись оба полка этих жестоких вояк, возможно, самых профессиональных в армии Соединенных планет.

- И на чем мы будет переправляться? - поинтересовался у меня вахмистр Быковский, исполняющий обязанности моего заместителя, вместо почти полностью устранившегося от командования лейтенанта Золотницкого. Тот не проронил и десятка слов после того, как мы представились друг другу.

- Может, по-монгольски, - усмехнулся я. - Похватаем коней за гривы и хвосты - и вперед на врага!

- Тогда нас на берегу перестреляют, как котят, - пожал плечами напрочь лишенный воображения и чувства юмора Быковский.

- Значит, - в тон ему, совершенно серьезно, произнес я, - будем дожидаться плавсредства.

- Есть дожидаться плавсредства, - отдал честь вахмистр и отправился к палаткам нашей роты.

- И как ты только смог с ним ужиться нормально, - усмехнулся стоявший тут же Фернер. - Быковский ведь не человек, животное.

Тут я был, скорее, склонен согласиться с майором. Назвать Быковского человеком было сложно. Лишенный каких-либо чувств, Быковский, словно машина, убивал, со слов того же Фернера, абсолютно равнодушно Он никогда не испытывал угрызений совести, да и вообще каких-либо эмоций по этому поводу. Быковский, в некотором смысле, был идеальным солдатом, да и унтером, собственно, тоже. Потому и смог относительно быстро продвинуться до вахмистра, а выше ему путь был закрыт. Но и это не вызывало у него никаких чувств. Быковский комфортно чувствовал себя и в этой должности. Солдаты его боялись до дрожи в коленках, офицеры же предпочитали делать вид, что его просто нет. Слишком уж полезен он был на своем месте.

- Может и так, - не стал спорить я. - Быть может, нас сблизил тот факт, что мы оба - изгои в родной роте.

- Ваши высокоблагородия, - подбежал к нам вестовой из штаба полка, - господин полковник ждет вас в штабной палатке.

Я усмехнулся угодливости шустрого унтера. Мне, с моим девятым классом в Табели о рангах, полагалось еще обращение "благородие", "высокоблагородием" из нас был только Фернер.

- Раз вызывают, - кивнул майор, - значит, скоро атака.

- Вы думаете? - больше для поддержания разговора поинтересовался я.

Вместе мы направились к штабной палатке, вслед за торопливым унтером.

- Конечно же, - усмехнулся Фернер. - Мы проторчали на берегу этой чертовой Ленты уже больше двух недель, и все без толку. Мне лично уже надоели эти штуки на горизонте.

Он махнул рукой в сторону торчащих, как будто бы прямо из воды, миниатюрных башенок с антеннками. Именно так мы видели форт, запирающий противоположный берег реки. Отсюда они казались такими крохотными и совершенно безобидными, однако я отлично понимал, что чем ближе мы к ним окажемся, тем страшней они будут казаться каждому из нас.

За этим коротким разговором мы миновали невеликое расстояние до большой штабной палатки, точнее даже шатра. Внутри собрались уже все офицеры полка - ждали только нас с Фернером. Мы оба отдали честь и заняли свободные места, которых было достаточно много.

- Отлично, - кивнул наш командир, полковник Эмиль фон Зелле. - Раз все в сборе, можно вскрывать пакет из штаба армии.

Он вынул большой конверт с пятью сургучовыми печатями. В нашей империи до сих пор все важные приказы передавались именно таким образом. Точнее, в такой форме они доводились до офицеров. Уверен, что еще пару дней назад полковник получил тот же самый приказ по радио. И в той же радиограмме ему сообщили, когда именно прибудет вестовой с письменным приказом.

Безо всяких приказов - письменных или переданных по радио - полк был готов к выступлению в любой момент.

- Наш полк, - пробежав глазами лист бумаги, вынутый из внушительного конверта, сообщил нам фон Зелле, - должен своими силами переправиться через Синюю ленту и атаковать укрепрайон противника на другом берегу. Нам будут приданы два полка ландвера. А также проведена артподготовка в течение двух суток.

С орудиями и боеприпасами у нас было куда лучше, чем у противника. Несколько недель назад полки Второй Саарской бригады заняли большой комплекс заводов, производящих снаряды практически всех калибров, а также гильзы и даже порох. Это была большая удача, правда, стоившая нам больших потерь. Зато теперь мы могли проводить настоящие артподготовки по несколько суток.

- Такая масштабная артподготовка при отвлекающем маневре, - покачал головой Фернер. - Удивительное дело.

- А почему вы считаете нашу атаку отвлекающим маневром, господин майор? - поинтересовался у него капитан Башталовский

- Брать укрепрайон одним драгунским полком и двумя полками ландверьеров - это же просто немыслимо, - развел руками Фернер. - Не смотря на весьма продолжительную артподготовку, такая атака, скорее всего, будет самоубийственной. Тем более, что противостоять нам будут, по данным разведки, Техасские рейнджеры. Это элитные полки Соединенных планет, вы помните об этом, господин капитан? Они легко остановят нас - более того, скинут обратно в реку.

- Это что же, - произнес пессимистичный капитан Минц, - весь наш полк и два полка ландвера под нож пускают?! Значит, настоящее наступление будет в другом месте. Наверное, именно туда и отправились Алтынташские казаки.

Наверное, именно из-за своего непробиваемого пессимизма Минц подмечал такие детали, на которые другие не обратили бы внимания.

- Пластуны из Алтын-Таша подошли бы для форсирования реки куда лучше нас, - согласился с ним я.

- Как бы то ни было, - дав офицерам выговориться, сказал фон Зелле, - через три дня нам придется форсировать Синюю ленту и брать вражеский укрепрайон. С нашим мнением командование считаться не будет.

- Но нам надо решить, как нам выполнить поставленную задачу, - заявил Фернер, - но при этом сохранить как можно больше личного состава.

- Наша подлинная задача, - сообщил нам полковник, - как сообщили мне из штаба дивизии, закрепиться на берегу Синей ленты и оттянуть на себя, как можно больше сил противника. В это время наша дивизия и Вторая Саарская бригада наведут переправу в пятнадцати километрах ниже по течению - и ударят во фланг и тыл противнику.

- Значит, закрепиться на берегу, - кивнул Фернер, - и это без саперов, и при поддержке одной только тяжелой артиллерии, которую сразу по окончании артподготовки перекинут вниз по течению. Нам придется погибнуть на том берегу Ленты, иначе не выйдет.

- Я считал, что такие слова больше подходят капитану Минцу, - мрачно усмехнулся фон Зелле. - Но вы же сами говорили, что надо думать над тем, как выполнить задачу и не уложить на том берегу весь полк.

- Разве что подставить под удар ландвереров, - пожал плечами Фернер, - а самим строит баррикады прямо на их трупах. Полки пехотные, так что пока их будут уничтожать рейнджеры, мы сумеем закрепиться на берегу.

- Даже если мы и поступим так, - ледяным тоном возразил ему Башталовский, - что бесчестно, нас слишком мало, чтобы как следует закрепиться. Техасские рейнджеры сбросят нас в реку через полчаса. Справятся своими силами.

- Какие будут конструктивные предложения? - обвел нас взглядом фон Зелле. - Только конструктивные, господа офицеры.

- А почему вы все считаете, - решил все же заговорить я, - что оба полка ландверьеров погибнут, пока мы закрепимся на берегу? Так ли уж плохи местные солдаты? Быть может, мы просто недооцениваем их?

- Кого? - поглядел на меня Минц. - Ландверьеров? Они же только на то, чтобы погибнуть вместо нас под пулями рейнджеров.

- А вы не забыли, капитан, - встал на мою сторону Фернер, - что все вооруженные силы Баварии собраны как раз из ландверьеров. Это куда более боеспособные части, чем ландвер других планет нашей империи.

- И тем не менее, - покачал головой полковник, - до профессиональных армейских им очень далеко. Я сомневаюсь, что они смогут выдержать достаточно времени под огнем укрепрайона, и дадут нам время на высадку и полноценное развертывание полка.

- Если у них не останется других вариантов, - отстаивал свою позицию Фернер, - то выдержат. Им будет просто некуда бежать - впереди враг, сзади - река. Останется только драться до конца.

- Так ведь они же этого просто не умеют делать, - всплеснул руками эмоциональный Башталовский. - Они могут только погибать, а надолго двух полков никак не хватит.

- Это мы сможем проверить только в ходе самой десантной операции, - подвел итог полковник. - Готовьте людей, доведите до лейтенантов поставленную перед нами задачу. Сразу по окончании артобстрела, мы покинем этот берег реки.

Мы все взяли под козырек и один за другим, согласно старшинству, покинули штабной шатер.

У палаток нашей роты меня уже ждал вахмистр Быковский. Он отдал честь, вытянувшись в струнку, поедая меня глазами, как и велел устав. Спрашивать у меня ничего не стал - ждал, пока я сам расскажу ему все. Знал ведь, шельмец, что первым узнает все. Скорее всего, даже раньше, чем лейтенант Золотницкий.

- Найди лейтенанта Золотницкого, - велел ему я. - Я жду вас обоих в своей палатке, через десять минут.

- Слушаюсь, - ответил тот, и быстро ушел. Казалось, даже спина его выражала разочарование.

Я зашел в свою палатку, расположился на раскладном стуле, вытянув ноги в сапогах. Я провел на ногах несколько часов, и сейчас просто получал удовольствие от того, что могу дать им отдохнуть. Ведь разговаривать с подчиненными сидя было бы верхом неприличия. Именно поэтому краткие минуты отдохновения перед грядущей инспекцией роты, я ценил на вес золота. Наверное, даже намного дороже.

Лейтенант Золотницкий и вахмистр Быковский прибыли точно через десять минут. Как только они забрались в мою палатку - там тут же стало тесно. Большую часть места занимал, конечно, Быковский, который не расставался с отдельными элементами своего тяжелого доспеха, кажется, никогда. Даже в бане, как любили шутить офицеры. Унтера и солдаты же не рисковали повторять эти шуточки.

- По вашему приказанию прибыли, - отдали честь вахмистр с лейтенантом.

Я поднялся и козырнул в ответ, после чего попросил их выйти из палатки, и сам последовал за ними. Не слишком удобно было бы разговаривать в такой тесноте.

- Полк получил приказ форсировать реку и атаковать укрепрайон противника на другом берегу, - сообщил я. - Нас поддержат два полка местного ландвера. Также будет проведена артподготовка. В течение двух следующих суток.

- Значит, нам останется только рейнджеров из руин повыковыривать, - как будто сам себе - была у него такая манера - заметил Золотницкий. Мы с ним не были знакомы до моего назначения в полк, однако он поддерживал неприязнь остальных лейтенантов ко мне.

- Вряд ли, - ответил я. - Укрепрайон строился на века, его вряд ли даже столь длительной артподготовкой возьмешь. Подготовьте роту к инспекции, - добавил я, - через час построение. Проверю каждого солдата и унтера.

- Есть подготовить роту к инспекции, - козырнул Золотницкий. - Я могу быть свободным?

- Можете, - кивнул я. - Вахмистр, вы тоже.

Быковский отдал честь и поспешил за лейтенантом.

Я же вернулся на раскладной стул в своей палатке. Денщиком я еще не успел обзавестись, как-то не до того было, так что сапоги стягивать пришлось самому, вслед за ними - носки. В углу палатки у меня всегда стоял таз и чайник с водой. Постаравшись не подняться с кресла, я дотянулся до них, подтянул поближе к себе. Поставив ноги в таз, я принялся поливать их, с удовольствием растирая ступни левой рукой. От напряжения они просто гудели, и только вот эта процедура помогала мне. Закончив с мытьем, я забросил ноги на небольшой табурет. Насухо вытирать я их буду уже перед тем, как снова одеться, а пока пусть - мне и так хорошо.

Как же не хотелось снова натягивать сапоги на чистые ноги, но делать нечего. Пришлось. Я вышел из палатки и быстрым шагом направился к импровизированному плацу, где, я был уверен Быковский и Золотницкий, уже построили роту. Я позволили себе лишних пять минут посидеть, расслабиться, и теперь приходилось спешить, чтобы не опоздать к мною же назначенному времени построения.

Все полторы сотни солдат и унтеров замерли на плацу, выстроенные в три ровные шеренги, разделенные на две "коробки" взводов. Впереди стояли Золотницкий и Быковский. Между "коробками" замер высокий унтер со знаменем роты.

- Рота по вашему приказанию построена, - сделав два уставных шага вперед, отрапортовал Золотницкий.

- Отлично, - кивнул я.

Я направился к ровным шеренгам роты, вахмистр и лейтенант последовали за мной. Надо сказать, все солдаты были в идеальном виде. Броня матово поблескивает, лучевые карабины уперты прикладами в утрамбованную до каменной твердости землю. Стоящие в заднем ряду бойцы с тяжелым вооружением и пулеметные расчеты опираются на свое громоздкое оружие.

Меня всегда удивляла эволюция войсковых наименований. Взять хотя бы драгун. На Потерянной Терре, нашей Родине, так звали кавалеристов, отсюда и все наши шутки насчет лошадей. Перед самым переводом в полк я прочел много всего по этой теме, узнал, что они были самым распространенным видом конницы вплоть до Предпоследнего века. А до того, они были кем-то вроде мобильной пехоты. Верхом они добирались до позиций, спрыгивали с седел и сражались в пешем строю. Теперь же драгунами, по крайней мере, у нас, в Империи Двойной звезды, называли части тяжелой пехоты. Нашей задачей был взлом обороны противника, именно поэтому мы и должны были штурмовать вражеский укрепрайон. Но при этом у нас сохранилось кавалерийское расписание. Полк состоял из четырех рот, а не трех батальонов, как это было у пехоты, поэтому солдат у нас было существенно меньше. Хотя нам большого количества и не требовалось, на самом-то деле.

Закончив инспекцию, я снова встал так, чтобы меня видел весь строй.

- Через два дня, - обратился я к бойцам, - нас ждет жестокий бой. Врагом нашим будут Техасские рейнджеры. Они не берут пленных, а значит, и их в плен брать не будем. От нас, как всегда, требуется стойкость под огнем противника. Кроме того, сноровка и еще раз сноровка, без нее мы останемся лежать на речном песке. Штурм укрепрайона - дело сложное и жестокое, он станет испытанием для всего нашего полка, и мы не должны подвести его. Это должен понимать каждый, понимать так же, как понимаю это я.

- Так точно! - гаркнула в один голос рота во главе с Быковским. Лейтенант Золотницкий предпочел промолчать.

Я только усмехнулся и скомандовал "вольно".

- Двое суток отдыха, - добавил я, - всей роте. К окончанию артподготовки рота должна быть полностью готова к бою.

- Так точно! - снова прогремели сто пятьдесят человек, и лейтенант в этот раз присоединился к ним.

Подъем по полку на следующее утро играть не пришлось. Всех разбудил грохот канонады. Сотни тяжелых орудий с рассвета начали швырять снаряды. С другого берега зазвучали взрывы, вода доносила до нас все звуки.

Я оделся и вышел из палатки. На горизонте, где торчали башенки вражеского укрепрайона, теперь взлетали к небу темные столбы взрывов, тянулись черные дымы, кажущиеся жирными даже с такого расстояния.

Это зрелище внушало определенные надежды на то, что десант наш будет удачнее, чем всем казалось вчера. Ведь от грохота орудий казалось, что земля трясется под ногами, буквально ходуном ходит.

Отдыхающие солдаты и унтера, да и офицеры тоже, первое время почти все, кроме караульных, собрались на берегу - поглядеть на расстрел укрепрайона. Но со временем все быстро привыкли к этому зрелищу. Все расселись вокруг костров, готовя в котелках чай или что покрепче. Пока полк отдыхал, можно было позволить солдатам немного расслабиться, тем более, перед почти самоубийственной операцией. Хотя все бойцы отлично знали, если кого поймают пьяным ему не избежать порки. Это наказание применялось в нашей армии, хотя ни в одном уставе прописано не было.

Офицеры же предпочитали либо отсиживаться по своим палаткам, либо собирались в большом шатре, превосходящем по размерам даже штабной, который заменял полку собрание. Я не слишком любил появляться там, по понятным причинам, но и торчать двое суток в палатке мне тоже не хотелось совершенно. Поэтому, насмотревшись на расстрел укрепрайона, я отправился-таки в палатку офицерского собрания.

Там за большим столом лейтенанты играли в карты, громко хлопая ими. Майор Фернер и капитаны расположились отдельно, потягивая пиво или вино. Тут же были командиры и старшие офицеры полков ландвера. Они носили коричневую форму, больше напоминающую рабочие комбинезоны. Из-за этого ландверьеров называли за глаза работягами, что частенько становилось причиной для драк. Кроме того, офицеры ландверьеров носили черные шлемы с пиками, принятые только в гвардейских полках Рейнланда, и очень гордились этим фактом. Так высоко головы задирали иногда, что наконечниками едва тенты палаток не протыкали.

Сейчас они что-то оживленно обсуждали с Фернером и Башталовским. Как обычно, мрачный Минц предпочитал отмалчиваться. Я подсел к ним, устроившись на углу ящика, служившего в шатре вместо стула. Остальные офицеры только бросили на меня взгляд, кивнули и продолжили разговор. А говорили они о завтрашней атаке. Как я понял из их слов - фон Зелле, вместе с командирами полков ландвера прямо сейчас планируют завтрашнюю операцию. И, по всей видимости, планы нашим товарищам не особенно нравились.

- Получается, - говорил, похоже, не в первый раз, офицер ландвера с майорскими погонами, - что мы нужны будем только для того, чтобы дать вам время на развертывание вашего вооружения. Мы же в это время будем гибнуть на голом песке.

- Как и мы, - с каким-то показным равнодушием развел руками Фернер, - на то она и война. Только вы, в отличие от нас, будете стрелять по врагу, а нам еще и заниматься тем самым развертыванием, о котором ты говорил.

- Все равно, как-то крайне неприятно быть всего лишь смазкой для меча, - буркнул тот же майор, - или как там принято говорить?

- Не смазкой для меча, а нашим прикрытием, - возразил ему Фернер. - Без вас именно мы и останемся на речном песке. Со всем нашим тяжелым вооружением.

- А я вот чего понять не могу, - сказал второй офицер ландвера, в том же чине, что и я, - почему мы ждем окончания артподготовки? Быть может, лучше под прикрытием снарядов тяжелых орудий мы смогли бы прорваться к укрепрайону и ударить по врагу, пока он не опомнился от обстрела.

Все мы снисходительно заулыбались, глядя на него, слишком уж наивными были его слова.

- Вы, вообще, представляете себе, что такое стрельба по площадям? - поинтересовался у него Минц. - Видимо, не слишком. Выйдите и поглядите внимательно на тот берег реки. Примерно раз в десять минут снаряды попадают в воду. А теперь представьте себе, что происходит сейчас на берегу перед укрепрайоном противника. Представили?

Капитан, который был не слишком старше меня, даже побледнел. Наверное, у него было достаточно богатое воображение - и он живо представил себе, как тяжелые снаряды перемалывают песчаное побережье реки. Что при этом станется с людьми, буде таковые там случатся, представлять вообще не хотелось.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Беседующие офицеры молчали, как-то прекратился разговор на этом.

- Что-то мы совсем закисли, - разорвал повисшую между нами относительную тишину Фернер, - надо выпить. Возражения есть? Нет, отлично! Капитан Нефедоров, - обратился он ко мне, - организуйте-ка нам пива на всех, раз уж уселись на ящик с ним.

Я слез с ящика, открыл его и принялся выдавать всем, кто тянул ко мне руки, бутылки с пивом. Когда желающие закончились, взял и себе одну. Но даже под пиво разговор все равно не клеился, и, допив бутылку, я попрощался со всеми и покинул шатер офицерского собрания.

Дело шло к обеду, так что я перед тем, как идти к себе, заглянул на полевую кухню, где наши повара вовсю уже старались, варганя солдатскую кашу.

- Наварите побольше, - сказал я им, - и солдатам скажите, пусть брюхо набивают поплотнее. Завтрака завтра уже не будет.

Кормить перед атакой солдат никто не собирается. Да и мало кто в здравом уме есть станет. Хватит одной пули или луча в живот, чтобы скончаться в кошмарных муках.

Однако вместо палатки, я отправился на берег реки, уселся прямо на песок и стал от нечего делать считать дымы и взлетающие к небу столбы земли и воды. Заняться чем-то более конструктивным я может и хотел бы, да только никаких конструктивных занятий не имелось. Оставалось только дымы со столбами считать.

Следующий день прошел в том же грохоте канонады. Общую скуку перед наступлением развеяло только небольшое совещание в штабной палатке, в котором принимали участие и старшие офицеры полков ландвера. Нам сообщили, что переправляться мы будем на десантных катерах, кроме того, выделят и прочие плавсредства, предназначенные, как загадочно выразился офицер разведки из ландвера, для маскировки.

Какой маскировки? Чего маскировки? Отвечать нам никто не собирался.

После совещания часть офицеров отправилась в шатер собрания, отмечать грядущую атаку. Я решил присоединиться к ним - киснуть в одиночестве второй день, совершенно не хотелось.

Лучше бы я отправился на берег реки, что, собственно, и сделал, спустя полчаса разнузданной пьянки, с распеванием непристойных песен и попытками кинуться в драку друг на друга из-за разногласий между солдатами регулярной армии и ландвера. Офицеров разнимали, успокаивали, вкладывая в руки бутылки с пивом или стаканы с вином или шнапсом.

Несколько офицеров, как из нашего полка, так и ландверьеров, уселись играть в старинную армейскую игру "пей-шлифуй". Суть ее была проста. Выпивается полная кружка шнапса и запивается полной же кружкой пива. Проигрывает тот, кто первый падает без чувств. Кружки ходили по кругу, кто-то из рядовых ландверьеров, которому оставалось только облизываться, ибо пить было строжайше запрещено, наполнял их, другой занимался тем, что откупоривал бутылки.

Это больше всего напоминало пир во время чумы, кажется, так называется это отвратительное действо. Меня просто тошнило от пьяных рож боевых товарищей. Я вежливо отказался от участия в игре, просто так пить тоже не хотелось, поэтому я высидел, сколько положено, чтобы обо мне все позабыли в пьяном угаре, и отправился прочь.

У самого выхода из шатра я перехватил мрачный, но, главное, совершенно трезвый, взгляд майора Антона Фернера.

- Веселимся, - сказал он. - А завтра к этому времени останется хорошо, если половина. - Он тяжко вздохнул, глянул в пустую кружку, но наполнять не стал. - Нас слишком мало для того, чтобы штурмовать этот чертов укрепрайон.

Я ничего ему не стал говорить. Только отдал честь и поспешил прочь из шатра.

На улице еще был белый день, поэтому я снова отправился на берег Синей ленты. Все же считать дымы и столбы от взрывов куда лучше, чем находиться в офицерском собрании, более всего напоминающем вертеп.

По лицам офицеров на построении было видно, что прошлый день был далеко не самым спокойным, но из-за того, что начали рано и завершили, соответственно, тоже, все к сегодняшнему утру были в полной боевой готовности. Относительно, конечно.

Десантные катера я видел еще прошлым вечером. Их пригнали перед самым закатом, и было машин намного больше, чем могло бы понадобиться нам. Неужели только количеством будут маскировать. Отчего-то мне казалось, что это не так. И я оказался прав. Офицер разведки ландвера сообщил нам, что грузиться надо будет во вторую линию катеров.

- Первая уже загружена, - с неприятной улыбочкой сообщил он.

- Кто же там? - поинтересовался у него фон Зелле.

- Трупы в нашей форме, - ответил тот. - Выше по течению стоит крематорий, но он поврежден и используется только как большой морг. Вот там мы и позаимствовали тела.

Наверное, если бы я стоял ближе к нему, не смог бы удержаться и смазал этому разведчику по физиономии, лишь только стереть с него эту мерзкую ухмылочку. Судя по тому, что наш полковник ответил ему не сразу, он тоже хотел сделать нечто в том же духе.

- Ландвер, приготовиться к погрузке, - скомандовал фон Зелле на правах командующего всей десантной операцией. - Полк, - обратился он к нам, - грузимся третьей очередью.

Офицеры начали наперебой рапортовать о готовности, а унтера тем временем уже строили солдат. Длинные шеренги разбились на ровные ручьи, которые быстро потекли в открытые зевы десантных катеров. Те принимали солдат на борт и отваливали вслед за уже отчалившими корабликами, заполненными, как выяснилось, мертвецами.

Да уж, маскировочка. Ничего не скажешь.

Мы грузились последними, занимая места на катерах. В отличие от пехотных частей нашему полку понадобилось больше времени. Пусть нас и было намного меньше, однако на то, чтобы разместить в десантных отсеках тяжелое оружие, требовалось время.

Но вот, наконец, за последними бойцами роты Минца захлопнулись створки, и катер отвалил от берега.

Мы отправились в бой.

И когда меня окружил шум моторов, я понял, чего мне недоставало с самого утра. Пропал грохот канонады, которому я успел привыкнуть за двое суток непрерывного обстрела.

Башни и форты вражеского укрепрайона медленно, но верно росли. Было видно, что артобстрел нанес ему существенный вред, но критическим назвать его тоже нельзя. Почерневшие от копоти, изъязвленные тяжелыми снарядами бетонные и каменные стены стояли на месте, окошки их ощетинились пулеметными гнездами, из фортов торчали орудийные стволы.

Они-то вскоре и открыли огонь по нашим десантным катерам. Сначала впереди, а потом и рядом в воду стали падать снаряды. К небу взлетали фонтаны воды, окатывая нас тучами брызг. Через несколько секунд все мы вымокли до нитки, но это было не самое страшное. Одного прямого попадания хватило бы любому из наших катеров. Все видели, как взорвался один из передовых. Не знай я, что внутри него одни трупы, наверное, ужаснулся бы разлетающимся в разные стороны окровавленным телам. Но все равно зрелище было крайне жутким. Один из моих солдат едва успел открыть забрало шлема - его вырвало прямо себе под ноги. Стоящему впереди попало на ранец и спину, но он даже не пошевелился. Может, даже не заметил, а может, предпочел не заметить минутной слабости товарища. Она была вполне понятна - эта минутная слабость. Солдат, которого стошнило, опустил забрало шлема, как будто ничего не произошло. Даже очищать ботинки он не стал.

Нас окатило новой волной. Вода потекла по лицу - я не спешил надевать тяжелый шлем, да и не особенно я любил их. От прямого попадания луча или пули не спасет, только от случайных осколков, так что таскать на голове лишние килограммы веса меня совсем не привлекало.

Первые катера ткнулись широкими носами в песок берега. Передние створки открылись - и тут же на трупы, которыми были под завязку набиты борта, обрушился шквальный пулеметный огонь.

Как бы ни была отвратительна уловка, к которой прибегла местная разведка, отрицать ее эффективность было просто глупо. Пока враг тратил патроны на заполненные трупами передовые катера, мы получили шанс высадиться.

- Через две минуты мы откроем борта, - пришел по внутренней связи голос пилота катера. - Глубина приличная, так что берегите оружие от воды.

- К бою! - тут же скомандовал я. - Через полторы минуты десантируемся с бортов. Беречь оружие.

Это время промелькнуло совершенно незаметно. Катер почти сразу начал сбрасывать скорость. В бортах его звонко металлически звякнули защелки, и они рухнули в воду, оставив нас совершенно открытыми.

- Вперед! - закричал кто-то из унтеров. - Бегом! Бегом! Бегом!

- Не стоять! - поддержал его Быковский.

Я одним из первых спрыгнул в воду, вскинув лучевой карабин над головой. Офицер всегда должен быть впереди своих солдат на поле боя.

Несколько замешкались только бойцы с тяжелым вооружением. Они стаскивали свое оружие, взваливали его на плечи и бегом устремлялись вслед за остальными.

На берегу уже шел бой. Ландверьеры открыли огонь по засевшим в укрепрайоне рейнджерам. Они залегали в воронках, оставшихся после артобстрела - никаких иных укрытий на берегу не было. Пули рвали мертвых и живых, а вскоре на головы нам посыпались еще и снаряды малых мортир. Осколки свистели в воздухе, наполнив его жутковатым жужжанием.

- Выше головы! - закричал какой-то не в меру глупый офицер ландвера, вставая в полный рост. - Картечь не дерьмо! - И следом рухнул под ноги солдатам - шальной осколок пробил ему голову, войдя в лицо под каской с гвардейской пикой, и разнеся в кровавые клочья затылок.

- Головы ниже! - раздался глухой голос вахмистра Быковского. - Не разгибаться!

Мы уже пробежали достаточно, чтобы вода поднималась не выше колена. Драгуны бежали, согнувшись в три погибели. Бойцам с тяжелым вооружением приходилось теперь несколько легче.

Мимо нас почти невидимой тенью промелькнул снайпер с изжелта-сером маскплаще. Он плюхнулся где-то у самой кромки воды - и вот его почти не видно. Даже длинного ствола его лучевой винтовки не разглядеть.

Мы заняли первый попавшийся участок берега. Драгуны рассыпались по ближним воронкам, где часто лежали тела ландверьеров. Живые и сражающиеся попадались реже. Их жестоко проредили в первые же секунды боя.

- Готовимся к прорыву, - произнес голос полковника фон Зелле.

- Разворачиваем тяжелое вооружение, - принялся командовать я. - Прикроете нас. Штурмовые команды, быть готовыми к прорыву. Лейтенант Золотницкий, отвечаете за наше прикрытие. Вахмистр Быковский, возглавите атаку в случае моей гибели.

Это был нестандартный приказ. Обычно командование принимал офицер, а не старший из унтеров, но в нынешней ситуации меня это мало волновало. Я больше доверял вахмистру, а не лейтенанту - и с этим ничего поделать нельзя.

- Готовьте трубки! - крикнул Быковский.

До команды мы залегли в воронках, рядом с бойцами ландвера. За нашими спинами товарищи разворачивали станковые пулеметы, малые мортиры и даже легкие орудия. Для защиты использовали стандартные броневые щиты или саперными лопатками быстро набрасывали небольшие песчаные насыпи перед своими позициями. Они хоть как-то защищали от пуль, правда, от сыплющихся на головы мин уже не спасали.

Наконец, заговорило прикрывающее нас тяжелое вооружение. Пули застучали по бастионам, снаряды и мины ударили в форты, стараясь заставить их замолчать. Вот теперь бы и нам атаковать, но приказа все не было.

- Полковника накрыло! - пронеслось по внутренней связи.

Значит, полк остался без командования. А это в данной ситуации было просто смерти подобно. И майор Фернер, как назло, молчит. У меня не осталось выхода. Надо было что-то делать, пока нас всех не перебили тут, на берегу.

И вопреки очереди командования и субординации, я, прижав пальцами ларингофоны к связкам, закричал во всю мощь легких:

- Вперед! В атаку!

Подавая пример остальным, я выбрался из воронки и бросился со всех ног к стенам укрепрайона. За моей спиной Быковский включил динамики унтерской брони, издавшие резкий свист, означающий сигнал к атаке для тех, у кого не работает связь. Вахмистр первым подхватил залегшего ландверьера и потащил за собой. Остальные драгуны стали поступать так же. Пробегая мимо очередной воронки, я подхватил и не думающего подниматься в атаку солдата, который, наверное, весьма уютно чувствовал себя на ее дне.

- Бегом! - крикнул я ему. - Здесь все покойники! Чем ближе к стене, тем меньше шансов получить мину.

Дав ему для верности хорошего пинка, я поспешил дальше.

Вокруг свистели пули и осколки, шипели лучи, взлетал в воздух мокрый песок, осыпая нас. Он уже скрипел на зубах, я постоянно отплевывался, но помогало это плохо.

Бежавшего рядом со мной ландверьера, которого я вытащил из воронки разорвало миной. В меня полетели кровавые ошметки. Я стер их с лица, даже не обратив внимания. Просто очередная помеха на моем пути до стен укрепрайона. Небольшая помеха.

Но вот, наконец, я добрался до проволочных заграждений перед фортами укрепрайона. Тут же рухнул ничком, чтобы не подставляться под пулеметный огонь сверху. Рядом припал на колено вахмистр Быковский. За ним следовали несколько драгун с трубкой-торпедой и ландверьеры, отчаянно палящие из своих лучевых ружей.

- Давайте торпеду, - скомандовал я.

Драгуны, оказавшиеся даже из разных рот, сноровисто просунули УЗ под проволочное заграждение. Один из них щелкнул зажигалкой, подпаливая фитиль. Как только тот занялся, бойцы, держащие трубку, толкнули ее со всей силой. Торпеда легко заскользила по песку, ткнулась в стену укрепрайона.

- Торпеда пошла, - крикнул драгун, хоть это и было вполне очевидно.

Мы залегли, накрыв головы руками, даже те, кто носил шлемы. Мощный взрыв потряс землю, осыпав нас песком и обрывками колючей проволоки. Силы УЗ хватило, чтобы взорвать часть стены. И тут же по нам заработал пулемет с соседней башни форта, прижимая нас к песку, не давая головы поднять.

Я снова не заметил снайпера. А он нам очень помог. Мелькнул только багровый луч из его винтовки - и пулемет замолчал.

- Вперед! - закричал я. - На штурм!

Мы пробежали через проход в проволочном заграждении, принялись карабкаться к пролому в стене.

Быковский снова включил свист динамиков, хотя это и делало его более привлекательной целью для врага, старавшегося, конечно же, в первую очередь выбивать офицеров и унтеров. Но вахмистра это, похоже, ничуть не смущало. Драгуны и ландверьеры последовали за нами.

Из-за обломков стены высунулся офицер рейнджеров с револьвером в руке. Они предпочитали это мощное огнестрельное оружие, хотя рядовые их были вооружены лучевыми винтовками, правда, стилизованными под винчестеры. Рейнджер, по форменной одежде которого звания было не понять, вскинул револьвер. Я опередил его, нажал на курок. Луч срезал бостонца, легкая кираса не спасла, рука с револьвером упала на землю. Я подбежал к нему и ударил прикладом, повалив уже мертвого врага на землю.

За мной в укрепрайон ворвался Быковский с ручным пулеметом. Он быстро развернулся и дал очередь вдоль залитой бетоном траншеи, заливая ее свинцом, чтобы враг не смог ударить по нам с фланга.

- Прикрой тыл, - хлопнул его по закованному в броню плечу я. - Остальные, за мной! Надо взять форт.

- Рршите выжечь, вашбродь? - прорычал огнеметчик со значком третьей роты на броне и неизменной неуставной сигарой в зубах, из-за чего понять, что он говорит было сложновато.

- Жги, - кивнул я.

- От огня! - вполне внятно рявкнул огнеметчик, делая шаг вперед и пуская струю жидкого пламени вдоль траншеи в противоположную от Быковского сторону.

- Береги запас, - приказал я ему, - выжечь надо форт. За мной!

Я протиснулся мимо него, вместе с еще двумя драгунами, ландверьеры старались держаться в тылу. Мы пробежали по выжженной траншее, где, правда, не было ни одного врага и так. У бронированной двери форта на расширяющемся участке засели несколько рейнджеров. Они открыли по нам огонь из винтовок. Рядом зашипели лучи. Успел среагировать, привал на колено и выстрелил в ответ. Вражеский луч срезал одного драгуна. Мне страшно было представить, что станется с нами, если попадут в огнеметчика.

Я стрелял по засевшим бостонцам, не давая им высунуться, а в это время второй драгун, шедший рядом со мной, сорвал с пояса гранату и швырнул во врага. Та глухо простучала по бетону. Рейнджеры закричали, один даже бросился к ней, чтобы кинуть нам обратно. Не успел. Взрыв взметнул в воздух кровавое облако и ошметки плоти, в которые обратился отчаянный рейнджер. Я рванулся вперед, быстрым выстрелами срезал оставшихся в траншее врагов. Всем им досталось осколками гранаты, так что серьезного сопротивления оказать не могли. Меня поддержал и второй драгун, прыгнувший следом за мной.

Тут к форту подбежал и огнеметчик с огоньком на форсунке его жуткого оружия.

- Прожгите мне дыру в этой двери, - бросил он, жуя сигару, - и я выжгу его изнутри к чертовой матери!

Мы с драгуном навели лучевые карабины на дверь, переведя их на максимальную мощность. Она, конечно, была выполнена из термостойкой брони, но спустя минуту все же поддалась нашим усилиям. Тем более, что отверстие требовалось небольшое, лишь бы форсунка прошла. Мы полностью растратили заряды батарей наших карабинов, чтобы добиться результата.

Огнеметчик подступил вплотную к еще пышущей жаром двери, сунул в прожженное нами отверстие форсунку огнемета и нажал на рычаг. Он продержал его так не меньше минуты, затем отпустил на секунду - и снова нажал. Что в это время творилось внутри форта, я не хотел себе представлять. После третьего нажатия внутри сдетонировали боеприпасы. Пламя вырвалось из бойницы. Значит, больше внутри ничего живого точно нет.

- Отличная работа, - хлопнул я по плечу огнеметчика.

Тем временем ко мне подбежал унтер, за которым маячили еще несколько десятком драгун и ландверьеров вперемежку.

- Поступаем в ваше распоряжение, вашбродь, - отдал честь он. - Какие будут приказы?

- Продвигаемся вглубь вражеской обороны, - сказал я, - занимаем вторую линию траншей. По возможности, уничтожаем вражеские орудия.

- Есть, - отдал честь унтер.

Мы бросились по траншеям, уничтожая обороняющихся врагов. Траншейная война превратилась в мешанину коротких схваток, наполненных блеском и шипением лучей, рукопашными стычками, стуком ручного пулемета Быковского.

На меня налетел рейнджер с карабином и устрашающего вида ножом в руках. Он попытался нанести удар ножом, я подставил бронированное предплечье - клинок соскользнул по нему. Я без размаха врезал ему в ответ тяжелым прикладом карабина. Мы специально заливали в них свинец, чтобы в рукопашной было сподручней использовать. Рейнджер согнулся и припал на колено, хотя оружия не выпустил. Но было поздно. Я навел на него оружие - и нажал на курок. Луч сжег голову рейнджера.

Граната упала прямо под ноги вахмистру Быковскому. Он пинком откинул ее обратно. Все пригнулись. Взрыв! Осколки просвистели над нашими головами. В тот момент я задумался о том, что стоило бы шлем носить. Форменная фуражка не слишком хорошая защита от случайных осколков. И весит он не так и много.

Мы врываемся в траншею, полную рейнджеров. Открываем ураганный огонь, противник отвечает тем же. Лучи шипят вокруг, словно сотни змей. Драгуны, ландверьеры, рейнджеры падают, срезанные ими. Быковский поливает врагов длинными очередями, стоя прямо, подобно монолиту. Его особо прочную термостойкую броню не брали лучи, пока. К рейнджерам подходит подкрепление, и они начинают медленно, но верно вытеснять нас из траншеи. Быковский отступает, чтобы сменить магазин в ручном пулемете. Без его прикрытия нас начинают теснить сильнее. Рейнджеры сокращают дистанцию, скоро в дело пойдут гранаты. Но тут буквально им на головы обрушиваются драгуны и ландверьеры во главе с майором Фернером. Закипает жестокая рукопашная схватка. Изредка шипят лучи, но больше в дело идут штыки и приклады. Мы бежим на помощь, присоединяемся к драке. Быковский ловко орудует своим ручным пулеметом, круша им головы врагов. От него шляпы рейнджеров не спасали совершенно.

Бой заканчивается быстро. Не смотря на подкрепление, бостонцы понесли слишком большие потери при первой атаке, чтобы одержать над нами верх. Но сопротивление оказали вполне достойное. Мы перебили их всех до одного, сами также понесли потери. Было довольно много раненых, на столь короткой дистанции даже наша броня не спасала от лучей, да и штыками было удобней орудовать, целя в не закрытые броней части. Рейнджеров традиционно не щадили, добивая всех раненых, чтобы не разряжать и дальше батареи, делали это штыками.

- Отлично, Нефедоров! - воскликнул майор Фернер. - Зарекомендовал себя лучше не придумаешь! - Он быстро обнял меня, словно отец. - Теперь надо закрепиться здесь. Перетащить пулеметы. Развернуть орудия...

Продолжить ему не дал выстрел. Пуля пробила легкий шлем и разнесла ему затылок. Он покачнулся, как будто не веря в то, что с ним случилось, его повело в сторону, и майор рухнул на бок, затем перевернулся на спину и замер, раскинув руки.

Я словно загипнотизированный смотрел на него. Поднял глаза от тела - и увидел сидящего, прислонившись в бетонной стенке траншеи, раненного офицера рейнджеров с револьвером в руке. Он как раз нацеливал его мне в лицо. Каким-то чудом я опередил его. Выстрелил из карабина прямо от живота. Луч распорол бостонцу грудь. Он кашлянул кровью и завалился на бок, уронив руку с оружием.

Скорбеть об убитом было некогда. Если сейчас и на это время тратить, то живых скоро в этих траншеях не останется. Живых драгун и ландверьеров, конечно.

- Занимаем оборону! - выкрикнул я приказ. - Все пулеметы на обратную сторону траншеи! Свяжитесь с берегом, пусть быстро тянут сюда тяжелое вооружение! И быстро! Быстро! Бостонцы не должны опомниться!

- Вашбродь, - подбежал ко мне Быковский, - отрезать проходы в третью линию траншей невозможно. Там все забетонировано прочно.

- Укрепрайон построен на совесть, - заявил офицер ландвера, оказавшийся в группе Фернера.

- Сейчас это нам не на руку, - мрачно бросил я. - Ставь пулеметы в проходах, оборудуйте огневые позиции.

- Слушаюсь, вашбродь, - кивнул Быковский и убежал. Как он умудрялся быстро двигаться в своей тяжелой броне, я не переставал удивляться.

- Теперь и мы поступаем в ваше распоряжение, - сообщил мне офицер ландвера. Хоть он и был по званию майором, и с гордостью носил гвардейскую каску с пикой, но в этой операции общее руководство было за нами, армейским драгунским полком, поэтому и командовать было мне. Непрофессионал, каким, как ни крути, являлся майор ландвера, был только рад переложить ответственность на чужие плечи.

- Значит, выполняйте мои приказы, - сказал я. - И вы их уже слышали. Вперед!

Майор ландвера отдал честь и поспешил к своим людям.

Мы спешно готовились к отражению вражеской атаки на занятые нами траншеи. Пулеметов у врага было достаточно, у нас вряд ли найдется даже по одному человеку, чтобы поставить к каждому. Быть может, станет полегче, когда с берега подтянутся взводы тяжелого вооружения, а с ними и залегшие на берегу, да так и не пошедшие в атаку ландверьеры.

Но отступившие Техасские рейнджеры в тот день в атаку так и не пошли.

Полномочный консул на Терре Карл Август фон Плауен терпеть не мог галстуки. Любой из них казался ему проклятой удавкой. И модные среди молодых аристократов узенькие "веревочки", и широкие "лопатники", какие носили представители старшего поколения. Вроде самого фон Плауена. Однако к посольскому вицмундиру полагался галстук, значит, консул в очередной раз переборет себя и оденет его. Единственной поблажкой, какую Плауен делал себе, было то, что он не завязывал галстуки, потому что не умел делать этого. Он носил более простые и дешевые, вроде бы не положенные ему по статусу, галстуки на застежках. Ведь из-под воротника-стойки вицмундира была видна только небольшая часть узла, так что никто и не заметит этого факта.

Консул от всей души завидовал дипломатам с Соединенных планет, у которых требования к одежде были куда ниже принятых в Доппельштерне или том же Альбионе. Конечно же, на всех раутах он, чокаясь бокалом коктейля с чопорным альбионцем, всегда высказывался неодобрительно и этак доверительно кивал тому - мол, уж мы-то понимаем, что эти бостонцы еще с Последнего века не умели правильно одеваться, не то, что мы. Однако глубоко в душе, фон Плауен отчаянно завидовал этой показной небрежности. Быть может, и альбионец, затянутый в красный вицмундир, тоже, но никогда бы этого не показал, как и Плауен.

Сегодня ему придется надеть галстук и застегнуться на все пуговицы. Переговоры с "неряшливым" бостонцем будут очень сложными. И рассчитывать на чью-либо помощь не приходится. Растущая мощь Доппельштернрейха - Империи Двойной звезды - не нравилось никому в космическом сообществе. Разве только Кибертроник не проявлял по этому поводу никаких эмоций, но его представителей никто понять не может уже давно. С тех пор, как киберы восстановили контакты с остальным человечеством, их побаивались, как раз из-за этой самой непонятности.

Застегнув последнюю серебряную пуговицу, фон Плауен оглядел себя в зеркале, поправил галстучный узел, тяжело вздохнул, готовясь к дипломатической баталии. Каким бы неряшливым и неопрятным с виду ни был бостонский консул Маркус Стаффорд, как дипломат он мог дать сто очков форы любому, спор с ним будет почище любой баталии. Пускай тут и не прольется ни капли крови, но если фон Плауен проиграет может статься, что в итоге это приведет к куда более кровопролитным и жестоким сражениям. Быть может, сегодня он сбережет жизни сотням, если не тысячам солдат Доппельштерна. На то же рассчитывал, конечно, и Стаффорд, а значит, дипломатическая битва с ним будет очень жаркой.

Плауен протер белоснежным платком лоб, еще раз тяжело вздохнул и направился к выходу из кабинета.

Зал Семи был выстроен в центре Рима. Не так далеко от Закрытого города, как теперь называли Ватикан, который в Последний век был отдельным государством под управлением церкви. Сейчас, когда церковь получила контроль надо всей Террой, Потерянной Землей, он стал центром мира, куда вход всем, кроме клириков высокого ранга, был заказан.

Он был единственным зданием, что выстроили в Риме со времен Побега, только в отношении него Совет магистров пошел на уступку, закрыв глаза на закон, запрещающий делать это. Но с существенными ограничениями.

И вот теперь в одноэтажном здании с семью входами собирались консулы всех государств. Особо стоит отметить, что одни двери почти никогда не открывались. Они предназначались для консула Конфедерации независимых планет, по кандидатуре которого формальное правительство этого псевдогосударства не могло договориться, кажется, с самого образования терранского консулата. Однако отдельный вход, коридор и место за семиугольным столом для него было выделено.

У входа, предназначавшегося каждому консулу, дежурили двое гвардейцев. Плауена встречала пара солдат в форме Тевтонского лейб-гвардии полка, в черных мундирах с золотым аксельбантом и шлемах с пиками на головах. На золотом горжете каждого красовался черный крест с алым кантом и черепом в центре, обозначающий принадлежность к Тевтонскому полку. Им не пришлось вытягиваться при появлении консула, они и стояли так ровно, будто у каждого вместо позвоночника было вставлено копейное древко.

Консул прошел мимо них, как обычно мазнув взглядом по альбионским гвардейцам в неизменных красных мундирах с бобровыми шапками. Те так же не позволяли себе расслабиться, сохраняя каменные выражения на лицах. Плауен миновал недлинный коридор, ведущий в, собственно, Зал Семи, давший название всему зданию.

Оказалось, что явился он не первым, но и не последним. По залу вальяжно прогуливался альбионец в багровом вицмундире. Колонну подпирал консул киберов, не скрывающий своих имплантов. Посланник Тентейтоку - Небесной империи - чьи длинные волосы были собраны в толстый хвост, о чем-то беседовал с полным уроженцем Звездного эмирата, поблескивающего золотыми кольцами на пальцах. Не хватало только бостонца. Представитель Братства по традиции приходил всегда последним и открывал собрание.

Консул фон Плауен едва успел поприветствовать остальных дипломатов, как открылась дверь, и в зал энергичной походкой вошел Маркус Стаффорд. Как всегда пиджак застегнут не на все пуговицы, галстучный узел слегка расслаблен, стрелки на брюках не идеально отглажены. Плауен по традиции обменялся понимающими взглядами с Бенедиктом Дженнингсом - чопорным альбионским консулом.

Стаффорд в своей обычной энергичной манере поздоровался со всеми, крепко пожав руки. Акиль ибн Захран - консул эмирата - потряс толстой, украшенной кольцами рукой, делая вид, что рукопожатие Стаффорда было слишком сильным.

В зал вошел иезуит Маний Сульпиций, председательствующий в Совете Семи. В отличие от представителей остальных орденов, правящих Террой, он не носил белого форменного плаща со стилизованным крестом, определяющего принадлежность к тому или иному ордену, ограничиваясь обычным брючным костюмом с белым воротничком. Маний кивнул всем консулам одновременно и никому в отдельности и жестом пригласил к столу.

Когда все расселись, Маний вежливым, но совершенно безразличным тоном поинтересовался, кто возьмет себе первым возьмет слово. Стаффорд улыбнулся и кивнул фон Плауену, давая тому понять, что не претендует на это право. Консул штернов кивнул в ответ и поднял руку, объявляя о том, что хочет выступить первым.

- Варварское вторжение конфедератов, - начал он свою пламенную речь, - стало лишь предлогом для наших соседей. На каком основании на территорию Свободного государства Бавария, входящего в состав нашей империи, - Плауен сделал ударение на последних двух словах, - были высажены полки Соединенных планет? И среди них два полка знаменитых на всю Галактику Техасских рейнджеров. Славящиеся своей жестокостью, они учинили подлинную резню в Мюнхене! Цель ее вполне ясна и даже очевидна. Вы стремились захватить Ландтаг и Штатсрегирунг - Земский сейм и Государственное правительство, - пояснил он для тех, кто не был знаком с внутренним языком Доппельштерна, хотя вряд ли среди консулов были такие. - Бавария не зря называется Свободным государством, там нет генерал-губернатора, и все политические вопросы уполномочены решать именно те два органа власти, о которых я уже упомянул. А также президент-министр, как глава исполнительной власти планеты. Надо ли упоминать, что в ходе чудовищной по своему масштабу и жестокости резни, учиненной рейнджерами в Мюнхене, большая часть депутатов и чиновников погибли. Президент-министру только чудом удалось скрыться, что стоило жизни его охране.

Плауен остановился перевести дух после длинной тирады, чем тут же воспользовался Стаффорд.

- Прошу прощения, - сказал он, подняв руку, - вы весьма красочно обрисовали нам предполагаемые зверства Техасских рейнджеров, указав на некие цели. Но о самих загадочных целях, преследуемых якобы моим правительством, не обмолвились ни словом. По вашему мнению, они настолько очевидны, что о них не надо говорить.

- Они вполне очевидны, - согласился с ним фон Плауен, готовый к такому повороту. - Свободное государство Бавария, как явно следует из его названия, обладает рядом вольностей, дарованных кайзером, в их числе и право выхода из состава империи по ряду причин. Одной из них является тот факт, что империя не смогла защитить Баварию от внешней агрессии.

- Значит, вы хотите сказать, - сделал вид, что делает вывод, Стаффорд, - что атака рейдеров Фронтира была инспирирована Соединенными планетами, чтобы устроить отчуждение Свободного государства Баварии от Доппельштерна? Весьма смелое предположение. Позвольте узнать, герр консул, на чем оно основывается?

- Флот Соединенных планет оказался на расстоянии одного перелета от Баварии, - сказал фон Плауен, у которого был готов ответ, наверное, на каждое возражение бостонца, - не смотря на то, что согласно международным стандартам космические соединения не должны находиться на расстоянии не менее двух перелетов от границ сопредельных государств.

- Шестой флот Соединенных планет, - резонно возразил ему Стаффорд, - находился в данном квадранте с уведомления Доппельштерна, и согласие на его присутствие было получено. Этот район необитаем, а потому подходит для учений, которые, собственно, и проводились.

- Весьма своевременно, - позволил себе улыбку консул Дженнингс, однако этот жест вовсе не выражал его поддержку. Плауен был слишком опытным дипломатом, чтобы купиться на него.

- Кроме того, - добавил консул штернов, - уведомление о вашей высадке на поверхность Баварии пришло через двенадцать часов после начала самой высадки. Как вы можете прокомментировать этот факт, консул?

- Межзвездная гиперсвязь еще далека от совершенства, - развел руками Стаффорд.

- Однако, - с нажимом произнес фон Плауен, - это не помешало вам высадить десант на территорию сопредельного государства, даже не дождавшись подтверждения получения вашего сообщения о помощи нашему государству.

- Вы бы предпочли, чтобы все время, пока шло сообщение и ответ на него, - привел Стаффорд новый аргумент, - рейдеры Фронтира уничтожали ваше население?

- Значит, лучше, чтобы их убивали ваши рейнджеры? - снова вставил свои пять пенсов Дженнингс, как обычно с места и не поднимая руки.

- Дела зашли слишком далеко, - пришлось признать Стаффорду. - Рейнджеры бывают излишне горячими в некоторых моментах. За это их и отправили на дальний укрепрайон, где они более не могли причинять неприятностей местному населению.

- Где они сейчас ведут боевые действия против наших войск, - вставил фон Плауен. - И я хотел спросить у вас, мистер Стаффорд, на каком основании?

- Сформированные в Мюнхене Земельный сейм и Правительство, - заявил тот, - единогласно одобрили постановление об отделении Свободного государства Бавария от Доппельштерна.

- Ни Ландтаг, ни Штатсрегирунг Баварии нелегитимны, - отрезал фон Плауен, - а потому ни одно из их так называемых постановлений незаконно. И действия Соединенных планет можно трактовать не иначе как агрессию. Мой кайзер уполномочил меня вручить вам ноту, - консул отработанным движением вынул из папки лист бумаги с черным орлом и протянул ее Стаффорду. - Прошу вас ознакомиться с ее содержанием.

Консул Соединенных планет взял у него лист, пробежал глазами, кивнул.

- Это может служить официальным объявлением войны? - уточнил он.

- Если вы не покинете планету через две недели и не выдадите преступников из числа интервентов суду военного трибунала, который будет сформирован из представителей обоих наших государств, - кивнул фон Плауен, - то Доппельштернрейх начнет военные действия против Соединенных планет.

- Но ведь это же просто немыслимо, - развел руками Стаффорд. - На каком основании? Вы не смогли защитить свою провинцию от рейдеров Фронтира, мы сделали это. Нами было сформировано новое правительство, вместо того, что скрылось при появлении угрозы, и оно решило, что может отложиться от вас на основании того, что Соединенные планеты смогли помочь Свободному, - он сделал ударение на этом слове, - государству Бавария при атаке рейдеров Фронтира, в отличие Доппельштернрейха. Империя Двойной звезды решила задавить все ростки свободы, что пробились в одной из ее провинций.

- Это не свобода, мистер Стаффорд, - в третий раз высказался с места консул Дженнингс, - а сепаратизм.

Теперь фон Плауен всерьез задумался, быть может, на альбионца все же можно будет рассчитывать. В этом деле, по крайней мере. Неприязнь альбионцев к бостонцам своими корнями уходит еще в века, предшествующие Последним.

- Отчуждение Свободного государства Бавария от Доппельштерна есть волеизъявление его народа, - с пафосом, присущим всем бостонцам, говорящим о "свободе и демократии", заявил Стаффорд, - переданное через органы власти и поддержанное Соединенными планетами.

- При посредстве соответствующего воинского контингента, - заметил Дженнингс.

- Каждое молодое государство должно защищать себя, - пожал плечами Стаффорд, - и Соединенные планеты всегда готовы поддержать их в этом начинании.

- При условии, - теперь уже комментарий вставил фон Плауен, решивший не терять инициативу, в конце концов, он инициировал это собрание, - что это молодое независимое государство вольется в Соединенные планеты.

- Верно, - не стал отрицать очевидного Стаффорд, - иного не подразумевает наша Конституция.

- Весьма удобный повод для оправдания агрессии, - решительно перешел в наступление фон Плауен.

- Новая война между государствами, - решил вмешаться Маний Сульпиций, - не может быть одобрена галактическим сообществом. Совет Семи собран именно для того, чтобы решать данные вопросы мирным путем. И даже если мирное решение невозможно по каким-либо причинам, путь войны никогда не будет одобрен. Люди не должны воевать друг с другом.

- Мы осведомлены об официальной позиции церкви и ее взгляде на вопросы войны, - согласно кивнул фон Плауен, - однако и оставить агрессию Соединенных планет без ответа мы не можем. И ответом на нее могут стать лишь адекватные действия со стороны нашего кайзера. Флоты Доппельштерна уже сосредоточены на расстоянии двух перелетов от границы Соединенных планет. И если Свободное государство Бавария не будет очищено от захватчиков в течение указанного срока, они перейдут в наступление.

- При всем моем уважении к мудрости кайзера, - приложил сверкающие золотом и драгоценными камнями руки к сердцу Акиль ибн Захран, - но в этом случае агрессором будет именно он, а не президент Соединенных планет.

- Наши границы лежат далеко от обеих стран, - высказался Манзо Уэсиба, консул Небесной империи, - и Тентейтоку не имеет интересов в этом регионе.

Значит, эмират может поддержать Соединенные планеты, а Небесная империя предпочтет остаться в стороне, впрочем, в этом нет ничего удивительного. Консулы Соединенных планет и Доппельштерна молниеносно анализировали ситуацию, начиная подсчитывать возможные потери в грядущей войне. В том же, что она почти неизбежна - никто из них не сомневался. Оставалось услышать мнение альбионского консула.

Осознавая свою значимость, Дженнингс помолчал несколько лишних секунд, балансируя на грани непристойно длинной паузы, и произнес:

- Империя Альбион не поддерживает ничью агрессию. Ни со стороны Соединенных планет, ни со стороны Империи Двойной звезды.

И понимай его слова, как хочешь. Кого они поддержат - понять из его реплики было совершенно невозможно. На фоне этого позиции Доппельштерна становились достаточно шаткими. Если бостонцев поддержит не один эмират, но и Альбион, пусть даже только экономически, введя санкции против Империи Двойной звезды. В этом случае война с Соединенными планетами может обернуться настоящей трагедией. Но пойти на попятный сейчас - значит, показать слабость, что недопустимо для звездного государства. На слабого накинутся все разом, разорвут на куски, использовав нынешнюю провокацию, как прецедент.

- Войны в нынешних условиях допустить нельзя, - неожиданно произнес консул Кибертроника Флориан 23/4. - Так как данный случай может послужить прецедентом для других государств, поэтому Кибертроник в возможном конфликте выступит на стороне Доппельштерна. Верховный интегратор уполномочил меня заявить, что в случае начала конфликта границу Соединенных планет пересечет экспедиционный флот в составе двух линкоров, шести крейсеров и пятнадцати кораблей сопровождения. На борту их будет размещен ограниченный контингент из двадцати пяти бойцов разных родов войск.

Не стоит обманываться удивительно малым количеством солдат, названным Флорианом 23/4. Каждый из них управлял как минимум десятком искусственных солдат, наделенных могучими телами при самом мощном вооружении, какое только имелось в Галактике. Два с половиной десятка бойцов Кибертроника можно было приравнять к бригаде или даже дивизии.

Теперь ситуация, можно сказать, перевернулась с ног на голову. Связываться с Кибертроником не хотел никто. Против них не воевали, а мощь армии можно было оценить только по нечастым совместным учениям. И надо сказать, киберам было что показать, чем удивить и как шокировать.

Стаффорд был вынужден взять отсрочку, чтобы проконсультироваться со своим правительством. Изменившиеся обстоятельства требовали запросов на самый верх. Готовы ли Соединенные планеты воевать с Доппельштерном и Кибертроником одновременно? Тем более, что эмират и Альбион высказались весьма туманно, и еще совсем не факт, что они поддержат бостонцев в случае такого конфликта. Маркус Стаффорд был почти уверен, он знает ответ на этот вопрос.

Первым из-за стола поднялся Маний Сульпиций и объявил об окончании собрания. Консулы поднялись, попрощались друг с другом и покинули Зал Семи.

Самым удивительным итогом жестокого боя за укрепрайон стало то, что я оказался командующим всеми войсками. Во время высадки погибли не только наш полковник, которого еще в воде накрыло миной из малой мортиры, и майор Фернер, убитый у меня на глазах, но и Минц с Башталовским. Мрачный капитан был убит вражеским снайпером на берегу, а командир третьей роты погиб, когда пытался захватить вражеское орудие.

Теперь мне пришлось брать организацию обороны на себя. Укрепрайон был рассчитан максимум на два полка, но нас теперь было намного меньше. Пусть в нашем распоряжении были сотни пулеметов и около десятка пушек, которые мы смогли развернуть от берега. Только к ним я выделил полноценные расчеты, у пулеметов же оставил по одному человеку, правда, из своих драгун. Они смогут управиться с ними и в одиночку, всех ведь учили обращению с таким оружием. Но длина фронта обороны была слишком велика, а людей у меня слишком мало. Особенно с учетом того, что большую часть фортов мы уничтожили, попортив при этом достаточно много боеприпасов. А вот проходы в третью линию траншей уничтожить не смогли, пришлось именно там расставить большую часть драгун из взводов тяжелого вооружения, слишком велик был шанс того, что враг ударит оттуда. Пусть и не самое очевидное направление, но для фланговой атаки подходит как нельзя лучше.

Когда подготовка была закончена, началось ожидание. Я прохаживался по траншеям, инспектируя оборону. Видя меня, драгуны и ландверьеры собирались, подтягивались, брались за ручки пулеметов, начинали перебирать ленты или складывать их в бункеры. Другие же не делали лишних телодвижений. Только поднимались на ноги, если сидели и отдавали честь. Если я спрашивал о чем-то, отвечали спокойно и размеренно. Отчитывались, что сделали, и чего не смогли сделать - и почему не смогли.

Я то и дело ловил на себе мрачно-недовольные взгляды лейтенантов. Мало того, что "этот выскочка" умудрился первым заработать капитанские погоны, так еще и командование получил. И теперь даже превосходящие званием офицеры ландвера вынуждены слушаться его. Последним, надо сказать, это тоже не нравилось, но против субординации не пойдешь - приходилось слушать меня.

На всех наложило отпечаток ожидание атаки. Солдаты нервничали, удерживать драгун от стычек с ландверьерами унтерам удавалось все сложней. Частенько доходило до рукоприкладства. Одного рядового даже публично выпороли перед взводом, что было невиданным делом в боевой обстановке. Я не вмешивался в подобные дела, ибо они были уделом унтеров и нечего обер-офицеру совать в них свой нос.

Ожидание затягивалось. Нервы не могут постоянно быть натянутыми, как струна. На третьи сутки люди расслабились. Стычки прекратились. Унтера перестали орать и раздавать зуботычины тут же, как только увидят малейшее нарушение. Настороженными оставались только те, кто дежурил в проходах. Там всегда можно было ждать атаки, а врага не увидишь за милю, как в других местах. Но никаких стычек в этих дозорах, конечно же, не было. Находились там исключительно драгуны, при этом команды старались комплектовать бойцами одних рот, а, главное, куда ссориться, если в любой момент враг может оказаться на расстоянии выстрела. Надо постоянно держать ухо востро.

После очередного утреннего обхода всей линии обороны, я вернулся в свой бункер, чтобы позавтракать с чистой совестью. Припасов в укрепрайоне было вдоволь. Техасские рейнджеры привезли вдобавок к тому, что и без того имелось тут, еще и собственные запасы провианта. Так что с питанием проблем как раз не было, да и с боеприпасами и оружием тоже, медикаментов было вдоволь. Не хватало только людей.

Я трижды отправлял запросы в тыл на получение пополнений. Мне каждый раз отвечали, чтобы держал оборону имеющимися силами, а все войска задействованы на других участках фронта.

На третьи сутки я решил провести разведку. Отправил трех ландвереров в во вражеские траншеи. Враг там был - после короткой перестрелки бойцы вернулись, даже без потерь. Однако и атаковать бостонцы не стали, не поддались на провокацию.

Так и просидели в бетонных траншеях, на расстоянии мили друг от друга, без малого неделю. Пока ко мне, как раз во время завтрака, сразу после обхода линии обороны, не вбежал дежурный связист. На лице молодого парня играла такая улыбка, что я понял - он принес очень хорошие новости. В руке он держал бланк шифрограммы. Едва сдержавшись, чтобы сразу не выпалить новости, а прежде отдать честь и правильно обратиться ко мне.

- Ваше благородие, шифрограмма из штаба бригады, - выпалил он и протянул мне бланк.

Я взял его, развернул, пробежал глазами несколько ровных строчек, затем прочел их внимательней. Поднял взгляд на юношу, он был одет в коричневый комбинезон и гвардейскую каску с пикой. Парень смутился, опустил взгляд, уставившись на собственные сапоги. Зачем-то снял каску, взяв ее под мышку, едва не пропоров пикой форму.

Свет в бункере загородил вахмистр Быковский. Он протопал мимо ландверьера, встал ближе ко мне. Почти небрежным взмахом руки отдал честь.

- Мы тут по вашему приказу бостонских покойников стаскиваем в форты, - доложил он, - чтобы пожечь. Как и сказали, дабы они заразу не распространяли, а то пованивать начали. Так тут ребята заодно барахолят по малости, у кого часы, у кого сапоги, у кого еще что снимут. Мы не препятствуем, себе тоже по малости берем. Трофеи - святое дело. - Он будто даже оправдывался за это мародерство. Оно, конечно, не поощрялось, но и против него я, лично, не возражал. - Так мы у одного офицера ихнего нашли - вот.

Быковский вытащил из-за пояса старинный револьвер с рукояткой сандалового дерева.

- Ваш трофей, - сказал он.

Я взял у него отличный револьвер. За него можно выручить неплохие деньги. Но главным было то, что это было готовое к стрельбе боевое оружие. Немного повозившись, я понял, как проверить, есть ли в барабане патроны. Оказывается, он откидывался вправо вместе с рамкой. Я вынул все патроны, они были тоже непривычного вида, слишком маленькими. В наше время они намного больше, даже в оставшихся образцах легкого ручного оружия.

- Отличное оружие, - сказал я, снова начиная заряжать револьвер..

Все это время бланк шифрограммы лежал у меня на коленке. Но я смотрел не на него. Я снова поднял взгляд на замершего по стойке "смирно" радиста. Тот рискнул поднять глаза, и в этот момент я резко встал, прижал револьвер к левой стороне груди несчастного юноши - и нажал на курок. Выстрел ударил по ушам, прогремев так, что даже мне стоило определенных усилий не вжать голову в плечи. Толстые стены бункера усилили звук выстрела, но при этом я был почти уверен - за его пределами никто ничего не слышал.

Радист начал медленно заваливаться на спину. Я зачем-то левой рукой подхватил его каску с пикой, не дав ей упасть на бетонный пол. Слетевший с моего колена бланк шифрограммы закружился в воздухе. Он спланировал на грудь рухнувшего юноши.

- Забери его, - велел я Быковскому, - и отнеси к нашим мертвецам. Если что, его убил вражеский снайпер по дороге в мой бункер. Ясно?

Снайперы работали с обеих сторон, стараясь выбивать офицеров или связистов. Поэтому все ходили, пригнув пониже головы, и старались пробегать проходы в траншеях как можно быстрей. Они все были под контролем снайперов с обеих сторон.

- Так точно, - равнодушно отдал честь вахмистр.

Прежде чем вскинуть тело радиста на плечо, он снял с его тела шифрограмму и подал мне. Даже читать не стал.

- И передай всем офицерам, чтобы собрались в штабном форте, - добавил я.

- Есть, - ответил Быковский, честь отдать во второй раз он не мог, потому что на плече его лежал труп радиста.

Я в третий раз прочел шифрограмму, которая стоила жизни ландверьеру. В ней говорилось, что война окончена, и бостонские части будут сдаваться. Так как по условиям мирного договора, заключенного между нашими государствами их флот должен немедленно покинуть орбиту Баварии. На эвакуацию времени просто не оставили. Но оставлять их в живых я не собирался.

Они были врагами, вторгшимися на нашу землю, пусть и воспользовавшись глупостью подданных империи. Они убивали наших людей, не только военных и ландверьеров, до всех нас доводили сообщение о резне, учиненной Техасскими рейнджерами в Мюнхене. Вроде бы именно за это их и отправили стеречь дальний укрепрайон, как говориться, куда подальше, с глаз долой, чтоб не мозолили лишний раз.

И теперь мне предлагают брать их в плен!

Нет, как бы то ни было, но в плен не попадет никто из них.

Стены форта, который стал нашим временным штабом, были закопчены изнутри до чернильной черноты. Здесь славно поработали огнеметом, чтобы выжечь всех, засевших внутри рейнджеров. После каждого совещания, когда мы расходились, по траншеям, за нами тянулись цепочки черных следов сажи.

- Сегодня, господа офицеры, - сообщил я собравшимся в штабе, - я получил шифрограмму из штаба бригады. - Я продемонстрировал всем бланк, захваченный мной из бункера радистов. На нем сам же и отпечатал новый текст. Со стандартными радиостанциями учили работать всех офицеров в училище. - К бостонцам подошло крупное подкрепление с орбиты, и они готовятся к масштабному наступлению. Видимо, их разведка донесла, что нас тут меньше, чем могло показаться во время атаки. Бостонцы - не дураки, они просчитали, что раз мы не развиваем успех на этом направлении, значит, надо ударить здесь и сбросить нас в реку. Поэтому надо быть готовыми к атаке, и не дать врагу выбить нас из укрепрайона. Думаю, не надо объяснять, чем это нам грозит.

Офицеры, как драгуны, так и ландверьеры, молчали. Вопросов ни у кого не нашлось. Да и что тут можно было сказать.

- Раз никому нечего сказать, - подвел итог я, - расходимся по подразделениям и готовимся к завтрашней атаке.

Офицеры отдали честь и покинули бункер в порядке старшинства, правда, драгуны выходили, конечно же, первыми. Каждый раз в этот момент я вспоминал наш совет в штабном шатре на противоположном берегу Синей ленты. Я ведь и не думал тогда, что не пройдет и недели, как я буду стоять на месте полковника фон Зелле.

Когда бункер опустел, я вернулся к себе. Обход буду проводить как обычно, ближе к вечеру, перед ужином, чтобы не нервировать бойцов перед грядущим делом. Оказывается, на столе так и осталась лежать шифрограмма, которую принес радист. Я ведь даже не знал его имени, что не помешало мне прикончить его. Распалив огонь в сплющенной сверху гильзе, которую использовал вечерами для освещения бункера, я дал ему разгореться и сунул в пламя оба бланка. И держал до тех пор, пока они не прогорели полностью. От жара пальцы мои надежно защищали толстые перчатки. Черный пепел улетел куда-то в угол выделенного мне помещения.

К утру, когда в наши траншеи должны были явиться бостонцы, все было готово. Через каждые двадцать-двадцать пять метров выставили пулеметы, между каждой парой сидел второй номер, который должен был хоть как-то, худо-бедно, контролировать их, не давая перегреться стволам и подавая стрелкам новые ленты. Малые мортиры и легкие орудия, конечно, не удалось поставить настолько часто, но в данной ситуации они нам не особенно пригодятся. Разве только для того, чтобы не осталось ни одного живого бостонца. Основную работу будут делать пулеметы, именно поэтому я поставил к ним больше людей, иногда даже в ущерб остальному тяжелому вооружению.

Забросив на плечо карабин, я устроился наверху траншеи. Шлем снова остался лежать в бункере, вражеский снайпер мог легко понять, кто я, как раз по эмблеме на нем. Снимать ее, как делали некоторые малодушные офицеры, я не стал, предпочитая просто не носить его. Того же майора Фернера он не спас.

Приложив к глазам окуляры мощного бинокля, я внимательно вглядывался в далекую линию вражеских траншей. И вот, наконец, на ней появились фигурки врагов. Они поднялись ровной шеренгой и медленно пошли в нашу сторону. Даже без моей отмашки, солдаты начали готовиться к бою. Я услышал щелчки пулеметных затворов, чуть слышный скрежет открываемых казенников легких орудий, стук крышек минных ящиков.

- Без приказа не стрелять, - передал я по внутренней связи. - Кто выстрелит до команды - лично прикончу.

- Насколько подпускать будем? - поинтересовался незнакомый голос, скорее всего, кто-то из офицеров ландвера.

- До расстояния уверенного поражения из лучевой винтовки, - ответил я.

- Вас понял, - произнес тот же голос.

- Уверенно идут, сволочи, - пробурчал другой незнакомый голос, наверное, принадлежащий пожилому полковнику ландвера Яну Байеру.

- Попрошу не засорять эфир посторонними репликами, - мрачно бросил начальник связи нашего полка, майор Сорока. Пожилой человек, он так и не поднялся выше из-за тяжелого характера и постоянных придирок ко всем, включая старших по званию и должности, относительно соблюдения радиодисциплины.

Я скользил взглядом по нестройным рядам бостонцев. Среди них мелькали светло-коричневые плащи и широкополые шляпы Техасских рейнджеров, все они носили укороченные стилизованные карабины. Лица их были мрачны - понимали, что ничего хорошего в плену их не ждет, в то время как остальные бойцы, наоборот, улыбались, не скрывая своего веселья. Я всегда считал бостонцев плохими солдатами, не умеющими воевать. У них, конечно, были отличные спецподразделения, и некоторые полки были очень даже ничего, вроде тех же рейнджеров или Пустынных скорпионов, которые стали легендой на выжженных солнцем пространствах спорного мира Ордос. Однако в общей массе наемные войска Соединенных планет были не слишком хороши, особенно из-за своих повышенных требований к условиям жизни на фронте. Как метко сказал когда-то про них Быковский: "Без теплого сортира воевать не станут". Ходили слухи, что несколько раз правительству Соединенных планет приходилось прекращать войны из-за солдатских забастовок.

Вот и теперь обычные бойцы явно глядели на эту сдачу в плен, как на завершение утомительной работы. Им ведь заплатят за участие в боевых действиях в любом случае. Вернутся они домой с победой или же их депортируют по окончании войны. Стимула воевать, в общем-то, нет. Будет им уроком на будущее.

- Враг на расстоянии поражения лучевой винтовки, - сообщил мне Быковский.

- Огонь, - скомандовал я, вскидывая карабин.

И тут же затарахтели пулеметы. Почти залпом грохнули легкие орудия - осколочно-фугасные снаряды взорвались в задних рядах шагающих бостонцев, оставляя в них существенные прорехи. С неприятными хлопками в небо устремились мины из малых мортир - их взрывы уносили меньше людей, но падали они намного чаще. И, конечно же, открыли огонь драгуны и ландверьеры.

Так закончился инцидент на Баварии.

Комиссия по разбору Баварского инцидента, как стали официально называть события, в которых мы принимали участия, больше напоминала трибунал. Ведь разбирала-то она как раз в обстоятельствах расстрела сдающихся бостонцев. Сначала пригласили всех офицеров моего полка, потом ландверьеров, работали с ними почти двенадцать часов. Все это время я просидел на жестком стуле в небольшой приемной перед залом, где заседала комиссия. Мимо меня проходили, отдавая честь, другие офицеры, которых вызывали из существенно более удобно оборудованной общей комнаты. Больше я их уже не видел, значит, в зале, где заседает комиссия, есть вторая дверь. Распространенный психологический эффект. Я знал о нем, но менее действенным он от этого не становился. К тому же, так я не мог встретиться с офицерами и узнать у них, о чем, собственно, расспрашивает комиссия, и сделать на основе их ответов какие-то выводы для себя.

Затем пригласили и меня, но только для того, чтобы сообщить, что на сегодня заседание комиссии завершено и продолжено будет завтра в девять утра.

На следующий день я приехал за десять минут до начала заседания, но в приемной меня уже ждал нервозный лейтенант, сообщивший, что меня, как выяснилось, уже "давно ждут". Я ничего не стал говорить ему, только отдал честь и вошел в зал.

Как и вчера, за длинным столом некими призраками сидели люди в парадной военной форме. Судя по цвету, они были из пехотных и драгунских полков, быть может, кто-то из механизированных войск или артиллерии. Я не мог толком разглядеть их из-за приглушенного света ламп, установленных перед каждым из восьми членов комиссии. О лицах и говорить не приходится.

Перед столом был установлен такой же жесткий и неудобный стул, как в приемной, на который меня и пригласили присесть. Представляться мне члены комиссии посчитали излишним, поэтому я ориентировался только по голосам. Да и они звучали очень уж похоже, видимо, без соответствующей аппаратуры не обошлось.

- Вы - капитан Нефедоров Максимилиан Панкратьевич? - задали мне вопрос. Я очень быстро стал представлять себе всю комиссию как единое сообщество, тем более, что толком понять, кто со мной говорит, я просто не мог.

- Так точно, - ответил я.

- Временно исполняете обязанности командира Пятого Вюртембергского драгунского полка?

- Так точно.

- Приняли командование полком и приданными силами ландвера?

- Так точно.

- Незаконно расстреляли сдающиеся войска Соединенных планет?

- Никак нет.

- А как же тогда понимать ваши действия?

- Я предпринимал действия, направленные на отражение атаки противника на наши позиции.

- Вы не получали сообщения из штаба бригады об окончании войны и сдаче в плен вражеских сил?

- Не получал.

- Радист из штаба бригады сообщил, что передал ее в срок, и что она была получена вашим радистом.

- Я не получал никаких сообщений из штаба бригады.

- Вахмистр Быковский сообщил нам, что радист был убит вражеским снайпером.

- Он докладывал мне об этом.

- Шифрограммы при нем обнаружено не было?

- Тело не обыскивали. Возможно, бланк с ней так и остался у него в кармане формы. - Я решил позволить себе сделать предположение.

- Откуда у вас именной револьвер полковника Техасских рейнджеров?

- Я взял его в качестве военного трофея.

- Из этого револьвера был убит радист?

- Никак нет. Вахмистр Быковский еще не принес его мне.

- Вы намерено просили вахмистра Быковского искать этот револьвер?

- Никак нет. Он сделал это по собственной инициативе.

- Бланк шифрограммы не был обнаружен у радиста.

- Возможно, он счел сведения слишком важными и срочными и хотел передать их на словах, прежде чем вручать официальную шифрограмму на бланке.

- Это - нарушение устава! - Интересно насколько наигранным было возмущение в голосе члена комиссии.

- Радист был ландверьером. - Я сказал это так, будто этот факт все объяснял.

- Вы сообщили офицерам, находящимся в вашем непосредственном подчинении, что скоро будет наступление бостонцев. И предъявляли бланк шифрограммы, якобы из штаба бригады.

- Никаких свидетельств этого факта нет.

- Кроме слов ваших офицеров.

- И моих - против них.

- Вас считают выскочкой в полку. Из-за чего?

- Обстоятельств присвоения мне капитанского чина и перевода из Лейб-гвардии Кексгольмского полка в Пятый Вюртембергский драгунский полк.

- Официально вы подали рапорт о переводе в строевой полк для участия в боевых действиях.

- Есть факты, которые не отражены в моем личном деле, однако, уверен, комиссия знакома с ними.

- И вам нечего добавить к тому, что написано в нем?

Мелькают клинки. Звенят при каждом столкновении, отдаваясь болью в уставшей руке. Шпага с каждой секундой как будто наливается тяжестью., как будто кто-то заливает в рукоятку свинец.

Взмах! Выпад! Отбив! Новый выпад!

Вражеский клинок распарывает форму на плече, но крови нет, значит, схватка продолжается.

Выпад! Выпад! Парирование!

Скрежет стали неприятно режет уши.

Подшаг! Выпад!

Клинок шпаги срезает четверть пышного пшеничного уса и оставляет на широком лице фон Блюхера кровавую отметину.

- Стоп! - взлетает рука секунданта. - Дуэль окончена!

- Так точно.

- Замечательная карьера. А насколько искренним было ваше желание перейти в строевую часть? Стать настоящим, окопным, офицером.

- При всем уважении к пехотным частям, драгун нельзя назвать окопными частями. У нас другие цели.

- Ответьте на вопрос относительно искренности вашего рапорта о переводе.

- Гвардия воюет не меньше строевых частей.

- Замечательный ответ.

Мне показалось, что сказавший это готов в ладоши хлопнуть, отдавая должное моему ответу.

- Вам бы в контрразведке служить или в разведке.

Я понял, что допрос закончился, раз пошли свободные реплики членов комиссии.

- Вы свободны, - сказали мне.

Я поднялся с неудобного стула, отдал честь и покинул комнату.

По возвращении на казенную квартиру, предоставленную мне, я обнаружил на столе приглашение - именно приглашение - на завершающее заседание комиссии. Это было странным делом. Вроде бы раньше ограничивались устными приказами, а тут - такое.

Время было указанно, и я решил снова явиться четвертью часами раньше. Всегда был уверен, что приходящий раньше человек, а особенно офицер, производит лучшее впечатление, пусть даже приходится иногда ждать при не самой лучшей погоде.

Молодой лейтенант с нервозными пятнами вокруг глаз в этот раз не производил такого неприятного впечатления, как при прошлой встрече. Он спокойно отдал честь, картинно глянул на часы и попросил подождать до назначенного времени. Надо сказать, ровно в десять утра, как и было написано в приглашении, на столе, за которым сидел лейтенант, прозвонил аппарат-коммуникатор. Тот поднял трубку, выслушал, кивнул и пригласил меня.

В этот раз зал наполнял яркий свет, и я мог разглядеть всех членов комиссии. Блистали парадные аксельбанты и золотые погоны, среди них я заметил несколько эполет. Сидевший в центре стола пожилой генерал-майор с роскошными седыми бакенбардами в зеленой пехотной форме - не он ли спрашивал вчера про окопных офицеров? - поднялся со своего места.

- Максимилиан Панкратьевич, - обратился он ко мне, четкое произношение говорило либо об отличном знании русского, либо о том, что второй официальный внутренний язык империи был для него родным, как и для меня, - по результатам расследования, проведенного нашей комиссией, признано, что злого умысла в ваших действиях нет. Не было обнаружено каких-либо поддельных бланков шифрограмм из штаба экспедиционной бригады. Молодой унтер-офицер ландвера, принявший сообщение, вполне мог не отпечатать его на официальном бланке, а поспешить сообщить вам новость устно и был убит бостонским снайпером, также не знавшем о перемирии. - Генерал-майор перевел дух и продолжил. - Учитывая тот факт, что вы приняли на себя командование полком и всеми силами, штурмовавшими укрепрайон, и взяли его, вам присваивается чин полковника и вы назначаетесь командующим Пятым Вюртембергским драгунским полком.

Эта новость едва не сбила меня с ног. Не хуже вражеской пули в грудь.

Тем временем генерал-майор взял со стола два листа. Первый оказался патентом на полковничий чин, второй - приказом о назначении меня командиром полка.

Теперь меня будут считать еще большим выскочкой. Почему-то в голове крутилась только эта мысль. Да еще вспомнилось, генерал-майор в своей речи ни словом не обмолвился о том, что офицеры полка и ландвера упоминали поддельный бланк шифрограммы. Хотя о самой поддельной шифрограмме вроде и сказал, но как-то вскользь.

Так я в неполные тридцать стал полковником.

Часть первая.

ПАНГЕЯ

Глава 1.

Родной Вюртемберг встретил нас зимой и метелью. Полк вернулся на квартиры в столице Новониколенской губернии. После сражений на Баварии казармы полка почти пустовали. К концу кампании от списочного состава осталась, дай бог, чтобы половина, и еще четверть от них абшидировали по состоянию здоровья. Пока шла война, они годились, а теперь перестали отвечать строгим требованиям армии Доппельштерна. Всем выдали удвоенное месячное жалование и отправили по домам. Правда, поставив на учет в министерстве колоний. Как только будет объявлен очередной набор для переселения на вновь открытую планету, всем им, вместе с семьями, если они таковыми обзаведутся, будет предложено переселиться туда, обеспечив тем самым крепкий тыл имперскому гарнизону.

Вернувшись домой я почти с головой ушел в бумажную работу. Конечно, мне, как и всем офицерам, полагались две недели отдыха, но одновременно отпустить всех я не мог, а потому остался и сам. Иначе поступить не мог.

На меня сразу же навалилась груда бумажной работы. В первый же день ко мне явился начальник канцелярии полка, остававшийся на Вюртемберге, и вместе мы наметили фронт работ.

Полдня у меня ушло только на подписание медицинских заключений об абшиде, а после этого я разбирался с последними письмами погибшим солдатам, унтерам и офицерам полка, которые циничная солдатская молва прозывала "письмами счастья". Надо сказать, эта работа утомила меня намного больше целого дня тяжелых боев. Когда я увидел какой, на самом-то деле, толстой была стопка этих "писем счастья", мне невольно стало не по себе.

Наверное, не столь уж толстокожим я был, как хотел показаться другим.

Следующий день заняло решение вопросов с зампотылом и вербовщиками, которых тот привел мне. В этот раз были другие списки. Призывников и добровольцев, желающих вступить в ряды имперской армии. Отдельно числились те, кого рекомендовали в дисциплинарные подразделения. Это были преступники, предпочитавшие службу длительным срокам заключения в тюрьмах или на каторге. Некоторые командиры полков предпочитали набирать из таких разведвзоды и швырять в самое пекло, куда ни за что не отправили бы нормальных, так сказать, солдат. Но у нас была несколько иная специфика, если честно, я бы никогда не доверил оружие, особенно тяжелое, человеку, который был осужден за какое-то тяжкое преступление.

Поэтому их список я первым делом отложил в сторону и занялся рассмотрением оставшихся двух. Конечно, стоило брать в первую очередь добровольцев, охотников, как их звали тут, потому что большую часть населения Новониколенской губернии составляли русские. Однако и среди них могли быть те, кому доверять не особенно стоило. Во-первых: сразу следовало отсеять всех, напротив кого стояли отметки, означающие, что эти люди находятся под подозрением в совершении преступлений. Вербовочные конторы плотно сотрудничали с полицией, оперативно получая информацию обо всех призывниках и охотниках.

С оставшимися я приказал разбираться зампотылу, в конце концов, это именно его обязанности. Не могу же я разбираться с каждым кандидатом в драгуны нашего полка. Отпустив вербовщиков, видимо, все уже было решено и требовалось только мое формальное разрешение, зампотылу выдал мне бланки заявок на оружие, запчасти, доспехи, расходные материалы (которыми числились патроны к разнокалиберному оружию, снаряды к легким орудиям и легким мортирам, батареи к лучевым карабинам, всего около двух десятков наименований, от числа напротив них мне стало слегка не по себе). Вот никогда бы не подумал, что один наш полк потребляет столько боеприпасов. Пока был всего лишь командиром роты, про короткий срок службы в гвардии и вовсе молчу, как-то не сильно над этим задумывался. А вот теперь придется думать об этих цифрах.

- Без вашей подписи на запросах, - объяснил зампотылу, - мне их ни за что не одобрят.

- Конечно, - кивнул я. - Если будет надо, можете приписать по нолику к каждому наименованию. Места, как вижу, вполне хватит.

- И последний список, - сказал зампотылу, кладя передо мной небольшой лист с фамилиями и званиями всех оставшихся офицеров полка. Раз вас так удачно продвинули в звании, отметьте здесь тех, кто, по вашему мнению, также достоин повышения.

- Таких нет, - ответил я, отталкивая листок. - Скажу сразу, господин майор, что и себя не считаю достойным командной должности. Но на меня взвалили эту тяжесть и мне ее нести. Лейтенантов полка я видел в бою, и могу сказать, что ни один из них не готов к тому, чтобы командовать подразделением крупнее взвода.

- А быть может дело в том, как вас приняли в полку после перехода из гвардии в строевую часть? - с намеком поинтересовался зампотылу.

- Только с их поведением в бою, - ледяным тоном ответил я.

Первые дни в полку были самыми жаркими, однако после этого все заработало как хорошо отлаженный механизм. Канцелярия выдавала кипы бумаг, которые "варились" внутри нее, не требуя моего вмешательства. Зампотылу выбивал для нас как можно больше всего, что можно было выбить из военного министерства. А после этого, еще немного, а потом - еще чуток, а затем - еще самую малость... И так, наверное, до бесконечности.

Поняв, что все работает и без меня, я решил, что пора и мне отдохнуть. Хотя тут была одна загвоздка. У меня не было начальника штаба, такая должность просто не предусмотрена в ударных полках, вроде нашего, драгунского, который был устроен по принципу кавалерийских полков прошлого. И командир первой роты не замещал его. Единственным заместителем моим был, как ни странно, именно зампотылу, не начальнику же канцелярии поручать, пусть и временное, командование полком. Или занудному начальнику связи майору Сороке с его вечным "соблюдением радиодисциплины". Тогда меня точно проклянет весь полк. Кандидатуры лейтенантов я даже не рассматривал.

В общем, мне ничего не оставалось, кроме как назначить вместо себя зампотылу, которого звали, кстати, Фома Петрович Дрезнер. Сам же я отправился в кратковременный отпуск. Больше недели я позволить себе просто не мог. Да и не высижу я дольше дома. Такая уж у нас, Нефедоровых, натура. Отца я в детстве больше этого срока не видел, а потом и старшего брата тоже. Да и сам довольно быстро пропал из родного дома, как только достиг возраста поступления в военное училище. И появлялся не чаще и старшего брата.

Передав дела майору Дрезнеру, я поймал такси и назвал адрес родного дома. Как же давно я, все-таки, не был там.

Наше семейство нельзя было назвать очень богатым, но свой дом все же мы могли позволить себе содержать. Тем более, что все служившие члены семьи, включая и двоих моих дядьев, младших братьев отца, давно съехавших и живших на полковых квартирах, отсылали некоторую долю своего жалования на его содержание. Тем более, что был это не особняк в пять этажей, а небольшой аккуратный домик с балконом и мезонином. Такие стали очень популярны во времена относительной стабильности, когда поселенцы, наконец, смогли отказаться от стандартных конструкций и начали строить нормальные дома. Все стремились к уюту, поэтому города, особенно центральные кварталы их, больше напоминали картинки из жизни Предпоследнего века.

Такси затормозило перед воротами моего дома. Я расплатился и выбрался из машины. Я специально не стал звонить матери, хотел сделать сюрприз. Конечно же, сразу по возвращении, я тут же подал весточку родным о том, что жив-здоров, но пока дел слишком много и приехать не смогу. И вот теперь, так внезапно постучал отделанным под бронзу молотком в дверь.

Открыл мне старый слуга, которого я, как водится, помнил еще с детства. Он служил унтером в полку, где еще дед был офицером, был ранен, потерял правую руку и получил абшид. Чтобы помочь, дед отправил его домой, назначив мажордомом. Франц - так звали мажордома - быстро навел среди немногочисленных слуг военный порядок.

- Ваше, - он глянул на мои новенькие полковничьи погоны и быстро сориентировался, - высокоблагородие, приветствую вас. - И отступил на полшага, пропуская меня.

- Здравствуй, Франц, - улыбнулся я, чувствуя, как медленно оттаивает душа. - Кто дома, кроме матушки?

- Ваш Pater, - сообщил мне мажордом. - Он получил отпуск на три месяца. Завтра обещала прибыть ваша младшая сестра. Она сообщила, что с ней будут несколько ее подруг по институту. Узнав об этом, ваша матушка, - это слово Франц, частенько перемежавший свою речь немецкими словами, всегда произносил четко и правильно, - была рада и собиралась уже писать вам.

Я от души рассмеялся. Мама не оставляла матримониальных планов относительно меня. Тот факт, что мой старший брат Петр нашел себе супругу без ее деятельного участия, стал серьезным ударом по маминому самолюбию. А уж то, что Петя был семь лет счастлив в браке, хоть и радовало ее, однако напоминало о том, что никаких заслуг ее в этом нет. Наверное, поэтому мама все же немного недолюбливала невестку. И моей женитьбой она решила заняться всерьез.

Конечно же, как только мама узнала, что сестра приедет со своими подругами, а я совсем не исключал варианта, что она сама попросила ее привезти их, раз уж я в родном городе, она тут же села писать мне длинное письмо укоризненного тона. Я мог даже представить себе некоторые фразы из этого письма. Но я весьма удачно опередил ее, сам приехал без каких-либо предварительных сообщений.

- Франц, где мне искать родителей? - спрашивал я, конечно, больше из уважения к старому мажордому, ведь в его обязанности входило как раз знать, кто из членов семьи где находится.

- Ваш Pater, как обычно в это время, в своем кабинете, - степенно поведал мне Франц. - А матушка в своих комнатах, инструктирует молодую прислугу относительно их обязанностей по прибытии вашей сестры с подругами.

Кажется, в голосе старого мажордома я услышал легкую обиду. Конечно же, подобные наставления также были его обязанностью, но во всем, что касалось женского пола, мама не доверяла мужчинам. Вообще. И на чувства старика Франца она не оглядывалась.

- Проводи меня к отцу, - кивнул я ему. - А то что мы беседуем в вестибюле.

- Прошу меня простить, - отвесил мне Франц церемонный поклон, и я вспомнил, что он, как и почти все унтера, профессионально не имеет чувства юмора и даже шуточные упреки воспринимает всерьез.

Мы прошли через большой холл, поднялись по лестнице на второй этаж, миновали короткий коридор и оказались у прочных дверей отцовского кабинета. Я каждый раз робел, подходя к ним, ведь в детстве он был для меня запретным местом, и попадал я за дверь только для "серьезного разговора" с отцом.

Мажордом первым вошел в отцовский кабинет и по-военному четко доложил ему о том, что я пришел. Когда он отступил в сторону, пропуская меня, я снова кивнул ему и миновал порог.

Я давно уже привык видеть отца только в военной форме, поэтому как-то даже не признал его, одетого в домашний костюм. Но когда отец встал из-за стола, шагнул ко мне и раскрыл объятия, то все мысли рассеялись, и я шагнул навстречу ему. Отец обнял меня и крепко охлопал по плечам и спине, потом вытянул руки, крепко держа меня за плечи.

- Красавец, - гордо произнес он, - орел! И косоглазие, гляжу, заработать не спешишь и шея не набок.

Отец всегда любил армейские шутки. В этот раз он намекал на офицеров, получивших звание вне срока, либо перескочившего через звание. Сам видел таких, что постоянно косились на новые звездочки на погонах, и казалось, что они или шею себе свернут или косоглазием обзаведутся. На меня же так резко навалилась груда обязанностей, что я очень быстро почувствовал себя самым настоящим полковником.

- Быстро ты перерос меня, - продолжал отец. - Я полжизни шел к этому званию и должности начальника штаба Вюртембергской инспекции, а ты и четвертый десяток еще не разменял, и уже - полковник и командир драгунского полка. Хвалю! Теперь на Нефедоровых будет вся наша губерния равняться!

- Благодарю, отец, - четко кивнул я.

- А скажи-ка, сынок, - с прищуром глянул отец на меня, - ты искренне хотел перейти из гвардии в строевую часть? Чем обусловлено это решение?

Работа начальника штаба накладывала на него серьезный отпечаток. Иногда он начинал разговаривать штампами и канцеляризмами.

- Так точно, - решил я скрыться за такой же стандартной фразой. - Не хотел быть солдатиком на парадах. Я пошел в армию, чтобы воевать.

- Тогда откуда у тебя парадная шпага с тевтонским крестом? - улыбнулся отец.

- В знак примирения с лейтенантом Блюхером мы обменялись с ним шпагами, - ответил я, четко излагая официальную версию.

- Как по писанному чешешь, - рассмеялся отец. - Надо будет поглядеть столичные газеты за то время, уж не оттуда ли фразочки. На память ты никогда не жаловался.

Я предпочел промолчать. Любое мое слово в этом случае выглядело бы как оправдание.

- Ладно-ладно, - сказал отец. - Давай сядем и поговорим. Нечего стоять.

Мы расселись по обе стороны стола.

- И каково тебе командовать целым полком? - поинтересовался отец.

- В мирное время - тяжко, - честно признался я. - На войне было намного проще. Занял траншеи - и не давай врагу выбить тебя из них. Не хватает патронов, батарей, снарядов - всегда можно взяться за рукоять пистолета и пригрозить тому, кто за это ответственен. Пусть ищет! А тут совсем другое дело. Канцелярия, бумаги, пополнения, офицерские списки. В первый день голова кругом шла, думал, мне с этим не управиться и за год.

- А все потому, сынок, - наставительным тоном произнес отец, - что у вас, в полках, наследующих кавалерийским полкам, но таковыми уже не являющихся, нет штаба. Полноценного штаба, я имею в виду, как пехотных полках. Это сняло бы большую часть нагрузки с твоих плеч.

- Полки тяжелой пехоты, - привел я свой довод, - можно прировнять к батальону, не больше. У нас в ротах даже драгун меньше, чем солдат в пехотных, из-за взводов тяжелого вооружения, которые часто обслуживают легкое орудие или малую мортиру. В общем, военное ведомство считает, что полноценный штаб нам не нужен.

- На количество бумаг, которые требуются для нормального функционирования полка, количество солдат никак не влияет. Тем более, что вы, тяжелая пехота, используете собственную артиллерию, вместо приданной, как обыкновенные пехотные полки, и это доставляет определенные сложности. Ведь всякое столь плотное взаимодействие родов войск...

Нашу беседу прервало появление Франца. Он отворил дверь кабинета и доложил:

- Анна Гербертовна Нефедорова.

И следом вошла матушка. Старый мажордом едва успел потесниться, чтобы не столкнуться с ней в дверном проеме.

Мы с отцом вскочили одновременно.

- Так, мужчины мои, - сказала она, - как это понимать? Мало того, что сын возвращается домой и первым делом бежит к моему дражайшему супругу, болтать о вашей разлюбезной армии, даже не поцеловав мать по приходу. И ведь даже весточки не прислал, мальчишка! Как это понимать, сын мой? - Мама так официально обращалась ко мне, когда была очень зла. - Но вы, дражайший супруг мой, потрудитесь объяснить мне, почему вы завели ваши разлюбезные разговоры о войне, полках и дивизиях, вместо того, чтобы отправить его ко мне?!

Мы с отцом одновременно потупили взоры, понимая, что каждое обвинение матушки - правда.

- Вы были заняты наставлением слуг к предстоящему визиту моей сестры с подругами, - только и сумел промямлить я, - и я не хотел отвлекать вас...

- Вы считаете, сын мой, - мамин голос просто сочился ядом, - что прислуга для меня может быть важнее вас?

Она подошла ко мне почти вплотную и стукнула раскрытой ладонью по лбу.

- Когда вы только поймете, мужчины мои ненаглядные, что если приходите домой, то надо забывать о войне и всем, что с ней связано, - сказала мама. - Я твоего отца неделю уговаривала снять, наконец, форму дома и ходить, как все нормальные люди.

- Ну, ты же знаешь, Аннушка, что я просто слишком привык к форме, - почти беспомощно развел руками отец. - Без нее я чувствую себя неуверенно.

- Мой дед, - привела безотказный пример мама, - служивший в драгунах, под конец жизни насколько спятил на этой почве, что его только в постель могли уложить без доспехов. Даже после полного абшида.

- Генерал-майор Манн славился своими чудачествами и во время службы, - пожал плечами отец.

- Не уводите разговор в сторону, дражайший супруг, - заявила мама. - Значит так, завтра приезжает Инга с институтскими подругами, и вы оба, мои ненаглядные мужчины, будете сопровождать меня. Этот вопрос не обсуждается. Можете считать это моим вам приказом.

- Так точно, господин командующий, - усмехнулся отец.

- И обоим быть в штатском, - добила нас мама. - Молоденьким девушкам, конечно, к лицу прогуливаться по вокзалу с двумя офицерами, но я слишком редко вижу вас в цивильном платье, чтобы упускать такую возможность.

- Прости, мама, - сказал я, - но у меня просто не осталось цивильного, что хорошо бы сидело на мне. Я ведь не носил его с тех пор, как после гимназии поступил в Александорвское училище. И с тех пор я несколько подрос.

Мама удивленного глядела на меня, наверное, с полминуты. И тут отец ухватился за мои слова, как за последнюю соломинку.

- Тогда и я буду в форме, - выпалил он. - Нельзя же, чтобы сын шел при полковничьих погонах, а отец - как штафирка какая-то. Я просто не могу допустить этого. Меня же полгорода знает, я после этого в офицерском клубе показаться не смогу.

- Хорошо, - была вынуждена признать поражение мама. - Убедили меня, мужчины. Но не думайте, что я простила вас!

Она строго поглядела на нас и с гордо поднятой головой покинула кабинет.

- Всегда считал, - тихо произнес отец, когда Франц плотно притворил дверь, - что маме можно было доверить и батальон, и полк, и даже дивизию.

Показаться сестре и ее подругам надо было в самом лучшем виде. Офицер я, собственно, или кто, надо производить впечатление на барышень. Утром я обнаружил свой парадный мундир на столике у кровати. Конечно, я надел его только после того как привел себя в порядок, побрился и позавтракал. И сразу же после этого мы, втроем, отправились на вокзал. Ни я, ни отец не хотели вызывать служебные машины, решили взять вместительное такси.

Прикатили, конечно же, существенно раньше, но это же намного лучше, чем заставлять сестру ждать. Нам пришлось ждать самим, хоть и не слишком долго. Поезд пришел с некоторым опережением, и мы направились на платформу, стараясь угадать место, у которого встанет шестой вагон.

Сестра с подругами первой выбралась из вагона. Я узнал ее, хотя и не видел достаточно давно.

- Приосаньтесь, мужчины, - прошипела нам мама, толкая отца локтем, а меня стукнув зонтиком по голени, - раз уж форму нацепили.

Отец и я тут же вытянулись в струнку, как на параде. Папа даже седой ус подкрутил, будто и правда хотел произвести убийственное впечатление на Ингиных подруг. А ведь он вполне мог, еще как мог.

- Инга, дочь моя! - воскликнула мама, взмахнув зонтиком. - Мы здесь!

И мы поспешили навстречу Инге и ее подругам. Подруг было три. Причем две из них были близняшками. Высокие барышни, почти с меня ростом, конечно, на каблуках. Они были весьма привлекательны, и ничуть не стеснялись своего роста, что несколько необычно. Третья подруга на их фоне смотрелась совсем маленькой, хотя коротышкой ее, конечно, назвать было нельзя. Она мило улыбалась, казалось, всему миру, и задорные веснушки в сочетании с ярко-рыжими волосами усиливали это впечатление.

В присутствии мамы Инга попыталась изобразить ту же важность, что была от природы, казалось, присуща нашей матушке. Точно также повели себя и близняшки. И только третья спутница шагала вполне естественно, ничего не изображая. Быть может, именно поэтому мой взгляд никак не мог оторваться от нее. Девушка, конечно, быстро заметила, что, наверное, слишком уже пристально гляжу на нее. Она перехватила мой взгляд и премило улыбнулась, хотя, казалось бы, куда уж милее.

И тут мама ткнула меня локтем в ребра, давая понять, что подобное поведение просто недопустимо.

- Здравствуйте, матушка, - вежливым голосом произнесла Инга, делая аккуратный реверанс. - Позволь представить тебе моих подруг по институту. - Она сделала жест в сторону девушек. - Анастасия и Екатерина Гривель, - близняшки одновременно сделали реверанс, - и Хелен Шварц, - теперь присела третья подруга.

Она тут же удивилась всех, глянув на Ингу и обратившись к нам.

- Я столько раз говорила, не люблю, когда меня зовут Хелен, - сказала она. - С детства меня все называют Еленой.

Такие проблемы не были редкостью в нашей империи. Пусть официально давно уже не существовало разделения на немцев и русских, однако соседство двух культур давало о себе знать. Хотя бы и в именах.

- Конечно же, Леночка, - улыбнулась ей Инга.

- Не надо, - с какой-то веселой злостью ответила та.

- А вы не забыли еще, барышни, - вступила в разговор матушка в своей самой очаровательной манере, - что вы тут не одни на перроне. Постарайтесь оставить свои институтские шуточки хоть на минуту.

Все четыре девушки тут же потупили взоры, хотя близняшки вроде бы были и ни при чем. Однако матушка умела разговаривать так, что стыдно становилось всем. В этот раз даже мне стало несколько не по себе.

- Вот так-то лучше, - произнесла мама, а в голосе ее можно было распознать "и чему только вас в институте учат". - Позвольте представиться самой и представить моих мужчин. Анна Нефедорова, супруга полковника Панкратия Нефедорова и мать полковника Максимилиана Нефедорова.

Мы с отцом кивнули барышням. Если бы не присутствие мамы, наверное, я бы повел себя, как настоящий офицер. В смысле, поцеловал ручки всем дамам.

- Теперь идемте, - велела мама. - Нас ждет такси.

Мы расселись в авто, причем мама недвусмысленным жестом велела мне садиться впереди. Мне осталось только улыбнуться. На папу она поглядела таким взглядом, что он растянул губы в улыбке, подкрутив усы. Дорога до дома прошла практически в тишине. Девушки, ни разу не бывавшие в нашем городе, глядели в окна, спрашивали о том, что видели, мама или Инга рассказывали им о достопримечательностях. Мы с отцом предпочитали молчать, чтобы не раздражать маму лишний раз. Ведь она, как бы то ни было, все еще была обижена на нас за вчерашнее и оба мы чувствовали себя виноватыми.

Когда мы подъехали к дому, и отец расплачивался с таксистом, мама сообщила нам, что забирает с собой девушек, а мы с отцом, если хотим, можем снова уединиться в кабинете до вечера.

- Аннушка, - не выдержал отец, - быть может, хватит уже? Я ведь просил у тебя прощения за вчерашнее.

- Не при детях, - оборвала ему мама, но потом несколько смягчилась и кинула осуждающий взгляд на меня. - Быть может, если еще кое-кто осознает всю меру своей провинности...

И многозначительно не закончив фразу, она увела девушек в дом.

- О, боже мой, - вздохнул папа. - Сынок, ну почему ты еще не извинился перед матушкой, а? - Он устало поглядел на меня. - Ты же понимаешь, что пока не сделаешь этого, нормальной жизни нам не видать.

- Я обязательно сделаю это сегодня же, - сказал я.

- Нам, Нефедоровым, всегда везло с женщинами, - весело подмигнул мне отец, - но мы всегда выбирали их характером по себе.

К первому общему ужину я готовился, наверное, не хуже, чем к бою. Первым делом я нашел Франца и попросил его отправить кого-нибудь из слуг в цветочную лавку за букетом самых темных гвоздик.

- Пусть купит все, - сказал я, отдавая мажордому несколько крупных купюр. - Если получится четное число, одну может оставить цветочнице.

- В родном доме вы не должны платить, - попытался отказаться Франц, но я покачал головой.

- Я исправляю свою вину, - отрезал я, вкладывая купюру в его морщинистую ладонь, - и сам должен платить за них.

Франц тяжело вздохнул, но ничего говорить не стал больше. Только кивнул мне, напоследок поглядел неодобрительно и ушел.

Я же отправился на балкон, чтобы покурить. Не то что я был рабом этой привычки, однако расслабиться мне сигареты помогали. Мама курения резко не одобряла, но мирилась с ним. Отец, как большой любитель трубки, сумел только добиться для себя привилегии курить ее в своем кабинете. Мне же приходилось выходить на балкон, и тут же тушить сигарету, если на него выходила мама. Иногда мне казалось, что она едва ли не следила за мной, ведь слишком уж точно ей удавалось угадывать мои выходы. Однако полностью искоренить эту привычку маме так и не удалось.

Но покурить в этот раз мне не пришлось. Выйдя на балкон, я повстречал там рыжую подругу Инги - Хелен-Елену.

- Вы вырвались из плотных объятий моей матушки? - поинтересовался я, пряча портсигар.

- Они слишком плотные, - ответила Елена, - таких мне бы и дома вполне хватило. Не стоило ради них ехать через полмира на каникулы.

- Значит, вы решили покинуть родной дом из-за того, что вас слишком хорошо опекают там? - не нашел ничего умнее я, как задать столь очевидный вопрос.

- Конечно, - улыбнулась она. - Мне не слишком уютно дома. Родители стараются создать этот уют, но не могут понять, что это мне может быть и не нужно.

- Вы весьма откровенны с человеком, которого совсем не знаете, - заметил я с удивлением.

- Это со знакомыми надо быть осторожными, - ответила Елена, - ведь они могут использовать откровенность против тебя. А у вас, господин полковник, нет для этого мотивов, как минимум, верно?

- Получается прямо как в старой и очень грустной поговорке, - пожал плечами я, - только друг может вонзить тебе нож в спину.

- А я и к друзьям стараюсь не поворачиваться спиной, - снова премило улыбнулась Елена, но теперь я понял, что за этой улыбкой скрывается стальной характер.

- Предпочитаете никому не доверять? - поинтересовался я.

- Именно, - не стала возражать она. - Для меня мерилом отношения к людям как раз и является недоверие. Кому-то я не доверяю совсем, кому-то в чем-то верю, кому-то больше, кому-то - меньше.

- Так ведь это ж, по сути своей, одно и то же, - пожал плечами я. - Меряешь доверием или недоверием, шкала-то одна.

- Верно, - сказала Елена, - но меня все почему-то стремятся учить жизни. Говорят, я слишком негативно смотрю на мир.

- Как может человек с такой улыбкой негативно смотреть на мир? - вполне искренне поразился я.

- Спасибо, - снова улыбнулась она. - Как всякий офицер, вы мастер делать комплименты. - Она сделала книксен и добавила: - Вы покурите спокойно, а я, пожалуй, вернусь к вашей матушке. Слишком невежливо было бы покидать ее на столь длительный срок в день первого знакомства.

- Удачи вам, сударыня, - сказал я, поймал руку Елены и слегка коснулся ее губами.

Когда я касался пальцами Елениной кожи, она едва заметно вздрогнула. Мне показалось, что она едва не отдернула руку, но все-таки сдержалась. Я выпрямился, а Елена уже спешила к выходу. Но перед дверью она обернулась ко мне и, пожав плечами, объяснила:

- Я очень боюсь щекотки. Поэтому мне не очень нравится, когда меня трогают. Особенно малознакомые люди.

Улыбнувшись мне на прощание, Елена почти бегом покинула балкон. Я же снова вынул из кармана портсигар.

Перед ужином я внимательно оглядел себя в ростовом зеркале, будто на свидание собирался. Если мириться с мамой, то выглядеть я должен безукоризненно. Иного она не принимала, а портить впечатление неряшливым - с маминой точки зрения - внешним видом я совсем не хотел. В последний раз поправив безукоризненно сидящий галстук, я оглядел себя и направился в холл. Там меня ждал мрачный Франц и один из наших слуг, держащий в руках громадный букет гвоздик.

- Спасибо, - поблагодарил я мажордома, даже не подозревая, какой ждет меня подвох. - Это именно такие, как любит матушка.

- Погодите благодарить, - бросил Франц. - Этот недотепа, - мажордом замахнулся на слугу протезом руки, - купил нечетное количество гвоздик, но подарил одну цветочнице. Подумал, что я не стану их пересчитывать.

- Значит, - сказал я, - их теперь четное количество. Вы желаете смерти моей матушке, молодой человек? - поинтересовался я у слуги.

Тот вжал голову в плечи, будто ждал, что я или Франц сейчас врежем ему.

И вдруг я заметил, как через холл шагает Елена. Она переоделась к ужину и теперь, не торопясь, шла в столовую.

- Сударыня, - окликнул я Елену, - погодите. Вы не могли бы помочь мне решить одну проблему?

- В чем дело? - поинтересовалась она, подойдя ближе.

Я вынул из букета гвоздику, зубами перекусил длинный стебель у самого бутона и вставил цветок в волосы Елене.

- Вам идет, - сказал я.

- Благодарю, - ответила Елена, кокетливым движением поправив цветок в волосах. - Я жду вас в столовой.

Я как-то даже не ожидал подобного кокетства от нее. После нашего разговора на балконе мне казалось, что она слишком другая, не такая, как остальные девушки, и тут такое проявление типично девичьего кокетства.

Я забрал у слуги букет, отдав ему откушенный стебель. Подмигнул парню, мол, не дрейфь, со всем справились, значит, все будет нормально. И вооружившись букетом, отправился в столовую.

Мама, конечно, уже сидела за столом. Рядом с ней - отец, одетый столь же безукоризненно, как и я. Понимал, что до моего прощения, и сам находится в опале. Я прошел через всю столовую едва ли не парадным шагом, опустился перед мамой на колени и протянул ей букет.

- Матушка, - сказал я, - я понимаю свою вину и приношу самые глубочайшие извинения. - А затем добавил уже менее юбилейным и более искренним тоном. - Прости меня, мама, а? - И заглянул в глаза, как умел делать еще с детства. Работало, правда, не всегда.

- Сынок, - с любовью протянула мама, и я заметил, как с облегчением выдохнул отец, - от батюшки своего ты научился правильно мириться.

Она приняла букет и хлопнула меня ладонью по лбу. Я понял, что прощен. Полностью и безоговорочно.

Я занял свое место за столом, оказалось, что сижу я точно напротив Елены. Увидев это, она снова кокетливым движением поправила гвоздику в волосах и подмигнула мне.

- Вы не откажете мне в любезности, - тихо сказал ей я, - прогуляться завтра утром по городу?

Надо сказать, интонация у меня была не слишком вопросительная.

- Возможно, - ответила она. - Если позволит погода. Говорят, зимы у вас, в Новониколенской губернии, очень суровые.

- А вы откуда родом? - заинтересовался я.

- Из Екатерининской губернии, - сказала Елена. - У нас климат намного мягче вашего.

- Так вы с Бадена, - почему-то удивился я.

- Да, - произнесла Елена. - А что тут странного? У нас, на Бадене, с учебными заведениями несколько хуже, чем у вас. А женских и вовсе нет.

Мама постучала вилкой по краю своей чашки, что означало у нее крайнюю степень недовольства. Недовольной она могла быть только нами с Еленой, ведь мама терпеть не могла болтовни за столом. Я подмигнул Елене, она - мне, но больше ни слова за ужином не произнесли. Хотя и обменивались короткими взглядами и улыбками.

Глава 2.

Погода на следующий день была просто отличная, не смотря на мороз. Светило яркое, что удивительно для зимы, солнце. На небе - ни единого облачка.

За завтраком я спросил у Елены, каково будет ее решение относительно прогулки.

- На улице, конечно, очень хорошо, - ответила она, - но как-то слишком холодно. Я не люблю мороз. - Сердце мое упало куда-то в пятки, но тут Елена продолжила: - Так что давайте не будем гулять долго. Я могу замерзнуть и простудиться.

- Я не хочу этого, - произнес я, - поэтому, может быть, вам лучше остаться дома. Я мог бы показать вам хотя бы и нашу библиотеку.

- Я уже была там, - улыбнулась Елена. - В ней книги только о войне. По стратегии, тактике, прочему военному делу. Это мне совсем неинтересно. Да и погулять немного по городу стоит.

- Тогда я буду ждать вас в холле, - кивнул я.

- Можете особенно не торопиться, - произнесла матушка, в своей неповторимой манере вступившая в разговор со своей стороны стола. - Мне еще надо поговорить с сыном. Он слишком мало уделяет времени родной матери.

Я понял, что прогулка наша с Еленой откладывается, как минимум, до обеда.

Договорившись с Еленой о встрече ближе к полудню, я отправился в комнаты моей матушки. Она ждала меня в компании сестры. Близняшек, как объяснила матушка, сейчас вместе с Еленой развлекает отец. Я на минуту представил себе, как именно он это делает, и не сдержал улыбки. Улыбнулись и мама с сестрой. Из всех тем для разговора отец всегда предпочитал войну, а если быть более точным, свои подвиги. Ведь они всегда производят впечатление на барышень. Вот только не в тех количествах, что выдавал их отец.

- Матушка, - я поцеловал ей руку, - о чем вы хотели поговорить со мной?

- Конечно же, - ответила она, - о Хелен Шварц. Ты оказываешь ей недвусмысленные знаки внимания. Означает ли это, что ты имеешь некоторые виды на нее?

- Матушка, - даже слегка опешил я, - мы ведь знакомы с ней всего-ничего. По-моему, делать выводы еще несколько рановато.

- Главное, - наставительным тоном произнесла мама, - чтобы не стало слишком поздно. Вы ведь можете и "заиграться", и тогда нам просто не останется ничего, кроме как взять Хелен в нашу семью.

История нашего "заигравшегося" дядюшки - младшего брата матушки - давно уже стала притчей во языцех. Так он оправдывался, когда оказалось, что молодая соседка оказалась беременна и, конечно же, от него. Вся беда была в том, что соседка была купеческого сословия и не слишком-то подходила дворянской семье в качестве невестки. Но никуда не денешься, наличие незаконнорожденного ребенка не было нужно ни одной из семей, поэтому пришлось заключать брак.

- Мама, - покачал я головой, - я не настолько легкомысленен, как дядя Гельмут. Да и Елена вряд ли такая уж дурочка, как его супруга. Тем более, я лично всегда был уверен, что ее семья толкала ее в дядину постель.

- Не стоит об этом, - отрезала мама. - Как бы то ни было, но я хочу узнать, как ты сейчас относишься к Хелен? А кроме того, вместе с тобой выслушать Ингу. Пусть расскажет, что представляет собой ее подруга.

По последней фразе я отлично понял, маме Елена совсем не понравилась. Пусть она никогда и покажет этого нигде, кроме узкого круга нашей семьи, но мне все равно это было очень неприятно. Ведь мне-то Елена как раз очень понравилась.

- Елена очень милая девушка, - пожал я плечами. - Я не стану врать тебе, матушка, она мне сразу понравилась. Она из тех барышень, на ком сразу останавливается взгляд.

- Я так сразу и подумала, - сама себе кивнула мама. - Более романтическая натура сказала бы о любви с первого взгляда, но мне остается только радоваться, что ты пошел в отца. Инга, расскажи о Хелен, - переключила мама внимание на сестру. - Кто она? Откуда родом? Из какой семьи?

- Хелен родом с Бадена, - начала Инга, - из семьи довольно преуспевающего врача. Я так думаю, потому что он смог отправить ее учиться к нам.

- А разве на Бадене нет своих учебных заведений? - поинтересовалась мама.

- Женских точно нет, - ответила сестра. - Там ведь, в основном, аграрии живут, институты соответствующего направления. Женщин там ни к врачебной практике, ни даже к ветеринарии не допускают. Ко всем прочим дисциплинам тоже. На Бадене до сих пор весьма патриархальное общество. Принцип Трех Ка соблюдается почти непреложно.

- Мрак какой, - вырвалось у меня. - Как можно жить по принципам, сформулированным еще задолго до Последних веков? Сейчас женщины даже в армии служат, хоть и на вспомогательных должностях, но все же.

- А ты считаешь, сынок, - сказала мне мама, - что для некоторых женщин счастье заключается именно в этих трех словах?

- Но не для всех же, - развел руками я. - Ты ведь, мама, тоже не ограничиваешься этими трема словами.

- Хитрец ты, сынок, - шутливо погрозила мне пальцам мама. - Умеешь находить безотказные аргументы. И все-таки, подумай, как следует, прежде чем оказывать Хелен знаки внимания, хорошо? Я прошу тебя об этом, сынок.

- Я всегда думаю над тем, что делать, - усмехнулся я, - прежде чем сделать это. Это первое, чему учит армейская служба.

- Не знаю уж, чему там тебя армия научила, - отмахнулась мама, - но слушать меня ты тоже не забывай.

- Разве я когда-то бывал глух к вашим словам, матушка? - показно обиделся я.

- Слушал ты меня всегда внимательно, - согласилась мама, - как и твой отец. Только вот далеко не всегда следовали вы моим советам.

- У каждого из нас своя голова на плечах есть, - улыбнулся я. - Ведь ты не можешь думать еще и за нас обоих.

- Ах ты, несносный мальчишка! - воскликнула мама, даже слегка замахнувшись на меня. - Весь в своего отца. Ступай, спасай барышень от него, - добавила она, - а то твой отец может до смерти замучить их своими военными похождениями.

Я кивнул маме и поспешил в библиотеку. Только там отец мог "развлекать" гостей. Он сидел в своем любимом глубоком кресле, поигрывал трубкой, но, судя по отсутствию запаха табачного дыма, все же не курил.

- И вот, - с обычным пафосом говорил отец, - альбионцы начали сжимать кольцо. В окружение попали части нашего воздушного десанта и допустить их полного истребления, а все шло именно к этому, командование не могло. И тогда нашу бригаду отправили в прорыв.

Вот на этом "самом интересном" месте я и прервал его.

- Отец, - сказал я, проходя через библиотеку к ним, - матушка хочет побеседовать с тобой. Она не сказала мне, о чем именно, - добавил я, предупреждая вполне закономерный вопрос.

- В следующий раз, - взмахнул трубкой отец, - я обязательно вам дорасскажу эту историю.

- Конечно-конечно, - закивали барышни, весьма умело изображая заинтересованность и легкое разочарование от прерванного рассказа. Наименее натурально, надо сказать, получилось как раз у Елены.

- Мне надо одеться потеплей, - сказала она мне, когда отец вышел из библиотеки. - Давайте встретимся через полчаса.

- Через полчаса в холле, - кивнул я. - Буду ждать вас с редким нетерпением.

Температура к полудню не только не поднялась, наоборот, стало только холоднее на пару градусов. Поэтому я поверх шерстяного мундира надел шинель и малость неуставную каракулевую шапку. По идее, драгуны носили либо шлемы с теплым подшлемником, либо фуражку с намотанным поверх нее башлыком. Но что хорошо для фронта, для прогулки по городу с барышней совсем не годилось. Я решил немного пофорсить и надел поверх шинели портупею с форменной шпагой, на ножнах которой красовался тевтонский крест, и массивную кобуру с трофейным револьвером. После Баварского инцидента я постоянно носил его с собой. Даже сам не знаю, зачем.

В холе я был, как любой приличный человек, за десять минут до встречи. Чтобы не потеть в жарко натопленном холе, я снял шинель, вместе с перевязью, повесив их на вешалку и нахлобучив сверху шапку. Получилось, как будто у дверей стоят двое, только один почему-то висит в воздухе.

- Уже ждете меня? - вошла в холл Елена.

- Недолго, - ответил я. - Просто, как обычно, пришел раньше. Военная привычка, всегда приходить на место немного раньше.

- Опережать врага, - улыбнулась Елена. - Ваш батюшка много об этом говорил.

- Такие привычки со временем въедаются в самые кости наши, - пожал плечами я, снимая с вешалки шинель с портупеей.

- Как и всюду ходить с оружием? - поинтересовалась Елена.

- Вроде того, - несколько смутился я, погладив пальцами сандаловую рукоять револьвера. - Идемте? - предложил я ей руку.

Елена приняла ее, и я толкнул дверь. Как только в лица нам дохнуло холодом, Елена тут же вся сжалась и задрожала. Видимо, холод ей был совсем не душе. А я же, наоборот, вдохнул ледяной воздух полной грудью. После удушливой жары и влажности Баварии, а уж тем более, многократно переработанного воздуха космических кораблей, он мне был только в радость, пусть и кусал за лицо морозцем и врывался холодной рекой в легкие.

- Вы любите холод? - светски поинтересовалась Елена.

- В общем-то, да, - согласился я. - Конечно, не то, чтобы очень, но, например, зимой начинаешь ценить тепло. Жару и влажность я не люблю гораздо сильнее. От холода всегда можно спрятаться или развести огонь пожарче. А как скрыться от жары?

- Да уж, - сказала Елена. - Жару пережить бывает сложнее, чем холод.

- У вас ведь, на Бадене, жара скорее обычное дело, чем холод, верно? - Глупый какой-то получался разговор, светский, все о погоде-природе.

- Я считала суровой зиму, когда температура опускается до нуля, - ответила Елена. - А в институте первые годы вовсе старалась как можно меньше покидать помещения с поздней осени почти до конца весны. Все же гуляли, а я сидела в нашей квартирке и мерзла, замотавшись в теплое одеяло.

Мне вспомнились ледяные окопы во время учений Кексгольмского полка, когда нам приходилось просыпаться в заметенных снегом окопах. Спасались только тем, что спали вповалку, набросав сверху одеяла, а снизу выстлав дно окопов кариматами. И все равно, по утрам у нас зуб на зуб не попадал.

- Тяжело вам приходится в нашем суровом климате, - сказал я. - Вот сейчас, к примеру, еще не слишком холодно по нашим, конечно, меркам. Бывают такие морозы, что даже в жарко натопленной комнате мечтаешь о лете.

- Давайте не будем о морозе говорить, - предложила Елена. - Мне кажется, от этого мне только холоднее становится.

- Чтобы согреться, - произнес я, - расскажите мне о вашей родине. Вы знаете, я, хоть и бывал уже на нескольких других планетах, но на соседнем материке еще ни разу не был. Как-то вот не заносило.

- У нас тепло, - улыбнулась Елена, - и скучно. Дома говорили или о погоде или о здоровом образе жизни. Если приходили соседи-скотозавочики, то начинались бесконечные беседы о коровах, бычках, разведении и падеже. Даже вспоминать не хочется! И брат-ветеринар говорил тоже только о своих разлюбезных зверушках. Я их, конечно, тоже очень люблю, но нельзя же говорить только о них. Это очень быстро надоедает.

- Однообразие всегда утомляет, - согласился я.

- А меня часто и общение утомляет, - пожала плечами Елена. - Я бывало специально из дома уходила, когда к нам являлись гости. За это меня мама всегда строго отчитывала.

- А почему вы так не любите общение? - удивился я.

- Оно часто утомляет, - ответила Елена. - Это ведь зря потраченное время. Особенно когда беседуешь о падеже скота или болезнях племенных бычков.

Я рассмеялся, даже не приняв этих слов на свой счет. Как-то не хотелось думать, что я могу утомлять ее общением. Согласилась же Елена прогуляться со мной, да еще и по морозу.

- У меня все как раз наоборот, - сказал я. - Ведь в казарме или окопах успеваешь соскучиться по нормальному, человеческому общению. Там ведь разговариваешь только уставными фразами. Бывает, что неделями, кроме "так точно", "никак нет" или "смирно-вольно", ничего не говоришь.

- А мне, наверное, так даже легче было бы, - задумчиво произнесла Елена. - Каждый раз знаешь, что сказать, не надо над каждым словом размышлять. Я ведь переписку люблю за это куда больше живого общение. Всегда есть время как следует обдумать каждую фразу, чтобы не обидеть ненароком того, кому пишешь.

- И часто вам попадаются такие обидчивые? - заинтересовался я.

- Да почти все, - пожала плечами Елена. - Иногда не представляешь, на что может обидеться человек, которого вроде бы хорошо знаешь.

- Вы и из-за этого не доверяете людям? - пришел я ко вполне логичному выводу.

- Ну, вроде того, - неуверенно ответила Елена. - Я не задумывалась над причинами недоверия к людям. Просто не доверяю им и все.

- Вам бы контрразведке работать, - усмехнулся я. - Раз не доверяете никому.

- Я бы хотела служить в армии, - неожиданно призналась она, - но только ни на одной из тех должностей, на каких служат женщины.

- Не устраивает карьера радистки? - сказал я. - Но это все же лучше, чем Три Ка.

- Вот только не надо про Три Ка, - тяжело вздохнула Елена. - Мама дома только про них и могла размышлять, часами втолковывать мне о долге дочери и жены. Наверное, из-за этого я так не люблю пустых разговоров.

- Но ведь не в атаку вам ходить, Елена? - удивился я.- Женщин, даже тех, кто отправляется в армию, берегут, оставляя на самых чистых должностях. Нечего вам делать в окопах, под обстрелом, в ледяной грязи, куда часто приходится нырять лицом, чтобы не угодить под вражеский снаряд.

- Считаете нас, женщин, слишком слабыми для этого? - поинтересовалась Елена. - Думаете, мы не можем наравне с вами нырять в грязь лицом?

- Считаю что вам, - честно ответил я, - этого нельзя делать. Именно для таких вещей и нужны мы, мужчины. Особенно ярко это проявляется на войне. Это слишком мужская забава.

- Война для вас забава? - спросила Елена. - Как для рыцарей Потерянной Родины?

- Это была мрачная окопная ирония, Елена, - произнес я. - Забав на войне хватает. Вот мы, например, еще молодыми унтерами гвардии во время конфликта с Альбионом ловили крысок и развешивали на проволочных заграждениях рядом с колокольчиками.

- Какими колокольчиками? - Елена поежилась то ли от холода, то ли от отвращения перед "окопными забавами".

- На проволоке перед окопами развешивают колокольчики, - объяснил я, постаравшись тоже поскорее уйти от крыс, - чтобы враг, если он хочет пройти через них незамеченным или разрезать проволоку, не смог сделать это. Стоит только зацепить ее, как тут же начинают звонить несколько колокольчиков, предупреждая часовых.

И тут я опомнился. Что я несу? О чем вообще разговариваю с девушкой? О войне! И при этом не похваляюсь подвигами - реальными или мнимыми - как любил делать и мой отец, а рассказываю всякие гнусности, вроде историй о крысах. Права мама, война портит мужчин.

- Вы простите меня, Елена, - сказал я. - Спас вас от рассказов отца, а сам несу какую-то околесицу. Крысами пугаю.

- Не надо извиняться, - замотала головой Елена. - Вы знаете, мне ваши рассказы гораздо интересней тех, которыми потчевал нас с близняшками ваш батюшка. Он все больше про полки, дивизии, соединения. Маневры, наступления и окружения. А у вас как-то все ближе к жизни получается.

- Жизнь только слишком уж неприглядная получается, - буркнул я, все еще злясь на самого себя за глупость. - Зачем это нужно красивой девушке? Вам же никогда не придется побывать в промерзших окопах и крыс ловить тоже.

- Как знать, как знать, - задумчиво протянула Елена. - По всякому может сложиться жизнь.

- Ну уж точно не таким образом, - отрезал я, - чтобы в империи пришлось воевать женщинам.

- Вы так уверенно говорите об этом, - улыбнулась Елена.

- А как иначе? - пожал плечами я. - Не бывало еще за историю Звездной эпохи таких войн, чтобы привлекать приходилось хотя бы резервистов или тех, кто признан ограниченно годным к воинской службе. Сейчас почти не ведут полномасштабных войн, ограничиваются локальными конфликтами на спорных планетах или на тех, что граничат с Фронтиром.

- Как на Баварии? - невинным тоном поинтересовалась Елена.

Я поглядел ей в глаза, но потом понял, что она понятия не имеет о том, что я принимал участие в конфликте с бостонцами. Про инцидент с расстрелом сдающихся солдат и вовсе умолчали.

- Примерно, - согласился я. - А таких глобальных, какие сотрясали Потерянную Родину в Последние века не было ни разу. Так что можете быть уверены, воевать по-настоящему женщинам не придется. Хватит в нашей империи для этого мужчин.

- Будем надеяться на это, - кивнула мне Елена.

Мы остановились. Я продолжал глядеть ей в лицо. И только тут понял, насколько она побледнела от холода. Даже морозный румянец не мог скрыть этого. А уж веснушки, рассыпающиеся по щекам, и вовсе смотрелись будто нарисованные.

- Вы замерзли? - спросил я у нее.

- Очень, - призналась она. - Но я бы хотела еще погулять с вами. Это очень приятно и даже мороз почти не мешает.

Я расстегнул портупею, уронив ее на снег вместе с саблей и револьвером, быстро снял шинель и набросил ее на плечи Елены.

- Прекратите! - воскликнула она. - Вы же до костей промерзните! Нет-нет-нет! Немедленно оденьте шинель!

Но, не смотря на все ее протесты, я запахнул шинель, так что барышня почти утонула в ней.

- Да прекратите же! - отталкивала Елена мои руки. - И вообще, я же говорила вам, что мне очень неприятно, когда ко мне прикасаются малознакомые люди. И чужую одежду я не люблю. Снимите с меня вашу шинель, наконец!

И я сдался. Наверное, никто не поверил бы в это, ни в полку, ни среди других моих знакомых. Несгибаемый офицер, не отступивший перед тевтонским лейтенантом, захвативший вражеский укрепрайон, принявший командование полком и приданными силами. И отступил перед рыжей девушкой.

- Но тогда мы возвращаемся домой, - сказал я, надевая шинель снова. - Я не хочу вас морозить и дальше.

- Простите, пожалуйста, - положила мне руку на предплечье Елена. - Мне очень не нравится чужая одежда, а ваши прикосновения мне совсем не вызывают у меня неприязни. Ничуть.

Я увидел, что она тоже сожалеет об этом инциденте. Ей и самой неприятно за свое поведение, хотя оно было вполне закономерно. Малознакомый человек хватает за плечи, заматывает в свою шинель. Тут на ум может прийти черт-те что.

Когда я надевал портупею с оружием, к нам подошел важный дорожный городовой при шашке и крупнокалиберном пистолете.

- Гхрм, - прочистил он горло и обратился к нам: - Прошу простить. Все в порядке с барышней?

- Да-да, - покивала Елена. - Все хорошо. Просто я не люблю чужой одежды, а господин полковник Нефедоров хотел укутать меня в свою шинель.

- Полковник Нефедоров? - оценивающе поглядел на меня городовой, как будто не мог поверить своим глазам. - Младший сын, сталбыть. Отца родного догнал, а старшего брата перегнал.

Городовой отдал честь и столь же важной походкой удалился.

Мы с Еленой переглянулись и рассмеялись. Преглупая вышла история.

- Идемте домой, - сказал я. - Пока вы совсем не замерзли. А лучше всего возьмем такси.

- Только платить будем... - начала было Елена, но я безапелляционно прервал ее:

- Платить, Елена, буду я, - заявил я. - И никак иначе быть не может. Тут возражений с вашей стороны я просто не приму.

Елена обижено глядела мне в глаза. Видимо, привыкла во всем быть сильной, чувствовать себя едва ли не равным мужчинам. А тут какой-то малознакомый офицер ведет себя так, будто она самая обыкновенная слабая женщина.

- Не обижайтесь, сударыня, - сказал я ей, взяв за плечи. - Но я так воспитан и по-другому вести себя не могу.

Отпустив Елену, я подошел к обочине дороги и поднял руку, тормозя едущее в нашу сторону такси.

А на следующее утро Елена слегла. У нее поднялась температура, начался кашель, да и дышала она с трудом. Понимая, что косвенно причастен к тому, что она заболела, я отправился к ней в комнату, как только узнал о болезни. Несчастная девушка лежала под несколькими теплыми одеялами, в комнате было жарко натоплено, и я в своем легком мундире обливался потом. Однако Елена, одетая в теплую пижаму, чувствовала себя вполне уютно. Она сидела, собрав подушки под спиной, и потихоньку ела горячий бульон.

- Простите, - сказал я ей, присаживаясь на стул у ее кровати. - Заморозил я вас вчера.

- Ничего, - коротко бросила она, глотая еще одну ложку бульона. - Главное, было хорошо общаться с вами.

- И все-таки, мы слишком загулялись по морозу, - покаянно произнес я.

- Вы ничуть не виноваты, - Елена даже ложку отложила, - в том, что у меня не самое крепкое здоровье. Я, вообще, часто болею.

- Так отчего вы не сказали об этом сразу? - поразился я.

- А зачем? - пожала плечами Елена. - Это мое здоровье, и не смотря на него, я не желаю сидеть дома постоянно. Я хотела прогуляться с вами - и мы прогулялись. Я отлично понимала, чем мне это может грозить, так что никакой вашей вины нет. Успокойтесь.

И снова я не узнавал ее. Передо мной сидела недовольная жизнью девушка, которая меня, разве что, терпела и не просила уйти поскорее только из природной вежливости.

- Я очень не люблю, - честно сказала мне Елена, снова берясь за ложку, - когда меня видят слабой и беспомощной.

Это был уже вполне недвусмысленный намек.

Я поднялся, пожелал Елене скорейшего выздоровления. Она в ответ улыбнулась мне, но как-то вымученно. И я поспешил покинуть комнату, чтобы не причинять ей неудобств еще больше.

Дни отпуска стремительно таяли. Скоро мне надо было возвращаться в полк. Дел было невпроворот, и это давило на меня. И достаточно сильно. Расслабился я за это время, а ведь не так и долго отдыхал. Интересно, каково будет отцу возвращаться после нескольких недель? Хотя он-то человек опытный, ему не привыкать.

Снова с Еленой мы повстречались как раз в любимой комнате отца. Небольшом зальчике на втором этаже с камином. Всю обстановку его составляли несколько глубоких кресел и столик, на котором расставляли бокалы или фигуры для шахматной партии. Елена сидела перед камином, забравшись в большое кресло с ногами. В руках она держала стакан, скорее всего, с горячим глинтвейном.

- Весьма разумно, - заметил я, подходя к ее креслу и занимая соседнее. - Глинтвейн зимой - первое дело, а уж когда болеешь, тем более.

- Я люблю глинтвейн, - ответил Елена, куда более теплым голосом, чем при нашей прошлой встрече, - но даже в холодное время его пью редко. Приличным барышням, - она сейчас явно копировала кого-то из институтских наставниц, - нельзя употреблять спиртные напитки, даже легкие, кроме как в тех случаях, когда это необходимо для поправки здоровья. Примерно так же считает и ваша матушка, - добавила она с улыбкой. - Поэтому я стараюсь пользоваться возможностью. Надо же изо всего извлекать выгоду, даже из болезни.

- Вы весьма практичная барышня, - шутливо заметил я.

- Есть такое, - кивнула Елена столь энергично, что едва не пролила горячее вино. - Женщине, если она хочет жить так, как ей нравится, приходится быть крайне практичной, извлекая для себя выгоду изо всего. Нам слишком многого нельзя, а остальное не приветствуется.

Мы замолчали, глядя в пламя камина. Елена при этом еще потихоньку прихлебывала глинтвейн.

- Вы простите меня за прошлый раз, - наконец, произнесла она. - Но я, действительно, совсем не люблю себя беззащитной и слабой. Я и чувствовать себя такой терпеть не могу, а уж когда меня кто-то видит.

- Ничего страшного, - сказал я. - Всегда хотите быть сильной?

- А кто не хочет? - пожала плечами Елена. - Больные и слабые - обуза для остальных.

- Есть такие, кто, как раз, любят быть больными, слабыми, - заметил я, - чтобы о них все заботились, носились с ними... Ну, и все в том же духе.

- Глупость какая, - взмахнула свободной рукой Елена. - На таких нельзя рассчитывать.

- Это верно, - согласился я, и мы снова замолчали.

- Я думаю, завтра можно будет снова прогуляться, - неожиданно предложила Елена. - Мне до смерти надоело сидеть в четырех стенах. Правда, недолго гулять будем, хорошо?

- Простите, Елена, - вздохнул я, - но завтра я возвращаюсь в полк. Отпуск у меня всего неделя, большего позволить себе не могу.

- Снова на войну? - заинтересовалась Елена.

- Возможно, - пожал плечами я. - Тут на все воля командования. Просто наш полк сильно пострадал в последней компании, погибло много офицеров. С солдатами и без меня разберутся, а вот с комсоставом надо работать индивидуально. Да и нельзя надолго бросать полк.

- Вы так говорите, как будто это ваши дети, - улыбнулась Елена, - которых нельзя надолго оставлять одних. Ваш батюшка, когда рассказывает о своем штабе, говорит точно также.

- А в кого я должен был пойти, как не в батюшку, - рассмеялся я.

- Ну уж у матушки вашей характер такой, можно армией командовать, - весело, в тон мне, сказала Елена.

- Что верно, то верно, - согласился я. - Временами все мы ходим у нее по струнке. Не позавидовал бы я солдатам, окажись она их офицером.

Мы снова помолчали, потом еще болтали о разных пустяках, я даже не запомнил толком, о чем именно. Когда Елена допила глинтвейн, я помог ей выбраться из кресла и проводил до двери комнаты.

- Я приду завтра проводить вас, - подмигнула мне на прощание Елена.

На следующее утро провожать меня пришли все. Родители, сестра, близняшки и, конечно же, Елена. Каждый что-то сказал мне на прощание.

Отец крепко обнял, сжал руку и пожелал крепко служить и оправдать возложенное командованием доверие. Мама поцеловала в щеку и попросила в следующий раз либо слать весточки, либо сразу идти к ней, а не усаживаться с отцом и заводить разговоры о войне. Сестра тоже чмокнула в щеку, перекрестила - она была самой религиозной из всех нас - и сказала, что не простит, если я не вернусь домой. Близняшки просто пожелали удачи, я ведь это время почти и не общался с ними.

Последней ко мне подошла Елена. Поднявшись на цыпочки, она поцеловала меня в щеку, обняла крепко, и, отстранившись, почти прошептала:

- Обязательно возвращайтесь домой.

- Я непременно напишу вам, когда буду дома, сударыня, - ответил я. - Ведь мы вряд ли еще когда-нибудь увидимся лично.

- Все возможно, - улыбнулась Елена.

Я поправил фуражку, отдал честь всем сразу и забрался в ждущее меня такси.

Глава 3.

Пятеро офицеров, присланных для пополнения комсостава полка, стояли передо мной навытяжку. Все они были старше меня, все имели боевые награды. Они прибыли в расположение недавно и не успели еще сменить форму.

Майор носил эмблему 15-го Баденского полка тяжелой пехоты. Заслуженный гренадер при седых усах и внушительном иконостасе наград. Сразу понятно. Прислали в заместители молодому полковнику этакого зубра, который не даст "зеленому" командиру натворить бед.

- Майор Штайнметц, - представил он. - Назначен к вам командовать первой ротой.

Я протянул ему руку, и мой заместитель крепко пожал ее.

- Будем вместе служить, - кивнул я. - Познакомьтесь с остальными офицерами, вам руководить штабом полка.

- Есть руководить штабом полка, - отдал честь майор Штайнметц.

Еще с "кавалерийских" времен в полках, подобных нашему, штабом называли всех офицеров полка, а полноценного, как в пехотных полках полного состава, не имелось. Именно по этому поводу мы беседовали с отцом в первый вечер дома.

Второй ротой назначили командовать штабс-капитана Подъяблонского. Этот, как будто сошел с фотографий Предпоследнего века. Настоящий русский офицер времен Первой Мировой войны. Особенно в своей парадной форме 25-го Вюртембергского драгунского полка. Она ничем не отличалась от нашей, кроме цифр на нарукавной нашивке.

- Штабс-капитан Подъяблонский, - представился он, щелкнув каблуками, сделав ударение на втором слоге, видимо, фамилия была его больным местом.

Я пожал ему руку и сказал:

- Второй ротой полка командовал я.

- Не подведу, - кивнул штабс-капитан.

На место командира третьей роты прислали пехотного капитана из 12-го Вюртембергского полка. Он поглядывал на нашивки тяжелой пехоты и драгун, и явно чувствовал себя несколько неуютно. Поэтому я сам шагнул к нему и протянул руку, прежде чем он представился мне.

- Капитан Семериненко, - произнес он, крепко пожав мне руку и отдав честь.

Крайним справа стоял молодой человек, вряд ли сильно старше меня. Он носил драгунскую форму со значком 8-го Баденского полка. Козырнув мне, он отрекомендовался:

- Штабс-капитан фон Ланцберг.

Движения его были молниеносны, а рукопожатие очень крепким. Он как будто проверял меня на прочность, специально сдавливая мою ладонь изо всех сил.

Карьерист. Это было видно невооруженным взглядом. Молод для своего звания и должности, хотя и не моложе меня. Глядит орлом, вроде бы и по-уставному глазами начальство ест, но с другой стороны, столь пристальный взгляд не пропустит ни одной ошибки. А уж в том, что он доложит о них, у меня не было ни малейших сомнений.

Значит, и мне за ним надо смотреть в оба.

- Знакомьтесь с людьми, - обратился я к офицерам. - Большая часть солдат полка - вчерашние рекруты, их еще учить и учить. Это, конечно, работа унтеров и бывалых драгун, но и вы следите, чтобы они не допускали злоупотреблений.

- А что, они имеют место в полку? - тут же поинтересовался фон Ланцберг, вроде бы с самым невинным видом.

- Вот это вам и предстоит выяснить, - ответил я, столь же нейтрально, - и если факты будут иметь место - мгновенно пресечь.

- Слушаюсь, - кивнул фон Ланцберг.

Отпустив новых командиров, я снова засел за бумажную работу. Вызвал майора Дрезнера с отчетом. Тот принес кипу бланков, над которыми мы просидели до позднего вечера. Доклад о состоянии дел в полку за время моего отсутствия занял меньше всего времени. "Происшествий не было. Пополнение прибыло в полном составе. Больных нет. Раненых нет". В общем, все нормально. Военная машина работает на холостом ходу. А вот с бумажками вышло намного сложнее.

Мы проглядывали исполненные требования, в которых зампотылу кое-где, действительно, проставил нолики, увеличив количество нужных нам патронов или снарядов или батарей к лучевым карабинам на порядок, а то и на несколько. Вот только далеко не все требования были выполнены и почти все - только в части. Пришлось писать рапорты, очень много рапортов, в которых обосновывать требования, выбирая выражения, однако всемерно подчеркивая, что все указанное в требованиях полку просто жизненно необходимо.

- Да уж, - протянул я, откладывая ручку. - Я столько не писал, наверное, со времен военного училища.

Я потер уставшую ладонь и натертые пальцы.

- Надо было кого-нибудь из канцелярии посадить, - добавил я, - а самому только подписать рапорты.

- Полковник фон Зелле именно так и делал, - заметил Дрезнер, как ни в чем не бывало. - Тем более, что формулировки у ребят из канцелярии получаются получше. Главное, правильно поставить им задачу.

Я поглядел на него, но спрашивать ничего не стал. Как говорится, на собственном опыте всегда лучше учиться.

Солнце уже скрылось за горизонтом, когда Дрезнер сложил все рапорты в папку и вышел из моего кабинета. Я понял, что едва ли с утра ничего не ел, желудок подавал недвусмысленные сигналы по этому поводу.

Ужин, конечно, давно прошел, но, думаю, уж полковника-то в офицерской столовой накормят. Оставалось надеяться, что там будет открыто. Персонал столовой уже собирался уходить, мыли полы, протирали столы. На меня покосились неодобрительно, но и отказывать не стали.

- Давайте так решим, - сказал мне повар. - Я подогрею вам ужин и отнесу прямо в комнату.

- Хорошо, - кивнул я, и отправился обратно к себе.

По дороге меня перехватил курьер из штаба Вюртембергской инспекции. С запечатанным по старинке пятью сургучными печатями, на которых угадывались имперские орлы, пакетом. Передав его мне, курьер протянул мне папку, где я расписался напротив своей фамилии и написал "вручено лично в руки". Отдав честь, курьер умчался, звонко стуча каблуками.

Интересно, они вообще шагом перемещаться умеют или только бегом?

Так как пакет был не срочный, я решил вскрыть его после ужина. Повар принес мне еду достаточно быстро, и я накинулся на нее, словно зверь. Есть хотелось ужасно. Вроде бы ничего такого не делал, мешки не грузил, марш-бросков с полной выкладкой не делал, всю энергию растратил на бумажки. Они, оказывается, тянут ее ничуть не меньше.

Я оставил поднос с пустыми тарелками и чашками на углу стола и вскрыл пакет. Внутри оказался приказ, написанный на гербовой бумаге и печатью командующего Вюртембергской инспекцией генерала-фельдмаршала Флегеля. Согласно его наш полк должен был в течение трех дней подготовиться к посадке на космические корабли 8-го флота. Куда нам предстояло отправиться, в приказе написано не было.

Недолгий нам предоставили отдых. Корабли 8-го флота должны были стартовать ровно через трое суток. Ждать нас никто не будет.

На следующее утро я снова собрал офицеров полка, на этот раз, включая зампотылу и начальника связи.

- Прошлым вечером, - сообщил я им, - нам поступил приказ из штаба инспекции. В течение трех суток надо подготовить полк к посадки на корабли Восьмого флота. Оговорюсь сразу, куда именно нас отправят, в приказе написано не было.

- Значит, снова война, - кивнул майор Штайнметц. - Не дали нам погонять новобранцев в мирных условиях.

- Придется проверять их в деле, - произнес я. - Война пусть и жестокий, но самый лучший учитель. Сколько из тех средств, - обратился я к Дрезнеру, - которые мы вчера требовали новыми рапортами, вы сможете выбить для полка за эти трое суток?

- Половину в лучшем случае, - пожал плечами тот. - При самом лучшем раскладе, две трети.

- Воюйте, как хотите, майор, - пристально поглядел я ему в глаза, - но, как минимум, три четверти мне добудь. Обратись к самым грамотным парням в канцелярии полка, пусть постараются, как следует. Подпишу любые их рапорты.

- Есть, - вяло козырнул зампотылу, понимая возложенную на него задачу.

- Господа командиры рот, - продолжал я, - у вас трое суток на ознакомление с личным составом и лейтенантами. Постарайтесь потратить их в толком, надеюсь, все вы сможете быстро влиться в наш полк. Вопросы есть?

Ни у кого вопросов не нашлось. Я отпустил офицеров, и они вышли из моего кабинета, остался только начальник канцелярии полка.

- К вам направляют адъютанта, - сообщил он мне, - какого-то молоденького фенриха из хорошей семьи. Он будет выслуживаться, будет делать карьеру, скорее всего. Так что придется его беречь.

Фенрихами - фендриками, как их чаще звали в армии - были молодые дворяне, которые по тем или иным причинам не учились в военных училищах, а сразу отправлялись служить. Отправлять дворян унтерами было нельзя согласно военному уложению, поэтому для них существовало звание фенриха. Он был на один чин выше вахмистра, но, как правило, их приписывали адъютантами к командирам разных подразделений, либо оставляли в штабах. Слишком уж юны они были для настоящей войны. А, поднабравшись опыта, молодые люди экстерном сдавали экзамены военной школы и получали сразу лейтенантские погоны.

- Не впервой, - кивнул я. - У полковника фон Зелле только на моей памяти было пять фенрихов, которых он с наилучшими рекомендациями отправил в военные школы. Теперь вот и мне, как говорится, выпала честь.

- Я каждый раз и покойного господина полковника фон Зелле предупреждал, - усмехнулся начальник полковой канцелярии. - Всегда лучше быть в курсе некоторых вещей, верно, ваше высокоблагородие?

- Конечно, - не стал спорить я. - Спасибо.

Начальник канцелярии отдал честь и вышел вслед за остальными офицерами.

Фенрихи, по моему убеждению, делились на несколько категорий. Первые: спесивые наглецы, которых родители пристроили в полк, считая ниже их достоинства учиться вместе с детьми мелких дворян, а то и вовсе разночинцев. Вторые: туповатые от природы ребята, их отправляли в полки, понимая, что нормально учиться в военном училище они не смогут и, скорее всего, экзамены не сдадут, а к отслужившим уже несколько лет и успевшим повоевать, относились с некоторым снисхождением, и такие ребята получали шанс на лейтенантский патент. Третьими были дети бедных дворян, которые не могли платить за их обучение в военном училище, служба была для них единственным путем в офицеры. И были еще романтически настроенные молодые люди, мечтающие о военной службе. Вот они-то и были самыми опасными, на самом деле. И, как правило, для себя самих в первую очередь.

Интересно, каким будет фенрих, которого прислали ко мне? Но узнать это я смогу не раньше, чем юноша представится мне.

Полк готовился к погрузке. Это была самая обычная суета. Расположение полка больше напоминало растревоженный муравейник. Кругом сновали десятки людей. По территории курсировали грузовики. На складах ничего не задерживалось. Зампотылу носился как угорелый со свитой в несколько десятков лейтенантов и вахмистров. Они кивали, что-то записывали, отчитывались ему. Некоторые подбегали, обменивались с Дрезнером парой-тройкой коротких фраз и снова убегали куда-то.

Я видел нечто подобное и до этого, но раньше мне хватало забот со своими людьми. Что в гвардии, когда полк выходил на учения, что уже в ставшем родным полку. Но мне всегда хватало своих забот - у вахмистра гвардии или драгунского лейтенанта их всегда полно. Сейчас же мне было вроде как и нечего делать. Я раздал всем указания, и постоянно контролировать всех конечно не стоило. Зачем же лишний раз нервировать людей, которые и без того на взводе.

Я прохаживался по расположению полка. Периодически подходил к выстроенной на плацу четвертой роте, которую инспектировал фон Ланцберг, распекающий лейтенантов и унтеров. Перехватывал Дрезнера, спрашивая у него о каких-нибудь пустяках. Беседовал с начальником канцелярии, у которого работы было не меньше. Но все это больше для того, чтобы занять себя, перестать чувствовать собственную бесполезность. Хоть бы уж фенриха прислали поскорее, будет кем время занять.

Так прошли два из трех дней до отправки полка. Во второй я узнал, где именно нам придется воевать. Мне позвонил отец, хоть и не вернувшийся в штаб инспекции, он был хорошо осведомлен о ее делах. Оказывается, наш полк отправляли на Пангею - спорный мир, почти напополам разделенный пограничной полосой, на которой шла не один год вялотекущая позиционная война. Из-за странного и не до конца урегулированного статуса спорных миров она даже не мешала дипломатическим отношениям двух держав, хотя и влияла на них, конечно же, не лучшим образом. Мы должны были заменить основательно потрепанный в боях 13-й драгунский полк нашей же инспекции.

Это означало долгую окопную войну со всеми ее прелестями. Я еще не успел распробовать ее по-настоящему, в гвардии у нас были только учения, а в нынешнем полку у нас была лишь одна настоящая боевая операция - и та десантная. Теперь же мне, наконец, предстояло узнать и позиционную войну в глубоких траншеях. С многочасовыми артобстрелами, от грохота которых зарабатываешь продолжительную контузию. С грязью по колено. Проволочными заграждениями, на которых будут развешивать пресловутых крыс и колокольчики. С атаками, которые больше изображают активность на фронте, но при этом стоят жизни нескольким десяткам солдат.

Мне оставалось только надеяться на то, что сумею справиться с командованием в этих условиях. Ведь теперь от меня зависели жизни не полутора сотен человек, а более полутысячи. Совсем другая мера ответственности.

Фенрих прибыл утром третьего дня. И был он мне очень хорошо знаком. Правда, вот уж кого я никак не ожидал увидеть в этой роли, так это мою недавнюю знакомую Елену Шварц.

Сначала я и не узнал в молоденьком парне, одетом в серую шинель и черную папаху со значком баденского пехотного полка, только без номера. Однако мне что-то показалось знакомым в его лице, кажется, задорная россыпь веснушек. Или показалось странным поведение юноши, который, увидев меня, запнулся в представлении и зачем-то отступил на полшага. Не такой уж я и монстр с виду-то.

Я шагнул к нему поближе. Молодой человек снова отступил, упершись спиной в дверь.

- Молодой человек, - строго сказал я ему, - представьтесь, как следует. Вы начинаете службу в моем полку, так что извольте говорить четко.

- Фенрих Шварц, - выпалил юноша звонким голосом и отдал честь, едва не задев меня локтем, - прибыл для прохождения службы в полку.

- Другое дело, - кивнул я. - Снимите шапку, фенрих Шварц, у нас достаточно тепло.

В тот момент я даже не придал особого значения фамилии фенриха. Она была весьма распространенной. Не Мюллер, конечно, про которую я как-то слышал, что жить с такой фамилией все равно, что жить вовсе без фамилии. Однако все равно встречается очень часто.

Рука юноши слегка дрогнула, когда он сдергивал с головы папаху. Под ней были коротко остриженные волосы. Ярко-рыжие.

Тут уж я сложил все три обстоятельства и узнал, наконец, Елену.

- Как это понимать, сударыня? - произнес я осипшим голосом.

- Вот ведь повезло мне, - не в лад буркнула она. - Из всех полков попасть по распределению в ваш...

- Да объяснитесь вы, сударыня! - воскликнул я.

- Думаете, мне так нравится учиться в институте? - вспылила Елена. - Образование ведь ничего не дает! Все равно, судьба женщины сводится к этим идиотским Трем Ка. Kinder, KЭche, Kirche. В последнее время последнее Ка не столь обязательно, но - остальные, закон! А если я не хочу детей, семью. Не желаю погребать себя под этой горой быть! Хочу жить своим умом. Сначала, я думала, что для этого будет достаточно образования, но за два года в институте, поняла, что там учат все тому же. Те же Три Ка, только поданные по другому!

Я слышал ее яростную отповедь и понимал, что никогда она не была так далека от меня. Вроде бы человек тебе душу изливает, о наболевшем кричит, а все эти проблемы мне просто непонятны. Как это так женщина - и детей не хочет? Семьи - тоже. Бежит от них сначала в институт, а потом и вовсе - на войну. Бред какой-то!

Отчего-то вспомнилось, как Елена заинтересовалась моими рассказами об окопной войне. Не отвернулась, не попросила прекратить говорить гадости - нет, ей, кажется, действительно было интересно.

- Вы ведь ничего не знаете о войне, сударыня, - вздохнул я.

- Вот и узнаю! - твердо заявила Елена.

Я понял, что сам того не желая, только что вступил в спор с ней, чего делать было категорически нельзя. Весь этот обмен аргументами следовало задушить в зародыше. Немедленно!

- Значит так, сударыня, - решительно произнес я, - вы сейчас же, немедленно, возвращаетесь домой. Это не обсуждается никоим образом, вы меня поняли?

- Не кричите на меня! - вспылила Елена. - Я решила пойти в армию, в строевую часть, и от своего замысла не отступлюсь! Так и не знайте!

- А знаете ли вы, сударыня, - снизил я тон, - что с вами будет, если выясниться, что вы, женщина, обманом завербовались в армию?

- И что же?! - всплеснула руками она.

- Не смотря на сословие, барышня, - кажется, я сознательно начал понижать голос, придавая ему пущей зловещести, - вас разложат на лавке, вроде этой, - я указал на простую деревянную лавку, стоявшую у стены комнаты, на ней обычно рассаживали офицеров во время длинных совещаний, - и пара барышень отходит вас как следует розгами по всем чувствительным местам, а после за армейский счет доставят домой. Вы этого хотите?

- Я хочу служить, - отрезала Елена, правда, слегка побледнев, наверное, от обрисованной мною перспективы.

- Так служите на вспомогательной должности! - снова не смог сдержаться я. - Радистки, шифровальщицы, да мало ли еще дел для женщины в армии найдется?! Тоже служба, ничему не хуже других!

- Крутиться в штабе, - отмахнулась Елена, - это не для меня!

- Госпитали есть, - нашел я новый аргумент, чего делать себе только что категорически запретил. - Уж там вы принесете куда больше пользы всем! Вы же из семьи врачей, верно?

- Медсестрой или санитаркой, - с каким-то пренебрежением произнесла она, - не уж, спасибо. Не хочу себе такой судьбы! Все эти солдатики с офицерчиками, что проходу не дают. Нет, нет, нет!

- Вот ведь горе вы мое, - неожиданно для самого себя сказал я, отступая и присаживаясь на ту самую лавку. - Не могу я оставить вас в полку! Это ведь будет в чистом виде пособничество в этом обмане!

- Я могу просто уйти и попробовать в другом полку, - буркнула Елена, - где меня никто не знает.

- Плохо вы знаете нашу армию, сударыня, - вздохнул я. - Откуда, кстати, вообще взялся этот фенрих Шварц?

- Это мой брат, - ответила Елена, - старший. Он после гимназии подал документы в армию, но отец узнал об этом и добился его перевода в военно-медицинское училище. И тут он написал мне, и упомянул, что ему пришло письмо о присвоении ему звания фенриха и зачислении в Восьмой Вюртембергский драгунский полк. Я поняла, что это - мой шанс. И надо же было вот так попасть на вас!

- Весьма предусмотрительно, - протянул я, поднимая на нее глаза. - Ты хоть понимаешь, на что хочешь сейчас подписаться? Армия не имеет никакого отношения к романтической пропаганде, что вешают на уши юнцам на вербовочных участках

- Не надо повторяться, - поглядела на меня сверху вниз Елена. - Я уже слышала все про грязь и про кровь. Не беспокойтесь, из окопа не побегу!

- Что же вы делаете со мной, Елена? - Я поднялся на ноги, шагнул к ней. - Веревки же вьете форменным образом!

- Ну не знала же я, что меня именно к вам адъютантом направят! - воскликнула Елена.

- И все-таки, не могу я вас оставить в полку, - отмахнулся я. - Ошибка на лицо. Так что просто сделаем вид, что вас здесь не было. Простая бумажная путаница. Это бывает. Не слишком часто, но и редкостью назвать нельзя.

- Да что ж это такое?! - Елена снова всплеснула руками. - Нельзя же так, Максим!

- Как - так?! - громче чем следовало, спросил я. - Как?!

И тут в дверь кабинета вежливо постучали.

- Отойдите от двери, - бросил я Елене и громко сказал: - Входите!

На пороге стоял зампотылу. Он переступил порог, отдал честь и обратился ко мне:

- Выбил сколько смог, господин полковник. - Он протянул мне папку. - Прошу ознакомиться.

- Фенрих, - бросил я Елене, - вы свободны.

Она отдала честь и вышла из комнаты. Майор Дрезнер вместе со мной прошел к столу и разложил бумаги.

- Это и есть ваш адъютант? - поинтересовался он будничным тоном.

- Именно он, - ответил я, понимая, что сам себе только что отрезал себе все пути к отступлению. Теперь появление Елены в качестве моего адъютанта было замечено другим офицером и выдать "фенриха Шварца" за бумажную путаницу не выйдет.

Переодевшись в драгунскую форму, Елена стала меньше похожа на молодого человека, чем в обычной пехотной шинели. А может быть, играло роль то, что я уже знал, кто стоит передо мной. Отправить ее домой без позора было уже невозможно, слишком многие видели моего нового адъютанта, да и хитрая девушка умудрилась уже представиться в офицерском собрании.

Теперь мне оставалось только ввести ее в курс дела, чтобы фенриха Шварца не разоблачили в первые же дни.

- Значит так, молодой человек, - обратился я к ней. - Для начала, присядьте на эту лавочку и почувствуйте ее, как следует. Вы окажетесь на ней - или очень похожей - в куда менее удобной позе. - Я сел на стул напротив нее. - Это было лирическое отступление. А теперь, серьезно.

Я протянул руку и провел по ее бархатистой щеке. Елена сморщилась, но ничего не сказала.

- Бриться из-за тебя мне придется через день, - буркнул я, - и ты будешь тщательно мылить лицо и обрабатывать его станком. Ты уже в том возрасте, когда отсутствие щетины на щеках уже вызывает закономерные вопросы. Если будут спрашивать, почему по моде многих фенрихов не отращиваешь усов, отвечай, что я этого не одобряю. Понятно?

Елена ограничилась коротким кивком.

- Далее, - продолжил я. - С мытьем и прочей гигиеной... - я замялся, - так сказать, по женской части, у нас тяжело...

- С этим, - ледяным тоном ответила Елена, - я как-нибудь разберусь сама. Вы в этом ничего не смыслите, так что не беритесь объяснять мне.

Я замолчал. Слова Елены будто ледяной водой окатили меня. Из головы вылетела заранее заготовленная длинная тирада. Я хотел о многом рассказать ей, баек из солдатского быта, самых скабрезных и неприятных, в сравнении с которыми крыски на проволочных заграждениях так - милые мелочи. Припугнуть умеренно, быть может, она все же изменит решение.

Но все это мгновенно покинуло мою голову. Мысли разбегались, не желая образовываться в словесные конструкции. Я поймал себя на том, что сижу перед Еленой и тупо гляжу на нее.

- У вас еще будут наставления, господин полковник? - вывела меня из этого почти трансового состояния сама Елена.

- Больше нет, - ответил я. - Можете быть свободны, молодой человек.

- Есть, - встала она, отдав честь.

- Торопитесь проставиться в офицерском собрании, - усмехнулся я. - Молодые офицеры уже успели посветить вас в полковые традиции?

- Так точно, - похоже, Елене не терпелось закончить разговор, и она пряталась за уставными формулировками.

- А про меня успели наговорить всякого? - Я сделал неопределенный жест левой рукой.

- Наговорили, - не стала отпираться она.

- Верить или нет, - бросил я, - дело твое.

- Я предпочитаю сам составлять мнение о людях, - заявила Елена и вышла из комнаты.

Глава 4.

Отправку полка на фронт как бы случайно приурочили к очередному рекрутскому набору. Шесть сотен драгун в парадной форме вышли из ворот и строевым шагом отправились к космопорту. Все имущество полка еще вчера вечером было погружено на корабли 8-го флота, то же относилось и к остальным полкам, что полетят вместе с нами. Однако бойцы по традиции должны были перед посадкой пройти парадным маршем от расположения до космопорта. И шагать на, конечно же, приходилось мимо вербовочных участков, около которых стояли длинные очереди рекрутов, кому на днях вручили извещение о наборе, и добровольцев, решивших связать свою жизнь с армией.

Все эти люди в гражданской одежде с сумками, саквояжами и вещевыми мешками провожали нас взглядами. Конечно, было чем полюбоваться. Шесть сотен драгун в парадной форме производили впечатление. Почти одновременно били в мостовую подкованные для форса и для пущей звонкости каблуки сапог. Начищенные до зеркального блеска пуговицы, пряжки ремней и кокарды сверкают на солнце, пусть и по-зимнему тусклом. Стволы лазерных карабинов глядят вертикально вверх, как будто грозя тому же небу, за пределы которого мы собирались отправиться. Левофланговые офицеры лихо отмахивают свободными руками, вторая рука сидит, как пришитая, держит эфес шпаги.

Космопорт, точнее его закрытая часть, военный космодром, был переполнен людьми. Выстроенные в ровные колонны солдаты пехотных и драгунских полков медленно грузились на челноки. Те отправят нас к пришвартованным на орбите громадным кораблям, которые настолько велики, что сесть на поверхность просто не смогут.

Очередь погрузки на корабли была велика, но двигалась быстро. Челноки были весьма вместительными, в самые большие могло войти до батальона. Правда, таких было не слишком много, однако отправка даже одного из них существенно сокращала очередь.

Офицеры сразу же отделились от основной массы солдат и унтеров. Для нас были приготовлены отдельные небольшие, но более комфортабельные челноки. Некоторые сразу забирались в них, сваливая все заботы на унтеров. Другие же, к которым, не без гордости могу сказать, относились все офицеры моего полка, оставались на посадочной площадке. Как только последний драгун - им был вахмистр Быковский, который уже на трапе обернулся и отдал честь, - скрылся в недрах челнока, я кивнул своим офицерам и все вместе мы отправились в предназначенный нам летательный аппарат.

Рассевшись в мягких креслах, мы пристегнули ремни, будто это был самый обычный рейс самолета. Естественно мой адъютант сидел рядом со мной. Елена предпочитала глядеть прямо перед собой, то ли из-за недавнего разговора, то ли, как и многие, опасалась полетов за пределы атмосферы.

Не смотря на то, что наша империя охватывала несколько звездных систем, путешествия между планетами, да и вообще, выходы за пределы атмосферы, были достаточно большой редкостью. Конечно, военные часто курсировали между ними, равно как и торговцы, но вот пассажирских рейсов почти не было. Слишком уж дорогое удовольствие - не окупались они пока. Именно поэтому, большинство подданных империи крайне редко покидали родные миры, конечно, если они не служили в армии или не числились в Гильдии звездных торговцев.

Даже мне, не один раз покидавшему самые разные планеты, бывало весьма не по себе, когда челнок выходил из атмосферы, а уж Елене каково было. Мне не хотелось представлять ее ощущения. Точнее, вспоминать собственные, что имели место в мой первый выход на орбиту.

Офицерские челноки швартовались на отдельной палубе, так что проследить за выгрузкой своих драгун я не мог. Ведь нас согласно флотской традиции приветствовал сам капитан корабля в небесно-голубом парадном кителе, при кортике и внушительной орденской планке. Звание он носил капитана цур зее, что соответствовало чину полковника, и потому чувствовал себя с нами вполне уверенно.

- Приветствую вас на борту большого транспортного корабля класса "Померания", господа офицеры, - выпалил он, будто на плацу. - Познакомимся уже в кают-компании корабля, куда я приглашаю вас сразу же, как устроитесь в своих каютах. На обустройство у вас полчаса. Юнги проводят вас по каютам.

Молодые ребята, наверное, даже моложе Елены, подходили к каждому из офицеров. Они явно были заранее проинструктированы, кого куда вести, потому что, подойдя к нам, сразу же обращались по именам-званиям и просили следовать за ними.

- Вам выделена одна каюта с вашим фенрихом, - сообщил мне юнга.

Я ничего не стал говорить ему. Что тут еще скажешь? Сделав жест юнге, мол, готовы следовать за ним, мы с Еленой зашагали по обтянутому линолеумом полу. Палубе, если быть точным. На флоте космическом, как и устаревающем военно-морском, весьма строго относились к терминологии, делая, конечно, скидки для сухопутников - как моряки называли всех, кто не относился к флоту - но кое в чем бывали непреклонны. Равно как и к соблюдению определенных традиций, которые бывали различными даже на разных кораблях. Хотя и тут все было очень сложно - простым на флоте не было ничего. Если стараться соблюдать все традиции досконально, офицеры корабля могут начать считать, что ты стараешься подлизаться к ним, и объявить на основании этого полный бойкот.

Каюту нам выделили небольшую, но какую-то удивительно уютную, что было достаточно большой редкостью на космических кораблях. Пара коек, шкаф для формы, отдельный сундук для доспехов, закрытая оружейная стойка, куда я поставил шпагу. В сундуке для брони имелось запирающееся отделение, предназначенное для личного оружия. На борту корабля с оружием имели право ходить только его офицеры. И лишь в случае боевой тревоги остальные имели право доставать свое. Правда, ключи от отделения для него сдавали вахтенному офицеру, что создавало определенные трудности, но таков был порядок. Я уложил в отделение свой табельный пистолет и трофейный револьвер, который всюду носил с собой. Елена пристроила рядом свое оружие. Я запер отделение, положив ключик на стол.

- Переодеваемся в повседневную форму, - сказал я ей, и только тут понял, что это также создает определенные проблемы.

- Есть переодеваться, - неожиданно улыбнулась Елена и начал расстегивать пуговицы мундира. Заметив, что я попросту пялюсь на нее, она вздохнула и уже серьезней произнесла: - Господин полковник, мы с вами люди взрослые. Знакомы с анатомией человека, в конце концов.

И снова меня будто ледяной водой окатили. Я быстро отвернулся, чтобы скрыть, что покраснел. Как-то негоже молодому полковнику красоваться лицом горящим, хоть прикуривай.

Распаковав повседневную форму, мы быстро переоделись и покинули тесную каюту. И я очень надеялся, что кровь отхлынула уже от моего лица, не стоило давать поводов для лишних слухов обо мне.

Кают-компания транспорта была не столь шикарной, как на крейсерах или линкорах, где мне приходилось бывать пару раз еще во время службы в гвардии. Однако было видно, что капитан прилагает все усилия, чтобы подтянуться до этого уровня. Стол в центре по традиции был круглым и с высоким бортиком, над ним висели кверху ножкой бокалы. Стол этот был деревянным, а все бортики - металлическими. Никакого пластика - тоже одна из традиций.

Когда все офицеры, как свободные от вахты флотские, так и прибывшие на кораблях драгунские, расселись за ним, капитан поднялся, взял сверху бокал, расторопный стюард тут же наполнил его вином. Остальные последовали его примеру. Это заняло определенное время - стюардов было немного, а вот офицеров за столом хватало. Пока всем наполняли бокалы, капитан стоял ровно, словно статуя с поднятой рукой. Когда же стюарды отступили от стола, он произнес тост.

- Удачного плавания! - сказал он, и мы сдвинули бокалы.

Банкет по случаю отправления экспедиции был коротким. В общем, он свелся к представлению офицеров полков, загрузившихся на борт, и корабельных. Оба полка, с которыми нам выпало соседствовать на борту транспорта, были драгунскими, 8-м и 11-м Вюртембергскими. Такое было обычным делом, потому что в тяжелой пехоте в полках была намного меньше солдат, что позволяло погрузить на транспорт сразу несколько. Следом за ними представились офицеры экипажа. Я не запомнил никого, кроме капитана цур зее Либрехта, вред ли мне придется с ними много общаться.

Расстояние до Пангеи можно было пройди за два прыжка. Оба в незаселенные части освоенного космоса. Там просто не имелось ни одной пригодной для жизни планеты. Однако, насколько я успел нахвататься из общения с офицерами флота, именно в этих местах чаще всего можно напороться на засаду.

Во все эти дела я и посвящал Елену, чтобы скоротать время. Во время перелетов в гиперпространстве выходить из своих кают было строжайше запрещено. В это время все двери автоматически запирались так, чтобы изнутри их открыть было невозможно.

Я либо сидел на единственном стуле, либо вовсе валялся на кровати, закинув руки за голову. Быстро привыкнув к присутствию Елены, я уже не обращал внимания, когда она переодевалась, хотя девушка она красивая и видная, тут ничего не скажешь, я и сам чувствовал себя вполне вольно. В конце концов, она была моим адъютантом и нам придется не один день провести в тесных бункерах и блиндажах, так что довольно уже миндальничать.

- А тебе приходилось участвовать в космических боях? - спросила Елена.

Между собой мы давно уже перешли на "ты", и только на людях я обращался к ней на "вы", опасаясь спутать род. Как бы то ни было, а для себя я воспринимал ее, как девушку, и ничего не мог поделать с этим.

- Ни разу, - честно ответил я. - Засады на пустых участках космоса устраивают, в основном, на небольшие соединения или сильно потрепанные. Да и то только во время больших войн, а их не было уже довольно давно. Сейчас все стараются неукоснительно следовать Космической конвенции в пункте, запрещающем уничтожение боевых кораблей и транспортов.

- А засады в таких местах тут при чем? - не поняла Елена.

- Тут все просто, - объяснил я. - Место глухое, свидетелей нет, и если на просторах космоса пропадут несколько сильно поврежденных кораблей противника, никаких лишних вопросов не возникнет. А если и возникнут, то, как доказать причастность страны-противника - никак. Тем более, если противников несколько. Во времена оны это не было такой уж редкостью. Да и сейчас мало кто воюет один на один.

- Но почему все так неукоснительно следуют тому пункту конвенции - об уничтожении кораблей? - заинтересовалась она.

- Официально, - пустился в разглагольствования я, - из-за того, что это ведет к большим людским потерям. Ведь на крейсере или линкоре экипажи в несколько тысяч человек, не считая десантников, и если корабль погибнет, спастись у них нет ни малейших шансов. Но дело тут, скорее, в деньгах. Каждый корабль стоит невероятные суммы, я и представить себе столько не могу, если честно. И строится не один год. Ремонт все-таки обходится намного дешевле и времени занимает намного меньше. Экономически выгодней

Я потянулся, упершись ногами в дальнюю переборку. Рывком сел на койке. Противная дрожь кистей рук никуда не делась. Она выводила меня из себя, но поделать с ней я ничего не мог. Вроде бы и не сильный тремор, не мешает даже ложку с чашкой держать, однако стоит обратить внимание на пляшущие пальцы и ладонь и становится не по себе.

- Ты все еще сильно нервничаешь, Максим, - сказала, заметив это, Елена. - Не хочешь признаваться в этом, но нервы у тебя не в порядке.

- Я и так отлично знаю, что они у меня не в порядке, - отмахнулся я, сцепив пальцы в замок, но продолжая ощущать проклятую дрожь.

- Тогда сходи в госпиталь и возьми хотя бы простейшего успокоительного, - посоветовала мне она.

- Полковнику не к лицу ходить за успокоительным, - отрезал я.

- Могу я сходить и взять для себя, - заявила Елена. - Уж молодому-то фенриху, без году неделя в полку, можно нервничать?

- Можно, - улыбнулся я. - Только почему-то мне кажется, что от этой дрожи валерьянкой не спастись.

- И что же это? - бесцеремонно поинтересовалась Елена.

- Ответственность, - сказал я, видя перед собой только собственные трясущиеся ладони. - Легко быть капитаном себе на уме, этаким Печориным, принцем Гамлетом, рыцарем не пойми какого образа. Большая часть обязанностей все равно лежит на вахмистре и лейтенантах, ему с ними и разбираться, а мое дело - водить драгун в атаку и подбадривать при обороне. Но теперь на мои плечи легла ответственность за шесть сотен душ. Выдержу ли я ее - вот в чем главный вопрос. Как только начинаю думать об этом, тут же колени подгибаются и руки трясутся. Какие бы рожи я на людях не строил, прикидываясь железным полковником, - так за глаза меня называли в полку, - но живым-то человеком я остался. Из плоти и крови. И мне страшно. Я очень боюсь первого боя. От него будет зависеть все.

- Если боишься, значит, уже проиграл, - философски заметила Елена, пожав плечами, как будто ей было на это наплевать.

- Вы оказывается у нас знаток военных максим, молодой человек, - невесело усмехнулся я, глянув на нее. - Думаешь, я не искал себе утешения в них, Елена? Только вот нет и его. Сколько не ищи - не найдешь.

- А зачем тебе нужно утешение? - посмотрела мне в глаза Елена. - И если уж ищешь, то в максимах его не найти. Лучшей найди себе женщину - они дарят утешение намного лучше.

- Юноша, - удивленно рассмеялся я, - да вы у нас знатный ловелас, как я погляжу. Сколько знаний о жизни в столь юном возрасте!

- Прекрати паясничать, Максим, - оборвала меня Елена. - Я считала, что ты - крепкий человек, настоящий офицер. Не тот, что только и может, что барышень формой охмурять, а и на поле боя чего-то стоит! Выходит, ошибалась я в тебе, Максим.

- Все нормально, Елена, - отмахнулся я, сжав правую руку в кулак. - Просто с тобой я могу хоть ненадолго перестать быть тем железным полковником, каким показываюсь офицерам и драгунам. Хоть кого-то под свою броню пустить... Прости, что тебе приходиться выслушивать мои откровения. Раньше мне хватало внутреннего диалога, а сейчас вот появился вполне реальный объект.

- Все хорошо, - неожиданно присела рядом со мной Елена. - Разговаривай со мной, Максим. Не стоит держать в себе все эмоции, так ведь можно и с ума сойти.

Она положила мне руку на плечо. Я накрыл ее ладонь своей, обернулся и подмигнул.

- Спасибо, - только и нашел, что сказать, я.

Три прыжка через гиперпространство заняли около недели, в основном, потому что точки входа и выхода находились на достаточно большом расстоянии друг от друга. Именно когда корабли или флоты проходили его, они подвергались наибольшей опасности.

Мы двигались на минимальной скорости, пробивая себе путь через астероидные поля. Слабо вооруженные транспортные корабли тут не могли пригодиться вовсе, превращаясь в массивную обузу. Да и плелся весь флот как раз с их скоростью. Наверное, команды быстроходных корветов или фрегатов, которые давно уже могли бы миновать расстояние от точки входа до точки выхода, в кают-компаниях и кубриках ругались на "беременных коров", как часто называли транспорты. И за отсутствие хищных обводов, которыми славились легкие корабли, и за низкую крейсерскую скорость. Впрочем, это была еще одна флотская традиция.

После выхода флота из гиперпространства, капитан цур зее вызвал командиров полков, находящихся на борту его транспорта. Мозг корабля выглядел весьма эффектно. Ровная палуба черного, как и космическое пространство за обзорными иллюминаторами, цвета, длинные ряды мониторов, за которыми работают несколько десятков человек. Вахтенный офицер и капитан стоят ближе к огромному экрану, демонстрирующему звезды и часть планеты, на которую нам предстояло опуститься в ближайшее время.

- Поглядите, - не оборачиваясь, сделал широкий жест рукой капитан Либрехт. - Вот куда мы будем приземляться.

По редким сборам в кают-компании транспорта я успел понять, что капитан цур зее имеет известную склонность к театральности. Часто он казался мне неким конферансье, выступающим перед всеми нами. Как офицерами своей команды, так и перед нами.

- Через десять минут, - продолжал он, - закончат рассчитывать курс снижения, и я передам сигнал готовности адмиралу флота. В общем, не минует и получаса, как моя ласточка начнет маневр захода на посадку. Нам выделено место ближе к линии Студенецкого, значит, на некоторое время моя "Померания-11" станет одним из бастионов на ней.

Это была распространенная практика. Транспортные корабли несли на борту не столько космическое вооружение, сколько обычные пушки и гаубицы, предназначенные для обороны на поверхности планеты. После приземления, а транспорты были едва ли не единственными космическими кораблями своего тоннажа, что опускались на поверхность планеты, они превращались в достаточно мощное укрепление, вроде форта или части укрепрайона, а также склад боеприпасов для полков, что они привезли на фронт. Когда же требовалась срочная эвакуация или же полки надо было, как в нашем случае, отправлять на перегруппировку, они грузились обратно, и транспорт стартовал на орбиту. Таким образом, эвакуация занимала намного меньше времени, а часто орудия корабля прикрывали отступающих солдат огнем.

- Кто-нибудь из вас, господа офицеры, - обратился к нам капитан цур зее, наконец-то, обернувшись, - уже участвовал в посадке корабля?

Все ответили отрицательно. И полностью довольный капитан цур зее снова отвернулся к обзорному экрану.

- Значит, вас ждет незабываемая картина, - произнес он тоном художника, предлагающего публике свое очередное полотно, - в первый раз.

Тут к капитану с вахтенным офицером подбежал боцманмат, следивший до того за рядом компьютеров и доложил:

- Расчеты окончены и отправлены командующему флотом!

Капитан благосклонно кивнул ему, и боцманмат вернулся на свое место. Но всего на несколько секунд, потому что спустя этот недолгий промежуток времени, ему пришлось так же бегом возвращаться к капитану с новым докладом.

- Командующий разрешил посадку в указанном секторе.

- Замечательно, - кивнул капитан цур зее. - Приготовьтесь, господа офицеры, посадка начинается.

Новым чересчур театральным жестом он разрешил команде начать маневр посадки. Палуба содрогнулась под нашими ногами, как будто в лифте, когда он начинает движение вниз. Видимые звезды медленно сдвинулись с места, диск планеты стал увеличиваться в размерах, наползая на нас. Осознание грандиозности несколько подавляло, корабль, кажущийся мне огромным, теперь представлялся мелкой песчинкой на фоне планеты. И чем ближе мы были к ней, тем сильнее давили на меня размеры планеты, на поверхность которой мы опускались.

По обзорному экрану побежали помехи. Они мелькали по всей его площади , довольно сильно раздражая. Хотелось подойти к экрану и протереть его рукавом. Но вскоре я понял, что никакие это не помехи, а языки пламени, пробегающие по обшивке корабля. "Померания-11" входила в плотные слои атмосферы. И вот уже кажется, что весь корабль объят пламенем. Это завораживало.

Мы летели сквозь плотные слои атмосферы планеты, буквально продираясь через них, пробивая себе путь. Корабль словно начал бить тремор. Палуба мелко содрогалась под нашими ногами. Стоявшая рядом Елена неожиданно схватила меня за руку, сжала ладонь своими пальцами. Я ответил легким пожатием, повернул голову и подмигнул. Она мгновенно покраснела и отпустила мою руку. Я только усмехнулся, снова обратив все внимание на обзорный экран.

Планета тем временем заняла все пространство. Языки пламени окрашивали ее, придавая какой-то демонический вид. От него становилось не по себе еще сильнее. На какую-то секунду показалось, что мы опускаемся в ад. И вот пламя затянуло весь экран, скрыв всю планету от наших глаз.

- Великолепно! - якобы не удержался от восклицания капитан цур зее. - Просто великолепно! Вы не находите, господа офицеры?

Все выразили ему свое восхищение. Но, в общем, довольно умерено. Зрелище, конечно, поражало и подавляло, однако со слов капитана цур зее это должно было быть нечто совершенно непередаваемое. А этого, похоже, никто, кроме капитана Либрехта не видел.

"Померания-11" миновала плотные слои атмосферы. Пламя рассеялось, и мы смогли рассмотреть планету, на которую мы опускались. Пангея была достаточно обжитым миром. Обзорный экран исправно демонстрировал серо-черные пятна больших городов, над которыми вились клубы дыма, подкрашенные снизу багровым. Из-за чего города казались некими вечно бурлящими ведьмиными котлами.

Длинной ниткой единственный громадный континент Пангеи пересекала линия Студенецкого. Цепь оборонительных сооружений, фортов, крепостей, мощных укрепрайонов, ощетинившихся пушками и пулеметами. По обе стороны с высоты полета космического корабля были видны орудийные позиции - тысячи стволов глядели в небо под разными углами. Периодически они окутывались пламенем, заставляя вспомнить наше снижение, швыряя на сторону противника снаряды. Но выглядело это как-то лениво, как будто они делали это нехотя, выполняя некую повинность.

Война на поверхности Пангеи шла вялая. Какая-то, честно сказать, ненастоящая война. Ведь конфликта между Альбионом и Доппельштерном не было, а тут обе империи просто обменивались ударами, словно боксеры тяжеловесы, демонстрируя друг другу и всему остальному обитаемому космосу, какой силой обладают и на что способны в случае чего. Хотя от нападок тех же Соединенных планет это не спасало, что показывали недавние события на Баварии. Хотя у них имелась своя такая же спорная планета - Ордос, где на линии Саладина их солдаты дрались с мамелюками и янычарами Звездного эмирата. И куда более жестоко, если судить по военным сводкам.

"Померания-11" приблизилась к поверхности достаточно, чтобы можно было судить о примерном месте, куда она приземлиться. Существенная прореха в линии обороны была отлично видна. Она представляла собой ровную бетонную площадку с подпалинами от маневровых двигателей десантных кораблей, что садились на нее за прошедшие годы. Транспорт, по всей видимости, уже успел вывести полки, которые нам предстояло заменить.

Рулевые - или как там назывались люди, непосредственно управляющие кораблем, - на "Померании-11" были отменные. Наверное, другие не служили на транспортах, ведь тут необходимо филигранное искусство, как при прохождении плотных слоев атмосферы, так, особенно, при приземлении на поверхность планеты. Они четко опустили "Померанию-11" на бетонную площадку. Мы на мостике почувствовали только легкий удар. А после него корабль мягко опустился еще на несколько метров вниз.

- Мягкая посадка, - констатировал капитан цур зее, - поздравляю вас с этим.

Выгружались полки куда быстрее, чем поднимались на борт. Этому способствовало много факторов. Главным был, конечно, грохот пушек. Пусть далеко и довольно редко, но все же каждый залп придавал прыткости ногам драгун. В траншеях все чувствовали себя намного спокойней. И вчерашние рекруты, и бывалые солдаты.

- Рассредоточиваемся, - командовали унтера, которые еще не знали, где именно занимать позиции, но не давали бойцам скучиваться. Слишком велика опасность, что такую толпу накроет одним фугасным снарядом - и прощай несколько сотен драгун. - Не скапливаться! Хотите, чтобы всем вам одним снарядом головы поотрывало!

К нам подошел полковник в пехотной форме, заляпанной грязью, доспехи его явно знавали лучшие времена.

- Начальник штаба дивизии полковник Игнатьев, - отдал он честь, - к вашим услугам, господа офицеры. Прошу, - он указал нам на ящики с боеприпасами, которые только что выгрузили матросы "Померании-11", - удобней всего будет рассмотреть вашу диспозицию тут.

Мы расселись вокруг него, а полковник разложил перед нами планшет с картой близлежащих укреплений.

- Ваши полки займут место отбывших вчера драгун с Гессена, - начал полковник Игнатьев. - Генерал-лейтенант фон Штрайт, наш командующий, просил извиниться за свое отсутствие. У альбионцев творятся какие-то странные дела. Ждем не то полноценного наступления с их стороны, не то вообще неизвестно чего. И нас очень радует, что нам прислали подкрепление. Весьма предусмотрительно со стороны командования. - Говорил Игнатьев удивительно быстро, как будто пулеметные очереди стрекотали. - Пятый драгунский займет траншеи от бункера двенадцать до форта восемь. Это примерно две сотни метров, вполне достаточно для вашего полка. По три человека на метр обороны. Плюс ваши орудия и прочее. Отлично получается. Дальше. За фортом с той же плотностью располагаются Восьмой и Одиннадцатый полки. Ваш левый фланг, - Игнатьев указал на Тиля Бема, командира 11-го полка, - будет подпирать Сорок восьмой Вестфальский пехотный полк. Крепкие ребята, уже два месяца тут, показали себя с лучшей стороны.

- А кто будет на правом фланге? - уточнил у Игнатьева я.

- Минутку, - тот заглянул в карты из планшета. - Точно. Я не ошибся. Тридцать третий Вестфальский пехотный. Тоже хороши, хоть и маловато их осталось. Им хорошо досталось в последние месяцы, альбионцы на их участке начали слишком уж активный артобстрел. Сутками зачем-то долбили по фортам и траншеям. Да и давненько уже Тридцать третий Вестфальский на Пангее торчит бессменно. Думали, их в этот раз сменят, но нет же.

- С вашего позволения, - обратился к болтливому начальнику штаба дивизии полковник Бем, - мы отправимся к нашим людям и расставим их согласно вашей диспозиции.

- Конечно-конечно, - закивал Игнатьев. - В шесть часов вечера генерал фон Штрайт ждет всех господ полковников у себя в блиндаже. Он будет инструктировать вас относительно положения на здешнем фронте. Он просил не опаздывать.

- Есть не опаздывать, - ответили мы, и разошлись по своим полкам.

Наша позиция была достаточно выгодной. С обоих флангов нас подпирали укрепления. Правда, один из полков, соседствующих с нами в траншеях, по словам Игнатьева сильно потрепан. Хотя это атаки со стороны альбионцев вроде бы не планировалось, а значит, не так уж это и страшно. Прикрывать вестфальскую пехоту придется сугубо номинально. Чем мы сможем помочь им, когда всем на головы посыплются вражеские фугасы. Тут надо поглубже нырнуть в траншею и не высовывать головы.

- Господа офицеры, - обратился я к командирам рот и взводов сразу по возвращении от начальника штаба дивизии, - наши позиции от восьмого форта до двенадцатого бункера. - Я указал на возвышающиеся стены основательно потрепанного форта с цифрой восемь и провел рукой до бункера дальше по линии траншей. - Каких-то две сотни метров - мелочь для нас, верно? Располагаем орудия и пулеметы, добиваемся максимальной плотности огня на нашем, весьма ограниченном, участке фронта. Вряд ли альбионцы решатся на атаку, но и терять бдительности не стоит.

Я перевел дыхание.

- Разойтись по ротам, - приказал я, потом поглядел на часы, которые еще на борту "Померании-11" перевел на местное время, и добавил: - К шестнадцати часам доложить о готовности.

- Есть, - ответили мне командиры рот почти хором.

- А мы чем займемся? - спросила у меня Елена, когда офицеры разошлись.

- Мы, - пожал плечами я, - займем блиндаж посуше и будем ждать доклада. В должности командира полка есть свои плюсы.

Полковничий блиндаж был вполне обжитым. Здесь явно квартировал командир полка, который мы сменили, так что условия проживания были вполне сносными. За бетонной стеной располагались радисты, видимо, для обеспечения оперативности связи. Более того, трубка полевого телефона была выведена прямо в мой блиндаж. Весьма удобно.

- Тут больше места, чем в каюте транспорта, - заметила Елена.

- В траншеях полного профиля, - ответил я, - с местом проблем уж точно нет. Кстати, второй постели нет, так что спать нам придется вместе.

- Здесь есть отличная лавка, - отрезала Елена. - Мне на ней будет вполне удобно.

- Не боишься привыкнуть к лавке? - скабрезно улыбнулся я, но она сделала вид, что не поняла глупого намека, и только пожала плечами.

- К генералу ты меня с собой возьмешь? - поинтересовалась она, сменив тему.

- Запомни, Елена, ты - мой адъютант, - вкрадчивым тоном объяснил я, - и должна сопровождать меня всюду. Если только я не прикажу тебе обратного.

- Вас понял, господин полковник, - вытянувшись в струнку, козырнула Елена.

- Вольно, фенрих, - велел ей я. - Форма одежды повседневная, парадную можешь запрятать подальше. На фронте ее не особенно любят.

- Так точно, - продолжала разыгрывать из себя идеального фенриха Елена.

Командиры рот прибыли точно в назначенное время. Они не стали набиваться ко мне в блиндаж, я сам вышел к ним.

- Позиции заняты, - доложил за всех на правах старшего по званию командир первой роты, майор Штайнметц. - Происшествий нет. Раненных и убитых нет. Враг ведет умеренный огонь из тяжелой артиллерии, но укрепления легко держат удар. Они тут выстроены на совесть, - добавил он уже менее уставным тоном.

- Разрешите обратиться? - отдал честь капитан фон Ланцберг. Я кивнул ему, и командир четвертой роты доложил: - В бункере обнаружен запас мин, снарядов и пулеметных лент. Несколько сотен ящиков.

- В форте та же картина, - поддержал его Штайнметц. - По нашим прикидкам там примерно половина боеприпасов к тяжелому оружию, положенных полку тяжелой пехоты. Такое впечатление, что наши предшественники оставили его, наверное, не хотели тащить на транспорт. Списали в боевые потери и оставили нам.

- Странное дело, - пожал плечами я. - Никогда прежде с таким не сталкивался. А вам приходилось, господа офицеры? - спросил я у командиров рот.

Все ответили отрицательно. С другой стороны, насколько я помнил из их личных дел, что мне довелось прочесть на борту "Померании-11", ни один из них не бывал на Пангее. Может быть, здесь, на этой линии фронта вялотекущей войны, это - норма. Надо будет поинтересоваться у генерала фон Штрайта.

- Как бы то ни было, - решил я. - Этот подарок нам только на руку. Грех будет не воспользоваться им. Проверьте качество оставленных нам боеприпасов - и если с ними все нормально, загрузите склады форта нашими. Бункер, как я понимаю, и без того завален под завязку.

Ланцберг ограничился коротким кивком.

У генерал-лейтенанта фон Штрайта собрались все командиры полков его дивизии. Кроме нас троих, вновьприбывших, в его весьма просторном блиндаже расселись на длинных лавках еще пять штаб-офицеров. Командир соседствующего с моим 33-го Вестфальского пехотного, майор Краузе. Сосед Бема, полковник Браилов, командующий 48-м Вестфальским пехотным полком. Полковник Смуренков, который, судя по отсутствию даже легкой брони и слишком громкому голосу, руководил артиллерией дивизии. Форма его была основательно запачкана, так что нашивок на рукаве было не разглядеть, а эмблемы на петлицах прятались за высоким воротником теплой куртки. А вот сидящий рядом с ним полковник Биберштайн форму носил идеально чистую и даже отглаженную. На рукаве и в петлицах его красовались эмблемы танковых войск. Последним к генерал-лейтенанту в блиндаж зашел майор в гренадерской форме и тяжелых доспехах. Он и сам был довольно крупным мужчиной, вряд ли меньше вахмистра Быковского, а уж из-за доспехов и вовсе занял, казалось, все свободное место в блиндаже. Отрекомендовался он командиром 18-го Померанского гренадерского полка - майором Фермором. Он явно не был уроженцем Доппельштерна, не давали у нас таких фамилий, и отчего-то у меня закралось подозрение, что майор гренадер может оказаться по происхождению альбионцем.

- Майор Фермор, - развеял сомнения, которые были, похоже, не у меня одного генерал-лейтенант, - не из Альбиона. Он уроженец Конфедерации, оставшийся служить нашей империи.

- Давно надо было сменить фамилию, - усмехнулся тот, приваливаясь спиной к стене, ни одна лавка не выдержала бы веса такого гиганта, да еще и в боевых доспехах. - Майор Гайслер из 37-го Гессенского егерского прибыть не может. Его люди рассредоточены почти по всему фронту дивизии и продолжают наблюдение за альбионцами. Как только ситуация хоть немного проясниться, он сразу же явится к вам с докладом.

- Понятно, - не слишком довольным тоном произнес генерал фон Штрайт - А теперь к делу, господа офицеры. Противник ведет себя крайне странно и это не нравиться командованию. То они начинают яростный артобстрел участка линии фронта, где стоит Тридцать Третий Вестфальский пехотный, и не прекращают его несколько суток. Мы готовимся к отражению возможной атаки, но ее не следует. Спустя три дня наши разведчики замечают "самки" альбионских танков "Марк шесть". Они крутятся около суток на виду, как будто демонстрируя себя. Но как только нашей дивизии придали Шестнадцатый танковый полк, сразу же пропали, как будто и не было их. На соседних участках фронта альбионцы проводили бомбардировки. И точно так же, без каких-либо последствий. Вражеская пехота в наступление не перешла ни разу.

Нам оставалось только в затылке задумчиво чесать после этого рассказа. Ни у меня, ни у более опытных командиров полков, не было никаких идей относительно действий противника. Кроме, разве что самой очевидной, которую первым высказал полковник Бем.

- Запутать пытаются, - протянул он, не переставая тереть идеально выбритый подбородок, - не иначе. Атаку готовят на другом участке, скорее всего, в нескольких сотнях километров, а внимание командования пытаются приковать к нашему.

- Вполне возможно, - согласился с ним генерал-лейтенант. - Генерал-фельдмаршал фон Литтенхайм, наш командующий, - зачем-то уточнил он, как будто кто-то из собравшихся в его блиндаже не знал, кто руководит войсками на линии Студенецкого, - именно из-за этого и усилил наш участок танковым полком и дополнительной артбригадой. Вот только несколько суток назад с орбиты прислали вот эти снимки. - Фон Штрайт выложил на стол три черно-белые фотографии. - Это данные космической разведки. Наши корабли, конечно, не могут разглядеть территорию противника так подробно, как нам бы хотелось, но такое пропустить нельзя и с орбиты.

Мы разобрали снимки и вгляделись в них. На снимках можно было разглядеть черное пятно, скорее всего, большой город. Его окружали пятна поменьше - разного размера и формы. В них я узнал войсковые соединения. И было их не меньше двух десятков. С орбиты ничего меньше пехотного полка или танкового батальона разглядеть невозможно, позиции артиллерии выглядели слишком правильно и узнавались легко. Значит, если судить по этому снимку, альбионцы окружали город на их территории.

- Зачем бы альбионцам делать это? - удивился полковник Башинский, командующий 11-м Вюртембергским драгунским.

- Высадка нового противника? - предположил я, вспоминая Баварский инцидент. - Бостонцы вполне могли пойти на такой маневр.

- Как на Баварии, - тут же поддержал меня начальник штаба Игнатьев. - Я прочел довольно много материалов по этому инциденту. Весьма, знаете ли, ловкая и наглая операция.

- На Баварии все провалилось с треском, - не согласился с ним майор Фермор, - и вряд ли бостонцы решаться повторить ее.

- Так не обязательно это могут быть бостонцы, - пожал плечами я. - Их я привел как первый пример, в Галактике еще достаточно сил, которые смогли бы совершить подобное.

- Вы намекаете на моих соотечественников, - усмехнулся Фермор. - Да, это вполне в их духе, например, захотели поживиться на нашей войне. Посчитали, что все внимание направленно только на линию Студенецкого, и ударили в тыл.

- Это не может быть высадкой с орбиты, - отмел наши доводы пожилой полковник Браилов. - Космическая разведка сообщила бы о высадке. Они не могли проглядеть такое количество кораблей, что войска с них смогли занять целый город. И против них собрали такую силу, - он постучал по лежащему на столе снимку. - А во-вторых: без боя их альбионский флот бы не пропустил, - добавил он. - И уж схватку двух космофлотов наша разведка не проглядела бы наверняка.

Все задумались над его словами. Если враг не пришел из космоса, значит, он появился здесь, на поверхности планеты. И совершенно непонятно, кто бы это мог быть. Ни на одной из обнаруженных людьми планет колонисты не нашли никаких чужих цивилизаций или их остатков. Ни загадочных руин, ни гробниц из странного камня, ни скелетов существ, не похожих на людей совершенно, но при этом при жизни носивших одежду. В общем, всего того, о чем так любили писать в популярных фантастических романах. Конечно, всегда существовала вероятность, что все это было обнаружено экспедициями, но тут же засекречено, вот только лично мне во все это верилось слабо.

- А если восстание? - предположил Бем. - В тылу у альбионцев стоят не регулярные армейские части, а сипаи с Бангалора и местное ополчение. Они вполне может поднять восстание достаточными силами, чтобы овладеть городом.

- Не думаю, чтобы восставших было настолько много, - усомнился Игнатьев, - что для их подавления понадобилось столько войск.

- Силу демонстрируют, - сделал я самоочевидный вывод. - Не хотят вступать в настоящий бой, гробить солдат и технику, а при атаке города, занятого врагом, потери будут велики. А тут хотят показать, какой мощью располагают. У страха глаза велики, а сипаи и ополченцы все же не лучшие солдаты, они вполне могут сдаться, увидев, сколько против них выставили войск.

- Разумно, - поддержал меня фон Штрайт. - На фронте устраивают постоянную, но совершенно непонятную активность, понимая, что с ней мы будем разбираться долго. Штаб начнет анализировать их действия, искать логику, а ее нет. Но время будет потрачено без толку. Альбионцы же используют его для того, чтобы подавить восстание у себя в тылу, ограничившись минимальными потерями. Весьма разумно.

- Значит, - кивнул Игнатьев, - и нам ничего предпринимать не следует. Будем наблюдать за странными действиями врага.

- Глупо как-то все, - неожиданно произнес Бем. - Столько суеты и маневров, а их разгадали в течение нескольких недель. И кто? Штаб-офицеры дивизии. Штаб фронта должен был просчитать ситуацию за несколько часов, там ведь сидят такие ребята - куда нам, доморощенным аналитикам.

- Восстание в тылу - штука весьма неприятная и вряд ли альбионцы готовились к нему, - ответил ему Игнатьев. - Значит, заранее разработанного плана действий на этот случай у них не было. Пришлось импровизировать на ходу. А импровизация на войне - крайне вредна. И ни к чему хорошему не приводит.

- Пока нет вестей из штаба фронта, - произнес фон Штрайт, - будем действовать исходя из того, к чему пришли сегодня.

Мы разошлись по своим частям, провели беседу с офицерами. Ничего нового мы им не сообщили, потому что данные космической разведки, как оказалось, разглашению не подлежали. Подкрепить свои приказы хоть какими-то объяснениями мы не могли.

Глава 5.

И потянулись нудные будни окопной войны. Каждый день был похож на следующий. Мы с Еленой проходили все позиции полка, когда чавкая сапогами по густой грязи, когда же топча сухую землю. Я беседовал с командирами рот, расспрашивал обо всем, что приходило в голову на тот момент, что-то забывал и переспрашивал в следующий раз.

Ничего нового не было изо дня в день. Лишь иногда наш быт разбавлял грохот артобстрела. То нашего, когда над головами свистят тяжелые снаряды, отправляясь нести смерть альбионцам, которых мы даже не видели. То вражеского, и тогда снаряды сыпались уже в наши траншеи, врезались в форты и бункеры. В такие часы казалось, земля уходит из-под ног, начиная содрогаться в жутких корчах пляски святого Витта. Но это не мешало мне совершать ежедневные обходы позиций, только Елену, не смотря на возражения, оставлял в блиндаже. Траншеи были вырыты основательные, и опасаться случайных осколков не стоило, а уж вероятность прямого попадания снаряда в траншею, защищенную щитом, была крайне мала. По тем же причинам, я практически не носил доспехов, ограничившись кирасой с наплечниками, поверх которых надевал тяжелый кожаный плащ, какие носили летчики и бронеавтомобилисты. Не совсем по уставу, но на фронте в некоторых моментах ему следовали не слишком жестко. Шлемом также пренебрегал, нося фуражку.

И так день за днем, день за днем.

Пока в одно утро, ко мне в блиндаж не ворвался рядовой в грязной форме 37-го Гессенского егерского. Третий день шли дожди, превратившие наши траншеи в почти непролазное болото, и егеря, наблюдавшие за действиями противника, были больше похожи на комки грязи, в которых с трудом угадывались люди.

- Ваше высокоблагородие, - выпалили с порога егерь, - альбионские солдаты собираются наверху траншей. На отдельных участках наведены бетонные настилы, значит, и технику подтягивать будут.

- Свободны, - невнятно из-за намыленного лица бросил я ему, начиная как можно быстрее прохаживаться станком по лицу, нечисто выбритым я теперь перед подчиненными появиться не могу. А пока тот не вышел, практически на публику обратился к Елене: - А вы, молодой человек, останетесь пока здесь, и чтобы ни единой щетинки я на вашем лице не заметил. Вы меня поняли?

- Так точно, - ответила Елена, которой еще меньше, чем мне нравился этот бессмысленный для нее утренний ритуал. Она начинала злиться каждый раз, когда я ставил на переносную печурку, стоящую в углу блиндажа, таз с водой для бритья.

В несколько проходов сняв и без того не слишком длинную щетину, я наскоро прошелся по лицу полотенцем и, надев фуражку, сделал шаг из блиндажа. Но все же, не сумел удержаться и обернулся к Елене, все еще послушно елозящей станком по лицу.

- Подбородок тщательнее, - бросил я, заработав в ответ злобный взгляд, и выскочил из блиндажа.

Я прошел в ближайшей лесенке, которой уже стоял капитан фон Ланцберг, чья рота стояла ближе всего к моему блиндажу.

- Смотрели уже, что там альбионцы творят? - поинтересовался я у него.

- Так точно, - кивнул тот. - Смотрел. Не иначе, как собираются ударить по нам.

- Это мы скоро узнаем, - сказал я, подхватывая левой рукой бинокль, который всегда висел у меня на шее, а правой берясь за перекладину лесенки.

Поднявшись на стрелковую ступеньку - банкет, я высунулся над краем бруствера, пожалев о том, что не снял фуражку - вражеские снайперы не дремлют. Бинокль у меня был отличный. Через его окуляры я видел позиции врага. Над бруствером, насыпанным альбионцами, виднелись шлемы пехотинцев и штыки их лучевых винтовок. Они залегли на банкете, и было их намного больше, чем надо для отражения возможной атаки. Неужели, действительно, готовятся к нападению. Или очередная провокация. И артобстрел был целых пять дней назад, и не столь уж сильный. А теперь все эти приготовления какие-то слишком уж картинные.

И тут один из альбионских солдат высунулся немного сильнее, и я разглядел противогазовую маску на его лице. Обычно солдаты и офицеры альбионской армии на лицах носили каски металлическими забралами, однако на лице неосторожного солдатика красовалась резиновая маска со стеклянными линзами и двумя небольшими баллонами по бокам.

Я спрыгнул с банкета и скомандовал:

- Маски приготовить!

- Газ? - без особой нужды спросил у меня фон Ланцберг.

- Скорее всего, - кивнул я, вынимая из сумки на поясе противогазовую маску, мало отличающуюся от альбионской.

- Передать по цепочке, - распорядился капитан четвертой роты, - приготовить маски.

Я вернулся к блиндажу, только засунув в него голову.

- Молодой человек, - бросил я ей, - приготовьте маску. Газ вполне может проникнуть и сюда.

- Есть, - коротко ответила она, мгновенно позабыв про злость на меня.

Не успел я вернуться к лесенке на банкет, как сверху донесся выкрик ближайшего егеря, залегшего на бруствере.

- Обстрел! - пронеслось над траншеями.

- Маски надеть! - тут же скомандовал я.

На фронте учишься быстро определять снаряды по свисту. Самые большие умельцы умудрялись безошибочно различать калибры орудий. Я не умел, да и особенно не стремился к такому. Я не мог понять, что же за снаряды летят к нам, издавая ни на что непохожий басовитый гул. Как оказалось через несколько секунд, этот звук принадлежал баллонам с газом.

Они обрушились на наши траншеи, окутывая их плотными облаками газа. Во рту появился металлический привкус.

- Стрелки, к брустверу, - начал раздавать приказы я, щелкая переключателем внутренней связи. - Корректировщики огня, на банкеты. Взводы тяжелого вооружения, огонь по готовности.

Драгуны с карабинами начали карабкаться на стрелковые ступени, залегая вместе с егерями. Взводы тяжелого вооружения готовили орудия к стрельбе. Расчехляли малые мортиры, легкие орудия, станковые пулеметы, установленные на банкетах. С минуты на минуту все они взорвутся огнем, швыряя в альбионцев тучи смертоносного свинца. На фоне этого вся суета казалась особенно зловещей.

Гул нарастал постепенно. Сначала он был на самом краю слышимости, но становился все громче и громче. Его я тоже не мог идентифицировать, оставалось только гадать, кого против нас отправили альбионцы.

- Гармы! - выпалил сверху самый глазастый егерь, первым увидевший противника.

Трициклы "Гарм" с широкими шипастыми колесами, украшенные волчьими шкурами, были отличительной особенностью берсерков с Нордгарда. Жестоких детей ледяного мира, где приходится драться за тепло и еду. Я только слышал об этих длинноволосых воителях, вооруженных пулевыми пистолетами-пулеметами, длинными мечами и секирами. Колеса их трициклов, благодаря шипам, проделывали проходы в проволочных заграждениях, позволяя берсеркам обрушиться на траншеи врага.

Значит, вместо танков на нас кинули жестоких нордвигов. Неплохая замена.

Первыми заговорили легкие орудия, выплевывая снаряды в невидимого мне пока врага. Следом их поддержали малые мортиры. Корректировщики огня передавали по внутренней связи координаты только первые несколько залпов. Потом уже мортиры стали палить без перерыва - куда упадут мины, было уже все равно. Они перелопачивали милю, разделяющую наши и альбионские траншеи.

Последними в чудовищную симфонию войны включились станковые пулеметы. Они загрохотали, швыряя свинец в наступающих альбионцев. Однако гул гармов не стихал. Берсерки стремительно неслись под огнем, минами и снарядами. Кроме трициклов у них, видимо, имелись и багги, оснащенные пулеметами, потому что очень скоро на засевших на банкете обрушились длинные очереди. Они могли нанести не так и много вреда, но заставляли пригнуть головы, не давая вести огонь из карабинов по приближающимся трициклам.

А ведь где-то за этой оравой бегут, пригибая головы, и простые альбионские солдаты, про которых тоже не стоило забывать.

Из бункера ко мне подбежала Елена, которую я узнал только по шеврону фенриха на рукаве.

- Молодой человек, - передал я ей по внутренней связи, - возвращайтесь в блиндаж!

- Я - ваш адъютант! - выкрикнула она, забыв включить микрофон.

Я показал ей, как сделать это, а затем развернул лицом в сторону блиндажа.

- Шагом марш, юноша, - добавил я к недвусмысленному жесту. - Держите связь со штабом дивизии. И первым делом, фенрих, запросите артиллерийскую поддержку на нашем участке фронта.

- Есть, - бросила Елена, обернувшись ко мне.

Даже через линзы противогаза я видел ее злые глаза. Елене ясно не нравилось то, что я отправляю ее прочь из траншей перед самой схваткой. Но ничего я не мог поделать с собой, следить еще и за ней в грядущей мясорубке у меня не было сил.

Я развернулся в противоположную сторону, перехватил карабин поудобней, готовясь к появлению в траншеях незваных гостей.

Этот звук я услышал даже через грохот орудий и стрекот пулеметов. Звонкое треньканье рвущейся проволоки и яростный перезвон висящих на ней колокольцев. Их не мог заглушить даже гулкий рев моторов трициклов "Гарм".

Я вскинул карабин, нацеливая его едва ли не в спины отстреливающимся с банкета драгунам и егерям. И вовремя. Расшвыривая парой шипастых передних колес бойцов со стрелковой ступени, гарм затормозил на краю траншеи. Громадный берсерк, выглядящий совершенно сюрреалистично из-за стилизованных под старину массивных доспехов, по оплечьям которых рассыпались длинные рыжие волосы, и противогазовой маски на лице. Вооружен нордвиг был длинным мечом, а обычный для всех них короткий пистолет-пулемет надежно покоился в поясной кобуре.

Именно эта глупость и самонадеянность, свойственная всем нордвигам, погубила его. Он сделал быстрый выпад в мою сторону. Я легко уклонился и выстрелил ему в лицо. Смертоносный луч легко прошил маску, превратив лицо и голову берсерка в уголья. Он рухнул навзничь, но на его месте из тумана словно соткался еще один.

Этот был намного умнее своего товарища. Он обеими руками сжимал топор с двумя жуткого вида лезвиями, судя по бурым потекам, я был не первым его противником. Я не успел опустить оружие, оставалось только на курок нажать. И все же, я опоздал. Берсерк опередил меня. Клянусь, он успел уклониться от луча моего карабина! Тот лишь оставил длинный подпаленный след на оплечье брони. Нордвиг в считанные мгновения оказался вплотную ко мне. Сделал быстрый выпад секирой, целя выступающими "рогами" ее лезвий мне в живот.

Я едва успел подставить карабин. Металл противно заскрежетал о металл. Берсерк был сильнее меня. Он легко потеснил меня обратно к бункеру. Мы несколько секунд месили ногами грязь, борясь друг с другом. Но тут мой противник сделал хитрое движение секирой. Карабин, словно сам собой, вывернулся из моих пальцев, улетел куда-то к стенке траншеи и шлепнулся в грязь.

Берсерк яростно взревел, что было слышно даже через маску, и вскинул над головой свою жуткую секиру. Хотел покончить с безоружным противником одним ударом. Самонадеянность была близка и этому нордвигу. Я шагнул врагу навстречу и схватил его за локти, не давая опустить секиру на мою незащищенную ничем кроме фуражки голову. И снова несколько недолгих мгновений борьбы. И снова нордвиг одерживает верх.

Я отлетел к стене блиндажа, срезался в нее спиной. И если бы не доспехи, часть которых я все же носил, наверное, уже валялся ничком, не в силах даже вдохнуть. А так только оттолкнулся от стенки, едва успев убрать голову с пути лезвия секиры. Оно с лязгом ударилось о бетон, оставив на нем глубокую зарубку, что заставило сжаться и похолодеть все мои внутренности. От такой секиры никакие доспехи не спасут.

Берсерк коротко взмахнул, обрушивая ее на меня в очередной раз. Но не успел сделать этого. Его выгнула корча, будто мой враг оказался эпилептиком. Он упал на колени, выронив секиру, которая с секунды на секунду должна была раскроить мне голову.

Капитан фон Ланцберг ударом ноги отбросил тело нордвига в сторону и отсалютовал мне.

- Берсерки своими гармами проделали проходы в проволочных заграждениях, - доложил он, - а их багги почти подавили наше тяжелое вооружение. Потери невелики, но пулеметов, орудий и малых мортир выведено из строя много. Почти все.

- Бой идет уже в траншеях? - коротко спросил я, поднимая карабин и несколькими быстрыми движениями очищая его от грязи.

- Вовсю, - кивнул фон Ланцберг. - Основной удар пришелся на позиции первой и второй рот. Там сейчас вслед за нордвигами прут простые солдаты.

- Держитесь здесь, - велел ему я, сам же с карабином наперевес ринулся по траншее на звуки боя.

На первых сражающихся я наткнулся буквально через несколько шагов. Берсерки и простые солдаты Альбиона, вооруженные лучевыми винтовками с примкнутыми штыками, отчаянно дрались с моими драгунами. Лучи сверкали редко, дело дошло до старой как мир рукопашной схватки, когда бывает просто некогда нажать на курок. Ведь тебе могут раньше снести голову секирой или вгонят штык в живот на всю длину.

А вот у меня было время стрелять, потому что я находился в стороне от общей свалки. Припав на колено, не обращая внимания на грязь, я надавил на курок. Лучевая винтовка стреляла достаточно медленно, и драгунский карабин в этом ничем не отличался от нее. Я успел срезать только двоих нордвигов, прежде чем меня заметили. И ко мне тут же бросились нордвиг и пара солдат в коричневатом хаки - альбионской полевой форме.

Стрелять в стремительного берсерка я не стал - слишком велика была вероятность не попасть в него. А вот одного солдатика я срезал лучом. Второй решил ответить мне тем же. Как и я, он припал на колено и выстрелил в ответ. Однако метким стрелком назвать его было нельзя. Луч прошипел где-то высоко над моим плечом. Охладитель моего карабина еще горел красным, оповещая меня о том, что оружие к бою не готово и, следовательно, жать на курок смысла нет. А берсерк был уже близко.

В руках он держал двулезвийный топор на короткой ручке и массивным автоматическим пистолетом. Однако стрелять в меня он не стал. Предпочтя приблизиться на расстояние шага и ударить топором. Я ушел от удара перекатом, стукнувшись наплечником о стенку траншеи, и вскинул карабин. Лампочка на его охладителе горела зеленым. Но выстрелить я не успел. Не учел того, что оружие противника была куда легче той секиры берсерка, которого застрелил фон Ланцберг. И контролировал он его отлично. Мне пришлось закрываться от лезвия топора карабином. Оно лязгнуло по нему, выбив тучу искр. Однако я сумел удержать оружие в руках, и тут же сделал выпад штыком, целя в живот берсерку. Мне не удалось попасть между пластин брони, штык скользнул по ней, никоим образом не повредив моему противнику.

Берсерк рассмеялся и снова врезал мне топором. На сей раз, я успел подставить карабин под короткое древко топора. Берсерк тут же упер ствол пистолета мне в бок - и надавил на курок. Мне случалось получать ранения из лучевого или холодного оружия, а вот из огнестрельного в первый раз.

Боль пронзила меня, внутренности как будто взорвались изнутри. За выстрелом последовал жуткий треск - в тот момент я не знал, что это трещит моя броня, и здорово перепугался. Я практически рухнул на колени, мне удалось только удержать в руках карабин. Нордвиг глянул на вставший на задержку пистолет и взмахнул своим топором. Он сделал только одно лишнее движение, ловко прокрутив топор, прежде чем нанести мне удар. И этого мгновения мне хватило, чтобы ударить первым.

Снизу вверх. Целя штыком в незащищенное горло и подбородок врага. Берсерк либо обманулся моей беспомощностью, либо был не столь ловок, как его товарищи. Штык вошел в его тело на всю длину. Я поднялся на ноги, не освобождая оружия, продолжая удерживать карабин обеими руками, не давая врагу упасть.

Вся наша схватка заняла считанные секунды, за это время охладитель винтовки альбионца еще не пришел в норму, давая ему возможность сделать выстрел. Однако он не сводил ее с меня. Вскочив на ноги, я подхватил мертвого берсерка за доспехи сзади и повернул, ставя между собой и альбионским солдатом. Как раз в тот момент, когда он нажал на курок. Луч вошел в тело нордвига, прожег тому доспехи, оставив внушительную исходящую противным дымом дыру. Я выдернул штык и отпустил мертвого врага, давая ему осесть к моим ногам.

Вскинув карабин, я выстрелил в альбионского солдата, так и не успевшего подняться с колена. Он так и рухнул ничком, продолжая цепляться за оружие.

Я отбросил отчаянно искрящий карабин, слишком уж он был ненадежен. Подхватил длинную винтовку альбионца и вскинул ее, наведя на ближайшего врага.

Но свалка в траншеях шла такая, что выбрать цель не получалось. Альбионцы прыгали сверху, прямо нам на головы, орудую штыками. Нордвигов почти не оставалось, видимо, им сильно досталось в первые минуты боя. Как-никак именно они приняли на себя всю мощь нашего тяжелого вооружения.

Альбионский солдат взбежал на бруствер, заученным движением вскинул винтовку, опустив ее штыком вниз. Так и ринулся на меня, прыгнув прямо в траншею, минуя банкет и лесенку. Я отскочил в сторону, а когда тот приземлился, впечатавшись ботинками в грязь, вонзил штык ему в грудь. Выдернул, поднял винтовку, прицелился в следующего альбионца, показавшегося на бруствере, срезал его смертоносным лучом. Пока этот скатывается на стрелковую ступень, новый успевает заскочить в траншею. Лесенкой давит какого-то драгуна. Охладитель еще горит красным, и я просто ударил альбионца прикладом, отталкивая врага прочь. Освободившийся драгун выдергивает из поясных ножен нож. Вгоняет его под вздох альбионцу по самую рукоять. Как и я, драгун подбирает оружие только что убитого противника.

Пожилой вахмистр, такой же крупный, как и Быковский, только с внушительным брюхом, кажется, я видел его в рядах 3-й роты, орудует саперной лопаткой. И весьма ловко управляется с ней, раскраивая черепа альбионцам. Шлемы их не спасают. Удары слишком сильны. Он движется мне навстречу, словно танк "Бобер", прокладывая себе дорогу ударами лопатки. Остановить его не может никто.

На пути ему попадается громадный берсерк с длинным мечом. Остро отточенный клинок перерубает дерево лопатки и впивается в плечо вахмистра. Доспехи не в силах остановить его. В два прыжка я оказался рядом с ними, не обращая внимания на других врагов. Даже не глянув на огонек охладителя, я с размаха всадил штык в спину и когда он вошел на всю длину, нажал на курок. Луч пробил берсерка насквозь, вырвался из его груди и едва не задел стоящего тут же вахмистра. Тот кашлянул кровью, она обильно хлынула из-под его маски.

Ничтоже сумняшеся вахмистр подхватывает выпадающий из слабеющих рук меч берсерка. Салютует мне.

Мы обернулись, ища новых врагов, но в газовом тумане никого не видно. Кругом только свои, драгуны, также вертящие головами.

- Враг отступает по всему фронту, - доложил мне по внутренней связи майор Штайнметц. - Часть наших бойцов преследует его.

- Прекратить преследование! - тут же выпалил я, нащупывая кнопку перехода на циркулярную связь. - Всем офицерам, остановить людей! Вернуть в траншеи! Дать красные ракеты!

Красные ракеты означали возврат в траншеи. Они давались для тех, кто лишен связи и с ним имеется только визуальный контакт.

Я вернулся к своему блиндажу, переступая через тела убитых, уступая дорогу похоронным командам и медикам, несущим раненных на носилках. Из-за этого дорога обратно заняла куда больше времени. У стенки блиндажа все еще валялись тела обоих берсерков, убитых мной, похоронщики еще не добрались до них.

Очень кстати поднялся ветер, который раздул газ. Уже на подходе к блиндажу я встретил медика без маски. Он глянул на меня и поднял вверх большой палец. Значит, воздух чист, тем более что "химиков" - бойцов войск химзащиты - в траншеях до сих пор нет. Раз они не явились до сих пор, то и опасности большой газ не представлял.

Я сунулся в блиндаж. Елена послушно сидела у трубки. Маску она тоже сняла, наверное, медики заходили и сюда, чтобы сообщить об отбое газовой тревоги.

- Ну как там? - спросила она.

Елена явно еще злилась на меня, но не стала показывать это, просто я уже достаточно хорошо знал ее, чтобы видеть несколько больше, чем мой адъютант хотела показать.

- Нормально, - устало сказал я. - Отбились от альбионцев.

Я подошел к трубке и опустился на стул рядом с ней.

- Дай мне связь с командованием, - протянул я руку к эбонитовой трубке. - Отбой артподдержки.

Елена перехватила трубку и сама велела связистам дать командование дивизией. И когда на том конце ответили, буквально вложила ее в мою руку.

- Докладывайте, полковник, - услышал я несколько искаженный голос фон Штрайта.

- Атака отбита, - ответил я. - О потерях в людях и технике доложу через десять минут.

- Отлично! - бросил фон Штрайт. - Артиллерия сейчас протрясет ничью землю, чтоб альбионцам неповадно было лезть к нам. Ты людей остановил, мне уже доложили, молодец и тут. Не поддался азарту. Сверли дырочку, буду тебя представлять к ордену. Корону или Владимира. А может, Георгия, видно будет. Но дырку сверли-сверли! И составь списки отличившихся.

- Так точно, - устало ответил я.

В трубке послышался гудок, а затем голос радиста сообщил о разъединении связи. Я вернул трубку Елене и медленно поднялся на ноги.

Адреналин схлынул. Навалилась усталость, боль, тяжестью легли на плечи, заставляя их согнуться. На то, чтобы подняться, ушли, наверное, последние силы.

- Так! - совершенно неожиданно заявила Елена, тоже поднимаясь, подходя ко мне и усаживая обратно на стул. - Садись!

Она сняла с моей головы фуражку.

- У тебя на лице полно мелких порезов, - незнакомым мне прежде тоном произнесла Елена, - и если в них попадут отравляющие вещества, которыми нас закидывал враг, я даже представить себе не могу, какие будут проблемы. Про всю грязь и кровь, которой твое лицо тоже перемазано, я вообще молчу.

Она подвинула ближе к себе таз с давно остывшей водой, вынула из него полотенце, которым мы вытирали лица после бритья, отжала, как следует, и принялась тщательно вытирать мне лицо. От грязи, крови и тех самых отравляющих веществ. И только тут я припомнил, что Елена - дочь врача, а это кое-что, да значит. Отношение к людям у нее из-за этого несколько иное, нежели могло быть у моего адъютанта или любого другого офицера.

Елена тщательно, можно сказать, скрупулезно вытирала мне лицо, а я ловил себя на мысли, что касания ее пальцев весьма приятны. Хотя с чего бы быть иначе? Ничего странного в этом нет. Ни на грамм. Елена периодически бесцеремонно поворачивала мою голову, что навевало глупые мысли, и я непроизвольно усмехнулся.

- Что такое? - тут же осведомилась Елена.

- Вспомнилось, как меня однажды цирюльник брил, - ответил я. - Очень похоже.

Елена ничего не ответила, молча продолжила вытирать мне лицо. А я старался не морщиться и не сцеплять зубы от нарастающей с каждым мигом боли в боку.

- Где тебя ранили? - неожиданно спросила у меня Елена, заглянув мне в глаза.

- Вроде ни где, - с самым честным видом солгал я.

- Тогда почему ты то и дело руку пытаешься к боку приложить? - ехидно улыбнулась она. - Ты одергиваешь себя, но это заметно. Плюс ты сильно побледнел. У тебя в лице ни кровинки не осталось. - Она помолчала и прибавила наставительным тоном: - Не забывай, что я из семьи врача, и обмануть меня тебе не удастся.

- Помоги мне снять плащ и броню, - попросил я. - Поглядим, сильно ли мне досталось.

- Давай-давай, - кивнула Елена.

С ее помощью я освободиться от тяжелого плаща. Я поглядел на простреленный бок. Оказывается, пуля не смогла пробить броню и застряла в глубокой вмятине, от которой еще во все стороны лучиками бежали трещины. Когда мы снимали с меня доспехи, я до хруста сжимал зубы, чтобы не закричать от боли. По лбу градинами катился противный пот.

- Ничего страшного, - резюмировала Елена, поглядев на неповрежденную форму под броней, быстро прощупала бок пальцами. В это время я снова скрипел зубами от боли, не позволяя себе издать ни стона. - Ребра целы. Скорее всего, сильный ушиб внутренних органов. Это конечно, если нет внутреннего кровотечения. А его я диагностировать сейчас не смогу никак. - И добавила: - Тебе надо немедленно обратиться в госпиталь.

- Не раньше, чем выслушаю доклады командиров рот, - отрезал я, - и пройдусь по траншеям. Мне надо увидеть все своими глазами.

Я начал подниматься снова, но это оказалось для меня слишком тяжело. Во рту появился привкус крови. Я скривился от боли, оперся рукой о стол и, помогая себе, встал-таки на ноги. Сделать первый шаг оказалось не меньшим испытанием. Я едва не упал, пришлось снова хвататься за стол.

- Так, - вздохнула Елена. - Без меня тебе, Максим, не обойтись. И не вздумай сейчас спорить со мной.

Она ловко подхватила меня за пояс, помогая удержаться на ногах, забросила мою руку себе на плечо. И все со своей потрясающей бесцеремонностью, которая меня совершенно не раздражала, что было весьма странно. Но задумываться над этим мне совершенно не хотелось. Вот так мы и отправились на инспекцию траншей.

Потери полка были не так и велики, как я думал, когда только закончился бой. Наверное, это и немудрено, ведь я видел столько тел, убираемых похоронными командами, и раненных на носилках. Больше всего досталось взводам тяжелого вооружения, которые мало того, что обстреливали с багги, так еще и первый удар нордвигов пришелся именно на них. Простые драгуны и егеря успели вовремя попрыгать с банкета в траншеи, а вот многим бойцам, сидевшим за станковыми пулеметами, выдвинутыми вперед, деваться было некуда. Малые мортиры и легкие орудия стояли позади траншей, так что их расчеты укрылись за щитами и барбетами, а берсерки до них толком не добрались, как и простые альбионские солдаты. У расчетов станковых пулеметов такой защиты не было, и выдвинуты они были на передовую. Командиры рот докладывали, что они сражались до последнего, продолжая поливать наступающих нордвигов и альбионцев длинными очередями. Стоит ли говорить, что из них не выжил почти никто.

В общем, инспекция траншей не заняла много времени. Но прежде чем отправляться в госпиталь, на чем настаивала Елена, пользуясь своим положением моего адъютанта, я остановился, чтобы поговорить с майором Штайнметцем.

- Я отправляюсь в госпиталь, - сказал я ему, - а наш комдив просил составить списки на награждение. Составьте их за меня, пока я буду у врачей, я подпишу по возвращении.

- Согласования списков не будет? - удивился майор.

- Я вам полностью доверяю в этом вопросе, - ответил я. - Из-за газа я толком не видел ничего, а вы принимали участие с самого начала и до конца, когда альбионцы отступили. Так что вы лучше меня знаете отличившихся в этом бою. А на согласование тратить время не стоит. Пустое.

После этого мы с Еленой отправились-таки в госпиталь.

На осмотр врачи не стали тратить много времени. Было слишком много куда более тяжело раненых. Доктор велел мне раздеться до пояса, осмотрел здоровенный синяк у меня на боку, прощупал его, куда менее деликатно, чем Елена. Я едва сумел сдержать стон. По результатам осмотра у врача, видимо, остались какие-то сомнения.

- Полежите несколько минут, - велел он. - Сейчас я пришлю рентгенологов. Пусть просветят ваше чрево на предмет внутреннего кровотечения и разрывов внутренних органов. Вряд ли, конечно, - тут же успокоил меня врач, - они у вас имеются, но проверить все же стоит.

Я остался лежать, тои дело поеживаясь. В лазарете было, конечно, тепло, но и не настолько, чтобы можно было валяться полуголым. Бригада рентгенологов прибыла минут через пять. Возглавлял ее пожилой фельдшер с роскошными седыми усами и воистину несносным характером.

- Вот зачем надо было нас гонять? - бурчал он, пока его люди ставили рядом со мной машину жутковатого вида. Я не раз проходил процедуру рентгена, медицинские обследования все офицеры проходили регулярно, но переносных аппаратов мне видеть еще не приходилось. - Но тут, конечно, целый полковник с синяком лежит, надо ему брюхо просветить, а то вдруг полковничьи потроха не в порядке. Кишка на кишку налезла или еще там что такое.

Под это недовольное бурчание рентгенологи провели быстрый осмотр и выдали заключение. Не успели они уйти, как вернулся врач. Проглядев заключение, он покивал и доверительным тоном сказал мне:

- Нечего ему, - он указал большим пальцем за спину, - сидеть у себя. Пусть ноги разомнет. А то все носятся, как угорелые, конечно, столько раненных, этот же, усатый, сидит у себя и заявляет, что раз его бригада мобильная, то и нечего к нему отправлять людей. Бережет себя для срочных дел. Вот ему и срочное дело, - усмехнулся врач. - А с вами, как и я думал, все в полном порядке. Ребра целы, внутренние органы в порядке, кровотечения нет. Сейчас вам медсестра вколет обезболивающее, а потом будете приходить в госпиталь дважды в день - утром и вечером для той же процедуры.

- Прошу прощения, господин доктор, - обратилась к врачу Елена. - Я проходил общий курс военно-полевой медицины, так что вполне смогу делать инъекции полковнику.

- Ваш адъютант? - поинтересовался у меня врач, скосив на нее взгляд. Я кивнул. - Тогда дождитесь сестру, - сказал он, - и возьмите у нее обезболивающего на три дня. Думаю, этого будет довольно. Если останется сильная боль, - это уже мне - возвращайтесь, выдадим вам еще. Хотя вы у нас, сразу видно, крепкий вояка, от такой пустяковой раны оправитесь быстро.

Перед уходом врач оставил Елене рецепт. Сестра пришла скоро. Она спросила мое имя, сверилась со списком, вынула уже заправленный шприц и быстро сделала мне укол. Я почти не почувствовал боли. Елена протянула ей рецепт, выданный врачом.

- И вы думаете, что у меня с собой полные карманы лекарств? - возмутилась та. - Ступайте в процедурный кабинет и получайте там.

- Значит так, - холодным голосом произнесла Елена. - Не надо мне петь, что у вас с собой нет достаточно лекарств. Особенно обезболивающего. Извольте выдать мне ровно столько ампул и шприцов, сколько тут указано. - Она протянула сестре рецепт, который та вернула ей. - Я не намерен препираться тут с вами.

Сестра быстро спасовала перед таким напором, и тут же потянулась к сумке со знаком красного креста.

В это время я сел на койке и начал одеваться. Бок залил непривычный холод, я перестал чувствовать боль, что меня несказанно обрадовало. Хотя онемение внутри было достаточно неприятным, но решил просто не обращать на него внимания. Не слишком большая цена за отсутствие боли.

В расположение полка мы с Еленой вернулись достаточно скоро. Обычно так быстро их госпиталя выбраться не удавалось. Я уже вполне мог держаться ровно, даже без неестественности, присущей раненным.

Майор Штайнметц уже составил список представленных к орденам и медалям. Как и обещал, я не стал даже проглядывать его, подмахнул, не глядя, и попросил передать радистам.

- Вас, действительно, не интересует это? - удивился Штайнметц.

- Ничуть, - пожал плечами я. - Я вам уже все объяснял.

Не успели мы с Еленой добраться до блиндажа, как на ничью землю, разделяющую наши и альбионские траншеи, и на позиции неприятель обрушились сотни снарядов тяжелой артиллерии. Начали-таки "протрясать", как метко выразился наш комдив. Правда, ни я, ни Елена не обратили особого внимания на грохот.

Обстрел закончился ближе к ночи, когда просигналили отбой. Елена сделала мне обезболивающий укол на ночь и как обычно отправилась спать на свою лавку. Сколько раз я пытался проявить джентльменство и уступить ей свою койку, но Елена каждый раз весьма ехидно отказывалась, и у меня на некоторое время пропадало это желание. На некоторое время.

Этой ночью сильно похолодало. Уже довольно долго на улице держалась устойчивая минусовая температура, на Пангее стояла поздняя осень, которая только после нашей, Вюртембергской, зимы показалась нам теплой. Но приближение настоящих холодов заставляло жаться поближе к печкам, которые работали теперь день и ночь. Спали все давно уже не раздеваясь и заматываясь во все, что можно. Я вот расстилал на койке пару одеял и укрывался кожаным плащом и шинелью. Примерно также поступала и Елена, только вот я отлично помнил, как она замерзла на улице во время нашей прогулки - и к чему это привело. Для начала я передвинул ее лавку почти вплотную к печке, не слушая никаких возражений.

Но в эту ночь холодина стояла такая, что даже включенная на максимум печка не могла наполнить блиндаж теплом. Спать мне было не слишком удобно. По занемевшему боку разливался холод, что было весьма неприятно, потому что ни одеяла, ни печка от него не спасали. Я заворачивался в одеяла, инстинктивно прижимал руки к боку, ничего не помогало. В итоге, я просто улегся на спину и тупо уставился в темноту, дожидаясь утра.

И тогда в тишине блиндажа я услышал, что Елена дрожит. Явно от холода. У нее даже зубы стучали. Я сел на койке и протянул руку, чтобы тронуть Елену на плечо, но она опередила меня.

- Да, я не сплю, - бросила она. - И да, мне очень холодно.

- Добавлять, нет, с тобой не лягу, не стоит, - усмехнулся я. - Потому что ты сейчас ляжешь со мной.

- Это еще почему? - зло поинтересовалась Елена.

- Можешь считать это моим приказом, - отрезал я. - Я не хочу, чтобы ты заболела, как тогда, дома у меня. Хотя... - изобразил я задумчивость в голосе. - Оставайся мерзнуть, простынешь и, как сама говорила, станешь обузой для всех. Я тогда воспользуюсь этим - мгновенно спишу. С отличной мотивировкой. Слишком слаб здоровьем для продолжения службы в боевых частях. Самый лучший выход из сложившей ситуации.

- Прекрати, - сказала Елена, поднимаясь с лавки и собирая свое одеяло и шинель. - Нашел еще метод шантажа.

Она забралась ко мне в койку. Я, чувствуя себя несколько смущенным, улегся рядом. Мы вместе поворочались, устраиваясь поудобнее. В итоге, Елена обняла меня, я положил ей руку на плечо. Уже через несколько секунд Елена задышала ровно и спокойно, а следом заснул и я.

Проснулся, конечно же, от боли в боку. Елена рядом со мной еще спала, я слышал ее ровное дыхание. Будить ее совершенно не хотелось. Я поглядел на часы, лежащие на столе таким образом, чтобы с постели их было видно. До подъема было еще около получаса, придется помучиться немного. До сигнала.

Я прикрыл глаза, стараясь не думать о боли. Потерпеть полчаса, - какая мелочь! Но казалось она с каждой минутой нарастает. По лбу катился противный ледяной пот, дышать становилось все тяжелей и тяжелей. Кажется, в какой-то момент я или дернулся рефлекторно или еще что, но это разбудило Елену. Она потянулась всем телом, как-то умильно зевнула. И мне захотелось обнять ее крепче, прижать к себе и не отпускать. Но сделать этого я не решился.

- Доброе утро, - сказала она и быстро выбралась из-под вороха одеял и поднялась на ноги, снова потянувшись.

- Доброе, - хриплым от боли голосом ответил я.

- Болит? - тут же склонилась надо мной Елена.

Я только кивнул в ответ. Боль была уже почти невыносимой.

Елена быстро вынула из упаковки ампулу, заправила шприц и обернулась ко мне. Уколы она делала, конечно, не так профессионально как медсестра из госпиталя, но пришедший после инъекции холод, успокоивший боль, компенсировал все.

Я полежал еще несколько минут, ожидая, пока боль окончательно сойдет на нет, после чего поднялся.

Приведя себя в порядок и позавтракав, я отправился на инспекцию траншей. Оставлять Елену в блиндаже не стал. Злить ее еще больше, после вчерашнего боя, мне не хотелось.

С утра похолодало еще сильнее. С неба посыпался мелкий снежок. Я натянул поверх фуражки форменный башлык, завязал его поплотнее.

В нескольких шагах от блиндажа стоял вражеский трицикл "Гарм". Вокруг него столпились драгуны и егеря. Тут же был и капитан фон Ланцберг.

- Утром его стащили с бруствера, - объяснил он мне. - Во время артобстрела уцелел, что самое странное.

Я подошел поближе, чтобы разглядеть трицикл. Ведь очень много слышал о них, видел фото, но вот так, в живую, ни разу. Солдаты расступились, пропуская меня. Я обошел гарм по кругу. Впереди у него было два колеса, сзади одно, все утыканы короткими и толстыми шипами, часть которых сейчас была обломана. Передние колеса прикрывал мощный бугель, сделанный из стали в виде собачьей или волчьей морды с оскаленными клыками. Сидение было накрыто натуральной шкурой, а сзади вместо спинки торчали шесть длинных кольев, на двух из них были насажены человеческие черепа.

- Офицер, значит, - вслух произнес я, обернувшись к Елене. - Нордвиги носят колья за спиной для обозначения ранга. Каждый череп - звание. Раз у этого было два черепа, то это либо лейтенант, либо штабс-капитан, у альбионцев система званий не полностью соответствует нашей.

- Зачем они это делают? - спросила Елена. - Это же чудовищно.

Не то, чтобы вид этих черепов на самом деле напугал ее, в словах девушки было больше непонимания, чем страха.

- Суровые дети сурового мира, - ответил ей фон Ланцберг. - У них так принято и альбионское командование не стало менять традиций после колонизации Нордгарда, их родины.

- Родины? - не поняла Елена.

- Во время Побега, - пустился в объяснения я, недоумевая, какие пробелы в образовании женщин допускаются до сих пор, - корабли первых поселенцев высадились на почти полностью покрытой льдом планете, которую назвали Нордгард. Со временем они обжились там, смогли наладить инфраструктуру. А через несколько десятков лет прилетели альбионцы. Противостоять империи с полноценным космическим флотом и многотысячной армией одна планета, конечно, не могла. И нордвиги предпочли сдаться и стать колонией. Правда, с большими привилегиями и автономией. Стали поставлять в армию Альбиона самых беспощадных воинов, готовых на все ради правильной смерти.

- Я сам не видел, - добавил фон Ланцберг, - однако от многих товарищей доводилось слышать, что тяжело раненные или искалеченные нордвиги, или те, кто не может сражаться, садятся на свои гармы, жмут на газ и мчатся через минные поля противника. Шипы на колесах длинные и противопехотные мины цепляют. Вот и обезвреживают, сколько успевают.

- Этого не может быть, - покачала головой Елена. - Каждый человек хочет жить. Раненный, искалеченный, - все равно.

- Для нас это, может быть, и верно, - кивнул я, - но в мире нордвигов мужчина, который не в состоянии сражаться или работать, обуза. Уже не человек. О нем будут заботиться в доме инвалидов, конечно, но ни один родственник и просто соотечественник не придет проведать его. Для них он станет отверженным, парией, мужчина-нордвиг даже не посмотрит в его сторону, потому что он был слаб. Не смог правильно умереть и предпочел жизнь бесполезного калеки. Поэтому практически каждый предпочитает быструю смерть в бою или на минном поле.

- Безумие какое-то, - вздохнула Елена.

- Трицикл сдайте тыловикам, - распорядился я. - Молодой человек, - кивнул я Елене, - нам надо продолжать инспекцию.

- Слушаюсь, - взяла под козырек Елена, снова начиная изображать из себя идеального фенриха.

В траншеях мы обнаружили еще несколько уцелевших гармов. Я приказал сдать все. Они нам не были нужны совершенно, а никаких игрушек, тем более, таких, я не терпел. Ни во взводе, ни после, в роте, ни теперь в полку. Я не возражал, когда солдаты или офицеры брали себе трофеем оружие противника, сам поступал так же, всюду нося с собой револьвер убитого бостонца. Снаряжение терпел, потому что знал, у некоторых врагов оно лучше нашего. Сам я пользовался исключительно имперским, но закрывал глаза на бостонский патронташ вахмистра Быковского, снятый с полковника Техасских рейнджеров или тяжелые доспехи вовсе неизвестного мне производства, которые надел в траншеях штабс-капитан Подъяблонский. Я напрямую тогда спросил у него, что это за доспехи, он ответил, что они фамильные и происхождения их он не знает. Я не поверил ему, однако и расспрашивать не стал.

Вообще, я считал, что проблемы у меня могут возникнуть только с фон Ланцбергом. Но тот оказался не карьеристом, а просто слишком по-немецки педантичным офицером. Во всем любил идеальный порядок. За это его и переводили с повышением из этого полка в другой. Потому что офицеры недолюбливали его за постоянные вопросы о дисциплине и соблюдении субординации в их подразделениях, а солдаты и унтера как раз за требовательность в этом самом соблюдении. Меня это вполне устраивало. У требовательного офицера любое подразделение будет в полном порядке, а на вопросы всегда можно закрыть глаза. В конце концов, я тоже не слишком прижился в полку, пока не стал командовать им.

Но куда больше вопросов у меня было к тому же Подъяблонскому с его странными доспехами. Или Семериненко, который все еще мыслил категориями пехотного офицера. Сколько я не пытался объяснить ему разницу в специфике командования драгунской ротой, где стрелковый взвод должен не столько прикрывать второй - тяжелого вооружения - сколько все остальные такие взводы, не важно к какой именно роте относятся легкие орудия, малые мортиры или станковые пулеметы. И в их работу командир роты вмешиваться не должен вовсе - его дело командовать драгунами-стрелками. Лейтенанты, командиры взводов тяжелого вооружения, были, как правило, выпускниками артиллерийских училищ и куда лучше знали, что делать с орудиями и малыми мортирами. И когда в их дела вмешивался пехотный офицер, пусть и с большим военным опытом, ни к чему хорошему это не приводило.

И еще командир 1-й роты. Майор Штайнметц давно уже бросал странные взгляды на Елену. Я уж и не знал, что думать по этому поводу, пока он не зашел ко мне в блиндаж и недвусмысленно попросил фенриха Шварца выйти.

- Что у вас за секретное дело ко мне, - поинтересовался я, - что даже моему адъютанту не следует знать о нем?

- Потому что разговор пойдет как раз о нем, - ответил майор, присаживаясь на стул, который занимала Елена. - Я не один день наблюдаю за вами, особенно за вашим адъютантом, и пришел к выводу, что это женщина. Более того, вы отлично осведомлены об этом.

- Вот оно что? - протянул я. - Думаю, у вас, майор, уже достаточно набралось фактов, чтобы прижать ими меня к стенке, так что отрицать не стану.

- Господин полковник, - хлопнул ладонями по столу Штайнметц, - это же просто немыслимо! Я знаю, что некоторые офицеры, да что там, многие, многие, офицеры пристраивают своих любовниц в госпитали сестрами милосердия или санитарками. Это, конечно, не лучшая практика, но ее можно понять. А вашему поступку я не могу найти оправдания!

- Его не надо искать, майор, - отрезал я. - Вы поверите мне на слово, что Елена Шварц, скрывающаяся под именем фенриха Шварца, не является моей любовницей?

- Нет, - четко произнес он.

- Я готов отстаивать свое утверждение с оружием в руках, - резко ответил я. - Только с одним условием, дуэль должна быть до смерти. И подлинная причина ее оглашена быть не должна.

- Надеетесь прикончить меня, - буркнул Штайнметц, который не был даже более-менее сносным фехтовальщиком, о чем я узнал из его дела. - Весьма умно с вашей стороны.

- Но я не хотел бы доводить до этого, - честно сказал я. - Вы хороший офицер и терять вас сейчас, когда на фронте твориться неизвестно что, мне совсем не с руки.

- Да что ж вы за человек такой?! - не сдержался майор. - Я понять не могу!

- Я должен скрыть тайну пола Елены Шварц, - объяснил я, - потому что это навлечет позор, во-первых: на весь наш полк; во-вторых: на меня, и мне остается только пулю в лоб себе пустить; в-третьих: на семью Елены. Она родом с патриархального Бадена, вы можете себе представить, майор, что ждет ее дома?

- Слабо, если честно, - пожал плечами несколько успокоившийся Штайнметц. - Я родом с промышленного Гессена, у нас нравы куда проще. Но в общем, думаю, не сладко ей придется. Ну, и ваши резоны, господин полковник, я понимаю. Урон для чести всего полка будет велик. Однако чего не могу уразуметь, так это ваших слов относительно отсутствия, как бы это сказать, любовной связи между вами и Еленой Шварц.

- А что тут непонятного? - пожал плечами я. - Ее - нет. Я не тащил Елену за собой в полк, и Елена пошла в армию не за мной. Наша встреча - случайность, и я, если честно, постоянно гадаю, как бы мне отправить Елену в тыл или в госпиталь, да куда угодно, лишь бы без позора.

- И что вы думаете со всем этим делать? - вздохнул Штайнметц.

- Знать бы еще, - пожал я плечами. - Остается пока искать выход или ждать развития событий. Вас же, майор, прошу держать информацию при себе.

- Конечно, - кивнул Штайнметц, поднимаясь. - Разрешите идти? - козырнул он.

- Идите, - кивнул я, отпуская его.

Стоило ему выйти, как в блиндаж вернулась Елена. Ей, похоже, было очень интересно, о чем же мы тут разговаривали. Тем более, что вряд ли она далеко ушла от блиндажа и слышала особенно громкие крики Штайнметца. Вполне могла понять, что речь шла о ней.

Я поглядел на Елену при свете не особенно яркой лампы, днем и ночью светящей в темноте блиндажа.

- Знаешь, Елена, - тихо сказал я, - почему еще женщинам нечего делать на войне?

- Ну-ка, скажи, - поглядела она на меня.

Я аккуратно, помня о чувствительной коже, провел пальцами по ее щеке.

- Она очень быстро старит, - ответил я. - Мужчину украшают шрамы и морщины, особенно офицера. Даже ранние, солидности прибавляют. А вот женщинам они вовсе ни к чему.

Она смотрела мне в глаза несколько секунд, потом тряхнула головой и отступила на несколько шагов. Но так ничего и не сказала.

Глава 6.

Военные будни потянулись дальше. С каждым днем становилось все холоднее, и почти каждое утро сыпал снег. Временами начинались настоящие метели. Он настолько сильно заметал траншеи, что открыть дверь блиндажа бывало сложно. Дважды ее пришлось даже откапывать, чтобы можно было выйти. То же происходило и в форте и в бункере, что ограничивали позиции нашего полка.

По всей линии фронта начались заболевания. И было даже удивительно, что Елена оставалось здорова. Ведь даже казавшийся железным вахмистр Быковский свалился с жуткой пневмонией и его отправили в госпиталь, не смотря на жаркие возражения.

Война замерла, будто замороженная планетой. Даже обстрелы были достаточно редки. Расстояние, разделяющее наши траншеи, превратилось в чистую, белую, снежную целину. Даже следы артобстрелов засыпало уже к следующему утру.

Совещания в штабе были редки. Альбионцы, окружившие город в собственном тылу, все также не спешили переходить к активным действиям. Это вполне оправдывало наши предположения относительно мятежа в стане врага. Вполне возможно, местное командование не решалось переходить к активным действиям без санкции сверху, а космическая связь штука не слишком быстро действующая. Вот ждали команды из своего военного ведомства, стянув к городу десятки тысяч солдат, бронетехнику и артиллерию. Возможно, рассчитывали еще и запугать засевших в городе бунтовщиков. У страха ведь глаза велики, и когда перед твоими позициями постоянно маячит такая уйма войск, техники и стволов артиллерии, у многих могут не выдержать нервы. Даже у руководителей мятежа. Такое не раз случалось.

Мы сидели в траншеях и ждали развития событий, вестей из штаба фронта или одни бог еще знает чего. Болезни прошли, люди начали возвращаться из госпиталей. Врагов мы почти не видели, они перестали даже маячить на периферии, предпринимать странные перемещения. Наверное, альбионцы, как и мы сидели в траншеях, ожидая развития событий на фронтах.

Так протянулись несколько месяцев. А потом небо озарилось огнем - и это стало для всех сигналом к началу боевых действий.

В ту ночь меня разбудил фон Ланцберг. Он принялся колотить в дверь блиндажа кулаками и ногами. Я выбрался из постели, попытался укрыть Елену, понимая, что уже не придется поспать этой ночью. Однако она тоже проснулась и резким взмахом оттолкнула мои руки.

Понимая, что укладывать ее спать, будто дитя малое, не стоит и пытаться, я набросил на плечи кожаный плащ на меховой подкладке, и открыл дверь.

- Господин полковник, - выпалил капитан, - вы должны видеть это!

- Что - это? - не понял я.

- Словами не передать! - вскричал Ланцберг. - Надо своими глазами видеть.

Я выбрался из блиндажа, скрипя сапогами по свежему снегу, поднял глаза и уже не смог оторвать их от неба.

Когда-то, еще во время обучения, нас отправили на учения на дальний север. И там я единственный раз в жизни видел знаменитое северное сияние. В этот раз было очень похоже. Вот только я понимал, что за той красотой в небесах стоит жестокая смертоносная битва. Потому что все эти бесчисленные вспышки в небесах, красиво расчерчивающие их разноцветными лучами, на самом деле означали, что на орбите планеты схватились два флота. И даже здесь, на земле, всем было понятно, чьи именно.

- Это уже настоящая война, - протянул Ланцберг. - Не наша обычная тягомотина, а...

- Я отлично понял вас, капитан, - оборвал я разошедшегося командира роты, хотя и самому хотелось кричать, словно мои вопли могли как-то подбодрить сражающихся бойцов нашего космофлота.

- Звездопад, - неожиданно каким-то детским голосом произнесла Елена, вместе со мной вышедшая из блиндажа.

Это и правда слегка напоминало красивое августовское зрелище, которое можно было наблюдать у нас. Только "звезд" с неба падало куда больше, чем в самые "урожайные" дни. И летели они довольно крупными группами по несколько сотен разноцветных точек.

- Нет, фенрих, - ответил ей фон Ланцберг, - скорее, десант. Вот только непонятно - наш или вражеский.

- Капитан, - усмехнулся я, - не стоит запугивать молодого человека вражеским десантом. Десантные корабли, вроде того, на котором приземлялись мы, даже на таком расстоянии выглядят совсем не крошечными точками. А десант на капсулах, так его предпринимают только бостонцы и тенны, других настолько безумных не находится. И выглядит он куда более упорядочено. Волнами падают, как их с корабля выкинут, так и летят.

- Тогда что же это? - спросила раздраженная нашими с Ланцбергом умствованиями Елена. - Или кто?

- Обломки, - прямо ответил я. - Корабли на орбите разносят друг друга на куски, и они сейчас падают нам на головы. Не нам, конечно, а где-то за линией фронта, на альбионской земле.

- Значит, - сделала мрачный, но закономерный вывод Елена, - там и люди падают.

- Нет, - покачал головой фон Ланцберг. - Люди продолжают вращаться на орбите, только достаточно крупные обломки, летящие с большой скоростью, прорываются в атмосферу. Большая часть их, как и метеориты, сгорает в плотных слоях, но оставляет после себя такой вот красивый шлейф. На земле это никому не грозит.

- Интересно, - снова по-детски задумчивым голосом произнесла Елена, - а какова она, битва в космосе?

- Не знаю, - пожал плечами я. - Мы наземные войска. Даже в космопехоту нас не переводят, там своя специфика боевых действий. Все эти абордажи. Лучевое и огнестрельное оружие применяется мало и крайне ограниченно из-за опасности повредить что-нибудь ценное. Вот и воюют, как в Средние века на Потерянной Родине, со шпагами, мечами, топорами. Заковываются в доспехи по самые уши. Мы так воевать не умеем.

- А разве штабс-капитан Подъяблонский не из космопехоты? - спросил у меня Ланцберг. - Я не читал его дела, но доспехи очень сильно напоминают как раз те, что офицеры космопехоты носят.

- Он - офицер тяжелой пехоты, - покачал головой я, - в космофлоте не числился никогда. А доспехи, говорит, фамильные.

- Это вполне возможно, - кивнул фон Ланцберг. - Доспехи у него несколько устаревшие.

- А вы-то, собственно, капитан, - повернулся к нему я, оторвавшись от захватывающего зрелища в небесах, - откуда так хорошо в доспехах разбираетесь?

- Офицер должен знать все типы доспехов Доппельштерна, - как по уставу отбарабанил тот, - и других развитых стран. А также отличать модели доспехов нашей империи друг от друга, хотя бы с разницей в десять-пятнадцать лет.

Да уж, именно поэтому его терпеть не могли другие офицеры. Ланцберг иногда и сам не понимал, что выставляет их идиотами. Вот как меня сейчас, этим дурацким напоминанием обязанностей офицера. Как бы то ни было, а я был командиром его полка, и учить меня было совсем не ему.

- Всем отдыхать, - бросил я. - Ночь на дворе, нечего на небо таращиться. Капитан, передайте по команде: "Подъема не было".

- Есть, - отдал честь фон Ланцберг.

- Молодой человек, - позвал я все еще глядящую на небо Елену, - идемте спать. Чувствую, завтра грядут перемены.

- Какие именно? - спросила она, оборачиваясь ко мне.

- Вы же слышали капитана фон Ланцберга, - пожал плечами я. - Настоящая война.

Первым свидетельством правоты фон Ланцберга было срочное совещание в штабе дивизии. Всех командиров полков вызвали сразу после сигнала подъем. Даже позавтракать не дали. Хотя, наверное, поэтому в штабе нас ждали горячие бутерброды и кофе с чаем в термосах.

- Угощайтесь, - махнул рукой комдив, - а я пока вас ознакомлю с последними новостями. Они не терпят отлагательств, как вы понимаете. Полковник Игнатьев, раздайте новые снимки с орбиты.

- Дело в том, - тут же пустился в объяснения начштаба, - что вчера вечером и почти всю ночь на орбите шло сражение нашего космофлота с альбионским. Наша разведка донесла о том, что альбионцы подтягивают на планету свежие силы, а это может означать только одно - начало войны. И решили подготовить ответный или упреждающий, как посмотреть на ситуацию, удар. Кроме того, на планету будет спущен экспедиционный корпус. В состав его входит два батальона Лейб-гвардии Тевтонского полка, три полка строевой пехоты с Рейнланда, а также два крейсерских танка "Бобер" и три самоходных артиллерийских установки "Единорог".

- Снимки, полковник, - напомнил ему комдив, - снимки.

- Да-да, - закивал Игнатьев, - виноват. Прошу, - он выложил перед нами фотографии. Эти были куда лучшего качества, чем предыдущие. - Схватка на орбите завершилась победой нашего флота. Альбионцы отступили и были вынуждены покинуть Пангею. Орбита полностью под нашим контролем. Именно поэтому снимки намного лучше. Их делали, зависнув прямо над нужным нам городом.

Мы начали внимательно рассматривать розданные нам фотографии. Черно-белые снимки изображали ту же местность вокруг города, но теперь ровные квадраты подразделений, выстроенных около него, смешались, потеряли почти идеальную форму. Многие сместились. К ним добавились другие геометрические фигуры - вражеские подразделения. А это значило, что начался штурм мятежного города.

- Значит, - предположил полковник Браилов из 48-го Вестфальского пехотного, - наше командование решило воспользоваться слабостью противника. Судя по словам начштаба, - кивок в сторону Игнатьева, - готовиться прорыв линии Студенецкого и, скорее всего, на нашем участке.

- Удара крейсерских танков "Бобер" не выдержит никакой укрепрайон противника, - поддержал его я, - а установки "Единорог" могут поддержать наступление целой дивизии, если не корпуса.

- Скорее всего, - не согласился со мной майор Краузе из 33-го Вестфальского, - планируется большое наступление по всей линии фронта, но главный удар, скорее всего, на нашем участке. Альбионцы именно отсюда сняли часть войск для предполагаемого подавления мятежа. А еще вполне возможно, таких ударов будет несколько и не только у нас высадили крейсерские танки и артиллерийские установки "Единорог".

- Попытка захватить всю планету одним ударом? - поинтересовался комдив. - Не слишком ли авантюрный план для нашего военного ведомства?

- Сейчас у кайзера в чести "ястребы", вроде князя Штокхаузена, - пожал плечами Краузе. - Раз они уговорили его развязать войну против Альбиона, значит, могли внушить и идею относительно массированного прорыва линии Студенецкого. Если мы быстро сумеем завладеть Пангеей, доказав при этом факт мятежа в тылу альбионцев, то планету можно считать нашей. Противник просто не смог справиться с управлением даже половиной.

- В дипломатические и политические тонкости нам вникать не стоит, - отмахнулся фон Штрайт. - Не наше дело гадать. Наше дело - воевать. И очень скоро нам это предстоит. Мне уже передали по радио, а значит, в самом скором времени стоит ждать и письменного приказа, что именно наша дивизия пойдет в прорыв линии Студенецкого. У нас три почти полностью укомплектованных полка тяжелой пехоты, только один из них понес серьезные потери в ходе атаки противника. Полки строевой пехоты, за исключением Тридцать третьего Вестфальского, понесли не слишком серьезные потери. Этих сил более чем достаточно для прорыва и развития успеха, которого должны будут добиться крейсерские танки "Бобер".

- Значит, готовим полки к прорыву, - кивнул Краузе, которого совсем не радовала перспектива бросать в бой свой основательно потрепанный полк.

- Ваш будет оставаться в резерве, - сказал ему фон Штрайт, - и охранять самоходные установки.

- Есть охранять самоходные установки, - отдал честь майор Краузе, которого такая перспектива, видимо, только радовала.

- Остальным, господа офицеры, - отпустил нас генерал-лейтенант, - быть готовыми перейти в наступление.

- Есть, - едва ли не хором ответили мы.

Всю дорогу до наших позиций я был мрачен. Елена же, как раз наоборот прибывала в каком-то странном для меня возбуждении. Хотя для фенриха оно было бы вполне нормальным - все же первый бой, настоящее дело, и в блиндаж его уже не загонишь приказом. Однако я воспринимал Елену исключительно как девушку, а им совсем не к лицу подобное предвкушение битвы.

Я ломал голову, под каким предлогом оставить ее в тылу, не брать на передовую. Даже обдумывал идею перевести временно к майору Краузе, пусть поторчит при самоходных орудиях. Но ее пришлось отмести. Я не хотел терять Елену из виду, особенно после разговора со Штайнметцем. Разоблачения ее я допустить не мог, да и думать постоянно о том, как она там в тылу и не ждет ли по меньшей мере суд офицерской чести сразу по возвращении с фронта, я не мог тоже. Лишние мысли на войне - прямой путь на тот свет. А полковник может таким образом угробить и весь свой полк.

Елена не раз и не два пыталась заговорить со мной, но я отвечал односложно и она поняла, что общаться я не настроен. И предпочла шагать вслед за мной, словно изображая из себя мою сильно уменьшившеюся в размерах тень.

- Да что с тобой такое?! - выпалила Елена, когда мы зашли в блиндаж. - Можешь мне ответить!

- Могу, - сказал я, глянув ей в глаза. - Честно, Елена, я всю дорогу думал, как бы тебя сподручней в тыл отправить. Был бы в нашем полку нормальный штаб, оставил бы при нем. Но тебя же угораздило попасть именно в драгунский полк!

- Максим! - вскричала Елена. - Да ты!.. - Она запнулась от гнева. Елена в этот раз была не зла. Нет. Она была в гневе - и это меня, надо сказать, пугало. Я не боялся берсерков с Нордгарда, Техасских рейнджеров, альбионских и бостонских солдат, но гнев этой девушки, которая не доставала мне до плеча, на самом деле пугал меня. - Я не собираюсь отсиживаться в блиндаже всю войну! Я не для этого в армию пошел!

- Да нечего тебе там делать! - выпалил я. - Нечего! Ты еще не видела настоящей войны! Тебе все наши нынешние крыски-колокольчики покажутся мелочью. Ты не видела настоящей жестокости, настоящей крови...

- Хватит меня уже пугать! - хлопнула кулаками по столу Елена. - Ты только и делаешь, что пугаешь меня войной! Грязью, кровью, крысами своими идиотскими! Может, хватит уже?! Может быть, дашь мне самому посмотреть на них!

- Да зачем тебе это?! - продолжил я в столь же повышенном тоне. - Зачем тебе вся эта война?! Поглядеть хотела?! Не насмотрелась еще?! Хочется участие принять?! Так для этого мужчины есть! А вам...

- Бабам, - ледяным тоном вставила она. - Ты хотел сказать бабам, Максим, верно? Хотя нет, ты же у нас вежливый и благородный, так грубо не выразишься никогда. Но слово не важно. Важно твое мнение. Чтобы ты ни говорил тогда в поместье, ты такой же ретроград, поборник Трех Ка, будь они неладны!

- К дьяволу Три Ка, - отрезал я. - Я хочу защитить тебя! Не важно, мужчина ты или женщина! Тебе нечего делать на фронте - и точка. Ты не умеешь обращаться с оружием настолько хорошо, чтобы пережить ту драку, что нам предстоит. Альбионцы будут драться за эту землю, потому что уже давно считают ее своей. Здесь выросло уже не одно поколение колонистов, из которых сформированы полки местного ополчения. Не смотря на все наши "Бобры" и "Единороги" драка будет страшной. Жестокой. Беспощадной. Я не хочу, чтобы ты видела все это! И я хочу защитить тебя от всего этого! От всех пуль и лучей! Не хочу, чтобы ты получила ранение или не дай бог... - Я даже говорить об этой перспективе не стал.

- Обожемой, - в одно слово произнесла Елена. Она сделала шаг ко мне и уткнулась головой мне в грудь. Я аккуратно обнял ее, помня о том, что прикосновения девушке далеко не всегда приятны, и ощутил, что плечи ее как будто сотрясаются в конвульсиях. Сначала, я подумал, что она почему-то разрыдалась, однако буквально через секунду понял, что все как раз наоборот. Елену душат не рыдания, причин для которых вроде бы и нет, а смех, в общем-то, столь же беспричинный. - Максим, я и подумать не могла, что оказывается вызываю у тебя столь теплые чувства. Прости, пожалуйста, что накричала на тебя. Ты совсем не такой, как другие. Я ведь столько думала о том, как сильно завишу от тебя. А ты беспокоишься обо мне.

Она подняла на меня глаза, лучащиеся таким же неподдельным весельем, как тогда, в день ее приезда, на вокзале.

- Спасибо тебе, Максим, - с нежностью произнесла она.

- Ты прости, Елена, - улыбнулся я, - но теперь мне только сильнее хочется отправить тебя в тыл.

В ответ она только состроила мне "страшную рожицу", чем вызвала уже у меня приступ неудержимого хохота.

Прибытие танков "Бобер" и самоходных установок "Единорог" было впечатляющим зрелищем. Даже два батальона Лейб-гвардии Тевтонского полка смотрелись не столь эффектно, как задумывал командующий ими мой старый знакомый. И это его явно разъяряло. Ведь капитан гвардии Карл Иоганн фон Блюхер привык всегда быть в центре внимания. Но сейчас все оно было приковано к громадным машинам, ради продвижения которых пришлось даже поднять наш десантный корабль. "Померанию-11" передвинули куда-то в тыл, и сейчас по бетонной плите, на которой она стояла, гремели гусеницы боевых машин.

О каждой из них стоило упомянуть отдельно. Крейсерский танк "Бобер" был тридцать пять метров в длину, четырнадцать в ширину и больше десяти в высоту. Передвигался он с помощью трех пар гусениц, каждая из которых была шире трех метров. Из громадной башни торчали два орудия, калибр которых я даже не брался себе представить. На моей родине было несколько больших океанов, разделявших два материка, а потому на всякий случай имелся и военно-морской флот. В юности я бредил морем и хотел идти учиться на флотского офицера, до серьезного разговора с отцом. Но до того я успел основательно изучить массу литературы по кораблям. Так вот, пушки "Бобров" мало не уступали главным калибрам крейсеров и линкоров. Мне стало страшно, когда я представил, что происходит с фортом или иным укреплением, в которое попадает снаряд из такого орудия. Тылы крейсерского танка прикрывало еще одно орудие, установленное в башне поменьше. Во всей поверхности танка и большей из башен были натыканы крупнокалиберные пулеметы или легкие зенитные орудия. В спонсонах на бортах танка были установлены мощные огнеметы, что делало его отдаленно похожим на альбионские танки, вроде "Крокодилов", экипажи которых не принято было брать в плен, как раз из-за огнеметных спонсонов.

- Сколько же человек управляется с таким чудовищем? - спросила Елена.

- Два десятка, - ответил знающий все и обо всем фон Ланцберг. - И это только благодаря автоматам заряжания орудия главного калибра. Без них пришлось бы выделять по пять человек, как минимум, на каждое орудие.

Следом за двумя "Бобрами" шагала пехота. Первыми, конечно же, три батальона тевтонов в черной форме и тяжелых доспехах. Как полк "старой" гвардии они имели право на собственный цвет парадной формы, несоответствующий цвету рода войск, к которому они относились. Кроме того, и в бой они предпочитали ходить едва ли не в парадной форме, только чуть более удобного покроя. Собственно, им не надо было особенно сливаться с местностью, как и всякой тяжелой пехоте, вроде нас, драгун, но тут дело, конечно, в извечной фанаберии "старой" гвардии, полков с приставкой лейб. Не собирались они сражаться в зеленом или хаки, как солдаты не столь привилегированных полков.

Возглавлял идеально ровные, как на параде, коробки разделенных на роты батальонов капитан фон Блюхер. Он снова отпустил усы, пышнее прежних, и шрам, оставленный моей шпагой, был практически не виден. Только если знать, что он есть, и внимательно приглядываться к лицу. И вряд ли кто-то это станет делать. Не то у фон Блюхера лицо, чтобы его пристально рассматривать. Капитан гвардии шагал, как по струнке, держа шпагу на идеально выверенном расстоянии, а правой рукой придерживая кобуру с пистолетом. Примкнутые штыки тевтонов торчали перпендикулярно земле и параллельно пикам на шлемах, казалось, лучевые винтовки на их плечах не движутся вовсе, будто приклеены к их спинам.

За ними шагали полки строевой пехоты со столичной планеты Империи. Вопреки расхожему мнению, далеко не все полки, расквартированные там, были гвардейскими. Столичный мир был еще и самым густонаселенным и если бы все полки получили гвардейские привилегии - это привело бы к появлению такого количества гвардейских полков, что просто страшно подумать. Ведь каждый такой имел право на свой штандарт и цвет формы. От них бы на полях сражений рябило бы в глазах, как в век, предшествующий Предпоследнему, на Потерянной Родине. А так все получилось единообразно, несколько тысяч человек в серо-зеленой форме, легкой броне, положенной строевым частям, при лучевых винтовках, но без штыков, и они вовсе не казались приклеенными к спинам, как у тевтонов. И шагали строевики, конечно, не так четко, зато выглядели из-за этого настоящими, а не парадными солдатами.

Но на них взгляд почти не задерживался. Потому что над ними возвышались громады "Единорогов". Если "Бобры" были громадными, то самоходные орудия казались почти титаническими. В полтора раза тяжелей, с куда более толстой броней, конечно, без башни. На самом деле, "Единорог" представлял собой передвижную гусеничную платформу для тяжелой гаубицы. Такие же были установлены в тылу и швыряли снаряды в укрепления противника. Прямое попадание могло превратить в руины крепкий бетонный форт, а от блиндажа, вроде того, в котором обитали мы с Еленой, и вовсе не оставят памяти. Как и от тех, кто в нем находится.

Боевые машины остановились, заглушили моторы. Хотя они и не ревели, как могло показаться, глядя на их исполинские размеры, но и гула современных мощных электромоторов и лязга гусениц хватало для того, чтобы почти невозможно было слышать стоящего даже на расстоянии вытянутой руки от себя.

Следом остановилась и пехота. Фон Блюхер четко развернулся на каблуках и прошагал к генерал-лейтенанту фон Штрайту, стоявшему во главе небольшой группы командиров полков его дивизии.

- Гвардии капитан Карл Иоганн фон Блюхер, - отчеканил он, - прибыл принять командование пополнением экспедиционного корпуса для прорыва линии Студенецкого.

- В приказе, полученном сегодня, - уточнил комдив, - значится, что ваш корпус, пополненный моей дивизией, прорвет линию Студенецкого, но ни слова о том, что будет потом.

- Мы ударим в тыл группировке войск Альбиона, сосредоточенной вокруг Колдхарбора, - ответил Блюхер. - Надо уничтожить как можно больше живой силы и техники противника, и занять город.

Я не сразу понял, что Колдхарбор - это тот самый город, который был окружен альбионскими войсками. Я видел его несколько раз на снимках с орбиты, но так и не озаботился узнать его название.

- Задача достойная, - кивнул фон Штрайт. - И средства для выполнения ее весьма внушительны. С двумя "Бобрами" мы не оставим от альбионцев и пыли.

- Кроме, собственно, уничтожения альбионцев, - добавил Блюхер, - поставленной передо мной задачей является выяснение истинной причины их сосредоточения в тылу.

- Когда выступаем? - уточнил наш комдив.

- Как только саперы наведут переправу через ваши траншеи, - ответил капитан гвардии. - Стройте своих солдат и готовьте тяжелое вооружение драгунских полков к транспортировке.

- Есть готовиться к выступлению, - козырнул фон Штрайт и обернулся к нам. - Господа командиры полков, вы слышали капитана гвардии. Выступаем немедленно.

- Так точно, - нестройным хором ответили мы.

Самым подавленным выглядел полковник Биберштайн. Вряд ли для машин его полка найдется работа, когда в дело вступают такие монстры, как крейсерские танки "Бобер". Но приказ выступать был отдан всем, а значит и его полку.

Собственно, все полки были готовы к выступлению. Сразу после совета в блиндаже комдива, драгунские командиры - и я не стал исключением - отдали приказ о снятии с позиций легких орудий и пулеметов с малыми мортирами, чтобы как можно скорее покинуть с нынешние позиции. Поэтому на построение не ушло много времени.

В траншеях нас должны были сменить сразу шесть строевых полков с Рейнланда, дополненных еще двумя артиллерийскими батареями легких орудий. Они должны были компенсировать отсутствие тяжелого вооружения наших драгунских полков.

Мы выстроили солдат следом за рейнландскими полками, благо места до исполинских "Единорогов" было вполне достаточно. А тем временем приписанные к крейсерским танкам саперы наводили переправу через наши траншеи. Они уложили поверх них бетонные плиты немногим шире троек гусениц "Бобров", чтобы они могли выдержать тысячу тонн веса боевой машины. Однако крейсерские танки не спешили заводить моторы. Прежде саперы выкатили по паре минных тралов и присоединили их прямо перед гусеницами. Теперь даже минные заграждения "Бобрам" не страшны.

И только после этого обе боевых машины взревели, едва не оглушив нас, и медленно тронулись с места. Длинные штыри минных тралов неприятно заскрежетали по бетону, но уже через минуту зарылись в снег и промерзшую землю разделяющей нас полосы. Двигались они медленно, не выше пяти-шести километров в час, поэтому следующие за ними полки начинали шагать не одновременно. Сначала гвардия, затем рейнландцы, а потом уже и мы. "Единороги" же и вовсе не спешили трогаться с места, вполне возможно, что для машин весом в полторы тысячи тонн нужны бетонные площадки несколько толще и прочнее.

- Как только на "Бобрах" включат ревуны, - наставлял я Елену, шагающую рядом со мной, правда для этого приходилось перекрикивать шум электродвигателей боевых машин, - закрывайте уши, молодой человек, и открывайте рот. Это не шутка и не попытка глупого розыгрыша молодого офицера. Орудия у "Бобров" такого калибра, что вас может контузить даже на таком расстоянии от него. А уж когда в дело вступят "Единороги", то даже такой прием может не спасти. Я видел как-то раз, что происходит с их расчетами после выстрела орудия. Довольно жуткое зрелище.

- А еще лучше поймать выстрел на выдохе, - ошарашила меня Елена. - Капитан фон Ланцберг успел провести со мной беседу про поведение во время залпов подобных орудий.

- Откуда такой интерес к вам, юноша, - с подозрением глянул на нее я, - со стороны капитана?

- Не только ко мне, - пожала плечами Елена. - Он собирал всех молодых офицеров полка, еще не бывавших в настоящем бою, сражение в траншеях не в счет, и провел с нами лекцию в несколько часов. Достаточно содержательную, хотя в ней было и многовато ужасов войны, которые вы так любите красочно описывать.

Я только плечами пожал. Капитан фон Ланцберг был весьма обстоятельным офицером, и этот поступок был вполне в его стиле.

Мы быстро перешли бетонные плиты и размеренно шагали по проделанной "Бобром" колее. Широкие тройки гусениц умяли снег до почти каменной плотности, так что казалось, что мы шагаем по ровной мостовой. Я, конечно, не видел, но мне почему-то казалось, что тевтоны впереди едва не парадным шагом идут. Хотя, наверное, это был уже мой предрассудок, направленный против их командира.

Через четверть часа впереди застучали выстрелы орудий. Скорее всего, лупили прямой наводкой, в тщетной попытке пробить лобовую броню чудовищных "Бобров". Те ответили ревунами. И тут же все полки, шагавшие за ними, остановились, будто по мановению. Я закрыл уши руками, хоть это и было сложновато в боевых перчатках, и открыл рот. Пытаться поймать выстрел крейсерского танка на выдохе не стал, все равно, вряд ли получиться.

Залпы "Бобры" давали парами. По одному орудию каждой машины. Я, конечно, не видел результатов попадания, слишком далеко мы находились от крейсерских танков. Хотя вспышка выстрела была достаточно велика, чтобы и мы смогли разглядеть ее. Я не успел выдохнуть и во время второго залпа. Слишком быстро он прогремел. Тяжелый снаряд, выпущенный "Бобром" был еще в воздухе, когда ему вдогонку устремился следующий.

Один за другим они врезались в линию вражеских укреплений. В небо рванулись столбы пламени, щедро сдобренные обломками. От людей, которым не повезло попасть под этот обстрел, наверное, не осталось и следа.

"Бобры" снова медленно поползли вперед. За ними потянулась и пехота.

- Стоить ждать обстрела вражеской тяжелой артиллерии, - крикнул я Елене, чтобы успокоить и свои нервы. - Только она может справиться с крейсерскими танками.

- А что с нами будет? - спросила она, постаравшись придать голосу спокойствие, которого явно не чувствовала.

- Чтобы нас тут не перемололи, - ответил я со столь же фальшивой беспечностью, - за нами и едут "Единороги". Они займут позицию на четверти километра от наших траншей и попытаются подавить артиллерию противника.

Думать о том, что случиться, если им это не удастся, мне не хотелось. И говорить, конечно же, тоже.

Выстрелы "Единорогов" я даже не услышал. Я почувствовал их всем телом. Меня как будто с двух сторон сдавила пара досок, в легких воздуха не осталось вовсе. Не смотря на закрытые ладонями уши, я все равно оглох. И мысли в голове путались. На канале связи царило форменное безобразие, майор Сорока сошел бы с ума от такого. Крики были настолько громкими, что словно забитыми ватой ушами я слышал их.

- ВПЕРЕД! ВПЕРЕД! ВПЕРЕД! - пробивался через все крик Блюхера. - В АТАКУ!

- Не стоять! - присоединился я, хотя и сам себя не слышал. - Унтера, включить сирены!

Первым очнулся, кажется, Быковский. Вернее, он первым отрапортовал об этом по внутренней связи. Затем взревели сирены унтерских доспехов, подгоняющие солдат. В их вое потерялись ревуны "Бобров". Крейсерские танки дали новый залп, разнося в пыль очередное укрепление альбионцев.

Танки Биберштайна, кажущиеся почти игрушечными на фоне гигантских "Бобров", на полном ходу обогнали их рванули к траншеям. Сами "Бобры" теперь казалось исходили пламенем. Они уже подобрались достаточно близко к вражеским позициям, чтобы пустить в ход все свои пулеметы, орудия меньшего калибра и даже огнеметы. Длинные струи пламени проходились по банкетам и пулеметным позициям альбионцев, выжигая оттуда солдат. Каждый раз после такого замолкал вражеский пулемет, а то и детонировали боеприпасы к нему.

Снова выстрелили "Единороги", едва не повалив нас на колени. Пусть мы уже и были готовы к их чудовищному залпу, если вообще можно быть готовым к чему-то подобному.

- ГВАРДИЯ, ВПЕРЕД! - снова раздался голос Блюхера. - ВСКРОЕМ ТРАНШЕИ!

- Драгуны, за мной! - поддержал его я. - Бегом!

Не знаю, кто меня слышал, но бойцы моего полка и не только устремились вперед, оставляя за спиной строевую пехоту. Ломая строй, забыв про четкие построения, первыми бежали тевтоны. Я попытался разглядеть фигуру Блюхера, но быстро бросил это бессмысленное занятие.

А затем на головы нам начали падать вражеские снаряды. Альбионцы вопреки правилам ведения войны открыли по нам огонь. Ведь, наверное, только тяжелая артиллерия могла остановить крейсерские танки, и тут уж на такие мелочи, как несколько пехотных и драгунских полков никто не разменивался. Фугасы рвались вокруг нас. Теперь стоять было нельзя. Теперь только движение может спасти нас.

Я буквально ухватил замешкавшуюся Елену за воротник шинели и потащил за собой к вражеским траншеям. Жизнь была только там, здесь нас ждала почти верная смерть. Мы бежали. Елена спотыкалась, но благодаря тому, что я крепко держал ее, держалась на ногах. Я не мог даже сдернуть с плеча карабин, потому что сжимал в кулаке воротник Елениной шинели. Пришлось правой вытащить из кобуры трофейный револьвер. Я ни разу не стрелял из него с того памятного дня на Баварии, хотя и ухаживал за ним, собирал и разбирал, чистил и смазывал. Вот теперь довелось пустить в дело.

Тем временем тевтоны уже пошли на штурм траншей. Драгуны старались не отставать от них. Вот один припал на колено, сорвал с пояса гранату и швырнул ее в позиции пулеметчиков. Взрыв! И вот уже он и два его товарища взбегают на небольшой земляной бруствер, защищающий пулеметное гнездо. Вскидывают карабины, чтобы добить врага штыками, но добивать, видимо, уже никого не надо.

Я буквально на себе втащил Елену на бруствер. В лицо мне уставилась лучевая винтовка альбионца, сидящего на банкете. Но рука его дрогнула, и смертоносный луч лишь прожег мне фуражку. Шлемом я, конечно же, как всегда пренебрег. А вот я не промазал. Выстрел из револьвера разнес металлическую маску, закрывающую лицо альбионца, и он рухнул ничком

Я толкнул Елену на ту сторону, крикнув напоследок:

- Всегда ногами вперед!

И сам последовал за нею. Отпихнув мертвого солдата, я скатился с бруствера и банкета, попал ногой на лесенку, но спускаться по ней не стал. Слишком долго. Прыгнул так, как учил Елену, ногами вперед. Всем весом смял неудачливого альбионца, оказавшегося прямо подо мной, добил его парой выстрелов в упор.

Теперь можно прятать револьвер и браться за карабин. Я покрутил головой, ища Елену. Она была тут же, тоже с карабином в руках.

- Отлично, юноша! - крикнул я ей. - Прикрывайте мне спину! И не отставайте!

Командовать тут было некем. Все смешалось дикой катавасии траншейного боя. Видя офицерские погоны у меня на плечах, вокруг меня начали собираться люди. Подбежала команда огнеметчиков с нашивками 8-го драгунского полка.

- Очистить бункер! - скомандовал я им, даже не задумываясь над тем, что отдаю приказы не своим солдатам. Не до того было. - Остальные, за мной!

Альбионцев было удивительно мало в траншеях. Как только их выбили с банкета, они тут же начали отступать ко второй линии траншей, не особенно сильно сопротивляясь. Мы устремились за ними. Буквально на плечах отходящего врага ворвались через проходы во вторую линию. Установленные для прикрытия их пулеметы не успели открыть по нам огонь, боясь задеть своих.

Смертоносные лучи шипели в холодном воздухе. Дважды цепляли меня, но оставляли лишь глубокие полосы на броне. Мы перебили расчеты станковых пулеметов и ворвались в траншеи. Закипела рукопашная. В ход шли примкнутые штыки, приклады, ножи, кулаки и даже зубы. Драгуны и альбионцы катались в зимней грязи, убивая друг друга без пощады и жалости. Мы пробежали мимо десятков таких вот схваток, когда помогая своим, когда - нет. Время сейчас было слишком дорого. Пока враг не опомнился, надо было прорваться как можно глубже в многокилометровую линию обороны врага. Возможно, даже пушки взять удастся. Но это уже почти из области фантастики.

Бой во второй линии траншей был намного тяжелее. Альбионцы перегруппировались и заняли оборону около проходов в третью линию. С тыла их поддерживали грамотно расставленные станковые пулеметы. Длинные очереди скосили бегущих первыми драгун.

Теперь уже нам пришлось туго. Мы отошли, чтобы не попадать под пулеметный огонь. Завязалась перестрелка.

Где-то неподалеку грянул взрыв снаряда главного калибра "Бобра". Он разнес угол траншей, стволы пары пулеметов, прикрывающих проход в третью линию, уставились в небо.

Это был наш шанс!

- В атаку! - крикнул я, выстрелив из карабина. - За мной!

Мы бросились на альбионцев. Ледяной воздух прорезали лучи. В их смертоносной паутине мы прорвались к ним. Оставшиеся пулеметы уже не могли остановить нас. Мы сцепились с альбионцами врукопашную. Стреляли редко, снова в дело пошли штыки и приклады.

Я старался прикрывать Елену, не давая врагу прорваться к ней. Рядом со мной возник вахмистр Быковский. Как обычно, в тяжелой броне и с пулеметом вместо лучевого карабина в руках. Он ловко управлялся с этим громоздким оружием в рукопашной, проламывая им вражеские черепа, а иногда давая короткие очереди в упор, скашивающие двух-трех альбионцев.

- Вахмистр! - крикнул я ему. - Берите пару людей и подавите пулеметы!

- Есть! - ответил тот и тут же начал командовать. - Ты и ты, - тычок пулеметом в сторону драгун из нашего и восьмого полка, - приготовить гранаты и за мной!

Протолкавшись в первые ряды, он вскинул пулемет и открыл огонь по альбионцам. При этом уверенно шагал вперед, поливая врага длинными очередями. Прикрывающие пулеметные гнезда альбионцы падали один за другим. Один из драгун, следовавших за Быковским, решительно прыгнул вперед, швырнул гранату, но та упала слишком близко, не повредив врагу. Отважный драгун тут же рухнул срезанный очередью. Второй оказался умнее. Укрывшись за могучей спиной вахмистра, он сумел подобраться почти вплотную к пулеметчикам и кинул в них гранату. Та упала точно наверх прикрывающего их бруствера и скатилась вниз. Грянул взрыв - и ствол пулемета уставился в небо, будто грозя ему.

Увидев это, альбионцы начали отступать. Мы быстро теснили их. Похоже, боевой дух врага оказался сломлен. Теперь они уже практически бежали, лишь изредка оборачиваясь и стреляя в нашу сторону. Мы отвечали.

На их плечах мы ворвались в следующую линию траншей. И там нас встретили старые знакомцы. Берсерки с Нордгарда. Без противогазовых масок они выглядели не такими страшными, не смотря на боевую раскраску, покрывающую их лица и выражение злого веселья, написанное на них. Все же, безличные маски куда страшнее.

Мы столкнулись с первым нордвигом. Тот вскинул длинный меч, собираясь разрубить меня. Я уклонился, вскинул карабин, но Елена опередила меня. Сожгла лучом лицо берсерку.

- Отлично, юноша! - хлопнул я ее по плечу. - Вы далеко пойдете!

Мы надавили на берсерков, не давай им пользоваться их длинным оружием в тесноте траншей.

Вахмистр Быковский сцепился со столь же здоровым, как и он сам, берсерком, вооруженным громадной секирой. Первым ударом тот перерубил пулемет вахмистра - во все стороны полетели обломки металла. Отбросив ставшее бесполезным оружие, Быковский схватил врага за предплечья, не давая опустить секиру ему на голову. Они поборолись несколько секунд, а потом вахмистр приложил берсерка спиной о стену траншеи, вырвал оружие и без замаха ударил его широким лезвием в живот. Оно легко проломило броню и глубоко вошло в тело нордвига. Тот переломился пополам и кашлянул кровью. Быковский же устремился дальше, орудуя уже кулаками, что его уже не смущало.

Берсерки отбивались от нас, но теснота сильно мешала им. Все их длинные мечи и тяжелые топоры теперь были мало эффективны. В отличие от наших штыков, примкнутых в карабинам. Нордвиги вовсю палили из огнестрельного оружия, наполняя траншеи грохотом крупнокалиберных пистолетов и быстрым стаккато пистолетов-пулеметов. Мы отвечали им смертоносными лучами.

Свалка была просто чудовищная. Я понял, что до того была не рукопашная, а так - баловство. Мелькали окровавленные клинки и лезвия топоров, оставляя за собой шлейф багровых брызг. Пули и лучи собирали кровавую жатву. Бесновался вахмистр Быковский, орудующий вражеским топором с обломленной для удобства рукояткой.

Но между тем уступать враги не собирались. Они сплотились плечом к плечу, вместе с ними дрались оставшиеся в живых простые альбионские солдаты. Мы не могли потеснить их ни на шаг назад. И это было самое скверное, потому что и наши силы были уже на исходе. Стоит врагу простоять так еще немного - и уже наши драгуны отступят от их рядов. Но пока мы давили на врага, из последних сил.

И тут буквально на головы нордвигам и альбионцам начали прыгать солдаты в серых шинелях со значками рейнландских и вестфальских полков. Строевики догнали нас. Они обеспечили нам подавляющее преимущество - и многие простые альбионцы начали бросать винтовки и поднимать руки. А вот берсерки не сдавались. Эти дрались до последнего. И даже окруженный и несколько раз раненный нордвиг умудрялся забрать с собой на тот свет, по крайней мере, одного нашего солдата.

Отступать к орудиям они также не спешили. Их прижимали к стенам траншей, расстреливали из лучевых винтовок, некоторых даже гранатами подрывали. В общем, дорого нам далась победа над берсерками с Нордгарда. Зато после этого дорога к орудиям была открыта. И мы ринулись к ним с яростью, кипящей в крови.

Прикрывающие тяжелые орудия, что бросали нам на головы тяжелые снаряды, солдаты успели выстрелить по нам. Драгуны и строевики падали под смертоносными лучами, но остановить нас это уже не могло. Мы просто смели их и рассыпались по артиллерийским позициям, убивая всех без разбора. Мы были слишком сильно опьянены боем, чтобы заметить - поднял ли враг руки или нет.

Альбионские артиллеристы часто предпочитали бежать, бросая оружие, видя, что щадить тут никого не будут.

На барбет одного из орудия взбежал капитан фон Блюхер. С окровавленной саблей в одной руки и лучевым пистолетом в другой. Выглядел он, надо сказать, весьма впечатляюще. Как будто и в этом жестоком бою думал над тем, как будет выглядеть. Хотя с него станется.

- Молодцы! - выкрикнул гвардии капитан. - Орлы!

Он спустился с барбета и хлопнул по плечу ближайшего к нему офицера. Строевика из вестфальского полка. Затем прошел вдоль нашего не слишком ровного строя, подбадривая офицеров, хлопая их по плечу или обмениваясь короткими репликами. Добрался он и до нас с Еленой.

- Юноша, - обратился он к ней, - вы, вижу, проявили изрядную храбрость в ваши младые годы. - Он именно так и сказал "младые". - Это весьма приятно видеть. Вы ведь фенрих, верно? Чей вы адъютант? - поинтересовался он.

- Мой, господин гвардии капитан, - опередил Елену я, глянув в глаза фон Блюхеру.

Он обратил на меня внимание. Мы обменялись долгими взглядами, как когда-то, казалось, в другой жизни, когда оба еще были офицерами гвардии.

- Вы быстро шагаете по служебной лестнице, - заметил Блюхер. - Снова догнали меня.

- Есть такое, - кивнул я.

Блюхер кивнул в ответ и отправился дальше.

Я тем временем приложил пальцы к уху по давней привычке и обратился к офицерам полка по внутренней связи.

- Я в точке семь-одиннадцать-двадцать три, - произнес я, сверившись с картой, - полку собраться здесь. Повторяю: я в точке семь-одиннадцать-двадцать три, полку собраться в этом районе.

Теперь оставалось только ждать. Возвращения офицеров и солдат полка. Новых приказов. Бог знает чего еще.

- Садитесь, молодой человек, - бросил я Елене, хлопая большому снарядному ящику, на который присел и сам. - Пора отдохнуть.

Она села рядом со мной. Пристроила карабин у ноги. И вдруг ее накрыло. Она согнулась в три погибели и разрыдалась. Закрыв лицо руками, Елена уткнулась локтями в ноги, спина ее содрогалась. Я обнял ее и притянул к себе.

- Тише, юноша, - шептал я какие-то глупости, - тише. Все прошло. Все закончилось. Это нормально, что вы плачете. Плачьте. Ведь тут дело такое. Скверное дело. Людей убивать. Тут надо душу наново перекроить. И этого я для вас не хотел. Потому и в тыл списать собирался.

- Хватит, - все еще слабым, но уже более ровным голосом произнесла Елена, освобождаясь от моих объятий. - Спасибо. Со мной все в порядке.

Она сняла перчатку и принялась стирать голой рукой слезы. Я глядел на нее с каким-то даже умилением.

- Приводите себя в порядок, молодой человек, - сказал я. - Не думаю, что нам дадут много времени на отдых.

Так оно и вышло. Не прошло и часа, как пришел приказ построиться. Снова впереди стояли "Бобры", которые не так уж сильно пострадали в бою. За ними тевтоны и мы - драгуны - дальше строевые полки. Громадные "Единороги" оставались в тылу. На то, чтобы подготовить их к стрельбе уходит достаточно много времени.

После построения фон Блюхер снова собрал офицеров.

- Мы должны углубиться на территорию альбионцев, - сообщил нам он. - Примерно на шесть-семь километров. Укрепиться там и оставить взводы тяжелого вооружения драгунских полков для обороны "Единорогов". Мне только что пришла сводка о положении на других участках фронта. Нашим войскам удалось прорваться только здесь и потому командование решило перебросить сюда все имеющиеся в наличии "Единороги" для ведения огня по врагу с тыла. Части противника хоть и скованы по всей линии фронта, однако прорвались мы на слишком узком участке, и альбионцы вполне могут выбить нас обратно. По крайней мере, попытаться. Мы будем оборонять "Единороги" до подхода остальных самоходных машин, а также снабжения и полков подкрепления. После этого мы отправимся дальше.

Когда я увидел, что делают с траншеями крейсерские танки, то понял, для чего клали бетонные плиты поверх наших. Не потому, что они могли стать препятствием для "Бобров" и уж тем более "Единорогов", просто своей тяжестью они раскрошили бетонные стенки траншей, буквально обрушив их практически на головы обороняющихся. А тех, кто сидел на банкете, перемололо гусеницами.

Особенно жуткое впечатление на меня произвел минный трал, отцепленный от "Бобра". На его длинные штыри были насажены несколько человек. Иногда у войны бывает чудовищное лицо.

- Если у нас есть такие танки, - задумчиво произнесла Елена, которая за прошедшие с истерики несколько часов, легко окончательно пришла в себя, - как "Бобры" и орудия, как "Единороги", зачем вообще нужны солдаты. Альбионцы держали линию обороны несколько лет, а мы прорвали ее меньше чем за час, с помощью этих вот танков.

- Выезд одного "Бобра", - сообщил оказавшийся тут же фон Ланцберг, - сравним с годовым жалованием нашего полка. Экономика всей империи вряд ли выдержит массовое использования "Бобров" и "Единорогов".

- Не в экономике дело, капитан, - покачал головой я. - За полгода тихой войны на линии Студенецкого израсходовано снарядов на сумму в несколько раз большую, чем стоит переброска и выезд "Бобра" и "Единорога".

- Тогда в чем же дело? - спросила окончательно потерявшаяся в нашем споре Елена.

- Та же ситуация, что и с кораблями, - сказал я. - Сами по себе "Бобры" слишком дороги в эксплуатации. Пусть им практически невозможно повредить, разве что авиацией или с помощью тяжелой артиллерии. Но все равно после каждого выезда им нужен текущий ремонт, который обходится империи в копеечку. "Бобров" и "Единорогов" не слишком много, и используют их, в основном, как оружие устрашения. А оно не должно появляться на фронте слишком часто, иначе станет привычным, а, следовательно, не столь страшным.

- Но вы не обошли стороной и экономическую сторону дела, - заметил фон Ланцберг, и говори я с кем другим, решил бы, что он просто издевается надо мной.

Еще до наступления вечера полки выступили. Мы прошли вслед за крейсерскими танками несколько километров. Следом за нами медленно ползли "Единороги". Подкреплений и других самоходных орудий ждать не стали. Когда солнце уже близилось к горизонту и нас накрыли громадные тени "Бобров" пришел приказ остановиться. Мы достигли пункта сосредоточения, и здесь нам предстояло провести ночь.

На то, чтобы расставить палатки, у нас не ушло много времени. В них установили те же самые временные печи, быстро наполнившие пространство теплом. Мы с Еленой по привычке улеглись вместе, и я думал, что она долго будет ворочаться без сна. Однако уснула она на удивление легко и быстро. Усталость после этого длинного дня дала о себе знать. Услышав, как Елена задышала ровно, я и сам легко заснул.

Утром мы увидели новые "Единороги". Прибыло еще шесть самоходных машин, которые сейчас готовили к стрельбе. Ходовую часть укрепили специальными распорками, которые не давали ей двигаться при выстреле. Стволы всех девяти "Единорогов" смотрели к нам в тыл под разными углами. Вокруг них суетились сотни людей, грузовики подвозили исполинские снаряды, краны грузили их в боеукладки. Шагали полки подкрепления - все они были строевыми.

Я вызвал майора Штайнметца. Всю дорогу до пункта сосредоточения я думал, кого оставить командиром взводов тяжелого вооружения. С одной стороны идеальной кандидатурой является капитан фон Ланцберг с его педантизмом. Уж у него бы драгуны окопались по первому разряду и оборону бы держали как надо. Но был один минус. Я собирался оставить здесь Елену, какой-никакой, а тыл. Тащить ее за собой в неизвестность вражеской территории я не хотел. А как поведет себя Ланцберг, узнай он правду о моем адъютанте, предсказать я не мог. Единственным, кто знал эту тайну, был майор Штайнметц, и хотя он будет мне очень нужен в качестве заместителя, но скрепя сердце я предпочел оставить его оборонять орудия. Вместе с Еленой.

- Господин майор, - обратился я к подошедшему Штайнметцу, - берите под командование взводы тяжелого вооружения. Легкие орудия и малые мортиры. И моего адъютанта, фенриха Шварца.

Я не стал оборачиваться к Елене, чтобы не видеть ее негодующего взгляда. Однако не объяснить ей причин своего решения я просто не мог.

- Молодой человек, - сказал я ей, - вы отлично показали себя в атакующем бою. Теперь же вам предстоит оборонительное сражение. Вы по моему приказу пропустили схватку в траншеях, так что сейчас на себе познаете все премудрости окапывания, строительства укреплений в боевых условиях. Это ведь одна из задач, которую выполняют драгуны.

- Господин полковник, - выпалила Елена, - вы просто не можете поступить так!

Я почувствовал облегчение оттого, что она сама развязала мне руки.

- Вы забываетесь, молодой человек, - ледяным тоном ответил ей я. - Здесь я командир полка, а вы - мой адъютант, и вы обязаны подчиняться моим приказам. Любым моим приказам! Вам это понятно?

- Так точно, - упавшим голосом произнесла Елена.

- И мой приказ, - продолжил я тем же тоном, - поступить в распоряжение майора Штайнметца. Вплоть до моего возвращения можете считать себя его адъютантом.

- Есть считать себя адъютантом майора Штайнметца, - так же тихо сказала Елена.

- Да вы не беспокойтесь, - с натянутым весельем в голосе произнес Штайнметц, попытавшись хлопнуть ее по плечу, но в последний момент одернув ладонь, - мы и тут соберем свою долю боевое славы. Кстати, как ваше имя, юноша, а то как-то не слишком удобно обращаться к вам.

- Хм... - замялась Елена, припоминая имя, записанное в ее удостоверении личности, - льмут. Фенрих Хельмут Шварц, - более уверенно отрапортовала она, - поступаю в ваше распоряжение согласно приказу полковника Максимилиана Нефедорова. - Она четко отдала честь.

- Ведите себя с ним раскованней, господин майор, - тихо произнес я. - Это ведь всего лишь мой адъютант, а не переодетая в мундир девица.

Думаю, Елене лучшей подсказки относительно осведомленности Штайнметца не будет нужно. Да и самому майору в как можно более резкой форме напомнить о том, что своим поведением может выдать Елену быстрее нее самой, тоже не было лишним.

Разобравшись с этим делом, я отправился собирать остальных офицеров и готовить полк к выступлению.

Не прошло и двух часов, как мы шагали вслед за медленно тащащимися по пересеченной местности "Бобрами". Вскоре "Единороги", вокруг которых окапывались наши взводы тяжелого вооружения и приданные пехотные полки, остались далеко позади. Местность вокруг нас была равнинная, "Бобры" превращали нашу дорогу в каменной твердости колею, днища исполинских танков делали ее к тому же почти идеально ровной. Шагать по такой одно удовольствие.

Вот только, что ждет нас впереди?

Глава 7.

Марш до Колдхарбора занял несколько дней. В ходе него мы ни разу не встретили альбионцев, как будто не по вражеской территории шагали. Каждый вечер Блюхер собирал офицеров всех полков экспедиционного корпуса и проводил совещание, которые обычно совпадало с ужином.

- Завтра, господа офицеры, - сообщил нам Блюхер вполне очевидную вещь, - мы достигнем Колдхарбора. Однако наша разведка из Тридцать седьмого егерского сообщила, что почти километр вокруг него завален трупами и переломанной боевой техникой. Майор Гайслер, - обратился к командиру 37-го егерского Блюхер, - думаю, вы можете подробнее рассказать об этом.

- Так точно, - ответил тот. - Третьего дня я отправил группу разведчиков лейтенанта Макарова. Они доложили мне о грандиозном побоище, что твориться вокруг Колдхарбора. Трупы, трупы, трупы до самого горизонта, так доложил мне лейтенант Макаров. Сотни единиц разбитой бронетехники. Уничтоженные артиллерийские батареи. Я решил проверить этот факт, не спешил докладывать о нем. Но своими глазами я увидел ту же картину. Близко к месту побоища мы подходить не стали, но техники видели очень много. Создается такое впечатление, что альбионцы штурмовали Колдхарбор, либо принимали удар тех, кто вышел из города.

- Вы видели тех, с кем сражались альбионцы? - спросил у него я.

- Мы не подходили близко к месту побоища, - повторил Гайслер, - и потому видели только тела, лежащие вперемежку. Разобрать, кто с кем сражался, было невозможно. А те твари... - Он замялся. - Они могли и привидеться нам.

- Какие еще твари? - тут же ухватился за эти слова Блюхер.

- Расстояние было велико, - не слишком уверено протянул майор Гайслер, - и я не могу поручиться за свои слова. Однако, не я один видел их. Метра три с лишним в высоту, длинные и тощие, чем-то напоминают сусликов, только со спущенной шкурой. Они бродили на двух лапах вокруг самых больших груд тел, и опускались, как будто для того, чтобы... кормиться. Из их пастей свисали длинные куски окровавленной плоти и обрывки формы. Они пережевывали их и ныряли за новыми. Но, быть может, это местная фауна или что-то вроде того.

- Все животные давно уже сбежали от войны, - покачал головой фон Штрайт. - Они ближе чем на сотню километров к линии Студенецкого не приближаются. Так что весьма сомнительно.

- Но что могло перемолоть такие силы, - перевел разговор в другое русло полковник Башинский, - какие собрали альбионцы под Колдхарбором?

- Самое странное, - добавил я, - что враг не забрал пушки. Трупы и технику они могли бросить, а вот орудия любой здравомыслящий командир точно утащил бы в город. Ведь они всегда нужны при обороне.

- Ответов на эти вопросы мы сегодня не получим, - снова выдал гениальную банальность в своем стиле фон Блюхер, - но хочу, чтобы ваши полки, господа, были готовы ко всему завтра. В том числе и к столкновению с самой необыкновенной фауной.

- Господа офицеры! - Клапан палатки распахнулся и в нее вбежал дежурный офицер. - У нас перебежчик! Нордвиг! Желает разговаривать только с командующим!

- Ведите его сюда, - велел Блюхер, которого казалось ничуть не волновала эта в высшей степени странная новость.

Через несколько минут в палатку вошел впечатляющих размеров нордвиг, закованный в тяжелые доспехи, на оплечье которых красовались целых пять черепов. Полковник. Высшего звания в Альбионе он получить не смог бы. Только дворяне - уроженцы столичной планеты - могли иметь генеральские чины. Полковник нордвиг был достаточно стар, что и не удивительно, длинные волосы и борода его были заплетены в толстые косы, перевязанные тонкими золотыми цепочками. Лицо покрывали остатки ритуальных рисунков, кровь и грязь. Не смотря на то, что полковник был разоружен, вся его наружность говорила о крайней опасности этого человека.

- С кем имею честь? - обратился к нему Блюхер.

- Полковник Эйидль Эйнарсон, - представился нордвиг, кивнув всем, будто был не среди врагов, кто не так давно перебил очень многих его товарищей в траншеях. Имени Блюхера он не спросил.

- Зачем вы ехали к нам? - спросил у него капитан гвардии.

- Хотел предупредить, - просто ответил нордвиг. - Уходите от Колдхарбора. Вас там ждет только смерть.

- Мы - ваши враги, полковник Эйнарсон, - недоверчиво усмехнулся фон Блюхер, - для чего вам было предупреждать нас об опасности?

- Тут дело идет о людях, - спокойно ответил тот, - потому что в Колдхарборе засели демоны. Твари из самого глубокого ада, который вы только можете представить себе. Я отправился к вам потому, что знаю язык вашей империи. Вы должны знать, что в Колдхарборе вас ждет только одно - смерть!

- А что за трехметровые твари бродят по полю боя? - подался вперед майор Гайслер.

- Это звери, которых демоны натравили на нас, - произнес Эйнарсон, - одни из таких зверей. У них полно самых разных тварей, демоны управляют ими и спускают с поводка, а сами идут следом и добивают тех, кто остался в живых. А таких очень мало. Их зверей почти не берут лучи и свинец пуль, а демоны так и вовсе почти неуязвимы к нему.

- И как же их тогда убивать? - похоже, Гайслер, который своими глазами видел трехметровых тварей, был единственным, кто поверил в слова нордвига безоговорочно.

- Холодная сталь, - Эйнарсон похлопал себя по чехлу от секиры на бедре. - Она разит демонов и их тварей.

- Довольно с меня этого бреда! - вспыхнул фон Блюхер. - Уберите отсюда этого сумасшедшего!

Полковник Эйнарсон лишь раздраженно фыркнул и сам вышел из палатки. До того, как в нее вошли часовые, чтобы вывести его. Его слова насторожили меня. Они были слишком безумны, чтобы оказаться правдой. Я, конечно же, слышал в детстве все мифы и сказки о Побеге. О демонах, вырвавшихся на свободу из-за переполненной чаши гнева Господа. Но когда вырос, как и все здравомыслящие люди, верить перестал. Хотя и все теории, что выдвигали ученые, и которые я периодически читал на досуге, не казались мне хоть сколько-нибудь убедительными. Ведь название Побег не могло взяться на пустом месте. Правда, я никогда всерьез не задумывался над этим, слишком уж приземленным человеком был.

- Все свободны, господа офицеры, - бросил тем временем явно разозленный фон Блюхер. - Готовьте своих солдат к завтрашнему дню.

Все поднялись на ноги и быстро покинули палатку. Оставаться в обществе фон Блюхера дольше положенного не хотелось, похоже, никому.

Шагая по вражеской территории, солдаты всегда готовы к нападению, которое может последовать откуда угодно. Стоит хоть кому-то выкрикнуть: "Угроза слева", - и тут же все, кто услышит его, развернется лицом к возможной опасности, вскидывая оружие. То же самое будет, если атака может грозить с любой другой стороны. Либо броситься в разные стороны при угрозе с неба.

Авианалеты не были такой уж редкостью, особенно во время прорывов. Бомбить хорошо укрепленные траншеи, вроде наших, на линии Студенецкого, которые к тому же были весьма защищены сотнями зенитных орудий и пулеметов, не было особого смысла. Вреда нанесешь не слишком много, а вот потерять дорогостоящих самолетов можно изрядное число. Бомбардировками войны не выиграть. А вот стоит ударить по колонне, вроде нашей, хотя бы нескольким звеньям пикирующих бомбардировщиков, и нам придется очень тяжко. Но пока их не было, и оставалось надеяться, что так будет и дальше.

С самого утра завывал ледяной ветер, как будто и не весна была на пороге, а снова стояла середина здешней суровой зимы. Небо было затянуто тучами, между которых периодически мелькало блеклое солнце жутковатого кроваво-красного цвета, больше напоминающее открытую рану. Вскоре к ветру добавился мокрый снег, секущий нас по лицам. От него не спасали намотанные поверх шлемов башлыки. Я уже трижды успел пожалеть о том, что сам не надел шлема. Фуражка, даже с намотанным поверх нее башлыком, совершенно не грела. Лицо занемело через несколько минут марша, говорить было тяжело, дышать и то больно было. Кроме башлыка, я замотал голову теплым шарфом и думал над тем, где бы найти очки для защиты глаз от пронизывающего ветра.

Неожиданно вся колонна остановилась. Вскоре выяснилось, что командиры "Бобров" отказались ехать по трупам, которые устилали землю впереди. Значит, мы уже добрались до края кошмарного поля боя, о котором докладывал вчера Гайслер.

- Вы отказываетесь выполнять приказ?! - ругался по связи фон Блюхер. - Вы понимаете, чем это может грозить вам, штабс-капитан?!

- Отлично понимаю, господин гвардии капитан, - отвечал командир экипажа "Бобра", - но по трупам не поеду! Это против всех законов! Людских и божеских!

- И что же теперь, штабс-капитан, - кричал Блюхер, - теперь для вас проход расчищать?! У меня нет саперного полка для этого и времени на расчистку тоже!

- Трупы гусеницами давить не станет никто из нас, - вступил в спор полковник Биберштайн. Его полк не понес серьезных потерь во время прорыва линии фронта - вся артиллерия альбионцев сосредоточилась на паре "Бобров". - Можете грозить нам трибуналом, расстрелом на месте, чем угодно, но до такого варварства никто не опустится.

- Вы еще ответите за эти слова, - прорычал фон Блюхер. - Нам надо наступать...

- Противник! - перебил его голос Гайслера. - Твари атакуют!

Почти тут же рявкнули сирены, которые мгновенно заглушили выстрела обоих "Бобров". Куда именно они стреляли, я не представлял, но судя по тому, что палили они едва ли не чаще, чем при прорыве противника врагов там было очень много. Тут же к ним присоединились орудия остальных танков.

- Приготовиться к обороне! - скомандовал я. - Пулеметы к бою!

Первый удар принимать нам, драгунам, и тевтонам. И сейчас очень жалел об оставленных для обороны "Единорогов" малых мортирах и легких орудиях. Из-за проклятой погоды я не мог видеть врага, но отчего-то мне казалось, что это будут не альбионцы. И, наверное, вовсе не люди.

Помня слова полковника нордвига, я проверил, не примерзла ли к ножнам тяжелая боевая шпага, которую я пристегнул к поясу, повинуясь какому-то наитию. Осмотрел я и трофейный револьвер, возможно, от него будет больше толку, чем от лучевого карабина.

Рядом взвод тяжелого вооружения разворачивал станковые пулеметы. Также поступали тевтоны и драгуны остальных двух полков. Быстро выстраивали линию обороны. Окапываться времени не было, переносные щиты остались в тылу, при "Единорогах", так что последним нашим доводом в борьбе с врагом станут именно пулеметы.

"Бобры" впереди нас продолжали вести огонь из орудий главного калибра, но теперь лупили почти изо всех пулеметов, включая зенитные, и плевались пламенем из спонсонов. Они казались объятыми языками огня горами, некими чудовищными вулканами, уничтожающими все вокруг себя.

- Расчеты станковых пулеметов готовы, - доложил мне фон Ланцберг, занявший место моего заместителя на время отсутствия майора Штайнметца.

- Их надо сберечь любой ценой, - сказал я, снимая с плеча карабин.

Эфир наполнился криками. Орали, в основном, что-то неразборчивое. Кто-то громко молился. Другие надрывались о демонах, тварях и еще чем-то, чего вообще быть не может, но оно лезет сейчас на них. Но мы пока все еще не видели врага.

Ко мне подбежал егерский офицер с лучевой винтовкой в руках. Сероватый маскхалат его был разорван в нескольких местах, в плаще красовались здоровенные дыры. На форме под ними виднелись темные пятна, которые, скорее всего, были кровью.

- Лейтенант, - обратился я к нему, - что там происходит?

- Ад, полковник, - коротко ответил тот. - Настоящий ад.

Он пробежал несколько шагов и залег рядом с нашими пулеметами, готовясь открыть огонь из своей длинной винтовки со снайперским прицелом. Славное будет нам подспорье. Вот только слова егерского лейтенанта о настоящем аду, царящем впереди нас, меня совершенно не радовали.

Стоящий недалеко от нас "Бобер" плюнул струей пламени почти перпендикулярно, озарив ею все пространство в десятке метров от наших позиций. Лицом я ощутил отголоски его жара. А следом, как будто из этого самого пламени, выскочили демоны.

Выглядели они именно так. Как демоны. Или порождения самых мрачных ночных кошмаров. Самых разных размеров, некоторые бегут на двух, другие на четырех или сколько у них имелось, лапах. Почти все утыканы длинными шипами, торчащими по всему телу, у некоторых вдоль спин шли настоящие гребни. Конечно же, у всех имелись внушительные когти и клыки. Самые мелкие - не больше собаки, вроде овчарки. Наиболее крупные - метров трех в высоту, о каких рассказывал вчера майор Гайслер.

- Пулеметы, - скомандовал я, - сосредоточить огонь на наиболее крупных тварях! - и добавил, как можно громче: - Огонь!

И стрелки от моих слов, как будто проснулись. Застучали пулеметы моего полка, следом к ним присоединились остальные. Они принялись швырять свинец в надвигающуюся толпу тварей. В обычной ситуации такая плотность огня остановила бы любой натиск, в считанные секунды просто сметя передние ряды наступающих. К тому же, и остальные не отставали, поливая врагов из лучевых карабинов. Нас поддержали и строевики, которые стояли на флангах, частично прикрывая позиции пулеметчиков. Но только не этих тварей. Пули рвали их, длинные очереди даже валили их на снег, вот только почти все они поднимались на ноги. Раз за разом. Смертоносные в обычных условиях лучи только оставляли на их телах длинные, но неглубокие следы, исходящие дымом. Никакого другого эффекта не было. Они и скорости бега не замедляли. Даже самые мелкие из тварей.

И как тут не поверить словам полковника нордвига?

Конечно, наш огонь не был столь уж бесполезен. Пулеметчикам удалось окончательно свалить нескольких самых крупных монстров. Падая, они неизменно давили по две-три твари помельче. А вот лучевое оружие оказалось совершенно неэффективным. Чудовища неслись на нас, не смотря на десяток полученных ожогов. И, похоже, очень скоро дело дойдет до рукопашной.

Я продолжал стрелять в тварей, целя то в клацающие длинными клыками рыла, то в конечности, хотя отлично понимал, что через секунду мне придется пустить в дело примкнутый к карабину штык.

Холодная сталь - так говорил полковник Эйнарсон. Вот сейчас и проверим!

Первым был монстр, отдаленно напоминающий ящера, у которого изнутри пророс терновый куст. Он с диким воплем кинулся на меня, стремясь насадить на сотни шипов, усеивающих его тело. Я сделал показательный выпад, как на тренировке, всаживая штык на всю длину. Провернул. И вырвал из кровоточащей раны. Но останавливаться на этом не стал. Еще один выпад. Поворот. Рывок на себя. На этот раз целил в живот, выпуская твари кишки. Или какая там у нее требуха. Она взвыла пуще прежнего, содрогнулась в конвульсиях и рухнула мне под ноги.

А вокруг уже закипела совершенно кошмарная рукопашная схватка. Она не шла ни в какое сравнение даже с той жутью, что царила в альбионских траншеях во время боя с берсерками. Потому что те, не смотря ни на что, были людьми. Жестокими, бесчеловечными, но все же людьми. А тут против нас дрались твари совершенно чуждые. Они вопили так, что закладывало уши. Кидались на нас, взвиваясь в воздух иногда на несколько метров и обрушиваясь с этой высоты сплошным вихрем когтей и клыков. А иные врывались в наши ряды - и взрывались, осыпая все вокруг себя смертоносным дождем зазубренных шипов, от которых не спасала даже тяжелая броня тевтонов.

Расчеты пулеметов были перебиты в считанные секунды. К ним становились все, кто мог добраться. Отличился, конечно же, вахмистр Быковский. Он склонился над пулеметом схватил его, прижав ногой станину, и могучим движением оторвал его. Болты и крепления полетели во все стороны. Крепко сжав тяжеленный пулемет, Быковский нажал на гашетку, поливая наступающих врагов длинными очередями. Пули пробивали их, часто насквозь, отбрасывали на несколько шагов, валили с ног.

Я поймал на штык прыгучую тварь, но та оказалась слишком тяжелой, и я едва не завалился на спину. Пришлось отпустить карабин. Я выхватил шпагу и левой рукой - револьвер. Конечно, стреляю я левой не слишком хорошо, но если нажимать на курок, когда ствол смотрит прямо в морду чудовищу, промахнуться почти невозможно.

Так оно и вышло. Я всадил две пули в свиную харю ближайшей твари, тянущейся когтями к моему горлу. Она дернулась, тряхнула головой, во все стороны полетели брызги темной крови. Я ткнул его тяжелой шпагой в горло, распарывая его. Отпихнул ударом ноги, освобождая место для следующего.

Я даже не разглядел, что это было за чудовище. Усиливающийся буран швырял в лицо целые пригоршни мокрого снега. Из его пелены, как из ледяной преисподней, выскакивали все новые и новые твари. Я выстрелил в монстра, которого даже разглядеть толком не смог. В барабане оставалось еще три патрона. Чудовище рвануло ко мне. Я сделал быстрый выпад навстречу, буквально насаживая его на шпагу. Шаг назад, выдергиваю оружие и тут же наотмашь рублю врага. Клинок шпаги легковат для таких ударов, но выбирать не приходится. Тень, именно так я воспринимал монстра, с которым схватился, отклоняется в сторону, замирает на секунду, но уже через мгновение в лицо мне устремляется его кошмарная лапа с растопыренными когтями. И я очень сильно пожалел о том, что пренебрег шлемом. Когти сорвали с моего лица башлык и шарф, пустили кровь, которая потекла по щеке за шиворот.

Последние пули я расстрелял в тварь. Они смогли остановить ее, не давая нанести мне новый удар. Я же размахнулся как можно шире и рубанул чудовище, целя в район головы или шеи. Клинок шпаги глубоко погрузился в тело твари. Я рванул его на себя, освобождая оружие. Монстр покачнулся и рухнул ничком - нанесенные раны прикончили-таки его.

Но на его место встал новый.

И так раз за разом. Я перехватил револьвер так, чтобы отбиваться его рукояткой от наседающих врагов. Мне приходилось вертеться волчком, чтобы не дать тварям прикончить себя. А те, казалось, не собирались заканчиваться. Пулеметы замолкали один за другим. Несколько раз твари заваливали вахмистра Быковского, отстреливающегося от них, числом, но тому неизменно удавалось подняться. Он уже и сам напоминал демона или грешника, вырвавшегося из глубин ада. Залитый кровью тварей, орудующий винтовкой с примкнутым штыком. Пулемет давно пришел в негодность, первое время вахмистр отбивался им, как здоровенной дубинкой, круша тварей направо и налево. Но даже его громадные силы были не бесконечны. Он отшвырнул разбитое оружие и подобрал валяющийся у его ног чей-то карабин.

Ряды драгун и тевтонов таяли. В бой давно вступили строевые полки, подкреплявшие нас. Молчали пулеметы. Только громадные "Бобры" и танки Биберштайна отстреливались, изрядно прорежая толпу наших врагов. Гремели пушки крейсерских бронемашин, швыряя снаряды куда-то в сторону города. Где-то вдали грохотали взрывы, но последствия их мы, конечно, не видели.

Как-то незаметно для нас закончился буран. Теперь снег падал чинно и спокойно, вырастая на трупах, лежащих вповалку. Люди и твари. Наверное, точно так же, как и альбионцы не слишком далеко впереди. Тучи немного разошлись, и теперь солнце Пангеи освещало чудовищную картину сражения.

Тварям, казалось, не будет конца и края. Их гнали на нас столь же чудовищные погонщики с длинными кнутами в руках. И это наводило на мысли о том, что враг нам попался совсем не обычный. Монстров мы смогли разглядеть куда лучше. Часть шипов их отсвечивали металлом, большие пластины, видимо, тоже металлические, покрывали их, будто панцири, дополнительно защищая монстров. Кроме того, на некоторых были видны что-то вроде длинных антеннок или чего-то в этом роде. А вот погонщики носили скорее доспехи, только причудливого вида. И понять, торчат ли шипы из тела погонщика или его брони было сложно. Да и не было времени рассматривать их, надо было убивать.

Погонщики держались на расстоянии от нас, в рукопашную схватку не лезли, предпочитая охаживать тварей длинными кнутами, направляя их в нашу сторону.

Сколько часов шла наша схватка, наверное, никто понять не мог. Шпага налилась свинцовой тяжестью, револьвер выскальзывал из пальцев. Я держался, что называется, на одних зубах, которые тоже уже болели из-за того, что я постоянно сжимал челюсти. Лицо занемело от мороза, кровь запеклась, стянув кожи неприятной коркой. Кроме этой, я не получил ни одной раны. Доспехи оказались прочнее даже металлических когтей и клыков нападавших на меня монстров.

Ряды полков давно смешались. Мы дрались рядом со строевиками, убивая монстров. Им, кстати, приходилось куда тяжелее нашего. Ведь они не носили таких прочных доспехов, как мы, и когти тварей разрывали броню и тела бойцов, заливая все вокруг кровью.

Мы дрались в чистом поле, словно наши далекие предки, еще на Потерянной Терре, в века предшествующие Последним. Не было никаких линий обороны, траншей, щитов, фортов, бункеров и мощных укрепрайонов. Только штыки против когтей и клыков. Ни к чему подобному не готовили никого из нас. И учиться нам приходилось прямо сейчас. Никаких незачетов по боевой подготовке нам ставить не будут. Цена такого незачета - жизнь. Солдаты катались по окровавленному снегу, давно превратившемуся в жуткую грязь.

Не смяли нас только из-за прикрытия "Бобров" и танков Биберштайна. И если громады крейсерских бронемашин врагу вряд ли удалось бы повредить, то простым бойцам 16-го полка приходилось очень тяжело. Громадные твари, закованные в броню, почти неуязвимые для их и снарядов и пуль, подгоняемые ударами кнутов, неслись на них. Врезаясь в боевые машины, они переворачивали их, длинными когтями вскрывали броню, словно консервные банки и вытаскивали оттуда экипажи. Те пытались отстреливаться из личного оружия, но это не могло спасти их.

- Отвожу танки, - доложил Биберштайн.

- Отходите под наше прикрытие, - ответил ему штабс-капитан, командующий взводом из обоих "Бобров".

- Надо держаться, - прохрипел фон Блюхер. - Их силы скоро иссякнут!

Его слова заставили меня сплюнуть под ноги. Неужели этот чертов позер никогда не изменится? Не иссякнут ли раньше наши силы?

А руки уже опускались, не в силах держать оружие. Но врагов меньше не становилось. Я всаживал в тварей шпагу на всю длину, охаживал их по головам рукояткой револьвера. Сандаловые накладки давно расщепились, потеряв весь свой вид. Наверное, безвестный рейнджер, с тела которого Быковский взял его, убил бы меня за такое обращение с его оружием.

Мы медленно отступали, громоздя горы трупов. Людей и монстров вперемежку. Можно было бы использовать их в качестве укреплений, но твари слишком шустро перебирались через них. Тела не были для них препятствием.

- Нам грозит прорыв в центре, - сообщил полковник Башинский. - Моих драгун почти не осталось. Строевики отступают под вражьим напором. Линии прогибается! Надо сравнивать фронт атаки!

- Не указывайте мне, что делать! - ответил ему фон Блюхер. - Катиться назад не позволю! Зубами вцепиться в землю! Ни шагу назад!

В этот раз я даже сплюнуть не мог. Слишком занят был очередной тварью. Она вопила, как тысяча грешников в аду. Визг ее просто оглушал. В ушах звенело. К тому же, тварь оказалась чудовищно живучей. Я проломил ей голову рукояткой револьвера в нескольких местах, трижды протыкал грудь и живот, удачным режущим ударом распорол его, вывалив кишки. Но это не смогло не то что убить ее, казалось, она даже не обращала внимания на смертельные раны. И на желании покончить со мной они никак не сказывались. Наверное, оно только росло с каждым новым полученным ранением. Чудовище кидалось на меня снова и снова, длинные когти оставляли глубокие царапины на и без того сильно покореженной броне. Шинель я давно уже сбросил, потому что она превратилась в рванье, которое так и норовило свалиться с плеч само по себе. Холода я уже не чувствовал. Слишком жаркий был бой.

Тварь наседала на меня. И я не знал, что ей противопоставить. Она походя прикончила двоих солдат рейнландского полка. Когтям монстра их легкая броня не была помехой. Ярость вскипела во мне. Я не должен позволять этому чудовищу убивать людей. Оно не имеет права на то, чтобы жить! Удар револьвера отвел в сторону жуткую лапу. Отливающие сталью когти сорвали одну из сандаловых накладок. Но это дало мне возможность рубануть врага по голове. Клинок шпаги попал весьма удачно - точно в проломленный участок черепа. Сталь вошла глубоко, раскроив его почти до самой нижней челюсти. Освободить его легко не получилось. Засел клинок прочно. Однако тварь я таки прикончил. Она начала медленно оседать, увлекая мое оружие вниз. Я уперся ногой в плечо монстра и рванул посильнее. С мерзким треском и хлюпаньем шпага освободилась. Чудовище так и осталось стоять на коленях, поникнув раскроенной головой, из которой на снег капала кровь и отвратного вида жижа.

Твари закончились как-то вдруг. Сначала отступили погонщики. Часть их угробили пулеметным огнем и струями пламени, но это тех, кто рискнул подобраться близко к нам. Твари и без их подстегиваний были достаточно разъярены и кидались на нас, плюясь пеной и кровью. Однако тот факт, что число врагов сильно сократилось и новых не пребывало, придал нам сил.

Мне очень хотелось опуститься прямо на снег. Или присесть на ближайшую груду тел. И плевать было на все. Но вместо этого я оперся на шпагу, сунув револьвер с разбитой рукояткой в кобуру. Зазубренный клинок прогнулся под моим весом, пришлось выпрямляться. Это же не трость, в конце концов. Солдаты строевых полков и драгуны просто опирались друг на друга, только так они могли удержаться на ногах. Мне же, как офицеру честь и гордость не позволяли опереться на солдатское плечо.

- Господин полковник, - подошел ко мне едва волочащий ноги фон Ланцберг. Он лишился шлема и воротник доспеха был расколот, так что на связь выйти не мог, - рота разбита. Осталось не больше шести человек. Почти все имеют ранения разной степени тяжести.

- Я понял вас, капитан, - прохрипел я, поражаясь этому человеку. Лишился связи, но, не смотря на это, нашел меня и доложил о состоянии дел в роте.

-ЛЮДИ! - загремел голос, доносящийся из города. - ВЫ СЛАВНО СРАЖАЛИСЬ! И БЫЛИ КРЕПЧЕ КОРИЧНЕВЫХ СОЛДАТ! МЫ ОКАЖЕМ ВАМ ЧЕСТЬ, СРАЗИВШИСЬ С ВАМИ ЛИЧНО!

- Надо отступать, - прокричал кто-то из офицеров, я даже не понял, кто именно. - Сейчас за нас примутся всерьез!

- Молчать! - рявкнул фон Блюхер. - Занять оборонительную позицию. Приготовиться к отражению атаки.

Рявкнули орудия "Бобров", швырнув снаряды в город. Там прогремели взрывы. Но я так и не мог понять, по каким именно целям лупят крейсерские танки.

- Вы с ума сошли, господин гвардии капитан? - совсем непочтительно поинтересовался фон Штрайт. - Надо немедленно отступать к "Единорогам". Только так у нас есть шанс выжить.

- Отставить панику! - ответил Блюхер. - У нас приказ занять Колдхарбор и мы выполним поставленную командованием задачу. Я связался с "Единорогами". Они разворачивают орудия и через час откроют огонь по городу. Мы должны продержаться это время.

- Не при наших потерях, господин гвардии капитан, - отрезал Штрайт. - Как бы то ни было, я старше вас по званию...

Он не успел договорить. Эфир забили восклицания и молитвы. Все без исключения уставились на громадный сгусток плазмы или чего-то подобного, медленно летящий со стороны города. Он был абсолютно черного цвета, и как будто поглощал свет. По неровной поверхности его пробегали искры. Диаметром шар был несколько метров. И летел настолько медленно, что мы могли разглядеть его во всех подробностях. Он колыхался, как будто был нестабилен или что-то в этом духе. И вообще, если смотреть на него какое-то время, начинало казаться, что шар этот как будто вовсе не принадлежит этому миру. Еще через несколько секунд начинала кружиться голова. А после желудок скручивал жуткий спазм.

Я сумел удержаться, но многие солдаты срывали с себя шлемы и падали на колени. Ни о какой готовности к обороне не могло быть и речи.

Первый сгусток лишь краем задел "Бобра". Его экипаж явно понимал, что целят в них, жуткий снаряд летел слишком уж медленно, и двинул машину назад, стараясь уйти с траектории его полета. Но это им не удалось. Сгусток врезался в левый борт крейсерского танка - и взорвался, снеся угол корпуса. Металл поплыл, будто оплавленный, ударная волна разбросала целые листы брони и секции гусениц в разные стороны. Вспыхнуло топливо спонсонного огнемета - и волна пламени охватила часть корпуса, хлынула внутрь.

Второй сгусток летел несколько быстрее первого. Вражеские артиллеристы - или кто там пускал их - скорректировали прицел, наведя орудие - или что у них там - на поврежденный крейсерский танк. Погибающий в пламени экипаж его уже не мог ничего поделать. Равно как и остальные. Все мы могли только наблюдать.

Прямое попадание вызвало просто чудовищный взрыв. Вспышка так сильно ударила по глазам, что пришлось их зажмурить, и я лично даже закрылся локтем. Но самым жутким было то, что взрыв был абсолютно бесшумен. Когда я открыл глаза, то увидел на месте "Бобра" только обгорелый остов, в котором с большим трудом можно было опознать крейсерский танк.

- Общее отступление! - скомандовал генерал-лейтенант, окончательно наплевав на фон Блюхера. - Биберштайн, штабс-капитан, поддерживаете нас огнем! Снарядов не жалеть!

Последняя реплика была явно лишней. Оставшийся "Бобер" продолжал швырять снаряды главного калибра в сторону города. Наверное, пытался накрыть орудие, стреляющее этими проклятыми сгустками.

Танки медленно катились задом наперед, паля изо всех орудий. А мы, как бы сильно не устали, поплелись прочь от этого города. Всем хотелось как можно скорее покинуть окрестности Колдхарбора. Вот только сил для этого почти ни у кого не осталось. Капитан фон Ланцберг подпер меня плечом, за что я был ему безмерно благодарен, и мы вместе захромали рядом с остатками моего полка и строевиками с Рейнланда.

Нам не было дела до строевого устава, четкого выстраивания полков и прочего. Нет. Мы просто все вместе тащились в тыл. Подальше от города, где нас всех ждала смерть. Ни о каком взятии Колдхарбора речи уже не шло. Ноги бы унести.

А вот надеяться на то, что нам дадут спокойно уйти из-под Колдхарбора, было в высшей степени глупо.

Первым звонком для нас стал резкий перестук пулеметов и зенитных орудий "Бобров", которые снова присоединились к залпам орудий главного калибра. Я мимоходом подумал, сколько же снарядов несет "Бобер", если он ведет огонь в таком темпе на протяжении нескольких часов.

- Противник, - доложил штабс-капитан, командир уцелевшего крейсерского танка. Оптические приборы его боевой машины были куда лучше, чем у обычных танков. - Движется цепью. Вижу оружие в руках.

Кто бы это ни был, противостоять им у нас не было никаких сил. Они бы просто смели нас в считанные секунды. Тем более, что наличие оружия в руках и скоординированных действий, вроде наступления цепью, говорило о том, что противостоят нам существа вполне разумные, кем бы они ни были.

Мы отступали под прикрытие танков Биберштайн и уцелевшего "Бобра". Бронемашины сумели каким-то чудом устроить такую плотность огня, что противник не сумел прорваться к нам. Да он, похоже, не особенно и рвался. Не было такого дикого навала, что организовали нам в начале боя, швыряя тысячи тварей. Похоже, разумные существа ценили свои жизни повыше.

Еще несколько раз враг швырял в наши танки чудовищные сгустки. Но их добычей становились только бронемашины Биберштайна, да и то лишь самые неудачливые. Экипаж "Бобра" старался даже огонь вести на ходу, хотя после каждого выстрела весь танк просто вздрагивал и останавливался на несколько секунд, перемалывая гусеницами кровавое месиво. Уже никого не смущало, что ехать приходится по трупам. И трупам своих солдат, а не альбионских. Я старался не думать о том, что где-то там, под завалами мертвых тел, могут находиться раненые, которых вместо спасения ждет страшная смерть под гусеницами своих же танков.

Мы плелись до самого заката. Хотя уже несколько часов нам ничего не угрожало. Демоны - или не демоны, а черт его знает что - отошли обратно в город и даже перестали стрелять сгустками. Но, не смотря на это, мы продолжали тупо шагать до самого заката. И уже в ночной темноте кое-как разбивали лагерь, ставили передвижной лазарет, где врачи пользовали многочисленных раненых, - в общем, пытались устроить хоть какой-то привычный военный быт.

Стоит ли говорить, что мало кто спал в эту ночь, не смотря на крайнюю усталость. Лишь под утро мне удалось забыться нервным сном, полным кошмаров, где чудовищно живучая тварь рвала меня. Я бил ее револьвером, пытался пронзить шпагой. Но ничего поделать не мог. А она рвала меня, отделяя куски плоти и тут же пожирая.

Глава 8.

Служба при "Единорогах" мало чем отличалась от сидения в траншеях. Только во время их залпов она превращалась в настоящий ад. Хотя стрельбу самоходные установки вели редко - не больше пары часов в сутки. Причем, именно в сутки, потому что огонь могли открыть и заполночь. И ведь что самое странное, казалось бы, привыкнуть к залпам "Единорогов", высасывающим из легких воздух, просто невозможно. После десятка залпом все обслуга чудовищных орудий, да и практически все, кто находился поблизости, ходили, будто пьяные из-за продолжительных, хотя и не сильных контузий. А их за день все получали несколько, как заправские артиллеристы. Но человек может привыкнуть к чему угодно. И вот уже почти никто не обращал внимания на ревуны "Единорогов", которые те включали перед началом каждого обстрела.

В остальном же, служба была самой обычной. Окопы были вырыты неглубокие, и основной защитой драгун должны были послужить оставленные им щиты. Майор Штайнметц, как и Нефедоров, проводил инспекции полка несколько раз в день. Он не прятался в сооруженном для него блиндаже во время обстрелов. Однако делал майор это, скорее всего, от скуки. Ведь больше-то, по сути, заняться было и нечем.

Сначала все ждали скорого нападения альбионцев, но его не последовало, и драгуны со строевиками расслабились. Человеку ведь свойственно привыкать ко всему. Даже к постоянному ощущению опасности, с которым жили на линии фронта день и ночь.

А потом пришли известия о разгроме экспедиционного корпуса. Оно обрушилось на солдат и офицеров, придавив их к земле. Казалось, все ссутулились, услышав ее.

Ведь как красиво уходили они, их товарищи, вслед за громадными "Бобрами", подпертые с флангов танками полковника Биберштайна. Как их можно победить такую силу? Кто может сделать это? Оказывается, что можно. И если судить по сообщению генерал-лейтенанта фон Штрайта, разгром был полный. От полков, входящих в корпус фон Блюхера, осталось меньше трети. Со Штайнметцем связался по радио полковник Нефедоров, сообщивший о потерях. От 5-го Вюртембергского полка осталось не больше полусотни человек. Погиб капитан Семериненко, чья рота, укомплектованная пулеметами, была уничтожена полностью. Штабс-капитан Подъяблонский получил несколько тяжелых ран - и его везли в госпитальной машине. Сам Нефедоров и фон Ланцберг руководили оставшимися людьми, хотя двух офицеров для этого было даже много. Тем более, что некоторая часть выживших были лейтенантами. Броня у них была получше солдатской - и это позволило им выжить в страшном бою при Колдхарборе.

- Но я так и не понял, с кем они там столкнулись, - произнесла Елена, вместе со всеми офицерами полка выслушавшая майора Штайнметца.

- Я и сам этого не понял, - пожал плечами тот. - Это точно не были альбионцы, хотя полковник упоминал неких демонов и тварей, монстров и чудовищ. Но что это значит, мне неизвестно. Остается ждать самого полковника Нефедорова.

- Да уж, - протянул лейтенант Евграф Данилевский, командир взвода тяжелого вооружения 2-й роты, - с теми силами, что отправились к Колдхарбору, и правда, могли справиться только демоны.

- Не стоит строить предположений на пустом месте, - сказал ему Штайнметц. - Ни к чему хорошему они не приведут. Кроме того, это не последняя скверная новость на сегодня. - Он обвел взглядом всех собравшихся офицеров, давая им возможность оценить важность того, что будет сказано. - Бои сейчас идут по всей линии Студенецкого. Наши войска пытаются атаковать по всему фронту, дважды и даже трижды поднимают солдат и идут через ничью землю на позиции альбионцев. Но тем каждый раз удается отбиться. И даже совершать нападения на занятые нами траншеи. Значит, и нам стоит ждать атаки. Разведкой были замечены нордвиги. Они на своих гармах курсируют по окрестностям, приближаются к нашим позициям.

- Значит, нам стоит ждать атаки со стороны берсерков? - без особой нужды уточнил лейтенант Герман Копп. - Но почему они не спешат атаковать?

- Силы накапливают, - пожала плечами Елена, - или, к примеру, приказа об атаке ждут.

- Снова пустые предположения, - отрезал Штайнметц, - сотрясание воздуха. Нам не важно, почему они не атакуют прямо сейчас. Главное, они могут атаковать нас, и надо быть к этой атаке готовыми.

- Мы уже дрались с ними, - весело произнес Копп, - и прописали по первое число!

- Не обольщайтесь, юноша, - осадил его майор. - Здесь у нас нет таких хороших укреплений, как на линии Студенецкого. Наши нынешние окопчики и щиты не станут помехой для их гармов и пулеметного огня багги. В любом случае, нам придется очень тяжело.

На этой невеселой ноте короткое совещание закончилось.

Первым, что привлекло внимание Штайнметца на следующее утро, была смена позиций "Единорогами". Громадные самоходные орудия медленно разворачивались. Вся обслуга их меняла позиции. Перемещались они по очереди, чтобы не задеть друг друга, что могло грозить катастрофой, и потому процесс занял достаточно много времени.

Майор нашел командира дивизиона "Единорогов", штабс-капитана Кемпфа. Тот руководил перестроением. Он стоял на безопасном расстоянии от боевых машин, держа связь с командирами экипажей, и более всего напоминал художника, творящего очередной шедевр или дирижера, руководящего оркестром. Времени на разговоры у него не было, однако на вопрос Штайнметца он все же ответил.

- Передали координаты новых целей для батареи, - сказал штабс-капитан. - Будем обстреливать Колдхарбор. Приказано смести его с лица Пангеи. Полностью.

Такой приказ не стал новостью для майора. Раз город не удалось взять, надо просто уничтожить его. Тем более, если там обретались такие силы, что смогли не только отразить атаку альбионцев, но и после этого разгромить экспедиционный корпус. Вот только сумеет ли даже столь внушительная артиллерия, как "Единороги" уничтожить врага, засевшего в Колдхарборе.

Вторым интересным фактом стало прибытие 5-го гусарского полка, так называемых "Черных гусар". Истинно кавалерийские полки остались только на двух планетах Доппельштерна - Рейнланде и Вестфалии. Но на столичной планете квартировали только гвардейские кавалерийские полки, вроде кирасир или кавалергардов. А вот Вестфалия поставляла лучших легких конников: казаков Алтын-Таша, Ор-Таша, Соры и Сор-Агача, "разноцветных гусар" и лихих улан, наводивших ужас на сарацин и теннов на плоских степных равнинах спорного мира Когэн. Из-за этого к именованию кавалерийских полков не добавляли название планеты, так сказать за ненадобностью. Кроме казаков, которые прибавляли наименование войска, к которому принадлежал их полк.

Командовал полком лихой парень при длинных "прусских" усах, гордой осанки и задорном взгляде. Он имел привычку глядеть на всех сверху вниз, как будто и пешим не слезал с коня, и постоянно подкручивал ус.

- Мы прибыли, - сообщил он штабс-капитану Кемпфу, который командовал не только орудиями, но и войсками, обороняющими их, - для того, чтобы сразиться с берсерками Нордгарда!

- Отлично, - усмехнулся тот, - не опасаетесь, что их пулеметные багги истребят вас?

- Нам страшны, и то не слишком сильно, - прошелся пальцем по усам полковник Бургшталлер, именно такую фамилию носил командир "Черных гусар", - станковые пулеметы, а с багги сложно попасть даже в стоячего всадника. Не говоря уж о скачущем. Нет, наши главные враги это гармы! У меня уже руки чешутся скрестить клинки с берсерками!

- Я думаю, - усмехнулся штабс-капитан Кемпф, - у вас будет такая возможность. Ваши кони к канонаде привычны?

- Конечно, - кивнул полковник. - Да и они почти все глухие после недели на линии Студенецкого.

- Значит, - сказал Кемпф, - все отлично. Мы через час или полтора отроем огонь из "Единорогов", не хотелось бы, чтобы тут носился табун обезумевших лошадей.

- Носиться, штабс-капитан, - подкрутил оба уса полковник Бургшталлер, - мы с берсерками будем за пределами вашего укрепрайона.

- Вот и отлично, - резюмировал штабс-капитан Кемпф.

Берсерки появились на следующий день после прибытия гусар. Как будто только их и ждали. С самого утра в свете необычно яркого для зимы солнца замелькали хищные силуэты трициклов "Гарм" и пулеметных багги. Тут же полковник Бургшталлер скомандовал своим гусарам построение.

- Этого боя, - выкрикнул он, гарцуя перед строем своих гусар, - каждый из нас ждал с того дня, как мы прибыли на Пангею. Мы знали, что тут орудуют берсерки Нордгарда, и мечтали скрестить с ними клинки. Сегодня нам выпал шанс показать, на что способна старая добрая кавалерия! - Он выхватил из ножен саблю. - За мной! Рысью! Марш!

- Ура! - поддержали его гусары нестройным, но бодрым хором.

Один за другим выехали четыре эскадрона из-под защиты укрепрайона и быстрой рысью устремились на врага. Берсерки открыли огонь из пулеметов, но, как и говорил полковник Бургшталлер, попасть в скачущих драгун было практически невозможно. Пули свистели в воздухе, взбивая фонтанчики грязного снега вокруг несущихся на них гусар, но ни одного всадника выбить из седла им не удалось.

И они сшиблись!

Майор Штайнметц наблюдал за схваткой через мощный бинокль. Поэтому видел только фрагменты ее, которые выхватывали окуляры. Но и этих фрагментов хватало для того, чтобы оценить жестокость боя.

Гусары славились лихостью и беспощадностью к врагам, но не кровожадной, а именно такой вот - лихой. Налететь, порубить, так чтобы никого не осталось. В противоположность им, берсерки были расчетливыми убийцами, получающими извращенное удовольствие от процесса умерщвления людей. И сейчас эти два вида беспощадности столкнулись друг с другом.

Рассыпавшиеся для того, чтобы уберечься от пулеметного огня, гусары налетели на нордвигов. Громадный берсерк привстал, вскинул секиру и нанес гусару удар, сжимая оружие двумя руками. Тот успел дернуть поводья, не давая лезвиям двуглавой секиры снести голову его коня, сам увернуться уже не успел. Тяжелое лезвие впилось в бок гусара, не спасла легкая броня, почти такая же, какую носят егеря. Но гусар удержался в седле, хотя его едва ли не напополам перерубило. Он рубанул нордвига по голове, не защищенной шлемом. Два мертвых тела разъехались в разные стороны. Конь проскакал какое-то время и остановился. Трицикл "Гарм" прокатился до позиций штернов, врезался в щит и упал на бок, продолжая вращать шиповаными колесами.

Гусары и берсерки кроме холодного оружия использовали пистолет-пулеметы сходной конструкции. Налетев друг на друга, они либо обменивались молниеносными ударами, либо поливали друг друга длинными очередями. Из десятка пуль попадала во врага, дай бог, чтобы одна, но майору Штайнметцу казалось, что и те и другие просто получали удовольствие от процесса. Однако случались и удачи.

Гусар выпустил весь магазин в багги, от которого скакал буквально в двух шагах. Водитель боевой машины задергался в конвульсиях. Одна из пуль разнесла ему лицо - и он ткнулся этим кровавым месивом в руль. Однако второй нордвиг, стоявший за пулеметом, отпустил его ручки и прыгнул на гусара, растопырив руки. И даже умудрился попасть. Вместе они повалились в растоптанную конскими копытами и раскатанную широкими колесами грязь, принялись кататься, обмениваясь тяжкими тумаками. Длинный меч и сабля не могли им помочь, а потому в ход пошли кулаки и зубы. Закованный в броню кулак берсерка раз за разом врезался в лицо гусара. Тому ответить было нечем. Ведь его руки не были защищены железом.

Противники катались в грязи, молотя друг друга, рискуя попасть под копыта или шипованные колеса. Но это меньше всего беспокоило обоих. Им нужно было лишь одно - убить врага. Гусар, лицо которого превратилось в кровавую маску, закрываясь сгибом правой руки, пальцами левой же пытался вытащить из ножен на поясе кинжал. И это ему удалось. Гусар даже не обратил внимания на своротивший ему на бок челюсть могучий удар закованного в броню кулака. Он быстрым движением всадил клинок в шею противника, провернул, выдернул. И всадил снова. Берсерк попытался сдавить его в медвежьих объятиях, но силы в руках у него уже не было. Гусар легко освободился и, пошатываясь, встал на ноги. Рукавом провел по лицу, размазывая кровь и грязь.

К нему подскакал товарищ, держащий за повод коня. Гусар отсалютовал ему поднятой из грязи саблей и вскочил в седло.

Разогнавшиеся гусар и берсерк сшибаются. Здоровенная двуглавая секира легко перерубал гусарскую саблю. Обломок клинка взлетает в небо, сверкая на солнце. Гусар швырнул обломок в берсерка. Тот не успел закрыться. Клинок с несколькими вершками клинка отскочил от наплечника и врезался нордвигу в лицо. Серьезного урона не нанес, но кровь все же пустил.

В другой такой же сшибке гусар оказался ловчей берсерка. Ловким ударом он перерубил длинную рукоять вражьей секиры и даже сумел обратным движением достать его по затылку. Не смотря на то, что противники почти разъехались, гусар дотянулся до него серединой сильно изогнутого клинка. Берсерк "кивнул", ткнувшись лицом в волчью шкуру, которой был накрыт бензобак трицикла. Крови почти не было видно из-за густой рыжей шевелюры берсерка.

.Но эта лихость стоила гусару жизни. Он слишком увлекся схваткой с одним противником. И не заметил другого. Нордвиг буквально уперся стволом пистолет-пулемета в бок гусару - и выпустил почти весь магазин. В этот раз ни одна пуля не прошла мимо. Легкий доспех не спас от них. Во все стороны полетели кровавые куски плоти, обрывки формы и осколки доспеха. Гусар вывернулся из седла, нога застряла в стремени и еще живого лошадь поволокла его по грязному снегу.

Майор Штайнметц переводит бинокль с одной такой кровавой сцены на другую. Бой начинает казаться ему бессмысленным. Люди просто истребляют друг друга из одного только желания убивать. Уничтожать. Лишать жизни ближнего своего. Штайнметц был профессиональным солдатом, и за долгие годы службы в драгунском полку ему не раз и не два приходилось убивать. Но это было всегда в высшей степени прагматическое действие, направленное на достижение тех или иных целей. А вот так - из чистой кровожадности. Нет. Такого рода убийства майор Штайнметц не желал понимать.

- Что это за шум? - отвлекла его от созерцания картины Елена.

- Какой шум? - недовольно покосился на нее майор.

Он до сих пор не мог понять своего отношения к этой причуде полковника Нефедорова. С одной стороны, конечно позор для всего полка, что девица в нем тайком служит, и по всем уставам, которые Штайнметц свято чтил, он должен был доложить об этом. Но ведь "фенрих Хельмут Шварц" исполнял свои обязанности вполне исправно. Не без ошибок, конечно, ну да их не было не больше, чем у обычного юноши тех же лет, только что вступившего в строй. И это как-то не вязалось с тем, что полковник Нефедоров притащил ее за собой, как любовницу, или же она сама притащилась за ним. Она, действительно, вникала в дела воинской службы, и даже пару раз сумела заслужить скупую похвалу майора. "Из вас мог бы выйти толковый офицер...", - как-то, забывшись, сказал он ей, и едва успел спохватиться и не произнес "не будь вы женщиной", как хотел.

- Он появился где-то четверть часа назад, - ответила Елена. - Сначала на грани слышимости, а теперь вот как будто постоянно гудит в ушах.

Штайнметц опустил бинокль и прислушался к собственным ощущениям. Шум, действительно, был. И он даже быстро узнал его. Такой издавали лопасти вертолетов. И судя по нему, винтокрылых машин было много. Очень много.

Экстренное совещание консулов на Терре несколько ошарашило фон Плауена. Он не так давно уже бывал в Зале Семи, где получал резкую ноту от Дженнингса, по случаю объявления войны Доппельштерном Альбиону. Однако намедни ему передали извещение от Мания Сульпиция о том, что утром следующего дня его ждут на экстренное собрание Совета. Причина указана не была. И это еще больше настораживало Плауена.

Он привычным взглядом окинул свое отражение в зеркале, поправил галстук и направился к выходу из апартаментов.

В Зал фон Плауен пришел первым. Однако почти сразу за ним прибыл Дженнингс. Что отнюдь не улучшило настроения консула Доппельштерна. Ему хотелось поговорить хоть с кем-нибудь об этом экстренном собрании, погадать о причинах, быть может, узнать какие-нибудь крупицы информации, которыми могут обладать другие. Однако ни о какой беседе с Дженнингсом и речи быть не могло, пока между их державами шла война.

Следующим явился Флориан 23/4, славившийся своим немногословием. И Плауен окончательно впал в отчаяние. Усилилось оно, когда оставшиеся четыре консула явились почти одновременно.

Вошел Маний Сульпиций и консулы чинно расселись за столом

- Консулы, - обратился он сразу ко всем иезуит, что несколько нарушало привычное течение подобных собраний, но это с самого начала было необыкновенным, - сегодня вы собрались по инициативе. Лично Pontifex Maximus призвал меня к себе и повелел мне созвать вас для объявления вести, которую он поведал мне и главам рыцарских орденов, составляющих Братство. И весть такова: демоны снова явили свой лик. Hostis generis hum?ni нашел новую лазейку в наш мир!

- Что это должно значить? - поинтересовался у него сугубый прагматик Дженнингс. - Вы хотите уверить нас, что некие существа, - он сделал ударение на этом слове, - из нашего далекого прошлого, которые согласно древним легендам и мифам, упорно поддерживаемым вами, появились снова. И где же, позвольте спросить?

- Уж вам ли не знать, - ирония в голосе Мания Сульпиция всех удивила, и очень сильно. Казалось, только идеально невозмутимому Флориану 23/4, удалось сохранить даже немного не измениться в лице. - Ведь ваши части, равно как и полки Доппельштернрейха, понесли немалые потери в ходе первых стычек с демонами.

Кровь отхлынула от лица фон Плауена. Конечно, Братство знало о войне на Пангее, переговоры ведь шли здесь же, в присутствии иезуита, по крайней мере, явная их часть. Однако, откуда они могли знать о событиях в Колдхарборе? Да еще так быстро. Он ведь только вчера получил это известие по гипертелеграфу. И вряд ли Дженнингс узнал скорее. Хотя нет, их войска были разгромлены несколькими днями раньше. Как раз перед объявлением войны. Но все же, вряд ли альбионский консул тут же побежал исповедоваться Манию Сульпицию. И остается вопрос - откуда Братство прознало об атаке демонов?

- Но какое отношение эти существа имеют к тем, - произнес Дженнингс, к чести которого стоит заметить, что он сумел сохранить большую часть своей невозмутимости, - что якобы атаковали человечество и выгнали его с Земли?

- Самое прямое, - произнес Маний. - И все мы должны слаженными усилиями остановить их. Люди бежали с Терры, считая ее потерянной, полностью захваченной демонами. Но вопреки всему нам удалось выжить. - В голосе его зазвучали стальные нотки. - Мы объединились, разгромили демонов, вытеснив на окраины, отвоевав у них жизненное пространство. Как все вы были удивлены, когда мы смогли выйти в космос, и нашли вас!

- А можно от древней истории человечества, - позволил себе невиданную наглость прервать консула Терры Флориан 23/4, - перейти к нынешнему дню. Раз демоны снова прорвались в наш мир, и уже в новом месте, времени на долгие разговоры у нас теперь нет. Вы среди нас главный эксперт по этому вопросу, и потому, думаю, выражу общее мнение, сказав, что мы все ждем ваших предложений.

- Простите, - ледяным, казалось, сейчас губы коркой льда подернутся, тоном произнес Маний Сульпиций, - я несколько увлекся. Но этот пример из далекого прошлого должен стать уроком для нас. Сейчас, объединившись, мы можем легко покончить с этой заразой. Враг сейчас владеет лишь частью одной из планет, но очень скоро он, подобно смертельной болезни, распространится по всей ее поверхности. А после этого и выйдет за пределы.

- Так ли это? - поинтересовался полностью вернувший себе самообладание Дженнингс. - Приведенный вами, Маний, пример говорит в первую очередь о том, что горстка людей сумела разбить демонов и отвоевать себе достаточно жизненного пространства. А потом и в космос выйти и даже организовать на Терре настолько спокойный уголок, что все мы собираемся тут на переговоры. Никто из нас не видел демонов, как и Servus Servorum Dei.

А вот это было уже едва ли не пощечиной Манию. Пусть Римский папа и был чем-то вроде легенды Терры, иезуиты очень любили поминать его к месту и не к месту, но это вовсе не означало, что его стоило понимать буквально да еще столь неуважительно и к тому же в одном предложении с демонами. За подобное можно было вылететь с Терры. Навсегда.

- Не стоит заходить настолько далеко в своих речах, - очень мягко выразился Маний, и это говорило о том, что Братство действительно заинтересовано во всеобщей консолидации. - Наш общий враг слишком силен, чтобы ссориться и пытаться поймать кого-либо на нюансах. Я вполне могу устроить вам экскурсию на границы территории людей, и показать зону отчуждения, где правят демоны. При определенном терпении вы сможете увидеть и демонов, а не только контролируемых ими людей, которые бросаются на колючую проволоку по приказу своих хозяев.

- Прошу прощения, консул Маний, - вступил в практически приватную беседу консула Терры и Альбиона фон Плауен, - но мы снова отвлекаемся. Демоны - угроза для всех нас, вот только вопроса моего коллеги Дженнингса это не снимает. Вам удалось одолеть их. Почему вы считаете, что Альбиону или Доппельштерну не удастся сделать того же?

- Для этого вам придется покинуть Пангею, - тут же ввернул "коллега Дженнингс". - Раз вы в нарушение всех законов международного права атаковали нас, воспользовавшись тем, что демоны ударили нам в тыл, то должны уступить нам планету. Это будет, по крайней мере, справедливо.

- Лучше всего, - снова вступил консул Маний, - объединиться всем. Для того, чтобы покончить с демонами.

- Мы уже слышали вас, - теперь уже подключился консул Соединенных планет Стаффорд, - однако можем ли мы доверять друг другу? Стоило нашей стране прийти на помощь Доппельштерну на Баварии, и чем это закончилось? Гибелью полков Техасских рейнджеров только. Что остановит наших соседей, консул Маний, от удара в тыл, как только мы соберем силы для удара по демонам? К тому же, не стоит забывать о Конфедерации. Ее обитатели уж точно не упустят такого шанса. И что защитит нас от их атаки?

- Вы слишком драматизируете, - вмешался уже ибн Захран, консул эмирата, - мы не волки, чтобы вцепляться в горло друг другу, как только часть сил будет отвлечена на борьбу с общим врагом.

- Наши слова расходятся с делами, - отрезал Дженнингс. - Стоило нам хоть немного ослабить оборону на линии Студенецкого, и что мы получили? Немедленную атаку со стороны Доппельштерна. И какую, господа консулы, вы только вслушайтесь в - танки "Бобер", самоходные орудия "Единорог", полки драгун, строевые и даже несколько батальонов Лейб-гвардии Тевтонского полка. А ведь в это время демоны уничтожали нашу армию!

- Эти дрязги надо отбросить, - настаивал Маний, - почему вы никак не можете понять всей полноты угрозы, что исходит от демонов?

- Вы же понимаете, консул Маний, - кажется, в голосе Флориана 23/4 прозвучала тень иронии, - что мы не сможем сделать этого. Мы готовы вцепиться в горло друг другу, уподобившись тем самым волкам, о которых говорил уважаемый ибн Захран. И нет в нашей Галактике того, кто сможет выступить гарантом, не дающим нарушить данное соседям слово.

- Уж не хотите ли вы, Кибертроник, - поглядел на него Манзо Уэсиба, - стать таким гарантом?

- Не хотим, - покачал головой Флориан 23/4. - Кибертроник не станет взваливать на свои плечи такую ответственность. Однако у нас есть Братство Орденов, на территории которого все мы собираемся. Разве оно не может выступить в роли такового?

- Мы слишком ограничены в ресурсах, - покачал головой Маний, - как людских, так и материальных. Однако на Пангею уже отправлена эскадра из двух орденов - Калатравы и Сантьяго - для уничтожения демонов. Они не станут союзниками ни одной из противоборствующих сил. И именно поэтому я призываю вас остановить конфликт.

- Что послужит гарантией, - тут же вскинулся фон Плауен, - кроме ваших слов? Вы вполне можете прийти на помощь Альбиону, ведь они первыми пострадали от удара демонов.

- Или, наоборот, Доппельштерну, - не отстал от него Дженнингс. - А то и вовсе использовать эту ситуацию для расширения жизненного пространства за наш счет.

- Господа консулы, - идеально спокойным голосом произнес Маний Сульпиций, - сейчас вы, - он не уточнял кто, но это было понятно и без того, - в одном шаге от безоговорочного изгнания с Терры. На веки вечные. Пока этого не произошло, я заканчиваю собрание. Мне очень жаль, что удалось лишь уведомить вас о том, что на орбиту Пангеи прибудет наша эскадра.

Все консулы поднялись из-за стола. И все как-то не обратили внимания на слова об эскадре. Ведь до сего дня никто и никогда не слышал о том, что у Братства Орденов есть свой космофлот.

Вертолетов были сотни. А, может быть, даже тысячи. Они закрывали едва ли не все небо на горизонте. Шум винтов теперь слышали все. Он перекрывал даже рык моторов и истошное ржание лошадей. И все солдаты и офицеры на позициях "Единорогов" уставились в небо. Только берсерки с гусарами продолжали азартно резать друг друга, их не интересовало ничего, кроме процесса убийства ближнего своего.

Майор Штайнметц поднес к глазам бинокль, покрутил колесико, наводя резкость. Масса вертолетов распалась для него на отдельные винтокрылые машины. Напрягая глаза, он сумел даже разглядеть эмблемы на их носах. Хитро закрученный крест и нечто похожее на меч. И та, и другая красного цвета. Сами же вертолеты были выкрашены в белый цвет.

На флангах летели явно боевые машины меньшего размера, ощетинившиеся пулеметными стволами. Они прикрывали громадные транспортники, которые имели по два винта и несли на борту, наверное, не меньше сотни человек. Исходя из подобного подсчета, на них сейчас надвигалось несколько полков. При условии, что некоторые транспортники могли перевозить орудия, боеприпасы к ним и даже небольшие танки или бронемашины, то они могли представлять собой весьма существенную силу на поле боя.

Вот только вопрос, чьи это были силы.

- Господин майор, - подбежал к Штайнметцу вестовой из штаба штабс-капитан Кемпфа, - срочное сообщение с орбиты.

- Фенрих, - бросил тот Елене, не отвлекаясь от рассматривания надвигающейся армады вертолетов, - примите сообщение, ознакомьтесь и кратко доложите мне суть.

- Есть, - ответила Елена, уже вынувшая вечное перо для того, чтобы расписаться в бланке, который сунул ей вестовой.

Она расписалась, прочла короткое сообщение и обратилась к майору.

- Господин майор, - произнесла она изменившимся голосом, - вам лучше прочесть это лично.

Штайнметц раздраженно оторвался от созерцания вертолетов, но Елене он доверял и потому протянул руку за сообщением. Оно было коротким, но содержательным. И открывало тайну летящих сейчас к ним вертолетов.

- Приготовить тяжелое вооружение, - передал он по внутренней связи лейтенантам.

Потому что к ним летели, скорее всего, новые враги.

Теперь уже и гусары с нордвигами заметили приближение вертолетов. Ведь те, по всей видимости, решили приземлиться в непосредственной близости от их поля боя.

Как-то само собой сражение сошло на нет. Гусары придерживали коней, нордвиги останавливали трициклы и багги. Никто не спешил воспользоваться благоприятным случаем и напасть на замершего противника. И гусары, и берсерки Нордгарда слишком ценили честный бой, чтобы поступить подобным образом. Им и в голову не пришла подобная идея. Убивать надо в схватке, а не в спину или из-за угла.

А армада вертолетов тем временем зависла в небе, и транспортники начали снижаться, готовясь высадить десант.

Вертолеты приземлялись - из их недр выбирались солдаты в кипельно-белых плащах с теми же эмблемами, что и на машинах, поверх тяжелых доспехов, вроде гренадерских или драгунских, вооруженные странного вида ружьями, очень напоминающими противотанковые, вроде тех, с какими воевали драгуны на оборонительных рубежах. Вот только у этих на стволах красовались лезвия, подобные алебардным. У майора создалось стойкое впечатление, что ими собирались сражаться в рукопашную, а не только стрелять. Потому что, кроме ружья в руках, у каждого бойца за спиной висел впечатляющих размеров квадратный щит. Такие носили солдаты седой древности, на потерянной Родине.

Часть транспортников представляли с собой впечатляющих размеров конвертопланы. Они летели наравне с наиболее быстрыми вертолетами прикрытия и начали сбрасывать скорость. Затем громадные винты их развернулись - и машины начали снижаться.

Конвертопланы открыли свои транспортные отсеки и оттуда выкатились легкие танки, устремившиеся на фланги построения. Расчеты выкатывали орудия небольших калибров. Одновременно к ним подтаскивали ящики со снарядами.

Не прошло и четверти часа, как эти странные рыцари - так окрестил их про себя Штайнметц - выстроились в боевое построение. Закрылись своими квадратными щитами, выкрашенными в белый цвет и украшенными красными крестами. Ощетинились стволами ружей и легкими орудиями. Прикрыли фланги танками.

В общем, были полностью готовы к бою. Но атаковать не спешили.

Вместо этого из их плотных рядов вышел высокий воин в тяжелых доспехах, не носивший ни щита, ни ружья. Хотя из-за правого плеча его торчала длинная рукоять меча, скорее всего, двуручного. Такие майор Штайнметц видел в музее вооружения, но никогда и подумать не мог, что увидит подобное на поле боя. Правда, кроме этой диковинки рыцарь на поясе носил пистолет-пулемет, чем-то похожий на гусарские или нордвигские. Однако было понятно, что это не основное оружие рыцаря.

Он поднял руки к шлему и медленно стянул его с головы. Штайнметц снова подкрутил колесико бинокля, присматриваясь к лицу рыцаря. Тот оказался достаточно пожилым человеком - ровесником майора, а то и постарше. Лицо его было волевым, изборожденным морщинами и украшенным парой шрамов, сразу видно, что ему не внове и сражаться, и руководить людьми. По плечам рыцаря рассыпались длинные седые волосы, которые он, похоже, принципиально не собирал. Это было удивительно для Штайнметца, привыкшего к уставным прическам. Ведь даже офицеры не отпускали волосы длиннее нескольких сантиметров, а уж солдат и вовсе всегда стригли, что называется, "под ноль". После пары месяцев в окопах многие начинали даже головы брить, чтобы избавиться от вездесущих паразитов, или же не дать им расплодиться. Вот почему длинные волосы пожилого рыцаря так удивили майора Штайнметца.

- И кто тут командует? - поинтересовался рыцарь. Майор, конечно, не мог слышать его слов, и по губам читать не умел.

К нему подъехал полковник Бургшталлер, все еще с окровавленной саблей в руке. На легкой броне его и конских боках красовались темные разводы. Почти тут же прикатил командир нордвигов, на гарме которого красовались сразу пять черепов. Их полки, за то время, что приземлялись вертолеты и конвертопланы, и из них высаживались солдаты в белых плащах с красными эмблемами, успели разъехаться в разные стороны и выстроиться таким образом, чтобы быть фронтом не только друг к другу, но и к новой угрозе.

- Полковник Бургшталлер, - представился гусар, эффектным движением вытирая саблю о рукав формы и вкладывая ее в ножны. - Пятый гусарский полк.

- Юхан Острем, - бросил нордвиг, даже не думая убирать в чехол свою громадную секиру.

- Марк Антоний Калатрава, - с достоинством отвесил сразу обоим учтивый поклон пожилой рыцарь, - великий магистр ордена Калатравы и командующий экспедиционным корпусом Братства Орденов. Мы прибыли сюда для того, чтобы покончить с демонической угрозой, нависшей над планетой.

- Мы сами в состоянии справиться с любой угрозой, - отмахнулся Бургшталлер. - Наши орудия "Единорог" с минуты на минуту откроют огонь по оплоту демонов - Колдхарбору. И не оставят от него камня на камне.

- Обстрелом этой проблемы не решить, - покачал головой великий магистр Марк Антоний Калатрава. - Вы дали заразе расползтись слишком широко. И теперь надо ожидать удара с их стороны. Если нам удастся выдержать его, после этого следует тут же перейти в наступление всеми наличествующими силами - и задавить гадину!

- А с чего это вы тут раскомандовались? - поинтересовался у него гусарский полковник. - Ни я, ни мой противник - не ваши подчиненные, что вы раздавали нам указания направо и налево.

Нордвиг с пятью черепами на гарме молчал, но по выражению его диковатого лица было понятно, что он вполне разделяет мнение Бургшталлера.

- Грязные дрязги! - вскричал Калавара, явно взбешенный словами гусара и выражением лица нордвига. - Только вместе мы - люди - можем противостоять демонам!

- Слова, - перебил его полковник Острем. - Они - не нужны. Надо решить. Мы деремся друг с другом. Или ждем демонов - и бьем их вместе.

- Разумно, - кивнул великий магистр. - Только все вместе мы можем встретить демонов - и отразить их атаку.

- Нас там, - махнул рукой за спину Острем, - в сто раз больше. Для чего нам вы тут? - Теперь секира указывает на построившихся рыцарей.

- А ведь верно подмечено, - усмехнулся Бургшталлер.

- Туда, - указал магистр в сторону, куда отправились недавно полки Доппельштерна, - вы отправили тысячи солдат. Тренированных. Проверенных в боях. И где они? Только мы умеем воевать с демонами! Мы воюем с ними сотни лет. Ваше оружие почти бесполезно против них. Без нас вам не справиться с демонами.

- Это мы решим сами, - отрезал Острем. - Наши товарищи из-под Колдхарбора уже рассказали нам о том, что против демонов лучшее средство - холодная сталь! - Он хлопнул по широкому лезвию секиры.

- Думаете, они позволят вам схватиться в рукопашной? - усмехнулся Марк Антоний. - Мы встанем здесь, чего бы вы не хотели. И будем драться с демонами. Надеюсь, вы не ударите нам в спину.

Великий магистр надел шлем, развернулся и широким шагом направился к себе.

- Что решим, полковник Острем? - глянул на нордвига Бургшталлер.

- Все слишком туманно, - пожал плечами тот. - Не люблю драться в тумане. Вернусь к своим. Будем ждать настоящего врага.

Он нажал на газ - и его гарм, расшвыривая снег, умчался к нестройным рядам трициклов и багги.

Бургшталлер усмехнулся, козырнул его спине и размеренной рысью поскакал к своим гусарам.

Гусары вернулись достаточно скоро. Берсерки на гармах уже покидали поле боя. Перестроившиеся рыцари, фронт которых теперь был обращен в ту же сторону, что и у штернов, казалось, совершенно не обращали внимания на катящихся у них в тылу нордвигов на трициклах и багги - со всеми их мечами, секирами и пулеметами.

- Славные ребята, - усмехнулся гусарский полковник, подкручивая ус, - эти нордвиги. Драться с ними - одно удовольствие.

- Потому что вы с ними - прошлое, - резко ответил ему штабс-капитан Кемпф, который явно недолюбливал лихого кавалериста. - Наследие Потерянных веков. Десяток пулеметов и пара легких орудий - и от вас не остается и памяти.

- Осталось куда больше, - отмахнулся Бургшталлер, не обративший внимания на слова штабс-капитана, - чем память!

- Вы еще не читали вот этого, - протянул ему бланк сообщения с орбиты Кемпф.

Бургшталлер прочел его, потер чисто выбритый подбородок.

- Да уж, - произнес он. - Как-то это не слишком вяжется со словами этого великого магистра, - последние слова он произнес с изрядной долей иронии. - Но он не показался мне лжецом.

- Темная симметрия? - поинтересовался Штайнметц, также присутствовавший на экстренном совещании.

- Глупости, - отмахнулся штабс-капитан. - Сообщение не слишком длинное, пришло с орбиты, так что расстояние недостаточно велико для действия темной симметрии, и толкований оно не допускает.

Эффект темной симметрии и его воздействие на компьютеры и особенно связь был очень мало изучено. Многие считали его вообще некой формой суеверия, однако с последствиями его все сталкивались с пугающей регулярностью. Послания, отправленные на дальние расстояния, а особенно гипертелеграф, часто искажались, подтасовывались или вообще приходили совсем не те, что были отправлены. Поэтому их писали максимально короткими, понятными и не допускающими никаких разночтений. Кто ответственен за темную симметрию, не было ведомо никому.

- А ведь это объясняет, - предположил Бургшталлер, - тот факт, что эти рыцари, или как их там звать, столь легко пропустили нордвигов у себя в тылу. Не думаю, чтобы они настолько сильно доверяли берсеркам.

- Все возможно, - произнес Кемпф. - И поэтому до появления демонов будем держать их в поле зрения. Но и на провокации не поддаваться. Мы не станем развязывать конфликт первыми. Мы воюем с Альбионом, но не с Братством. Проклятье! Да я лично и не думал до этого дня, что оно вообще обладает подобными силами. А если, как они и говорят, к нам нагрянут эти самые демоны, о которых мы слышали не только от магистра Братства, но и из докладов разгромленного экспедиционного корпуса гвардии капитана фон Блюхера, то придется все время одним глазом следить и за ними. Вполне возможно, сразу после боя эти ребята в белых плащах с красными крестами могут ударить нам во фланг. К этому тоже надо быть готовым.

Для убедительности он похлопал по бланку телеграммы, полученной от командующего эскадрой прикрытия на орбите Пангеи. В ней говорилось, что из гиперпространства вышла эскадра, подающая опознавательные сигналы Братства Орденов Терры. Они заняли место альбионской эскадры, вытеснив ее на окраины и зависнув над планетой. Однако альбионцы не вступили с ними в конфликт, хотя эскадра Братства сильно уступала в размерах даже потрепанному в боях флоту Альбиона. Так что больше всего это напоминало смену войск на позиции. И десант Братство высадило для поддержки альбионцев на планете.

На следующий день к позициям "Единорогов" вернулись разбитые полки экспедиционного корпуса.

Глава 9.

Мы шагали по плотно утрамбованному колоннами авангарда - или арьергарда, как посмотреть на ситуацию - снегу. Шагали небыстро, потому что и уцелевший "Бобер" и немногие оставшиеся у Биберштайна танки шли, что называется, на последнем издыхании. Мощные электродвигатели их еще третьего дня пошли вразнос, и они не давали и крейсерской скорости, что уж говорить о "Бобре", прикрывавшем тылы, двигаясь с постоянно развернутой на 180 градусов башней. Также и остальные танки.

Поэтому расстояние до позиций "Единорогов" мы шли едва ли не вдвое дольше, чем когда уверенно шагали к Колдхарбору. Говорить о моральном состоянии войск было бы излишним. Самое мягкое слово, что можно было подобрать, было "подавленное". Вот только оно не отражало всей полноты отчаяния, охватившего остатки экспедиционного корпуса. И дело тут было даже не в чудовищных потерях. В конце концов, солдаты и офицеры корпуса были людьми бывалыми, многие не по одному году уже провели на передовой линии Студенецкого. К подобному они были привычны. А вот уничтожение "Бобра" ударило намного сильнее. Крейсерские танки, вроде него, были воплощением мощи нашей империи. Они легко проходили вражеские линии обороны, уничтожая форты и укрепрайоны. А тут один такой крейсерский танк был уничтожен с двух выстрелов чудовищными сгустками. В считанные минуты громадный "Бобер" превратился в обгоревший остов. И именно это погрузило многих в бездны отчаяния.

Несколько сотен раненых умерли в лазаретах. Врачи считали, что виновато в этом как раз то самое отчаяние.

- А зачем выздоравливать? - процитировал мне один из докторов, к которому я обратился на очередном привале. Я не получил серьезных ран в схватке с демонами, однако из-за скверной сырой погоды они быстро воспалялись, из-под бинтов то и дело начинали течь то сукровица, то вовсе гной. - Смысл какой? Говорят они, - продолжал доктор. - Сейчас оклемаемся, а завтра всех нас демоны перебьют. Куда нам против них? С двух выстрелов "Бобра" уничтожили. А может и верно, как думаете, господин полковник?

Сменив повязки, он вытащил из-под раскладного стола банку с прозрачной жидкостью. Как только открыл крышку, по госпитальной палатке пополз знакомый запах спирта, перебивший все остальные "ароматы", витавшие в ней.

- Запьете? - спросил у меня врач, подталкивая ко мне котелок с водой. - А то я привык давно уже так.

- Врачи и драгуны не запивают спирт, - усмехнулся я, принимая у доктора банку.

- Забавно, - сказал он, глядя, как я прикладываюсь к банке и отпиваю глоток жгучей жидкости. - Вчера тут был майор из Восемнадцатого Померанского, - он взял у меня банку и приложился к ней сам, - так он говорил, что гренадеры и врачи не запивают.

- Мы - тяжелая пехота, - глуповато хихикнул я, потому что немного захмелел даже от этого глотка, слишком уж сильно устал за время этого проклятого марша.

Мы выползли, иначе не скажешь, к позициям, занимаемым "Единорогами", ранним утром. Громадные орудия, швыряющие снаряды, скорее всего, по Колдхарбору, мы увидели еще вечером прошлого дня. Многие хотели рвануть к ним, не останавливаясь на ночь, однако генерал-лейтенант фон Штрайт, взявший на себя командование корпусом вместо впавшего в тяжелую депрессию Блюхера, приказал остановиться и разбить лагерь. И как выяснилось, сделал он это не зря. Потому что отдохнувшие хоть как-то за ночь мы шагали до позиций "Единорогов" несколько часов. А уж в темноте топали бы в несколько раз дольше, к концу марш-броска едва ноги передвигая.

Всех поразил вид странного построения в сотне с лишним метров от нашей цели. Точнее, само построение было самым обычным, и весьма походило на те укрепления, что были выстроены вокруг самоходных орудий. Единственным отличием было то, что в сторону возможного противника оно было развернуто фронтом, а не углом, как будто стоящие за его брустверами воины не признавали никаких военных хитростей и готовы были встретить врага грудью. И вот эти-то воины, занимавшие позиции на укреплениях, были наиболее необычны.

Они как будто сошли с картинок из учебников истории, рассказывающих о рыцарях Средних веков Потерянной Родины. В массивных доспехах, прикрытых белыми плащами со стилизованными красными крестами. При квадратных ростовых щитах, вроде павезы или чего-то такого, вооруженные длинными ружьями, снабженными для чего-то еще и лезвиями, как у алебард.

- Кто это такие? - удивился шагающий рядом со мной фон Ланцберг, вполне оправившийся от ран. - Я никогда не слышал о подобных войсках в армии нашей империи. Да и в армиях других государств тоже. Может быть, какие-то совсем уж специальные части, вроде берсерков Нордгарда.

- Думаю, скоро мы это узнаем, - ответил я.

Мы вошли в лагерь, выросший вокруг "Единорогов", и встретили нас товарищи по полку. Впереди стояли Елена и майор Штайнметц.

- Господин полковник, - отдал честь оставленный мной командовать взводами тяжелого вооружения майор, - разрешите доложить. Потерь в оставленных мне взводах нет, раненных - нет, больных - нет.

- А я вот не сохранил людей, майор, - не слишком уставной фразой ответил я.

Нас не отправили в тыл. Остатки корпуса под командованием фон Штрайта заняли позиции рядом с "Единорогами". Самоходные орудия теперь день и ночь швыряли снаряды в сторону Колдхарбора. Казалось, они давно уже должны были сровнять этот невеликий город с землей. Однако приказа прекратить огонь штабс-капитану Кемпфу не поступало, а вот снаряды приходили со складов без каких-либо задержек.

Штабс-капитан с облегчением скинул с плеч ответственность командования на плечи генерал-лейтенанта. Ему явно было неуютно руководить майорами и полковниками, которые были старше него не только по званию, но и возрастом. И Кемпф с азартом взялся на командование артиллерией. Под его непосредственным руководством "Единороги" начали стрелять чаще.

- Есть приказ пустить орудия в разнос, - сказал он на одном из совещаний штаба корпуса. - Стволы и ходовые не беречь.

- Значит, грядет что-то весьма скверное, - вздохнул майор Фермор. - Выдержим ли новый удар демонов?

Этот вопрос волновал всех нас. И если они подкатят сюда то самое - или те, если их много - орудие, что уничтожило "Бобра", много ли останется от наших позиций? Ответ приходил на ум только один, и был он неутешителен.

- Надо выдержать, - ответил ему Штрайт, - потому что приказа отступать и сравнивать линию фронта не было.

- Вот только, чего ждать от наших соседей? - вздохнул майор Краузе.

Обосновавшиеся на нашем фланге рыцари Братства волновали всех нас. Я успел ознакомиться с телеграммой с орбиты, и теперь постоянно косился на их построение, которое было слишком уж близко к нам. Пусть демоны и враги всем нам - людям, но что будет после боя с ними? И на этот вопрос ответа у меня не было. И, похоже, не было его ни у кого из офицеров на этом собрании.

- Довольно вопросов, на которые ответов нет, - как будто прочтя мои мысли, произнес генерал-лейтенант. - Я каждый раз собираю вас у себя для того, чтобы напомнить об одном, мы здесь будем драться до последнего. И сняться с позиций мы можем только в двух случаях. Либо получив приказ об отступлении, либо - приказ о наступлении. Это вы должны понимать даже не головой, а всем своим ливером! Печенками-селезенками!

После разгрома под Колдхарбором все мы изменились. Кто сильнее, кто - нет. Вот у генерал-лейтенанта появилась, на мой взгляд, совершенно дурацкая привычка собирать нас на бесполезные совещания, и раз за разом повторять одни и те же слова, обязательно поминая ливер и печенки-селезенки. За это уже успел получить прозвище "генерал Ливер".

Наш же формальный командующий гвардии капитан фон Блюхер и вовсе как будто пропал. Тевтонам пришлось туже всего в битве с демонами. От батальонов лейб-гвардии полка осталось, дай бог, чтобы две роты, укомплектованных из всех выживших и способных держать оружие солдат и офицеров. Они заняли без разговоров выделенный им участок обороны, как раз рядом с моими драгунами и гренадерами Фермора. Вот только Блюхер с первого дня заперся в выделенном ему блиндаже, и больше я его не видел.

Штрайт назначил меня командующим всем драгунским соединением, которое гордо именовалось бригадой, но только из-за того, что в него формально входили несколько полков. А на самом деле, в нем едва ли можно было набрать людей на один полный драгунский полк. Выбор генерал-лейтенанта пал на меня из-за того, что я оказался единственным штаб-офицером во всех драгунских полках. Тиль Бем погиб при Колдхарборе, а полковник Башинский получил несколько тяжелых ран и по прибытии на позиции "Единорогов" его тут же отправили в тыловой госпиталь. Так что командовать драгунской бригадой пришлось мне.

Мы расставили чудом уцелевшие в сражении пулеметы на бруствере, добавив их к тем, что уже стояли там. Быть может, эти несколько штук и не сыграют особой роли, но их расчетам, также чудом пережившим ту битву, надо было как-то самоутвердиться. Как и всем нам, отступавшим из-под Колдхарбора.

Не смотря на общую активность, настроение в полках было крайне подавленное. Возможно, не так уж и зря генерал-лейтенант фон Штрайт напоминал нам о невозможности поражения. Потому что в победу в сражении с демонами, похоже, не верил никто.

Я боялся как следует задумываться над этим, чтобы не обнаружить в себе неутешительного ответа. И жить старался одним днем. Не заглядывать в будущее, где было только одно событие, которое имело значение. Приход демонов. На нем все мои мысли о завтра заканчивались.

Это не осталось незамеченным для Елены. Она видела, что я часто замыкаюсь в себе, отвечаю на ее вопросы преимущественно односложно и вообще разговариваю, можно сказать, по необходимости. На третий день она не выдержала и вспылила.

- Да что с тобой такое, Максим?! - подойдя ко мне почти вплотную, спросила она. - Я тебя никогда таким не видела.

- Знаешь, Елена, - сказал я невпопад, - а ведь очень хорошо, что тебя не было под Колдхарбором. Там был форменный ад. Демоны уничтожили "Бобра" с двух выстрелов. А до того мы дрались с ними несколько часов кряду. Врукопашную. Без брустверов, щитов, фортов и банкетов. В чистом поле. Снег в лицо. И твари. - Речь моя стала почти бессвязной. - Лезут и лезут. Как будто смерти не боятся совсем.

Лицо обожгла хлесткая пощечина. За ней последовала еще одна.

- Пришел в себя? - холодно поинтересовалась Елена. - Или добавить еще?

Я поднял на нее глаза и понял, что она готова надавать мне еще оплеух, чтобы привести в себя.

- Эти твари, Елена, - спокойно сказал ей я, - сломали нас. Всех. Мы потеряли веру в себя. В силу и мощь нашей армии. Нам случалось терпеть поражения. И более сокрушительные, чем нынешнее. Мы теряли даже такие мастодонты, как крейсерские танки "Бобер". Тут дело совсем в другом.

- И чем же? - быстро спросила Елена.

- Тварей не брали лучи наших винтовок и карабинов, - ответил я. - Пулеметы расстреливали тварей, но те поднимались раз за разом. - Я оборвал себя, оторвавшись от мрачных воспоминаний о битве. - Именно это и сломало нас, Елена. Именно это. Мы привыкли быть сильными и уступать только большей силе. Но силе, понятной нам. Если у врага больше солдат, техники, пушек. Если их укрепления лучше наших. Если их самолеты сровняли с землей наши. Это скверно, но это поражение можно объяснить. А вот эти демоны. Они за гранью нашего понимания. Именно поэтому мало кто здесь верит в победу.

- Но ведь тут мы хорошо закрепились, - пожала плечами Елена, - и ждем подкреплений, так что условия сильно изменились. Не в голом поле будем драться.

- Оружие-то у нас то же, - мрачно усмехнулся я, - а вот чего ожидать от врага... - Я только плечами пожал.

Прибытие полков подкрепления и саперного батальона, который должен был как следует обустроить наши позиции, несколько подняло всем настроение. Тем более, что командовал полками подкрепления сам Авраам Алекс фон Готт - полковник Лейб-гвардии Тевтонского полка.

Десантный корабль "Мариенбург", построенный специально для Тевтонского полка, приземлился на Пангее утром того же дня, когда к нам пришло подкрепление. Вообще, у каждого полка лейб-гвардии, даже кавалерийского, имелся свой десантный корабль, построенный по индивидуальному проекту с учетом пожеланий полковника и шефа полка. Они существенно превосходили серийные образцы, а также каждый имел свои неповторимые особенности. Например, тевтонский "Мариенбург" был вооружен намного лучше и мог выдержать сражение в космосе с парой фрегатов противника или легким крейсером. Вот только на земле он несколько уступал стандартным конструкциям, и потому сажали его обычно дальше в тылу.

Для встречи товарищей по полку фон Блюхер выбрался из своего блиндажа. Он выглядел не столь "парадно", как в день прибытия на Пангею, однако в целом все же выделялся на фоне остальных офицеров. Даже генерал-лейтенант смотрелся несколько менее эффектно

- Приветствую вас, - взмахнул рукой в довольно вольном воинском салюте фон Готт. - Вместе мы сможем отразить атаку любых врагов. Хоть проклятых альбов, хоть терранцев, хоть демонов.

Полковник фон Готт больше походил на конторского служащего, чем на бравого полковника, которого весьма усердно изображал всем видом. Идеально пошитая форма и тяжелые доспехи его не делали более похожим на того, кого он играл. И вообще, во всей манере поведения полковника было так много наигранности, показной лихости и цинизма, что меня с первого взгляда начало тошнить от одного его вида.

- Я принимаю командование корпусом, - сообщил он, даже не потрудившись выслушать ответа фон Штрайта. - И сейчас мне надо поговорить с гвардии капитаном фон Блюхером. Конфиденциально. Где это можно сделать? - Готт глянул на генерал-лейтенанта, будто тот был его денщиком.

- Вот гвардии капитан, - ответил ему идеально нейтральным тоном фон Штрайт, - вас и проводит в свой блиндаж.

Полковник фон Готт коротко кивнул ему и отправился следом за фон Блюхером. Разбираться с размещением прибывших полков и батальонов Лейб-гвардии Тевтонского полка придется генерал-лейтенанту.

Я проводил взглядом обоих тевтонов и едва удержался от того, чтобы сплюнуть под ноги. Слишком уж картинно смотрелся фон Готт в белом с черным подбоем плаще и пикельхельмом, зажатым под мышкой. Так и хотелось плюнуть ему на начищенные до блеска сапоги.

- Да уж, - усмехнулся фон Штрайт, - наруководит тут этот отец-командир.

Хотя все оказалось не так печально, как представлялось сначала. Реальным командиром Лейб-гвардии Тевтонского полка был майор Биттенфельд. Он был довольно молод для своего положения, однако офицером оказался весьма толковым. Не смотря на отсутствие дворянского "фон", за его спиной стояли несколько десятков поколений титулованных предков, что никак не сказалось на его поведении. Лицо Биттенфельда было словно высеченным из камня, хотя иногда принимало вполне живое выражение, а волосы он отпускал несколько длиннее, чем было положено по уставу.

Он не стал возражать против расположения полка на позициях, и сам постоянно инспектировал их. Явно не "для галочки", как фон Готт, который больше красовался, чем вникал в диспозицию. Блюхер же таскался за ними тенью. Похоже, его поражение под Колдхарбором сломало окончательно.

На советах, что генерал-лейтенант собирал с прежней регулярностью, причем теперь советуясь по этому поводу с гвардии полковником, который еще ни разу не отказал, мы продолжали долбить один и те же доклады о готовности. А фон Штрайт повторял, что надо держаться и что покинуть траншеи мы можем только в двух случаях - и дальше по тексту.

Саперный батальон укрепил наши позиции, почти до уровня тех, что имелись на самой линии Студенецкого. Где руками, а где техникой они углубили траншеи, набросали мерзлой земли на брустверы, оборудовав их полноценными банкетами. Укрепили блиндажи офицеров. Прикрыли орудия наших полков и прибывших артиллеристов барбетами. Выстроили из привезенных щитов некоторые подобия фортов, укрывающих выдвинутые на бруствер легкие орудия, и бункеров, где укрывались солдаты.

Но даже это не могло внушить тем, кто пережил битву под Колдхарбором, ощущения хотя бы иллюзии безопасности, которое было у нас в траншеях даже при самых интенсивных обстрелах. Стоило только представить себе драку с тварями в наших траншеях, как сердце замирало и внутренности сводило от противного мороза.

И все же, ждать атаки демонов было почти невыносимо. Поэтому когда разведка 42-го Гессенского егерского полка, сменившего вырезанный едва не под корень 37-й полк покойного майора Гайслера, заметила их передовые силы, у меня отлегло от сердца.

Я покосился на Елену, сопровождавшую меня. Теперь уж ей не избежать кровавой схватки. И снова на сердце стало очень тяжело.

А уж когда нам сообщили о том, кто шагает на нас стройными шеренгами, я и вовсе едва сумел сдержать дрожь в руках.

Глава 10.

Не смотря на доклад разведки, мне стоило больших усилий не выронить бинокль, когда я увидел-таки надвигающуюся на нас рать. Я сжал его до боли в пальцах, чтобы тот не плясал, и я мог нормально видеть чудовищную картину. А шагали на нас сотни - тысячи солдат. В альбионской и нашей форме и броне, только грязной и с видимыми через мощные окуляры бинокля кровавыми пятнами. Все они были вооружены стандартными лучевыми винтовками. Лица альбионцев закрывали стальные маски, а у наших бойцов, как драгун, так и строевиков, это были макси противогазовые.

Наступали они широким фронтом, идеально держа строй, как тевтоны на параде. Как будто шли не люди, а некие идеальные солдаты, которых, наверное, имели в виду составители всяческих строевых уставов. К тому же, у многих я обнаружил грубые протезы рук и ног, которых не было ни у кого. Местами броня, казалось, была просто вживлена в тело солдат, также как у тварей, которых гнали на нас демоны под Колдхарбором.

Я опустил бинокль и передал его стоящей рядом Елене. Ей ведь тоже хотелось своими глазами поглядеть на войско оживленных нашим врагом солдат, о которых докладывала разведка.

- Похоже, - произнес майор Штайнметц, находившийся тут же, - нам придется отныне сжигать своих мертвецов.

- И чужих тоже, - добавил я.

- Если они столь же слабо уязвимы к лучам, как твари из-под Колдхарбора, - заметил капитан фон Ланцберг, - нам долго не продержаться.

Заговорили гаубицы и малые мортиры, швыряя снаряды в плотные ряды наступающих. Те взрывались, разбрасывая солдат, осыпая их градом осколков. Мертвецы частенько снова поднимались на ноги, подбирая оружие, становились в строй и продолжали шагать, как ни в чем не бывало. Осколки и вовсе не наносили серьезного урона. Они разбивали маски, превращали противогазы в рванье, застревали в шлемах и броне, но остановить продвижение врага не могли.

Огонь враг открыл на предельной дистанции лучевых винтовок. Это было очевидной глупостью. Особенно если вести огонь на ходу. Смертоносные лучи без толку скользили по щитам и брустверу, не оставляя даже выжженных следов. Шеренги мертвецов же продолжали наступать.

- Господин полковник, - тронул меня за рукав Штайнметц, - вам стоит это видеть.

Я повернулся в ту сторону, куда указывал майор. Соседствующие с нами рыцари двух орденов Терры встали за бруствером, выстроив нечто вроде древнеримской "черепахи", сбившись плотно, щит к щиту, накрывшись ими сверху, как будто им мог грозить обстрел осколочными снарядами или как в седую старину - туча стрел. В просветах над головами первой шеренги из построения торчали стволы ружей. Алебардные лезвия поблескивали на солнце.

- Да уж, - протянул я. - А ведь против толпы тварей, каких гнали на нас демоны, так сражаться намного эффективней. Были бы у нас такие щиты при Колдхарборе...

Мои слова заглушил залп орудий "Бобра". Одна за другой грянули обе его пушки. Его фугасные снаряды сначала пропахивали борозды в плотных рядах врага, а уж после взрывались, уничтожая десятки мертвецов. В их сторону смотрели черные форсунки жутких огнеметов. Я видел их в действии - и зрелище это мне совсем не нравилось. Когда они жгли тварей, гонимых демонами, это еще куда ни шло, но вот люди, превращающиеся в живые факелы, просто невыносимое зрелище.

Главный калибр "Бобра" поддержали меньшие орудия. Они не наносили такого страшного урона, однако каждый упавший мертвец подмога нам. Много ли - мало, главное, они больше не поднимались.

Вот что отличало оживленных демонами мертвецов от живых солдат - это полное отсутствие какой-либо реакции на потери в своих рядах. Даже самые крепкие бойцы, вроде драгун, гренадер или тевтонов, привыкшие во время штурмов терять товарищей, все равно, скорее всего, отступили бы после пары попаданий снарядов главного калибра крейсерского танка. А вот наступающим на нас мертвецам - а кто это мог еще быть? - было, похоже, все равно.

Правда, и картин в духе любимых многими фильмов ужасов, популярных еще среди жителей Потерянной Родины, тоже не было. Не ползли в нашу сторону безногие тела, подтягиваясь на руках, волоча за собой кровавые ошметки и собственные кишки, оставляя широкую красную полосу на снегу. Они просто падали, словно марионетки с обрезанными нитками, как только им перебивало кости ног или наносило травмы, несовместимые с дальнейшим, так сказать, функционированием.

Мертвецы продолжали вести огонь. Лучи скользили по щитам и брустверам. Сидящие на банкетах егеря не спешили отвечать им. Даже снайперы - вряд ли среди этих мертвецов были достойные цели. Погонщиков с шиповаными кнутами, которыми они нахлестывали тварей, и тех я не мог разглядеть, как ни вглядывался в плотные ряды. Офицеры, гвардейцы, строевики, альбионские траншейники, - всем скопом шагали в одном строю.

Я опустил бинокль. В глазах уже двоилось, так сильно вглядывался я в плотную массу врага, пытаясь оценить потери, нанесенные орудиями "Бобра" и танков Биберштайна, к которым вскоре присоединились и боевые машины с крестами Братства. Их поддерживали и наши пушки, расчеты которых, видя, кто прет на нас, старались вовсю. Орудия подпрыгивали после каждого выстрела, их возвращали на место, заряжали и били почти не целясь. При таком темпе стволы их скоро могут раскалиться настолько, что пушки не смогут стрелять вообще. Малые мортиры швыряли мины одну за другой с противными хлопками. Последними к чудовищной симфонии войны присоединились пулеметы. "Чертовы шарманки", установленные на бруствере, броне "Бобра" и других танков, поливали плотные шеренги наступающих на нас мертвецов ливнем свинца.

- На что только рассчитывали демоны, - пожал плечами фон Ланцберг, подошедший к нам, - когда направили против нас эту толпу? Они же просто не дойдут до наших траншей.

- Такими темпами, - согласился с ним Штайнметц, - они и до первой линии проволочных заграждений не доберутся.

Саперы только что минными полями наши траншеи не окружили. И то лишь из-за наличия танков, которые воевали намного лучше в движении, а не как неподвижные укрепления. Разве что "Бобер" мог служить исключением - он сам по себе заменял едва ли укрепрайон. А вот несколько линий колючей проволоки имелись.

- Они просто повиснут на ней, - согласился Ланцберг.

- А если нас просто проверяют таким образом? - спросила Елена. - Кидают наименее ценные войска на убой.

- При условии, что они и так, скорее всего, мертвы, - заметил фон Ланцберг, - это не слишком корректная формулировка.

Я покосился на него и не смог сдержать улыбки. Не смотря ни на что. Как можно быть таким занудой? Понять не могу.

- Корректная или нет, - заявил Штайнметц, - а фенрих вполне может быть прав. Таким образом демоны могут прощупывать нашу оборону, прежде чем появиться самим.

- И про психологическое значение атаки не забывайте, - добавил уже по делу фон Ланцберг.

- Да уж, - невесело усмехнулся я, нащупывая рукоять сабли. - Поручик, выпьем перед боем...

Я при первой же возможности сменил тяжелую шпагу - трофей дуэли с фон Блюхером - на саблю. Их было достаточно много в обозе "Черных гусар", а у многих офицеров было несколько. В основном, это были такие же трофеи, как моя шпага или револьвер, взятыми в бою или на дуэли. Кто-то сохранил о них сентиментальные воспоминания, другие же готовы были легко расстаться с ними. В общем, надо было обзавестись неплохой саблей, и стоила она мне не так уж дорого.

Подобным образом поступили многие офицеры, пережившие Колдхарбор, где от штыков, примкнутых к карабинам и винтовкам, было мало проку. А солдаты и унтера спешно обзаводились траншейными тесаками. И, похоже, холодное оружие нам сегодня пригодится.

Потому что мертвецы, не смотря ни на что, уже почти подошли-таки к первой линии проволочных заграждений. Их огонь стал куда более точным. Лучи выбивали солдат с банкета. Те отвечали им, увеличивая и без того чудовищные потери врага. У заграждений мертвецы - все, как один - перешли на бег. Сломав почти идеальное построение, они, совсем как живые, кинулись к нашим траншеям. Падали под пулями и лучами, повисали на колючей проволоке, служа своеобразными мостками для бегущих товарищей. Из-за бруствера полетели гранаты, однако осколки их не причинили врагу особенно сильного урона, только если они рвались прямо под ногами мертвеца.

- Приготовьтесь, молодой человек, - тихо сказал я Елене. - Сейчас пойдет такая потеха, что драка с альбионцами...

Договорить я не успел. Потому что первые мертвецы уже взбежали на бруствер. На банкете завязались рукопашные схватки.

Я вскинул карабин и выстрелил. Луч проделал дыру в теле уже готового спрыгнуть в траншею мертвеца в коричневой альбионской форме.

Он валится вперед, его толкают напирающие сзади. Солдат, погибший дважды, падает между нами, разделяя нашу плотно сбитую группу. И я теряю Елену из виду.

Мертвецы довольно быстро сбросили наших солдат с банкета. Закипела траншейная схватка. Вот только лучи были для них столь же смертоносны, как и для живых людей. Хотя стреляли мы редко, далеко не всегда успевали вовремя нажать на курок, да и глядеть на лампочку было некогда. Мертвецы, опять же вопреки популярным романам, были очень шустрыми. В рукопашной им очень помогали протезы, которыми они пользовались как вполне полноценными конечностями. Да еще какими! Здоровенный гренадер из полка Фермора ударом кулака проломил броню на груди драгуна, глубоко погрузив его в тело солдата. Я сделал выпад, пронзив штыком горло мертвого гренадера, повернул оружие и выдернул из раны. Похоже, клинок перебил ему позвоночник, потому что он рухнул, как стоял. Вместе с ним упал и драгун.

Я переступил через их тела. Мне буквально на голову рухнул драгун, быстро выпрямился и ринулся на меня. Я едва успел отбить в сторону штык его карабина. Мы столкнулись. Я навалился на него всем весом, прижимая к стенке траншеи. И тут на него сбоку обрушился вахмистр Быковский. Он приделал к своему карабину самый длинный траншейный тесак, что сумел отыскать, и теперь буквально насадил на него мертвого драгуна, мгновенно повалив на землю. Я добил несчастного выстрелом в голову.

Мы дрались в траншеях воистину ни на жизнь, а на смерть. Но они не умели отступать. Перли и перли сквозь пулеметный и пушечный огонь, через заваленные телами проволочные заграждения. Прямо к нам в траншеи. Не было никаких волн атак, линий, мертвецы просто лезли и лезли. А мы убивали их.

В дело вступили танки Биберштайна и орденские. Они давили мертвецов, расстреливали из пушек и пулеметов. Двигаясь вперед, проделывали широкие просеки. Действовали сообща, выбросив из головы телеграмму с орбиты.

А при этом в траншеях шла жестокая резня. Живые убивали мертвых. Мертвые - живых.

- Держитесь ближе ко мне, юноша, - бросил я Елене, оказавшейся у меня за спиной, как и при штурме альбионских траншей.

Навал мертвецов начал спадать. Значит, их осталось мало, и этим надо воспользоваться. Переломить ситуацию.

- Они слабеют! - выкрикнул я. - Вперед! Обратно на банкет! Перестреляем их, как куропаток! - Я толкнул локтем Елену и бросил ей намного тише: - Поддержите меня, юноша.

Услышавший мои призывы вахмистр Быковский, как раз добивший очередного мертвеца в альбионской форме, тут же включил ревуны на доспехе. Они отчаянно хрипели, но все же на многих подействовали как надо.

- На банкет! - поддержал меня он. - Добьем гадов!

- Ударная мы пехота или нет! - крикнул фон Ланцберг. - Хватит в окопах сидеть! В атаку!

И первым подал пример. Насадив на штык очередного мертвеца, готового спрыгнуть в траншею, он буквально перебросил его через себя. Он выпустил карабин, буквально взлетел по лесенке, пустил в дело саблю. Быстрым ударом разрубил голову в каске, вскрыл грудную клетку, выпустил кишки. Плюхнулся на банкет, подхватил чей-то карабин. Открыл огонь.

Я последовал за ним. Елена не отстала от меня. Чтобы занять нормальную позицию, мне пришлось столкнуть вниз тело драгуна. Меня это давно уже не могло смутить. Однако я машинально покосился на Елену. Она не обратила внимания на трупы, рядом с которыми пришлось залегать.

Мертвецы шагали на нас, постоянно стреляя из лучевых винтовок и карабинов. Но были они по большей части "некондиционные", почти у всех ноги были протезированные, а иные и вовсе выглядели так, будто были собраны из нескольких тел. Плелись они намного медленней своих передовых товарищей, и ни о каком соблюдении строя уже речи быть не могло.

Отбившись от тех, кто уже преодолел бруствер, наши солдаты вскарабкивались на банкет и начинали стрелять по плетущимся через проволочные заграждения мертвецам.

Я приподнялся над бруствером, уперся для удобства локтем, выбрал себе цель. Выстрелил раз - мертвец в коричневой форме траншейника падает на мерзлую землю. Второй выстрел - рядом с ним валится гренадер, до гибели служивший в полку Фермора. Третий - луч насквозь прожигает нечто жуткое, будто выбравшееся с самого дна ночного кошмара. Кажется, после смерти его переехал танк, превратив всю нижнюю часть тела в кровавое месиво, из которого торчали стальные протезы. К какой армии принадлежало это нечто, определить было невозможно.

В какой-то момент я поймал себя на том, что совершенно машинально выбираю себе цели почти исключительно из мертвых альбионцев. А ведь теперь все эти ходячие трупы наши враги. Об этом надо помнить все время. Каждую минуту. И я начал выбивать на одного альбионца одного убитого соотечественника. Села батарея лучевого карабина. Я не стал даже перезаряжать его. Просто вынул из пальцев ближайшего трупа длинную егерскую винтовку. И продолжил стрелять.

В дело вступили пулеметы, расчеты перебили мертвецов. Орудия и малые мортиры больше не тратили снаряды на столь мизерное количество врагов. Разве что швыряли иногда мины в скопления больше пяти-шести мертвецов. Танки вернулись на исходные позиции. Потерь среди них не было, на первый взгляд, вообще.

Я улучил момент и спустился с банкета. Заняв наблюдательную позицию, стал осматривать поле боя. Терранцы практически добили наступавших на них мертвецов. Их мощные ружья были даже эффективней наших лучевых винтовок. Тяжелые пули пробивали трупа насквозь, некоторых даже подбрасывали в воздух, отрывали конечности и протезы, напрочь сносили головы. Те же, кто забирались на бруствер, бились о щиты, которым были нипочем лучи, они оставляли на их поверхности длинные ожоги, но пробить не могли. И их тут же начинали рубить алебардными лезвиями на стволах. А ведь лезвия эти оказались намного эффективней наших штыков.

Ну да, терранцы воевали с демонами несколько столетий. Теперь я уже верил во все, что рассказывали о демонах на Потерянной Родине.

Последних мертвецов добили через четверть часа. Они остались лежать среди груд таких же, умерших дважды, солдат.

- Майор, - обратился я к Штайнметцу, - собирайте всех огнеметчиков нашей бригады. Вахмистр, - это уже Быковскому, - соберите все трупы в траншеях, не делайте разницу между нашими и теми, кто пришел к нам. Сожжете сначала собранные тела, а потом, майор, пройдетесь по тем, что лежат на бруствере и дальше. Сил противника не видно, так что, думаю, вы сможете справиться с этой задачей без особых проблем.

- Есть, - ответил Штайнметц.

- Слушаюсь, - козырнул Быковский.

Также поступали и командиры остальных частей нашей линии обороны. Тела сваливали в огромные горы, часто не снимая доспехов, а только забирая оружие, заливали горючим для огнеметов и поджигали. Отвратительно чадящие костры задымили по всей линии траншей. Рядом с ними постоянно стояли огнеметчики и бойцы с канистрами, постоянно поливающие горы тел и охаживающие их струями пламени. Из-за дыма все носили противогазы, и спать нам, похоже, придется в них. Ведь еще предстояло жечь трупы, лежащие перед нашими позициями.

Вот только сделать этого мы уже не успели. Потому что меньше чем через час начался обстрел. Демоны сразу открыли огонь. Без пристрелочных и пробных выстрелов. Сгустки темного вещества, внутри которых мелькали молнии, врезались в бруствер. Самые большие легли очень близко к "Бобру". Некоторые ударились в вернувшиеся на позиции танки Биберштайна и Братства. Боевые машины мгновенно вспыхнули, превратившись в оплавленные остовы.

Тут же в ответ грянули орудия "Бобра". Не знаю уж, как они обнаружили позиции вражеской артиллерии, а может, и вовсе лупили в белый свет, как в копеечку, лишь бы не стоять под вражеским огнем. Затем крейсерский танк дернулся и начал откатываться назад, стараясь как можно быстрее уйти по защиту брустверов. Покатились назад и танки с другого фланга.

- За бруствер! - пронеслось по траншеям. - Укрыться! Все в траншеи!

А затем самое громкое и страшное:

- Обстрел!

Сгустки врезались в бруствер, в разные стороны полетели комья земли, обрывки проволочных заграждений, куски тел.

Рыцари Братства также поспешили укрыться за укреплениями. Гибнуть без толку не хотелось никому.

- Пулеметы вниз! - командовал я из траншеи, однако проследить за выполнением приказа просто не мог. Вокруг сверкали искры, как при грозе, никто не рисковал даже на банкет подняться, а потому судьба пулеметных расчетов оставалась безвестной.

Воздух трещал от сгустившейся энергии, короткий "ежик" волос на голове зашевелился. Из-за противогаза это ощущение было крайне неприятным, но и снимать маску из-за жуткого чада от сгорающих мертвецов я не спешил. Дышать этим воздухом было бы просто опасно.

Заговорили наши орудия, стреляя в ответ по закрытым позициям артиллеристов противника. А может и не закрытым, просто из глубины траншей их не было видно. Их поддержали малые мортиры, одну за другой швыряя мины.

Мимо меня протолкался унтер в форме артиллериста с буссолью в руках. Он смело поднялся на банкет, залег за бруствером и выставил над его кромкой буссоль.

- Где связь? - рявкнул он, протягивая руку за спину.

Следом пробежал молодой парень с полевой рацией, сунул ему в руку эбонитовую трубку.

Еще несколько таких же команд занимали позиции по линии траншей.

- Отчаянные ребята, - покачал головой Штайнметц.

Тем временем, корректировщик оторвался от буссоли и принялся буквально лаять в трубу цифрами. Затем снова приник к оптике.

Очередной сгусток ударил в бруствер совсем рядом с ним, но корректировщик только выругался. А вот следующий лег точнее, напрочь снеся буссоль и вместе с ней и голову отчаянного артиллериста. Тело сползло с банкета и рухнуло нам под ноги. Паренек с рацией так и замер.

- Унесите тело в костер, - распорядился я. - А ты, парень, - обратился я к молоденькому рядовому, - беги обратно и доложи обо всем.

Тот кивнул и бросился бежать.

За грохотом орудий и частыми хлопками малых мортир мы даже не сразу услышали шум самолетных моторов. А налет нашим командованием был организован весьма серьезный. Похоже, к нему готовились загодя и выделили достаточное количество самолетов для прикрытия позиций "Единорогов".

Конечно, это была не чудовищная армада, закрывающая солнце, но все же, когда тяжелые бомбардировщики прошлись над нами и обрушили свой боезапас на врага, мне показалось, что земля затряслась. Взрывы грохотали так, что уши закладывало. Не знаю уж, насколько эффективным оказался налет, но после него плотность обстрела сильно сократилась, а вскоре он прекратился вовсе.

- Стрелки, на банкет! - скомандовал я, возвращаясь на наблюдательный пункт, чтобы оценить масштабы нанесенного обстрелом ущерба.

А он был просто чудовищен. Из траншей, где мы укрывались от обстрела, я не мог оценить его, теперь же получил полное представление о картине нанесенных демонами разрушений. Местами обвалился бруствер, в котором зияли существенные прорехи. Почти не осталось щитов. Пулеметные точки едва ли не все были уничтожены, стволы их торчали в небо или наоборот зарывались в землю. Вокруг них лежали тела драгун расчетов.

Танки Биберштайна и Братства Орденов были почти полностью уничтожены. Они стояли на открытых позициях, и ничто не могло защитить их от разрушительных темных сгустков, легко уничтожающих боевую машину при прямом попадании. И при отступлении понесли чудовищные потери. Как выяснилось несколько позже, под обстрелом погиб и сам полковник Биберштайн.

Крейсерский танк "Бобер" сумел укрыться, напоследок получив только сгусток в направляющий каток левого борта. Это не только сорвало гусеницу, но и практически вплавило каток в борт танка. Похоже, отремонтировать его в полевых условиях было практически невозможно.

Потери в артиллерии были достаточно невелики. Слишком хорошо она была укрыта как раз на случай такого обстрела. Да, собственно, и куда более мощного с использованием гаубиц и больших и малых мортир. Лишь несколько легких орудий стояли мертвыми черными остовами.

- Теперь демонам самое время атаковать нас, - произнес майор Штайнметц. - Иначе до утра саперы залатают прорехи в бруствере. Да и снаряды нам подвезут, а то поистратились мы очень сильно.

- Если они не полные профаны по части стратегии и тактики, - согласился с ним я, - то так и сделают.

- Вряд ли они такие уж профаны, - покачал головой майор. - Пустили вперед пушечное мясо - наших же мертвецов, прикрылись ими по сути дела. А пока мы воевали с ходячими трупами, подтащили свою артиллерию. И остальные войска, скорее всего, тоже.

И демоны не обманули наших ожиданий. Я следил за исковерканной артобстрелом кромкой леса, где мелькали силуэты солдат и техники. Они были не слишком привычных очертаний, а потому я часто затруднялся даже точно определить - демон это или крупная тварь или может все-таки танк, только не на гусеничном ходу, а на ножках, вроде паучьих.

Полную определенность внесли сами демоны. Они вышли из леса в полном военном порядке. Наступали цепями, прикрывшись с флангов быстроходной техникой, как раз теми самыми паукообразными боевыми машинами. Кабины их были почти сферическими, из них торчали многоствольные пулеметы, вроде наших зенитных или тех, что устанавливали на истребителях. Шагали они весьма шустро, не уступая в скорости бронеавтомобилям, которых у нас сейчас не имелось. И этот факт меня очень сильно волновал. Такие вот машинки легко заберутся на бруствер - и откроют огонь из своих пулеметов, а если на некоторых еще и огнеметы стоят, то в траншеях никого не останется очень быстро.

Демоны же просто удивляли своим разнообразием

А вот на внешности их стоило остановиться отдельно. Во время предыдущей драки у меня не было особой возможности разглядеть их. Слишком далеко они были от нас, да и оглядываться было некогда, быстро уж очень отступали. Теперь же я в бинокль мог рассмотреть их очень хорошо. Они были приземистыми, казалось, что они все время сутулились, будто их клонило к земле. С по-обезьяньи длинными мощными руками. Я редко у кого из самых сильных людей видел. Они просто бугрились мускулами, готовыми, казалось, порвать красноватую кожу. У многих были протезы или имплантаты, вроде тех, что использовали киберы.

Я подкручивал колесико, чтобы разглядеть лица демонов. Отчего-то мне показалось это очень важным. И разглядел на свою голову. В общем, они чем-то отдаленно напоминали человеческие, точнее натянутые на черепа, искаженные подобия, с постоянно открытыми ртами, обнаженными деснами, из которых торчали зубы. Не звериные клыки, а самые обыкновенные, но гораздо больше человеческих. Из голов их торчали длинные шипы, особенно сильно уродующие их в моих глазах. У части из них шипы эти были стальными.

Были среди демонов кто-то, вроде легких пехотинцев в кольчугах, словно сплетенных из колючей проволоки. В руках они держали угловатые винтовки с торчащими вперед стволами. Была и тяжелая пехота, закованная в броню с головы до пят. Принадлежность к демонам выдавали только те же самые шипы, торчащие из шлемов, только у всех поголовно стальные. Доспехи их были покрыты гравировкой, то ли символами, то ли какими-то непонятными мне рисунками. Тяжелые шлемы закрывали головы, скрывая под безликими забралами уродливые лица демонов. Вооружены они были то ли тяжелыми штурмовыми винтовками, то ли ручными пулеметами. И вообще, очень сильно напомнили мне вахмистра Быковского в битве при Колдхарборе. А потому меня радовал тот факт, что наступали они на позиции Братства.

- Почему молчит артиллерия? - спросила нас Елена, последовавшая за мной на наблюдательный пункт.

- Снарядов мало осталось, - буркнул я. - Демоны весьма ловко обставили нас. Мы расстреляли в них, скорее всего, почти весь запас. И подвезти быстро явно не успеют. Потому и молчат наши пушки и малые мортиры. Подпускают на расстояние уверенного попадания. Чтобы каждый снаряд или мина нанесли как можно больше урона демонам.

Отдельными группами двигались знакомые уже по Колдхарбору погонщики, сопровождаемые несколькими десятками тварей каждый. Они были выше и тоньше в кости солдат легкой и тяжелой пехоты. И не сутулились, в отличие от них. Стальных шипов у них было меньше, и украшали они не только голову демонических погонщиков, но и плечи. Кроме длинных кнутов, они были вооружены укороченными автоматами, которые несли за плечом стволом вверх, как будто не собирались пускать их в дело. Большую часть тварей, которых они гнали на нас, составляли самые настоящие церберы, как в легендах Потерянной Родины. Здоровенные псы о трех головах, в холке почти по пояс демонам, которые по моим прикидкам были немногим выше человека. Из клыкастых пастей вырывались языки пламени, из ноздрей - клубы дыма. Кроме церберов имелись и другие разнообразные твари, что нападали на нас под Колдхарбором. Самыми впечатляющими были небольшие дракончики, размером вдвое больше церберов, также о нескольких головах. Они рвались с цепей, тянущихся от мощных ошейников, и тяжелым пехотинцам, приставленным к ним, приходилось крепко держать их. И все равно, некоторых дракончики прямо-таки тащили, так что они пропахивали ногами борозды в утоптанном сотнями ног и лап снегу.

- Юноша, - обратился я к Елене, - вы ведь родом с Бадена, не так ли? У вас нравы более патриархальные. В школах слово божье не факультативом идет. Припомните-ка и прочтите пару молитв. Похоже, только они нам сейчас могут помочь.

Штабс-капитан Рудовский оказался командующим 16-м танковым полком как-то внезапно. Хотя после чудовищных потерь, понесенных во время жуткого обстрела, от полка остались считанные машины. И на роту не наберется. Однако Рудовский был старшим офицером среди выживших, что подтвердила быстро проведенная перекличка. А теперь он должен был командовать соединением. Вот только ничего лучшего, кроме практически самоубийственной атаки, в голову штабс-капитану не приходило. Они могли ударить во фланг наступающему войску демонов, вступить в бой с их боевыми машинами, которые Рудовский окрестил пауками, и погибнуть. Пусть легкие машины вряд ли представляют собой серьезного противника для его танков, но их слишком много.

Он даже рискнул выбраться из люка и вооружился биноклем, чтобы оценить количество пауков. Но его внимание привлек офицер Братства, также сидевший на башне своего танка. Он принялся активно махать руками и делать недвусмысленные жесты, стуча пальцем по наушнику своего шлемофона и ларингофону. Рудовский понял его и переключил связь на общую частоту.

- Отлично, - услышал он механический голос. - Младший командор Павел Калатрава, командую остатками сводного танкового полка.

- Штабс-капитан Рудовский, - представился Рудовский. - Так же, как и вы, принял командование полком после обстрела.

- Есть предложение, - тут же взял быка за рога Павел Калатрава, - рискованное, однако только в этом случае наши танки могут нанести врагу серьезный урон.

- Какое же? - Рудовский настолько отчаялся, что готов был выслушать кого угодно.

- Думаю, вы видели нашу высадку, - как-то очень уж издалека начал младший командор, - а наши танки можно выбрасывать и с парашютами. Прямо на головы врагу. Ваши, конечно же, на это не рассчитаны, но их вполне можно загнать в наши грузовые вертолеты. Ударим демонам во фланг и тыл!

- Сомнительно, - ответил Рудовский, - весьма сомнительно. Мы оголим фланг. Демоны смогут разделить наши позиции. И уже они ударят нам во фланг.

- Оставьте, штабс-капитан, - даже рукой махнул Павел Калатрава. - Нас надолго не хватит. Сомнут в считанные минуты. А так нанесем куда более серьезный урон демонам.

Штабс-капитан пребывал в раздумьях недолго. Доверяться весьма ненадежному соседу, конечно же, было опасно, но наступали-то на них такие существа, что в борьбе с ними объединишься с кем угодно. Хоть с альбионцами, хоть с теннами, хоть с киберами. И непохоже это было на ловушку. Зачем устраивать ее в такой момент, да еще и столь открыто? Нет. Ловушкой это не было. А вот шансом ударить врагу во фланг и тыл - скорее всего.

- Руководите погрузкой, - бросил он младшему командору.

В общем, это не отличалось от погрузки в трюмы десантных кораблей. Там тоже экономили место и расставляли танки в отдельные боксы для предохранения от возможных столкновений во время космических перелетов. Винтокрылых машин было более чем достаточно, поэтому погрузились танки Рудовского и Павла Калатравы быстро. Затем тяжелые вертолеты поднялись в небо и понесли их. Понять, куда именно штабс-капитан, конечно, не мог, ему оставалось только положиться на пилотов Братства.

- Что они творят?! - вскричал майор Штайнметц. - Это же форменное предательство!

Мы оторвались от наблюдения за наступающими демонами. По тем уже начала работать артиллерия и малые мортиры. Немногие оставшиеся пулеметные расчеты подпускали врага еще ближе. Патронов к станковым пулеметам было слишком мало, даже с учетом того, что удалось собрать с тех, что были уничтожены во время обстрела.

Однако на нашем фланге творилось нечто несусветное. Танки, как наши, так и Братства, покинули свои позиции и сейчас вместе грузились на вертолеты. Как будто хотели в экстренном порядке эвакуироваться.

- Полковник Биберштайн погиб, - пожал плечами я. - А кто там командует вместо него, одному богу известно. Быть может, Братству удалось чем-то сманить его. Или обмануть. Главное, мы остались без флангового прикрытия.

- Да и то сказать, - заметил Штайнметц, - толку с него было немного. Машин мало, почти все повреждены.

- Но все же, лучше, чем совсем ничего, - сказал я, - как сейчас.

Однако вертолеты полетели не в тыл, а под прикрытием боевых винтокрылых машин отправились к линии наступающих на нас демонов.

- А вот теперь я вообще ничего не понимаю, - развел руками Штайнметц. - Это уже какое-то безумие.

- Похоже, танкисты Братства отчаянные ребята, - усмехнулся я. - И им удалось втянуть в авантюру наших.

- Только к чему она приведет, - тяжко вздохнул майор.

Вертолеты приземлились достаточно быстро, хотя время, проведенное между небом и землей, растянулось для непривычных к таким перелетам танкистов Рудовского на часы. Наконец, вертолеты утвердились на земле и открыли люки. Танкисты тут же начали выводить свои боевые машины из них.

А в это же время с неба, как и говорил младший командор Павел Калатрава, прямо на головы демонам, опускались танки Братства. Над ними раскрылись несколько больших парашютных куполов. Но глядеть на эту весьма впечатляющую картину танкистам Рудовского было некогда. На полном ходу его боевые машины, особенно не соблюдая строй, рванули во фланг и тыл врага. Не останавливались для того, чтобы дать выстрел, как было положено по регламенту. На меткость было наплевать - враг был слишком близко и шел плотными рядами, чтобы хоть один снаряд пропал бы без толку.

- Вот это да, - вздохнула Елена. - Да они же просто сумасшедшие.

- Все мы тут не совсем нормальны, - усмехнулся я, поводя биноклем по линии наступающего врага.

Демоны оказались не готовы к столь стремительной и непредсказуемой атаке. Тем более, что над ними хищными птицами кружили вертолеты Братства, поливая их огнем их пулеметов. С зенитным вооружением у нашего врага было туго, а потому белые вертолеты чувствовали себя вполне вольготно, стараясь сосредоточить усилия на тяжелой пехоте. Пули косили неповоротливых демонов, основательно прореживая их ряды. Досталось и тем, кто держал дракончика. Тот вырвался и принялся крушить все направо и налево. В разные стороны полетели несколько погонщиков и церберов. Несколько пуль достались и самому дракончику, но только привели его в ярость. Однако погонщики сумели ударами своих длинных кнутов направить его вперед. И тварь рванула в нашу сторону, расшвыривая лапами снег.

- А ведь так он в позиции нашей бригады сейчас врежется, - протянул Штайнметц, быстро прикинувший траекторию движения дракончика.

Мне нечего было ответить ему. Тварь неслась на нас. Вокруг нее образовался целый снежный вихрь, поднятый лапами. Она бежала с умопомрачительной для таких размеров скоростью. Я опустил бинокль, дракончика и без его линз было видно очень хорошо. Даже слишком.

Выстрела, свалившего дракончика, я не услышал за грохотом общей канонады. Орудия и мортиры били уже не с такой частотой, как во время боя с мертвецами, но все же выделить среди них отдельный залп было невозможно. Снаряд врезался в бок дракончика, повалив его на бок, и взорвался. Сила взрыва была такова, что тварь протащило еще несколько метров по снегу. Она так и осталась лежать, исходя черным дымом. Из чудовищной раны на боку торчали ребра. Признаков жизни дракончик не подавал.

- Метко, - произнес я, снова поднимая к глазам бинокль.

Наступление демонов замедлилось. Большая часть паукообразных бронемашин рванули на своих ножках в тыл, ликвидировать атаку наших танков. Их поддерживала тяжелая пехота. А вот танки Братства нанесли намного больший урон демонам. При одном только приземлении они передавили достаточно много их, а теперь дрались в окружении, расстреливая врагов буквально в упор.

Но вот одна за другой танки начали выходить из строя. Наши не могли противостоять такому количеству боевых машин противника. А уж атаку танкистов Братства иначе, как самоубийственной назвать было нельзя.

Машина штабс-капитана Рудовского получила уже достаточно пробоин. Электродвигатель был на последнем издыхании. Из моторного отсека постоянно слышался треск, а внутри танка скапливалось статическое электричество, от которого уже по волосам проскальзывали искорки. Заряжающий погиб, и сейчас тело его болталось где-то под ногами. Рудовский несколько раз наступал на него, но уже перестал обращать на это внимания. И сам он, и механик-водитель были ранены, а тут Рудовскому приходилось еще и вести огонь. Он не имел права умирать, пока есть еще снаряды для орудия.

- Меня сейчас прикончат, штабс-капитан Рудовский, - раздался в наушниках голос младшего командора Павла Калатравы, который Рудовский стал узнавать, не смотря на обезличивающую механистичность его. - Я хотел сказать, что для меня было честью сражаться вместе с вами.

- Для меня это тоже была честь, - ответил Рудовский, загоняя в казенник орудия последний снаряд. - Прощайте, младший командор Павел Калатрава.

Выстрел танковой пушки был на редкость удачен. Снаряд попал точно в сферическую кабину паука, взорвав ее.

Рудовский глянул вниз, на мехвода, яростно орудующего рычагами управления.

- И ты прощай, унтер, - бросил ему штабс-капитан.

Вертолеты расстреляли весь боезапас, и ушли куда-то за горизонт. Вряд ли они вернутся. Танки, действовавшие в тылу и прямо посреди рядов демонов, были уничтожены. Все до единого. Отступать-то им было некуда. Они нанесли серьезный урон демонам, и только после полного уничтожения враг продолжил наступление. Навели порядок в своих рядах и снова двинулись на нас.

Ровно на том же месте, где и мертвецы, демоны легкой пехоты перешли на бег, вскидывая винтовки. Тяжелые пехотинцы отставали от них, похоже, готовясь прикрывать их, а потом уже поддержать атаку. Одновременно погонщики спустили церберов, щелчками кнутов погнали в нашу сторону. Тяжелые пехотинцы, державшие дракончиков, отпустили цепи - и те рванули следом, едва ли не обгоняя чудовищных псов.

Наша артиллерия тут же сосредоточила огонь на дракончиках. Не смотря на скорость перемещения, те были очень уж хорошей мишенью. Да и артиллеристы у нас были не худшие. К тому же, по ним дали залп орудия главного калибра "Бобра". Уж их-то снаряды легко останавливали дракончиков. После взрывов от них оставались только дымящиеся скелеты, а уже бегущих рядом церберов и вовсе разрывало в кровавые ошметки.

Заговорили пулеметы, длинными очередями выкашивая церберов. Но было их слишком мало. А потому, не смотря на все усилия расчетов и стрелков на банкетах, очень скоро твари уже карабкались на бруствер. Лучи их почти не брали, оставляя только черные подпалины на боках, на которые церберы никак не реагировали. И они ворвались в наши траншеи.

А вот эта рукопашная больше всего напоминала Колдхарбор. Только в тесноте траншей. Я выхватил саблю, не особенно полагаясь на карабин со штыком. Рядом со мной встали Елена и майор Штайнметц, тоже с оружием наголо. И адъютант, и заместитель последовали моему примеру, достав себе сабли. Вот только теперь я понимал, что кавалерийское оружие применять в траншеях не слишком удобно. А сам же еще смеялся в душе над берсерками с их длинными мечами и двуручными секирами.

Цербер буквально взлетел на бруствер, две пасти его щелкнули, жуткие зубы оторвали руку ближайшему стрелку, проскрежетали по драгунской броне другого. Быстрым прыжком слетел с банкета в траншею, рванулся к нам, не обращая внимания на других.

Я очень пожалел о том, что за это время так и не удосужился отремонтировать разбитый револьвер. Он бы мне сейчас пригодился. Цербер налетел на нас - и мы встретили его тремя саблями. Точнее двумя. Елену мы с майором не сговариваясь оттеснили за спины, закрывая ее собой. Клинок Штайнметца жуткий пес сумел ухватить зубами, дернул одной из голов в сторону, очень удачно открывая мне для удара шею. И я воспользовался представившейся возможностью. Я вложил в удар всю силу, но все равно перерубить толстую шею твари не смог. Клинок застрял в ране. И почти тут же на кирасе и наруче сомкнулись мощные челюсти двух других голов. Зубы их зловеще скрежетали, и мне казалось, что я слышу еще и треск моей брони.

И тут из-за наших спин выскочила Елена. Она обрушила саблю, которую держала обеими руками, на голову, вцепившуюся мне в левую руку. Тяжелый клинок раскроил череп адского пса - хватка на моем предплечье ослабла. И я сумел освободить руку. Она полыхнула болью, так что я едва сдержался, чтобы не закричать в голос. Третья голова, казалось, еще сильнее сдавила зубы. По кирасе побежали мелкие трещины, которые я заметил на свою голову краем глаза.

Елена и успевший первым освободить оружие Штайнметц обрушили сабли на пса. Да и я не отстал. Выхватил, не смотря на боль, длинный кинжал с узким клинком и всадил его по самую рукоятку в глаз цербера. Хватка тут же ослабла, но челюстей пес не разжал. Штайнметц сунул твари между зубов клинок сабли, навалился и со скрежетом сумел-таки разжать их. Я оттолкнул тело пса.

На бруствер взбирались все новые церберы. Я считал большой удачей, что дракончики до позиций моей бригады не добрались. Драгуны и строевики дрались с ними, как говорили в военных газетах, штыком и прикладом, стрелять-то было бесполезно. В ход пошли траншейные ножи.

В любом случае церберы были пусть и большими, но собаками, и количеством они сильно уступали солдатам в траншеях. И зубы их не могли прогрызть броню рядовых драгун. Строевикам приходилось намного туже, ведь доспехи их были куда легче и не столь прочны. Но все равно, на одного пса приходилось пять-шесть человек. Они расправлялись с тварями, пусть и не без потерь.

О многом говорил хотя бы тот факт, что до нашего наблюдательного пункта смог прорваться только один цербер.

Но главной задачей этой волны монстров было вовсе не существенное сокращение наших рядов. Церберы должны были согнать нас с банкетов в траншеи, добить последние пулеметные гнезда и тем самым дать демонам спокойно подойти к брустверу и перебраться через него. И с этой задачей они справились отлично.

В траншеях еще добивали церберов, когда на бруствер взбежали первые демоны легкой пехоты в своих кольчугах из колючей проволоки. И тут же открыли огонь. Наличие в траншеях тварей демонов ничуть не смущало.

Драгуны, почти добившие церберов, ответили им из лучевых винтовок. А вот тут оказалось, что они намного лучше огнестрельных. Пули далеко не всегда пробивали даже основательно поврежденную зубами адских псов драгунскую броню. Хотя строевикам снова повезло меньше, но их потери оказались не столь велики. Ответный же огонь был куда более результативным. Наверное, все мы слишком привыкли, что лучи почти не действуют на тварей, а потому и демоны окажутся весьма устойчивы к ним. Но это было не так. Плотный огонь выкашивал их, кольчуги не спасали, они падали, скатываясь с бруствера. Некоторые начали прыгать в траншеи, спасаясь от смертоносных лучей, да только на их винтовках не было штыков, а потому и тут наше оружие превосходило вражеское. К тому же, и тяжелая броня сыграла в этом деле немалую роль.

Я вложил в ножны саблю и сдернул с плеча лучевой карабин. Кидаться в траншеи, чтобы самому ввязаться в рукопашную, я не стал. Хватило мне драки с мертвецами и короткой схватки с цербером, после которой до сих пор болели рука и бок. Выстрелами из карабина я смогу нанести больше вреда демонам.

- Надо выбить их авангард с бруствера, - сказал я, больше самому себе, в перерыве между выстрелами, пока не подтянулись демоны второй линии.

- Есть, - неожиданно для меня выпалила Елена.

И прежде чем я успел хоть что-то сказать или сделать, ринулась в траншеи с криком: "Вперед! Выбить демонов из траншей!". Мы с майором так и замерли, оба даже стрелять перестали на секунды.

- Вот ведь... - подавился словами Штайнметц. - Мы не должны от него отстать.

- Выживет, - прорычал я. - Сам ее придушу. Своими руками.

И мы оба бросились вслед за ней, стреляя на ходу в демонов.

Командир расчета драгунской сорокапятки, старший унтер Ерошкин имел свою методу против всех ужасов войны. Как бы ни было страшно, какая бы жуткая смерть не гуляла, он не думал о том, что творится вокруг. Старший унтер Ерошкин думал о том, как будет рассказывать обо всем этом своей невесте. Он прошел уже через несколько военных кампаний и каждый раз возвращаясь домой долго и со вкусом рассказывал ей, и конечно своим родителям, обо всех боях.

Вот и сейчас, когда на батарею, в которую входили все орудия драгунских полков, напирали паукообразные боевые машины демонов, он представлял, как сидит в теплой гостиной, обязательно у потрескивающего камина, и рассказывает об этом. Мама будет ахать и охать в нужных местах, отец - ветеран драгунского полка, кивать и одобрительно, но почти неразборчиво бурчать, а вот его возлюбленная, его невеста, его чудо неземное, станет закрывать ладошками рот, округлять глаза и очень показно пугаться. Но при этом, Ерошкин отлично знал, что вскоре она будет пересказывать все, что говорил он, своим подругам взахлеб, хвастаясь своим героическим женихом.

- Снаряд! - выкрикнул старший унтер. В ответ почти сразу же клацнул казенник орудия.

Длинная очередь простучала по щиту его пушки, оставив в ней несколько дыр. И Ерошкин представил, как будет рассказывать об этом. Пять, нет, лучше семь, да что там - десяток пуль пробили наш щит. Они просвистели у меня над головой... Нет, лучше так. Они буквально волосы мне прочесали. Вот так. А после этого запустить пальцы в густые волосы невесты. И она улыбнется и покраснеет.

Но, все равно, самой лучшей частью рассказа будет о том, как ему удалось прикончить дракончика. С одного осколочно-фугасного снаряда. Метко всадив его твари в бок. Хотя этого будет маловато. И надо раскрасить ее подробностями, относящимися к остальному бою. Например, как он уничтожил вот этого паука.

- Наводи точней, - протянул он. Посторонние мысли ничуть не мешали командовать орудием.

Ерошкин сам глянул в прицел, подался назад и махнул рукой. Кричать "Огонь!" особого смысла не было. Орудия рявкнуло и отпрыгнуло назад, выбросив снаряд. Он лег не совсем удачно, снеся несколько ног паукообразной боевой машине. Она завалилась на бок, пропахала несколько метров по снегу и замерла. Но стрелять, пусть и не слишком метко, не перестала. В щите появились еще несколько дыр.

- Снаряд, - крикнул Ерошкин.

- Так ить... - буркнул заряжающий, который был родом из Галицийской губернии. - Это остатний был. Нема их боле.

- Как это - нет? - обернулся к нему Ерошкин.

Тот в ответ только указал на пустые ящики. Все расстреляли. А танки, тем временем, продолжали весьма резво наступать.

Не осталось ни единого снаряда. Это добавит рассказу особой остроты. Но были ведь еще и гранаты. Взгляд его упал на связки гранат, лежащие рядом с ящиками. И пришлось взрывать ими вражеские боевые машины, похожие на пауков.

- Гранаты берем! - крикнул Ерошкин. - Отобьем эту атаку, а там нам, глядишь, и снаряды подвезут.

Он первым подхватил связку, подавая пример расчету.

"Я подал команду своим бойцам, - продолжил сочинять Ерошкин, - и первым взялся ее выполнять. Я высунулся из-за щита, пригнувшись от пуль, свистящих над головой. Так будет лучше. А после распрямился, как сжатая пружина, и швырнул их ближайший паучий танк".

А следом его скосила длинная очередь. Крупнокалиберные пули разорвали его почти надвое. Как раз в тот момент, когда Ерошкин обдумывал следующую фразу в своем монологе.

И последней мыслью его было, что невеста так и не узнает о его подвигах. Как жаль...

Я плюхнулся на бруствер рядом с Еленой, столкнув тело демона, мешающее стрелять.

- Юноша, - ледяным тоном сказал я ей, - я еще не знаю, что сделаю с вами за эту вашу выходку.

Она предпочла промолчать. И правильно поступила. Пускай известную часть злости на нее я выпустил в короткой, но яростной схватке с демонами, однако как минимум наорать на нее все еще хотелось. Очень сильно.

Я отвернулся от нее, тем более, что и Елена предпочла отвести глаза. Я продолжал стрелять по отступающим демонам с прежним остервенением. Они отходили в полном порядке, периодически разворачиваясь и посылая в сторону наших траншей короткие очереди или кидая гранаты. Впрочем, особого вреда это нам не наносило. Лучи срезали отступающих демонов, что мне очень нравилось. Однако дисциплинированность при отступлении как раз не радовала. Мало у кого я видел подобное.

А уж тем более, когда они вышли за границу прицельной дальности наших винтовок и карабинов, быстро перестроились и вынули из чехлов штыки, я понял, что новой атаки нам не избежать. И будет она куда более подготовленной.

- Хотели нас с налета взять, - буркнул устроившийся тут же Штайнметц, - да не вышло. Теперь готовятся к более серьезной атаке.

- Теперь и на рукопашную рассчитывают, - согласился я.

Однако идти на приступ наших траншей демоны не спешили. Вроде и порядок в рядах навели, и выстроились, и штыки примкнули. Но пока стояли на месте.

- Новых тварей ждут? - высказала предложение Елена.

Я лишь зло глянул в ее сторону, но в этот раз она независимо посмотрела мне в глаза. И ведь в ее словах был толк. Демоны вполне могли ожидать тех же псов, которые так легко открыли им дорогу в наши траншеи.

- Все, кто владеет, к пулеметам, - скомандовал я по общей связи. - Проверить состояние. Перенести боеприпасы к тем, что еще могут стрелять.

Демоны продолжали топтаться перед нашими траншеями, явно ожидая чего-то. Тем временем, мне доложили о том, что только два пулемета более-менее исправны. Правда, если демоны пойдут редкой цепью, то хоть какой-то результат стрельба принесет лишь на расстоянии не больше сотни метров. Зато патронов к ним было вдоволь. В каждой пулеметной точке сложили не меньше десятка ящиков с лентами.

С боеприпасами, вообще, дело обстояло туго. По существу, мы расстреляли все, что было у нас. Почти по всей линии обороны одно за другим замолкали орудия - и их не подавляли вражеские бронемашины. Им просто нечем было стрелять. Да и мортиры давно уже не кидали мины во врагов.

Демоны дождались того, чего хотели. К ним присоединились тяжелые пехотинцы со своими ручными пулеметами или штурмовыми винтовками. Значит, за нас возьмутся всерьез.

- А ведь нам сейчас надо атаковать, - неожиданно заявил Штайнметц. - У демонов ни траншей, ни пулеметных точек, ни артиллерии нет. А толку нам сидеть в окопах? Драться всегда в сподручней в поле.

- Их больше, чем нас, - засомневался я, - и оружие у них автоматическое - стреляет чаще наших винтовок и карабинов. А уж эти ручные пулеметы и вовсе. Нас на подходе посекут из них.

- Мы в считанные минуты выбили их из траншей, - нашелся Штайнметц, - но теперь они готовы к отпору. И только если мы сумеем их ошарашить чем-то новеньким...

Наш спор разрешил приказ генерал-лейтенанта фон Штрайта. Он приказывал нам подпустить демонов поближе, обстрелять из пулеметов и атаковать самим.

- Ну что же, - пожал плечами я, хоть это и было не слишком удобно делать, лежа на бруствере, - похоже, наш командующий разделяет ваш взгляд на ситуацию.

На этот раз демоны шагали куда медленней и размеренней. Не спешили даже под огнем переходить на бег. Конечно же, они не хотели отрываться от своей же тяжелой пехоты, которая должна была прикрывать их.

- Если они не побегут в атаку, - мрачно протянул я, - то мы рискуем и не дойти до врага.

- Быстро проскочим полсотни метров, - произнес в ответ Штайнметц, - на которые теперь наши пулеметы бьют. Демоны и опомниться не успеют, как мы ударим в штыки. Мы ведь пехота прорыва. Не наше дело - сидеть в окопах.

Похоже, он прибывал в несколько приподнятом настроении. Не смотря на вполне серьезный возраст, майору все еще не чужд был азарт штыковой атаки. А вот я как-то никогда не мог понять этого. Для меня война была работой, тяжелой, кровавой и муторной, и никакого удовольствия я от нее не получал. Даже когда приходилось подниматься из траншей, как сейчас и идти в атаку на врага, никакого особого кипения крови я не ощущал. Был, конечно, выброс адреналина, но головы я никогда не терял.

За пятьдесят метров от бруствера, когда немногие оставшиеся у нас пулеметы открыли-таки огонь, демоны легкой пехоты бросились бегом. Длинные очереди нанесли им немалый урон, пока они шли размеренным шагом. Разбившись в редкую цепь, они понеслись намного быстрей, чем когда их прикрывали адские псы, на которых сосредотачивали огонь пулеметы.

Тяжелые пехотинцы тут же вскинули свои штурмовые винтовки. Открыли огонь. И, конечно же, поливали они в основном наши пулеметные точки. Разбитый бруствер с остатками щитов не могли послужить хорошей защитой для их расчетов, а потому нам надо было спешить со штыковой. Иначе уже нам придется бежать под пулями их штурмовых винтовок - и я был вовсе не уверен, что даже драгунская броня выдержит их попадания.

- Вперед! - воскликнул я. - За мной! В штыковую!

Я первым вскочил на ноги, едва не споткнувшись о тело демона, и, взмахнув карабином, бросился на наступающего врага. Рядом со мной бежал с каким-то первобытным криком майор Штайнметц, стреляющий на бегу в демонов. Елена тоже не отставала от нас. А следом неслись драгуны моей бригады, строевики, тевтоны. Лучи сверкали, срезая демонов в кольчугах одного за другим. Они отвечали из своих винтовок и ручных пулеметов. Но было уже поздно. Потому что в дело с секунды на секунду должны были пойти штыки.

Две армии неслись навстречу друг другу, готовясь столкнуться с оглушительным треском и грохотом. Воем и криком. На острие атаки, конечно же, наша тяжелая пехота, драгуны и тевтоны, в то время как бронированные демоны старались держаться как раз позади, прикрывая их огнем из ручных пулеметов.

Я вогнал штык в грудь ближайшего демона. Сталь его легко пробила жутковатую кольчугу, и я повалил его на землю. Выдернув оружие, нанес быстрый удар прикладом в омерзительную рожу нового врага, разбив ее в кровь. Тот отшатнулся, чем и воспользовался Штайнметц. Он пронзил штыком горло демона, еще мало что соображающего после моего сокрушительного удара.

Следующим на моем пути оказался высоченный тяжелый пехотинец демонов. Он навел на меня ручной пулемет, готовясь нажать на курок. Я едва успел отвести его в сторону, буквально войдя в клинч, так что ствол вражеского пулемета задрался вверх. Пули ушли куда-то в небо. Демон был явно сильней и намного массивней меня, он принялся давить, стараясь освободить оружие. Я по мере сил не давал ему этого сделать. Да только некстати напомнила о себе болью левая рука. Я понял, что сейчас проиграю эту дуэль, если срочно не предприму чего-то. Но что делать, если все силы уходят на то, чтобы удержать врага. Ни на что еще меня просто не хватит.

Выручила меня Елена. Она выстрелила в демона практически в упор, но луч оказался бессилен против тяжелой брони. И тогда она ударила его штыком. Сил, чтобы пробить черную кирасу, затейливую гравировку на которой я за секунды схватки успел хорошо рассмотреть, ей не хватило. Штык лишь оставил на ней не слишком глубокую царапину. Но и этого демону оказалось достаточно. Он разорвал наш клинч, снова попытался выстрелить в меня. Я же рванул в сторону, уходя с линии огня, сделал быстрый выпад снизу вверх. Штык удачно вошел между кирасой и шлемом. На руки мне потоком хлынула кровь. Демон упал на колени между нами с Еленой.

- Вперед, юноша! - крикнул я ей, напрочь позабыв о злости. - Стоять на месте нельзя!

И мы кинулись дальше.

Я срезал демона лучом. Следующий ударил меня примкнутым к винтовке штыком. Бил в поврежденную цербером кирасу. Бок обожгло новой болью. Я врезал ему в ответ прикладом, своротив массивную челюсть на бок. Но после этого буквально повалился на колено. Каждый вдох отдавался страшной болью в боку. Каждое движение выстреливало болью в руку. Демон в кольчуге вскинул винтовку, готовясь прикончить меня. На курок нажать он не успел. Смертоносный луч сжег ему голову.

Елена подбежала ко мне, подала руку, помогая подняться. Я с трудом сумел встать на ноги, едва не выронил карабин.

А бой вокруг шел жесточайший. Он чем-то напоминал схватку под Колдхарбором. Та же рукопашная, штыки и приклады. Редко когда сверкнет луч или простучит короткая очередь из винтовки или ручного пулемета. Но в остальном же самая примитивная драка, какую вели еще наши древние предки, раскалывавшие черепа друг другу каменными дубинами.

И бой заставил меня позабыть о боли в боку и руке. Я перехватил карабин поудобней и мы с Еленой плечом к плечу атаковали тяжелого пехотинца демонов. Он только что короткой очередью расстрелял строевика, которого отбросило на несколько шагов. Стрелять в него было бесполезно, а бить следовало в щели доспеха, куда еще попасть надо. Но нас с Еленой это не остановило. Она сумела всадить штык в сочленение вражеской брони, защищавшей руку. Демон попытался обернуться к ней, но тут его ударил я. Попал неудачно. Штык врезался в кирасу - и сломался. Демон развернулся-таки, освободил раненную руку, буквально стряхнув Елену, вскинул ручной пулемет. Я снова успел опередить его, врезав по стволу орудия прикладом, сбивая вниз. Пули на этот раз ушли в землю у моих ног. Демон толкнул меня штурмовой винтовкой. Я отступил на пару шагов, не упал только потому, что закрылся карабином. Демон ударил с такой силой, что оружие вылетело у меня из рук. И ладно, невелика потеря. Без штыка в рукопашной делать нечего.

Я выхватил саблю. Демон во второй раз попытался расстрелять меня из штурмовой винтовки. Я рубанул его, отхватив сразу три пальца. Демон выронил оружие, видимо, удержать одной рукой штурмовую винтовку было не под силу даже такому здоровяку. Однако расслабляться было рано, потому что демон и без оружия очень опасен. Я просто чувствовал это.

Я снова сократил расстояние. Ударил по шлему, сабля соскользнула по его округлой поверхности, зато мне удалось срубить пару рогов. По черному шлему потекла кровь. Значит, не украшение, а форма его все же продиктована анатомией демонов. Тяжелый пехотинец дико взревел и бросился на меня, широко растопырив руки, как будто хотел обнять. Я ушел в сторону, четко, как учили еще в военной школе. Рубящий удар под мышку получился тоже, словно по учебнику. Демон проскочил мимо. Думаю, его встретят. Я же рванул дальше.

Жуткий треск и грохот я сначала как-то и не связал с "Бобром". А оказалось, что команда его сумела каким-то чудом заставить его двигаться. И я, обернувшись на этот шум, заглушивший даже звуки боя, на мгновение замер. Что ни говори, но даже сильно поврежденный крейсерский танк производил неизгладимое впечатление.

Он полз вперед, медленно, но с какой-то неумолимостью. Главный калибр его молчал, зато остальные пушки и пулеметы вели почти непрерывный огонь. В вечерних сумерках этого длинного дня громада "Бобра" казалось полыхала адским пламенем, как при Колдхарборе. Паукообразные боевые машины казались клопами в сравнении с ним. Тяжелые пулеметы легко пробивали их кабины, мгновенно превращая их в настоящее решето. Самых неудачливых "Бобер" просто давил гусеницами.

Крейсерский танк в считанные минуты выправил ситуацию на нашем фланге, где прорвались вражеские боевые машины. Он прикрыл наши траншеи, медленно потащился вперед, расстреливая паукообразных. И те начали отступать под его неуклонным напором.

А это стало едва ли не сигналом к отступлению для всех демонов. Я как раз сцепился с легким пехотинцем. Тот ловко отбивался винтовкой от моей сабли, даже короткие выпады штыком делал. Елена пыталась помочь, но батарея в ее карабине разрядилась, а вмешаться в рукопашную она не решалась. Понимала, что скорее помешает, чем поможет мне в этой схватке. Или просто ждала удобного момента, чтобы всадить штык демону в бок или бедро.

Но тут мимо нас почти пробежал другой демон. Обернулся в нашу сторону, вскинул винтовку, но та лишь сухо щелкнула, видимо, не осталось патронов. Прежде чем стоящая ближе к нему Елена успела среагировать, демон бросился дальше. Мы с тем, кто отбивался от моих выпадов, даже замерли в недоумении. И это стоило демону жизни. Потому что уж на эту заминку Елена отреагировать успела. Штык ее карабина на всю длину погрузился в грудь демона. Он недоумевающе глянул на нее, а следом я снес ему голову.

Демоны отступали по всему фронту. Теснимые "Бобром" на одном фланге и двинувшейся в атаку фалангой - или как там называлось построение рыцарей Братства - на другом. Это было весьма впечатляющее зрелище. Шагало построение неспешно, что делало их похожими на медленно движущийся по полю боя крейсерский танк. Та же неспешная неумолимость. Они преодолели свой бруствер, попросту столкнув с него демонов. Тем не помогли ни церберы, ни ручные дракончики, ни тяжелая пехота. Первые лишь бессильно ударялись о щиты, да пытались укусить закованные в сталь ноги рыцарей. Дракончиков было слишком мало, и канониры Братства перестреляли их. Тяжелая же пехота вступила с ними в перестрелку, но залповый огонь из крупнокалиберных ружей сводил все их усилия на нет. А потом рыцари Братства сами пошли в атаку. Их ружья били без пощады из-под прикрытия щитов. На склоне бруствера они остановились. За линией щитов выстроились несколько рядов рыцарей с крупнокалиберными ружьями. Огонь их стал практически беспрерывным. Тяжелые пули пробивали броню демонов, а уж кольчуги их и вовсе не были защитой против них. Легкие пехотинцы просто летели при попадании вверх тормашками. Да и тяжелых они часто пробивали насквозь, оставляя в них зияющие кровавые дыры.

И демоны побежали. Сначала в полном беспорядке и панике, но очень быстро опомнившись, они перешли на скорый шаг, начали оборачиваться и давать в нашу сторону короткие очереди. И тогда я приказал солдатам остановиться.

- Стоять! - выкрикнул я, включив для верности и общую связь. - Всем стоять! Закончить преследования! Отступаем в траншеи!

- Все назад! - поддержал меня Штайнметц. - Отходим!

Не смотря на весь азарт штыковой атаки, майор не потерял головы. Он не хуже моего видел, что нельзя отрываться от своих траншей.

А потом к нам присоединился вахмистр Быковский. Его зычный голос услышали даже лучше связи. Драгуны, тевтоны и строевики останавливались, услышав его, опускали оружие. Теперь они только стреляли в отступающих демонов, посылая им вслед лучи из полуразряженных карабинов и винтовок. Обменявшись несколькими выстрелами с демонами, мы медленно потянулись в траншеи.

Пусть это и было похоже на отступление, но все пребывали в приподнятом настроении. Оказывается, демонов можно бить. Не обороняться, отбивая атаки одну за другой, а именно бить. Пусть мы и не разгромили их, однако нам удалось отбросить их от наших позиций. Обратить в бегство. И этого было вполне достаточно для того, чтобы пребывать в отличном настроении, не смотря на усталость от этого чудовищно длинного дня.

Уже спустившись в траншею и почуяв отвратительную вонь тлеющих трупов, я обнаружил, что маска противогаза все еще болтается у меня на шее. И когда только снять ее успел, не помню.

- Молодой человек, - бросил я Елене, - отправляйтесь отдыхать в наш блиндаж.

- Я не оставлю вас, - решительно заявила она.

- Вы уже натворили достаточно дел сегодня, - отмахнулся я. - Мне нужна связь с командованием. Возможно, пришли новые приказы от генерал-лейтенанта фон Штрайта. И я должен их знать. Выполняйте приказ, молодой человек.

Она мрачно глянула на меня исподлобья, но ничего не сказала. Она опустила взгляд, и устало зашагала к нашему блиндажу, едва ли не волоча за собой карабин.

- Теперь нас либо заменят тут свежими войсками, - хриплым от усталости голосом произнес майор Штайнметц, - либо просто сдадут эти позиции.

- Скорее второе, - буркнул я, - потому что вряд ли у нас остались свежие силы после драки с альбионцами по всей линии Студенецкого.

Утром следующего дня пришел приказ генерал-фельдмаршала фон Литтенхайма об отступлении. Мы оставляли позиции, которые стоили нам очень дорого.

Глава 11.

Четыре человека сидели в большой комнате личного форта генерал-фельдмаршала фон Литтенхайма. Обычно здесь проходили совещания штаба армии Доппельштерна и вокруг большого стола, накрытого картами, стояли офицеры, обсуждая планы боевых действий. Но теперь у одной его стороны собрались всего четверо. И это были самые высокопоставленные офицеры на Пангее. Сам хозяин форта генерал-фельдмаршал Вильгельм фон Литтенхайм и лейб-гвардии полковник Авраам Алекс фон Готт стояли по одну сторону стола. С другой расположился фельдмаршал Даррелл Чепмен - командующий альбионскими войсками на линии Студенецкого. Он был мрачен и сильно сутулился, как будто на плечах его лежал вполне реальный груз, давящий на него. Одет он был в форму траншейного полка, и отличить его от любого другого офицера на первый взгляд было невозможно. А между штернами и альбионцем, перед узкой стороной стола стоял великий магистр Марк Антоний Калатрава, как и положено рыцарю, в доспехах и белом плаще.

- Наши политики все никак не могут договориться, - произнес великий магистр, - но все вы видели, на что способны демоны. И это только авангард их армии. Если не сумеем договориться мы здесь, то можно сразу вспарывать себе животы по обычаю теннов.

- Надо валить с этой проклятой планеты, - буркнул грубоватый фельдмаршал Чепмен, о котором его же офицеры отзывались неизменно "генерал, но не джентльмен", а все потому, что ему удалось выбиться из унтеров, и сам он происходил не из дворянского рода. Никакого военного лоска фельдмаршал не приобрел, наоборот, казалось, нарочитая грубость ему доставляла некое удовольствие - Сейчас над нашими головами дерутся космические корабли. Демоны выводят на орбиту свои и вытесняют нас.

- Вот именно! - хлопнул ладонью по столу Калатрава. - Наши космофлотчики сумели объединиться перед лицом нового врага. Так почему же мы не сумеем договориться? Все мы знакомы с данными разведки. Из Колдхарбора и его окрестностей на нас движется войско демонов, размерами превосходящее предыдущее в несколько раз. И они не стремятся идти вперед, медленно и размеренно занимая позиции почти по всему материку. Явно готовятся к масштабному удару по всей линии фронта.

- Они уверенно сровняли ее, - поддержал его фон Готт, - оттеснив нас с выступа. - Он глянул на фельдмаршала Чепмена, который никак не отреагировал на его мелкую шпильку.

- Мы побили демонов, - заметил Литтенхайм, - однако потери оказались слишком велики и удержать выступ мы уже просто не сможем.

- Но если бы мы не дрались плечом к плечу с вами, - напомнил ему Калатрава, - вряд ли бы удалось одержать победу. И сейчас я предлагаю объединить усилия с альбионцами, забыв о вражде. Вместе дадим отпор демонам. - Он рубанул ребром ладони по раскрытой руке.

- Нам надо, чтобы вы дали нашим транспортам садиться на ваших позициях, - пробурчал фельдмаршал Чепмен. - Войск у демонов во много раз больше нашего, а значит Пангея для нас потеряна. И надо как можно скорее покидать ее. Мы согласны драться в ваших траншеях, но надо вывозить с поверхности сначала раненных, тяжелую артиллерию, поврежденную технику, а потом поэтапно и войска. Эшелон за эшелоном. Гренадеры и драгуны будут прикрывать отступающих.

- Мои тевтоны тоже! - встрял фон Готт.

- Конечно, - кивнул ему Чепмен.

- Но это означает потерять всю тяжелую пехоту, - вздохнул фон Литтенхайм, которому такое решение было не по душе.

- Мне тоже это не нравится, - согласился с ним Чепмен, - но иного выхода я просто не вижу. Кроме тяжелой пехоты мы потеряем, скорее всего, и большую часть артиллерии, и более-менее исправную технику. Но ими придется заплатить за эвакуацию остальной армии. Если вы сможете придумать лучший выход, - пожал плечами фельдмаршал, - расскажите мне. Обсудим.

- Нечего тут обсуждать, - махнул рукой Литтенхайм. - Я не хуже вашего понимаю, что иного выхода у нас нет. Но надо будет провести массированную артподготовку. Расстрелять как можно больше снарядов тяжелой артиллерии по сосредотачивающемуся врагу. И, конечно же, устроить авианалет, о котором я вам уже говорил. Тяжелых бомбардировщиков хватает и у нас, и у вас. Мы готовы предоставить вам наши аэродромы и перегрузить ваши бомбы в наши склады.

- Это технические вопросы, - заявил Калатрава, - их мы можем обсудить уже на общем совещании. Сейчас мы договорились о главном, мы будем драться с демонами плечом к плечу.

Начальник авиации армии Доппельштерна генерал-лейтенант Штернберг давно хотел посмотреть на того, кого он считал своим главным врагом. Бригадира Гилмура, занимающего ту же должность в войсках фельдмаршала Чепмена. Хотя представлял он эту встречу совсем иначе. Чаще всего это был воздушный бой, где его истребитель схватится с машиной альбионского бригадира. Победителем в нем, конечно же, всегда выходил Штернберг.

Но встретиться пришлось при совсем других обстоятельствах. Генерал-лейтенант и представить себе не мог, что они вместе будут сидеть у него в командном пункте, на главном аэродроме армии Доппельштерна, и обсуждать деталь совместной операции. Пресловутых демонов Штернберг и в глаза не видел, однако не мог же он не верить докладам командующего бомбардировочной авиацией генерал-майора Шенка, который лично летал бомбить их артиллерию.

- Наша операция, - задумчиво протянул Гилмур, поглаживая чисто выбритый подбородок, - потребует идеальной слаженности действий. Конечно, и наши и ваши пилоты - настоящие профи, провоевавшие не один год. И здесь, и на других планетах. Однако у нас нет опыта именно совместных действий. А без полной слаженности вся операция может обернуться катастрофой для наших ВВС.

Тут он был прав. Не поспоришь. Операция, задуманная штабами обеих воздушных армий, была просто беспрецедентной. Как по сложности исполнения, так и по дерзости. Первой волной на позиции демонов должны были обрушиться альбионские тяжелые бомбардировщики, к чьим аэродромам те подступили уже очень близко. В это же время со складов будут вывезены все боеприпасы к ним прямо на изрядно опустошенные помещения воздушной армии штернов. Как только альбионцы отбомбятся и отправятся обратно, с аэродромов поднимутся самолеты Доппельштерна, а их на земле сменят машины Альбиона. Зарядив двигатели и приняв на борт боезапас, они отправятся в небо, как только штерны закончат свое дело. Когда же демоны подойдут ближе к траншеям линии Студенецкого, в дело вступят пикировщики. И такая карусель повторится несколько раз, пока не будет дан приказ об эвакуации.

На бумаге все выглядело красиво. А вот как будет на деле? Оба командующих отлично понимали, что этот план не предусматривает даже ничтожной части неприятностей, которые могут постигнуть пилотов. Стоит хотя бы одному тяжелому бомбардировщику при посадке перекрыть полосу или еще что похуже, и в небе зависнут сразу несколько самолетов, заряд в двигателях которых будет стремительно иссякать. А подобных сбоев может быть такое количество, что от одного перечисления голова кругом пойдет.

- Понимаете, бригадир, - тяжко вздохнул Штернберг, - у вас нет выбора. Поставленную перед нами командованием задачу мы сможем выполнить только так.

- Понимаю не хуже вашего, генерал-лейтенант, - таким же тяжелым вздохом ответил Гилмур. - Два три вылета пройдут в штатном режиме, но потом пилоты устанут, начнутся ошибки. А к чему они приводят, думаю, не надо говорить.

- Не надо, конечно же, - согласился Штернберг. - Как и мне снова повторять, что выбора у нас просто нет. Задача командованием поставлена - и мы должны ее выполнить.

- Выполним, - кивнул Гилмур. - Но только какой ценой.

Об этом оба командующих, решивших для себя, что сами отправятся в полет, не смотря на свое высокое звание, отлично понимали какой.

Когда небо над нами закрыла армада бомбардировщиков, я в первый момент подумал, что это налет альбионской авиации. Ведь, не смотря на вторжение демонов, война между нашими государствами продолжалась. Конечно, все знали о переговорах между командующими, однако ситуация всегда может измениться в одночасье. А уж наши тяжелые бомбардировщики я всегда от чужих отличу.

Вот что меня всегда поражало в авиации, так это тот факт, что истребители всех государств очень похожу друг на друга. Вытянутые, сигарообразные, с винтом впереди, лишь некоторые с обрубленными носами, похожие на обезглавленных рыб. А вот бомбардировщики, что тяжелые, что пикировщики отличались разительно. Даже глядя с земли в бинокль, я ни за что не спутаю наш бомбардировщик с альбионским, например, или бостонским, или сарацинским. И между собой, соответственно, тоже.

Конечно, я видел армаду наших самолетов, отправившихся куда-то в сторону позиций демонов. Но вот когда всего четверть часа спустя с той стороны прилетела почти такая же, но альбионская, у меня возникла только одна мысль. Почему молчит наша зенитная артиллерия? И тот факт, что в наших траншеях, мы теперь соседствовали со траншейниками и гренадерами в коричневой форме, меня в тот момент не слишком волновал. От альбионцев можно было ожидать какой угодно выходки. С них станется переодеть сипаев и ополченцев, которыми не жалко и пожертвовать, в форму частей регулярной армии и разбомбить их вместе с нами.

Но ничего подобного не произошло. Альбионские бомбардировщики ушли куда-то в наш тыл, но все равно, пока слышался шум их винтов, я ждал, что нам на головы посыплются бомбы.

В траншеи линии Студенецкого мы вернулись утром следующего дня. Сначала прикатили несколько десятков артиллерийских тягачей и целая колонна гусеничной техники, утащившей "Единороги" и "Бобра". На фоне громадного крейсерского танка и самоходных установок они казались клопами, которые ни за что не смогут даже с места их сдвинуть, однако опутали их целой сетью тросов и медленно потянули в тыл. Следом тягачи утащили уцелевшие пушки, а потом двинулись и мы.

Не смотря на поражение, демонам удалось сровнять фронт и теперь нам предстояло прикрывать эвакуирующиеся войска, сидя в старых траншеях линии Студенецкого.

И это меня совсем не радовало. Потому что означало почти верную смерть для всей куцей бригады, которой я продолжал командовать. Пускай нам и выдали несколько десятков пулеметов, так что мы оборудовали огневые точки через каждые пять метров. Я собирался посадить к ним всех драгун, потому что даже в стрелковых взводах бойцы умели обращаться с ними, равно как и расчеты орудий и малых мортир. Сам я тоже собирался сесть к пулемету. Но если разведка доносила правду, и демоны предпринимают атаку по линии фронта, протянувшейся через весь единственный материк Пангеи, то никакими пулеметами их уже не сдержать.

Нами просто пожертвовали, ведь должен же кто-то гибнуть, пока эвакуируются остальные. И драгуны для этой задачи подходили наилучшим образом. Равно как иная тяжелая пехота. А вот то, что не так далеко от нас стояли тевтоны, меня сильно удивило. Я думал, что уж гвардию-то вывезут в первую очередь.

Рядом с ними позиции занимали рыцари Братства. Они выделялись ярким пятном на фоне нашего фельдграу и коричневатого хаки альбионцев. Их артиллерия дополнила нашу - калибр орудий у всех был стандартный. А уж боеприпасов после того, как на наши склады перекочевала большая часть альбионских запасов, хватало вдоволь.

Я обернулся на стоящую рядом со мной Елену. Этот вопрос надо было решать как можно скорее. И я уже не боялся самых радикальных мер.

- Майор, - махнул я Штайнметцу, - проследите за обустройством пулеметных точек. А вы, юноша, - это уже Елене, - идемте со мной.

Ничего не подозревающая Елена отправилась следом за мной в наш бункер. Всю дорогу я лихорадочно вспоминал, где именно лежит трофейный револьвер с разбитой рукояткой.

Генерал-лейтенант Штернберг сидел в кресле второго пилота тяжелого бомбардировщика. Это был уже четвертый его вылет и не самый молодой командующий авиацией уже не рисковал сам садиться за рычаги. А вот подстраховать первого пилота был еще вполне способен.

Что самое удивительное, никакой зенитной артиллерии у демонов не было. Вообще. По крайней мере, такой, что вела бы огонь по высотным бомбардировщикам. Зато истребители, больше напоминающие стрекоз из-за вытянутого корпуса и мелко-мелко машущих крыльев, наносили огромный урон. Благодаря своим крыльям или еще чему, они могли подобно настоящим стрекозам зависать на месте, и срываться столь же стремительно и хаотично. Стрелки сходили с ума, пытаясь поймать их в прицельную рамку или подловить в момент остановки, но удавалось это крайне редко. Их пулеметы буквально прошивали крылья бомбардировщиков, разносили кабины. Один за другим самолеты падали, часто разваливаясь на куски. Спастись кому-то из экипажа было практически невозможно.

Истребители прикрытия как могли боролись с ними. Они чертили небо, расстреливая стрекозы демонов. Те были достаточно непрочными - и одной очереди хватало, чтобы уничтожить их. Сегментные кабины разлетались на мелкие стеклышки, крылья, казалось, были сделаны из слюды или тонкого и весьма непрочного пластика, потому что и вовсе превращались в пыль, как будто бы исчезая под пулями. Однако куда более эффективными оказались вертолеты Братства. Их тактика воздушного боя явно была рассчитана именно на такого противника. Да только и истребителей, что штернов, что альбионских, и вертолетов было недостаточно. И стрекозы демонов наносили бомбардировщикам огромные потери.

- Стрекозы на одиннадцать часов! - выкрикнул стрелок, как будто прочтя мрачные мысли Штернберга. - Два звена. Заходят на нас.

А следом затараторили его спаренные пулеметы. Его поддержал второй, прикрывающий верхнюю полусферу. Штернберг же ждал неприятного отдающего смертельным металлом звука, издаваемого пулеметами стрекоз.

- Штурман, - спокойным голосом спросил генерал-лейтенант, - сколько до цели?

- Пятнадцать, - ответил тот куда менее спокойно, голос его ощутимо дрожал.

Над ними пронеслась тень стрекозы, но, похоже, стрелки отогнали его пулеметным огнем. А может быть дело в том, что у него на хвосте висел альбионский истребитель.

- Что это? - спросил Штернберг, приложив пальцы к наушнику. Оттуда доносились слова на альбионском. Они не были похожи на доклады или эмоциональные выкрики альбионских летчиков. Скорее уж на какую-то песню, причем мотив ее был Штернбергу откуда-то знаком.

Он подкрутил ручку, настраиваясь на альбионскую частоту.

Comin' in on a wing and a prayer

Comin' in on a wing and a prayer

Though there's one motor gone

We can still carry on

Comin' in on a wing and a prayer

- Поют, - резюмировал пилот бомбардировщика без особой нужды, лишь бы сказать. - Знакомое что-то. Только понять не могу на альбионском.

- На честном слове и на одном крыле, - неожиданно произнес один из стрелков, у которого сейчас не было целей. - Старинная песенка бомбардировщиков.

- Точно, - даже прищелкнул пальцами штурман. - Помнится, я сильно удивлен был, когда узнал, что ее сочинили предки альбионцев в Предпоследний век. А потом уже ее перевели на русский, кажется. Или сразу на оба языка империи. Не помню уже точно.

Совершенно неожиданно для экипажа, первый пилот до того сосредоточенно глядевший вперед, крепко держась за ручки штурвала, удивительно музыкально подхватил песню.

Мы летим, ковыляя во мгле,

Мы ползем на последнем крыле.

Бак пробит, хвост горит и машина летит

На честном слове и на одном крыле...

- Альбионцы завершили бомбежку, - доложил радист, единственный кто не отвлекся на песенку, звучащую на радиоканалах. - Уходят.

- Мы будем на месте практически следом за ними, - тут же вмешался штурман. - Если кто-то из них задержится, то может возникнуть реальная опасность столкновения.

- Сплюньте через левое плечо, - неожиданно весело сказал ему Штернберг и подхватил песню, куда менее музыкально:

Ну, дела! Ночь была!

Их объекты разбомбили мы дотла!

А из наушников доносилась альбионская речь.

What a show, what a fight

Yes we really hit our target for tonight

Хвосты разворачивающихся бомбардировщиков альбионцев Штернберг, конечно, увидел. Но расстояние было достаточно большим и никакой опасности возникнуть не могло. А вот слова песенки стали слышны лучше.

How we sing as we limp through the air

Look below, there s our field over there

А первый пилот подхватывал:

Вся команда цела, и машина пришла --

На честном слове и на одном крыле

- Мы над целью, - прервал пение штурман. - Начинаем бомбометание.

Штернберг только кинул, даже не озаботившись тем, чтобы обернуться к штурману. Это был ненужный жест, потому что штурман-бомбометатель сейчас уже приник к прицелу.

Бомболюк открылся - и смертоносный груз из нескольких десятков бомб отправился в полет. Они обрушатся на головы демонов, наступающих на траншеи линии Студенецкого, уничтожая тысячи самых разных существ и боевых машин. Штернберг даже не видел нанесенного ими ущерба - разлетающихся в разные стороны демонов и куски их тел, взрывающуюся технику, гибнущих тварей разного размера. Однако представлял его себе весьма ярко - и картинка очень радовала генерал-лейтенанта. Вообще, уничтожать демонов было намного приятней, чем людей. Никаких лишних угрызений совести, которыми он, что греха таить, страдал ночами, в этот раз не было. Ни малейших.

Первый пилот, вместе со Штернбергом и стрелками, и штурманом пели вразнобой, немузыкально, зато, как говориться от души.

Мы летим, ковыляя во мгле,

Мы ползем на последнем крыле,

А в наушниках звучала альбионская речь.

With our full crew aboard

And our trust in the Lord

И уже едва ли не хором, так что путались русские и альбионские слова.

Мы ушли, ковыляя во мгле,

Look below, there's our field over there,

With our full crew aboard

And our trust in the Lord

На честном слове и на одном крыле.

Самолет пошел куда легче, значит, избавился от смертоносного груза. И теперь внизу творится ад, под ногами демонов горит земля. Продвижение их колонн удалось замедлить еще ненадолго. Они сделали свое дело. Не смотря ни на что.

Я вертел в руках трофейный револьвер. Разбитая рукоятка никак не могла повлиять на его стрелковые качества, но все равно я медлил. Делать то, что я собирался, мне совершенно не хотелось, и я постоянно искал поводы не делать этого. Но выбора не оставалось.

- Так для чего ты вызвал меня, Максим? - в который уже раз спросила Елена, которой, видимо, надоело стоять и глядеть, как я рассматриваю вынутый из собранного уже вроде вещмешка, револьвер с разбитой рукояткой.

- Это личное оружие офицеров Техасских рейнджеров, - вместо ответа произнес я, - с очень интересной историей. Я разбил ручку в бою при Колдхарборе, так что этого почти не видно. Подойди, Елена, - попросил я.

Она нетерпеливо притопнула ногой, но все же подошла и наклонилась, чтобы получше рассмотреть сандаловую рукоятку.

- Видишь, - указал я большим пальцем на серебряную звезду, правда, без одного луча и с трещиной посередине, - это знак награды Соединенных планет. Она так и называется Серебряная звезда

- И при чем тут?..- начала Елена, но я продолжал, как ни в чем не бывало.

- У офицеров Техасских рейнджеров не принято носить награды, - говорил я, не обращая внимания на ее реплику, - только на парадной форме. Вместо этого, они делают такие вот знаки на рукоятках своих револьверов. Снимают лак, вырезают в рукоятке форму, заливают металлом и заново вскрывают лаком. Сложнее, если наград лишают.

- Очень интересно, - голос Елена стал раздраженным. Она не понимала, к чему я все это говорю, и это ей совсем не нравилось, - но...

В дверях блиндажа появилась могучая фигура вахмистра Быковского, и я решился. Быстрым движением приставил ствол пистолета к бедру Елены - и нажал на курок. Выстрел был столь же оглушительным, как тот давний, на Баварии, когда я застрелил из него несчастного радиста-ландверьера. Елена схватилась за простреленную ногу, начала заваливаться на меня. В глазах ее было такое же непонимание, как у того паренька из Баварского ландвера. Я поймал ее за плечи, не давая упасть.

- Фенрих Шварц случайно прострелил себе ногу, - крикнул я Быковскому, - когда я показывал револьвер. Относите его в лазарет. К остальным раненным, которых отправят на орбиту.

Ранение Елены было не слишком серьезным, с таким могли и оставить на планете, но не наносить же ей более тяжелое. А если Быковский уложит ее вместе с тем, кого уже готовят к отправке, то не станут же ради нее одной челнок гонять. А уж в то, что Быковский сумеет пристроить Елену, я не сомневался. При не столь уж великом уме, вахмистр обладал не только звериным чутьем, но и невероятным умением выполнять приказы.

Быковский взял с моих рук обессилившую Елену, забросил на плечо. Развернувшись ко мне, отдал честь и, согнувшись в три погибели, вышел из блиндажа. Не сказав ни слова. Ему было все равно. Приказ получен - надо выполнять.

В память мне врезалась спина вахмистра, и наплечник брони по которому стекает кровь.

Я покинул блиндаж спустя четверть часа. Они ушли на то, чтобы почистить револьвер и зарядить его. Не то чтобы это было так уж нужно, просто мне хотелось потянуть время. Привести в порядок нервы, а то руки, когда я открывал револьвер, тряслись очень сильно. Едва оружие не выронил.

Майор Штайнметц, который явно видел Быковского, выносящего Елену из моего блиндажа, многозначительно глянул на меня. Я кивнул ему, и мы вместе направились к пулеметной точке.

Я решил, что раз пулеметов хватает, значит, и нам со Штайнметцем стоит встать к одному из них.

Капитана Ланцберга я незадолго до этого отправил в тыл, проследить за эвакуацией раненых. Это вызвало бурю возмущения с его стороны, но я был непреклонен.

- Господин полковник! - кричал Ланцберг, что было само по себе невиданным делом. - Вы что же, в тыл меня отправляете, потому что считаете, что я не могу управляться со своими обязанностями?!

- Именно из-за этого, капитан, - спокойно отвечал я, - я и отправляю вас в тыл. Вы крайне дотошный человек, и поэтому вы намного больше нужны мне именно там. - Я ткнул пальцем за спину, в тыл. - Чтобы в том бардаке, что обычно называется эвакуацией, ни один драгун моей бригады не попал на чужой корабль. Все они должны быть на борту "Померании-11", когда она стартует с планеты. И только такой дотошный человек, как вы, капитан, нужен для выполнения этой задачи. Вы меня поняли?

- Вас понял, - мрачно буркнул фон Ланцберг и отдал честь.

Я отвлекся от воспоминаний. Ко мне, кажется, уже второй раз обращался Штайнметц.

- Лучше всего огонь вести будет вам, господин полковник, - сказал он. - Я человек уже слишком пожилой для того, чтобы за пулеметные ручки держаться. Да и стволы менять быстро не смогу. Так что в качестве "второго номера" я в нашем расчете буду намного полезней. Уж с подачей ленты я как-нибудь справлюсь, хотя давненько не делал этого.

- Отлично, - кивнул я, садясь перед пулеметом.

Справа от меня стояли ящики с патронами, около которых уселся Штайнметц, вскрывая ближайший. Слева баки со сменными стволами к нашему пулемету. Они лежали в смазке, а рядом были уложены асбестовые рукавицы. Схватись я за перегретый ствол пулемета - и останусь без руки. А менять его придется достаточно часто, потому что лупить по наступающим демонам буду длинными очередями.

За тяжелый, крупнокалиберный пулемет я садиться не стал. Пусть из них ведут огонь более профессиональные стрелки, чем я. Я буду менее полезен за ним, нежели за рукоятками такого пулемета, какой я выбрал для себя.

Теперь оставалось ждать прихода демонов. А в это время вся наша тяжелая артиллерия, включая и недавно обороняемых нами "Единорогов", и авиация делали все, чтобы как можно сильней оттянуть этот момент. И, конечно же, максимально сократить число врагов. Тем же занимались и временно ставшие нашими союзниками альбионцы. Но демоны продолжали наступать.

И в том, что они придут, я не сомневался. Не для того, чтобы отходить они затеяли это наступление от самой северной точки до южной оконечности единственного громадного материка Пангеи. Не смотря на любые потери, они придут и сомнут нас. И только от нас, прикрывающих эвакуацию, сейчас зависит, сколько человек спасется, а сколько останется здесь вместе с нами.

С жизнью я попрощался в тот момент, когда прострелил ногу Елене.

В глазах все плыло. Руки дрожали, как он не сжимал пальцы на рукоятках штурвала. Староват он стал для таких авантюр. Восемь вылетов подряд. Без отдыха. За таковой нельзя считать те минуты, с каждым разом кажущиеся все короче и короче, пока заряжали аккумулятору электромоторов их самолета и заново начиняли его смертоносным грузом. Штернберг проклинал расторопность техников. И как только они не устают, постоянно таская тяжеленные бомбы? Бегать-то им приходится очень быстро, потому что стоит только взлететь альбионским самолетам, как на горизонте уже маячили бомбардировщики штернов.

- Это мой крайний полет на сегодня, - хрипло произнес Штернберг. - Я слишком стар для этого.

- Это вообще будет крайний полет, - сказал ему штурман. - Бомбы нашего калибра на складах вышли все. А грузить нас теми, что к пикировщикам цепляют, смысла нет. Слишком легкие они для наших высот.

- Значит, эвакуироваться будем, - вздохнул стрелок верхней турели, единственный из двух. Второй сейчас висел на ремнях, удерживающих его в кресле, прошитый пулями демонов. - И то дело. Сил уже почти нет. Руки от пулемета дрожат уже, как у пьяного.

Напряжение полета все снимали разговорами. Болтовней не о чем. Штернбергу хотелось выпить, но именно поэтому он всегда оставлял заветную фляжку с коньяком в командном пункте. Пить в полете - последнее дело. Тем более, когда впереди самое сложное - посадка.

Единственным, кто молчал, был первый пилот. Он крепко держал штурвал, затем медленно повел им вперед, самолет нырнул носом вниз, выровнялся и начал плавное снижение. Сделав круг над аэродромом, откуда альбионцы спешно вывозили самолеты, пилот запросил место для посадки и направил бомбардировщик туда. Не смотря на усталость, пилот четко посадил самолет, только после этого позволив себе расслабиться. Он уронил руки, повиснувшие бессильными плетьми, и как-то весь ссутулился, будто вдвое меньше стал. Штернберг понял, что его придется выносить из кабины. Да и самого генерал-лейтенанта, кажется, тоже.

Весь экипаж буквально висел на руках техников, как и другие летчики, вернувшиеся из крайнего, как говорили они, полета. Не лучше выглядел и бригадир Гилмур. Он стоял, опираясь на руку своего адъютанта, однако явно ожидал возвращения Штернберга. Потому что, когда тот подошел, Гилмур сделал полшага вперед и отдал честь. Штернберг козырнул в ответ, что было сложновато, потому что его буквально подпирали два дюжих техника.

- Мы сделали все, что смогли, - произнес Гилмур. - Теперь пусть поработают пикировщики.

Стоявшие, как говорится, под парами пикирующие бомбардировщики уже гудели винтами, готовясь сорваться в небо. Их пилоты сидели по кабинам и только ждали приказа, пребывая в постоянном нервном напряжении. И теперь просто рвались в бой. Ведь что хуже может быть для пилота, чем сидеть на земле, пока его товарищи дерутся в небе.

Снова отдав честь друг другу, генерал-лейтенант Штернберг и бригадир Гилмур отправились к десантным кораблям, куда уже закатывали их самолеты.

Работа высотной авиации заканчивалась, теперь в дело вступали пикировщики. Первый эшелон их уже поднимался в воздух.

Я поливал наступающих демонов длинными очередями. Сколько времени прошло с тех пор, как я разглядел первых через линзы бинокля, уже не могу сказать. Стоило их цепям подойти достаточно близко, чтобы мы смогли открыть по ним огонь из пулеметов, как я тут же опустился на расстеленную прямо на снегу шинель и открыл огонь. И вот теперь у меня тряслись руки. Да так сильно, что ствол менять приходилось Штайнметцу. Я просто не мог попасть ладонью в асбестовую рукавицу. Так что майор откидывал ствольную коробку, вынимал раскаленный ствол и швырял его в бак со смазкой, выхватывая взамен холодный. Вот только темп стрельбы теперь был такой и стрелял я такими длинными очередями, что перегревались стволы быстрее, чем успевали охлаждаться. Даже при условии, что их было около десятка. Не проходило и двух минут, как из-под кожуха начинал валить дымок и воздух над ним принимался плясать, как в сильнейшую жару. И Штайнметц снова менял ствол.

Спасал нас, наверное, только трескучий мороз. Холодней, чем сегодня, я не мог припомнить дня за всю войну на Пангее. Будь чуть потеплее - и нам понадобилась, наверное, сотня стволов на каждый пулемет. Никак не меньше.

Пулемет трясся в моих руках, только усиливая тремор. Холод проникал в самые кости, потому что расстеленная на снегу шинель, давно уже не грела. Она отсырела, как и вся моя одежда. Пропиталась противной влагой. Надеюсь, что я не подхвачу воспаление легких. Хотя все равно демоны прикончат меня раньше.

Но повод для законной гордости у нас все-таки был. Не знаю, сколько атак демонов мы отбили, но раз за разом волны вражеских атак.

Сначала они попробовали применить старую тактику, швырнув в атаку тысячи тварей, а затем ринулись демоны легкой пехоты под прикрытием тяжелой. Но монстров всех перестреляли из орудий и крупнокалиберных пулеметов. Досталось и бегущим цепям демонов. Они и до бруствера-то не добрались. Тяжелые пули настолько проредили их цепи, что атаковать стало просто некому. Закованные в доспехи демоны были слишком медлительны, а броня их не спасала. И демоны были вынуждены отступить, не сделав ни единого выстрела.

Следующие атаки были куда лучше подготовлены. Их предваряли обстрелы теми же сгустками, которые, видимо, заменяли демонам артиллерийские снаряды. А затем уже на позиции со всей яростью обрушивались их солдаты. Кроме того, и цепи оживленных мертвецов.

Это сколько же народу положили альбионцы под Колдхарбором, что и после той чудовищной атаки на наши траншеи, у них осталось еще такое неимоверное количество мертвецов. Или они умели поднимать их несколько раз.

Техника намного превосходила те паукообразные машины, которые уже атаковали нас. Тут были и самоходные орудия невеликого калибра, напоминающие не то блох или не то черепашек серого цвета, что удивительно на гусеницах. Были орудия калибром побольше. На толстых ногах. Они останавливались, зарываясь ими в утоптанный снег, и давали залп. Эти били обычными снарядами. Ровно такими же фугасами, как наши. Паукообразных боевых машин было великое множество. Они неслись со скоростью бегущего легкого пехотинца, принимая на себя пулеметные очереди и снаряды легких орудий.

Но мы отбивали и эти атаки. Ни разу врагу не удалось добраться до наших траншей. Мы подрывали технику. Длинные очереди косили демонов, прижимая цепи их легкой, да и тяжелой пехоты к земле. Они отстреливались, кидали гранаты, пытаясь подавить наши пулеметные точки, но до наших позиций было очень далеко и нам удавалось прижать их, и все эти попытки пропадали без толку. Взрывы гранат только подбрасывали к небу перемешанный с комками мерзлой земли снег. Несколько раз меня осыпало таким крошевом, но я на второй уже не обращал внимания на это.

Время для меня разбилось на короткие отрезки между сменами ствола или ленты. В остальное же, я поливал наступающих демонов, а этот процесс разнообразием не баловал. Из-за этого я, кажется, начал потихоньку сходить с ума.

Я как будто взмыл в небо, воспарил над чудовищной линией фронта, расчертившей надвое единственный материк планеты. Сейчас она виделась мне пылающей чертой, исходящей дымом и истекающей кровью. Тысячи демонов, их тварей, оживленных солдат волнами шли на наши траншеи. Всюду их отбрасывали. Гремели взрывы, вспыхивая ярко, но коротко. Будто невиданные красные цветы расцветали на несколько секунд, чтобы погаснуть, оставив после себя трупы и развалины. Привычную паутину смертоносных лучей прореживали трассирующие пули, которыми пользовались и демоны тоже, превращая привычную моему взгляду картину перестрелки в какое-то невероятное шоу.

В небе господствовала наша авиация. Стрекозы демонов хоть и пытались бороться с ней, но и машин у нас с альбионцами было куда больше, да и воевать в небе наши пилоты умели куда лучше. Да и вертолеты Братства наводили на демонов достаточно шороху. Хоть и отрабатывали, в основном, наземные цели, вместе с пикировщиками. Град бомб и пуль обрушивался на демонов, поражая и живую силу, и технику, и даже артиллерию.

Я разглядел те самые кошмарные орудия, что обстреливали нас сгустками. Установленные на колесных станинах они палили прямой наводкой. Стволы орудий были как будто оплавлены или же укрыты зачем-то листами черного или золотого металла, более всего напоминающими матерчатые чехлы или что-то подобное. По бокам они были украшены странного вида рогами. Расчеты орудий разворачивали орудия, тягая за них, вертикальную наводку осуществляли с помощью здоровенных шестеренок. Вообще, калибр у этих орудий был столь внушительный, что стреляй они обычными снарядами, то вес их я себе не представлял, да и сколько нужно пороха, для того, чтобы вытолкнуть его из ствола, тоже. Со стволов и станин свисала масса канатов и цепей непонятного назначения. Обслуживали орудия существа в черных балахонах, которые, по всей видимости, являлись кем-то вроде рабов при демонах. Потому что за ними присматривали несколько воинов легкой пехоты и погонщик, а руководил - демон с несколькими рогами на голове. Он только отдавал приказы, приглядываясь к полю боя через оптические приборы, и погонщик тут же начинал щелкать кнутом, принуждая существа в балахонах работать. При выстреле орудие окутывалось снопом искр и черным туманом, по стволу его пробегали молнии того же цвета, а потом оно выплевывало сгусток, который медленно летел в сторону наших траншей.

Эти наваждения прерывал обычно майор Штайнметц. Он клал мне руку на плечо и сообщал, что пора менять пулеметный ствол. Но однажды майор начал декламировать стихи.

Как собака на цепи тяжелой,

Тявкает за лесом пулемет,

И жужжат шрапнели, словно пчелы,

Собирая ярко-красный мед.

- К чему это вы, майор? - спросил я, даже отрываясь от пулемета.

- Очень уж похоже, - произнес Штайнметц, машинально надевая рукавицу и откидывая ствольную коробку, чтобы сменить ствол, хотя тот еще не слишком нагрелся и можно было бы пострелять и с ним. А майор продолжал декламировать, не отрываясь от замены ствола.

А "ура" вдали -- как будто пенье

Трудный день окончивших жнецов.

Скажешь: это -- мирное селенье

В самый благостный из вечеров.

И воистину светло и свято

Дело величавое войны,

Серафимы, ясны и крылаты,

За плечами воинов видны.

И эти слова каким-то образом еще быстрее погрузили меня в кошмарные фантазии. Я снова летел над полем боя. Кроме наступающих демонов, мертвецов, тварей, их боевой техники и артиллерии, я увидел и командующих этим кошмарным воинством. Как и положено, они находились в тылу, позади артиллерии. Каждый из них стоял на громадном помосте, с которого они наблюдали за битвой. Эти помосты не раз становились целью для нашей артиллерии, но снаряды не долетали, на их пути вставали невидимые до поры купола, при попадании в которые по ним шли радужные круги. Снаряды взрывались, расплескивая пламя и осколки по куполам, но демоническим военачальникам вреда причинить не могли. Вертолеты Братства атаковали помосты военачальников, но купола с легкостью останавливали пули из их пулеметов.

Сами военачальники выглядели жутковато. Я насчитал пятерых и двух одинаковых среди них не было. Но разглядеть как следует удалось только одного. На голове его росли два массивных, но разных по виду рога такой формы, что почти скрывали лицо, отдаленно напоминающее человеческое, только с сильно искаженными чертами. Синие доспехи местами почти сливались с телом демона, прорастая в его плоть. Он опирался на длинную винтовку с клинковым штыком, как с плакатов о кошмарном враге, что висели на всех вербовочных пунктах. Демонические военачальник поводил рукой, указывая направления атак - и тысячи солдат, а под его руководством были исключительно мертвецы, устремлялись к нашим траншеям.

Остальные военачальники носили доспехи другого цвета, но это все, что я разглядел.

Тружеников, медленно идущих

На полях, омоченных в крови,

Подвиг сеющих и славу жнущих,

Ныне, Господи, благослови.

Как у тех, что гнутся над сохою,

Как у тех, что молят и скорбят,

Их сердца горят перед Тобою,

Восковыми свечками горят.

Нигде врагу не удалось добраться до наших траншей. Пулеметные очереди и частая артиллерийская стрельба заставляли их цепи буквально вжиматься в землю, перерытую снарядами до состояния какого-то лунного пейзажа. Я не знаю точно, что значит эта фраза, но читал ее в каком-то романе о Мировой войне Предпоследнего века. И поле боя с той высоты, что видел его я, как раз более всего напоминало этот самый лунный пейзаж ничьей земли на Сомме, Марне, в Галиции или под Верденом.

Но тому, о Господи, и силы

И победы царский час даруй,

Кто поверженному скажет: "Милый,

Вот, прими мой братский поцелуй!"

- А вот это не к нам, - заявил я, выпадая из кошмарной грезы. Меня буквально вырвали оттуда последние строчки стихотворения, которое читал Штайнметц, - целоваться с демонами я не буду. От этой радости увольте.

Мы только что снова отогнали демонов, подошедших едва ли не к самому брустверу. Еще одна-две таких атаки и бой пойдет уже в траншеях. И он станет для всех последним. В этом я не сомневался.

Но все же мы сделали очень многое. Небо потемнело, и на нем снова расцветали вспышки космического боя. На орбите дрались три флота. Сильно потрепанный альбионский, наш и демонов, который они вывели несколько дней назад. Из-за чего и началась эвакуация. Тогда поняли, что Пангею не удержать никакими силами. Эскадру Братства, в основном занимавшуюся прикрытием десантных кораблей и почти не участвующую в сражении, никто не принимал в расчет. Слишком мало было у рыцарей кораблей для полноценного участия в бою.

- Отходим, - невпопад ответил на мои слова майор. - Господин полковник, пришел приказ об эвакуации последнего эшелона. Мы сдержали их. Теперь можно уходить.

Я поглядел на него непонимающим взором. Майор осознал, что его слова до моего затуманенного сражением. А потому просто схватил меня за плечи и подтащил за собой. Я только беспомощно оглянулся на брошенный пулемет.

Тело как будто лишилось веса. Самому себе я казался воздушным шариком. Его тащат на ниточке, а он болтается туда-сюда и вот-вот сорвется в небо. Если бы только не ниточка, которая держит очень крепко. Не вырвешься.

Примерно с полдороги я относительно пришел в себя. И побежал уже сам. До трапа "Померании-11" добрался уже без посторонней помощи. Хотя всю дорогу Штайнметц бросал на меня опасливые взгляды.

- Все раненые драгунской бригады на борту, - доложил стоящий прямо у трапа капитан фон Ланцберг.

- Отлично, - козырнул я ему. - Отдыхайте, капитан. Вы отлично справились с поставленной задачей.

Мы разбрелись по каютам. Я едва ноги волочил, сабля скребла окованным концом ножен о палубу. Вряд ли кто-то из вернувшихся с поля боя, чудом переживших сражение, солдат и офицеров чувствовал себя лучше.

Фельдфебель Косинов был уроженцем Пангеи. Таких было не слишком много. Мало у кого возникало желание переселиться на спорную планету. А по закону отправлять на них насильно не имели права. Командованию нужен был крепкий тыл. Поэтому на спорных планетах, в основном, работали вахтовым методом, стремясь как можно быстрее заработать побольше денег. Ибо все спорные планеты имели статус прифронтовой полосы - и получали рабочие там куда больше, чем в других местах.

Но были и те, кто переселялся на них. Кого-то прельщало освобождение от налогов на весь срок боевых действий, других манили хорошие подъемные, третьи просто поддавались на пропаганду. Но, так или иначе, а поселения, медленно, но верно разрастающиеся в города, были и на Пангее. И уже не одно поколение выросло на ней.

Таким вот ребенком вечной войны и был Косинов. Его родители погибли при налете альбионской авиации на военный завод, где трудились они, и мальчика отдали в военный приют. А оттуда была только одна дорога - в армию.

Он с юных лет служил на линии Студенецкого, отчаянно завидуя прибывающим полкам. Они-то отправляются на отдых в родные миры, а Косинов - всего-то на несколько десятков километров от линии фронта. Своими руками и при помощи техники он восстанавливал многие укрепления после бомбардировок и артобстрелов. А бывало и прямо под бомбами и снарядами. Под огнем вражеских снайперов натягивал проволочные заграждения. Помогал радистам прокладывать кабели в тех местах, где была осложнена радиосвязь. Возводил новые форты, бункеры, блиндажи, взамен полностью разрушенных.

И теперь ему приходилось уничтожать все это. Вся линия Студенецкого была заминирована. И несколько сотен саперов должны были подорвать тонны зарядов, заложенных в ее фортах и бункерах, да и прямо в траншеях, опутанные километрами запального шнура. Все люди покинули их, большую часть артиллерии и пулеметы бросили тут, так что теперь оставалось только дождаться, когда демоны переберутся через бруствер. И можно взрывать.

Не смотря на несколько недель войны, фельдфебель Косинов ни разу не видел демонов. Хоть и находился на передовой, но как-то не до того ему было, чтобы еще на них любоваться. И так с минированием управились едва ли не в последний момент. Но успели - справились. А это главное.

Первыми на бруствер взбежали демоны в кольчугах, как будто сплетенных из колючей проволоки. Они вскидывали винтовки с примкнутыми штыками, остановившись на вершине бруствера, а потом прыгали в траншеи. Выбирались из них и бежали дальше.

Где-то уже гремели взрывы, значит, там враг раньше добрался до траншей. Дольше тянуть было опасно, и Косинов повернул ручку взрывного механизма и вдавил ее в коробку.

Все пространство от бункера-12 до форта-8 взлетело на воздух. Укрепления превращались практически в пыль, а от демонов на них не оставалось и памяти. Детонировали боеприпасы, оставленные отступающими войсками. Воздух наполнился осколками и пулями. Но демонов это уже не останавливало. Все новые и новые перебирались через бруствер, точнее его остатки, и бежали к Косинову. Хоть и нелюди, но отлично понимали, откуда исходит опасность.

Фельдфебель взвел свою "адскую машинку", готовя ее ко второму взрыву. Демоны бежали по минам, когда он одним движением повернул ручку и вогнал ее в коробку. Серия взрывов ощутимо потрясла землю под его ногами. Косинов едва удержал равновесие. Теперь осталось подорвать орудия, и дело можно считать сделанным. Фельдфебель снова взвел механизм, но теперь он ждал демонов.

Как и все оставшиеся на линии Студенецкого, он решил погибнуть тут. Фельдфебель увидел первых демонов, упорно прущих на него, теперь среди них было больше воинов в доспехах и с ручными пулеметами в руках. Хотя первыми все равно были легкие пехотинцы в кольчугах из колючей проволоки. Они неслись со всех ног, нацелив в него штыки. Косинов пригладил густые седые усы, а потом неожиданно сорвал с груди планку с наградами, полученными за строительные работы на линии Студенецкого. Он швырнул ее в огонь, разгорающийся на месте склада боеприпасов. Как бы то ни было, а демонам они не достанутся.

Следом в живот ему вонзился штык первого из подбежавших демонов. Следом тут нажал на курок - и внутренности Косинова пронзила сначала ледяная боль, а затем огненная. Демон выдернул штык - фельдфебель упал на колени. Глаза застила кровавая пелена. Руки тряслись. Но все же сил на то, чтобы в третий раз вдавить с поворотом рукоятку в коробку "адской машинки".

Волна взрывов поглотила фельдфебеля Косинова вместе с его убийцами.

Я сидел на своей койке в каюте "Померании-11". Не знаю, была это та же самая каюта, которую мы занимали с Еленой, во время полета к Пангее. По крайней мере, койка в этой была одна. И первое время я только и делал, что валялся на ней, глубокомысленно пялясь в потолок. Или это тоже называется палубой. Верхней. Хотя какая, собственно, разница, как она зовется.

А все дело было в том, что здесь в лазарете лежала Елена. И я должен был к ней сходить. Просто обязан. Не мог этого не сделать. Надо было поговорить с ней о многом. Но набраться храбрости и отправиться-таки в лазарет, я никак не мог. В штыки подниматься на демонов - не боялся, а тут стоило только подумать о том, как войду в ее палату, как ноги подгибались и совершенно не хотели нести меня в ту сторону. Куда угодно, только не туда. В кают-компанию, к флотским офицерам. В довольно большую каюту, где собирались офицеры наших полков. Но только не к лазарету. Благодаря дотошности фон Ланцберга, я точно знал палату Елены. Ради нее, кстати, освободили все помещение. Оно и понятно, надо же сохранить ее инкогнито, так сказать. Благо, лазареты на десантных кораблях были не то чтобы очень хорошие, зато большие. Рассчитанные на полный комплект личного состава. И при наших совершенно чудовищных потерях свободного места было более чем достаточно.

Однако сидеть и дальше было нельзя. Я собрал волю в кулак и заставил себя выйти из каюты. Ноги несколько раз, словно сами по себе пытались свернуть с намеченного пути. В голове гуляли глупые мысли относительно того, что это можно сделать и завтра, а еще лучше - послезавтра. Однако я не давал ни ногам, ни мыслям воли. Я вошел в лазарет решительным шагом, впечатывая подошвы сапог в палубу, как будто во время боя, когда она пляшет под ногами шляйфер.

- Вам куда? - тут же нарисовался дежурный санитар в белом халате поверх флотской формы.

- В одиннадцатую палату, - ответил я и, предупреждая его возражения, добавил: - Я командир Пятого Вюртембергского. Фенрих Шварц - мой адъютант.

- Вас понял, - произнес санитар, глянув на меня этак снисходительно-понимающе, даже с каким-то оскорбительным уважением. Мол, как ловко исхитрился протащить девку за собой. Даже в окопы на передовую сманить сумел.

Мне отчаянно захотелось дать ему в зубы. Но я сдержался, даже не глянув в его сторону больше.

Елена казалось такой маленькой без зимней формы, шинели и доспехов, в которых я видел ее на фронте. Она лежала под одеялом, свернувшись калачиком. И казалась маленьким котенком, которого очень хотелось взять на руки. Вот только у этого котенка есть и зубки, и коготки. И Елена, не задумываясь, пустит их в ход.

Раненная нога под одеялом выпирала некрасивым горбом.

Я подвинул стул к ее кровати и сел на него. Сначала мне даже казалось, что Елена вовсе не заметила моего появления, пока она не спросила равнодушным голосом:

- Что вам нужно?

- Навестить пришел, - ответил я.

Более беспомощным я не чувствовал себя никогда. Я старался даже не смотреть на кровать, на которой лежала Елена.

- Навестили, - все также невзрачно произнесла она.

- Может хоть посмотришь на меня, Елена? - Проклятье, откуда в голосе это предательская дрожь?!

Она послушно повернулась, и я увидел ее несколько побледневшее и осунувшееся лицо. В глазах Елены, против моего ожидания не было гнева. Одно только равнодушие.

- Нагляделся на меня, Максим? - Пользуясь тем, что ее пол раскрылся и не надо прятаться под личиной фенриха Шварца, она звала меня по имени, как в блиндаже, да и выкать быстро перестала.

- Но это был единственный шанс спасти тебя! - выпалил я. - Нашими полками пожертвовали. Мы должны были прикрывать эвакуацию до последнего. Проклятье! Да у меня за этот день едва ум за разум не зашел! Часы за пулеметом! Ожидание демонов, тварей, мертвецов в траншеях. У меня руки тряслись еще несколько дней! И я не виноват, что мы смогли отбить все вражеские атаки.

- А ты не подумал, Максим, как мне теперь домой возвращаться?! - крикнула Елена, даже приподнимаясь на кровати. - От моей репутации не останется и следа! Как теперь возвращаться в институт, когда там станет известно обо всех моих "приключениях". И о "фенрихе Шварце"! Да меня родители на порог не пустят!

- Нет больше фенриха Шварца, - отмахнулся я. - Пропал без вести во время эвакуации. Таких много в списках. Тела ведь бросали без разбору. Так что ничего страшного не произошло. Подпоручик Киже пропал. Наградами, конечно, тебе похвастаться не выйдет, - попытался пошутить я, и понял, что делать этого не стоило.

- И проблемы с институтом ты тоже сможешь решить вот так запросто? - Теперь в голосе Елены было больше ехидства. - Я ведь пропустила большую часть семестра.

- Решим и ее, - решительно произнес я. - В конце концов, схожу к вашему ректору, или кто там руководит вашим институтом. Уж полковнику и герою не одной войны не откажут...

- Не смей! - перебила меня Елена. - Ты понимаешь, к чему это приведет!

Я задумался над своими словами, и понял, насколько дурацким было предложение. Репутация Елены и без того основательно подмочена исчезновением неизвестно куда, после моего визита от ее доброго имени не останется и памяти.

Елена отвернулась к стене, завернувшись в одеяло, натянув его на голову. Я наклонился, тронув ее за плечо, но она дернулась, будто мое прикосновение обожгло ее. Я тут же отдернул руку.

- Прости меня, Елена, - глухим голосом произнес я, поднимаясь со стула. - Я не виноват, что так получилось.

- Скажи еще, что стрелять в меня не хотел, - донеслось из-под одеяла.

Не поднимая головы, я вышел из палаты. Даже прощаться не стал. Понимал, что ничего хорошего я не услышу.

Приложение.

Глоссарий

Трубки (удлиненные заряды, УЗ, торпеды) - длинные металлические трубки (длиной около 2 м), наполненные взрывчаткой, использующиеся для подрывных работ либо в качестве гранат.

Эполеты в армии Доппельштерна носят только обер- и штаб-офицеры гвардейских полков.

Абшид (нем abscheid, от abscheiden - разделять, разлучать) - увольнение со службы, отставка; письменное свидетельство об увольнении, отставке.

Kinder, KЭche, Kirche (нем.) - дети, кухня, церковь.

Альибонские танки, выпускался в двух модификациях, различавшихся между собой вооружением: "самец" -- со смешанным пушечно-пулеметным вооружением и "самка" -- с чисто пулеметным вооружением.

Орден Короны Учрежден в 1861 году. Имел четыре степени. Белый эмалевый крест пате (позолоченный для 4-го класса).

Императорский орден Святого Равноапостольного князя Владимира -- орден Российской империи в 4 степенях за военные отличия и гражданские заслуги. Учрежден в честь князя Владимира Крестителя в 1782 и являлся до 1917 года наградой для широкого круга военных в чине от подполковника и чиновников среднего ранга.

Императорский Военный орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия (Орден Святого Георгия) -- высшая военная награда Российской империи. В расширенном смысле -- всеохватывающий комплекс отличий офицеров, нижних чинов и воинских подразделений.

Барбет -- насыпная площадка под артиллерийское орудие на внутренней стороне бруствера.

Бугель (кенгурятник, кенгурин, кенгурушник) -- конструкция из труб и стержней, крепящаяся на автомобиль спереди и реже сзади. Предназначен для защиты кузова автомобиля при езде по пересеченной местности и столкновениях с животными.

Великий понтифик (лат.) - один из титулов Римского папы.

Враг рода человеческого (лат.) - одно из прозваний Сатаны.

Раб рабов божьих (лат.) - еще один из титулов Папы Римского.

Эмблемы орденов Калатрава и Сантьяго.

Конвертоплан -- летательный аппарат с поворотными винтами, которые на взлете и при посадке работают как подъемные, а в горизонтальном полете -- как тянущие (при этом подъемная сила обеспечивается крылом самолетного типа).

Павеза (павезе, павиз) -- западноевропейский тип щита. Считается, что название щита происходит от итальянского города Павии. Широко применялась пехотой в XIV -- XVI вв. Имела прямоугольную форму, нижняя часть павезы могла иметь овальную форму. Павеза часто снабжалась упором, иногда на нижнем крае делались шипы, которые втыкались в землю. Обычно через середину щита проходил вертикальный выступ (изнутри -- желоб) для усиления конструкции. Ширина павезы -- 40 - 70 см, высота -- 1 - 1,5 м. Щит изготавливался из легкого дерева и покрывался тканью или кожей. Павезы часто расписывались эмблемами с геральдическим или религиозным содержанием.

Альбы - оскорбительное прозвище жителей Альбиона.

Полки "обычной" пехоты - не легкой или тяжелой - в Альбионе называют траншейными.

"Поручик, выпьем перед боем", - первая строчка песни "Психическая атака" на стихи Л.Бородина.

Н. Гумилев, "Война".

Шляйфер - "немецкий танец", популярный в Германии активный круговой танец.

Content

Борис Сапожников
Пангея.

Пролог.

Часть первая. ПАНГЕЯ

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

Глава 9.

Глава 10.

Глава 11.

Приложение.