Валентина Ива

Субстанция времени

А что, собственно, произошло?

Правое веко дергается уже третий день. В молодости никогда не случалось таких неприятностей. В зрелые годы, если только сильно понервничаешь, а сейчас, после шестидесяти, только чуть поволнуешься, – тут же этот тик противный выныривает, как чёрт из табакерки, и никакая валерьянка не помогает.

Елизавета Павловна стояла у окна дачного дома своей племянницы Катюши в комнатке, которая называлась «Лизочкина» и думала, как же неверно она поступила, согласившись поехать в гости, на дачу. Катенька настояла, чтобы Лиза поехала и подышала свежим осенним воздухом, полюбовалась желтым листопадом и буйно цветущими астрами. Она только что приехала из Милана, где была на конференции и соскучилась, настаивала на совместной поездке поближе к природе, щебетала как весенний соловей, возвратившийся в родные места из чужбины, в то время как за окном желтела осень. Когда Катюша сообщила, что муж Даниил занят, и выходные проведет в Москве, и с ними не поедет на дачу, Елизавета Павловна решила, что это судьба так распоряжается. Чему быть, того не миновать, и она решила ехать. Вот, теперь стоит у окна и мятущаяся её душа не может успокоиться и угнездиться в её немолодом теле, в котором всё меньше и меньше места для спокойствия и гармонии. Целый день она не находила себе места. Всё думала: что делать? Говорить или нет? Но к вечеру неожиданно подъехал Даниил на своей машине, и Елизавета Павловна совсем растерялась. Ей показалось, что он смотрит прямо в её душу и видит её насквозь. Как-то холодно поздоровался. Раньше всегда целовал в щеку, а сегодня не стал. Зачем она согласилась приехать, тем более что давно уже любила ночевать только у себя дома в собственной кровати, а везде в других местах было мучительно и неудобно. Среди ночи она не спала, читала, часто вставала и бессмысленно сидела на кровати, унимая трепыхающееся сердце. Ей не хотелось никого беспокоить. Катюша уже пять раз спросила: «Что с тобой, Лизочка моя? Ты плохо себя чувствуешь?», а тут Даниил ходит и молчит. Она робко наблюдала за ними. Вроде всё как обычно: никаких ссор, никакого раздражения, всё очень мило. Вот, мерзавец, как закамуфлировался, прямо заслуженный артист, нет: ведет себя как народный, не подкопаешься.

«Катюшка, что тебе подать, моя радость, хочешь еще чаю, моя сладость? Какой блудливый кот! Вы только посмотрите!» – Елизавета Павловна придерживала дергающийся глаз уже двумя руками.

После чаепития разошлись по комнатам, пожелали спокойной ночи. Вот теперь Лиза стоит у окна спальни на втором этаже. Сна нет ни в одном глазу. На улице стемнело, но перед её окном горит фонарь и освещает крошечные, редкие снежинки, которые бессмысленно кружатся и перерастают, то в снег, то в дождь.

Два дня назад, когда они с подругой Машей слушали в Москонцерте стихи поэтов Серебряного века, Анны Ахматовой, Константина Бальмонта и Андрея Белого, оформленные современной бардовской гитарой, она и подумать не могла, что через какие-то пару часов её нервная система претерпит цунами, в переносном смысле, конечно. После литературного вечера они вышли в шум вечерней Москвы и решили прогуляться по Никольской улице до метро. Спустились в туннель на Площадь Революции и тут их пути разошлись: Маше нужно было ехать в сторону Измайлово, а Лизе – в противоположную, в сторону Кунцево.

– Смотри, кино снимают! – воскликнула Маша, – ну, пока, целую!

Они распрощались. Маша сразу вошла в поезд и уехала, а Лиза уронила перчатку. Пока она её поднимала, мимо прошёл Даниил, крепко обнимая за плечи молодую пухлую женщину с распущенными русыми волосами. Елизавета Павловна хотела его окликнуть, но они быстро прошли вперед. Остановились около бронзового пограничника с собакой, нос которой желающие обрести удачу в сдаче экзаменов и зачётов, или счастье, кому не хватает, отполировали до яркого блеска. Они были заняты друг другом, о чём-то страстно говорили и вдруг стали чувственно целоваться, как школьники, не обращая ни на кого никакого внимания. Рядом с лестницей трое мужчин с видеокамерами снимали толпу людей, снующих по станции и по переходу, торопящихся по своим делам. Лиза так растерялась, что застыла, как соляной столб. Задетая потоком людей, она уронила не только обе перчатки, но и сумочку, которую ей подал какой-то мужчина:

– Нехорошо так пристально смотреть на чужое счастье, – проговорил он мимоходом.

Лиза не знала, куда деваться, ей казалось, что сейчас Даниил обернётся, и она попадется, как нашкодившая школьница. Елизавета Павловна забежала за угол и опустилась на скамью. Они появились на перроне и направились прямо к ней. Тогда она вскочила и спряталась за бронзового солдата с отполированным ружьём, крепко ухватившись за его ботинок. Один мужчина с видеокамерой вышел на перрон, а второй продолжал съёмку посередине двигающейся массы народа. Ей хотелось сию минуту уехать, но она не могла ступить и шагу. Кровь пульсировала в висках, стало жарко, как в сауне, по спине потекли струйки пота, из-под шляпки капельки сползли прямо по щекам.

– Вам плохо? – спросила женщина.

– Нет, нет! Всё хорошо! – и Лиза перекочевала к революционному бронзовому матросу с наганом. Она тихонько высунулась, как из окопа, и увидела плотную спину русоволосой, которую нежно и неутомимо поглаживал Даниил. Сосуды головы запульсировали как тридцатидвушное фуэте и жар разлился по всему телу.

«Ну, вот, как это неприятно! Как неожиданно! И, главное, казалось, что такого не может быть никогда. Катюша завтра приезжает из-за границы, а тут такой сюрприз!» – Лиза думала отрывисто, эмоционально и неспособна была спокойно ни о чём рассуждать, а только плакать. Плакать в метро было неудобно, но слёзы сами подкатывали и стекали по щекам. Ей показалось, что, когда она шагнула к раскрывающимся дверям вагона поезда, Даниил посмотрел на неё из-за плеча русоволосой. Она судорожно нырнула за бронзовую скульптуру петуха с отполированными перьями и промокнула потный лоб.

«Не я целуюсь в метро, но почему-то мне так волнительно и плохо!!!», – подумала она.

Елизавета Павловна задернула штору, откинула одеяло и села на постель. В дверь постучали.

– Лиза, к тебе можно? А почему ты не ложишься? – с тревогой шепотом спросила Катя.

– Всё хорошо, – так же шепотом ответила Елизавета Павловна, – что-то сна нет. Сейчас накапаю себе капелек двадцать пять, и всё станет на место.

– Не нравишься ты что-то мне сегодня. Какая-то тревожная, что случилось?

– Ну, абсолютно ничего! Иди спать.

– Смотри у меня! Спокойной ночи! – Катя поцеловала тётку в щеку и закрыла дверь.

Ранним утром Елизавета Павловна услышала шум мотора, оторвала от подушки тяжелую голову. За окном мигнули огоньки похожие на машину Даниила.

«Ну, вот уехал! Сейчас пойду и всё расскажу Кате» – подумала она и тихонько выглянула в коридор. В доме тихо, как будто никого нет. Лиза в халате до пят медленно спустилась на первый этаж. Дверь на кухню прикрыта, но слышно, как шумит электрический чайник. Елизавета Павловна открыла дверь, и лоб в лоб столкнулась с Даниилом.

– А, попалась! – шутливый голос был совершенно некстати.

– Ну, раз мы с тобой в такую рань поцеловались лбами, я хочу тебя спросить, дорогой мой! – строго произнесла Елизавета Павловна и, выпрямив спину, подняв до небес подбородок, перешла на шепот: – Я очень люблю Катюшу и не позволю морочить ей голову!

– Я тоже люблю Катю, – растерянно произнёс Даниил, – что вы имеете в виду под этими словами?

– Я уже три дня мучаюсь, почти не сплю, у меня дёргается глаз и вообще – нервы ни к чёрту! Видит Бог, я не хотела сюда ехать, но Катя меня уговорила… Я могу и дальше молчать! Но я не могу молчать! Я видела, Даниил, как ты целовался в метро с какой-то женщиной!!!

– Кто целовался в метро? – спросила зевающая во весь рот Катя, открывая кухонные двери.

* * *

Весь этот длинный по причине раннего подъёма день Даниил похохатывал, прижимая Катю к себе со словами:

– Хочу целоваться в метрооо!!!

Или, встречая Елизавету Павловну в доме или в саду, вскрикивал:

– Леди Марпл, заходите. Мы купим Вам новые хорошие очки!!! Или лучше восьмикратный бинокль!!!

– Я не могла обознаться! Это был ты, Даниил, и прическа такая же и рост…

– И вес, – добавлял Даниил.

Оказывается, все эти три дня Катюша пребывала в Милане вместе с мужем. А в метро целовался кто-то другой.

– Слава Богу, что всё обошлось, – думала Елизавета Павловна, – глаз перестал дёргаться. Ну, и дура же я старая! Сколько нервов себе истрепала! А если и целовались, то что? Пусть все целуются на здоровье! Подумаешь, проступок! Лучше целоваться где попало, чем стрелять и убивать! Это я к чему? – Всякая дурь лезет в голову! Катюша, а почему ты мне не сказала, что Даня с тобой едет?

– Случайно получилось, дорогая моя! В следующий раз, если он будет где-нибудь целоваться, ты так не волнуйся! Хорошо?

– Гнусная девчонка, ты не представляешь, что я пережила!!!

А что, собственно, произошло?

Белочка

Водитель автобуса распахнул дверь, и морозный воздух ворвался в запотевший, жарко натопленный салон. Деревья густой шеренгой разбегались в разные стороны от остановки-стекляшки. Наглая жирная белка перепрыгивала туда-сюда с ветки на ствол осины прямо передо мной. Вот вам, пожалуйста, от остановки автобуса до Площади Революции столицы нашей Родины Москвы 20 минут езды, а тут природа в виде пушистохвостых зверьков чуть ли не в салон автобуса запрыгивает.

– Смотри, белочка! – мать попыталась привлечь внимание шестилетнего сынишки, уткнувшегося в смартфон. Её умиленный взгляд следил за прыгающим бесстрашным зверьком, сюсюкающий голос приторно звучал в тишине пустынной остановки автобуса. Недовольный ребенок краем глаза мазнул по деревьям и проворчал:

– Что я, белок не видал?

Действительно, в смартфоне столько всего интересного, такое многообразие вымышленных персонажей, фантастических уродцев, космических пришельцев, что какая-то обыкновенная белка в серой шубке с полулирообразным хвостом абсолютно не способна была завоевать внимание современного ребенка. Мальчик казался старше своей матери по мировосприятию. Его скептицизм просквозил во взгляде, и стало понятно, кто кого воспитывает…

Почему же умиление матери при виде белки не вызвало во мне отклика? Сумерки раннего утра, как поздний неугомонный вечер, одинаково подействовали на меня:

…Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,

Теснится тяжких дум избыток;

Воспоминание безмолвно предо мной

Свой длинный развивает свиток…

Вот и Пушкин на ум пришел, как кадры прошедшего дня перед сном прокручиваются в уме и никуда невозможно деться от неугомонных мыслей…

Сорок лет назад, только не зимой, а летом, белка в коричневой шубке весело скакала около рабочей столовой в районе Люберецкого района Москвы. Небольшой сквер, перетекающий в лесок, с двумя старыми полусгнившими лавочками приютил наше семейство на несколько минут перед началом грандиозного события под названием «свадьба». Моя свекровь, промокнув потный лоб, грузно опустилась на трухлявую лавочку со словами «Какой жаркий, душный день!», а свекор беседовал с племянницей Катериной, выдающей в этот день замуж свою дочь и пребывающей в ожидании свадебного кортежа. В ожидании молодых томились все рановато пришедшие гости, и мы, в том числе. Я прошлась по тропинке в сторону перелеска и среди щепок, засохшей травы, осыпавшихся почек от тополей, спугнула белку, которая, выронив из цепких лап часть своей добычи, стремглав забралась на дерево. Половину чего-то она доедала на ветке, а вторая половинка в виде головы с крыльями птенца синицы с распахнутым клювом корчилась в предсмертных судорогах на тропе. «Ах ты, кровожадная ненасытная красавица!» – моему изумлению не было предела, острая жалость к сожранному, не пожившему на земле птенцу, отвратительная окровавленная часть живого существа, еще раскрывающая клюв, еще живущая, еще трепетавшая крыльями, но уже ополовиненная голодной, такой красивой, такой сказочной белочкой! С тех пор я не умиляюсь этим грациозным зверькам…

…Кстати, о свадьбе. Как давно это было! Советский Союз еще не лишил народ надежды на светлое будущее, но некое расслоение общества уже существовало. Невеста была из состоятельной семьи, а жених – из семьи попроще, но это в то время почти не имело значения. Родители жениха взяли инициативу в свои руки. Богато накрытые щедрые столы ломились от яств в рабоче-крестьянской столовой с простыми столами, выщербленным кафелем и разбитым цементным полом. Рядом со мной сидела старушка – божий одуванчик, жена родного брата моего свёкра, без вести пропавшего в Великую Отечественную войну. Рядом с ней восседал какой-то министр из Грузии. Со стороны невесты среди приглашенных были и министры, и профессора, и академики. Грузинский министр с некоторым удивлением покрутил в руках алюминиевую кривоватую вилку и многозначительно, и даже несколько вопросительно, посмотрел на меня. Мои двадцать пять лет, конечно, меня украшали, но и роскошные кольца каштановых волос, и огромные зелёные глаза с пушистыми ресницами, и тонюсенькая талия – всё это вместе не давало седовласому грузинскому министру покоя. Игнорируя седенькую женщину в старушечьем платье, синем в мелкий блеклый цветочек, он через голову, через руки, через её худощавое тело активно ухаживал за моей тарелкой и моим бокалом, стараясь, чтобы они были всегда наполнены и переполнены, таким образом пытался энергично обращать внимание на свою персону. Я, избалованная вниманием мужчин, в общем-то, не реагировала на ухаживания грузинского министра, но испытывала явную неловкость от его пренебрежения к пожилой женщине. Она, как алюминиевая вилка, такая нелепая среди богато накрытого стола, насколько диссонировала с окружающей гармоничной костюмно-парадной публикой. Бабушка Варя смотрела лучистыми глазами на свою внучку в свадебном платье, её мужа в добротном костюме, таких молодых и красивых, и вспоминала себя.

…Сын моей свекрови и свёкра, а мой муж, в это прелестное летнее время пребывал в экспедиции на западном побережье Камчатки. Только что мы всей семьёй тревожились в связи с активным извержением вулкана на Камчатском полуострове, находясь в неведенье: почему нет никаких вестей от экспедиции, и чем думают эти «черти полосатые», которые истязают неизвестностью своих родных и близких. Слава богу, всё обошлось. Письмо, вовремя прибывшее, растолковало нам, глупым и необразованным, чем отличается западное побережье от восточного. Где находится цепочка вулканов, тянущаяся вдоль восточного побережья Камчатки, и где пребывают товарищи путешественники, и насколько безопасно их существование на этом полуострове. Эта информация несколько облегчила состояние ожидающих. Кто путешествует, исполняя свой долг, тот не всегда может попасть на свадьбу к своим родственникам…

…Мой свёкор однажды рассказал, как в далекие военные годы сопровождал жену своего брата Вареньку в больницу. Ему было семнадцать лет, а ей девятнадцать. Среди бела дня ей приспичило рожать, а дома не было никого, они и побрели пешком через поле. В июне рожь зеленоватая. Среди колосков алеют маки. Пахнет простором и молодой травой. Варенька то присядет от боли, то встанет и – дальше в путь, а мальчишка не знает, что делать, чем помочь, только подгоняет: «Пошли быстрей, дорогая, милая, только здесь не рожай!!!». Успели, слава богу, дочка, Катерина, получилась крепкая, красивая, три килограмма пятьсот граммов. Отца своего родного так и не увидела, он к этому времени уже был на фронте, откуда и не вернулся. Теперь эта прозрачная старушка Варвара Тимофеевна увлажненными глазами смотрела на своих потомков, и её сердце ликовало от счастья.

…А свадьба шла своим чередом: тост сменялся тостом, песни – танцами. Но вот муж Катерины встал во весь свой немалый рост, да и предложил «заспiвать», и Катюша, и мама её, и отец, пропавший на войне – все украинцы, а, как известно, поют хохлы как соловьи, на втором месте после итальянцев. Мог ли грузинский министр предположить, что тщедушная, маленькая, в скромном платье, худенькая женщина, запоёт таким высоким и сильным контральто, что перекроет весь свадебный хор из пятидесяти человек! Мог ли он знать, что когда-то в молодости её пригласили петь в знаменитый хор Веревки? В 1943 году Григорий Гурьевич Верёвка организовал Украинский государственный народный хор и по 1964 год был его художественным руководителем и главным дирижером. Хор снискал огромную популярность в СССР и за рубежом, а Варенька, которой домашние сказали: «Яакой тоби хор! Ты мужняя жена, у тэбэ дитя е. Сиди дома, да и спивай, скильки душе хочется!», иногда так пела, что в соседних избах люди слёзы лили или наоборот – ноги их в пляс пускались.

Нiч яка мiсячна, зоряна, ясная.

Видно, хоч голки збирай.

Вийди, коханая, працею зморена,

хоч на хвилиночку в гай.

– выводила Варенька, да так душевно и звонко, что морозец по коже пробегал и в животе прыгал зайчик.

…Свадьба продолжалась. Шумное веселье докатилось до ярких вечерних звёзд. Моя семья, потихоньку откланявшись, собралась домой, а я, вдохнув на крыльце рабочей столовой свежий вечерний воздух, увидела, как грузинский министр, согнувшись в три погибели, благоговейно и восторженно, придерживая под локоток старушку-девочку Вареньку, прогуливал её вдоль скверика то туда, то обратно. Его потрясение и восторг отразились на лице. Куда-то подевались заносчивость и пренебрежение, и взгляд, крутивший алюминиевую вилку в руках. На лице министра стояло удивление и сожаление о несостоявшейся звезде мирового масштаба. А кто же тогда ценил талант, когда все трудились за кусок хлеба? И эта женщина, так рано ставшая вдовой, несла свой крест с достоинством, не подернутым ни капелькой сомнения в выборе своего жизненного пути. В тяжком труде прошли её года. Заяц, плясавший в животе у грузинского министра, не унимался. Великолепие голоса этой маленькой женщины превратили его в её раба, и он, согнувшись, чтобы ей удобно было идти, что-то тихонько говорил ей на ухо, а она ему также тихо отвечала. Их призрачный диалог, неведомый никому, слышала кровожадная белка и тихий летний вечер, такой теплый и нежный, что, казалось, никогда на свете больше не будет войны.

…Боже мой, я уже приехала. Как быстро за воспоминаниями промелькнул путь на работу!.. Не успеешь отвлечься от настоящего, как время улетело в небытие! Надо же, что вспомнилось! Бабушка Варвара! Куда только эти белки не доведут, какие только воспоминания не вытащат на белый свет?

Где я?

Утром на своем рабочем столе я не обнаружила рабочей синей папки. Не испытывая никакой тревоги, я стала рыться в столе, книжном шкафу и при чертежной тумбочке. Да, есть у меня некая небрежность в работе, а у кого её нет? Заглянул Аркадий Аркадиевич из соседнего отдела и пригласил на чашку кофе. Ровно пять минут и кофе там, где надо, а в нашей комнате раздрай: не успела я войти, как Ольга Семёновна, наша сотрудница, утирая пот со лба, сурово спросила меня, не видела ли я её рабочей папки?

Тут эта мымра, Наталья Петровна Сидорова, тихонько вошла в нашу комнату и так же тихо промямлила:

– Я уже обсудила наши материалы с Главным, он сказал, что мы на правильном пути и поручил мне возглавить нашу группу.

Немая сцена из Ревизора повисла в нашей комнате как туман над рекой.

Надо же! Мы неделю готовили обзор литературы по всему, что касалось хоть каким-то боком эластичных материалов для компрессионных изделий! Подобрали такой тип трикотажа, чтобы регулировка давления на тело человека не была минимально предельной, а имела хороший запас прочности и эластичности для достаточно больших давлений. Просмотрели все конструкционные особенности компрессионных изделий для нижних конечностей человека, и уже были готовы к обсуждению стратегии разработки компрессионного костюма для больших высот с руководителем проблемы, тем более что стратегия, как способ действий, становится особо необходимой в ситуации, когда для прямого достижения основной цели недостаточно наличных ресурсов. Мы готовы были идти к Главному и обсудить дальнейшие шаги. А тут эта мымра, Наталья Петровна Сидорова, уже собрала со столов не её урожай и в утренней росе до начала рабочего дня доложилась!

У меня выпал из рук карандаш и покатился под стол, отстукивая каждым ребром последние секунды жизни Сидоровой. Мои огромные глаза округлились и превратились в блюдца, налитые багрянцем. Закипевшая в жилах кровь раскрасила лицо в свекольный цвет, а влажные ладони сжались в кулаки.

Разинутый рот Ольги Семёновны, третьего сотрудника нашей так называемой «группы», никак не мог закрыться, и после оглушительной тишины побелевшая Ольга Семёновна произнесла:

– Э-э-э…

В древности военачальники выбирали себе солдат, которые при опасности краснели, а не бледнели. Это значило, что в организме таких, краснеющих при опасности, вырабатывался норадреналин – гормон отваги и мужества. А вот у бледнеющих при опасности вырабатывался адреналин – гормон агрессии, таких к себе военачальники приближать опасались. И, несмотря на то, что я покраснела, а она побелела, наши катехоламины впрыснули в организмы мощное количество энергии и, переполненные возмущением, плескавшим через край, мы, наконец, обрели дар речи:

– Это кто же вам поручил, Наталья Петровна, эту миссию? – проревел мой организм не своим голосом.

– Это неприлично! – робко пролепетала Ольга Семёновна.

А Наталья Петровна проигнорировала наш глас вопиющего, продемонстрировав свою полную пустыню к глупым претензиям. Дело сделано, начальник назначен, котёл кипящих страстей не интересует руководство…

Когда после обеда в наш гадюшник зашел Главный, Наталья Петровна еще не пришла с обеда. Весёлое настроение пообедавшего начальника никак не передалось нам, но, тем не менее, он радушно изрёк:

– Сегодня Наталья Петровна порадовала меня своей информацией. Да и предложенный ею материал, вот в этой самой синей папке, что лежит у вас на столе, Ирина Кузьминична, мне очень понравился. Так что давайте подключайтесь к ней. Изучайте её материалы и объединяйтесь в группу вокруг её идей.

Если бы биополе человека могло окрашиваться в разные цвета, воспринимаемые невооруженным глазом, то мой цвет под молчаливым воздействием внутреннего посыла от бурлящего возмущения, взорвался бы черным колером с проблесками алого пламени и заполонил бы всю комнату.

* * *

Еду домой. Восемнадцать часов двадцать минут. Толпа в метро колышется вместе со мной. Гнев опустошил меня, ручки-ножки ватные, а в голове одна фантазия сменяет другую: то я, на манер главного героя знаменитого итальянского фильма «Развод по-итальянски», варю Сидорову в котле для кипячения белья; то превращаю её в старуху, прикованную к постели, из которой она тянется к папке с нашими талантливыми секретными разработками, но не успевает их заграбастать, так как смерть обрывает её скаредную жизнь; то её засасывает болотная жижа. Освободилось место, я уселась и мысли, не дающие мне покоя, кидали меня к решению о немедленном увольнении, а поиски, куда податься оскорбленному самолюбию, утыкались в пустоту.

Молодой человек, оторвавший взор от айфона и выдернувший наушник из одного уха, громко спросил, шаря вокруг обалделыми глазами:

– Где я? Мы на какой щас станции метро?

Аккуратненькая старушка в шляпке с сеточной вуалью произнесла на французский манер:

– Пляс Пигаль.

– То есть? – спросил растерявшийся паренёк и пулей вылетел на станции Волоколамская.

Очнувшись от мирской суеты, погрязшая в своём гневе и глупости, я выбежала вслед за ним, так как тоже промахнула три лишних станции. Ну и погружение! Не было бы так обидно, если бы увлеклась хорошей книгой, а не своими бешеными, полными обиды, мыслями.

– Ирка! – этот голос не узнать невозможно. Я обернулась и застыла, как изваяние. С этой курицей мы не виделись 10 лет. Она ведь живет в Париже! Недаром меня задолбало самоедство, специально для того, чтобы прокатить до этой станции метро и обнаружить тут Ирку. Я, кстати, здесь сроду не была. Вот примочка!!! Мы обнялись и пошли в кафе.

Ворующий – да насытится, обиженный да утешится, а все же несправедливость – отвратительная вещь.

Два малыша

Ранней весной, когда по утрам под каблуком ещё похрустывал ледок, образующийся за ночь на лужах, весь отдел помогал с переездом на новую квартиру другу детства любимого коллективом начальника Соколова Льва Георгиевича. Друга детства звали Павел. Хмурый, неприветливый красавец, высокий, худощавый, переполненный смятением после рухнувших надежд, он расстался не только со своей двухкомнатной квартирой на Мойке в родном городе Санкт-Петербурге и перебрался в однушку на окраине Москвы, но и с бывшей женой.

Новая среда обитания, новая работа – по специальности он был биохимиком – подразумевали начало новой жизни, такой невыносимой на берегах Невы. Не каждый решится на такие кардинальные перемены. Потребовалось несколько лет, чтобы понять и почувствовать, что еще чуть-чуть протянуть без перемен при таком активном самоедстве, и нужна будет помощь психиатра. Каждый знает: самая беспросветная жуть накрывает именно тогда, когда мусолишь свои проблемы с утра до вечера и всё глубже погружаешься в себя. Любовь исчезла, семья рухнула, как старый, отживший свой век засыпной барак, родители умерли, и моросящая атмосфера Питера стала душить, как медленно затягивающаяся на шее петля.

Откуда пришла эта нелепая, как тогда казалось, мысль, уже трудно вспомнить, но частые посиделки с другом на его кухне до утра в Москве согрели и высидели, как курица яйцо, это простое решение.

Когда тебе еще пока сорок лет, то хлопоты, связанные с переездом, даже наладили некую гармонию в душе. Требовалось суетиться, оформлять тысячу документов, а затем грузить нехитрый скарб, делать массу усилий и телодвижений, да еще и включать ленивые мозги, частично вытряхнув из них жалобы и стенания на неудавшуюся судьбу. Ничто так не врачует душу, как измотавшая тело физическая нагрузка. Перед лицом перспективы переезда в другой город меркнет душевная тоска одиночества и кажется, что всё наладится, всё будет непременно хорошо. Обязательно будет!

Друг Лев Георгиевич, с которым Павел вырос в одном дворе, окончил Московский государственный университет, защитил кандидатскую, а потом и докторскую диссертации, стал профессором и успешно преподавал и трудился в НИИ, куда и устроил на работу младшим научным сотрудником своего друга детства. В житейском плане профессор был не особенно успешен, то есть жён у него было три, проживал он с четвёртой в гражданском браке, но оптимизма он не утратил. Хотя, что значит: «Не особенно успешен?». Если такое количество дамского населения поделилось со Львом Георгиевичем своей любовной и житейской энергетикой и доверилось ему и телом и духом, то, стало быть, неуспех – это категорически неправильное слово. Наоборот, щедро впитавший стольких официальных и без счёта неофициальных лирико-драматически-эротических отношений, профессор никогда не хандрил по этому поводу и всегда был уверен, что вся жизнь впереди. Поэтому он напутственно говорил Павлу:

– В минойскую культуру, эпохи средней или поздней бронзы, был изготовлен диск, найденный в городе Фест на острове Крит. До сих пор его никто прочесть не смог, кроме Михаила Веллера, который так изложил его суть: «Человек начинает с того, что жаждет счастья в любви – и кончит тем, что взорвёт вообще всё». Поэтому тебе, Пашка, еще сороковник, а ты был женат только один раз. У тебя еще всё впереди! – и с улыбкой похлопал его по плечу.

– Иди ты в баню! – тут Павел добавил несколько нецензурных выражений, чем дал понять закадычному другу, чтобы он шел ПОДАЛЬШЕ со своею любовью и женитьбой…, и если он будет продолжать в том же духе, то чтобы оттуда не возвращался…

Категорическое: «Никогда в жизни!!!» еще ни разу не было воплощено в жизнь, особенно когда тебе еще не 80 лет, цифра, кстати, не предельная…

Лаборантка отдела Юля Серова несколько засиделась в девках, как громко шептали за её спиной доброжелательные злопыхатели. Нельзя сказать, чтобы она не была хороша собой, но несколько полноватое, к сожалению, в настоящее время не модное, тело придавало ей некоторую излишнюю взрослость. Иными словами, накидывало пяток лет сверху. Лучистые, выразительные, опушённые длинными ресницами серые глаза уж если взглянули на вас со вниманием и заинтересованностью, то этот взгляд вы долго не забудете, по крайней мере, до утра.

Юличка тащила картонную коробку на пятый этаж без лифта и, столкнувшись на лестнице с Павлом, не только посмотрела на него своим взглядом: «Какой вы, однако?!», но и облизнула блестящие румяные губки, растянувшиеся в растерянную улыбку.

Несмотря на хаос переезда, суету и неустроенность, новоселье сыграли весело и даже пели песни без гитары. Павел всё посматривал на Юличку, и даже мелькнула мрачная шальная мысль, быстро погашенная прошлыми воспоминаниями.

– Хорошенькая, но полновата. Я люблю стройных, – подумал Павел,

– И что твоя сушёная стройняга? Выпила все твои мозги и измотала всю твою душу, б…дь, – не унималась стойкая мыслишка и, как дятел, постукивала и поскрёбывала череп изнутри.

Разошлись почти под закрытие метро. Оставшись один, он медленно расстелил, как попало постель, пьяными движениями стянул одежду, уверенный, что сейчас рухнет и уснет, как убитый, но… Сон исчез, как деньги перед авансом. Ворочаясь с боку на бок, он вспоминал искристые глаза Юлички, и мужское естество не давало сомкнуть глаз.

– Чёрт бы её взял, – в сердцах думал он, – какого лешего мне лезет в голову эта булка?

Он сел на постели. Светало. Весна. Почти конец марта. Подошел к форточке, нашел сигареты, вдохнул дым и слабо морозный воздух.

– Новая жизнь… половая… тоже необходима человеку! – подумал он с паузами между слов и пошел спать. Решение, видимо, было верным, так как заснул он мгновенно.

Дальнейшие события катились быстро, как снежный ком, обрастали страстями и наполнялись той самой жаждой счастья в любви, которой писатель Михаил Веллер наградил фестский нерасшифрованный диск с острова Крит.

Юличка похудела так, что её подружки вдруг увидели в ней шестнадцатилетнюю девчонку, тоненькую, подвижную, с яркими, хрустальными, сверкающими глазами молодости. Хорошенькая, с короткой стрижкой, она напоминала озорного мальчишку, которому родители купили долгожданный велосипед. Её понесла природа как новую, только что спущенную на воду, каравеллу. Полёт Юлички сразу заметили на работе и дома. Раздутые паруса молодой каравеллы вознесли до небес её штандарт в лице Паши и раскрасили щеки в нежно розовый цвет, а губам добавили алого.

Павел, испугавшийся приплывшего неизвестно откуда ему в руки счастья, с перепугу, дал задний ход, и страсти разгорелись не на шутку.

На Новый год, когда накрывали столы и готовились выпить и закусить у заведующего отделом Льва Григорьевича дома, Паша лихорадочно и отрывисто бросил:

– Я жениться не собираюсь. Я уже был женат, с меня хватит.

Лев нахмурился и, отвечая на телефонный звонок, пробормотал:

– Сейчас выйду…

Юля сидела в машине, размазывая слёзы по щекам, не в силах произнести ни слова, только вздрагивала и плакала. Лев гладил ее по голове, промокал влагу, щедро синтезируемую слёзными железами, и искал успокоительные слова.

– Он просто дурак. Он как ребенок. Он хороший. Он трусоват. Обжегшись на молоке, дует на воду… Ну, не плачь, блин! Хватит! Сейчас я его приведу… Ты пойми, он малыш, дитя, его пожалеть надо…

Прошло пять лет.

Опять пришла весна. Удивительное дело: и весна, и лето, и зима, и осень обязательно приходят. Иногда чуть-чуть задержатся или наоборот поспешат, но всё равно приходят.

Юля готовила на кухне ужин и одним глазком заглядывала в комнату, где на одном кресле, втиснув попки рядышком, сидели её любимые. Поскольку оба обладали неуживчивым характером, то каждый требовал своё, а так как жить друг без друга не могли, то втискивали зады на один стул. Перед ними по компьютерному экрану, разделённому пополам, шли программы по интересам: папа Паша смотрел футбол, а сынок Дима – любимый мультик про инопланетян.

– Вот засранцы, не шелохнутся. Прижались, блин, как родные! – Юля поставила тарелки на стол и решила подождать, когда закончится мультфильм.

– Какая рыбка вкусная, – подумала она, схватив кусочек и облизнувшись, обернулась к зеркалу: – Опять жопу наела! Ну, что делать? Такая моя судьба! Паша, Дима! Идите ужинать…

Восемнадцать лет в разлуке

– Останови машину – меня тошнит…

– Здесь нельзя, потерпи…

– Я не могу терпеть, останови…

– Оля, говорю же, здесь нельзя…

– Всё!!! Останови!!!

Женщина стремглав выскочила из машины, постояла, сжимая горло, на обочине шоссе судорожно вдыхая воздух.

– Поехали, прошло.

– Говорил тебе вчера: не ешь много рыбы. Вкусно, вкусно!! Если вкусно, то обожраться, что ли?

– Меня тошнит потому, что укачало. Ты же знаешь, когда я не за рулём, меня укачивает…

– Садись за руль. Пожалуйста.

– Я не могу. Я на каблуках. Каблуки 12 сантиметров.

– Я тебе свои ботинки дам…

– Очень смешно…

– Зачем ты бриллианты нацепила к джинсовому платью?

– Во-первых, у меня сегодня день рождения; во-вторых, они что, износятся? В-третьих, у меня джинсовое платье с шифоном и гипюром…Это модно! Как раз с таким нарядом и носят твои бриллианты. Ничего не соображаешь, так и не суйся не в своё дело…

– Да я не суюсь, очень красиво! Это я так. Бриллианты твои, а не мои! Чего ты такая раздражительная стала! Ничего не скажи…

– Останови, меня опять тошнит.

– Здесь нельзя, здесь мост…

– А ты включи аварийку! Останови немедленно!!!

Женщина выскочила из машины и подбежала к прозрачному ограждению из оргстекла. Оно оказалось достаточно низким. Женщина наклонилась через парапет. Её волосы развевались от ветра.

– Оль, ты что, в самом деле, себя плохо чувствуешь?

– А ты не видишь, что ли?

– Ну, попей водички. Мы же не можем не ехать… Мы уже опаздываем чуть-чуть, правда…Я думаю, твоя мама уже там, гостей принимает…

– Да я знаю! С этим днём рождения! Когда чувствуешь себя неважно, ничего не хочется… Да и вообще, уже ничего не хочется… Какой болван празднует сорок пять лет? Действительно, какого чёрта я ела эту скумбрию, кусок за куском… Как будто три дня ничего не ела!.. Меня еще вчера подташнивало, а сегодня с утра просто мутит…

– Оля, прекрати! Все будет нормально! На, возьми сосалку мятную! А может, ты тово…

– Прекрати, Паш. Не дави на душу. Обжираловка до хорошего не доведет…, а от мятной меня тоже тошнит…

Оля вздохнула, и тоска заполнила её до краёв. Бесконечное лечение от бесплодия, четыре ЭКО и – никакого результата… Тоненькая Леночка, с которой она познакомилась на этой почве в больнице, успешно выносила мальчика Коленьку и девочку Уличку. После таких успехов их отношения сошли на «нет». Это и понятно. Оля страшно рада за Лену, но сделать милое лицо и нежный голос, когда всё в тебе плачет от безнадёжности, трудно и порой невозможно… Как сказал один знакомый: «Язык – это не всегда взаимопонимание, это часто средство разобщения и даже ненависти и злобы!». Несколько радостных, поздравительных, тёплых слов для Лены уже много раз сказаны, а потом опять своя боль и тупик, из которого не выбраться…

– Паша, останови!

– Оль, садись за руль…

– На колу мочало, начинай с начала: у меня каблуки…

Оля опять вышла из машины, немного постояла, увидела середину сентября. Какой сентябрь нынче теплый, почти летний, зелёный, и редкие прядки осенней желтизны то там, то сям колышутся на плакучих берёзах!.. Небо синее, к западу – ярко красное, и весь пейзаж смотрится как будто сквозь дымку.

– Оль, зачем ресторан заказали так далеко? Могли около дома.

– Хорошо всё же, что не на даче собрались, а то все торчали бы до утра… как в рассказе Чехова: супруги делают милые лица, а сами думают: когда же вы все, наконец, разойдётесь по домам?

– Оль, мы же любим всех их…

– Да любим, любим, мне что-то нехорошо… Это пройдет, мне уже лучше…

Павел внимательно посмотрел на Ольгу, взгляд тёплый, тягучий, медовый, прищурился и сказал:

– Уже почти подъехали. Что я тебе сейчас скажу. Внимательно меня слушай и не перебивай. Никогда не расстраивайся по пустякам, не трепи себе попусту нервы, а если на тебя накатит, сразу иди ко мне и начинай целоваться. Поняла?

– Что за бред?

Павел остановил автомобиль, обнял Ольгу, прижал свои губы к её уху и сказал:

– Повторяй за мной: «Я не буду расстраиваться по пустякам!»

– Зачем?

– Повторяй, тебе говорят!

– Хорошо. Я не буду расстраиваться по пустякам.

– И если на меня накатит, я сразу начну со мной целоваться… ну, повторяй…

– Сразу начну целоваться…

– «Со мной» забыла сказать…

– С тобой… Да выпусти меня… наконец…

Павел прижал голову Ольги к себе еще теснее и прошептал ей в самое ухо:

– Подожди, не трепыхайся, ты потеряла сережку…

– Как так? – Ольга схватилась за оба уха и обнаружила в правой мочке пустоту. – Боже мой, она же…

Она не успела ничего произнести, как Павел крепко поцеловал её.

– Паша, ты всю косметику слизал, – едва перевела дыхание, – серьги с бриллианта…

Олин голос замолк, а губы, смятые губами Паши, стали нежно откликаться на поцелуй, который длился бесконечно.

В окошко машины постучали.

– Хорош целоваться, гости уже давно собрались! – Миша, друг Павла, распахнул дверь и, смеясь, произнес:

– Ну, вы даёте! Сколько можно целоваться? Двадцать лет всё целуетесь! Пошли, мама, и отец Оли волнуются. Куда вы подевались?

– Боже мой! – воскликнула Ольга. – Я сумочку забыла, а там оба наши мобильника!!! Вот это номер!

У входа в ресторан стояли приглашенные. Олина мама бросилась к дочери со словами:

– Я звоню, звоню! Уже не знаю, что и думать! Оленька, ну, что случилось? Почему ты такая бледная? Просто зелёная. Пойдемте к столу! Все голодные! Паша, почему у тебя помада на лице? Господи, что такое случилось?

Павел крепко держал Олю за руку и шептал ей в самое ухо:

– Сними серьгу вторую и дай мне, я её в надежное место спрячу… Целоваться не хочешь? А то давай!!!

– Ну, хватит, не смешно… Мы останавливались три раза, там и потеря валяется. – Оля вытащила из мочки уха серьгу и незаметно вложила в руку мужа.

Маленькая темная тучка, внезапно появившаяся неизвестно откуда, так же неожиданно пролилась крупным дождём. Капли забарабанили как горох по фанере, и эфир, наполненный шумом природы и гомоном людей, как отдельно существующий персонаж, большой и круглый, шумный открыл праздничное событие под названием «Юбилей».

* * *

Татьяна Ильинична Круглова уже два года как пребывала на пенсии. Активный образ жизни в виде ходьбы со скандинавскими палками, посещение театров, выставок и ведение домашнего хозяйства – готовка обедов, завтраков и ужинов; поход по магазинам, стирка и уборка квартиры, – всё это органично вписывалось в её трудовой день на пенсии. Татьяна Ильинична прекрасно знала, что лучшее воспитание любого человека с детства до его перезрелости – это личный пример. Поэтому старалась всегда быть на высоте. Если и происходил какой-нибудь прокол в её поведении, то она старалась, чтобы при этом вокруг не было ни одного человека, который бы мог уличить её в неправедности. То есть, пока никто не видит – можно и нагрешить…

Осенний вечер, пролившийся лёгким дождичком и неровно, частично смочивший кое-где асфальт, загнал Татьяну Ильиничну под крышу остановки автобуса. Переходить дорогу по подземному переходу ей очень не хотелось. Улица пустынная, автомобилей почти нет. Молодая особь в джинсах, перепрыгивая через лужи, размахивая длинными волосами, придерживая болтающийся рюкзак, поскакала прямо через шоссе, и Татьяна Ильинична увязалась за ней. Чего только не сделаешь, поддавшись стадному чувству! Особь срезала угол, пробежала под мостом. Татьяна Ильинична не отставала. Нарушая все правила дорожного движения и безопасности на дорогах, Татьяна Ильинична ступила на мокрый асфальт и увидела среди маленьких лужиц сверкающую сережку. Серьга так переливалась, что сразу стало ясно, что это бриллианты. Пенсионерка решила, что потеря принадлежит длинноногой лохматухе, и с криком «Девушка, подождите!!!» бросилась за ней. Девушка никак не реагировала на отчаянные крики Татьяны Ильиничны и, если бы у этой стрекозы не развязались шнурки на кроссовках, она бы её, конечно, не догнала…

– Девушка! – произнесла, тяжело дыша, Татьяна Ильинична. Молодое лицо, поросшее редкой порослью отдаленно напоминающую усишки и бороденку, обернулось к ней и, вынув из уха наушник, низкий голос спросил:

– Это вы меня?

– Извините… – разочарованно прошептала пенсионерка. В ушах парня уже торчали многочисленные серьги, ничего общего не имеющие с этой находкой.

Добравшись, наконец, до дома, Татьяна Ильинична достала увеличительное стекло и принялась изучать драгоценность. Чем больше она разглядывала это чудо, тем больше убеждалась в том, что это бижутерия. Не может валяться на асфальте под мостом такой роскошный бриллиант с голубым оттенком! Недолго думая, она отправилась к соседке Белле Моисеевне Малкиндт, познания которой не ограничивались только драгоценностями. Её советы по любому поводу, касающемуся жизни мужчин, женщин и детей на нашей грешной земле, обладали такой прозорливостью, такими оригинальными решениями, такой простотой и такой исчерпаемостью, что всякий, имеющий доступ к её кухне и нуждающийся в безотлагательном совете, немедленно приходил к ней в гости со своими соответственно гостинцами. Белла Моисеевна взглянула на находку и произнесла одно лишь междометие: «Ох!». Она надолго замолчала, вертя в руках серёжку и рассматривая её на свет. Серёжка искрилась и лучилась всеми цветами радуги в зависимости от цвета светового луча. Поскольку давно наступили сумерки, то электрический свет уменьшил то голубое свечение, которое озарило Татьяну Ильиничну под мостом. Наконец она произнесла:

– Пойдем, дорогая моя, завтра к моему знакомому ювелиру Фиме и пусть он нам реально таки скажет, что это не бриллиант.

* * *

– Маша, ты не забыла, сегодня Сашенька к нам в гости приведет свою Нелю.

– Мама, Неля у нас в гостях уже сто раз была.

– Нет, Маша! Он приведет её не просто так. Они подали заявление в ЗАГС.

– Мама, кончай меня пугать! Какое заявление? В какой ЗАГС? Сашка только что окончил учиться, какая семья? Не морочь мне голову.

Маша тряхнула головой и вышла из ванной комнаты. Широко открытыми глазами она смотрела на престарелую мать:

– Мама, откуда ты всё это взяла?

– Машенька, я давно тебе хотела сказать, но Сашенька не хотел тебя расстраивать и строго-настрого мне запретил, а сейчас откладывать уже некуда. Времени мало осталось. Да и нужно с Нелиными родителями познакомиться, наконец…

– Ё-моё… – Маша присела на краешек стула и замерла, потом тихонько заскулила, как щенок.

– Маша, ну, перестань же скулить. Ты что, животное?

– Конечно, я животное, не растение же! У нас денег нет жениться.

– Машенька, денег никогда нет, но жизнь остановить невозможно. Ты пойми! А деньги, вот возьмём эту серьгу, что восемнадцать лет пролежала в копилке. За неё Белкин Фима двадцать тысяч долларов давал, помнишь? Вот нам и свадьба!!!

* * *

– Саша, я до сих пор маме ничего не сказала. Я боюсь!

– Теперь поздно бояться. Завтра мы с мамой приедем к вам в гости. Завтра суббота, твои никуда не собирались, тут мы их и накроем.

– Если мои узнают обо всем, мне даже страшно подумать, что может быть! Как хорошо, что меня не тошнит, а то бы мама сразу догадалась…

– Честно говоря, я тоже боялся, что мама скажет, но бабуля так её уговорила, что она вместо того, чтобы обалдеть, обрадовалась… Представляешь!.. Какое, говорит, это счастье – дети… И завязала голову платком, как будто у неё голова раскалывается… Нелька, я тебя так люблю!!! Бабуля рассказывала, как она много лет назад нашла красивую серьгу с бриллиантами. Ужасно дорогую. Её хотели у неё купить, но она не согласилась, все по объявлению ждала, кто отзовётся. Многие отзывались, но описать серьгу не смогли, а там у неё такой листочек из платины, а на нём буква «О», а внутри неё буква «П». И всё это вензелями переплетено.

– Саш, я так счастлива! Я так тебя люблю! Я только рожать боюсь. А ведь меня хотели отправить в Англию учиться. Хорошо, что здесь поступила. Как ты думаешь, а можно и рожать, и учиться?

– Конечно, можно, а почему нельзя? Бабуля моя поможет. Она просто золотая!

– Это да! Твои такие чудесные. Я их так люблю! Мои-то строже. Я поздний ребёнок, долгожданный. Мама уже отчаялась, думала, что не судьба ей родить, а тут я. Так каждый шаг мой стерегут. Ужас!

* * *

Накрапывал дождь. На террасе за круглым белым столом в теплом джемпере сидел мужчина и внимательно слушал и смотрел новости по компьютеру. Конец передачи был посвящен полемике политиков: «Оправдывает ли цель средства её достижения». Звонок вывел его из внимания, разговоры в эфире перешли на повышенные тона и превратились в базар: кто громче, тот и услышан… Неля выбежала под дождь и понеслась открывать калитку.

– Неля, немедленно надень плащ или зонт возьми, что ли! – крикнула мать.

По тропинке к дому шли Мария, Александр и Неля. Саша полуобнял девушку и закрыл её зонтом.

– По-моему у нас гости… – тревожно произнесла мать.

* * *

Ответный визит Нелиных родителей в маленькую квартирку Саши, задушевные разговоры о жизни, воспоминания о прошлом, планы на будущее и обсуждение свадебных мероприятий как следствие поступков неразумных влюблённых, так быстро решивших свою судьбу и также быстро переменивших судьбы близких людей, протекали естественно и тепло. Доброжелательность родителей оказалась так велика и восприятия жизненных ценностей так близки, что все персонажи почувствовали некое родство, и нежность, и покой, а когда бабушка достала из шкатулки сверкающую серёжку, положила её на белое фарфоровое блюдце, тихо повествуя об истории этой неожиданной путешественницы, мама Нели заплакала.

– А мы думали, что наша потеря – это плата за счастливую беременность!!! Хотели и со второй серьгой расстаться, но потом решили сохранить на память! Там инициалы наших имен «Павел и Ольга» на листочке, а бриллианты еще от бабушки остались…

Дама в перчатках «Гловелетты»

Просветительский проект для «широкого слушателя всех сословий» увлёк Татьяну Сергеевну с первого концерта. Во-первых, для всех сословий выступали мастера высочайшего класса: солисты оркестра под управлением Владимира Спивакова, солисты оркестра народных инструментов России имени Н. П. Осипова, а также талантливейшие певцы и певицы Московского академического Музыкального театра им. К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко. Во-вторых, стоимость билетов позволяла пенсионеру посещать все концерты без исключения. А в-третьих, действо проходило в Московской государственной картинной галерее народного художника Ильи Глазунова.

Милое, как Татьяне Сергеевне казалось, ушедшее в прошлое слово «сословие», напечатанное на программке к каждому концерту, в современном мире звучало как возврат в Империю с сильной рукой монарха, где социум, такой совсем недавно коммунистический, превратился в общество с феодальными отношениями. Как трактует энциклопедия: сословие – это сложившаяся на основе классовых отношений феодализма общественная группа с наследственными правилами и обязанностями, а в дореволюционной России – группа лиц, объединенная профессиональными интересами. Поскольку звериное лицо капитализма уже двадцать пять лет внимательно наблюдает за жителями России, общество расслоилось, и вот вам, пожалуйста: бедные беднеют, а богатые богатеют. Слои не перемешиваются, за редким исключением, происходит проникновение отдельных особей туда – сюда, но это мелочи.

Как уже упоминалось, самое нищее сословие – пенсионеры. Просветительский проект «Литературно – музыкальное путешествие в Париж 1900 года» следовало бы назвать благотворительным, поскольку частенько та часть нищих пенсионеров, что приползала на концерты, была очень даже просвещена своими еще советскими знаниями. Татьяна Петровна покупала билеты на все деньги, то есть всем подружкам, таким же старым каракатицам и знакомым, не прорвавшимся в олигархи.

На Московской земле что ни шаг, то история. Посетив три концерта и приобретая билеты на четвёртый, Татьяна Сергеевна полистала исторические записки прошлых лет об улицах и переулках Москвы и обнаружила, что участок, на котором было построено здание, издавна принадлежал семейству Нарышкиных. Часть участка с нынешними домами № 9-11 отошли в качестве приданого к Алексею Федоровичу Грибоедову, дяде знаменитого поэта и дипломата А.С. Грибоедова. В доме по Волхонке, 11, долгое время жил и работал художник В.А. Тропинин, здесь написан автопортрет художника на фоне московского Кремля. Именно сюда, в мастерскую художника, зимой 1826-27 гг. приходил позировать Пушкин. А вот дом № 13 так и остался за Нарышкиными. Со временем нынешний особняк, который неоднократно перестраивался, выкупила княжна Мария Петровна Оболенская, вдова прославленного генерала и героя войны 1812 г. Дмитрия Сергеевича Дохтурова. После смерти княжны Оболенской, в 1856-59 гг., в доме проживал участник декабрьского восстания 1825 г., герой войны с Наполеоном, награждённый орденом св. Анны IV-й степени, орденом св. Владимира IV-й степени с бантом, прусским орденом «За заслуги» и Кульмским крестом, полковник Сергей Петрович Трубецкой. В исторических заметках сказано, что смертная казнь князя Трубецкого была заменена на пожизненную каторгу в Сибири. Затем сроки каторги были сокращены, и спустя тридцать с лишним лет, добродушный, кроткий, молчаливый и смиренный бывший князь ходил по этим залам особняка, где сейчас мы слушали вечную музыку мастеров среди картин знаменитого художника.

Татьяна Сергеевна трепетала от поступи веков в старинных городах. Среди стен особняков и мостовых старых улиц Москвы прошло её детство. Историк по образованию, Татьяна Сергеевна всю жизнь отдала школе, где преподавала историю Древнего Мира и Руси в старших кассах. Времена менялись, учебники корректировались в соответствии с приходом к власти тех или иных персонажей. Время не только неумолимо, но и опасно, и тревожно, и страшно, и очень редко – прекрасно. Какое счастье, что её предмет касался древней Руси и, как её ни уговаривали, она никогда не принимала на себя груз лукавства современной истории, даже когда жила почти нищей жизнью, от зарплаты до зарплаты. Чем меньше знаешь, тем крепче спишь, и наоборот. «Многая познание умножает скорбь» и не даёт тебе так просто и легко влиться в современную жизнь, но наблюдать и изучать эту жизнь тебе никто не мешает…

Встреча пенсионерского коллектива была назначена на полседьмого у входа в галерею. Все билеты были у Татьяны Сергеевны, поэтому ей нельзя опаздывать, и она вышла с запасом времени. В метро она давно уже не читает, зрение плохое, да и слух тоже, но не изменяет своему увлечению молодости наблюдать за людьми.

Морозный день сменился более морозным вечером, зрелые и перезрелые москвичи и гости столицы утеплились, чего нельзя сказать о молодёжи. Когда Татьяна Сергеевна втиснулась в местечко между двумя пассажирами, зная, что ехать ей почти тридцать минут, она не обратила никакого внимания на соседей. Но когда сердце унялось и приобрело размеренный бой, соседка слева заинтересовала Татьяну Сергеевну: лица женщины абсолютно не видно, так как она уткнулась в книгу с головой; рассыпанные по плечам густые крашеные рыжие волосы закрывали все возможные просветы и перекрывали и щеку, и профиль; чёрные кожаные перчатки без пальцев с металлическими шипами на костяшках (её четырнадцатилетняя соседка называла их «гловелеттами» или митенками) как раз обнажали пальцы рук, весьма не женских, грубоватых и даже старческих; черная кожаная куртка с металлическими заклепками и пряжками коряво топорщилась под левым боком Татьяны Сергеевны; берцы, сильно истоптанные, кривоватые, с почти подагрическими деформациями то выныривали из-под сидения, то прятались. А когда женщина чуть отстранилась от книги, Татьяна Сергеевна увидела вместо обычных очков две увеличительные линзы и поняла, почему эта «дама» читает так близко к тексту. Лицо любительницы гловелетт, митенок и кожанов оказалось покрытым сеткой старческих морщин, и Татьяна Сергеевна с удивлением обнаружила, что «дама», пожалуй, гораздо старше её.

Крякнув от натуги, старушенция закинула на плечи рюкзак, прищемив рыжие волосы, вытащила небрежно гриву из-под лямок, и на согнутых ногах вышла на станции Арбатская. Потрясённая Татьяна Сергеевна поняла, что мир еще не устаёт её удивлять…

Литературно-музыкальное путешествие в Париж 1900 года не впечатлило компанию пенсионерок. Скучновато и не увлекательно. Они тихонько поднялись и под выкрик актёра со сцены: «Погодите уходить! Досмотрите до конца!» – пошли в гардероб одеваться.

Декабрь в этом году на удивление морозный. Заснеженная Москва, еще не убранная к Новому году, тиха и величественна. Прогулялись по улице Ленивка, нырнули под Большой Каменный мост и прошли через Александровский сад до метро «Площадь Революции». Впереди к входу в подземку Татьяна Сергеевна увидела свой недавний персонаж, так поразивший её воображение. Рыжеволосая старушенция без головного убора (это в мороз под 10–15 градусов), шествовала со спутником в таком же кожаном убранстве. Видимо, клубы по интересам еще живут в нашем бренном мире. Абсолютно лысый дед, весь в коже с металлическими заклёпками, пряжками, шипами и висюльками, припорошённый снежком, трусил за своей избранницей, позвякивая металлом, и громко говорил ей о праздновании Нового года в горах. У турникетов бабулька сосредоточенно провалидировала свой старушечий проездной и, не оглядываясь, прошла на эскалатор. Тут произошло следующее: дед, пошарив в карманах, заметался вдоль турникетов и громко закричал:

– Зоя! Зоя! Мой кошель у тебя! Отдай карту москвича!!!

Но Зоин рюкзак уже скрылся из вида, направляясь вниз по лестнице.

– Ах ты, старая глухня! – прокричал дед, – подожди меня, едрит твою в качель! Зоя, твою мать, у меня денег нет, глухая пниха!!!

Пенсионерки переглянулись и, подхваченные инерционной толпой, погрузились на эскалатор. Молодая девушка-полицейский подошла к деду с покрасневшей лысиной и что-то тихо стала ему говорить.

Внизу у подножия эскалатора стояла растерянная металлистка-кожанка с увеличительными стеклами на глазах и высматривала своего друга. Татьяна Сергеевна хотела подойти и разъяснить ситуацию, но её подруга крепко взяла её под руку и молча, показала на кряхтящего деда, спускающегося по лестнице по воле великодушного молодого полисмена.

– Сейчас он пристукнет старушку, – прошептала Татьяна Сергеевна.

Но дед обнял бабушку и, наконец, снял с её плеча рюкзак…

Дома после чаепития Татьяна Сергеевна достала старую зимнюю куртку, примерила её перед зеркалом, затем откопала в старых вещах потертый кожаный рюкзак внука и тоже закинула его за спину. Осталось только отыскать кожаную шапку-ушанку, подбитую мехом. Отражение в зеркале, такое нелепое и смешное, как-то печально повеяло на неё и слёзы навернулись на глаза. Глаза покраснели, увлажнились и заискрились.

– А я еще ничего!!! Могу сойти в темноте за третий сорт!..

Сердце затрепетало. Татьяна Сергеевна накапала валосердина 35 капель в рюмочку, оставшуюся от мамы на память, мысленно произнесла «Ну, за здоровье!», проглотила лекарство и рассмеялась.

Звук надежды

Сейчас нет ни одной минуточки лишней. Утро. Зоя торопится на работу. На секунду отвлеклась от джезвы с закипающим кофе и бросила взгляд в полуоткрытое окно. Прогноз погоды утверждал, что сегодняшний день будет без осадков. Шум дождя из окна радостно опровергал его слова. Кофе подло убежал, и Зоя судорожно принялась наводить чистоту на газовой плите. Спину ломит после вчерашней приборочки. Чего тереть и без того чистые полы? Лучшее – враг хорошего.

В дверь позвонили. «Никто и никогда в такую рань не трезвонил в дверь, – подумала Зоя, – может, опять стиралка подтекает, и соседи снизу заволновались?»

Она подошла к двери и заглянула в глазок. На пороге маячил помпон от розовой детской шапки. Зоя отперла дверь. Голубоглазая девочка примерно восьми-десяти лет протянула ей телефон и скороговоркой протрещала:

– Тётя, позвоните по этому номеру. Только быстро, вашему сыну плохо, – она нажала на клавишу и, сунув телефон в Зоины руки, села в лифт и уехала.

Всё произошло так молниеносно, что она ничего не поняла и заторможено смотрела на дешёвый телефонный аппарат.

Зоя поднесла к уху трубку и услышала сбивчивый, почти плачущий голос сына:

– Мама, я в полиции, мне подкинули наркотики, выбили два зуба. Через час к тебе придет майор Сергеев из ФСБ, он обещал мне помочь. Отдай ему две тысячи долларов, что ты приготовила для поездки. Никому ничего не говори, мне не дают звонить, – и отключился.

У Зои затряслась сначала кожа по всему телу, потом мышцы вместе с ней, а затем и весь скелет. Коленька уже год как проживал в Америке и работал на хорошей работе. Через два месяца она собиралась ехать к нему и приготовила деньги. Мелкая тряска всего худощавого тела, как высокотемпературный озноб, не унималась. Она побежала в аптечку и достала валосердин. Никак не могла попасть в рюмочку и капала мимо по всему столу. Её мальчик, любимый и родной, в полиции, за рубежом, да еще наркотики!!! Какой дикий ужас! Волна страха захлестнула её, и она потеряла сознание.

Настойчивый звонок в дверь вернул её к жизни. На лбу сияла огромная шишка. Поморщившись от боли, Зоя подошла к глазку. Человек в куртке внятно произнёс:

– Откройте, я Сергеев.

Зоя распахнула дверь. Высокий мужчина протянул ей под нос удостоверение и четко произнёс:

– Побыстрее, дорога каждая минута.

Зоя бросилась к шкафчику, вынула конверт с деньгами и отдала полковнику. Почему-то она решила, что он именно полковник.

– Как я могу связаться с Колей? Что с ним? Как это случилось? – она вцепилась в рукав офицера и не выпускала его.

– По этому же телефону позвоните через час, – коротко проговорил он, – только последние цифры 34, – резко высвободил свой крепко схваченный Зоей рукав и почему-то побежал с девятого этажа пешком, звонко отстукивая каблуками по лестничным ступеням.

Когда-то давным-давно, еще в советское время, прежде чем человека брали на работу, он проходил диспансеризацию в поликлинике и обязательно должен был принести справку из психдиспансера по месту жительства о том, что он не состоит там на учете. Зоя абсолютно была уверена, что она вполне адекватный человек, никогда не состоявший ни на каких учётах, и в принципе не может быть одурачена. А попасться на удочку мошенников, как женщина умная, априори, конечно же, не может. Скоротать целый час, который её сейчас казался вечностью, она в силах не была и металась из угла в угол, как её казалось: решительной спортивной походкой, убыстряя темп с каждой минутой, иногда переходя на бег. Когда тревожный час миновал, и она, как заведенная машинка, миллион раз попыталась набрать несуществующий номер телефона, до неё медленно дошло, что её обманули. Колин телефон откликнулся не сразу, а когда связь состоялась, он долго успокаивал мать и объяснял ей, что таких нелепых, бандитских, криминальных дел здесь, то есть в Америке, быть не может, так как каждый застрахован и обеспечен юристом, который и решает все простые и сложные ситуации, в которые может попасть человек. Никакого майора ФСБ не существует. Это всё происки мошенников.

Зоя плакала и причитала: как же хорошо, что все живы и здоровы, зубы на месте и нет никаких наркотиков… но стресс – на то он и стресс. Выражаясь научным языком, это физическая, психическая, эмоциональная и химическая реакция тела на то, что пугает человека, раздражает его или угрожает ему.

Пережитое выбило из ритма жизни хрупкую, не очень молодую женщину, и она решила, что к Коленьке отправится осенью, а сейчас ей надо развеяться и наладить свой утерянный сон. Взяв по-быстрому половину отпуска, Зоя уехала с подругой в Испанию.

Быстрая перемена мест кое-как рассосала серый ком, подкатывающийся к горлу каждый раз, когда она вспоминала беседу с участковым, который равнодушно принимал три заявления от одинаково пострадавших дам бальзаковского возраста в его подконтрольном районе. У неё даже сложилось такое впечатление, что ленивый участковый даже пальцем не пошевелит, чтобы решить такое простое дело по горячим, так сказать, следам, уж не член ли он этой самой команды ликвидирующей денежки у простофиль?

Морской прибой испанского городка Коста-Бланка в вечерних сумерках выглядел так романтично, что уже истомленные дневным купанием две подруги все же шли и шли по бесконечному берегу, не в силах отказаться от такой красоты и умиротворения. Пустынный пляж оканчивался огромным каменным плато, на который и забрались путешественницы. Зоя достала телефон, чтобы запечатлеть опускающееся за скалы солнце, как вдруг поскользнулась неизвестно на чём и упала, больно ударившись спиной. Откуда ни возьмись, появились мужчина и женщина, сердобольно подняли несчастную. Отряхнули от непонятно чего, пожалели, вывели на дорожку, подогнали такси и заботливо отправили к их отелю, нежно помахав на прощанье рукой.

Когда Зоя не смогла расплатиться за такси, так как не нашла свой кошелёк, стало понятно, что неприятности подстерегают не только на Родине, но и в благополучной Европе. Везде есть желающие придумать множество способов, как говорил Остап Бендер, по отъёму денежных средств у населения. Денег в кошельке было не очень много, но к Зое вернулась бессонница, и ей очень захотелось домой.

Дома она поняла, что справиться самой не получается, нужно что-нибудь попринимать. Тут заболел зуб. Зубной врач, старый знакомый, занялся её лечением и после успешного избавления от кариеса стал чинить ей зуб с винтовым штифтом. Старый знакомый оказался настолько старым, что уронил винт в горло, и Зоя благополучно проглотила его. Не долго думая, она побежала в больницу им. Склифосовского, где, ко всеобщему удивлению, её приняли без страхового полиса, но строго сказали:

– На снимочке винтик хорошо лежит в желудке, но если он через пару дней не выйдет, будем оперировать.

Зоя рыдала всю дорогу домой и дома тоже. Слёзы не облегчили душу. Она пила снотворное на ночь уже каждый день. Через два дня винтик звякнул о стенку унитаза… таким мелодичным, полным надежды, звуком, как будто просигналил старт для позитивных перемен.

Началась новая жизнь. Невезуха закончилась. Сынок обзавелся невестой. Свадьбу играли в Америке. После развода с мужем прошло уже пять лет и личная жизнь, как казалось Зое, сошла на нет и растворилась в далеком прошлом как ёжик в тумане. Ан нет! В самолёте она познакомилась с Петром Ивановичем, тоже навещавшем своего сына, и поверьте, в таком немолодом уже возрасте тоже бывает бурный роман. Мужчина прикоснулся к руке Зои, повернул её ладошкой кверху, надел очки, внимательно изучил тоненькие линии жизни и прошептал:

– Зоя, вот в этой крошечной точечке, – и он ткнул крупным пальцем прямо в центр ладошки, – пересеклись наши с Вами жизни. Я уверен, что это так. Вы чувствуете, как бьётся Ваше сердце? – и он нахально прикоснулся широкой и сильной ладонью прямо к её груди, где действительно трепыхалось израненное сердце, а потом поцеловал её руку. Боже мой, как давно никто не целовал её руки! Очень, очень много лет мужские руки не прикасались к её груди!

С тех пор, как услышит Зоя характерный звук дзинькающего металла о фаянс, то сразу рефлекторное чувство хороших перемен накрывает организм Зои, и она спит без снотворных и без валосердина, а рядом храпит Петр Иванович, но это почему-то ей совсем не мешает. Главное – не отчаиваться!

Ку-ку!!!

Каждый человек знаком с такой жизненной ситуацией, когда какая-нибудь слишком любимая вещь систематически теряется и в конечном итоге пропадает навсегда, а нелюбимая никуда не пропадает, всегда под рукой, не рвется, не стареет, и нет ей износу.

Или, например: вы выходите в яркий солнечный летний день на работу, при этом прогноз погоды с утра исключал всякого рода осадки. Вы решительно выбрасываете смелой рукой из сумочки надоевший зонт, и легкой, танцующей походкой, в босоножках на высоких каблуках, два ремешка крест-накрест, плывёте через парк на работу. Посередине парка, откуда ни возьмись, мрак наваливается за три минуты и проливной дождь с порывистым ветром вынуждает вас брести по щиколотку в жиже из земли, листьев и мусора, погружая новый педикюр «кошачий глаз плюс винтаж» в сплошное месиво грязи. Промокнув до нитки, вы проклинаете синоптиков. Это как раз та категория «профессионалов», деятельность которых вспоминают гораздо чаще, чем любую другую на земле.

Катерина Яковлевна спешила к подруге на день рождения. Ноябрьский день, хоть и прохладный, мерцал солнечными лучами сквозь редкие облака. Захотелось выпендриться в макияже, одежде и почувствовать себя королевой. Время от времени это желание невесть откуда выползает (независимо от дней рождений и праздников) и заставляет женщину, вне всякого сомнения, против её воли, перебирать в памяти весь гардероб, отметая одну древность за другой. По этой простой причине Катерина Яковлевна достала из шкафа своё любимое пальто Heresis, сшитое прямо в Италии, причём, как пишут в каталоге, с любовью к классическому крою. Итальянские мастера обладали желанием сделать одежду еще теплее, используя при пошиве новейшие технологии защиты от холода, а именно: термопрокладки Microvaltherm, которые, безусловно, уберегут нежную женскую кожу от российских морозов. Реклама кричала: «У нас вы сможете подобрать шерстяные пальто для разного времени года!!!», но когда маленькие красные буковки оповестили о шестидесятипроцентных скидках, Катерина Яковлевна зажала одной рукой бьющееся сердце, а другой скопленные денежные знаки и приобрела вожделенное пальто за сумасшедшие деньги. Сумма скидки грела душу, а об остаточной стоимости итальянского шедевра Катерина Яковлевна предпочитала не думать. К этому стильному пальто подходили любимые кожаные перчатки со вставкой из чёрной сеточки, на которой в рядок уместились четыре атласных розочки и широкополая шляпа с вышивкой и аппликацией с правого бока. Пальто обняло стройный стан, укутанный в стильное платье от Caterina Leman, удачно приобретенное со скидкой 90 %, а несколько капель Decadence от Marc Jacobs завершили образ дамы, которой сильно за сорок, но она ещё О-ГО-ГО.

Преисполненная чувством собственного достоинства, с осознанием своей душераздирающей красоты, Катерина Яковлевна с самого утра потрясала главный офис, вызывая один и тот же вопрос у сотрудников:

– Куда вы, драгоценная, сегодня собрались?

Маршрут пролегал очень удобно: всего один вид транспорта, а именно трамвай номер двадцать семь – сел у главного офиса и прямиком к подруге. Красота! И вообще: трамвай это не метро – мрачная подземка. Ты сидишь и меланхолично смотришь в окно на проплывающий пейзаж, либо кварталы новостроек, либо потраченные временем домишки, куда не простёрлась ещё длань толстосумов и они еще не разрушили остатки истории в архитектурном её варианте. Вышла из офиса сильно заранее, чтобы по дороге заскочить в филиал их торговой фирмы (раз уж по дороге), который находился ровно посередине трамвайного пути. Хотелось не только передать директору Семён Семёнычу документы, но и посплетничать с секретаршей Аллочкой, да ещё, быть может, попить чаю с Вадимом Алексеевичем, удивительно приветливым человеком и высокопрофессиональным бухгалтером, которого Катерина Яковлевна знала тысячу лет.

Бодрый, глубоко осенний влажный воздух как-то стремительно превратился в морозный. Капельки воды, только что бывшие дождем, преобразились в кружевные снежинки и хаотично понеслись, запорошив лицо, глаза и трамвайные пути. Подвижной состав встал, как вкопанный, и ленивый голос водителя скороговоркой произнёс:

– Вагоны впереди стоят, когда двинемся – неизвестно…

Вслед за этой отвратительной информацией двери вагона распахнулись, предоставляя скукоженным от пахнувшей внутрь метели пассажирам свободу выбора: либо выкатывайтесь и следуйте далее, как вам будет угодно; либо сидите и ждите с моря погоды.

Катерина Яковлевна мгновенно пролистала в уме все варианты алгоритмов осуществления своих сегодняшних планов и с грустью поняла, что нужно выходить из вагона трамвая и, за неимением других средств передвижения, добрести хотя бы до моста, а там видно будет…

Метель как с цепи сорвалась. Ветер дул всё время в лицо, как бы ты не отворачивался, и весь безупречный, мастерски наложенный макияж исчез, как слова любви, начертанные на песке морского побережья под разгулявшимся прибоем. Какое счастье, что обувь на ногах почти зимняя, а капюшон пальто с термопрокладками спасает от мокрого снега не только тебя, но и модную шляпу с полями и аппликациями!

Как-то очень быстро земля побелела, и пейзаж превратился в типичный зимний, как будто уже декабрь, а не начало ноября. Катерина Яковлевна позвонила по мобильнику в надежде, что её встретит кто-нибудь из филиальских у моста и заберёт документы, но телефон Семён Семёныча без устали твердил, что он вне зоны действия сети. При подходе к мосту стало ясно, что надо пилить до филиала, а там, быть может, и восстановить попорченный природными катаклизмами фасад пятидесятивосьмилетней Яковлевны, а потом уже решать, как добираться до подруги: трамваи то стоят…

Ну почему, почему именно сейчас закрутилась метель?! День рождения подруги бывает только раз в году и именно в этот день свищет ветер, останавливается транспорт, неведомо откуда взявшийся снег покрывает толстым слоем всё вокруг и одновременно залепляет и глаза, и лоб, и только что существовавшую прическу. Влажные струи растаявшего снега смыли и тушь, и ретушь, а мокрый носовой платок стер всю губную помаду, так тщательно обведенную контурным карандашом. Кружева носового платка зацепились за замочек серёжки, расстегнули его, и легким движением руки сережка с крошечным бриллиантиком короткой прямой траекторией скрылась в снегу под ногами. Катерина Яковлевна остановилась, попыталась взять себя в руки, но вместо этого присела и со словами «Ети вашу мать!!!» принялась копаться в снегу любимыми перчатками с атласными розочками на черной сетке. Чем глубже погружались перчатки в свежий влажный снег, тем меньше надежды оставалось на обретение утраченного. «Почему? Почему?» – спрашивала себя Катерина Яковлевна. Мысли толклись в голове одни и те же, а ответ же давно существовал: «Потому что!».

Постояв с минутой молчания над погибшей без возврата бриллиантовой серьге и почтив её память нецензурными выражениями известными с детства, дама двинулась вперед, раздавленная мелкими неудачами. С трудом переставляя ноги, Катерина Яковлевна пересекла сквер и, уже взбираясь на гранитные ступеньки филиала, отряхивая снег, вытирая нос и щеки мокрым платком, с ужасом поняла, что папку с документами она оставила на рабочем столе…

Провалы в памяти, забывчивость, отсутствие сосредоточенности, некая небрежность при исполнении то того, то иного дела многие склонны списывать на возраст. Классики пишут: «Когда я буду стар и глуп…», фраза, выдернутая из контекста о неизбежности ужасов старости, пусть это не станет всё же твоей трагедией жизни, многое зависит от человека и его отношения к окружающему миру. Катерина Яковлевна отлично помнила, что молоденькая Елена Владиславовна, двадцати четырёх лет, новая сотрудница их отдела, обладала колоссальной небрежностью во всем, чего бы ей ни поручили, при этом демонстрировала и провалы в памяти, и забывчивость и одновременно была очаровательной, милой, кокетливой, а начальник, Игорь Самуилович, её обожал… На фразу: «Ой, Игорь Самуилович, я совсем забыла Вам напомнить…», Самуилыч, с масляными глазками, и сладострастной улыбкой отвечал: «Ничего страшного, голубушка, ну, где же Вам всё помнить! У Вас столько дел!!!». Вот оно, счастье молодости!!! Как хорошо, что она не дозвонилась Семён Семёнычу и ничего не сказала о документах… Телефон затрещал в сумочке и густой бас Семёныча проворковал:

– Екатерина Яковлевна, вы мне звонили четыре раза. Только сейчас связь восстановилась. Что случилось, императрица вы наша?

– Вот, стою на крыльце вашего офиса и надеюсь выпить чашечку кофе, – растерянно промямлила Катерина Яковлевна, сдерживая слёзы. Серёжки она купила на распродаже в прошлом году и считала свою покупку очень удачной. Мысли о злополучном украшении, похороненном на засыпанной снегом тропинке парка, не давали ей покоя. Заходить в офис филиала уже сильно не хотелось, забытая папка с документами сверлила ей мозг, но «кофе» не воробей, вылетело – не поймаешь, хорошо еще пакет с подарком для подруги был в наличии, а не забыт, чёрт знает где.

Семен Семёнович сразу понял, что женщина не в духе. Вежливых вопросов задавать не стал, твердо веря в правило: «Если приспичит – сама расскажет», подхватил Яковлевну под локоть и потащил поздравлять Вадима Алексеевича с рождением внука, о котором стало известно четверть часа назад.

Весёлая компания уже осушила по три рюмки коньяка, и никто не заметил растерзанного вида Катерины Яковлевны. Крепкие напитки она уже давно не употребляла, но природные катаклизмы последних часов её жизни сняли тормозной рычаг с нейтралки, и колеса покатились сами. Присоединившись к коллективу, осушив две полных рюмки виски и произнося тост за здоровье новоиспеченного дедушки, Катерина Яковлевна подумала, что такие мелочи, как серёжка, забытые документы, размазанная непогодой «красота», на самом деле не имеют никакого значения. Главное, что все живы и здоровы и народилась новая жизнь в виде мальчика: рост 54 см, вес 3 кг 400 г.

– Дорогие мои, – произнесла с умилением Катерина Яковлевна, – мне срочно нужно добраться до улицы Панфилова, а трамваи не ходят. Я опаздываю на день рождения своей старой подруги. Что делать, не знаю!!!

– Если подруга СТАААРАЯ, то не ходи на этот день рождения! – запинаясь, произнёс пьяненький Вадим Алексеевич, – На хрена нужны эти старые подруги, когда вокруг полно молодых!

– Веселие дошло до точки, пора домой, друзья мои! Щас, я вызову такси, дорогая Катюша, – чеканя слова, отрезал Семен Семёнович.

Действительно, несмотря на метель, такси через пять минут мигало огоньками около крыльца. Вся ватага сотрудников провожала Яковлевну на крыльце, и сгущающиеся сумерки с летящим снегом не мешали всем целоваться на прощанье. Ярко выраженный восточный тип водителя благоухал крепким потом на весь салон. Катерина Яковлевна задохнулась и жалобно попросила открыть окно. Теплолюбивый, не любящий воды и мыла индивидуум категорически отказал в просьбе, мотивируя тем, что «Ыщо зыма нэ кончылса!» и сурово потребовал адрес.

– Слюшай, на улэц снэг. Нызя заболэт. Тут тэпло, грэйса…

Всю дорогу до подружкиного дома Катерина Яковлевна прятала свой нос в шаль с остатками Decadence от MarcJacobs. Малейшее выныривание из за занавесочки угрожало рвотным рефлексом. «Зачем, зачем я пила этот коньяк??? Мне плохо! Меня тошнит!», – страдала болезная и пулей вылетела из такси на свежий воздух с мыслями «Ну не мой сегодня день!!!»

Телефон разрядился на беседе с сыном: «Мама, ты где?…», и остаток вечера Катерина Яковлевна провела в родной и душевной компании очень старых подружек с «молодыми» лицами и юной душой. Вне зловонного такси – здоровье наладилось и еще немного коньяка поместилось в организм. Домой Катерина вернулась поздно, в полдвенадцатого ночи. Накапала валерьянки, выудила из-под стула зарядное устройство и только включила в телефон, как раздался звонок:

– Голубушка, Катерина Яковлевна! – голос Семен Семёныча тревожным шёпотом бился в ухо, – вы что, решили довести нас до инфаркта? Почему вы не берете телефон? Вся наша команда волнуется!!!

– А что такое случилось? – спросила сонно пьяненькая императрица, благоухая валерьянкой на коньяке.

– Как – что! Во-первых, вы ушли от нас не трезвая и не сообщили, что доехали..

– У меня телефон разрядился!

– Во-вторых, вы забыли в такси свои перчатки! И водитель нас заколебал своими звонками!!! Мы его ждали на работе до 22.00, он так и не смог приехать… Так что выручайте сами свои кружевные прибамбасы…

Катерина Яковлевна поняла, что день еще не закончился, и что утраты еще не все нарисовались, но валерьянка взяла своё и всю ночь моложавой О-ГО-Гошке снились кожаные перчатки с черной сеточкой и атласными розами, которые сами ходили по улицам города в поисках своей хозяйки. При этом откуда-то пахло потом и солдатскими портянками. Утром запах не исчез, а Катерина Яковлевна обнаружила на кухне открытую банку калинового варенья.

Ближе к обеду в актовом зале главного офиса, где устанавливали стулья для совещания в суете и суматохе, телефонный звонок от немытого водителя не был громом среди ясного неба. Он обещал подвезти перчатки через полчаса. Прошли и полчаса, и час, и два, и когда генеральный подводил итоги квартала, сигнал от водителя в актовом зале, в полной тишине, прогремел как бой курантов в новогоднюю ночь. Катерина быстро нажала на отбой и замерла как перед плахой. Генеральный очень не любил звенящих телефонов. Связаться с водителем не удалось, когда была такая возможность, так как он не брал трубку, а когда главный вызвал Катерину Яковлевну к себе в кабинет, водила опять нарисовался, после чего несчастная женщина отослала водителю смс: «Выбросите перчатки вон прямо в окно, и забудем об этом инциденте!!!». Никто не знает, как поступил водитель, но для Катерины Яковлевны десятое ноября 2016 года стало днём открытия в себе самой – самой себя. Оказывается, ничего не бывает у живого, пытливого, желающего жить и творить, ума: неизменным навсегда, и еще заматерелым, закостенелым и непригодным к обучению. Чем старше становишься тем любовнее относишься к мудрости, тем легче отделяешь главное от второстепенного, мелкое от крупного и важное от пустяка. Даже, что удивительно, от того, что в молодости выбило бы тебя из седла и привело в бешенство, сейчас в милом, чудесном возрасте: бальзаковский умножить на два – это, вместо бешенства, дарит человеку гомерический хохот и прекрасную еврейскую мудрость: «Господи, спасибо, что взял деньгами!!!». А из оставшейся сережки с бриллиантиком она сделала себе памятное колечко, на котором выгравировала улыбающиеся губы и надпись: «Ку-ку!».

Кризис

Игорь Вячеславович вошел в кабинет и запер дверь изнутри. Недовольство собой, какой-то общий дискомфорт, злость и даже ненависть ко всему на свете могучей рекой разливались внутри грудной клетки и выплескивались из глаз искрами, способными поджечь всё что угодно. Конечно, в этом не последнюю роль сыграл алкоголь. Небрежно прокрутил ручку окна, чуть её не сломал и распахнул настежь створки. Вдохнуть полной грудью свежий воздух не удалось, так как мимо окна текла нескончаемая колонна автомобилей, заполнявших трассу до отказа. Бампер в бампер они стояли у перекрестка в ожидании зелёного света.

– Как же много пьют москвичи! По радио говорят, что одних только пробок на улицах столько, что это затрудняет движение автотранспорта! – злобно продекламировал вслух сам себе старый анекдот Игорь Вячеславович.

Угораздило же родиться в Международный день восьмого марта, и хотя сегодня не круглая дата, его беспрерывно поздравляли и из года в год иронизировали на тему мужского конца и женского начала. Почему-то именно сегодня всё страшно надоело. Говорят же актеры в фильме устами простых людей: «Так надо жить, несмотря на все трудности, а грустно станет – водочки выпьем». Но почему-то именно сегодня воплощение этого тезиса в жизнь вызывало абсолютно противоположное действие. После двадцати пяти глотков виски вместо веселья возникла печаль, потом грусть, потом – тоска. Несмотря на теплые, душевные слова директора, зава по экономическим вопросам, и даже неплохую премию в связи с сорокапятилетием, захотелось спрятаться и больше никого не видеть. Всё казалось фальшивым, неискренним, банальным, надоевшим, на душе «скребли кошки», как будто случилось что-то плохое.

– Выпьем за то, чтобы твои удовольствия стали твоими привычками! – не унимался Михал Михалыч, зав по хозчасти. Он отрывался по полной, сыпал анекдотами и шутками направо и налево:

– Минздрав был прав! Никто и не спорит! От Парижа до Находки с водкой лучше, чем без водки! От Тилички и до Плиски лучше водки только виски! – у него очень хорошая память на такие вещи, откуда они у него берутся?

Рядовой сотрудник Мила, двадцатипятилетняя «мышь серая», подкладывая в тарелку Игоря селедку под шубой и подливая виски в его опустевший стакан, прошептала:

– Улыбка у вас не настоящая. Глаза грустные. Это потому, что вы никого не любите, Игорь Вячеславович.

Стоя у окна и вдыхая выхлопные газы, он вспомнил этот шепот, и смысл этих трагических слов медленно доплёлся до его сознания.

– Вот дура. Глупая, не красивая, а туда же. Анализирует окружающий мир. Видит больше, чем надо. Мымра чёртова!

Ему стало так больно и обидно, что увлажнились глаза. Дверную ручку рванули, и бас зава отделом Егорова пророкотал:

– Неужели ушёл?

– Не может быть, – проскулил тонкий птичий голос начальника отдела кадров.

– Да не мог он уйти. Там танцы в столовой только начались, а он любит пообниматься с бабами, ходок еще тот.

– Почему это – я никого не люблю? Я люблю жену, сына, – мысли прыгали с одного сюжета на другой, и он вспомнил, как в прошлом году вернулся в этот же день, 8 марта, домой, в драбадан пьяный, посередине ночи и злобно топтал поглаженные женой свежие рубашки, которые она не успела убрать в шкаф. На следующий день повёл её в ювелирный, чтобы загладить вину. Своего гнусного поведения до сих пор сам себе объяснить не смог. Купил ей колечко с бриллиантом, но легче не стало. Просто перестал думать об этом и всё.

– Почему я перестал радоваться жизни? Дурацкая фраза: «радоваться жизни», и что значит «перестал». Как будто бы я раньше радовался… Вчера в центре города, около ГУМа, после совещания в министерстве, я встретил Ленку. Она шла с каким-то мужиком, оба смеялись, громко разговаривая, так заразительно, от души… Кто этот парень со звонкой лысиной? Может быть, сотрудник, а может, и нет.

Игорь Вячеславович вспомнил, как они на первом курсе ездили к Ленке на дачу вшестером, сплотившимся коллективчиком, весёлым и беззаботным, как там целовались у костра, когда все уже разбрелись и улеглись спать, и он был уверен, что она станет его женой. Мишка пришел к ним в группу на втором курсе, перевелся из Новосибирска. Его отца передислоцировали служить в Москву вместе с семьей. Всё сразу изменилось – и отношение Ленки, и вообще весь окружающий мир. Как будто что-то выключилось, энергия стала поступать очень медленно, и слишком мало. К их компании прибилось еще двое: Мишка и его знакомая из МГУ, Лариса. Вроде бы всё то же, ничего не изменилось, а расставленные приоритеты размылись и преобразились. Теперь уже не Игорь говорил, когда и куда едем, где собираемся, и что предстоит, а Мишка. У него было больше энергии, фантазии, сил и искреннего нескончаемого смеха, от которого все девчонки, даже циничные, из богатеньких, мгновенно обезоруживались и висли на Мишке и днём и ночью. У него не было никаких проблем, он никогда ни на кого не обижался. Учился легко: студенческие конференции – он с готовым докладом, спортивные соревнования – он прибегает первым, сильный физически, кандидат в мастера по плаванью, увлекался фехтованием, мёл всех в пинг-понг. Мишка мог выпить больше всех, но всегда стоял на своих ногах и вдобавок ко всему – с черными огромными глазами, а верхняя губа тоньше, чем нижняя и, как утверждают физиономисты, такая форма губ – верный признак непостоянства в отношениях. Ничего подобного за Мишкой не замечалось: Ларису познакомил с друзьями и сразу обозначил её как друга детства; со всеми прилипалами женского пола шутил, даже иногда скабрезно, но никаких надежд на большее не раздавал; на Ленку посмотрел один раз, и на третьем курсе она стала его женой.

Ленку он так и не окликнул возле ГУМа. Дружба с Мишкой сама собой увяла после окончания ВУЗа, когда они с Леной переехали в Новосибирск. Почему он её не окликнул? Сейчас стало просто необходимо немедленно, сию секунду, выяснить: как они живут в Новосибирске? Что нового и интересного в их жизни? А ведь он даже не искал их в соцсетях, хотя множество других, из прошлого, были найдены и после первых восторгов и невнятных слов общения (это даже и общением-то нельзя назвать) всё опять отсохло и отвалилось как не настоящее. Игорь набрал номер телефона Ларисы, будучи уверенным, что через двадцать лет там никакой Ларисы не может быть, но пропели гудки, и женский голос ответил:

– Алё, – и через паузу, – Вас слушаю!?

Полувопрос, полувосклицание, Игорь повесил трубку. Невыносимость происходящего заполнило все его поры. «Я умираю. Может, у меня рак? – подумал он, – что за дурь лезет в голову…»

Он распахнул дверь и увидел серую Милу, окаменело глядящую ему в глаза, пустой коридор, тускло освещенный, одиноко присутствовал в их обоюдном взгляде:

– Я подумала, может быть, Вам плохо?

– Мне очень плохо, – Игорь Вячеславович вдруг увидел букет нежности и самоотверженности, потоком текущий прямо к нему, и удивился, почему он раньше не замечал этого бесплатного дара, брошенного к его ногам. – Поехали к тебе, – громко сказал он.

– Поехали, – быстро ответила Мила. – Я сейчас позвоню, – засуетилась она.

– Жди меня на улице, у перекрестка, я на минуту, – бросил Игорь Вячеславович и, подхватив куртку и портфель, быстрыми шагами пошел в праздничный зал.

Музыка гремела на всю катушку. Около стола, откинувшись на кресло, спал зам по экономическим вопросам. Игорь налил стакан виски и выпил залпом, не закусывая, отмахнулся от танцующих Вер, Тань и Маш и быстро пошел к выходу, по дороге сообщая, что он сейчас вернётся.

На перекрёстке стояла Мила и что-то быстро говорила по телефону, отрывочные фразы повисли в воздухе, как запах весны с морозным оттенком:

– …ну, пожалуйста… я прошу тебя… мама, ты не понимаешь… хочешь, чтобы я, как ты… умоляю… обожаю…

В такси было душно, и он открыл окно настежь. Водитель ворчал, но Мила тихим голосом уговорила его не шуметь. Через пять минут Игорь Вячеславович уснул и совершенно не помнил, как он выходил из машины, забирался на пятый этаж без лифта, как он раздевался и требовал выпить за здоровье хозяйки дома. Он абсолютно не помнил, как он костерил директора, выуживая самые секретные и интимные подробности благоденствия их организации, и как он произносил с ненавистью монолог о том, как невозможно быть счастливым и порядочным одновременно.

Утром сквозь невыносимую головную боль он никак не мог понять, где он находится, а когда серая мордочка Милы просунулась в проём двери, его страшно замутило и чуть не вырвало. Давненько ему не было так скверно, как в это солнечное утро.

Он не понимал, зачем пришел в этот чужой дом, зацепил собой эту несчастную женщину. Его смятенная душа двигалась вслепую, в глубине страдая и не успокаиваясь, не ведала, что и как нужно сделать, чтобы наступила гармония. Это ли та самая жизнь, которая как подарок дарована каждому…

«Ведь ничего страшного не произошло. Все живы и здоровы. Почему мне так плохо. Я несчастлив. Я никого не люблю. Я еще помню, что нужно позвонить жене. Я еще понимаю, что она волнуется…», – он обернулся, с трудом отрывая голову от подушки и сел среди белых с голубыми колокольчиками, простыней, от которых приятно пахло хвоей.

– Игорь Вячеславович, не волнуйтесь, я позвонила Вашей жене и сказала, что с Вами всё в порядке. Она знает, где Вы.

Он промолчал. Протянул руку и взял бокал с водой, жадно выпил и налил из графина еще. Его худые волосатые ноги стояли на желтом коврике, на котором были нарисованы две ступни с огромными уродливыми пальцами.

– Игорь Вячеславович, будете омлет?

При одной мысли о еде дыхание прервалось, он вскочил и пулей понёсся в туалет. Потом долго стоял под душем и никак не мог ничего вспомнить. «Почему именно эта серая Мила увидела меня, такого несчастного? Почему больше никто даже из самых близких людей? Надо срочно, срочно всё переменить. Это кризис среднего возраста! Я уже прожил лучшую и большую часть своей жизни, а всё средний возраст… Какой же он средний. Жизнь прошла. Я умер», – и он зарыдал, как в детстве, когда упал с велосипеда и сломал руку. Мила вошла и, не обращая внимания на голого рыдающего мужчину, стала спокойно обтирать его тело сухим огромным полотенцем и тихо что-то говорить. Сначала он рванулся к одежде, а потом уступил и делал, как она скажет:

– Ну, что вы? Ничего страшного. Сейчас помогу, вытру волосы. Какие мы маленькие… Слабенькие… А вот уже и сухо… На самом деле всё пройдет. Только совестливых тошнит от жизни… А другие живут и ничего… ни о чем не думают… Хочется быть нужным, а стало быть – значимым, а все вокруг одним росчерком пера перечеркивают тебя и низводят ниже земли, а ты не бойся… смелее будь. Очень трудно не лукавить с самим собой, а это самое главное… она – совесть, знает, как нужно… с ней одной совет держи. Ищи любовь в сердце своём и жди её, и расти её… – она беспрерывно гладила его по спине, по голове, рукам, плечам и говорила, говорила, так тихо-тихо, как с маленьким мальчиком, несправедливо обиженным старшими товарищами. Мила одела и обула растерянное тело, пожалела окаянную душу, напоила чаем и таблетками от головной боли, вытерла слезы и сопли, вызвала такси и отвезла на работу.

Около поворота на светофоре она вышла из такси и весело помахала Игорю Вячеславовичу рукой.

Собирая себя по частям, он медленно приходил в себя. Невыносимо стыдно стало перед Милой на следующий день. Он дал себе слово не пересекаться с ней, а спустя пару недель удивился, что её вездесущая персона отсутствует. Мария Петровна из бухгалтерии сказала, что Мила уволилась:

– Хорошая была девушка. Только странная, немного!

Варежка

В 1959 году новые дома по улице 40 лет ВЛКСМ небольшого приморского города заселяли по справедливости. Тридцать шесть квартир дома № 15 получили рабочие и служащие судоремонтного завода, одну квартиру – инвалид войны, две квартиры – уволенные в запас офицеры, в том числе и отец первоклассницы Тани, и одну квартиру – начальник цеха Дальзавода.

Вообще количество рабочих со своими семьями преобладало над количеством служащих, а с высшим образованием, кроме начальника цеха, была только его жена, окончившая местный университет, преподавательница физики в старших классах. Жильцы, естественно, очень быстро перезнакомились, и уже в течение одного года каждый знал, кто, чем дышит и как живет.

На первом этаже в квартире № 19 поселился дядя Ваня с женой, двумя дочками и престарелой матерью. Инвалид Отечественной войны имел тяжелую контузию и ранение, от которого осталось только четыре пальца на двух руках. Счастливые обладатели нового жилья со всеми удобствами, то есть с горячей, холодной водой и паровым отоплением, никогда не имевшие ничего подобного с самого рождения, зажили счастливо в надежде на светлое будущее всего человечества.

Старшая дочь дяди Вани, красавица Наденька, с длинной косой, лучистыми глазами и весёлым характером, попала с Таней в одну начальную школу по месту жительства и, хотя она училась уже в третьем классе, а Таня – еще в первом, в школу они ходили вместе. Впрочем, в школу шёл целый табун детей, так как на каждом этаже в каждой квартире проживало как минимум двое детишек, а то и больше. Вторая дочь дяди Вани, Оля, в школу еще не ходила.

Время текло незаметно. Не успели оглянуться, а начальная школа миновала, и детей распределили по другим школам: кто попал на улицу Сахалинскую, в школу № 25, кто – на Героев Хасана в школу № 30, и детские пути разошлись, чтобы обрести новые дороги и новых друзей детства.

Дядя Ваня выпивал. Сначала по праздникам, как все, а потом всё больше и больше, к нему присоединилась жена, тётя Маруся, и следующие дети родились уже в пьяном угаре: дочка Вера и сын Андрейка. Часто распоясывавшийся дядя Ваня нещадно лупил жену и гонял её по двору, растопыривая исковерканные руки. Весь дом защищал бедную пьяную орущую Марусю и её визжащих детей. Повзрослевшая Надя ушла в ремесленное училище после восьмого класса и переехала в общежитие.

Старая дяди Ванина мать, бабушка Поля, скрюченная полиартритом в три погибели, с шишковатыми руками, о которых она говорила, что они болят и пухнут от того, что она всю жизнь работала прачкой, ничего не могла поделать с пьющими сыном и снохой. Вскоре квартира превратилась в забегаловку, где собирались все выпивохи округи. Пьянки, драки, неприятный запах стали распространяться за пределы квартиры и соседи только и успевали, что вызывать участкового.

Бабушка Тани, Арина Павловна, жалела бабушку Полю и частенько ей приносила то миску супа, то хлеба, то молока и пирожков, когда пекла к праздникам, и вообще – что Бог пошлет к обеду семье. Однажды Арина Павловна приболела, велела Татьяне налить борща в миску, отрезать хлеба и отнести бабе Поле поесть.

Давненько Татьяна не переступала порога дяди Ваниного дома. Полуоткрытую дверь она задела плечом и вошла. Не стоит и говорить, что ещё на подходе к квартире запах давал о себе знать, а в тёмном коридоре уже и дышать было нечем. Татьяна прошла мимо вешалки с засаленной одеждой, на каждом шагу её ноги прилипали к грязному, давно не мытому полу. Затаив дыхание, она вошла в комнату и, потрясённая увиденным, остолбенела: на куче рваного тряпья лежал голый малыш и слабо попискивал, дрыгая красными, покрытыми воспаленной кожей и желтой коростой ногами и руками. В ушной раковине ребенка стояла лужица гнойных выделений, полузасохшая, зеленовато-кровавого цвета. Вокруг царил хаос, грязь, всё это сопровождалось невыносимой вонью. Из кухни вышла средняя дочь Оля, а так как по столу сновали полчища тараканов, она принялась кулаком их крушить, отчего особенно крупные тараканы лопались с характерным треском, но их было так много, что вскоре она бросила это занятие. Младшая, Вера, принесла грязную бутылочку с месивом и рваной соской и, накрывая брата мокрой пеленкой, принялась его кормить, добавляя в больное ухо каши из бутылки.

– Таня, ты к бабушке? – спросила Оля серыми, бесцветными губами. – Она там, в тёмной комнате… – Она провела Таню в кладовую, где в невыносимой духоте лежала сгорбленная маленькая старушка, не евшая два дня.

Таня прибежала домой в ужасе, продышалась на кухне и, чуть не плача, убежала в школу.

Спустя неделю бабушка Поля умерла в своей кладовке, никто этого и не заметил. Спит она уже три дня и не просыпается, дети укрыли её потеплей, сказав нетрезвому отцу, что бабушка кашлять перестала.

Прошло три года. Таня поступила в институт в другом городе и приезжала домой редко, только на каникулы. Зимнюю сессию сдала успешно и по студенческому билету за полцены прилетела на самолёте домой. Морозец небольшой, но ветер, как и во всех портовых городах, свистал так, что если, так говорила мама, «у тебя бараний вес, то унесёт за три версты…». Таня прилетела рано, но, пока добиралась из аэропорта, наступил полдень. В полутемном подъезде топтались двое детей. Таня сразу узнала того самого малыша Андрейку, у которого гноилось ухо, и его сестру Веру, уже подросшие, но тощие, какие-то зелёные, астеничные, пахнущие немытым телом. Андрейке чуть больше трёх лет, Вере соответственно на год больше.

– Вы куда? – с ужасом спросила Таня. – Там жуть как холодно и ветер, такой сильный, что не до прогулок…

– Ничего, ничего, – проскрипела кашляющим голосом Вера, – погуляем чуток с Андрюхой. Давай, суй обе руки!!! – строго приказала Вера.

Таня увидела двух заброшенных детей в нищей одежде с чужого плеча, в огромных ботинках разного вида и размера и одной варежкой на двоих. Вера плотно заматывала куцую тряпку на шее брата и пыталась запихнуть обе его руки в единственную варежку, чтобы он не замерз. Её забота была такой естественной и такой жертвенной, что, казалось, ей никакой мороз не страшен. Этот мальчик защищен ею, как родной мамой, от всех невзгод. Его доверие и послушание к этой маленькой девочке безгранично. Крайне неудобная поза – две руки в одной варежке – никак не отразилась на их движении вперед. Несмотря на ужас происходящего, жизнь не выработала в этих детях обостренного инстинкта самосохранения или эгоизма, наоборот – наделила их добротой и самоотдачей сверх всякой меры. В тёмном подъезде среди обшарпанных стен, обитых лестниц, со страшной, всегда распахнутой в подвал, дверью, эти две серые фигурки как будто светились небесным сиянием. Комсомолка Таня, к своему ужасу, подумала: «Господи, спаси и сохрани их!»

Старый Новый год

Я бежала, как может бежать пятидесятилетняя девушка, занимавшаяся бегом в студенческие годы. Мне нужно было срочно встретиться у метро с подругой Оленькой и забрать у неё бальное платье для внучки, чтобы её латиноамериканский танец стал самым зажигательным и умопомрачительным на праздничном концерте. Потом мне требовалось пулей принестись в детский сад за этой козявкой и обрадовать её таким щедрым Тётиолиным подарком. Утирая пот, струящийся из-под шапки, я издали увидела Оленьку с пакетом, подплыла к ней как моторная лодка и, выхватив пакет, мазнув по щеке сопливым поцелуем и крикнув: «Тороплюсь, до детского сада далеко и к нему никак не подъедешь!», – скрылась за углом дома. Телефонный звонок дочери сбил меня на лету.

– Мусик, за Настей не ходи. Я её уже забрала, мы идем в гости к Кузякиным, а потом домой. Целу.

Я сбавила обороты, замедлила шаг, оглянулась вокруг и увидела летящий крупный снег, покрывающий весь мир около меня, и остановилась, потому что бежать уже было не нужно, а то, что колыхалось рядом, укутанное кружевными снежинками в глубокой тишине, несмотря на присутствие мегаполиса, заворожило меня до остатков глубины моей памяти. Сегодня Старый Новый год! Я вспомнила об этом, потому что остановилась… и увидела в сквере около детской площадки мигающую цветными огоньками еще не убранную ёлку и этот обыкновенный пейзаж, заземлившийся в настоящее время почти в каждом дворе, заметенный снегом, забросил меня на тридцать лет назад, в советский зимний вечер накануне Старого Нового 1987 года. Только в то время не было китайских ёлочных гирлянд на батарейках, никому и в голову бы не пришло сооружать во дворе мигающее чудо, но ёлочка на детской площадке была точно такого же размера, только не пластмассовая, а настоящая. Я купила мороженное, разорвала упаковку и лизнула белый шарик в вафельном стаканчике. Мои мысли теснились в черепной коробке и выплескивались наружу, а я пыталась обуздать их и даже приложила вафельный стаканчик ко лбу, чтобы отрезветь и успокоиться. Я живая. Я всё помню…

Этот день ничем не отличался от обычного рабочего дня, но в обеденный перерыв, заперев дверь на ключ, наш рабочий коллектив из пяти человек – три женщины, инженеры-конструкторы и двое мужчин, один начальник, второй его заместитель, – откупорили бутылку шампанского и закусили сухое Абрау-Дюрсо яблоками. Старый Новый год не отметить нельзя – святое дело. Поскольку день недели обозначался как вторник, директор приказал своему заму по хозяйственной части пробежаться по коридорам и лично проверить, чтобы все сотрудники ушли домой в 18.00 и никакого Старого Нового года, чтобы никто не отмечал. Когда начальник с замом без пятнадцати шесть наполнили рюмашки разведенным спиртом и, сжимая в руках по бутерброду с салом, предложили остальным присоединиться, раздался сначала рывок дверной ручки, а потом громкий стук в дверь со словами: «Откройте немедленно!!!»

Ни одна из дам не собиралась употреблять спирт, каждая торопилась встречать Старый Новый год в родном доме, кроме меня: я спешила на свидание с Юрой, с которым познакомилась лишь вчера в метро при грустных или скорее забавных обстоятельствах.

Моя мама была рукодельницей-самоучкой и могла сшить всё что угодно: и платье, и блузку, и юбку, и пальто, и даже шубу, а однажды на швейной машинке Подольского механического завода она ушивала мне голенища кожаных сапог, в которых моя нога болталась, как кочерга в ведре. Так вот: она смастерила мне из своей облезлой старой шубы новую, необычайной красоты. Старая шуба небывалой ширины, расклешённая от самых плеч, могла вместить всю семью: меня, брата, маму и бабушку. Потертые борта с выглядывающей бараньей кожей, залоснившиеся обшлага рукавов – всё было безжалостно срезано и вышвырнуто вон. Шуба сильно уменьшилась в размерах, что и требовалось мне, «тонкой и звонкой», как меня называла бабушка. Так вот: бегу я, с документами под мышкой, сумкой через плечо (сумка изящная, маленькая, в неё ничего не помещается, кроме зеркальца и помады), забегаю в метро, поскальзываюсь на верхней гранитной ступеньке на смеси снега и водного раствора грязи, и отщелкиваю пять ступеней своей пятой точкой. Я бы поскакала и дальше, ступеней было много, штук пятнадцать, но молодой широкоплечий зеленоглазый красавец, как потом выяснилось, Юрий, поймал меня посередине дистанции и крепко прижал к себе. От него пахло одеколоном Шипр, а сквозь колючую щеку пробивался яркий румянец советских вооруженных сил. Если бы не шуба, смягчившая моё падение, синяк на попе был бы гораздо больше. Другое дело, что шуба собрала всю помойку станции Арбатская Филевской линии метро.

– Жива, красавица? – шепотом спросил он мне прямо в ухо.

Я чувствовала, что он тоже обнюхивает меня. Как хорошо, что я перед уходом на работу залезла в мамино трюмо и стащила духи Climat от Lancome и поставила на висках и шее по точечке. Очистившись в первом приближении, весьма иллюзорно, от мешанины, замочившей подол моей «роскошной» шубы, и продолжая опираться на руку спасителя, я, как и весь мой потрясённый в прямом смысле слова организм, не совсем понимала, что же мне делать дальше и куда бежать. И тут Юрий мне так прямо и объяснил, каковы мои дальнейшие действия:

– Тамарочка, – сказал он мне нежным, вкрадчивым голосом, – сейчас вам лучше поехать домой. Из дома позвонить на работу и всё объяснить. Завтра на работе ударным трудом отработать сегодняшний прогул, а вечером в 19.00 я вас буду ждать на Гоголевском бульваре, у второй лавочки справа. Мы пойдем встречать Старый Новый год!

Он был так убедителен, что я только кивнула и почувствовала, что готова на ВСЁ. Дома, нарисовав на попе йодную сеточку, выполнив всё в точности, как сказал Юра, я летала, как пёрышко, не понимая происходящего.

– Никак влюбилась, – констатировала всё видящая бабушка.

– Глупости, какие! – проворковала я, разбрызгивая сверкающее счастье направо и налево. И если бы не побаливала попа, я бы ни метра не прошла обычным шагом, а беспрерывно бы подпрыгивала, подскакивала и пританцовывала, а запах Шипра стал моим любимым запахом с первой секунды знакомства.

Если вчера меня спасал молодой человек в мешковатой куртке с красно-зелёным маховым шарфом на шее, то около второй лавочки на бульваре стоял лейтенант с тонкой талией, затянутой коричневым ремнём, и широченными плечами, увеличенными погонами шинели с авиационными знаками отличия.

– Не успел переодеться. Такие дела! Сейчас едем к моей сестре в гости.

Возражать мне даже не пришло в голову. Я тут же согласилась. В новостройке на окраине Москвы, в двухкомнатной квартире двенадцатиэтажного дома, играла музыка, кружился зеркальный шар, пуская зайчики по всему свету, вкусно пахло ароматными свечами, а шампанское кружило и без того мою вальсирующую голову. Весёлая сестра Лена с мужем и другие гости так легко и добродушно приняли меня в свой круг, что даже крохотной неловкости не возникло в моей душе. Ближе к двенадцати я твердо решила ехать домой, пока не закрыли метро, понимая, что открутить мою голову, если она сама не отвалится, дома успеют обязательно. Пока мы целовались в сквере около детской площадки с настоящей ёлочкой и тремя стеклянными шарами на ней, метро закрылось, и ничего не оставалось делать, как пытаться поймать такси. Пошел снег.

Хлопья кружились, как в сказке. Никто не хотел ехать на другой конец Москвы. Мы опять пили вино и целовались. Грубая ткань шинели натерла мне щеку, и она горела огнём. Когда он меня обнимал особенно страстно, я ойкала от боли в спине, а он мне шептал, как вожделенно он жаждет посмотреть на синяк на моей пятой точке. Нашелся все же смельчак, готовый ехать за двойную плату, и мы отправились в путь. Старая раздолбанная Волга громыхала, как деревенский трактор.

– Хорош целоваться, а то мне тоже хочется, – проворчал водитель.

Почти у моего дома мы еще раз смачно поцеловались на прощанье и обменялись часами, как на войне.

Условившись о встрече на субботу там же, я принялась парить в небесах и отсчитывать секунды, часы и дни.

Он не пришел и не позвонил. Не смотря ни на что, я заводила его часы и подолгу смотрела, как быстро тикает их секундная стрелка.

Через год я случайно встретила его сестру Лену. Она, конечно, не узнала меня. Я шла за ней весь Скатертный переулок, боялась, что она обернётся или зайдет куда-нибудь, и я потеряю её навсегда. Набравшись мужества, я окликнула её. Она долго смотрела на меня, потом медленно произнесла:

– 28 или 26 декабря, точно неизвестно, в 1987 году его Су-25 378-го отдельного штурмового авиационного полка пропал во время ночного вылета восточнее Баграма. Юра сочтён погибшим.

Субстанция времени

Автобус не был переполнен, но всё же мест свободных не было. Весёлый парень в наушниках, сквозь которые прорывался тяжелый рок, вскочил с крайнего сидения и, расталкивая толпу, вышел, придержав закрывающуюся дверь мощной кроссовкой. Ехать мне далеко, я обрадовалась такому везению и уселась. Рядом со мной, крепко зацепившись за поручень, зависла молодая женщина, худенькая, милая, в модном пальто с ассиметричной застежкой. Конец рабочего дня менее агрессивен, чем начало. Утром злые почти все. Тела, не отпустившие сон, еще не готовы к динамике жизни. А сейчас вечер. Позади целый день труда, забот, глупой суеты и, быть может, даже некоторого смысла, если повезёт. Так хочется, чтобы каждый день был наполнен смыслом. Вдруг в этот осенний день вы пробились через толстый пласт бюрократии и смогли донести до мозга начальника свою выношенную и правильно сформулированную мысль о вопросе, без решения которого нет движения вперед, а мозговая извилина начальника восприняла ваш материал так, как вам хотелось, и выдала «индульгенцию» на прощение вчерашних «неправильных» предложений, дав зелёный свет нынешнему, новому, хотя последний ничем не отличается от предыдущего, разве что двумя переставленными запятыми. По вине этого чёртового бюрократа упущено две недели. Хотелось чувствовать значимость своей работы и нужность её.

Каких-то четыре месяца назад, то есть весной, я стояла на остановке в ожидании трамвая, подрагивая от утренней сырости. Toyota Land Cruiser прижалась к трамвайной остановке и настойчиво просигналила. Мне даже и в голову не пришло, что это ко мне. Из окна высунулся директор нашего центра и неприязненно предложил довезти до работы. Я растерянно влезла на переднее сидение и, осознав, что сейчас самое время осветить проблемы медицинской статистики, закусив удила, пропела ангельским голосом:

– Семён Фёдорович! Раз уж Вы меня подхватили по дороге на работу, позвольте спросить, а то, что же получается, я, как в сказке «Золушка», разговариваю с Королём и ничего у него не выпрошу??!! – и дальше затараторила о проблемах отдела, запела, как канарейка, в надежде прошибить толстый занавес администрации. Начало моего монолога, связанное с Королём, директору понравилось, а дальнейший мой «фонтан» он резко прервал, и я получила в ответ:

– Есть ли на свете медицинская статистика, нет ли её на свете, врачебная помощь всё равно будет оказана страждущим… Давайте я вам лучше стихи почитаю… – и почитал.

Автобус то заполнялся, то освобождался от пассажиров, и молодая женщина то прижималась к моему плечу, то отстранялась. Отвлёкшись от моей скорбной медицинской статистики, я обратила внимание, что молодая дама с маниакальной настойчивостью борется с полой пальто, которая, не желая соответствовать силуэту, выпукло топорщится прямо мне в лицо, закрывая весь обзор. Проследив соответствие пуговиц петлям, я обнаружила, что красивая, молодая, стильная женщина, так же как и я, погружена в тягостные мысли, липким киселём облепляющие её голову и тянущиеся то ли с работы, то ли из дома, и ей не до окружающего мира. Модное пальто, застегнутое не на ту пуговицу и соответственно не умеющее жить гармоничной жизнью и в полной мере украшать даму, перекосилось, и освободившийся автобус обнажил всю карикатурность этой милой дамы. Я поймала её взгляд, поманила пальцем и тихо на ухо сообщила о неприятности. Дама улыбнулась, перезастегнулась, и вдруг окружающий мир на какое-то крошечное мгновение гармонизировался.

* * *

Воспоминания, как связь времён, потекли по стеклу автобуса.

– Куда же вы в таком виде?

– В каком я виде? Татьяна Фёдоровна, что вы имеете в виду?

Я отрываюсь от компьютера и смотрю на своего непосредственного начальника Соломона Петровича Черниловского, который стоит у двери в верхней одежде и собирается стартануть в министерство. Мы работаем с ним в статистическо-аналитическом отделе и сидим, так сказать, в одной комнате. Мой взгляд упирается в середину его серого твидового пальто. Черниловский торопится, держится за ручку полуоткрытой двери.

– Ну что? Что? – с раздражением спрашивает он.

Удивительное свойство бывших военных: они старательно и слишком быстро стремятся выполнить поручение начальства, даже если это какой-нибудь абсурд или бред. Соломон Петрович давно в отставке, а исполнительские качества еще не истрачены временем. Эту бумажку, которую он держит трепетно в руках можно «вполне реально», как говорит наша двадцатилетняя сотрудница Маша, отправить факсом или электронной почтой, но Соломон едет сам лично, поэтому застегнул пальто не на те пуговицы и стоит на старте весь перекорёженный, но готовый к запуску, как советская ракета. Иногда тыкая артритным указательным пальцем в какой-либо документ, напечатанный Машей с грамматическими ошибками, он произносит:

– Да, кончик моего пальца перпендикулярен к основе и показывает не направление вперед, а практически прыжок в сторону на 90 градусов, но это не значит, что ошибки не нужно исправлять…

Конечно, я вспомнила о нём из-за красавицы в автобусе и её модного перекошенного, из-за небрежности или погружения в свой океан мыслей, пальто.

Персонаж детского мультфильма «Приключение Фомы», Суслик, это наш дорогой Соломон Петрович Черниловский. Высокий, худой, астеничный, с удлинённым лицом, крупным носом и впалыми щеками, он совершенно серьёзным голосом, абсолютно без улыбок, читал на новогодних представлениях шутки и анекдоты. Его чувство юмора не было солдатским. Поэтому все весело смеялись и любили его выступления. Несмотря на возраст, а ему было сильно за семьдесят, он не был сутул, сварлив, зануден, а наоборот: он был строен, смешлив, любил шутить, а иногда он засыпал после обеда за рабочим столом, глубокомысленно подперев лоб рукой, всхрапнув, просыпался, а мы делали вид, что ничего не произошло, а ведь ему было уже 76 лет.

Однажды беседуя с сыном по телефону, а его сын проживал в польском городе Вроцлаве, где когда-то жили предки Черниловских, он эмоционально и громко произнёс:

– Ну, что же ты! От тебя можно с ума сойти! Это так просто: найти работу! Умер кто-нибудь, ты тут же поступи на его место…

Я вышла из комнаты, чтобы посмеяться в коридоре, так как не хотела расстраивать Соломона своей иронией и все представляла гробы с покойниками и сына своего отца быстренько поступающего на освободившиеся места…

Когда ему пришлось что-то три раза разъяснять глупой Маше, он поднял вверх свой искривлённый артритом палец и произнёс:

– Мария Витальевна, вы как мой палец. Я им указываю на дверь, а он сам, без меня, указывает в окно… Странно, почему вы не понимаете простого русского языка?

Черниловский Соломон Петрович давно умер. Его альбом с юморесками и шаржами, ведь он еще и отлично рисовал, сохранился у меня в шкафу. Пожелтевшая газетная бумага растворила четкость рисунков, но еще можно рассмотреть забавные сюжеты из армейской жизни.

Чего только не вспомнишь, пока едешь час и пятнадцать минут домой с работы! Время, даже если оно проистекает в течении семидесяти пяти минут, это такая субстанция, в которой можно прожить целую жизнь, при этом мысль унесет вас в любые миры как далеко, так и близко; как в прошлое, так и в будущее.

– Следующая остановка «Осенний бульвар, дом 24», – четко произнёс голос диктора. Это моя остановка. Какое совпадение: и бульвар Осенний, и день осенний, и настроение осеннее. Мало того, только выйдя из автобуса, я обнаружила, что моё пальто застегнуто не на те кнопки: одна пола ниже, одна выше. Я оглянулась вокруг в поисках таких же матрёшек, как я. Может быть, сегодня звёзды встали так, что не все тютельки попадают в свои тютельки и мы с пассажиркой не одиноки в этом несовпадении пазлов.

Один час и пятнадцать минут моей жизни плавно припарковались на Осеннем бульваре. С перезастегнутых кнопок пальто начался новый отсчет моего времени. Свежий воздух пахнет упругим движением пожелтевшей природы. Вечерние сумерки осени с порывами ветра и летящей сухой листвой пропели мне речитатив:

Частями существует время: то день и ночь,

То лето, то весна,

То время спать, то бодрствовать пора.

То время наступило тебе всё рассказать,

То время не пришло и следует молчать,

То времени нет ни секунды, слышишь,

То жду тебя и тянется оно,

То есть мгновения, я внемлю: как ты дышишь…

То не спеша гляжу на свет в окно.

То спрессовала время дел гора,

То мысль тебя из времени изъяла,

И пролетел весь день: ты где была?

Тебе огромных суток слишком мало?

Мысль унесла, и мысль назад вернула.

И окунула в серость бытия,

Время счастливое как миг минуло,

А серое окутало меня.

Оно перетекает из событий

Волшебное, секундное, минутное…

Не сделаю сейчас открытий:

Сказав, что сумрачное, мутное

Течет как патока и стынет, и стоит,

И дрожь звезды давно погасшей,

Чей свет коснулся глаз моих,

Все времени подвластно….

Её уж нет, а свет летит

Пронизывает бездну. Время.

Оно диктует, что пора

Каменья в груды собирать,

Иль уклоняться от объятий…

Или любить и жить, и ждать,

Иль посылать проклятья…

Иль врачевать, иль разрушать,

Иль строить, или плакать,

Или смеяться и плясать,

А время будет кап-кап-капать…

Необратимые последствия склероза…

– Сереженька, ну почему Мелисса???

– Люблю чай с мелиссой, обожаю, чай с мелиссой, балдею от чая с мелиссой!!!

– А если бы ты любил пиво? Ты бы её Пивоссой назвал???

– Милая моя, дорогая, любимая Катенька, мелиссу, такую ароматную, нежную и благоухающую, используют как успокоительное средство. Жизнь страшный раздражитель и успокоюшки человечку просто необходимы, – Сергей складывал металлические винтики в картонную коробку, перетирал влажной тряпкой деревянные детали детской кроватки. Ни на секунду не останавливаясь, нежным, убаюкивающим голосом продолжал:

– Чай с мелиссой пьют при неврозах, депрессии, бессоннице и раздражительности. Вот ты, когда эти, как их, критические дни? Любишь мелиссочкой побаловаться?! А вместе с тем такой напиток поднимает тонус организма, укрепляет сердце, улучшает аппетит. Помнишь, как все на даче пили вермут, а мы потихоньку заварили этой милой травки и напузырили в бокалы, потом все гости спали как убитые, а мы сношались до утра в баньке? Сердце укрепили, и вперёд…

– Серёжа, куда тебя занесло в твоих воспоминаниях? Я лично ничего такого не помню!

– Помнишь, помнишь, по глазам видно! Также чай с мелиссой помогает при легкой простуде, снимает мышечные спазмы, расслабляет. Ты знаешь, любимая моя, что имя Мелисса греческого происхождения, и означает «пчела».

– Ну, какая еще пчела? Что за ерунда? Будет всю жизнь пахать на трутней?

– Катенька, в греческой мифологии пчелы считались божественными созданиями, а древние греки считали, что пчелы – это нимфы. Смотри, какую нимфочку ты родила! Но чай с мелиссой это всё-таки вещь!!!

– Сереженька, это не чай, а наша новорожденная дочь…

– Ну, назови её любым именем, а через черточку будет Мелисса… Точка!!!

Вот и получается, что Мелиссой меня назвал отец, а мама называла либо Лисса, либо Лиля. Надо же, каким хорошим слухом обладала моя бабушка в свои пятьдесят восемь лет, что через полузакрытую дверь, минуя коридор и два метра кухни – этот диалог в подробностях записался на её корочку, и она мне его воспроизводила до мельчайших подробностей.

– Хвати, хватит, сколько можно! Я тысячу раз всё это уже слышала!…

Господи, жизнь пролетела как трамвай в депо мимо остановки. Отдельные персонажи моего жизненного кино звали меня Милой, но это было самым нелюбимым моим именем, другие придумывали множество других вариантов, но никто кроме него не называл меня полным именем «Мелиссия», даже во время оргазма.

Сегодня я встречаюсь с моей любовью зенита моей зрелости. Так, иногда, пару-тройку раз в квартал, он звонит мне и приглашает в ресторанчик на наше насиженное место.

– Мелиссия, пора встретиться, – эротично шепчет он в трубку.

Мы встречаемся, выпиваем пару бокалов вина, плотно закусываем и вспоминаем молодость. Валерий Иванович старше меня на двенадцать лет. Ловелас страшный, но всё это ему прощается за весёлый характер и великий ум. Сегодня я пришла вовремя, но его пока нет. Вообще-то он обязателен и педантичен в этих вопросах. Какая досада, наше место занято, и странно, почему-то много народа в ресторанчике, пришлось сесть в уголке за колонной. Отсюда хорошо виден вход и выход. Я его не пропущу.

Прошло почти полчаса, а его всё нет, может быть, что-то случилось? Всегда самые тревожные мысли лезут в голову! Стеклянные двери то распахиваются, то закрываются и входят люди, люди, и всё не те, кого я жду. А вот и он!

Вслед за Валерием Ивановичем вошла какая-то дама. Он суетливо снимал с неё пальто и что-то беспрерывно говорил, чмокая её в висок. Мы никогда не встречались с кем-то еще другим, посторонним во время наших ностальгических встреч, но, может быть, это командировочная и деть её пока некуда?

Сначала я хотела выскочить из-за колонны и помахать весело рукой со словами: «Я здесь, я здесь!!!», – но потом я вспомнила, что вечно, всю жизнь, тороплюсь и бегу впереди паровоза. Я успокоилась и принялась наблюдать за происходящим.

Освободился наш насиженный за столько лет столик и Иваныч пополз прямо к нему, по дороге вытирая слезящиеся глаза и улыбаясь спутнице. Я озадачилась. Тут ко мне подошел официант с вопросом: «Определилась ли я?» Я, не глядя на мужчину, попросила принести стакан воды.

– И всё? – сурово спросил товарищ.

– Ну, и салат греческий, так и быть, – добавила я, продолжая не выпускать из вида парочку и наблюдая за каждым их движением. Дама поцеловала его в лысину и похлопала по ней. Я просто обомлела.

– Что еще хотите на горячее? – настойчивость официанта раздражила меня, тем более, что я и так пребывала в некотором шоке.

– Принесите шашлык из осетрины, – отрезала я, не глядя на назойливого.

– В меню такого нет! – нахально ответил официант. Его громкий голос, стал привлекать внимание окружающих, и я очень боялась, что сейчас Валерий Иванович обернётся и наступит немая сцена. Где-то в глубине души я чувствовала, что он перепутал дни и часы, все-таки семьдесят три года. Маразм еще не наступил, но склероз из-за кустиков выглядывает.

– Пригласите директора, – вежливо сказала я, и проникновенно улыбнулась.

– А я и есть директор! – еще более развязно припечатал наглый господин.

Я достала свое удостоверение контролёра Роспотребнадзора и нежно прошептала:

– Вне всяких сомнений, проведение инвентаризации в ресторане и кафе – это сложный и многогранный процесс, таящий в себе немало нюансов и требующий непрерывного контроля на каждом из этапов, – официант превратился вслух, а я тоном лектора, каждое слово которого на вес золота, продолжила:

– Несмотря на это, проведение инвентаризаций является очень важным инструментом, как ресторатора, так и для контролирующих органов, поскольку позволяет сверить фактические данные с данными бухгалтерского учета, определить недостачи и выявить злоупотребления, – я многозначительно посмотрела на слушателя. Он не смел даже пошевелиться.

– Чем чаще проводятся инвентаризации, тем более актуальной информацией мы будем располагать. При проведении инвентаризации также крайне желательно присутствие директора или владельца заведения, поскольку их участие поможет оптимизировать все процессы и заставит сотрудников работать эффективнее, а поскольку вы уже на месте, тогда давайте пройдем сначала на кухню, а потом в бухгалтерию, – товарищ безмолвствовал.

– Возможно, сегодня ограничимся только осмотром продукции, используемой при приготовлении блюд, осуществим отбор проб и изъятие образцов продукции для последующего проведения их анализа в условиях лабораторий.

Чем тише звучал мой шепот, тем ниже склонялось к моим губам лицо директора, а уж как менялось на глазах его выражение лица, передать я не в силах…

– Вообще-то я просто зашла перекусить. Хотелось бы это сделать в спокойной дружеской обстановке, – спокойно продолжила я, наслаждаясь произведенным эффектом.

– Да, да, конечно! Сейчас. Спасибо, – и он наконец-то ушел.

Я немедленно нацепила очки для дали и рассмотрела даму. Ну, конечно, я сразу вспомнила её. Лия Морицевна Римская, бывшая аспирантка Валерия Ивановича. От неё он ушел к Светлане Павловне из бухгалтерии, а потом уже познакомился со мной на школе молодых ученых в Уюскуле в Эстонии. Как лихо облетели её пёрышки, видимо, поэтому она похлопала его по лысине, чтобы не так обидно было самой. Боже мой, что делает с людьми время! Ну, погоди, старый сатир! Я набрала номер, закрыла ладошкой телефон и вперилась в его неподвижную фигуру. Когда звонок долетел до адресата, он судорожно определил от кого и, извиняясь, выкатился поближе к двери, подальше от Морицевны.

– Здравствуй, Мелиссия, – жарко зашептал он, – ты не забыла, мы завтра встречаемся на нашем любимом месте в полчетвертого! Сейчас не могу говорить, я на совещании. Перезвоню, – и повесил трубку.

– Так, так, – постучала я ноготками пальцев по полированной поверхности стола. – Забыл, старый козёл! Перепутал дни, часы и баб!!! – хотелось рвать и метать…

Я не сразу заметила, что все лишние салфетки и приборы уже унесли и оставили только мои. Через секунду перед моими глазами появился бокал, бутылка Шардоне и вода, а затем салат и три шпажки сочной осетрины. Совсем другой молодой человек метался около моего стола.

– Я не заказывала вино.

– Подарок директора. Вино калифорнийское, высший класс, – сдержано, с улыбкой, переполненной фальшивой сердечностью и любовью к посетителям произнёс официант.

«Действительно, а не выпить ли как следует», – подумала я.

– Наливайте, сэр! – сделав большой, глубокий, смачный глоток, я хотела крякнуть от удовольствия и неожиданного поворота событий, но сдержалась.

Вдруг Иваныч вскочил и опять понёсся к выходу. Мой телефон звякнул, и я тотчас же соединилась с ним.

– Мелиссия, дорогая, я всё перепутал. Мы же должны сегодня встречаться!? – полуспросил-полувоскликнул Павиан. – Ты где? – и он рассеянно и подслеповато обвёл зал слезящимися глазами. Я нырнула поглубже за колонну и подумала, какое суперское место мне сегодня отломила судьба!

– Душа моя, я тебе не могу дозвониться! – прошептала я, закрывая трубку ладонью. – Я сейчас на кураторском показе в музее Пушкина, как хорошо, что ты занят, дорогой! До связи, я не могу говорить! – когда я отключилась, разинутый рот официанта вернул меня к действительности.

– А вы можете около меня не стоять? – проворковала я змеиным голосом, и тут на меня напал смех. Запивая шашлык из осетрины калифорнийским Шардоне, я думала, как мне улепетнуть незамеченной. Какое забавное приключение. Как говорил когда-то начальник первого отдела Института биофизики МЗ СССР: «Пусть лучше я изменю жене, чем Родине!» А может, подойти и хлопнуть по спине Лию Морицовну со словами: «Здравствуй, старая корова!», – а потом всплеснуть руками, обернувшись на Иваныча, и воскликнуть: «И ты, Брут!», – правда, потом следует упасть замертво, а мне после шашлыка и Шардоне падать не хотелось.

– Позовите директора! – поманила я пальчиком официанта.

Директор, вежливый и готовый на всё, превратился во внимание.

– У меня к вам необычная просьба… Вот мой номерок, ПОЖАЛУЙСТА (и я вытаращила глаза и повращала ими), принесите мне пальто из гардероба и … У вас есть другой выход? Служебный, например!

– Конечно!

– И проводите меня к выходу… Где счёт?

– Это подарок!

– Э, нет, с меня подарков на сегодня хватит!..

На свежем воздухе мне стало лучше. Давненько я не уговаривала целую бутылку вина в одиночку. А шашлыка такого тоже давно не ела! Красота!!!

Мелисса достала телефон и пьяненькой нетвердой рукой отправила Валерию Ивановичу прищуренный смайлик с высунутым языком, потому что смайлика с рожками сослепу не нашла…

Домой

По пути домой, так же как и по пути из дома, может произойти всё что угодно. В настоящее время мне не хочется рассматривать никакие драматические, а тем более трагические, случаи из жизни путешествующих, просто я начертала в записной книжке крошечную путевую заметку, чтобы скоротать время перелёта из Греции в Москву.

Вы не можете себе представить, как бывает насыщена событиями незапланированная поездка куда-либо. Вообще-то я давно заметила, по собственному опыту, что всё, что неожиданно возникает, изливается из души в виде экспромта, даже, если это касается не речи, стихов и тостов, а событий в твоей жизни, всё получается таким живым, увлекательным и интересным.

Когда подготовка симпозиума на острове Крит была почти закончена, мой муж милостиво согласился взять меня с собой, поэтому покупка билета на тот же рейс, что и у него, обошлась в два раза дороже, чем предполагалось, но всё же билеты были приобретены почти за два месяца до отлёта.

Все мероприятия, связанные с самим симпозиумом, прошли с большим интересом для участвующих, и без всяких недоразумений для неожиданных гостей. И доклад по теме, и поездка на птичью ферму, и экскурсии по историческим местам проведены на высочайшем уровне. Единственное, чем осложнялось путешествие, это острое респираторное заболевание, прицепившееся к нашей команде из четырёх человек от испанца Балдуино, что в переводе на русский язык звучит как «Храбрый Друг», который смачно обчихал нас в первый день симпозиума абсолютно ненамеренно. Насморк перерос в кашель и вся наша команда пугала пассажиров аэропорта кашлем на четыре голоса. «Храбрый Друг» давно забыл о своём недомогании и спокойно улетел в Мадрид, а мы, несмотря на все мероприятия по спасению от вируса, вошли в апофеоз болезни. Как говорил наш хороший приятель, врач терапевт: «Если лечить ОРЗ (острое респираторное заболевание), то оно проходит за две недели, а если не лечить, то за 14 дней».

Ничто не предвещало никаких недоразумений, и каждый из нас мысленно готовился перетерпеть как-нибудь четыре часа полёта и в домашних условиях докашлять до выздоровления. Главное – домой, а дома, как говорится и стены… Нас не насторожило то обстоятельство, что зарегистрироваться через интернет по какой-то непонятной причине не удалось, и мы смело подкатили к аэропорту. Отсутствие пассажиров у стойки регистрации нас тоже не насторожило, но когда нам сказали, что все места уже заняты на рейс, на который муж приобрёл билеты за четыре месяца, а я – за два, мы остолбенели. Кашель резко обострился, добавился насморк и чих. Милая работница авиакомпании в Ираклионском аэропорту нежно добавила, что мы можем провести в гостинице еще один прекрасный греческий день и покупаться в море досыта, нас там будут поить, кормить, и все всегда радостно соглашаются на такой бесплатный подарок судьбы.

Чихнув квартетом на весь аэропорт, мы отказались. Лицо собеседницы налилось краской, и она суетливо принялась искать другие пути решения этой досадной проблемки. Следующее предложение выстраивалось таким образом: они перерегистрируют наши билеты на внутренний рейс Ираклион-Афины, который будет через три часа; в Афинах мы поспим на чемоданах еще три часа, а потом ближайшей лошадью, наконец, улетим в Москву и в общей сложности наш перелет увеличится всего на каких-то 10 часов…Но есть одно место и, может быть, кто-то хочет улететь сейчас?

– Нет, – хором сказали мы.

– Вы не были в Афинах? – приветливо спросила работница аэропорта.

– На х. ра ваши Афины! – вырвалось нечаянно у нашего сопливого хора одновременно, затем квартет смутился и извинился.

– Вам полагается компенсация по 200 долларов за моральный ущерб, – и сразу три работницы аэропорта принялись оформлять кучу документов.

Приунывшая команда воспряла духом. А куда деваться? Все же через пятнадцать часов будем дома. Через час всем, кроме меня, раздали ваучеры на 200 долларов, а так как я покупала билет отдельно, то мне объяснили, что либо я лечу одна сейчас, либо остаюсь без морального ущерба в счастливом собственном отказе от полёта. Я крякнула от «радостного» возмущения и приняла жизнь такой, как она есть…

И тут в накопителе на посадку в старинный, названный в честь богини Мудрости Афины, город-государство я увидела огромное количество местных жителей и гостей Греции, от наблюдения за которыми исчезли и грусть-тоска ожидания, и кашель, и насморк. Глаза разбегались от характерных и оригинальных персонажей, населяющих нашу планету. Быть может, моё здоровье пошло на поправку, а может быть, и наоборот, но я увидела то, чего на самом деле, может быть, и нет на белом свете. Слева от меня на сидениях в ожидании посадки на рейс сидела девушка в обнимку с красавцем греком, словно сошедшая с полотна великого Вермеера. Жемчужной серёжки не было в её маленьком ушке, но портретное сходство с полотном «Девушка с жемчужной сережкой», написанное несколько сот лет назад, в 1665 году, было таким бесспорным, что я подтолкнула локтем своего дремавшего мужа и глазами указала на неё.

– Бог ты мой, да это нидерландская Мона Лиза! – воскликнул он.

Настоящий гимн робкой молодости примостился на плече у древнего грека и посапывал, разметав по плечам светлые волосы. На портрете, если вы помните, волос совсем не видно, но желтая ткань, завязанная в узел на макушке, свешивается, как поток блондинистых волос. Невозможно было оторвать от неё взгляд, и я украдкой время от времени наблюдала за ней, как за живой моделью из далёкого прошлого.

Разномастная публика потянулась на посадку. Мужчины и женщины, молодые и старые, разных национальностей и вероисповеданий, с детьми и без, спешили в Афины по разным надобностям. Перелёт в Афины из Ираклиона – меньше часа. Не успеешь оглянуться, и ты уже на месте.

У окна в нашем ряду из трёх кресел сидел священнослужитель греческой православной церкви. Молодой, красивый, с необыкновенно четкими, я бы даже сказала, резкими чертами лица, в чёрной рясе с белым подворотничком, в чёрной камилавке (КАМИЛАВКА от греческого kamelos – верблюд), такой аккуратный, свежий. Мне даже показалось, что он был весь такой миропомазанный. От него приятно пахло каким-то очень знакомым ароматом. Медленно снял он свой головной убор и бережно держал его на коленях до конечного пункта путешествия.

В Афинах за своё плохое поведение Аэрофлот наградил нас бизнес-классом и мы, удобно расположившись на просторных сидениях, с интересом наблюдали за нашим русским батюшкой, возвращавшимся на родину. Засаленные волосы, освобожденные от клобука, характерно попахивали. Огромное толстое тело, туго обтянутое запятнанной рясой, когда он протискивался мимо меня, прижало мой большой палец к поручню. Я хотела ойкнуть, но вытерпела. Запах сельди и алкоголя шлейфом плыл за ним прямо по проходу и никуда потом не подевался. Сельдь атлантическая душила нас всю дорогу до Москвы. Конечно, он был староват и не так красив, как греческий. Гигиена как влияние труда, условий жизни на здоровье человека говорила о том, что труд у этого товарища тяжек и требует расслабухи в виде остограммливания водочкой и обильной рыбной закуски, а может, молодой поп всё миро на себя извёл и нашему не досталось. Одним словом, каждому своё.

Глубокая ночь не помешала нам плотно закусить в бизнес-классе и выпить, как следует греческого вина, после чего запах сельди померк, и сладкий сон незаметно приблизил нас к дому.

Мы благополучно прибыли в Москву из Афин и весело чихали уже дома, а там и стены помогают.

До чего же хороша была девушка, спящая на плече у молодого человека. Несмотря на отсутствие жемчужины, её полноватые губы, нежный нос и большие глаза точно из 1665 года от Рождества Христова. Видимо это была прапрапрапраправнучка той милой девушки из Голландии. А.А. дес Томбе приобрёл картину нидерландского художника Яна Вермеера на аукционе в Гааге в 1881 году всего лишь за два гульдена и тридцать центов. Картина находилась в плачевном состоянии. У дес Томбе не было наследников, и он подарил «Девушку с жемчужной серёжкой» вместе с несколькими другими картинами музею Маурицхёйс в 1902 году, где она и храниться до сих пор. Ну, надо же, увидеть такую прелесть в Ираклионском аэропорту по дороге в Афины…

Жадность фраера сгубила

Все страхи, неприятие, добро и обожание – из детства.

Июльская жара нам нипочём. Рядышком, в двух минутах ходьбы от нашего дачного домика, – небольшое озеро. Неглубокое, всего три метра (мы с отцом замеряли), сто пятьдесят в длину и семьдесят в ширину, а как спасает от зноя! Я несу ласты, одного взмаха которых достаточно, чтобы пересечь водную гладь от берега до берега, а отец – маску для ныряния, хотя от нашего барахтанья в озерке в воде ничего не видать. Мама сначала посмеивалась, глядя на нас в маске и ластах, а потом шептала раздраженным голосом:

– Ну, какого чёрта вы позоритесь? В этой луже не плавают с таким снаряжением! Вас куры засмеют…

Кур в нашем дачном кооперативе нет, хотя лет десять назад были у кого-то и куры, и даже козы, и соответствующее озвучивание природы этими животными разбавляло воскресные музыкальные шумы пьяненьких дачников, которые не мыслили слушать просто так шум листвы, дождя или ветра. Им требовалось открыть двери машины и врубить тяжелый рок, или вынести в сад приемник и заполнить эфир «Дорожным радио». Услышать кукушку или другие звуки природы можно в будние дни, когда основная масса любителей радио отправлялась на работу, и увезла с собой «технический прогресс», впаянный в современные автомобили. Удивительно, но даже детям ясно, что звуки тоже засоряют природу!

Возвращались с озера мокрые, в купальниках, босиком по тропинке к дачному домику. Сквозь вымахавшую больше двух с половиной метров космею, которую почему-то все называют «кавказская ромашка», помахивающую от лёгкого ветерка розовыми и белыми соцветиями, нашего, гуськом бредущего отряда почти не видно. Даже отца, рост которого почти два метра, не видно среди рабаток с возвышающимися ёлочными веточками цветов.

Мама ворчит и ворчит, даже водные процедуры ей не помогли. Ну, что может человек поделать, если в этом году такое засилье мышей? Папа говорит, что это водяные крысы, проживающие в этих местах в огромном количестве. На самом-то деле это мы вторглись на исконно принадлежащую этим зверькам территорию. Это на нас нужно ставить мышеловки и выдворять нас в города и сёла. А в нашем домике поселились настоящие домовые мыши. Не знаю, откуда они взялись на дачных участках…

Действительно, в доме столько шныряющих по ночам животинок, что шорох стоит… Мама в истерике… Я её понимаю, хоть мне еще пока одиннадцать лет, хотя мышей я-то не боюсь. Просто мама рассказывала, что в детстве, когда ей было пять лет, она попала в больницу, в отдельный инфекционных бокс, с подозрением на менингит, и провела там незабываемую ночь. Медсестра уложила ребенка на кровать, сделала укол. Чтобы ребёнок не плакал, подала ему булочку, открыла банку абрикосового компота и ушла. В полнейшей тишине маленькая мама подползла к вкусному компоту, протянула ручонку, банка сдвинулась с места и сшибла большую железную крышку на пол. Крышка поскакала по полу, стукнулась о плинтус, перекувыркнулась и замерла у ножки железной кровати. В это время из норы вышла, как рассказывала мама, ОГРОООМНАЯ крыса и принялась облизывать крышку на полу, иногда зверски посматривать на умирающего от ужаса ребенка, дескать: «Сейчас, сейчас…!!! Сейчас прольётся чья-то кровь!!!». Булочка застряла у девчонки в горле, она перестала дышать и стала ждать своей неминуемой гибели. А крысища распоясалась и, управившись с облизыванием крышки, принялась гонять её по полу, забивая голы во все стороны. Эта ночь показалась маленькой маме бесконечной, но она осталась в живых, и с тех пор всё, что бегает и шмыгает вокруг, да еще и серого цвета, вызывает у неё ужас.

Мы с отцом очень любим маму, она нам дорога, дороже мышей, поэтому мы поставили в домике пять старых, ржавых мышеловок. Все мышеловки тут же сработали, но, поскольку стерженёк проржавел, мышки успевали сожрать приманку в виде хлеба или сыра и улепетнуть в нору.

Мама была без сознания.

– Всё, баста! – сказала она категорически, – если вы сегодня не почистите эти дурацкие мышеловки от ржавчины и не поймаете этих дурацких мышей, я уйду в Москву пешкоооом!!!

Она решительно отправилась в сад накрывать ужин, а мы зарядили в агрегат здоровый кусище хлеба с корочкой и принялись ждать, то ли мышку, то ли ужин…

– Слышишь? – спросил отец шепотом, – иди, возьми камеру, снимем кино «Гибель династии Мы Шинь».

Я побежал, схватил камеру и приготовился снимать. В это самое время, откуда ни возьмись, вышли двое. Безусловно, это были родственники. Один побольше, видимо, «папаша», а другой – поменьше, видимо, «сынок». Я тут же нажал REG. «Папаша» яростно принялся тащить кусище хлеба в сторону щели между стеной и шкафом. «Сын» стал ему активно помогать. Кусок булки оторвался от мышеловочного крюка, «сын» нырнул в щель первым, а «папаша» стал заталкивать следом добычу. Шмат, отделившийся от корки, которая так и осталась висеть на не сработавшей мышеловке, был так велик, что не влезал в щель. «Папаша» выбился из сил, проталкивая булку.

– Давай, давай! – болел за него мой отец, – что ты чешешься, сейчас придет наша мама, и тебе – крышка.

Подбодрённый мышь протолкнул провиант, и еще некоторое время его хвост торчал из щёлки. Видно было, как им трудно утрамбовывать добычу.

– Ну, что? Заснял? Давай-ка посмотрим, – ликовал мой отец.

Демонстрация фильма позабавила мою маму. Она тяжело вздохнула, и мы пошли ужинать.

В самый разгар ужина раздался душераздирающий хлопок ржавой мышеловки. Все застыли за столом и, как по команде, рванули к месту происшествия. Кровавая картина, открывшаяся перед нашими глазами, говорила об одном: «жадность фраера сгубила». Семья вернулась за оставшейся корочкой булки. Жадность до хорошего никогда не доведёт… Ржавая мышеловка, смазанная справедливым Провидением, накрыла обоих: и «папашу», и «сына». Одним ударом. Мы их схоронили, конечно, но мама наша всё же расстроилась. Теперь ей было их жаль. А на самом деле: не фиг жмотничать – будешь жив и здоров.

Как хочется горячего чая!

Прежде чем зацепиться за реальность и выйти из сна, Саша лежала в постели, отряхивая обрывки царства Морфея. Блеклые, насыщенные живыми персонажами сны ночи, еще витали в ней и не пускали в мрачный мир раннего утра. Анжелина Джоли и Бред Пит мыли полы в старенькой «хрущевке», помогая маленькой сироте, девочке в сером платье, выжить в злобном мире взрослых. Все средства массовой информации сообщали о благотворительности этой знаменитой актерской пары, которая помимо имеющихся своих детишек, усыновляла и чужих, одиноких и никому не нужных малышей. Видимо поэтому убогий интерьер старой крохотной квартиры всю ночь обихаживался стройной Анжелиной, полоскавшей огромную серую тряпку в жестяном ведре, а Бред выносил грязную воду и подмигивал маленькой сиротке, жмущейся в углу. Саша подозревала, что Анжелина никогда не видела в своей жизни ни такого ведра, ни такой тряпки, а, возможно, и не мыла таких грязных полов. Такое сочетание несочетаемого могло родиться только в мозгу того, кто встречал в жизни или видел в кино и то и другое, и в сонме персонажей, обрывков воспоминаний и видений родился немыслимый сюжет, такой реальный, что позвякивающая дужка жестяного ведра звучала во сне как наяву. Никто не волен в сюжетах своих снов, хотя множество разнообразных специалистов утверждают, что сон можно себе «заказать», в чем Саша сильно сомневалась.

– Сашуля! Астапова! Вставай! – нежно произнес муж Лёня, – Ты не забыла, мы сегодня улетаем на остров Крит!

Реальность оказалась не такой уж и мрачной. Действительно, совместная швейцарско-греческая конвенция по такой восхитительной части земного мира как изучение и размножение попугаев под именем «Amason Park», планировалась еще весной. Собираться хозяевам и приглашенным гостям лучше всего было на острове Крит, где находился питомник. Лёня, как профессор кафедры зоологии, представлял в качестве гостя и докладчика новую попугайную ферму «Солнечная Аратинга», успешно развиваемую состоятельными любителями птиц и зверей в Тульской области. Известно, что порой так называемые «любители», дадут фору в сто очков очень многим профессионалам, но Леонид Алексеевич, ещё и как преподаватель мог более красочно представить уникальное местечко «Солнечная Аратинга», приобретшее популярность в Москве, Московской, Тульской, Калужской и других областях и даже за пределами перечисленных. Саша не ожидала такого подарка, как поездка с мужем на Крит, тем более что на слабый вопрос: «А мне можно с тобой?», – Саша получила ответ: «Я еду работать».

Неожиданно позвонила сватья и спросила: «Не махнуть ли в мае на Родос, тем более, что путевки недорогие, всё-таки еще не лето». Недолго думая Саша согласилась: «Вот пусть едет один на свой Крит, а я поеду на Родос с Машей, тем более что у Лёни, в июне экзамены и ему не до отдыха…». Через неделю, когда путёвки на Родос уже были куплены, Лёня, загадочно посмотрел в глаза Саше и нерешительно произнёс:

– Слушай, а давай-ка, закажи билеты на Крит. Ты же там не была. Отель всё равно оплачен на двоих. Саша всё поняла, прищурилась и спросила:

– На Родос сдавать путёвки?

– Нет, что ты, что ты! Поезжай!!!

– А не жирно будет? Два раза в год в Грецию….

– В самый раз!!!

Поездка на Родос весной давно забылась, хоть и была просто восхитительной. Почему-то запомнились греческие авиалинии с красавицами гречанками-стюардессами, все высокие, тоненькие, с черными гладкими прическами, яркими красными губами, внимательные и милые.

Дачное лето перемололо все красоты пальмово-бугенвильного юга и расцветило мир скромной красотой природы средней полосы. Голубая вода морского прибоя растворилась в памяти и заменилась тяжелой водой матушки Волги.

Когда возвращались с острова Родос, любимый и родной чемодан советского производства, но уже тогда на колёсиках, приказал долго жить и лопнул от старости. Он, конечно, знатно попутешествовал за свою не короткую жизнь. Видимо, сделан был на совесть. Где он только не был: и в Таиланде, и в Камбодже, и во многих городах Америки. Он также посещал с Астаповыми Саудовскую Аравию, Китай и Японию, а такие поездки как Турция, Египет, Испания, Германия, даже не считались, так как в этих местах бывали неоднократно. Чемодан лопнул по ребру, видимо от нежного отношения грузчиков в аэропорту, и из него на ленте транспортёра тащилась алая шелковая кофточка, которую Саша купила в Archangelos, а за ней такие же красные трусики. Единственное, что утешает: и то и другое было новое с бирками.

Перед поездкой на Крит купили новый чемодан, стильный недешевый с кодовым замком.

Сонная взлохмаченная Саша, нетвёрдой походкой, сшибая всё на своём пути, прошествовала в ванную комнату. Больно прищепила, падающие в лицо волосы. Уронила в раковину зубную щетку. Выдавила мимо зубную пасту. Выскользнувшее мыло, проскакавшее по всем углам и скрывшееся под тумбочкой раковины, даже не стала ловить.

– Чёрт возьми! – злобно завопила Саша.

– Ничего страшного, – издалека крикнул Лёня, – не нервничай.

– Я и не нервничаю! – нахмурила брови и плеснула в лицо холодной водой.

– Иди пить кофе!

– Я еще зарядку не сделала!

– Ну, делай уже, что ли.

Лёжа на полу, Саша выполняла свой насмерть вызубренный комплекс упражнений, и каждый раз одна и та же мысль сверлила мозг:

– Нужно добавить новые! Необходимо обновить мои заученные движения! От них нет никакого толку! Я же меняю музыкальное сопровождение. Меня же бесит одна и та же музыка. Вот сегодня и уже, кстати, третий день, я размахиваю ногой под Аппассионату Бетховена. Это вредно для здоровья. Что за дурь лезет в голову с самого утра!

Новый чемодан, упакованный, но еще не закрытый, своим роскошным серым боком смотрел на Сашу. Аккуратный, стильный кодовый замок, ждал своего секрета.

– Наконец сбоку не будет висеть амбарный замок. Как он мне надоел, – подумала Саша и, закончив махи ногой, решила, что код будет 05612, потому, что Лёня родился в 1956 году в декабре. Она встала, застегнула молнию на чемодане и набрала пробный код.

– Саша, ну ты идешь? – крикнул муж.

В эту секунду Сашина рука дернулась, и неведомая цифра запечатлелась в недрах устройства. Красная краска залила лицо. Всякие попытки вернуть замок в действие не увенчались успехом. Саша хотела поплакать с утра, но Лёня обнял её мягкие плечи, достал «амбарный» замочек, проверенный и надежный и прицепил его к роскошному серому чемодану. Они пошли завтракать. Саша чихнула так, что зазвенели висюльки у кухонной люстры.

– Сашуля, будь здорова, сегодня не твой день. Так что не торопись, слушай меня и не тащись сзади. Я буду на стрёме.

В аэроэкспрессе, впереди идущая Саша, зацепилась за поручень, и на нём остался висеть зонт с изогнутой ручкой, который тихо снял и положил в сумку Лёня. Через пять шагов из ветровки выпал вместе с платком проездной билет на полгода, заботливо подобранный мужем и упакованный в надёжное место. А когда, уже в аэропорту, золочёный карабинчик изящной Сашиной сумочки зацепил ограничительную ленту между металлических стоек, формирующих очередь на таможенный пункт и смешал всю стройную шеренгу, желающих улететь за рубеж в «кучу-малу», Саша сказала:

– Всё. Баста. Может мне не лететь никуда? На фига тебе такая кошёлка?

Лёня, отцепляя сумочку и устанавливая стойки по местам, подталкивая жену к суровой молодой таможеннице, прошептал:

– Зайка моя, в первый раз что ли. Иди уже вперед. Тебя ждет Эгейское море.

В аэропорту Ираклиона Саша попыталась схватить чужой чемодан и со словами: «Какой-то цвет странный…», – потащила его к выходу. Лёня спокойно отдал удивлённым владельцам их имущество и нежно им улыбнулся.

Дружелюбный вечерний Ираклион обнял их влажным теплом греческой ночи. До отеля в местечке Malia на северо-восток Крита они добрались за двадцать минут и, бросив вещи в номере, вышли, уже в полной темноте, на Bayof Malia, чтобы вдохнуть моря. Лёня и Саша родились и выросли на берегу моря, а от такого набатно-виолончельного, впитанного с младенчества аккорда стихии, куда бы ни занесла вас судьба, особенно, если далеко от побережья, вы не избавитесь никогда. Поначалу, вдали от берега моря будете тосковать и кожей чувствовать, что если понижается природный ландшафт, то обязательно сейчас, сейчас, сию минуту, откроется морская гладь или бурный прибой. Земная поверхность понизилась, а моря всё не видно. Внутренний настрой не оправдан и парадокс происходящего томит и рвёт сердце. Море, где ты?!

Заливы, бухты, лагуны, мысы – вот места где успокаивается душа созерцанием бьющейся воды о песчаный берег и каменистый мыс, где бесконечный поток энергии вливается в твое тело, и ты видишь всю тщету и бессмысленность жизни. Но как же прекрасна эта бесполезность, восторгом счастья входящая в тебя!

1st international bird convention приглашал на регистрацию участников на следующий день в 18.00.

– Ты представляешь, рыбка, мы будем весь день купаться в теплом море, загорать и ничего не делать. Счастье! Кстати, ты не выложила мою маску с трубкой?

Переполощенные в море тела с легкой усталостью, проглотившие за обедом запечённую рыбу-меч, смежившие на полчасика веки в истоме жаркого дня, даже и не подозревали, что этот день будет практически единственной наградой за неласковые северные широты с надвигающейся поздней осенью в Москве, где им выпало родиться и жить.

На регистрации в отеле Royal Hall среди тусующихся любителей птиц, в том числе и попугаев, в звуках легкой электронной аранжировки солировал саксофонист. Молодой человек с яркой восточной красотой древнего грека, вьющимися волосами и огромными чёрными глазами, он бродил среди присутствующих и исполнял знаменитейшие мелодии для соло саксофона. Вино, изысканные закуски из рыбы, мяса и фруктов, прелестные мелодии совершенно растопили сердце жителей Севера. Саше казалось, что молодой саксофонист играл как знаменитый Fausto Papetti, а когда зазвучала – Aranjuez non amour, она подошла к тусующемуся со специалистами по птицам мужу и тихонько сказала:

– Лёша, у меня так болит горло и трясутся руки и плечи, что если мы сию секунду не уедем, я просто прилягу тут, на травке у бассейна и скончаюсь от любви к птицам.

Дальнейшая конвенция проходила уже без Саши. В теплой дружественной обстановке, состоялся доклад об уникальном местечке «Солнечная аратинга». Поездка в «Амазонас Парк» и знакомство с достопримечательностями, которыми так богата Греция, омрачалась тем, что Леонид Алексеевич разрывался на части между лежащей в номере больной женой, плюющей в баночку от боли в горле, и необходимостью трудиться в поте лица своего на благо Родины. Перед огромным окном, занимавшем всю стену комнаты в отеле, тихонько приходила в себя простуженная Саша, притащившая вирус видимо прямо из Москвы. Перед её, сначала воспалённым тридцатидевятиградусным взором, а потом уже постепенно возвращающимся к норме, бушевало за окном бурное море. Провидение ей шептало:

– Не хрен по два раза в год мотаться в Грецию!!!

Но увидав страдающую, это самое Провидение, пошло на уступки и, развесив красные сигнальные флаги о штормовом предупреждении, на все пятеро суток, запретило купаться в море всем отдыхающим.

– Намекали же тебе: сиди дома. Ты не послушала, поехала. Вот теперь лежи. Думай о суете мирской и смотри на свое любимое море!

А пейзаж с высокими, разбивающимися о скалы белыми пенными брызгами волн, так прекрасен и величественен, что где-то внутри тихонько трепещет воспоминание о бурном морском прибое из родного города детства. Нужно было уехать в Грецию на остров Крит, заболеть ОРЗ в отеле Малия Парк, чтобы лёжа в постели остро вспомнить детский восторг и страх от бушующего восьмибалльного шторма на берегу Японского моря. Несравнимый ни с чем во всём взрослом мире, прыгающий под ложечкой вполне ощутимый сердцем росток ликования открывающейся новой жизни и тех впечатлений, что еще не испытала ни душа ни тело, он оставил в памяти детства на всю жизнь свой яркий мазок художника. У каждого он свой, не похожий ни на какие слова или звуки чужого инструмента. Мелодия звучит в вашей душе и она только ваша. Острое чувство голода пронизало выздоравливающую Александру. Медленно поднявшись с постели она обследовала пирожок с маком, заботливо оставленный мужем, рядом с чашкой молока. Южные муравьи, обильно покрывшие булочку и активно уносящие в неведомые дали крупинки мака, совсем не смутили голодную женщину. Она вытряхнула их смешавшиеся ряды и с аппетитом съела сладкое печеное тесто, возможно зазевавшиеся и настырные труженики не все эвакуировались восвояси. Перед окном на фоне бурного моря отдыхающие играли в волейбол и аплодировали сами себе каждому удачному удару и подаче. Красный флаг запрета на купание в море натужно трепетал на ветру. Брызги прибоя взлетали ввысь на два метра и выше, но всё же на берегу моря выздоравливать гораздо лучше, чем болеть. Как хочется горячего чая!

Саша, медленно рассматривая в огромное, во всю стену, окно бушующее море, выловила в обрывках мыслей крохотный сюжет своей жизни когда в туристическом походе по Сихотэ-Алинскому хребту студенты первокурсники посетили пещеру Серебряную. Основной достопримечательностью пещеры является небольшой ручей, вытекающий из нее виде родника, в двадцати метрах ниже по склону. В пещере находятся странного вида наскальные рисунки неизвестного происхождения, которые большинство специалистов считали современными. В окрестностях горы Ван Гоу расположились лагерем. В этом местечке скалистом, но местами покрытом непроходимой тайгой, Саша заболела и, трясясь от озноба, у костра, в летнюю ночь тихонько просила горячего чая. Друзья-товарищи наливали кружку за кружкой, а она все твердила ещё, ещё.

– Ты бредишь, Саша? – спросил инструктор, озабоченно касаясь мокрого пылающего лба.

– Как хочется горячего чая! Это я выздоравливаю, – прошептала Саша и провалилась в сон.

Когда утренний луч солнца скользнул по Сашиной подушке, она не открывая глаз, слушала размеренное дыхание мужа и чувствовала, как силы возвращаются к ней. Видимо булочка с маком и муравьями самое лучшее лекарство от простуды!

Любовь

Как композитор-песенник подбирает слова для своей новорожденной мелодии, такой прелестной, но еще бессмысленной; как поэтические строки, взбудоражившие душу, откликаются в ней на взрыв чувств от ритмики слов и их смысла музыкальным мотивом, так в этот весенний день пела и металась душа двадцатипятилетней Анны Евгеньевна Супримякиной. Вышеперечисленные ассоциации ей и в голову прийти не могли, потому что, переполненная гормонами счастья, она была не в силах ничего анализировать.

Случайное знакомство в гостях, у друзей её друзей, обернулось настойчивым предложением встречи. Свидание на следующий день (а это был понедельник) в свою очередь, из приглашения в театр, перешло в посещение дня рождения друга, с канонадой из выстрелов шампанского до двух часов ночи, а затем и в утренний кофе «в постель», без которого бессонная ночь грозила превратиться в безжизненный рабочий день. Она не могла оторвать глаз от его обнаженной фигуры, темной на фоне утреннего солнечного окна и ставшей за эти мгновения такой родной.

Прозаическую природу счастья многократно описали ученые, сообщая обывателю, что ощущение безграничного удовольствия не что иное, как сложная цепь биохимических процессов, запущенная биологически активными веществами: эндорфинами, серотонином, дофамином, окситоцином. Именно гормон радости ослабляет ощущение боли, расщепляет жиры, повышает иммунитет, следит за нормальным давлением и заставляет женский лик неимоверно и умопомрачительно светиться изнутри.

То ли бананы, орехи, финики, шоколад и инжир подлили масла в огонь желаний, то ли шампанское с ликёром сыграли свою коварную роль, но такой радости, вначале – от простого поцелуя, когда пол уплыл из-под ног и возвратился (и то не полностью) только утром, Аня не испытывала НИКОГДА. С этой утренней суеты, прерываемой бесконечными поцелуями до синевы зацелованных губ, в надежде успеть во время на работу, и начался роман Анны под названием «Это, блин, моя жизнь».

На, казалось бы, удачное стечение обстоятельств – он не был женат – существовали подводные рифы, впадины, скалы и даже пропасти с теплыми и холодными течениями. Конечно, в свои тридцать лет он оброс многочисленными привязанностями, но об этом счастливая Анна узнала не сразу. Как выяснилось много позже, такой стройной, красивой, кудрявой, умной, деятельной, энергичной, талантливой, самоотверженной, доброй (боюсь, не хватит места для того, чтобы перечислить все достоинства молодой женщины), он еще не встречал. Ослепленный ею, а может быть, и финиками с шоколадом, правда, вместо шампанского он употреблял коньяк, но закусывал-то точно источниками серотонина, он временно отодвинул своё устоявшееся «женское» расписание на второй план. Мог ли он предположить, что «Ночной дождь» Арсения Тарковского так точно опишет его предстоящую жизнь:

…Как слёзы, капли дождевые

Светились на лице твоём,

А я еще не знал, какие

Безумства мы переживём…

Мужчина, пленённый женщиной, всегда бывает рядом с ней по собственной инициативе. Такая ошеломительная новизна отношений перечеркнула всю прежнюю жизнь и начала каллиграфическим почерком наново заполнять чистые страницы судьбы.

Именно та, первая ночь совершила уникальную метаморфозу с женским организмом, открывшимся навстречу вселенной, и поместила в его недра начинку в виде, как потом выяснилось, нежелательной беременности. Анна еще не понимала, каким словом можно назвать их отношения, но невольно для себя все решения уже были приняты, все мосты сожжены, и внутренний голос прошептал ей прямо в душу, что теперь вся она с ног до головы, с мыслями и надеждами, вопреки всем преградам, разумным словам и неожиданным обстоятельствам, принадлежит только этому мужчине и больше никому на свете.

Ах, если бы эта беременность наступила попозже, спустя несколько лет! До чего часто информация о беременности выныривает абсолютно некстати. Мало того, для мужчины, у которого «нога съехала с устава КПСС», как говорила Анина покойная бабушка, залёт с первого раза исключительно негативно влияет на свежие отношения. Как перепуганный заяц, Борис (такое имя было тридцать лет назад дадено новорожденному, пухленькому, краснолицему, горластому малышу) нырнул под корягу и, продышавшись там несколько дней, избегая не только встреч, но и телефонных звонков, категорически настоял на аборте. Несмотря на зыбкость и неясность будущего, непонимающая Анна была готова на ВСЁ. Страшное слово «аборт», как звук упавшего с неба кирпича, каркнуло и превратилось в реальность.

Мама Аниной подруги, заведующая гинекологическим отделением пятьдесят третьей городской больницы, хмуро произнесла всем известные заезженные слова о том, что первая беременность чревата последствиями, но каждая козявка женского пола, идущая на это, свято верит, что трагические прогнозы имеют некий процент, в который она никогда не попадет.

Квартиры нет, жить негде, зарплата маленькая, мама старенькая, сестра младшая – непутёвая, мужчина не готов, надо подождать…

В шестиместную палату, куда её привела под руку сама зав. отделением, уже пребывали две пузатые красавицы на разном сроке беременности, находящиеся на сохранении. Их бледные, но весёлые и сосредоточенные лица с интересом обернулись к новенькой. Громкий разговор об отёчности нижних конечностей и выборе наилучшей позы для сна при активном шевелении ребёночка среди ночи оборвался на полуслове, когда заведующая уложила Аню на кровать со словами:

– Поспи еще пару часиков, а потом домой. Есть, кому тебя забрать?

Аня еще не отошла от наркоза. Глаза медленно закрылись, и опять тесная комната без окон и дверей наполнилась поролоновыми кубиками, которые вплотную прижимались к ней и не давали дышать в полную силу. Она пробиралась сквозь обступающие конструкции, разметая их руками, но они всё плотнее наступали со всех сторон, подбираясь к горлу и лицу. Аня медленно открыла глаза, не зная, сколько прошло времени. Румяная медсестра заглянула в палату и громко сказала:

– Собирайтесь, Супримякина. За вами приехали.

Как быстро пролетели два часа… Атмосфера палаты резко изменилась. Когда Аня вошла, поддерживаемая врачом, доброта женщин, жаждущих родить малышей, лилась через край. Будущие мамочки с озабоченностью и участием глядели на Аню, подразумевая, что её проблемы те же, что и у них, что она здесь, чтобы спасти новую жизнь, во что бы то ни стало, и сочувственно провожали её взглядами, думая, что вскоре она поделится с ними своей печалью, а они, как могут, посочувствуют ей. Но сейчас, когда всё стало ясно, арктический холод окружил Анну со всех сторон. На вопрос: «Который час?» – никто никак не среагировал. А самым тревожным и невыносимым стали взгляды сквозь неё. Как будто её нет в этой комнате, где всё заточено на благополучное ожидание, а она принесла сюда разрушение и смерть, которые так испугали двух женщин, молящихся о противоположном, а именно – о новой жизни. Они отвернулись от неё в прямом и переносном смысле. Установили в палате незримую стену. Энергия неприятия стала такой невыносимой, что Аня быстро собрала вещи и вышла в коридор, где её ожидала сестра Женя.

Лучик божьего взгляда, просочившийся в греховную ночь и, несмотря ни на что, благословивший любящих на неудержимое деление клеток, погас. Анна Евгеньевна тогда не знала, что это навсегда.

* * *

Сейчас, сидя на постели около спящего Бориса, Анна рассматривала его поредевшие на лбу волосы и основательно наметившуюся лысину на макушке. Он тихо посапывал во сне и иногда похрапывал, громко крякал и поворачивался на другой бок. Прошло почти двадцать лет. Борис на Анне так и не женился. Почему-то вспомнилось, как в новогоднюю ночь Анна приехала к нему в новую однушку на юго-западе, которую он получил на службе. К этому времени они, крепко поссорившись, расстались, а расставались они триста раз, если не больше. Борис не открывал дверь, а она звонила, звонила, а потом спряталась за углом соседнего дома и стояла, трясясь от холода, часа два, пока он с новой знакомой не вышел на улицу, чтобы пукнуть петардой на счастье. Тут она и выскочила прямо на них, а он взял её за шиворот со словами: «Как ты меня достала!!!» и затолкал в метро.

Сейчас вот ногу сломал, когда они катались на лыжах в Высоких Татрах. Он никогда её не раздражал, хотя был, как говорила её сестра, невыносим. Почему-то его многие не выносили, а ведь он такой хороший, красивый, мужественный, уверенный в себе, с юмором, статный, требовательный, величественный, много знающий, умный… Не хватит места на бумаге, чтобы описать все его достоинства. Хочется его погладить и прижаться к нему, но пусть спит…

Подружка Нелька Ане весь мозг вынесла своими теориями о том, что он загубил её жизнь. Вот дура стоеросовая! Столько счастья Ане отпустила судьба, только вот детей нет, а из детского дома Борис брать не хочет. Но не всем же растить детей, кому-то не послано такого счастья. Аня повернулась к окну и тихонько заплакала, бесшумно глотая слёзы, судорожно вздыхая, не зная, почему текут эти нескончаемые реки. На подбородке они собирались в огромные капли и падали на юбку. Это всё неправда, я счастлива!

– Ань, принеси компота! – хриплый голос Бориса, как выстрел прозвучал неожиданно. Пуля вошла под левую лопатку и вышла из соска её до сих пор такой красивой девичьей груди.

Место в жизни

Трёхмесячная Леночка сладко спит в коляске, а я не приседаю на лавочку, а медленно прогуливаюсь по дорожкам. Движение – жизнь! Под этим девизом может быть не так страшна старость. Быть бабушкой – такое счастье, но, хоть любовь и придаёт сил любящему человеку, на одной любви далеко не уедешь. Требуется гораздо больше физических сил на то, на что лет пять назад тратился пустячок.

«Вставай! Так долго отдыхая, Утратишь силу ты сполна! Ведь не приносит урожая Невспаханная целина!». Лонгфелло Генри Уодсворд был абсолютно прав. Вспахивать каждое утро свое старое, неповоротливое тело с помощью физических упражнений и медленно возвращаться от сонного небытия к радостному утру нового дня – это почти подвиг. Следует заметить, что экономичная трата сил совершенно необходима, чтобы дожить до вечера в здравии. Выполнить множество женских и бабушкиных дел, поработать на славу, в течение дня не сломаться, – решение этой задачи мне пока удается.

Тропинка вьётся меж берёз и кустов орешника. Холмистая местность нашего Крылатского пересечена оврагами. На лавочке сидит старичок и, придерживая палочку коленями, тщательно вытирает слезящиеся глаза. За спиной старика небольшой овражек, затем – крутой подъем с тропинками, по которым прогуливают собак. Вдруг собаки, встретившись, громко залаяли. Старичок вздрогнул и попытался обернуться, чтобы взглянуть на происходящее. Малоподвижная и уже давно не гибкая спина потащила за собой всё тело. Старик перекинул палку за спинку лавочки и, взявшись руками за рейки спинки, повернулся и зафиксировал происходящее. Собак активно растащили по сторонам радостные хозяева, а старичок неловким движением выпустил палку, и она свалилась за лавочку в овраг.

С высоты моей тропинки на противоположной стороне оврага было видно, как медленно он прошествовал в тыл к злополучной лавочке и пополз поднимать свою палку. В это время из-за поворота вышли четверо молодых людей с сумками, набитыми всем необходимым для шашлыка. Странная четверка не шумела, не гоготала, не визжала и не рассказывала громогласно ничего. Можно предположить, что это всё было ещё впереди. Они притомились, и поставили весь скарб на лавку, чтобы передохнуть. Тем временем дедок отыскал палку, с трудом её поднял, сделал шажок к лавочке и обмер от увиденного. Только что, по его замедленному существованию, здесь никого не было, и вот – целая толпа народу. Ребята заговорили разом. Дед вздрогнул. Было заметно, как заметалась его мысль: быть может, это не та лавочка? Он растерянно огляделся вокруг и не обнаружил других мест для сидения.

Я подумала, что еще не дожила до такого возраста, когда стоит наклониться, чтобы потом вернуться уже в другой мир и спросить: кто я? где я? Где моя лавочка?

Сию секунду вспомнился случай. Моя подруга вышла замуж по большой любви. Её муж Юра был на пятнадцать лет старше, соответственно выглядел: седоватый, сутуловатый, в общем, «тый-тый-тый», но в душе, как говорится: «…хоть копыта обруби, а рога свяжи узлом! Если он таким родился, то останется козлом…» Короче, не пропускал мимо идущих красавиц и был о своей внешности оооочень высокого мнения. Так вот, приехали они с подругой, в то время уже его женой, куда-то в район Измайловского рынка и искали, где припарковаться. Тут на их счастье выезжает мужик, кому-то машет рукой, и Юра молниеносно встает на его место. Тут, откуда ни возьмись, выскакивает крепкий дядька и, не стесняясь в выражениях, очень популярно ему говорит: «Ты что, дед, охр…л, ох. л, обалдел??? Для тебя, что ль, тут освободили место? – и еще добавил от души несколько предложений.

Юра всю дорогу молчал, потрясённый и погруженный в себя. Как моя подружка ни разливалась колокольчиком, как ни утешала его, как ни призывала не обращать внимания на дураков, он молчал, мрачнел и наливался, как грозовая туча. Только поздно вечером, когда, уже усталые после рабочего дня, они вернулись домой, после рюмочки с устатку после ужина он тоскливо произнёс:

– Ты меня не утешай! Этот мужик меня ДЕДОМ назвал! – и у него затрясся подбородок от тоски и печали…

Отсюда вывод: каким бы старым ни был бы пердун, но об этом никто не должен ему говорить.

Ребята подхватили сумки с шашлыком и громко предложили дедушке занимать свои места, согласно купленным билетам… и весело пошагали к мангалу. Дедулька, опершись двумя руками на палку, улыбнулся и со скрипом занял место в партере.

Монолог отца

– И не смотри на меня такими жалостными глазками! Губки скривились… Слезки потекли… Бедненькая такая, сидит и горько плачет… (пауза)

– Сколько раз тебе говорили – этого не делать, а ты всё за своё… Ты же девочка! (пауза)

– Смотри, Коля сидит и кашу ест, молоком запивает, а ты что? И нечего на меня обижаться. Нечего хмуриться. Надулась как мышь на крупу! Ещё рукой на меня машет! Как тебе, Люся, не стыдно? (пауза)

– А мамочка сколько раз с тобой беседовала на эту тему?! И добрым голосом, и суровым голосом говорила тебе, чтобы ты так больше не поступала, объясняла тебе, почему так делать нельзя, и что? – И ничего!!! Плачешь? Ну, плачь, плачь… (пауза)

– Мы ведь с тобой всегда были в хороших отношениях! Я тебе и книжки интересные читал, и в ЛЕГО с тобой играл, и подарки покупал, ты ещё утром говорила, что сильно меня любишь, а теперь что же? Машешь на меня злобно руками! Ведь это ты нашкодила, а не я! Это я должен на тебя обижаться, а не ты. Вон, какая красивая кукла стоит и смотрит, как ты сопли свои размазываешь по щекам! Разве это хорошо? Она, глядя на тебя, тоже сейчас пойдёт и натворит что-нибудь эдакое… (пауза)

– И надо же такое выдумать?! Не успеют выложить, как она тут как тут. Просто удивительно, как это тебя туда тянет… вместо того, чтобы кашу есть, ты, как хищник на охоте, а каша вкусная: с изюмом, цукатами, орехами… Ребёнок без каши жить не может! Кто каши мало ел, тот двоечником вырастет. Будет глупым и слабым. Ты что, хочешь быть глупой? Тебе уже три года, а ты ведёшь себя, как маленькая…

– Ещё хочу тебе прямо сказать: все девочки хотят быть красивыми… Ты ведь тоже хочешь стать красавицей? Киваешь… Правильно! Я так и думал, что хочешь… А если ты не будешь есть кашу с молоком, то красавицы из тебя не получится. Будешь похожа на нашего Барсика.

Ну вот, опять слёзы льёшь!? Имей в виду: те, кто беспрерывно рыдают, из них тоже красавиц не получится. Вон как нос твой покраснел…

– Иди ко мне, обнимемся и помиримся. Не хочешь обнимашки, не надо…

– Взяла моду: не успеют коту выложить кошачий корм, как она бежит быстрее Барсика. И давай из кошачьей миски кошачье «мясо» жрать, прямо руками, руками! Что это такое? Это тебе, что ли, положили? Ты мне эту моду брось! Вон смотри, Коля уже доел кашу. Я ему еще и вкусный йогурт с персиками дам. И нечего коситься на кошкину миску!!! Иди немедленно кашу доедай!!! Не успеваем коту корм покупать… Люся всё съедает… И что за манера – у животных отбирать? Давай облизывай, облизывай свои руки, там еще остались «вкусненькие» кошачьи катышки вместе с желе. Ну как, вкусно? Киваешь своей глупой головой? Ну что ж, в еде обязательно должны присутствовать в нужном количестве все необходимые витамины, минералы и микроэлементы. Бедная моя голодная хищница! Иди уже, тебя мама зовёт. Любительница сбалансированного питания для кастрированных котов! И откуда только берётся пристрастие к определённым видам пищи? (наклоняется и с отвращением берёт из кошачьей миски крошечный кусочек еды). Солёненькая. В общем, ничего, есть можно!

Несчастливое платье?

На излёте перестройки, перед надвигающимся ужасом капитализма, осмотрев внимательно пустые полки продуктового магазина, Мария Ивановна Кузьминых автоматически забежала в промтоварный. Зажатая в потной руке небольшая заработная плата в уме была уже давно распределена, но женское начало оказалось сильнее планового бюджета семьи, тем более, что всё равно в магазинах было пусто. Однако когда из-за отдёрнутой шторы магазинного склада показался кронштейн на колёсиках, Маша сосредоточенно направилась прямиком к нему.

Что такое «Удача» с большой буквы? В настоящее время смысл этого слова может позиционироваться где-то в районе престижной высокооплачиваемой работы, роскошного жилья или брака с так называемым «олигархом», у которого наворовано на нехилую недвижимость в различных странах мира. Но время, в котором брела Мария с зажатой в кулаке зарплатой, к этой будущности продвинулось пока что только на воробьиный скок. Никто и не подозревал, как быстро произойдёт переоценка ценностей, но пока что Удача трактовалась в уме каждого обывателя как позитивно воспринимаемое событие, возникшее в результате случайного, непредсказуемого или не учитываемого стечения обстоятельств в жизни человека.

Маша увидела кронштейн с тесно висящими свадебными платьями. Здесь были платья разных фасонов и размеров, белые, бежевые и цвета снятого молока, выполненные из гипюра, на чехле, сшитые на московской швейной фабрике «Рассвет» стоимостью тридцать пять рублей пятьдесят копеек. Скажите, ну разве это не Удача? Маша со сверкающим взглядом огромных синих глаз, ставшим вдруг хищным, схватила сразу пять штук разных фасонов нужного размера и пулей побежала в примерочную. Покрутившись перед мутным зеркалом с разбегающимися мыслями и желанием купить сразу все, понимая, впрочем, что сможет приобрести только одно, уняла гулко бьющееся сердце и остановила выбор на приталенном с широкой кокеткой отороченной широким кружевом и юбкой полуклёш-полусолнце. Десять минут юркая мысль металась между выбранным и точно таким же, только на бежевом чехле, пока продавщица фамильярно не заглянула за занавеску примерочной кабины и не прошипела сквозь зубы, что очередь ждёт.

Такое везение в голодное время в прямом и переносном смысле случается раз в жизни, если еще учесть то количество денежных знаков, что выдали на работе.

Мария Ивановна через месяц выдавала замуж свою любимую дочку Лизу, а так как сама была худенькой и стройненькой, примеряла платья на себя под укоризненными взглядами злобных продавщиц. Когда Мария Ивановна подошла к кассе, платья, висевшие на кронштейне, уже все растащили, и только одно, одиноко болтающееся, бесформенное, то есть прямого покроя, ожидало своего покупателя.

Свадьба дочери в это дефицитное время состоялась дома. Как говорили в СССРе: «В магазинах голяк, а дома стол ломится от разнообразия!», что замечали, причём, очень часто, иностранные гости столицы.

Лиза была ослепительно хороша. Платье сидело на ней, как будто шили специально для неё прямо в Париже. Никому и в голову не пришло, что куплено в магазине, а не шито на заказ, да еще и за тридцать пять рублей пятьдесят копеек.

Через положенное время Лизок родила двойню: девочку и мальчика.

Платье перекочевало из шкафа к двоюродной сестре Верочке и украсило её стан на свадебном пиршестве в Новогирееве.

Когда Верочка родила двойню: мальчика и девочку, свекровь Катерина Тимофеевна подвела черту: ни у кого не было двойни в роду, а жёны пекут младенцев: не иначе, как платье виновато…

Через год Верочка подарила свой полуклёш с широкой кокеткой подруге Миле, а еще через год гуляли в соседнем парке на майские праздники уже с шестью ребятишками. Правда, Милка родила двоих парней.

И тут Мила совершила большую ошибку. Перебирая вещи в своём шкафу, она вынула свадебное платье, покрутила туда-сюда и обнаружила его безупречное состояние. Недолго думая, повесила объявление на автобусной остановке: «Продаётся свадебное платье. Размер 46. В прекрасном состоянии. Цена 350 рублей».

Платье купили в тот же день.

Никто не знает, как сложилась дальнейшая судьба «Рассветовского» шедевра, сколько детей родилось у новой обладательницы полуклёша из гипюра и куда непотопляемое платье подевалось потом, но, к великой печали матерей, выдающих замуж своих дочерей, все браки распались.

Катерина Тимофеевна тяжело вздохнула и грустно заметила:

– Не надо было платье продавать. Нужно было отдать даром.

На что Мария Ивановна продолжила:

– Мы не в накладе. Смотрите, сколько детей народилось! Счастье, – грустно проговорила она, а сама подумала: – Может быть, нужно было на бежевой подкладке взять??? А??? Быть может, оно было бы более счастливым?

Превратности судьбы

Аллочка Вадимовна стояла у зеркала и настойчиво поправляла непослушные пряди волос. Подумать только! – сию секунду из парикмахерской, а от причёски под шапкой ничего не осталось. Она не может позволить себе никакой, даже самой крошечной, небрежности ни во внешнем виде, ни в работе, ни даже в мыслях. Аллочка Вадимовна – образец аккуратности, а с недавнего времени – и элегантности, и даже, можно сказать, некоторой роскоши, хотя в советское время это глупое слово можно было употребить только по поводу сытного обеда или простой обновки в виде юбки из джерси. Например: «Эх, роскошно я пообедал в столовой на полтора рубля! Винегрет был свежайший, политый подсолнечным маслом, пахнущим семечками; суп с фрикадельками из настоящего мяса; тефтели, правда, клеклые, но тёплые, а компот из сухофруктов с таким «подарком», как две крупные сливы и один сладкий урюк!», или «Ну, и роскошную же юбку я отхватила в ГУМе за пять рублей! При мне «выбросили» в продажу, даже и в очереди не стояла!». Некоторой роскошью можно смело назвать возможность отовариваться в магазине «Берёзка», что крайне редко выпадало простому смертному, а то и вообще не выпадало. Если сегодня социальный опрос на улицах Москвы, касающийся образования, вдруг выявляет молодых людей, которые, отвечая на вопрос «кто такой Ленин?» говорят, что это поэт или музыкант, а Жюль Верн – это путешественник, то, конечно, что такое «Берёзка», знают не все. А «Берёзка» – закрытый магазин в СССР, реализующий потребительские товары за иностранную валюту иностранцам, либо за сертификаты, позднее – чеки Внешторгбанка и Внешпосылторга советским загранработникам – дипломатическим, военным и техническим специалистам, а также сотрудникам различных ведомств, которые выполняли какие-либо работы за рубежом.

Так вот, Аллочка Вадимовна с некоторых пор стала приобретать вещи иностранного производства именно в «Берёзке», чем повергла в шок простых гражданок женского пола на работе. При всей своей аккуратности, коммуникабельности и оптимистичности характера красотой лица Аллочка Вадимовна не блистала: серый цвет пористой кожи, грубоватый кургузый нос, размытые губы и небольшие бесцветные глаза, но при умелом использовании косметических средств, недлинного перечня – тушь для ресниц, тональный крем «Балет» и губная помада фабрики «Рассвет»– можно достичь небывалых высот во внешности, тем более, что ума палата.

Вот оно, самое главное свойство человека: УМ – способность человека мыслить, основа сознательной и разумной жизни индивидуума. Аллочка Вадимовна всегда была уверена в том, что ума у неё палата. Во-первых, окончила ВУЗ с отличием; во-вторых, вышла замуж за москвича; в-третьих, последнее слово всегда остаётся за ней. Непререкаемый авторитет Аллочки Вадимовны не только в комнате, где работали шесть художников-реставраторов, но и при коллегиальном обсуждении тех или иных вопросов, возникающих в алгоритме реставрационных шагов по той или иной теме, как властный приговор, припечатывал последнее слово, и решение склонялось к предложенному именно ей варианту. Общительная и всегда имеющая своё мнение по всем вопросам и проблемам, однажды Аллочка Вадимовна, еще до походов в магазины «Березка», вдруг – опять же безапелляционно – заявила:

– Мой муж меня никогда не бросит! Потому что я такая необыкновенная, хозяйственная, одним словом, рачительная, а это значит: старательная, усердная, заботливая, разумно бережливая, и так далее, а вдобавок – умная!!!

Весь дальнейший диалог дамской болтовни в комнате мастерской реставраторов молодой специалист Танечка Сидорова слушать не стала, а погрузилась в свое ответственное дело по замачиванию в специальном растворе бумажного экспоната со спорной графикой Коровина. Таня не была замужем, но вплотную встречалась с Николаем из Бауманского института, с которым они сначала целых три месяца ездили вместе на трамвае, а потом уже год как целовались по подъездам и парадным, так как ни у Коли, ни у Тани не было никакой возможности поцеловаться, как следует, наедине, в нормальных условиях. Фраза Аллы Вадимовны: «Мой муж меня никогда не бросит!», как-то слишком остро покоробила слух Татьяны. Неизвестно откуда взявшееся чувство страха за свою судьбу, а судьба, как твёрдо была уверена Татьяна, особенно женская, тесно связана с любовью и потом уже семьёй, не терпит таких категоричных заявлений. И вообще, если твои чувства искренни, и ты дорожишь и этим человеком, что рядом с тобой, и главное – любовным напитком, которым питается твоя душа – этой страшной фразой можно спугнуть возникший родник любви. Родник истощится, засохнет и исчезнет. Никто и никогда этому не учил маленькую Таню. Внутренний голос, прозванный интуицией, ей тихонько шепнул об этом именно сейчас. Когда-то бабушка, наливая в чашку липовый чай на кухне в десять вечера и накладывая в блюдце мед, еле слышно говорила: «Чутьё подскажет, как поступить. Чуйка на то и дана человеку, чтобы отличить главное от мусора. Слушай себя. Ты умница. Ваське (она говорила о старшем брате), нужны советы да обереги. Вспыльчив, мозги мутные. Ему меня слухать нужно, или мать. Не повзрослеет никогда…». Потом она еще долго говорила сама с собой, а дремлющая на кухонном диванчике Таня как на магнитную ленточку записала эти монологи. Странное дело, пошло почти десять лет, как умерла бабушка, а её голос, и слова, и жесты всё живут в памяти, и чем дальше, тем чаще приходят из небытия.

Небольшой коллектив всегда высвечивает каждого сотрудника и даже просвечивает, как на рентгене. Конечно, все сразу заметили, что целых полгода Аллочка Вадимовна приходила с покрасневшими глазами, перестала беспрерывно говорить о семье, принялась костерить мужскую часть населения, выявляя самые низменные черты мужчин: безответственность, лживость, неверность, занудство и множество других, которые, кстати, бывают свойственны и прекрасному полу тоже. Потом у неё, исповедующей рационализм и экономию, появились украшения с бриллиантами, причем в немалом количестве, а затем и чеки для магазина «Берёзка». С этого момента Аллочка Вадимовна преобразилась и превратилась из просто аккуратной дамы в роскошно, по тем советским временам, одетую. Следует заметить: она никогда не была болтливой и то, что происходило в тайниках её сердца, никому не было известно. Но однажды…

Однажды другой персонаж нашего повествования, а именно Наталья Георгиевна Гришковец, тоже весьма неболтливая особа, принеслась на работу со сверкающими глазами и, не в силах не расплескать увиденное в метро, поделилась этим в буфете с Танюшкой, взяв с неё клятву о молчании. Наталья свистящим шепотом сообщила молодому специалисту, что видела в метро Аллочкиного мужа Владимира с молодой красавицей. Он нежно обнимал спутницу, нацеловывал её висок и без устали шептал бесконечный монолог от станции метро Красносельская до Лермонтовской, затем они в обнимку вышли….

Всё стало на свои места, и сложный год Аллы Вадимовны стал понятен бритому ежу: несмотря на идеальность жены, муж променял непослушные, растрёпанные волосы умной дамы на ослепительную красоту молодости, невзирая на совместно нажитую дочь и безупречность жены.

Следует заметить, что Наталья Георгиевна, в отличие от размытых бледных красок природы Аллы Вадимовны, обладала яркой женской красотой: пухлые, резко очертанные губы, румяные и трепетные; синие блестящие глаза, небольшие, но выразительные; кудрявые, коротко стриженые волосы, русые с рыжинкой, и нежнейшая кожа, хоть делай рекламу крему Ромашковый – используйте каждый день на ночь и обретёте вот такой же цвет кожи лица.

Вскоре после реорганизации отдела, распавшегося на три подразделения: отдел реставрации темперной живописи (реставрация икон); отдел реставрации масляной живописи и отдел реставрации графики: восстановление гравюр, рисунков и художественных произведений на бумаге или картоне, к ним в рабочий коллектив влился новый руководитель, Сергей Петрович Либерман.

Своё первое знакомство с коллективом, когда весь женский состав расположился в конференц-зале, Сергей Петрович начал такими словами:

– Дорогие товарищи, коллеги!

Картины стареют. Будь то картина Шишкина, картина Васнецова, картина Айвазовского или картина Пикассо, – холсты со временем ветшают, краски тускнеют, основа провисает… Одним словом, реставрация картин – такая же неотъемлемая часть жизни картины, как ремонт квартиры, простите за аналогию. Наша работа также необходима народу, как воспитание партией и правительством нашего подрастающего поколения для построения коммунистического общества нашей Родины.

Дальнейшее повествование нового начальника отдела «Восстановления гравюр…» Татьяна уже не слушала, а погрузилась в свои мысли о предстоящей свадьбе.

Новый начальник оказался не таким уж партийным занудой, был не дурак выпить и закусить, обладал чувством юмора и необычайной работоспособностью. Женский коллектив оживился в присутствии мужского начала, и реставрация народного достояния в соответствии с планами партии и правительства стала набирать обороты.

Прошло десять лет. Татьяна вышла замуж, родила двоих детей и перешла работать в мастерские М.И. Крабаря. Её часто приглашали в гости на старое место работы, о котором остались тёплые воспоминания. Коллектив не рассыпался, не распался, а успешно трудился многие годы под руководством Сергея Петровича.

И вот однажды Татьяну пригласили на юбилей Либермана. Из-за пробок на дорогах она опоздала и пришла к уже хорошо расслабленной и развесёлой компании почти родных лиц. Воспоминания лились рекой, и тосты фонтанировали один сердечнее другого. Раскрасневшиеся лица художников-реставраторов еще не были похожи на запорожцев, пишущих письмо турецкому султану, но признания в сердечных чувствах и юбиляру и друг другу уже состоялись. От воспоминаний перешли к анекдотам, грохот смеха сотрясал еще не отреставрированные полотна, закреплённые на подрамниках. Либерман восседал между красавицей Натальей и Аллочкой Вадимовной; в момент случайной паузы между смехом и разговорами он обнял двух дам и громко произнёс, видимо от чувств, его переполнявших:

– А это две мои любовницы!!!

Воцарилась, как говорится, гробовая тишина. Нужно оооочень хорошо знать скрытность Аллы Вадимовны и Натальи Георгиевны, чтобы понять всю гамму чувств от опрокинувшегося на их головы ушата ледяной воды. Масляные глаза партийного Либермана, затуманенные алкоголем, ещё не отразили недоползшую из черепной коробки мысль о том, что слово не воробей и что вылетел, блин, – не поймаешь!!! Алый цвет лица, что выползал из-под воротников кружевных блузок бедных женщин, можно было сравнить с картиной Уильяма Тернера «Заход солнца», написанной в 1841 году, и находящейся в галерее Тейт в Лондоне.

Колючие глаза Аллы Вадимовны и испепеляющий взгляд Натальи Георгиевны гигантским удавом опутали тонкую шею Либермана, и Танюше показалось, что жить ему осталось всего ничего. Но тут вскочила Надежда Сергеевна Задянова и закричала:

– Выпьем за ЛЮБОВЬ!!!

Все зашумели. Либерман спасся.

Новая трактовка

– Дорогая моя Машенька, хоть Вы уже не девочка, эстетический взгляд на жизнь у Вас развивается с каждым годом всё энергичнее и прогрессивнее.

– А у Вас, Михаил Федорович, неисчерпаемое остроумие граничит с бестактностью!

– Господи, Боже мой! Чем же я Вас, дорогая моя, обидел?

– Женщинам, если Вы запамятовали, не намекают на возраст!

– Простите ради Бога, я не хотел. Мне, как мужчине, который на двадцать лет старше Вас, Мария Александровна, позволительно ошибаться в своих замечаниях, тем более что в Ваши сорок пять лет я был ОГОГО как эстетичен и проворен во всех смыслах.

– Фу, я ничего не слышу, то есть не слушаю. Рабочий день закончен. Я ухожу.

– Хотите, я составлю Вам компанию на эту выставку? Тем более, что я там ни разу не был.

– У меня есть компания, благодарю Вас. Поезжайте домой. Ваша жена Вам велела купить картошки по дороге домой.

– Я помню, помню. Какая Вы бессердечная, Машенька. Вы, кстати, небось, не знаете, что такое ЭСТЕТИКА? А это, спешу Вам напомнить, философское учение об искусстве как особом виде общественной идеологии, посвящённое исследованию идейной сущности и форм прекрасного в художественном творчестве, в природе и в жизни.

Последние слова профессора отсекла хлопнувшая дверь, и быстрые звуки каблучков Марии Александровны барабанной дробью застучали по паркету коридора. «Хороший дякус, но такой игривый павиан, хотя и умница», – подумала Машенька и пулей побежала к метро, боясь опоздать на свидание.

Угораздило её завести этот глупый роман с художником-реставратором. Как правило, простые и незатейливые мужчины, профессионалы своего дела, не рефлексируют на темы искусства, зато всегда рациональны в выборе, где вкусно поесть, а в какое кафе заходить и не стоит, и вообще как весело, но эффективно провести вечер с дамой сердца и никуда не тащиться на ночь глядя, приготовив бифштекс дома. Такой поклонник у Машеньки уже имеется – это Коля, лучший друг её бывшего мужа, страшный зануда, зато надежный и рукастый. Если что починить, наладить или приготовить, то это к нему. Скучный, как старый фильм, но заботливый. Иногда казалось, что он даже туповат, мышей совсем не ловит, остроты ума, увы, не видать. А Машеньке хотелось рожна в апельсинах с шампанским.

В ЦДХ на открытии выставки современных художников высокий астеничный мужчина с карими глазами и пышным хвостом кудрявых волос, схваченных резинкой на затылке, преподнёс Машеньке бокал с шампанским, на этой тусовке разливали шампанское бесплатно и он едва успев урвать два бокала, произнёс:

– Система взглядов на искусство, которой придерживаюсь я, очень проста. Смотрю на картину и прислушиваюсь к себе. Что вызывает то или иное, изображенное на полотне? Если я в состоянии духовно-чувственной эйфории, восторга, неописуемой радости, блаженства, катарсиса, экстаза, духовного наслаждения и чувствую свою органическую причастность к тому, что передо мной, стало быть, это мне нравится и для меня это настоящее искусство!

Таких мужчин Машенька в своей жизни не встречала. Целый вечер они беседовали о живописи, нашли много общего в их восприятии тех или иных художественных направлений. Говорил в основном Александр Наумович, а Маша слушала и жмурилась от счастья. Какой умница! Какой эстет! Ошеломляющий вечер закончился за полночь, Маша заранее выключила телефон, чтобы Коля своими звонками не испортил такую встречу. Александр Наумович посадил Машу в такси посередине Москвы и отправил домой в Выхино, забыв спросить, есть у неё деньги на дорогу или нет. Этот пустяк Машу не смутил, на Таганке она вышла и успела на последний электропоезд в метро.

Прогулки с Александром Наумовичем по музеям Москвы и Московской области стали духовной пищей Машеньки. Она не могла наглядеться и наслушаться этого знатока истории искусства, кладезя философских высказываний с неисчерпаемым запасом информации об архитектуре старой Москвы.

Однажды они прогуливались по Лубянке и набрели на новую картинную галерею «Варвара». В настоящее время новые музеи современного искусства, галереи, арт-чердаки, винзаводы открываются в неожиданных местах и в большом количестве. Они вошли в пустые залы старинного особняка и побрели от картины к картине. Помимо редко развешанных картин современных и уже скончавшихся в прошлом столетии художников, в каждом зале дежурили крепкие ребята, внимательно следящие за каждым движением посетителей. Машеньке было как-то неловко, как будто она пришла непременно своровать полотно три метра на четыре (там всё было достаточно масштабным) и запихнуть в дамскую сумочку. В одном из залов Александр Наумович остановился у скульптуры теннисистки в полный рост, подпрыгнувшей на полметра от земли, ударившей по мячу и оскалившей рот от переполняющего её чувства. Маше давно хотелось уйти, а он все смотрел и смотрел на жирную теннисистку и восхищался её икрами, грудью и всклокоченными волосами. Маше стало не по себе. Огромного роста охранник подошел поближе, видимо, от скуки, покачался на подошвах гигантских ботинок, наверное, сорок девятого размера, нагло посмотрел на Машу и произнёс:

– Хороша, зараза!

Маша, потеряла дар речи и потупила взор.

– Мощная энергетика женского тела, – многозначительно добавил Александр Наумович.

– В этом доме раньше, бордель был, – продолжил охранник.

– С чего вы взяли? – спросила Маша.

– Как «с чего»? Известно, если на доме скульптуры – бабы с голыми титьками, – то тут жили бляди.

Охранник вместе с художником затряслись от смеха. Смехом этот гогот назвать было трудно, их покрасневшие лица превратились в рыла, и Машеньке так захотелось домой к Коле, что она сунула Наумычу в руки его шарф с мозаичными кистями и скороговоркой произнесла:

– Я забыла! Мне срочно! Созвонимся! – так стучали её каблуки по мраморным ступеням старинного особняка, как будто из пулемёта расстреливали Марию Магдалину.

Рассматривается дело…

Женя припарковала Lexus около магазина «Европейский» крайне неудачно.

– Ну и чёрт с ним, – подумала она, – или оштрафуют, или эвакуируют, – хоть какое-то разнообразие в моей тоскливой жизни.

Вот уже целый месяц она тайком встречалась в маленьком кафе «Орион», на третьем этаже, в углу, за столиком на двоих, с Олегом Преображенским. В этом месте именно такие, как они, украдкой видевшиеся пары проводили часок-другой. Она замечала, как мужчины потихоньку поглаживали руки, плечи и даже попы своих дам, целовались, улыбались, ссорились.

Нельзя сказать, что она была влюблена, но одиночество толкает людей на поиски чего-то, что может заполнить пустоту твоей жизни хоть чем-нибудь, хотя бы вниманием этого нового человека, который радостно встаёт тебе навстречу из-за стола и обнимает не по обязанности, а с желанием и искрой в глазах.

Когда-то давно их небольшая квартира около Измайловского парка, такая родная и уютная, наполненная любовью, пониманием, добротой и надеждами, казалась главным островком в реке жизни Жени и её мамы Лидии Петровны. Женя не замечала и не чувствовала нужды, граничащей с бедностью. Мама родила её в разгар перестройки, но так любила и баловала в мечтах сделать ребенка самым счастливым на свете, что страшные годы «лихих девяностых» Женя даже не заметила. Она помнила: как мама кроила ей блузку из старого бабушкиного платья, зато из натурального шёлка, привезённого когда-то дедом из Франции. Мама училась вместе с отцом в МГУ. На последнем курсе они поженились, но зачать детишек долго не могли по непонятным причинам. Оба здоровы, а детей нет. Позже мама поняла, что отец подстраховывал себя, лукавя с мамой, как он потом говорил: «Тяжелые были времена! Не до пелёнок». Времена часто тяжелые, а дети родятся, растут и радуют родителей. Что за семья без дитя? Отец ушёл к другой женщине в самый важный момент жизни, в период ожидания младенца, и Женю растила мама и бабушка. В то время никто не рассуждал на тему: «На что способен любящий человек?». Никому и в голову не приходило удивляться тому, что любящий муж не хочет пока детей, дескать – трудности… Как правило: любящий – всегда ХОЧЕТ: и жену, и детей, и всего чего любимая пожелает…, а не уверенный в своих чувствах – находится в поиске: не нарочито, интуитивно, всегда и даже неосознанно. Мама – несгибаемый, упорный, волевой, настойчивый и сильный человек. Сейчас у неё производство и реализация техники видеонаблюдения, завод по изготовлению промышленной упаковки, строительная фирма с госзаказом и еще множество разных проектов, и все успешные. Что значит физфак МГУ! Сейчас они живут в центре Москвы и, если прижаться щекой к косяку окна и встать на цыпочки, то видна Красная звезда на Спасской башне Кремля. Странное дело, почему-то нет тепла в этой роскошной квартире и Москва не родная, а какая-то вывернутая наизнанку.

Первого мужа Жене выбрала мама, и второго – тоже.

– Женечка, как тебе Витя, Николая Ивановича сын? Присмотрись к нему, хороший мальчик, учится в Бауманском, и отец – моя правая рука.

Первый раз Женя вышла замуж в мае. Ослепительный цветущий май, такой теплый и многообещающий, обернулся маетой и трагедией. Несмотря на молодой возраст, Виктор сильно выпивал, становился весёлым, и его тянуло на подвиги. На Кутузовском проспекте, будучи в нетрезвом состоянии, он выехал на встречную и унёс с собой в могилу еще две невинные жизни: молодую мать за рулём и маленькую девочку на заднем сидении. Прожили вместе они всего один год.

Женя окончила МАРХИ. Будучи студенткой, она металась между архитектурным и реставрационным проектированием, а в итоге выбрала ландшафтное. Слабые попытки заняться этим самым ландшафтным проектированием увязли в маминых делах на подхвате и необязательных проектах, которые никогда так и не осуществились в масштабе маминых планов из-за незавершенности или небрежности, а может быть просто из-за Жениной лени.

Однажды Женя приехала к маме на работу, неожиданно, без договоренности, – просто проезжала мимо и зашла. В суете напряжённого дня мама сурово бросила:

– Посиди, я сейчас.

Молодой, крепко скроенный, основательно стоящий на ногах новый мамин помощник трудился, как Фигаро. Он и стал вторым Жениным мужем. Влад проявлял феерические способы ухаживания: театры, премьеры, выставки, ночные тусовки в элитных клубах, катание на яхтах друзей, поездки на природу. Почему-то воспоминания от первой встречи сильно разнятся с его теперешним образом жизни и настроением, и тем неуловимым проникновенным чувством, которое называется искренностью, и которое было. Было. Точно было в его поведении и в его глазах и неизвестно куда подевалось…

– Он хороший. Немного невнимательный, но он же работает. Занят на объектах, – уговаривала себя Женя.

Он всегда правильно поступает и верно рассуждает, и цветы дарит, и дом новый построил в Подмосковье. Дом роскошный, именно здесь Женя применила свои способности архитектора. Украшение жилища – это её заслуга, а еще и весь сад, и перголы, и рабатки, и горки с гигантскими камнями, и пруд с лилиями, а раздвижные подогреваемые двери к бассейну!

Это её предложение. Какие полукруглые ступени из мрамора ведут с терраски в сад! Просто красота! Строительство закончено, длилось почти два с половиной года, зато какой шедевр получился! Осуществила свою мечту: сделала две средневековых башенки по краям огромной гостиной со сверкающими, голубоватыми окнами в два этажа, так что нежным утренним светом заполнен весь дом. Можно войти через главный вход, а можно и через двери башен. Почему же так тоскливо и невыносимо скучно?.. Нет в сердце ни тепла, ни любви. То есть, если нет любви, то откуда взяться и теплу, и нежности, и тому доверчивому и крайне необходимому объятию, когда хочется прижаться и замереть, и уплыть в пространство ночи или дня, как в бесконечность.

Странное дело: он не хотел детей. Если бы родился малыш, никакого Преображенского бы, наверное, не возникло. Хотя кто знает: дети детьми, а душевное и телесное участие в чисто женской необходимости быть самой-пресамой и незаменимой, и неповторимой, как же без этого прожить?

С Преображенским Женя познакомилась в Испании на пляже. Вечером вернулись после поездки в Храм Святого Семейства, и переполненная Антонио Гауди Женя решила устроить себе ночное купание. Никто её не поддержал, ни мама, ни Влад, и она отправилась одна. Эфир, наполненный стрекотом цикад, оглушил её, и пока она шла мимо агав, пиний, опунций, пальм, они всё наращивали звук трепетом своих крыльев. Песчаный пляж открылся внезапно, и Женя сняла шлёпанцы, погрузив ноги в теплый песок. Пение цикад осталось позади и постепенно вытеснялось слабым шумом моря. Загребая воду в слабом прибое моря и думая, что она одна на пляже и во Вселенной, она напевала отсебятину на мотив Арлекина: «Гауди, Гауди, нужно быть супер для всех, Гауди, Гауди – фантастиш храм красивей всех!!!» Какая-то легкомысленная мелодия вертелась в голове. Входить в тёмную воду одной почему-то стало страшновато.

– Один из самых известных долгостроев мира, этот Ваш Храм Святого Семейства. В 1883 году начали строить и только в 2010 освятили и официально объявили, что он готов к ежедневным богослужениям, – мужской голос прозвучал так неожиданно, что Женя вздрогнула и испугалась.

Высокий красивый парень стянул красную футболку, сбросил шорты и продолжил, входя в воду:

– Я тут каждую ночь плаваю. Вода чудесная! Идите, не бойтесь.

С этого совместного купания и обмена телефонами начались их отношения в Москве, сначала просто дружеские, а уже потом и любовные.

На концерт квартета виолончелистов Женя попала впервые. Неожиданно проникновенно звучала «Прогулка» М. Мусоргского из цикла «Картинки с выставки», а «Andantino» А. Кузнецова из сюиты для четырёх виолончелей просто покорили Женю, и, что самое удивительное, именно Олег пригласил её на этот редкий концерт. Никакого отношения к музыке, тем более к виолончели, Олег не имел, но этот оригинальный жест так тронул Женю, что она почти влюбилась в этого красивого, обаятельного мужчину, так тонко понимающего музыку. Четыре виолончели звучали как родные сёстры, любящие друг друга с самого детства. Такой подарок случается не часто, тем более что у Олега почти всегда не было денег, и за все развлечения расплачивалась Женя. В антракте выпили шампанского Dom Perignon и полакомились ассорти из нарезанных ананасов, пересыпанных свежей голубикой.

– Выходи за меня замуж, – вдруг сказал Олег, снял со своей руки мужской перстень и надел на большой палец Жениной руки. Кольцо завертелось на её тоненьком пальчике, соскочило и звонко запрыгало по каменному полу буфета. Они рассмеялись.

– Мне сначала нужно развестись! А потом уже думать об этом, – прошептала Женя.

Голова её закружилась, сердце защемило, в животе стало так восторженно и сладко, что вместе с озвученной мыслью пришло и незыблемое решение именно так и поступить.

– Я подумаю, – нерешительно произнесла она. Олег принялся целовать её руки. Прозвенел звонок к началу второго отделения, и они радостно побежали в зал слушать Верди, Элгара и Манчини…

На эскалатор в магазине «Европейский» Женя ступила одновременно с экстравагантно одетой женщиной, держащей шубу в руках и что-то ищущей в сумке. Её длинные черные волосы потоком нырнули в недра раскрытой сумки, и она раздраженно убрала их за ухо.

– Бог ты мой! – Женя всплеснула руками и, не веря своим глазам, стиснула руку черноволосой. – Неля!!! Какими судьбами?!?!?! Ты же американская гражданка?!

– Вот поистине мир тесен! Женька, неожиданная встреча!..

Школьные подруги, не видевшиеся пятнадцать лет, обнялись, и не было конца их разговорам и объятиям. Женя пригласила Нелю в гости, прямо сейчас, немедленно.

– Подожди меня секундочку. Я сейчас, – Женя бросилась в кафешку, торопливо, сбивчиво, в состоянии эйфории и радости уговорила Олега отложить встречу и выбежала в объятия к Неле.

Лексус никто не эвакуировал. Подруги, переполненные воспоминаниями, покатили к Новой Риге и всю дорогу обсуждали превратности судьбы. Новый дом Жени абсолютно потряс Нелино воображение, а та роскошь, которая окружала когда-то небогатую подругу, восхитила и опрокинула Нелино представление о том, что на родине как была нищета, так и осталась. Перетряхивая пятнадцать лет разлуки, подогретые шампанским молодые женщины, наполненные невысказанным одиночеством, проболтали до полуночи, пока не приехал Влад и не уложил обеих спать.

С приездом Нели жизнь Евгении превратилась в бьющий городской фонтан. Спустя три месяца Женя объявила мужу о своём нежелании жить с ним и сообщила о том, что подаёт на развод. Ни мама, ни муж её не поддержали, одна только Нелечка, любимая подруга, твердила ей о том, что жизнь дана человеку один раз, и если еще и вдобавок этот человек женщина, то прожить её нужно так, чтобы не было мучительно больно…за бесцельно, естественно, прожитые годы. Единственный человечек, эта Нелечка, одобрила её выбор.

– Олег такой добрый, красивый, душевный, внимательный, отзывчивый, – и так далее и тому подобное…неустанно повторяла подруга.

Слушанье дела о расторжении брака назначили на пятнадцатое декабря, а сочетание браком с Олегом Женя планировала где-нибудь в январе, феврале или, быть может, в марте… Если бы не Неля, Женя, быть может, и не смогла бы сдвинуть этот тяжелый пласт «мама-Влад», задавивший её свободолюбивую натуру, жаждущую любви.

Поскольку детей у них не было, Женя рассчитывала, что разведут их без проблем.

Наступил морозный день пятнадцатого декабря. Природа преобразилась. Легкий морозец украсил каждую веточку серебристым узорчатым инеем. Воздух так свеж и вкусен, что совместное чаепитие с Нелей на террасе, а она уже две недели как переехала жить к Жене, располагает к бутербродам с мясом, чего на завтрак сроду не бывало.

– Говори решительно, не мямли. Свою связь с Олегом ставь во главу угла. Скажи: любишь его больше жизни и всё тут, – напутствовала Неля.

Душеспасительных бесед с мамой Женя категорически избегала, грубила маме по телефону, как никогда.

Судья по гражданским делам, женщина с неприветливым и даже жестким лицом, не высказывающим сочувствия никому из присутствующих, хоть и была с не завязанными глазами, но производила полное впечатление таковой. Мама приехала в суд и попыталась еще раз поговорить с дочерью, но безрезультатно. Влад равнодушно прошёл мимо Олега, но было понятно, что он уже в курсе дел, кто это такой. Почему-то в коридоре сидела повар Ольга Петровна, на которую и Женя, и Неля посмотрели удивлённо, но ничего не успели спросить.

Слушанье дела о разводе началось.

Женя сбивчиво, но твёрдо объяснила, что любит другого человека, который хочет от неё детей и категорически настаивает на разводе.

Влад категорически против развода, но уже согласен быть более внимательным супругом и готов растить детей.

Свидетель со стороны Жени, Неля, активно поддержала подругу, облила «грязью» Влада и расхвалила Олега.

Свидетель со стороны мужа, Лидия Петровна – мать Жени, категорически против развода. Назвала Влада хорошим специалистом, семьянином и талантливым руководителем её проектов, обозвав Нелю при этом завистливой неудачницей и акулой, охотящейся за богатыми женихами. Тут Лидия Петровна попросила судью вызвать повара Ольгу Петровну Коновницыну, работающую в доме у Жени, чтобы она рассказала о телефонном разговоре Нельки, который она услышала случайно.

Ольга Петровна вошла как-то робко и, когда судья стала задавать ей вопросы, сильно покраснела и заплакала.

– Простите меня, Лидочка Петровна, – сквозь слёзы проговорила повариха, – мне так нужна эта работа, у нас на Новорижском шоссе, где еще устроишься, а у меня трое детей, – и она опять заплакала.

– Расскажите всё, что знаете, – неожиданно мягко произнесла судья. Её голос – такой повелевающий, но сердечный, громкий, но защищающий правду, так прозвучал в стенах Государственного учреждения, что Ольга Петровна глубоко вздохнула и начала:

– Живут они, как все, только богато. Влад, конечно, Женечку не любит, но за место в компании Лидочки Петровны держится, а тут еще эта змея приехала, – она злобно посмотрела на Нелю. – Я два раза их с Владом голыми заставала. Как Женя уедет, так она тут как тут.

Про телефонный разговор Нели неизвестно с кем речьуже не шла, так как бушующий океан негодования Влад выплеснул в виде несдерживаемого гнева:

– Замолчи, тварь!

Судья ударила молотком и сурово велела продолжить.

Лидия Петровна округлила глаза и направилась к дочке, Женя растерянно обернулась к подруге…

– Да, я с ним сплю, – завопила, потрясая черными волосами, Неля, – эта дура, ездит на Лексусе, ей рожна только не хватает. Роскошный дом – полна чаша. Ей нужен этот Олег-альфонс, гроша не заработавший за всю жизнь, а я по миру помоталась и хочу жить в достатке, жаль, я не знала, что дом-то Женьке-идиотке принадлежит…

И тут под шум и крик всех присутствующих, которых судья не смогла успокоить, Женя потеряла сознание.

Когда, вдохнув нашатыря, она открыла глаза, мамино лицо, заплаканное и родное, склонилось над ней.

– Родненькая ты моя дурочка, если ты беременна, то это же счастье. Разведем тебя со всеми этими дураками, и будем жить дальше.

Она поглаживала растрёпанные волосы дочери и плакала. Нет, невозможно подстелить соломки своему дитяти на всём протяжении жизненного пути, нужно уметь отпустить, увидеть и услышать, что что-то не то происходит, уметь вовремя предостеречь, а для этого нужно время для бесед и не от случая к случаю, а всегда.

Уж если в одну сторону…

В такой чудесный летний воскресный день Сергей, муж Веры, дежурил. Сынок Вася уже две недели как проживал с бабушкой на даче. Субботняя уборка дома, закупка продуктов на неделю, готовка и стирка позади. Вера, недолго думая, собрала сумку и поехала к Серёже на службу побаловать мужа домашним обедом.

Только позавчера, в пятницу, Вера возвратилась из командировки в Пермь, где на Круглом столе наблюдала не за мыслью автора сообщения о «Надежности деятельности операторов атомных станций», а за научным сотрудником Пименовым, который обладал уникальным даром спать с открытыми глазами на совещаниях и других скучных общественных мероприятиях. Его бы так и не запеленговали, если бы не храп, внезапно прозвучавший в паузе автора доклада в полнейшей тишине. И, что удивительно, – глазки такие маленькие, широко открытые, голубенькие, уставились прямо на Веру Петровну и, не мигая, смотрели прямо в сердце. Конечно, в том, что на Веру Петровну засматриваются мужчины, нет ничего удивительного. Ей всего тридцать лет, но выглядит она на двадцать. Тоненькая, стройная, с густой шевелюрой тёмно-русых волос, с огромными карими глазами, маленьким аккуратненьким носиком и алыми влажными губками. Когда она стремительной походкой идёт на работу, пересекая парк, частенько за ней увязываются мужчины разного возраста, так как не могут равнодушно пропустить столь яркое очарование молодости и красоты.

Однажды даже главный научный сотрудник института, профессор Новиков Михаил Аркадиевич, семидесяти пяти лет, поймал её за локоть по дороге на работу и прошептал:

– Верочка, не торопитесь так. Я за Вами не поспеваю. На работу мы придём вовремя, но не откажите мне в любезности прогуляться с Вами, прелесть Вы наша! – и, задыхаясь от старости, он осадил летящую бабочку, а она, как стреноженная кобылка, заземлившись в цепкой старческой руке, побрела рядом, разбрызгивая свою искрящуюся, запечатанную спутником, как крышкой кипящий суп, молодую энергию.

«Как же так можно спать с открытыми глазами?» – размышляла Вера.

Никаких версий и объяснений этому Вера не находила, а тем более после нескольких попыток повторить этот аттракцион поняла, что этот секрет ей не по зубам. Ещё немного поразмышляла над этим феноменом, тем более, что занимала должность младшего научного сотрудника и училась в заочной аспирантуре.

Так называемый «круглый стол» в городе Перми был совсем не круглым, а обыкновенным, длинным и прямоугольным, вмещающим достаточное количество участников. Поэтому дёрнувшаяся во сне нога Пименова, коснувшаяся под столом туфельки Веры, сначала воспринялась ею как заигрывание с противоположным полом. Она отдёрнула свою ногу, и спрятала обе под стул, с осуждением глядя в голубые, неподвижные глаза спящего. Мелодия храпа поставила всё на свои места, а потрясённые участники совещания сделали вид, что ничего не произошло, тем более, что Пименов проснулся, произвел несколько, напоминающих потягивание, движений, и органично влился в обсуждение доклада.

Какое прекрасное время года ЛЕТО! Вера надела любимое платье, плотно обтягивающее её тонкую талию, расклешённая юбка игриво плескалась от подпрыгивающей походки вокруг стройных ног, а кофейный цвет ткани с белыми крапинами оттенял карие глаза и загорелую кожу.

На работу к мужу Вера пришла точно к часу дня. Сергей с аппетитом пообедал. Кроме мужа, Верочка знала еще одного человека, также аппетитно умеющего вкушать пищу. Сотрудница Оля, пухленькая лаборантка, когда садилась за перекус, будь то до обеда или час спустя после, доставала любой бутерброд, будь он с салом, колбасой или сыром, и так причмокивала и приговаривала, распускала междометия, вожделенного звучания, что все, даже не хотевшие есть, доставали свои остатки из сумок и принимались еще раз пить чай. Глядя, как обедает Сергей, ты сразу начинаешь гораздо лучше относиться к жизни, чем она к тебе. Исчезает унылое настроение и волна позитивных эмоций превращает тебя в беззаботную девчонку, а струнка в душе играет мелодию: «Жизнь хороша!».

Вера собрала и вымыла грязную посуду, поцеловала накормленного мужа и поехала домой.

В вагоне метро до самой нужной станции на Веру посматривал молодой, модно одетый мужчина, симпатичный и высокий. Вера выпустила парочку кокетливых взглядов, затем надела непроницаемую маску «Спасу от вас, ловеласов, нет!» и перешла в другой вагон. На своей остановке она вышла и пружинистой походкой направилась к эскалатору. Спина тоже очень чувствительный орган. Обернувшись, Вера обнаружила симпатичного прямо за спиной. «Не пойду пешком», – решила она, – лучше поеду на автобусе, а то увяжется…

Прибавила шагу и направилась к автобусной остановке. На счастье, автобус как будто её ждал. Она запрыгнула с первой площадки и увидела, как в закрывающиеся двери ворвался симпатичный.

– Какая скотина!.. – подумала Вера и стала сердито пробираться на последнюю площадку. Если от метро топать домой пешком, то напрямки – это занимает ровно десять минут через парк, а так как Вера забралась в автобус, он повез её кружным путём, и эти три остановки она не имела возможности наблюдать преследователя, так как автобус был забит до отказа. На своей остановке она выбралась из последней двери, наступив нечаянно напоследок на ногу старому деду, который осыпал её проклятиями. К великому удивлению, симпатичный тоже выпал из автобуса, только из первой двери. Вера стартанула, как на стометровку, а симпатичный– за ней. Её скорость оказалась ему не по силам, и он окликнул Веру такими словами:

– Э-э-э, девушка, уж раз мы живём рядом, э-э-э, так, может быть, уж и познакомимся?

Вера увидела такие же, как у Пименова, спящие голубые глазки, вынырнувшие из равнодушия и намеревающие использовать момент. И тут до Верочки дошло, что никто её не преследует, не напрягает своё тело в погоне за красавицей, не прилагает фантазии для красивого или ошеломительного словца, а просто тащится до дому. А молодая женщина прямо так и живёт рядом. И она еще и ничего себе, не уродка, и смотреть приятно. Даже от автобуса они идут в одну сторону. Просто грех не познакомиться. Сама плывёт в руки! И его дом рядом с её домом – какое удобство!

Он расплылся в зажиревшей улыбке. Почему его улыбка показалась Вере зажиревшей? Молодой мужчина худощав и строен. Она увидела, что это Чудо палец о палец не ударит для завоевания противоположного пола. Весь его облик говорил об огромной любви к самому себе, это обожание самого себя очаровательная Вера увидела только сейчас глаза в глаза. Боковое зрения обманчиво. Она очаровательно ему улыбнулась и нежно произнесла:

– Не по адресу!

– А что так? – лениво спросил он.

– А вот.

– Не хо, как хо! – тут он споткнулся о бордюр перед спускающейся тропинкой и рухнул всем модным прикидом в траву, вырвав клок травы вместе с землёй своим элегантным, лаковым ботинком и Вере показалось, что упал конь, взрыхлив копытом грунтовку ипподрома.

Вера бросилась спасать, как любая русская женщина, отряхивать, сочувствовать, жалеть… Симпатичный превратился в маленького мальчика, насупился и злобно вошёл в подъезд соседнего дома, отразив широкой спиной всю злобу неудачного знакомства и запертую границу между государствами «мужчина-женщина» на веки вечные, аминь!

Через неделю Вера бежала на работу и в утренней сырости, поскольку шел летний дождь, увидела своего знакомого. Она весело улыбалась и даже хотела помахать ему рукой, но он открывал свой автомобиль и хмуро сделал вид, что они незнакомы. А на самом деле они так и не познакомились. Незнакомы они. Вот и всё. У спящего красавца просто дёрнулась во сне нога, как будто он упал с дуба, и нечаянно коснулся чужой ноги противоположного пола, падение в траву пробудило спящего, и он нырнул в своё гнездо, плотно закрыв дверь подъезда. Какие тут могут быть шутки?

Часы из песка

Можно было бы и самой испечь торт или пирог, но столько с этими делами возни! День рождения – это не просто чаепитие, вежливые поцелуйчики и – по домам, это, как принято у нас, обжираловка и опиваловка по полной программе. В магазинах шаром покати, 1990 год в разгаре. Марина точно знала, что в 11.15 в кулинарию на Рублёвском шоссе, 25 привозят свежие торты, дают только один в руки, там же можно и прикупить пару килограммов куриного филе или готовых голубцов – вот уже полдела сделано. Где можно найти чела, чтобы постоял со мной в очереди и прикупил еще один торт, а то народу много придёт в гости и одного торта с голубцами и филе явно не хватит? Да еще нужно притопать заранее и занять очередь, а то, если появишься к привозу продуктов, будешь сто пятнадцатый и достанется тебе только разбитое корыто.

Несмотря на то, что сын Саша на первом курсе МГУ, а дочь Маняша в третьем классе, Марина выглядела моложаво: тоненькая, при росте 172 см – вес 58 кг; волосы густые, блестящие, почти чёрные, волнистые, достают до талии; кожа белая, как говорила покойная бабушка, «чистый фарфар» с ударением на последнем слоге; глаза голубые, яркие, как утреннее чистое небо; на губы если посмотришь, то весь день будешь сам не свой. Неудивительно, что на такую красавицу частенько реагировало мужское население. Ну, что ж, на то она и красота, чтобы её замечали, на то и прелесть, чтобы восхищались, на то и чудо, что редко встречается.

У дверей кулинарии толпился народ. Марина подскочила к хвосту очереди и, сориентировавшись в людском хаосе, обозначила себя как восемнадцатую. Надежда оторвать торт имелась. До того, как появится долгожданный фургон с едой, еще почти сорок минут, а ведь будут неспешно выгружать, подсчитывать, не торопясь, товар, – одним словом, часа полтора требуется выбросить из жизни.

– Здравствуйте, Марина Сергеевна! – неожиданный звук мужского тембра голоса почти около уха Марины заставил её вздрогнуть.

– Ну, ты, Максим, даёшь! Напугал меня так, что аж икота напала, – и Марина принялась невольно издавать отрывистые непроизвольные звуки горлом при судорожном сокращении грудобрюшной мышцы.

– Теперь нужно ещё раз пугнуть, как следует, чтобы возвратиться в исходное состояние, – засмеялся Максим.

Одноклассник сына Максим редко бывал у них дома, а после окончания школы пути многих сверстников совсем разошлись.

– Ты где теперь? Поступил? Учишься?

– Да, я в Бауманском на РЛ.

– Это что такое РЛ?

– Радиоэлектроника и лазерная техника. Интересно, но напряжно…

Подкатил фургон. Народ засуетился.

– Слушай, Макс. Мне тебя Бог послал. Есть у тебя немного времени? Помоги мне тортами отовариться. У меня сегодня день рождения. А тут вот один торт в одни руки…

– Поздравляю!!! Конечно!

С этого момента унылость окружающей среды канула в лету. Макс с восторгом, юмором и смехом рассказывал, как он сдавал экзамены. Кстати, физику за него сдавал Мишка Терехов, с которым они были похожи внешне, а Мишка с медалью окончил десятилетку, и соответственно по физике у него было отлично. Марина любовалась высоким, красивым Максом. Его растрепанные волосы весело плясали вместе с неугомонной головой, плечами и всем его молодым и сильным телом. Какие чудесные мальчишки выросли в нашем дворе! Сколько требовалось сил, и моральных, и физических, чтобы их пока что маленькие успехи не исчезли, не забуксовали, не обернулись миражом! Еще всего так много впереди – и хорошего, и плохого. Дай Бог им не спасовать и всегда оставаться людьми!..

Макс нёс два торта и сумку со всем, что удалось урвать, и, не переставая рассказывал обо всём на свете.

– Раз уж мне так повезло: и добытчик и носильщик имеется, давай заскочим еще в один магазин. Мне нужно тапочки купить.

– Белые? – автоматически спросил Максим и, улыбаясь, замолчал.

– Возможно, они будут белые… – Марина иронично и грустно посмотрела на него. Ей захотелось запустить руку в густые светлые волосы Максима и прижать его голову к себе крепко-крепко. Отряхнув усталым движением души глупый бред, она с какой-то тоской представила сегодняшний длинный день: готовку праздничного стола, гостей, долго не уходящих или, что еще хуже, засидевшихся до утра, и тотчас же силы, как по волшебству, стали уплывать сквозь воздушную ткань времени. Что за глупость!? – сама себя спросила Марина. Усилием воли схватила за голубой полупрозрачный хвост исчезающую энергию и яростно намотала её на своё тело со словами: «Врёшь, не уйдёшь. Я люблю друзей и весёлый балаган, и песни под гитару».

– Макс, ты меня дезорганизуешь и расслабляешь. У меня еще столько дел, что трёх Золушек не хватит для того, чтобы управиться к вечеру. Кстати, хочешь, приходи. У нас начало в 19.00.

В промтоварном магазине тапочек не было. Среди серых товаров динозавровой эпохи мелькали ядовито-красные кофты такого фасона, что вообразить их на теле какого бы то ни было человека просто невозможно. На заполненный неудобоваримой одеждой кронштейн в глубине зала среди полупустых прилавков продавец вывесил спортивный костюм. Темно-синие трикотажные брюки и синий в белую полоску джемпер с капюшоном и карманами на животе типа «кенгуру». Костюм не успел даже покачаться на вешалке, как Марина сразу взяла его в руки и понесла оплачивать на кассу. Трикотажный шедевр стоил пятнадцать рублей и был произведен в Белорусской Советской Социалистической Республике, о чём на белой бирке, притачанной к воротниковой области, сообщала вышивка «АЛЕСЯ БССР Минск».

День рождения удался на славу. Гости остались ночевать, хотя какой тут сон! Открытое настежь окно на кухне выходило на балкон. Четыре ящика с цветущей петуньей и плетистой цветной фасолью украшали каменный балконный парапет и привносили в индустриальный городской пейзаж элементы природы. Брат Марины сидел на подоконнике и вот уже третий час подряд пел под гитару и лирику, и шансон. Нестройные голоса подвыпившей компании выуживали из памяти всё новые и новые песни. Желание слушать знакомые мелодии и вспоминать забытые слова песен как квашня на отличных дрожжах выпирала из кадки, подогретой не теплом духового шкафа, а белым вином Ркацители из трёхлитровых банок, купленных случайно в полупустом овощном магазине.

«…Мой конь притомился, стоптались мои башмаки,

Куда же мне ехать, скажите мне, будьте добры!…»,

– душевным, хрипловатым голосом пел брат Марины.

Утренний робкий восход нового дня запускал в дом ночную прохладу, и так на душе было хорошо, что хотелось жить, жить, жить, и не было ни отчаянья, ни разочарования, ни перестройки за окном, и, казалось, что они еще всё смогут преодолеть и самое главное еще впереди.

Отчаянные и страшные девяностые годы, когда на соседней улице в пяти минутах от метро Крылатское целый день до вечера лежали трое убитых неизвестно кем мужчин. Поговаривали, что это бандитские разборки. Утром, когда Марина бежала на работу, по дороге застегивая часы на руке и зябко поёживаясь от холода, вскинув глаза, наткнулась на пластмассовую веревку, привязанную от молоденькой берёзки до старого тополя милицией, и увидела эту страшную картину. Вечером ничего не изменилось. Они так же лежали в разных позах. Только около них уже суетились представители правоохранительных органов. Как же быстро, в мгновении от спокойной эпохи застоя, вынырнули полчища преступников, формирующих банды, разделяющие территорию на свою и чужую. В это безвременье людям с профессиями инженер, врач, педагог и другие приходилось слишком тяжко. На госпредприятиях денег не платили и распускали всех в неизвестно сколько дней длящийся отпуск.

Марина бегала по утрам. Белорусский костюмчик мелькал на аллеях ближайшего сквера в тёплую погоду и сменялся на утепленный стеганный свитерок-самострок и такие же брюки в холодную.

Странное дело, не смотря ни на что, поедая на ужин вареную картошку с солёными огурцами и салат из капусты с постным маслом, они смеялись до упада над дурацкими анекдотами и над поведением лизоблюдов на собрании рабочего коллектива в Курчатовском НИИ. Марина и её муж Павел окончили МИФИ – Московский инженерно физический институт. Когда Павлу предложили командировку в Тунис сроком на пять лет, семья, посоветовавшись, согласилась. Отдельные направления сотрудничества с иностранными специалистами, такие, как разведка и разработка урановых месторождений, изучение минерально-сырьевой базы Туниса для целей развития ее атомной отрасли, предоставление услуг ядерного топливного цикла для атомных электростанций и исследовательских реакторов, требовали приглашения профессионалов в этих сферах деятельности. Поехала группа инженеров для консультаций по обращению с радиоактивными отходами, а также пятеро специалистов по обеспечению ядерной и радиационной безопасности, в их число вошел Павел. Марина же попала в группу по обучению, подготовке и переподготовке специалистов для атомной энергетики. Коллектив собрался в Тунисе международный, там были и американцы, и французы, и англичане.

Годы на чужбине тянулись медленно, но все же пролетели быстро. Маняша там окончила международную школу, хорошо говорила на французском и английском языках.

Светская жизнь в такой специфической стране, несмотря ни на что, бурлила. Они посещали приёмы в посольствах, концерты классической и джазовой музыки, спектакли театральных коллективов. Однажды в концертном зале английского посольства выступал русский пианист Олег Базинов. Программа была известна заранее и посвящена в основном итальянской, австрийской и немецкой музыке, но зрители, зная, что он из России, с пристрастием попросили изменить репертуар и пианист, на удивление, согласился. Он давно проживал в Англии, но Модест Петрович Мусоргский «Картинки с выставки», цикл пьес, Петр Ильич Чайковский, «Времена года» и Сергей Васильевич Рахманинов – романсы, как будто вернули его домой. Он несколько раз извинился, обращая внимание на то, что эти вещи давно не репетировал. Однако концерт как девятый вал ностальгии обрушился на горстку россиян, и все вышли с увлажнёнными глазами, и пошли пить водку к руководителю команды. Обнимали пианиста, как родного посланника с далёкой Родины, хотя он-то на самом деле уж точно дольше, чем они, прожил за рубежом. Что значит великая сила искусства, тем более музыки!!!

По возвращении в Россию стали заметны перемены. Рыночные отношения распространились как на материальную сферу жизни, так и на духовную. И этот «ветер перемен» не был тем, на что надеялись и во что верили люди. Слишком жестокими были годы после глупой перестройки, слишком дорогой ценой покупалась не настоящая, как потом выяснилось, демократия.

Маняша поступила в университет, а сын к этому времени уже его окончил, женился и родил внучку Танюшу.

Почти десять лет прошло, а столько изменений в мире!!! Мобильная связь, реально сближает континенты. Теперь легко найти друг друга и успокоить, чтобы не волновались, или попросить помощи, или разбить друг другу сердце.

Прокрутилось время по спирали чуточку выше, чем раньше. Марина праздновала сорок восемь лет. За большим обильным столом едва поместились все родные и близкие. Слова сплетались в кружево любви и дружбы. Опять август, но еще лето. Саша обнял маму за плечи, затем, спохватившись, сказал:

– Послушай, давно ношу тебе письмо. Всё забываю отдать. Макс тебе всё писал и писал, а потом сжег все письма, при мне, у родника, в лесу, а это осталось. Ты же помнишь, я тебе писал, что он уехал и теперь живет в Америке. Уже года три как уехал. Смешной такой. С приветом. Точно.

Когда гости разошлись, вымытая посуда отправилась в сушилку, а домашние улеглись спать, Марина подошла к окну, знакомый до мелочей пейзаж остался прежним, только впереди, среди берёзовой рощи воткнули новый дом, заслонивший небо. Она достала измятый конверт и распечатала:

«Влюбиться можно в красоту, но полюбить – лишь только душу»

Шекспир.

Здравствуй, Красавица!

До апреля осталась неделя, а в Москве снег идет, мороз и солнце – день чудесный. Второй неповторимый лыжный сезон пронёсся мимо нас. Да, видимо, не только у России тяжелая судьба. В лесу прекрасный, нетронутый снег, к тому же он падает на лыжню, обновляя её. Вот чудеса! Ночи с морозцем, а теперь и днём минусовая температура. До этого ярко светило солнце, на мокрый асфальт было больно смотреть, а в лесу, как в холодильнике, прекрасно сохранился снег, который был обновлён только сегодня, в который уже раз за последние недели.

На лыжи можно было встать очень рано, в ноябре, зимой была одна только оттепель, но непродолжительная с неделю. Все остальное время можно и нужно было бегать наперегонки или за здоровьем, – кому как больше нравится.

Верю, что, как человек умный и постоянно развивающийся, ты, моя красавица, научилась наслаждаться краткими моментами одиночества, чтобы перенестись в те края, где быстро убегает лето от тебя, с дубов неспешно падает листва, холодный дух с полей тревожит мысли в сентябре, горит свеча и воет вьюга в январе, в апреле уж капель и гомон птичьих стай, жасмин в июне будоражит сладкотерпким ароматом кровь, и веришь ты и знаю я, что ждет тебя любовь, но помни – двум богам нельзя служить одновременно, а завтра двадцать третий день весны в России, той весны, ждать которой очень долго нам, ведь добирается она через снега, через короткий хмурый день, через пургу, метель, мне интересно, помнишь или нет, ты – снег, его неспешное и дивное круженье, как он хрустит, как пахнет он, а сосны, им укрытые, а в лед закованные реки, и полумрак и тень, сокрытый пеленой забвенья, в памяти твоей живет иль только тлеет образ Родины несчастной, тем временем бархан подвинулся еще на девять дюймов, в Москве же солнце, снега нет, а теплый ветер навевает песнь вселенной о бренности пути, о сладости забвенья, о поцелуях жарких, о возможности лишь раз перелистать свои каракули, которые каждый вписывает в том с одним названием «Любовь к себе», у некоторых он тонок, как журнал, другие трудятся над сборником страниц в пятьсот, но как построить отношения с тобой, ведь некогда тебе трудиться для себя, а те, кто рядом, – просто человеки, быть может, Чехов прав, не прерывай самоученье, дари улыбки детворе, играй на пианино, сражайся в гольф, грунтуй холсты, внимай судьбе, дыши, живи и планы строй и замки на песке, и песни пой, и бой прими, но помни, – мудрость уступает, коль не пришлось избавить от судьбы судьбу, от правды жизни жизнь, – неприхотливое стремление к покою, пора и нам сворачивать рассказ, зарядка на ночь не отменное лекарство, но вспоминаю я тебя, мне ясно, что вчерашний сон и завтрашнее утро мне приятно разделить с тобой, и, несмотря на непохожесть на меня, мне без тебя как дивно мир создать, и как приятно чувствовать тебя в биенье сердца, в легкой тени поворота головы, в слиянии с действительностью сна, мой милый, дорогой, любимый, жду тебя, с надеждою на скорое свиданье, а ты, мой ангел, помнишь ли меня, коль есть в ответе «да», я с трепетом дождусь тебя, лишь в доказательство любви прошу тебя: насыпь и привези с собой мешок песка Сахары, примерно пуда на три с половиной для меня, хочу покрыть я тонким слоем пол квартиры у себя, чтоб чувствовать тот край Востока, что отдал бы обратно мне тебя, надеюсь, в скором исполнении сей легкой просьбы, а засим – пока, целую, обнимаю, жду, люблю! 23.03.99.

Опять ты бегаешь по утрам в своём белорусском костюме. Мне хорошо видна из окна полосатая кенгурушка. Нельзя так долго носить такого рода одежду. Да и БССРа уже давно нет.

Марина еще раз перечитала письмо, присела на стул и вспомнила, как в предутренних сумерках на кухне у распахнутого окна они пели «Виноградную косточку», а Максим с Сашей сидели на полу и считали звёзды, которые были видны в проёме окна.

Сливоголовый попугай, или «Насильно мил не будешь»…

На северо-восток от Сайгона (ныне город Хошимин), на побережье Южно-Китайского моря, в столице провинции Кханьхоа под названием Нячанг, обосновался штаб нашей экспедиции, объединившей ученых из Тропцентра АН СССР.

Тематикой исследований являлось изучение экологической ситуации в районах Вьетнама после воздействия дефолиантов, активно используемых американцами в войне 1964–1975 годов.

Вьетнамцы, а во время боевых действий их называли вьетконговцы (от названия национального фронта освобождения Южного Вьетнама – «Вьетконг», или вьетнамский коммунист), активно строили и пользовались подземными ходами – туннелями и ещё из-за листвы тропических лесов обнаружить вьетконговцев было практически невозможно. Американцы несли большие потери.

К каким только мерам не прибегали американцы, чтобы обнаружить туннели! Огромная территория джунглей была расчищена бульдозерами, поля обработаны химикатами, над районом распылены дефолианты, а растительность подожжена бензином и напалмом.

Многоярусные тропические дождевые леса, скрывавшие всё, что передвигалось под их прикрытием под густой растительностью, опали под воздействием дефолиантов, обнажив несчастную землю и её обитателей, но, несмотря на все это, вьетконговцы поражали своим героизмом, сохраняли стойкость и оказывали упорное сопротивление на всех этапах войны. Живя и воюя в ужасных условиях, они скорее погибли бы в бою, чем сдались в плен.

За время войны армия США распылила на территории Южного Вьетнама 72 млн. литров дефолиантов «Agent Orange» для уничтожения лесов, в том числе 44 млн. литров, содержащих диоксин. Диоксин является стойким веществом; попадая в организм человека с водой и пищей, он вызывает различные заболевания печени и крови, массовые врождённые уродства детей и нарушения нормального протекания беременности. После применения американскими военными дефолиантов, уже после войны погибло несколько десятков тысяч человек. Всего во Вьетнаме насчитывается около 4,8 миллиона жертв распыления дефолиантов, в том числе три миллиона непосредственно пострадавших[1].

Масштабное применение американскими войсками химикатов привело к тяжёлым последствиям: практически полностью были уничтожены мангровые леса; поражено 60 % джунглей и 30 % равнинных лесов; снизилась урожайность каучуковых плантаций на 75 %; уничтожено от 40 до 100 % посевов бананов, риса, сладкого картофеля, папайи, помидоров; 70 % кокосовых плантаций; 60 % гевеи; 110 тыс. га плантаций казуарины.

В результате применения химикатов серьёзно изменился экологический баланс Вьетнама. В поражённых районах из 150 видов птиц осталось 18, произошло почти полное исчезновение земноводных и насекомых, сократилось число рыб в реках и произошло изменение их состава. Был нарушен микробиологический состав почв, отравлены растения. Резко сократилось число видов древесно-кустарниковых пород влажного тропического леса: в поражённых районах остались единичные виды деревьев и несколько видов колючих трав, не пригодных в корм скоту.

Изменения в фауне Вьетнама повлекли вытеснение одного вида чёрных крыс другими видами, являющимися разносчиками чумы в Южной и Юго-Восточной Азии. В видовом составе клещей появились клещи-разносчики опасных болезней. Аналогичные изменения произошли в видовом составе комаров: вместо безвредных комаров-эндемиков появились пришлые комары – разносчики малярии.

Наш отряд, надолго обосновавшийся в Нячанге, изучал не только орнитофауну, но и насекомых, рыб, лягушек. Относительно состояния флоры работали ученые из МГУ и других исследовательских институтов.

Важно отметить, что во всей республике Вьетнам не найти никакой другой провинции, кроме Кханьхоа, где сосредоточено такое огромное количество островов. Всего в провинции Кханьхоа насчитывается свыше 200 островов, которые имеют разные размеры и форму, более 100 из них являются частью архипелага Чыонгша. Другие острова, которые не входят в состав этого архипелага, живописно разбросаны по морю, а также расположены в таких красивых заливах как Нячанг, Камрань и Ванфонг.

Наша экспедиция плодотворно работала почти четыре месяца, наслаждаясь и теплым морем, и красотами побережья, и необыкновенно живописным видом бухт и островов. Море здесь было потрясающее: коралловые рифы сочетались с островами, населенными макаками-крабоедами и другими экзотическими тварями. По их побережью ползали в своих раковинах сухопутные раки-отшельники. Море кишело коралловыми рыбами, иглокожими и моллюсками.

Вот уже готовясь к отъезду, я приобрел на рынке пару птенцов сливоголовых попугаев, для себя и своего друга, мечтавшего содержать такую птицу в Москве. Кроме названия «сливоголовый попугай» этот вид, обитающий во Вьетнаме, иногда также называют красноголовым попугаем (подвид сливоголового). Латинское название вида Psittacula cyanocephala. Размеры этой милой птицы 33–35 см, из которых две трети приходится на хвост. Основной окрас тела – зеленый. Пол птицы можно отличить по цвету головы и клюва. У самцов голова красно-синяя с черным ожерельем на шее, верхняя часть клюва – оранжево-желтая, нижняя – темного цвета. У самок перышки на голове серого цвета, ожерелье отсутствует, обе части клюва желто-кукурузного цвета. У птенцов голова зеленого цвета, обе части клюва желтоватого оттенка. Определить точно приобрёл ты самку или самца на стадии птенца практически невозможно.

Птенчиков я выкармливал самостоятельно, и к возвращению домой это были подросшие, оперившиеся птицы. Самочка по имени Дуся обосновалась у нас дома, а самец переехал к другу, где трагически погиб в когтях кота по кличке Пират. Наша Дусечка росла и благоденствовала в изумительных условиях любви и заботы. Я старательно готовил ей мягкий корм из множества компонентов, включая отварное яйцо, зелень, витамины и микроэлементы. Толстенькая, пушистая, ласковая, вошедшая в брачный период, она воспринимала меня как самого Главного в её еще недолгой жизни, и как только я подходил к клетке, тотчас же начинала выписывать кренделя в брачном танце и посвистывать и мурлыкать (иначе и не назовешь), всячески подставляя мне голову для почесывания.

Подумывая о том, чтобы подыскать ей пару, я еще не успел предпринять никаких действий, как судьба сама преподнесла мне решение вопроса. Однажды позвонил инженер из Нячанговой экспедиции Василий, который тоже обзавелся сливоголовым, будучи во Вьетнаме, и сообщил, что ему нужно срочно уезжать, а попугая-самца деть некуда. Моей радости не было предела.

– Никита, жди меня через час, я к тебе заеду с семьёй по дороге с дачи и завезу нашего Кешу. Пусть вашей Дусе будет счастье!!!

Резкий звонок в дверь вывел нашу меланхоличную семью из нирваны. Жена пошла ставить чайник, а сын с Дусей на плече аккуратненько её отцепил и, приговаривая нежные слова, какое счастье её ждет, ведь сейчас ей привезут суженого, посадил ручную птицу в клетку.

Я распахнул дверь. В нашу квартиру ворвался тайфун «Джудди», вместе с тайфунами «Катриной» и «Чарли». То, что трое мальчиков Василия были детьми подвижными и активными, это еще половина дела, вопли, которые они испускали, явно превышали 100 децибел, а то, что они сносили всё, что встречалось на пути, – то это, что называется, неполадки с детской координацией, обусловленные мальчишеской активностью. Когда нам протянули клеточку со сливоголовым Кешей, нашему взору предстало душераздирающее зрелище: абсолютно лысая птица нервно тряслась в уголке, оставшиеся три пера на макушке стояли дыбом, пупырчатая кожа на тоненьких ножках отдавала синевой, а когда дитячий визг от вкусного торта с чаем, переваливал за 100 дцб, попугай вздрагивал, прикрывал глаза и, казалось, собирался упасть в обморок или скончаться.

Когда гости все выпили, съели и уехали, нам показалось, что это были не тайфуны, а просто Мамай прошел по нашему дому…

Долгое время несчастный Кеша привыкал к тишине и покою. Потом он начал есть, и мы боялись, что он лопнет вдоль или поперек. Он перестал шугаться и вздрагивать, замирать от ужаса, пригибать голову к жердочке, прикрывать глаза и постепенно оброс роскошными перьями. Мы немного подумали и решили, что самое время соединить пару.

Дуся через несколько дней поняла, что в её доме поселился замечательный сосед… Она, наконец, прочувствовала, что тот дяденька, который угощает её орехами и семечками, совсем не тот самец, который ей нужен. Вот этот, такой красивый, такой сливоголовый, такой родной, ей как раз и подойдет. НО… не тут-то было. Как Дусенька ни подкатывала к юноше с нежностями, как ни пела, как ни посвистывала, он был как глухой…

Однажды мы увидели очень эротичную, интимную картину: Дусенька подкралась к Кеше и пыталась затащить его себе на спину. Ничего не вышло. Насильно мил не будешь! Запуганный с детства попугай начисто утратил лирические чувства, мог только есть и спать. В нём был навсегда убит мужчина 100-децибельным звуком любящих детей, а Дусенька всё не оставляла надежды…

Их дальнейшее совместное существование со стороны жениха ограничивалось поеданием вкусных кормов и тупого сонного времяпрепровождения после сытного обеда. Со стороны нетоптаной невесты: песни, пируэты, желание поцеловаться, нежные звуки эротической песенки в виде посвистываний, покрякиваний и неутомимое затаскивание самца на спину не знало пределов и продолжалось с упорством и настойчивостью Сизифа. Что делать? Кто виноват? Извечные вопросы мира. Увещевая Дусю не сдаваться, я почти каждое утро жалел её и беседовал с ней по-мужски, сочувственно открывая ей тяжелые тайны воздействия дефолиантов и химического оружия. Она внимательно слушала, старательно поглощала подсыпанный в клетку свежий вкусный корм, дожидалась, когда, наконец, нажрётся Иннокентий и с яблочком в клюве начинала опять за ним ухаживать… Что вы думаете? Однажды на её нежный посвист он коряво ответил. Быть может их судьба и сложилась бы, в конце концов, но мне пришлось уехать на несколько лет в жаркую Арабскую страну, и я расстался, с этой оживающей семьёй. Как продолжилась их дальнейшая жизнь мне неизвестно, но я думаю, что порой пусть будет неизвестность, чем печальный конец.

Максимкино счастье

Сказка

Максимка родился холодным февральским утром, ровно в десять часов. За окном завывал ветер, метель поднимала такие снежные протуберанцы, что аж на четвертом этаже родильного дома снежинки отпечатывались на окне и разрисовывали стекло зимними узорами. Добрая фея Лисяма превратилась в крохотную снежинку, залетела в микроскопическую щелочку между фрамугой и бетонной стеной и, подкравшись к новорожденному, подарила ему маленькое, желтенькое Счастье. На самом деле Лисяма всем родившимся дарила по Счастью, а не только тем, кого угораздило родиться в хмурую ненастную погоду. Она поместила Счастье под мизинчиком левой ножки и велела ему никогда не оставлять Максимку, всегда быть рядом и всю жизнь помогать ему во всём.

Не успел Максимка родиться, как тотчас же начал расти. Вместе с ним росло и его жёлтенькое Счастье. Каждый день из-под мизинчика на ноге оно перебиралось в пупок и сладко там ночевало до самого утра. Когда Максимка уже подрос, Счастье тоже подросло. Иногда оно забиралось в его кудрявые русые волосы и, цепляясь за колечки, пряталось за ухом. Пока Максимка был малышом и ходил в детский садик, Счастье, весело подпрыгивая, составляло ему надежную компанию. Когда Максимка плохо себя вёл, вредничал, капризничал или болел, счастье уменьшалось, становилось грустным и иногда даже плакало вместе с ним.

В старшем классе Макс наперекор мамочке вплёл в волосы дрэды и покрасил их в зелёный цвет. Счастье, недолго думая, преобразилось точно так же. Хотя подобная причёска, со спутанными особым способом волосами, является универсальной и очень древней, потому что на протяжении веков встречается у различных народов и культур в разных уголках мира, всё же Максик был не из племени масаев, и этот закидон несколько подорвал мамино здоровье. Могла ли она предположить, сколько еще её здоровья огромными стаканами выпьет её любимый сыночек, когда перестанет прислушиваться к своему жёлтенькому другу? А Счастье не унывало! Часто оно перебиралось в ушную раковину Максима и нашептывало своему любимому, ниспосланному феей жребию, чтобы он не делал ЭТОГО – плохого или ТОГО – тоже плохого, но мальчик, чем дальше вырастал, тем больше игнорировал всякие советы, а вскоре и вовсе перестал слушать, отмахивался, как от надоедливого комара…

Максим учился в университете на втором курсе, когда к нему пришла уверенность в том, что он знает всё на свете и никто ему не указ. Маленький ленивый чёртик, мирно спавший на левом плече Максима, проснулся… Ведь Счастье посыпало его жёлтым сонным порошком все восемнадцать лет, пока путешествовало по телу Макса от пяток до макушки. От непослушания и вредности Максима жёлтый порошок Счастья отсырел и потерял свои качества, уже не действовал на чертовскую силу, она проснулась и принялась за свои тёмные дела…

И вот однажды, когда мамы не было дома, чёртик проснулся, сделал потягушечки и решил распоясать Максимку на всю катушку. Максим достал из шкафа папину бутылку коньяка, налил полный стакан и выпил его весь одним махом. Счастье подбежало к юноше со словами: «Как ты не прав, дружище!», но Максим пнул Счастье прямо в лицо, и оно забилось под диван в самый дальний угол и проплакало там всю ночь, а чёртик хохотал и пьяным голосом пел плохие непристойные песни до самого утра. С этого грустного дня и начались страдания несчастного Счастья. Максим беспрерывно обижал его и даже бил. Счастье перестало выползать из-под кровати, покрылось пылью, потеряло пушистость и солнечную желтизну, исхудало и заболело. Ему стало невыносимо тяжело, оно плакало, плакало, и слёзы кончились.

Когда Максим собрался выходить из дома, предварительно нагрубив маме и папе, Счастье подкралось к двери и незаметно проскользнуло в дверной проём. Чёртик сзади дал ему пинка и злобно засмеялся. Счастье кубарем скатилось с лестницы и ушло от Максима НАВСЕГДА.

Вы даже не можете представить, что тут началось! В доме у Максима наступила печаль. Всё, к чему бы он ни прикасался, становилось серым, тусклым, грязным, злым и липким. Все друзья и праздники покинули этот дом, а мама с папой умерли от горя. Максима теперь никто не любил, все ребята обходили его стороной. Толстое чёрное одиночество пролезло в дверной проём, когда Максим выходил на улицу за хлебом, и поселилось на кухне на коричневом засаленном диване. Беспросветная лень засорила кухню, потом коридор, а потом и обе комнаты.

Лисяма летела над городом и внимательно рассматривала улицы, заглядывала в окна домов, во дворы, парки и переулки. Ни один кусочек местности не ускользал от её взора. Воздушные массы из смеси азота, кислорода, а также аргона, углекислого газа, воды и водорода, облетающие Землю в разных направлениях, протекали по городу, не торопясь. Цветные вспышки энергии счастья розовыми живинками вспыхивали то там, то сям, а голубые и зелёные светящиеся искры с серым налётом печали повествовали о том, что жизнь не всегда тёплая и розовая; иногда она грустна, отчаянна и скорбна. Лисяма заглядывала в эти невесёлые места и внимательно присматривалась: не потеряли там люди своё Счастье? Не нужна ли помощь в поиске его. Если их Счастье сидело на корточках или висело в волосах, или выглядывало из карманов, ожидая лучших времён, то она двигалась дальше. Если же пустынная тоска просачивалась черной липкостью безнадежности, она включала свой лучик и находила заблудившееся или ушедшее Счастье. Потом чиркала по нему потоком тепла, очищала им серый комочек того, что было когда-то жёлтеньким и пушистеньким, от внешней и внутренней печали и освещала воспрянувшему от невзгод крохотному комочку дорогу домой.

На детской площадке в цветном оранжевом домике под оранжевой низенькой лавочкой сидело грязное, никому не нужное Счастье Максима и укладывало в рваную сумку пустые бутылки из-под пива. Однажды поздно ночью его подкараулили злые бродяги, отобрали бутылки и сильно поколотили, поэтому Счастье пряталось от всех. Лисяма пролетела мимо и не заметила его.

Наступила весна. Зазеленели деревья и кустарники, зацвела сирень, черёмуха, яблони. В каждом гнезде пищали птенчики, любовь была разлита в природе так щедро, так обильно, что зачерствевший Максим, увидав в Нескучном саду милую, синеглазую девушку Шурочку, потерял покой и сон. Его сердце застучало гулко и быстро. Его легкие вдохнули пьянящий воздух, наполненный ароматами цветущей липы. Он подошёл к ней, но ни одного слова произнести не смог, ведь рядом не было того, кто бы мог поддержать и подсказать нужные слова. Чем дольше он молчал, тем тяжелее становилось у него на сердце. Шурочка почувствовала мрачный взор юноши, испугалась и хотела убежать, но тёмные, бездонные, сверкающие слезами глаза юноши остановили её.

Ни Шурочка, ни Максим не знали, что только наличие Счастья, пушистого, жёлтенького и доброго, помогает человеку в его судьбе. Шурочкино Счастье высунулось из-за её маленького ушка и протянуло руку ладошкой кверху, а в это время Максимкино Счастье должно было сделать то же самое… Солнечная энергия Жизни сомкнула бы их протянутые ладошки, и наступила бы Любовь, но у Макса не было Счастья, и контакт не состоялся. А где оно обитало, ему не было известно… Максим резко сказал:

– Я обидел его и оно ушло…

Шурочка тихо прошептала:

– Ищи же… Я буду ждать…

Никто не знает, сколько времени Максим бродил по городу, заглядывая во все переулки, парки и сады. Он истоптал четыре пары кроссовок и износил всю свою одежду, а найти свое Счастье не мог. Поздно ночью он вышел на балкон и посмотрел на звёзды. По темному небу летела искорка, увеличиваясь в размере, она превратилась в Лисяму. Максим всплеснул руками и горько заплакал:

– Милая, дорогая Лисяма, я так виноват. Мне так плохо и горько! Я потерял свое Счастье! Помоги мне его найти! Я просто в отчаянии…

На детской площадке у его дома, под бортиком песочницы кто-то горько вздохнул. Лисяма опустилась на перила балкона, вытерла слёзы на щеках Максима и прошептала:

– Я чувствую: оно где-то рядом! Не сдавайся, ищи его, а если тебе повезёт, и вы встретитесь, никогда не обижай его и, крепко обнимая, держи в руках.

Волшебный лучик Лисямы скользнул по домику и, пробегая, задел старую растоптанную кроссовку, которая мигом спряталась под лавочку. Максимкино Счастье давно носило его выброшенные кроссовки, обнюхивало их и прижималось к ним, как к родным. Но всё же оно опасалось показываться своему другу, памятуя о прошлом.

Через месяц, в разгаре лета, Лисяма заметила, как Максимкино счастье вприпрыжку бежало за хозяином не оставляя его ни на минуту. В один прекрасный момент оно запрыгнуло, зацепившись за карман джинсов, перебралось в нагрудный карман рубашки и там спряталось, затаив дыхание. Максим, бегущий по делам, остановился как вкопанный. Улыбка осветила его лицо. Он раскинул руки, как крылья и, оторвавшись от земли, поплыл над плавящимся от жары асфальтом, как живительный прохладный ветер над раскалёнными песками пустыни Сахара.

Через дорогу, на углу киоска, где торговали мороженым, стояла Шурочка и облизывала Филёвское эскимо.

Примечания

1

Кунцевич А. Д., Назаркин Ю. К. Химическая война США в Индокитае, 1987.

Content

Валентина Ива
Субстанция времени

А что, собственно, произошло?

Белочка

Где я?

Два малыша

Восемнадцать лет в разлуке

Дама в перчатках «Гловелетты»

Звук надежды

Ку-ку!!!

Кризис

Варежка

Старый Новый год

Субстанция времени

Необратимые последствия склероза…

Домой

Жадность фраера сгубила

Как хочется горячего чая!

Любовь

Место в жизни

Монолог отца

Несчастливое платье?

Превратности судьбы

Новая трактовка

Рассматривается дело…

Уж если в одну сторону…

Часы из песка

Сливоголовый попугай, или «Насильно мил не будешь»…

Максимкино счастье Сказка

Примечания