Никита Сергеевич Хрущев

Воспоминания. Время. Люди. Власть. Книга 1

© Хрущев Н.С., наследники, 2016

© Хрущев С.Н., иллюстрации, 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2016

Предисловие редактора к первому изданию 1999 года

Завершилась почти тридцатилетняя работа по подготовке издания полного текста воспоминаний моего отца Никиты Сергеевича Хрущева. Когда он начинал диктовать их, то не раз повторял: «Они этого не допустят, я их знаю…» Отец, конечно, имел в виду тогдашних правителей страны: Брежнева, Суслова, Подгорного и других. Действительно, в июле 1970 года рукописи и магнитофонные ленты изъял КГБ. Работа остановилась. Но одновременно этот шаг власти дал толчок к публикации воспоминаний на Западе, в США. Там уже хранилась «резервная» копия воспоминаний.

В 1970 году вышел первый том «Хрущев вспоминает», а в 1974 году – «Хрущев вспоминает. Последнее завещание». Книги произвели большое впечатление на читателя. Советский лидер откровенно делился своими взглядами на мир, обсуждал пути его переустройства, рассказывал, как делалась политика во времена Сталина и в период реформ 1953–1964 годов. Двухтомник переведен с английского на 15 языков и был издан практически во всех цивилизованных странах. Кроме Советского Союза…

От всех предыдущих изданий 70-х годов в США и других странах, а также журнальных публикаций начала 90-х у нас дома нынешнее издание отличается отсутствием каких бы то ни было купюр. В американских изданиях по понятным причинам редактирование происходило без участия автора, без его консультаций. И многое из надиктованного, что, по мнению американских издателей, не представляло интереса для массового западного читателя, редакторы из окончательного текста исключили. В 1990 году в США вышел третий том воспоминаний «Хрущев вспоминает. Магнитофонные ленты гласности». В него вошли отрывки, которые, по соображениям личной безопасности, не были включены в первые две книги: кое-какие секреты, касающиеся ракет, свидетельства работы супругов Розенберг на советскую разведку и другие факты, разглашение которых могло дать властям повод для «принятия мер». Не получили тогда американцы и последние три кассеты диктовок отца. По чисто техническим причинам их не удалось передать.

Публикация воспоминаний отца у нас дома стала возможной лишь в конце горбачевской перестройки. Журналы «Огонек» и «Вопросы истории» первыми стали печатать мемуары Никиты Сергеевича Хрущева. Начав публикацию воспоминаний с февраля 1990 года, журнал «Вопросы истории» завершил ее спустя пять лет. В этом поступке проявились настойчивость и мужество главного редактора журнала А.А. Искендерова. Вскоре после журнальной публикации издательство «Вагриус» выпустило однотомник воспоминаний. В него вошли отдельные главы из «Вопросов истории». В нашей стране также стала известной пиратская публикация воспоминаний на русском языке Валерия Чалидзе. Это были маленькие желтые книжечки с распечатками отрывков с хранившихся в США в Колумбийском университете магнитофонных лент. И вот теперь, благодаря «Московским новостям», преодолев нелегкий и долгий путь к читателю, выходит первое полное издание воспоминаний в 4 книгах. Страдания и переживания позади… Все пережитое отцом, перипетии создания и публикации его воспоминаний перекликаются, как ни странно, с историей мемуаров другого российского государственного деятеля, реформатора из другой эпохи, тоже председателя правительства – Сергея Юльевича Витте. Оба в своих реформах замахнулись на многое, и обоим далеко не все удалось. Оба покинули свой пост отнюдь не добровольно, но мирно. Оба оказались как бы в тени последовавших за ними куда как менее ярких политиков. Оба писали свои воспоминания приватно, при прямом противодействии властей. Даже изданы воспоминания обоих государственных деятелей были сначала за границей, а уж потом, с большим опозданием, на Родине…

Редактировать магнитофонные записи отца оказалось нелегко. При жизни Никиты Сергеевича я успел обработать около полутора тысяч страниц. По выходным дням мы обсуждали с отцом проделанную мной за неделю работу, вносили поправки и дополнения, и только после этого обретший окончательный вид текст шел в перепечатку.

Когда отец диктовал, ему порой не хватало собеседника, к которому он мог бы обратиться. С участием собеседника, как он говорил, у него появлялся больший интерес к этой работе и воспоминания становились живее. Но не всегда собеседник оставался молчаливым, особенно если это был Петр Михайлович Кримерман, большой друг нашей семьи, экономист, журналист и фотохудожник. Монолог нередко превращался в диалог. По просьбе отца я убирал все, что касалось второго голоса. Впоследствии, пересматривая исходные тексты, я пришел к заключению, что превращение диалога в монолог несколько обедняет текст. Но такова была воля автора, и мы не стали ничего менять в публикации, тем более что это было лишь эпизодически.

После смерти отца работа несказанно усложнилась. Требовалось не только сохранить стиль, но и не упустить ни одного нюанса, ненароком не исказить мысль. Мне кажется, что мы справились с задачей.

Настоящая публикация полного текста мемуаров завершает целый этап и моей собственной жизни, связанной с кропотливой расшифровкой и редактированием почти 4000 машинописных страниц, с работой первоначально по сохранению этих ценных для истории воспоминаний, а затем их публикации.

Вряд ли можно было это сделать успешно одному, без помощников. Одним из первых была Леонора Никифоровна Финогенова. Она одна распечатала все магнитофонные ленты – труд сам по себе гигантский. Если же вспомнить условия тех лет, в том числе и технические, то ее труд воистину можно назвать подвигом. Не сломили Леонору ни запугивания КГБ, ни угрозы лишить ее свободы. К счастью, до ареста дело не дошло.

У истоков этой работы стоял муж моей племянницы Юли, журналист Лев Петров. Его убежденность в чрезвычайной важности мемуаров оказала определенное влияние на решение отца в момент колебаний: «Начинать? Не начинать?» К сожалению, Лева не смог активно участвовать в дальнейшей работе. Вскоре он тяжело заболел, дни его были сочтены. И, конечно, мама, Нина Петровна, – хранитель семейного очага. Она оберегала нашу работу как могла. В самом начале, пока на нашем горизонте не появилась профессиональная машинистка Леонора Никифоровна, мама печатала сама.

Большую работу проделал редактор журнала «Вопросы истории» Анатолий Яковлевич Шевеленко. Он редактировал весь журнальный вариант воспоминаний, сверял все имена и даты, ряд фактов и т. д.

Огромное спасибо тем, кто в те годы рисковал, помогая нам уберечь воспоминания от конфискации, в первую очередь моему другу профессору Московского технического университета (МВТУ им. Баумана) Игорю Михайловичу Шумилову, сохранившему копии магнитофонных лент и распечатки. Часть пленок находилась на хранении у мужа моей покойной сестры Елены профессора Виктора Викторовича Евреинова.

И отец, и я понимали, что все наши усилия могут пойти прахом, если не переправить воспоминания в одну из западных стран. Отправка десятков магнитофонных лент и тысяч страниц рукописи по ту сторону границы – дело непростое. Браться за него самим, без помощников, нечего было и думать. Хорошо, что помощники нашлись. Не все действовали бескорыстно, но не это главное. Они оказались людьми надежными. Я не знаю всех имен. Тогда, в условиях строжайшей конспирации, любое знание таило в себе опасность. Поэтому я назову только некоторых из них. Луи Виталий Евгеньевич взялся «дирижировать» эту опасную затею. Ему это блестяще удалось. На начальной стадии помогал ему Лев Петров. Конечно, все участники этой операции были обыкновенными гражданами, вступившими в игру с профессионалами. И могли «погореть» немедленно. Но в КГБ нашлись люди, которые в силу различных причин решили помочь нам, сделали вид, что ничего не происходит. Одним из них, кажется, был и Юрий Владимирович Андропов. Скорее всего, он уберег нас от неизбежного провала.

С американской стороны судьбой рукописей занимался Джеролд Шехтер, в то время представитель журнала «Тайм» в Москве. Со своей миссией он справился превосходно, а уж как он все это проделывал, кто ему помогал, знает лишь он один. Переводил тексты на английский язык и редактировал их Строуб Тэлботт, человек прекрасной души, высокой научной порядочности. Он донес до читателя не только содержание, но и дух, образ автора, сохранив неизменную благожелательность даже в тех случаях, когда отец весьма резко отзывался о его родине, Соединенных Штатах Америки.

Мой сын, Никита Сергеевич Хрущев-младший, приложил немало сил к тому, чтобы наша общая мечта реализовалась, чтобы книга на русском языке стала реальностью. Осуществить это решили издательский дом «Московские новости» и его президент Вайнштейн А.Л. Редактирование, составление, подготовку к изданию четырехтомника взял на себя Резниченко Г.И., опытный редактор и публицист, в недалеком прошлом ответственный секретарь журнала «Новый мир». Издание включает в себя как сами воспоминания с вариантами магнитофонных записей Н.С. Хрущева, так и сопутствующие тому периоду документы и материалы, которые даются в «Приложении», а также богатый справочный аппарат. Такой подход делает мемуары Н.С. Хрущева доступными более широкому кругу читателей, не только ровесникам описываемых событий, но и тем, кто строит новую Россию. Я сердечно благодарю «Московские новости» и всех его сотрудников, прямо или косвенно причастных к этому изданию.

Сергей ХРУЩЕВ

Предисловие редактора ко второму изданию

В 2014 году исполнилось 120 лет со дня рождения Н.С. Хрущева. Он стоял у руководства Советским Союзом с 1953 по 1964 год, в непростое время становления страны в статусе сверхдержавы и одновременно реформирования политической и экономической структур государства и общества, сравнимых разве что только с реформами Александра II. После отставки Никита Сергеевич выговорился: надиктовал более 200 часов воспоминаний, очень личных и откровенных. В них он рассказывает правду об эпохе, о себе, о людях, которые творили историю, о достижениях и поражениях, радостных событиях и весьма горестных.

Четырехтомник «Воспоминаний» был издан в России «Московскими новостями» в 1999 году и давно разошелся по читателям. Сознавая ценность этого документа для нашей истории, ее понимания новым поколением россиян, и не только их одних, мы намеревались переиздать этот труд к юбилею, но не получилось. Но ничего страшного, главное, сделать дело, хоть и с запозданием.

Нынешняя публикация отличается от предыдущей, она планируется в двух, а не четырех томах, включающих полный текст мемуаров и набор уникальных фотографий из семейного архива, сопровождаемых подробными комментариями и краткими биографиями многочисленных участников событий тех лет.

Мы решили не включать в новый текст усложнявшие чтение варианты диктовок и документы, часто имевшие отношение к эпохе, а не впрямую к Н.С. Хрущеву. Оставили лишь самую малость, без которой оказалось не обойтись. Не обошлось и без добавок. Читатели найдут в приложении хронологию, отражающую публичную активность Н.С. Хрущева: встречи, поездки, совещания и, еще, библиографию публикаций самого автора и о нем, все, что удалось разыскать составителю, Ирине Леандровне Линден, заместителю директора Государственной публичной библиотеки в Санкт-Петербурге. Огромная ей за это благодарность. Нам кажется, что и хронология, и библиография окажутся полезными не только исследователям, но и просто читателям. Решили мы обойтись и без наукообразного предисловия, его место заняло изящное эссе, написанное Андреем Битовым в самолете, по пути из Берлина в Москву.

Сергей ХРУЩЕВ

Краткая биография Н.С. Хрущева

Никита Сергеевич Хрущев родился 15 апреля 1894 г. (по старому стилю – 3-го) в селе Калиновка Курской губернии в крестьянской семье. Работал там по найму пастухом, в зимние месяцы учился в начальной школе.

В 1908 г., когда Никите исполнилось 14 лет, его семья переехала в Донбасс на Успенский рудник, недалеко от Юзовки. Здесь Никита снова нанялся пасти коров, чистил котлы на шахтах. Вскоре его взяли на завод учеником слесаря. Он учился и помогал ремонтировать оборудование окрестных рудников.

В 1912 г. 18-летний Никита Хрущев участвовал в сборе денежных пожертвований на заводе в пользу семей рабочих, убитых на Ленских приисках. Известие о Ленском расстреле вызвало забастовки и в Юзовке. По требованию пристава Хрущева в числе других активистов стачки уволили с завода. Он стал работать слесарем на крупной по тому времени шахте № 31.

В 1917–1919 гг. Н.С. Хрущев был избран председателем комитета бедноты села Калиновка. Участвовал в Гражданской войне. В 1925 году он окончил рабочий факультет Донецкого индустриального института, в 1929 году учился в Промышленной академии в Москве. Затем была государственная и партийная работа:

1924–1930 гг. – на партийной работе в Донбассе, Харькове и Киеве.

1931–1932 гг. – секретарь Бауманского, Краснопресненского райкомов партии г. Москвы.

1932–1934 гг. – второй секретарь Московского городского комитета партии.

1934–1935 гг. – первый секретарь МГК и второй секретарь МК партии.

1935–1938 гг. – первый секретарь МК и МГК партии.

1938–1949 гг. – первый секретарь ЦК КП(б) Украины, Киевского обкома и горкома партии.

1944–1947 гг. – одновременно Председатель СНК (с 1946 г. Совета Министров) Украинской ССР.

1941–1945 гг. – член военных советов юго-западного направления, Юго-Западного, Сталинградского, Южного, Воронежского, 1-го Украинского фронтов, вел большую работу по организации партизанского движения на Украине.

В 1943 г. присвоено воинское звание генерал-лейтенанта.

1949–1953 гг. – секретарь ЦК ВКП(б) (КПСС), одновременно первый секретарь Московского областного комитета партии.

1953–1964 гг. – первый секретарь ЦК КПСС.

1958–1964 гг. – одновременно Председатель Совмина СССР.

1956–1964 гг. – одновременно председатель Бюро ЦК КПСС по РСФСР.

С 1964 г. – на пенсии. 14 октября 1964 г. освобожден пленумом ЦК КПСС от обязанностей первого секретаря ЦК КПСС, члена Президиума ЦК КПСС и Председателя Совмина СССР.

Депутат Верховного Совета СССР 1—6-го созывов, депутат Верховного Совета РСФСР 2—5-го созывов.

Член партии с 1918 г. С 1934 г. – член ЦК партии; в 1938–1939 гг. – кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б); 1939–1952 гг. – член Политбюро ЦК КПСС; 1952–1964 гг. – член Президиума ЦК КПСС.

Трижды Герой Социалистического Труда. Герой Советского Союза. Лауреат международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами». Награжден орденами и медалями Советского Союза.

Жена, Нина Петровна, преподаватель, умерла в 1984 г. Сын, Сергей Никитич, доктор технических наук, инженер по электронике и системам управления. Дочери Юлия, Рада, Елена. Сын Леонид погиб на войне.

Откуда идет род Хрущевых

(Историческая справка)

За основу поиска взяты «Воспоминания Н.С. Хрущева», биографические справки из второго и третьего изданий Большой советской энциклопедии и вышедшая в 1990 году книга публициста Ф. Бурлацкого «Вожди и советники», где приведены факты, относящиеся к курскому периоду жизни Н.С. Хрущева.

Во втором издании Большой советской энциклопедии (1957 год) сказано: «Хрущев Никита Сергеевич родился 17 апреля 1894 года в семье рабочего-шахтера в с. Калиновка Курской губернии». Дата рождения указана по новому стилю. В третьем издании БСЭ (1978 год) дата рождения указана уже по старому и новому стилю – 5 и 17 апреля 1894 года и сказано, что Н.С. Хрущев родился в семье шахтера. Ф. Бурлацкий в книге «Вожди и советники» называет дату рождения (по старому стилю) 4 апреля, допуская, таким образом, ошибку при пересчете с нового стиля (17 апреля) на старый. Пересчитывая даты прошлого века, прибавляют 12 дней, а с XX века – 13.

В архивном фонде «Церкви Курской губернии» удалось разыскать метрические книги Архангельской церкви за 1894 год с указанием дня и года рождения Н.С. Хрущева. Эта церковь находилась в родном селе Никиты Сергеевича – Калиновке Дмитриевского (Дмитросванского) уезда Курской губернии, и там должна была быть запись о рождении в семье Хрущевых младенца. И вот эта метрическая запись. Она гласит о том, что 3 апреля (по старому стилю, а по новому – это 15 апреля) у крестьянина села Калиновка Сергея Никаноровича сына Хрущева и законной жены его Аксиньи дочери Ивановой родился сын. В тот же день был крещен и наречен Никитой. Его крестными родителями стали «того же села крестьяне Стефан Николаев сын Зуев и Варвара Васильева дочь Худякова».

Таким образом, архивные документы свидетельствуют: Никита Сергеевич Хрущев родился не в семье шахтера, а в семье крестьянина и не 4 или 5 апреля, как указывают официальные издания, а 3 (по новому стилю – 15) апреля 1894 года.

Выявив эту первую метрическую запись, решено было проследить генеалогию крестьянского рода Хрущевых.

Основным источником при поиске этих сведений стали хранящиеся в архивном фонде Курской казенной палаты ревизские сказки – документы переписи населения дореволюционной России. Использовались и частично сохранившиеся за несколько лет документы уже упоминавшейся Архангельской церкви. Сложность заключалась в том, что последняя, 10-я ревизия проводилась в 1858 году, а это означает, что в лучшем случае можно было рассчитывать на выявление сведений, имевших отношение к деду Н.С. Хрущева. В исповедной ведомости Архангельской церкви за 1866 год была найдена запись лишь об одной семье Хрущевых, глава которой – Сергей Федорович Хрущов (так в тексте) – 70 лет; его жена Ульяна Ермолаева – 54 лет; их дети Иван, Николай, Мария и 14-летний Никанор. Следовательно, Никанор – это дед Никиты Сергеевича. Можно считать это достоверным, так как отца Н.С. Хрущева звали Сергей Никанорович.

Следующий шаг – в глубь времен. В ревизских сказках за 1858 год (10-я ревизия) среди крестьян села Калиновка (крепостные помещицы тайной советницы Елизаветы Федоровны Левшиной) сведения есть также лишь об одной семье Хрущевых, глава которой Андрей Фомич Хрущев умер в 1851 году в возрасте 72 лет. Детей, по-видимому, у него не было, но упомянут племянник – Сергей Федорович, жена племянника – Ульяна Ермолаева и их дети – Иван, Николай, Мария и Никифор. Значит, в ревизской сказке и в исповедной ведомости речь идет об одной и той же семье. Есть, однако, одно расхождение: значащийся в исповедной ведомости 14-летний Никанор в ревизской сказке записан как Никифор. Это явная описка. Нет сомнений, что речь идет об одной и той же семье.

В ревизских сказках 9-й ревизии (1850 год), а затем и 8-й (1834 год) выяснились два интересных момента. Первый: оказывается, семья Андрея Фомича Хрущева была перевезена в Калиновку в 1834 году из соседнего села Хомутовка того же Дмитриевского уезда, очевидно, по распоряжению помещицы. И второй: Сергей Федорович и Федор Фомич Хрущевы, по переписи 1834 года, «показаны в бегах» с 1816 года. Правда, затем отдельно в ревизской сказке о «лицах, явившихся из бегов» указан Федор Фомич Хрущев – 53 лет. О сыне же его Сергее не упоминается. Видимо, он вернулся в родное село позже 1834 года.

Сведения о Федоре Фомиче и Сергее Федоровиче Хрущевых прослеживаются до 1811 года включительно, когда проходила 6-я ревизия.

В Калиновке Хрущевы прожили до 1908 года.

Как и во многих селах России, в Калиновке, как уже говорилось, была церковь, построенная еще в 1760 году. К числу местных достопримечательностей можно было отнести и помещичий дом. О нем вспоминал впоследствии Никита Сергеевич как о единственно уцелевшем строении – «дворце» – из всего разрушенного во время революции, «разобранного по кирпичам помещичьего хозяйства».

В 1906 году в Калиновке была открыта земская школа, здесь учился маленький подпасок Хрущев. Никита Сергеевич вспоминает Калиновскую школу и своих одноклассников Алюскина и Слободчикова. А в своих выступлениях не раз упоминал свою первую учительницу Лидию Михайловну Шевченко, есть даже кадры кинохроники 50-х годов – Лидия Михайловна и Н.С. Хрущев на студенческой новогодней елке в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца.

На курской земле побывал Никита Сергеевич в 1919 году. Он воевал в рядах Красной Армии в составе частей 9-й стрелковой дивизии и в родную Калиновку приехал навестить жену и детей, которые жили у его родителей. Свидание оказалось трагическим – молодую свою жену Евфросинью он увидел в гробу, она умерла от тифа.

В 1943 году, накануне Курской битвы, член Военного совета Воронежского фронта Н.С. Хрущев своими глазами видел разоренную войной, испепеленную курскую землю. Послевоенные посещения Хрущевым Курского края носили как официальный, так и частный характер. В архиве сохранились фотографии его приездов в Калиновку, на Михайловский горно-обогатительный комбинат и Курское производственное объединение «Химволокно».

Л. ЛАСОЧКО, сотрудник Государственного архива Курской области

Самый лысый и смелый. The baldest and boldest

С этого начинается портрет Хрущева: самый лысый и самый смелый (что неплохо звучит по-английски).

То есть портрет его и начинается с портрета: лысый, круглый, нос картошкой, оттопыренные уши, живот и косоворотка. Над ним смеялись, никто до сих пор не заметил, что смех этот уже был свободой. Что это был отдых от того портрета. Смелость же скрылась за внешностью. Он за нею прятался еще при Сталине. Косоворотка, живот… это все для того гопака и арбуза, которыми он усатого развлекал. Он надолго запомнил свое унижение: он усвоил сталинский урок.

Природа помогла ему, создав его лицо. Она слепила его наспех, из катышков теста. Так детям дают слепить пирожок из остатков от настоящего пирога. И Никите пришлось учиться всему. Когда говорят о его недостаточной образованности, забывают, сколь многому он научился. Получив от природы то, что он получил: самое открытое, самое непосредственное, можно сказать, глупое лицо, – он закрыл на него, как на замок, свое сокровище: не только смелость, но и гордость, но и силу, но и волю, но и ум. То есть стал цельным человеком. Характером. Большие политики как раз и делаются из цельных людей. Обратите внимание.

Такой подход помогает нам уточнить расхожие понятия народности и народного характера. Сталинское искусство много работало над этим, порождая своих народных артистов. Все они были как бы выдвиженцы из масс и оттого пользовались несравненной, надо сказать, в народе популярностью. К искусству это, может быть, имело и мало отношения, но Сталин недаром любил кино. Ему нравились режиссеры. Отчасти он сам им был – на съемочной площадке в одну шестую часть света. Взгляните на его коллекцию членов политбюро: один в пенсне, другой с шашкой на боку, у третьего усы шире плеч, четвертый – достаточно, что армянин или еврей…

Все они смеялись в обязательном порядке над одной и той же сталинской кинокомедией в сталинском просмотровом зале – «Волга-Волга». Хрущев подсел в зал последним: этакий завхоз с парусиновым портфелем – сошел прямо с экрана, в роли народного артиста Игоря Ильинского. Только уж до того народный, что уже и не артист, слишком народный, слишком из масс – никакого почтения.

Таким же он вышел, отодвинув сталинских соколов, к нам. Мы облегченно смеялись. Над тем, как он в Англии провозглашал тосты за Шерри-Бренди. Над тем, как он в хронике катился шариком вперед маршала Тито с красавицей Йованкой-Броз. Над тем, как он догонял Америку по мясу и молоку, заставляя всех отведать кукурузный початок вместо рукопожатия.

И мы не заметили, что все это происходило впервые в истории. Впервые наш генсек выехал в Англию и был там принят с почестями. Впервые он встретился в Югославии с «собакапалачом Тито». Впервые наш премьер попал в Америку, где был принят с восторгом, откуда и вернулся с кукурузным початком. Что впервые нам угрожают початком, а не дулом.

Всему этому предшествовала невиданная историческая смелость – смелость доклада на XX съезде. Заслуги Хрущева в деле разоблачения культа чаще всего бывают отмечены. Но вот эта головокружительная смелость… Ведь там был момент, когда он был один! Не один как тиран, а один как исторический деятель. ДЕЯТЕЛЬ. То есть делающий дело. То есть для всех. С риском для жизни, а не только для карьеры. Ей-богу, легче его было тогда пристрелить…

Все это было многократно описано, а у меня недостаточно точная память, чтобы воспроизвести. Хотя надо бы. Это была, во-первых, великолепная многоходовка заговора против заговора. И в этом ему помог маршал Жуков. Эти сонные, чуть ли не в кальсонах, чуть ли не с автоматчиками, посаженные в военные самолеты члены Пленума ЦК со всех концов Союза, по привычке, наверно, подумавшие, что их сейчас расстреляют и не надо было, не надо было трогать Берию… и вот они же, уже не расстрелянные, а в зале заседаний, готовые поддержать любую смену власти, любой поворот, лишь бы… И вот Никита Сергеевич (значит, пока все еще «наш») откладывает в сторону листы «согласованного» доклада и впервые в партийной практике зачитывает страницы доклада, ни с кем не согласованного…

С грифом «секретно» «закрытый» доклад был зачитан вслух всем на общих собраниях. Первый случай гласности был облачен в форму секретности для всех. Своеобразный случай самиздата, основоположенного при Хрущеве.

Из музыки же любил песню «Рушничок»… Дав добро Солженицыну, обзывал педерастами художников в Манеже. Зато какую славу порождала его ругань! Мировую! Евтушенко, Вознесенский, Неизвестный, Хуциев, Аксенов, Ахмадулина… Все эти и другие имена. Это после него перестали критиковать, расправляться с неизвестными по одиночке, – били сквозь вату без синяков.

Что сделал сам Хрущев и что сделано при Хрущеве?

Вызвал он Карибский кризис или предотвратил вместе с Кеннеди?

ГДР, Польша, Венгрия – 1956…

Берлинская стена!

Зато туфлею в ООН он стучал сам.

Кто же этот кузнец, туфлею ковавший металл, кто же этот сапожник, кузнечным молотом пытавшийся заколачивать сапожные гвоздики?

«Он хотел перепрыгнуть пропасть в два прыжка» (Черчилль).

Все это ИСТОРИЯ. А не одна лишь наша с вами неожиданная радость свободы. Все это ИСТОРИЯ потому, что Никита впервые позволил ей сделать самостоятельный шаг, отпустив ЕЕ на свободу.

Вот с тех пор и бродит она по Руси, как пьяная.

И это уже космос. С человеком на борту.

Реабилитация. Как быстро мы оттаяли! Наш неокрепший либерализм посмеивался уже над ее качеством: над казенщиной полубумажек, даривших свободу убиенным, над мизерностью компенсаций семьям и пенсий выжившим, над убогостью хрущоб, где им предоставили… Но забывают, что бумажек-то гнусненьких этих надо было выдать, как и квартир, как и компенсаций, МНОГИЕ-МНОГИЕ МИЛЛИОНЫ! А тут еще кукурузу насаждать, в космос запускать, съезды созывать, догонять Америку по мясу и молоку. Звезды раздавать и получать, плотины в Африке строить, Белка, Стрелка, Гагарин… Вот что трудно теперь вспомнить, а тогда понять: он работал среди тех же людей, в том же сталинском окружении, где не могли и подумать, где не сомневались в системе и всякое сомнение продолжали считать преступлением. Свято верили. Суслов всегда под боком… Он работал с НИМИ и сам был из НИХ.

Критики не могло быть – могли быть только отдельные ошибки. Но и возможность признания ошибки была впервые осуществлена Хрущевым. Зато какую же он выбрал ошибку для начала! ОШИБКУ. ОШИБИЩУ. Самого Сталина.

Роль Хрущева нельзя преуменьшить, потому что невозможно преуменьшить Сталина, хотя бы как злодея. Сталин – не ошибка, это Хрущев был ошибкой. Ошибкой было появление у власти человека.

«Микоян рвет трубку…» Как искренне он радовался поговорить то с Кеннеди, то с космосом! Трубку вырвали. Ошибку устранили. С нечеловеком проще.

Рассказывают также, что когда это случилось, Хрущев не мог поверить, но зато тут же ПОНЯЛ. Он хорошо все это знал, и вот – размечтался, почил на лаврах, потерял бдительность… Оказавшись запертым на даче, где те же охранники уже не его, а от него охраняли, он все бегал по дорожкам сада своей стремительной легкой походкой, время от времени хватаясь за голову. Да, у него была именно такая – легкая и стремительная походка, которая как раз бывает у весьма толстых людей… Этого мы тоже не заметили, смеясь над его толщиной. Он бегал по саду и хлопал себя по лбу с возгласом: «Дурак! Не успел!» Что же он такое не успел? Предотвратить заговор?.. Поскольку метался он так ритмично и так непрерывно, как зверь в клетке, обеспокоенные родные попробовали его утешить. В том смысле, что многое все-таки успел… «Дуры! Бухарина реабилитировать не успел!»

Остается гадать, почему же именно Бухарина. Это для историка и политолога. Не думаю, что потому, что он хоть как-нибудь его жалел или ценил. Думаю, что Бухарин мог быть нужен для того, чтобы, не изменяя внешне идею коммунизма, свернуть шею и ленинско-сталинской догме о деревне.

Это была бы следующая по масштабам ОШИБКА. Но двух таких ошибок слишком много для одной исторической фигуры. И он затеял пробную: отменять ПАЙКИ, то есть спецобслуживание. А вот это уже была не просто ошибка, а – НЕПРОСТИТЕЛЬНАЯ. Все еще терпевший его, под гипнозом все еще сталинской власти генсека, аппарат именно этого ему не простил. То есть он за это ВСЕ ему не простил.

Впрочем, и это уже Высшая Справедливость, остался Хрущев жив, не объявленный врагом народа и не расстрелянный лишь потому, что сам же это подготовил разоблачением культа и реабилитацией. Такое было уже невозможно.

Оставалось выращивать помидоры.

Всем нам памятно, сколько Хрущев намудрил с сельским хозяйством. Но – талант не отнимешь. Был у него мужицкий талант, и выросли у него в огороде самые большие помидоры в округе, которыми он так гордился, что все не мог их собрать, ловя осеннее солнышко, все выбегал каждое утро смотреть, не стали ли они еще больше и краснее… Ладно, завтра соберу, думал каждый раз он, пусть еще повисят… И вот выходит старик в одно такое утро – а они уже черные: ночью случился заморозок. Рассказывают, что это горе он пережил гораздо сильнее своего снятия. Чуть ли не инфаркт, чуть не умер.

Умер он немногим позже.

Я видел его последнюю фотографию. Он очень исхудал. Он странно, я бы сказал, элегантно одет. На нем мягкая шляпа «борсолино» и пальто с пелериной. Он опирается на трость. Все это на нем вполне сидит. Уши у него практически не торчат. Черты лица сильные. И он смотрит на вас человеческим взглядом. Таким ясным, горьким, понимающим именно вас и прощающим.

И еще вышла Высшая Справедливость: его похоронили как человека. Не набальзамировали, не замуровали. Не сожгли. В землю. В Новодевичьем монастыре.

Андрей БИТОВ

Москва – Берлин, апрель 1994

Пролог

Ко мне давно обращаются мои товарищи и спрашивают (и не только спрашивают, но и рекомендуют), собираюсь ли я писать свои воспоминания, потому что я и вообще мое поколение жили в очень интересное время: революция, Гражданская война и все, что связано с переходом от капитализма к социализму, развитием и укреплением социализма. Это целая эпоха. Мне выпало на долю принимать активное участие в политической борьбе с первых дней моего вступления в партию. Я все время занимал какие-то выборные должности. Войны, Гражданская и Отечественная, внутренние события широко освещены в печати. Но есть и «белые пятна», которые многим непонятны. Да и мне они были долгое время непонятными. После смерти Сталина, когда мы получили возможность приобщиться к тем архивным материалам, которые нам были неизвестны, многое предстало в ином свете. Раньше было только слепое доверие, которое мы питали к Сталину, и поэтому все, что делалось под его руководством, освещалось как необходимое и единственно правильное. Когда же мы сами начали несколько критически мыслить, то стали проверять факты, насколько это возможно, по архивным данным.

Многие люди, которые со мной встречаются, спрашивают, пишу ли я свои воспоминания о периоде, в котором я живу. Все мне доказывают, да я и сам понимаю, что это очень ответственный и важный период истории, и поэтому люди хотели бы знать о нем от человека, непосредственно жившего в это время и занимавшего высокое положение, которое выпало на мою долю. Я хотел бы, чтобы будущее поколение получило возможность самому оценивать явления, которые протекали в период, в который я жил. Этот период очень ответственен и велик величием дел, которые совершались партией по перестройке промышленности, сельского хозяйства, культуры и управления государством. Одновременно с этим много было сделано такого, что мешало нашему развитию, и если бы это не было допущено, то достижения были бы еще более грандиозными.

Я понимаю заботу моих товарищей, настоятельно рекомендовавших мне взяться за перо. Пройдет время, и буквально каждое слово людей, живших в наше время, станет «на вес золота». Тем более тех людей, кому выпала доля близко стоять у руля, который направлял весь огромный корабль на перестройку общественно-политической жизни нашей страны и тем самым оказывал огромное влияние на мировое развитие. Однако я должен буду работать, не пользуясь фактически архивным материалом. Это слишком сложно, да и в моем положении сейчас, вероятно, невозможно.

Я хочу быть очень правдивым и буду ссылаться на факты так, чтобы будущее поколение (а я пишу для него) могло их проверить. Я буду указывать источники, к которым надо прибегнуть, чтобы более детально узнать, проверить и понять факты. По вопросам, которые я считаю особенно интересными для будущего поколения, факты были записаны протокольно. С ними можно будет детально ознакомиться. Сейчас эти архивные материалы недоступны, но они станут достоянием всех. Да и сейчас я считаю, что большинство материалов не являются закрытыми.

Я хотел бы высказать свое мнение по ряду вопросов, зная по опыту, как будущее наше поколение будет охотиться за каждым словом об этом важнейшем и ответственнейшем периоде, в котором мы жили, творили и создали мощное государство. Это делалось нашими усилиями, усилиями народа, партии и руководителей того времени, которые были организаторами масс. Мне повезло: я тоже был в их числе, в разное время и на разных этапах, от самого маленького звена нашей партии – первичной партийной организации и вплоть до высшего руководящего органа – ЦК партии, его Политбюро и Президиума, постов Председателя Совета Министров и первого секретаря Центрального Комитета. Мне приходилось присутствовать при решении многих вопросов, быть участником претворения в жизнь принятых решений, участником событий этого ответственного периода. Считаю поэтому своим долгом высказать свое мнение.

Заранее знаю, что нет такого мнения, которое бы всех удовлетворяло, да я и не преследую этой цели. Но хотел бы, чтобы среди тех мнений, которые будут в той или иной форме записаны и останутся как наследство для будущих поколений, и мое мнение было известно. Такие мнения были по отдельным вопросам и общими, и разными. Это естественно. Ничего противоречивого тут нет. Да, собственно, так и в дальнейшем будет. Истина рождается в спорах. Даже в одной партии, стоящей на одной, принципиальной марксистско-ленинской позиции, у людей могут быть разные понимания, разные оттенки при решении того или другого вопроса. Живя во время, которое требует гибкого подхода к решению тех или иных вопросов, я знаю, что возникнут разные точки зрения и, возможно, даже противоположные, но это меня не смущает.

Я полагаюсь на тех людей, которые будут как бы судьями. Судить же будет народ, который станет знакомиться с этими материалами и делать свои выводы. Не думаю, что то, что я скажу, – обязательно истина. Нет, истину будет находить каждый, сопоставляя разные точки зрения по тому или другому вопросу в то или другое время. Только этого я и хочу. Глуп тот, кто хотел бы все подстричь под одну гребенку, а все, что не подходит под нее, все это объявить ересью, глупостью, а может быть, даже преступлением. Пусть судит сама история, пусть судит народ.

Поэтому заранее прошу извинить за то неправильное, что читатель может найти в моих записях. Это моя точка зрения, я так сейчас смотрю, так понимаю, так и пишу. Не хочу приспосабливаться и поэтому не хочу умалчивать, не хочу замазывать, не хочу приглаживать, не хочу лакировать нашу действительность. Она не требует этой лакировки, потому что она сама по себе грандиозна. Ведь мне посчастливилось жить в такое переломное время, когда старый, сложившийся уклад жизни на буржуазно-помещичьей основе мы сломали, сбросили его и строим новую жизнь на основе новых и теории, и практики.

Теория без практики – это мертвая теория. Нам пришлось на основе самой прогрессивной, марксистско-ленинской теории прокладывать путь практике. Это очень сложно, поэтому тот период не исключает ошибок и промахов, вольных или невольных. Как говорится, да простят нас потомки, учитывая, что это был первый опыт. Поэтому он единственный, а уж второй – какое-то его повторение. Пусть и судят нас с учетом условий, в которых мы жили и творили. Мы поработали и только потом начали заниматься воспоминаниями, чтобы не упустить того хорошего, что в нашей истории создано нами, партией, рабочим классом и трудовым крестьянством, и не повторить тех ошибок и, я бы сказал, преступлений, которые были совершены якобы во имя партии и якобы для партии. Сейчас ясно, что это было злоупотребление властью. Причина происхождения этого злоупотребления освещалась в докладах на XX съезде партии и повторно в какой-то степени на XXII съезде партии. Я считаю, что все, что было по этому поводу сказано, было правильным. Я и сейчас стою на этих же позициях и именно с них буду рассказывать об ответственном времени кануна Великой Отечественной войны и военного периода и потом последовательно стану излагать ход событий, насколько у меня хватит сил, так, как я его видел, понимал и оцениваю сейчас.

С чего же начать? Думаю, что надо начинать с фигуры Сталина. Почему? Потом, дальше (если мне удастся довести дело до конца) это будет ясно. А если тут же дать в какой-то степени объяснение, то можно сказать, что до смерти Сталина мы считали, что все, что делалось при его жизни, было безупречно правильным и единственно возможным для того, чтобы выжила революция, чтобы она укрепилась и развивалась. Правда, в последний период жизни Сталина, до XIX съезда партии и особенно сразу же после него, у нас, людей из его близкого окружения (имею в виду себя, Булганина, Маленкова и в какой-то мере Берию), зародились уже какие-то сомнения. Проверить их мы тогда не имели возможности. Только после смерти Сталина, и то не сразу, у нас хватило партийного и гражданского мужества открыть занавес и заглянуть за кулисы истории. Тогда я и узнал некоторые факты, которые хочу осветить.

Часть I. Начало пути

Немного о себе

В детстве я сначала жил в деревне и полюбил крестьянский быт. Но в основном детские годы я провел на рудниках с отцом, который работал на угольных копях. Особенно в моей памяти сохранилась его работа на шахте Успенской, в четырех верстах южнее Юзовки[1]. Сам я трудился в юности на машиностроительном заводе, потом на руднике, потом служил в Красной Армии.

В нашей деревне Калиновка Курской губернии хозяйства были небольшими, скорее маленькими. У крестьян не было техники, только соха и плужок. Правда, соха встречалась уже редко. Одноконный плужок был рассчитан на слабую крестьянскую лошадь. Плуг, позволяющий пахать глубоко, крестьянская лошадь не потянула бы. Как правило, крестьянин пахал землю плужком в упряжке одной лошадью, в одну лошадиную силу. Минеральных удобрений совсем не было, даже понятия о них не имели.

На моей родине главным образом производились пшеница на продажу и овес для соседнего конного завода. Там был прекрасный конный завод. Хозяйство велось на очень высоком уровне, хотя тракторов у помещиков в то время не было. Пахали глубоко, навоза вносили много. Видимо, у них имелся селекционный семенной материал, хороший, отборный, поэтому урожай получали по тому времени для крестьянина совершенно немыслимый: 30–35 центнеров пшеницы с десятины.

В 1908 году отец и мать нанялись в богатое имение помещика Васильченко. Я уже был подростком, мне исполнилось четырнадцать лет, и я там работал на пахоте погонщиком волов. Труд для моего возраста был тяжелым, надо было поднимать ярмо, запрягая волов в плуг. Это входило в обязанность погонщика, а не плугаря.

Затем началась работа на шахте и заводах, забастовки, революция, Гражданская война. Обо всем этом я не буду рассказывать, может быть, лишь упомяну кое-где по ходу повествования. В начале 1922 года я из Красной Армии вернулся в Донбасс и по партийной мобилизации выезжал в село, на проведение посевной кампании. Я ездил в марьинские села, раньше там жили богато, а в голод после 1921 года люди умирали, были даже случаи людоедства. Вся наша работа заключалась в том, что мы собирали крестьян и призывали их сеять хорошо и вовремя, а еще лучше – провести сверхранний сев. То, что мы говорили, сами очень плохо понимали. Речь моя была довольно примитивной, как и речи других товарищей. Я ведь никогда по-настоящему не занимался сельским хозяйством, и все мои познания основывались на том, что я видел в детстве у своего дедушки в Курской губернии.

В том же 1922 году я пошел учиться на рабфак, проучился три года. Секретарем уездного комитета партии у нас был Завенягин[2]. Когда я кончал рабфак, то секретарем окружкома (тогда от уездов перешли к округам) стал уже Моисеенко[3].

После окончания рабфака в 1925 году мне не дали возможности поступить в высшее учебное заведение. Я хотел учиться, получить специальность. Имея склонность к инженерным вопросам, я мечтал поступить на факультет машиностроения. Как слесарь, я любил свою техническую профессию, любил машины, но в Юзовке мне сказали:

– Нет! Надо идти на партийную работу, потому что это сейчас главное.

Так я стал секретарем партийного комитета в Петрово-Марьинском уезде, смешанном по профилю. Это выражалось в том, что собственно Марьинский уезд был сельскохозяйственным, а угольные копи назывались Петровскими рудниками (бывшие Карповские), в честь Григория Ивановича Петровского[4], который, еще будучи депутатом IV Государственной думы, как-то приезжал туда. Я не могу сказать, выступал ли он, но к выступлению готовился. Меня пригласили на это собрание рабочих, которое созывалось нелегально. Потом его отменили. Подробностей я не знаю, поскольку не входил в число организаторов. Мне просто сказали, что полиция пронюхала о месте собрания, и Григорий Иванович сообщил, что раз так, то оно не состоится. Я уже шел к месту сбора, а там специально выставленные люди предупреждали, что собрания не будет. Приехал же туда Петровский потому, что был избран в Думу от Екатеринославской губернии, в состав которой входили эти рудники.

Когда я принял дела первого секретаря укома партии, мне пришлось заниматься всем, включая сельское хозяйство. Уком располагался в поселке на шахте Трудовская № 5. Она и сейчас действует. Тогда это была маленькая шахта с поселком, расположенным в степи, рядом с большим и богатым селом Марьинка. Неподалеку находилось село Григорьевка, а еще ближе к рудникам – большое село Кременная. Назвался груздем – полезай в кузов! Раз избрали секретарем укома, я должен был давать универсальные руководящие указания. Так я стал человеком, облеченным ответственностью и за состояние сельского хозяйства в уезде, и за добычу угля рудниками, и за деятельность Красногоровского завода керамических изделий. В Донбассе это был тогда единственный завод, вырабатывавший огнеупорный кирпич для облицовки доменных и мартеновских печей. Мои функции заключались не в обеспечении производства сельскохозяйственных продуктов, а в выколачивании этих продуктов из крестьянских дворов.

В 1926 году на партийной окружной конференции меня избрали заведующим орготделом Окружного партийного комитета. Организационная структура была такой: заведующий орготделом являлся заместителем первого секретаря. Единственным секретарем в окружкоме был тогда Моисеенко. Позже мы с ним разошлись, не сработались. Он трагически кончил свою жизнь, будучи расстрелян в результате произвола 30-х годов. Я убежден, что он был честным человеком. В окружкоме мы тоже занимались сельским хозяйством. Оно тогда поднималось как на дрожжах. Стимулятором послужила ленинская политика нэпа, ставшая двигателем частной инициативы. В результате сельское хозяйство быстро восстановилось до дореволюционного уровня, а кое в чем его превзошло. Продуктов в 1925 году у нас было сколько угодно и по дешевке. После 1922 года с его голодом и людоедством теперь настало изобилие продуктов. Сельское хозяйство поднималось прямо на глазах. Это было просто чудо. В селе Марьинка в начале весенней кампании 1922 года я проводил собрания и видел, в каком состоянии находились тогда крестьяне. Они буквально шатались от ветра, не приходили, а приползали на собрания. Когда же я приехал туда секретарем укома, их было трудно узнать. Просто чудо, как поднялись люди.

Зажиточным людям дали возможность применять наемную силу. Кулаки этим воспользовались, они получили в аренду сельскохозяйственные предприятия, мельницы.

Одним словом, была предоставлена довольно широкая инициатива экономического порядка, и сельское хозяйство очень быстро восстановилось, оно полностью обеспечивало все потребности рынка. Главная наша задача теперь заключалась в соревновании с частником. Надо было обеспечить Марьинский кооператив[5] продуктами и добиться того, чтобы он лучше обслуживал население, больше продавал.

XIV партконференция

В апреле 1925 года открылась XIV партийная конференция. Меня избрали на нее от Юзовской парторганизации. Во главе ее стоял Моисеенко («Костян», как мы его называли), о котором я уже упоминал. Это был студент, не окончивший медицинского института, прекрасный оратор и хороший организатор. Его отличал сильный мелкобуржуазный налет, а его связи и окружение были чуть ли не нэпманскими. Поэтому мы его выставили потом из секретарей. Это скандальное дело дошло до ЦК КП(б) Украины, и к нам приезжала комиссия. Она разбирала наши споры, признала наши доводы основательными, и он был освобожден от должности секретаря.

А тогда, когда шла конференция, Моисеенко буквально завоевал умы коммунистов Юзовского округа. По подготовке он был на голову выше других членов нашего актива. Не помню, сколько тогда от нашей Юзовской организации было избрано делегатов. Человек восемь, что ли, с решающим голосом и человека четыре с совещательным, в том числе я. Делегаты тогда избирались демократично. Я возглавлял Петрово-Марьинскую районную партийную организацию, а по количеству членов партии она занимала шестое или седьмое место. На первом месте стоял Юзовский район, потом Макеевский, затем, кажется, шли Буденновский, шахты Рутченково и т. д., наконец Петрово-Марьинский. Поэтому меня избрали с совещательным голосом.

Это для меня было большой радостью. Главное – возможность побывать в Москве, посмотреть столицу, побывать на всесоюзной конференции, послушать и увидеть вождей. Украинской организации на конференции было отведено центральное место в зале. (Сейчас там заседает Верховный Совет СССР. А тогда это, кажется, был Владимирский зал, он не был еще перестроен, имел колонны и был неудобен для таких больших заседаний. Другого подходящего зала в Кремле не было, и именно в этом помещении проходили партийные съезды и конференции.) Слева от нас сидела Московская делегация, а справа – Ленинградская. Мы занимали центр зала, а в этом центре у Юзовской делегации были первые места. Вообще пролетарской Донбасской организации принадлежало боевое положение в партийной организации Украины. Секретарем ЦК КП(б) Украины являлся тогда Каганович[6], председателем Совнаркома – Чубарь[7], Григорий Иванович Петровский был председателем ВУЦИК, Скрыпник[8] – членом Политбюро; Шлихтер[9] тоже занимал видное положение в партийной организации Украины.

На меня работа конференции произвела исключительно сильное впечатление. Я увидел руководителей государства и партии. Они были тут же, близко. А жили мы тогда в Каретном Ряду, в Доме Советов (так, что ли, он назывался). Жили довольно просто, нары там были, и мы, как говорится, впокат на них спали. Я помню, что тогда Постышев[10], кажется, секретарь Харьковской парторганизации, приехал с женой и тоже так, в ряду, спал вместе с нами, и там же, рядом, спала его жена. Это вызывало шутки в отношении Постышева. Мы тогда были все молоды. Постышев пользовался уважением в партийной организации, и моим в том числе.

Я рано вставал и пешком шел в Кремль, чтобы прийти раньше других делегатов и занять выгодное место. Каждая делегация имела отведенные ей места, а уж внутри делегации каждый делегат занимал то место, которое было свободно. Вот мы и хотели сохранить за собой первые места перед трибуной. Поэтому надо было вставать пораньше и бежать туда без завтрака. Однажды я вышел и сел на трамвай, не зная маршрутных номеров, а трамвай, оказывается, не туда шел, куда мне нужно, и он меня завез неизвестно куда. Тогда я отказался от услуг транспорта и стал ходить пешком. Приходилось рано вставать и бежать, но зато я приметил путь, как добраться безошибочно в Кремль с тем, чтобы занять в зале место поближе.

Потом начали делегации фотографироваться. Уже тут, на конференции, выделялся Сталин. Он был признан первой персоной не только нами, рядовыми руководителями партийных организаций. Руководитель нашей областной партийной организации Моисеенко обратился с просьбой к Сталину от Юзовской делегации сфотографироваться с нами. Нам сказали, что Сталин согласился и что он потом передаст, когда у него будет такая возможность. Мы ждали. Наконец в одном из перерывов нам сказали, чтобы мы собрались в Екатерининском зале, там будем фотографироваться всей делегацией. Мы все, конечно, собрались. Пришел Сталин. Стали рассаживаться, расселись. Сталин сел, как мы его и просили, посередине.

Почему я об этом фотографировании вспоминаю? Фотограф возился у своего аппарата. Это был Петров[11], крупный специалист своего дела, много лет работавший в Кремле. Его знали все партийные работники, которые бывали на съездах и на конференциях. Петров, как фотограф, начал указывать, как кому нужно голову повернуть, куда кому смотреть. Вдруг – реплика Сталина: «Товарищ Петров командовать любит, а у нас командовать нельзя, нельзя командовать!» Этот инцидент на меня и на моих друзей произвел (мы потом обменивались мнениями) хорошее впечатление. Нам казалось, что Сталин действительно является демократичным человеком, что его такое замечание было не случайным и что эта шутка органично присуща натуре Сталина. Потом, во время работы конференции, выступление Сталина, его реплики тоже говорили в его пользу. Я все больше и больше проникался глубоким уважением к этой личности.

Несколько слов о НЭПе

Скажу несколько слов о нэпе. Я помню то время, когда после разрухи и голода вдруг ожили города, появились продукты, начали падать цены. Это было, конечно, отступление. Но оно помогло нам оправиться от последствий Гражданской войны, набраться сил. В этом проявилась мудрость В.И. Ленина, когда он в 1921 году пошел на такой опасный, но неизбежный, необходимый, смелый, решительный и прозорливый шаг – переход к новой экономической политике. Новая экономическая политика – это, так сказать, общая формулировка, а по существу открывалась возможность для оживления частной собственности и оживления кулака, я уж не говорю о середняке. Поднялся торговый элемент и даже крепко стал на ноги.

В 1925 году я столкнулся с нэпманами. Тогда были арендаторы, которые держали мельницы. Произошел такой анекдотичный случай: арендатором мельницы оказался человек, который отличился во времена Гражданской войны, был награжден орденом Красного Знамени…

На тему о нэпе, я помню, бывали частые споры среди партийных руководящих кадров и в волости, и в уезде. В уезд нас часто вызывали и обязательно, как говорили тогда (да и сейчас говорят), для накачки за то, что мало мы продаем хлеба через кооперацию, мало продаем мяса и других продуктов питания. Я, как секретарь райкома, почти каждый день ходил на базар и присматривался. Тогда лозунги были «Учиться торговать!» и «Кто кого?». Мы через кооперацию должны были победить торговцев и торговлю взять в свои, государственные руки, но не путем административных мер, а путем лучшей кооперативной торговли. Мы стремились дешевле продавать, лучше обслуживать, иметь более качественный товар. Вот рычаги, которыми мы должны были овладеть.

Бывало, иду по базару, смотрю – наши кооперативные лотки торгуют, и частник рядом сидит. Мне всегда было больно смотреть, потому что больше толпилось людей у частных магазинов, а ведь это были рабочие и служащие, других на руднике не было. Почему так получалось? Мясо у нас было не хуже. Частник брал за счет лучшей расфасовки, более внимательного отношения. К тому же хозяйка хочет выбрать, хочет немножко поковыряться, посмотреть то и другое, пощупать руками, вот торговец ее и обхаживал. Кроме того, частник уже имел своих постоянных покупателей, которым он давал в кредит, а это имело большое значение. Кооперативы этого не делали.

Бывало, я, обойдя базар, сейчас же направлял свои стопы в кооператив, в главный магазин, и там встречался со своим другом Ваней Косвинским. Он был председателем рабочего кооператива. Очень хороший товарищ, коммунист, отличился во время Гражданской войны, воевал в тылу у белых, командовал бронепоездом. Бронепоезд был примитивный, рабочие сами сделали его в своих мастерских. Вот, помню, как только дверь открываю, он сразу: «Ну, что, идешь опять ругать?» – «Да, иду ругать». – «Я сам уже ходил, сам смотрел. Что я могу сделать? Мы все делаем, что, казалось бы, нужно, а все-таки больше привлекают покупателя частные торговцы».

Осенью буквально был уже завал товаров и сельскохозяйственных продуктов – овощей, арбузов, дынь и птицы. Дело в том, что Петрово-Марьинский район по тому времени был крайним юго-западным районом промышленной Юзовки. Это был уже, как говорится, край света угольных шахт. Дальше шахт тогда не было (теперь они и дальше шагнули, к Днепропетровску). Поэтому там жили крестьяне. Села были богатые, степные, хорошо обеспеченные землей. Там имелись села и с греческим населением, очень крупные. Греки были скотоводами. Они любили и помногу держали овец. Поэтому у них были баранина и брынза, крестьяне привозили на продажу гусей, уток и индеек. И все это задешево. Стандарт на цены у нас тогда сохранялся довоенный. До войны фунт мяса стоил в Юзовке и в окрестностях 15 копеек. 15 копеек стоило мясо и в 1925 году, и в 1926 году. До 1928 года имелся избыток мяса.

Тут я несколько отклонился от темы, но это отклонение имеет к ней отношение. В Петрово-Марьинском районе тогда существовали две коммуны. Особенно хорошо работала коммуна в Максимилиановке, большом красивом селе. Там была и партийная организация, как тогда называли – ячейка. Председателем правления коммуны являлся Колос[12], человек огромного роста, просто великан, своей комплекцией как бы соответствовавший фамилии. Он давно уже умер, да и тогда это был человек в летах. Очень порядочный, хороший коммунист, по профессии портной. Заместителем у него был замечательный крестьянин Емельян Гомля, или, как его тогда называли украинцы, Емелька Гомля. Этот умный человек обладал исключительным чувством юмора. Бывало, когда он выступал и критиковал бюрократические налеты советских учреждений, так люди, как говорится, животы от смеха надрывали. Он часто бывал на партконференциях, на окружных съездах. Помню, однажды выступал он и критиковал руководителей округа за то, что они редко бывают на селе: «Что же вы? Вот мы просим, просим, чтобы к нам приезжали из округа, но им, видно, плохо село видно, потому что здесь много дыма (металлургический завод и шахты), и за этим дымом они нас не видят». И другие тому подобные примеры он приводил.

Их коммуна хорошо жила. А это было не так часто в то время среди коммунаров. Большинство коммун имело потребительский характер, и жили они за счет подачек от государства, сами себя не прокармливали. А эта коммуна как раз жила на собственные средства. Там подобрались хорошие люди и хорошие организаторы. Они хорошо обрабатывали землю, честно работали. Трактора у них не было, да и я сам тогда о тракторе только слышал, что он есть на свете, а, как говорится, в глаза его не видел. Работали тогда главным образом на волах и лошадях. Обстановка политическая тогда была хорошая. Рабочие понимали лозунги партии, усвоили их, а ведь это болезненно было – новую экономическую политику проводить, и они правильно ее понимали.

Сталина же широкая публика, выражаясь языком обывателя, узнала тогда, когда развернулась жестокая борьба внутри партии, борьба с троцкистской оппозицией в 1923–1924 годах. Тогда Сталин и всплыл как организатор, как генеральный секретарь Центрального Комитета. Впрочем, тогда особая роль Сталина слабо воспринималась в широких партийных кругах, я уж и не говорю о беспартийных. В борьбе того времени особенно выделялся Зиновьев[13], председатель Исполкома Коминтерна. Коминтерн тогда приобрел большой авторитет: это была международная коммунистическая организация, которая держала курс на мировую революцию. Зиновьев возглавил ее, следовательно, он и являлся как бы главным в этом движении. Бухарин[14] в то время тоже был очень популярен и очень уважаем. По-моему, уже к тому времени была написана его книга, которая называлась «Азбука коммунизма»[15]. Молодые коммунисты учились коммунистическому миропониманию прежде всего по этой «Азбуке коммунизма». Отсюда выросла и популярность Бухарина. Лично я Бухарина видел и слышал, еще когда служил в Красной Армии в 1919 году. Тогда наша часть стояла в Курске, и я не знаю, по какой причине, но в это же время Бухарин с большой группой коммунистов приехал в Курск. Он выступал на партийном активе губернии. Я тоже был приглашен, как секретарь партийной ячейки своей воинской части. Там-то я видел и слышал Бухарина. Бухарин очень всем нравился своим характером, своим демократизмом, а в то время это имело большое значение (хотя это и сейчас имеет значение). Да, он очень нравился всем, а меня он буквально очаровал. Потом я встретился и с товарищами, которые входили в его группу. Это были простые коммунисты из Москвы, моего же уровня и политического развития. Они тоже говорили о демократичности Бухарина, и это особенно подкупало тогда. Они говорили, что он с ними вместе живет в общежитии, в столовой питается с ними из одного котелка и прочее. Это имело, конечно, большое значение.

Вспоминается еще такой случай. У меня был приятель Лев Абрамович Римский. С ним я много лет работал в Донбассе и потом встречался в Москве. Он был приятелем Тевосяна[16]: они вместе учились в Горной академии, оба окончили ее и сохраняли дружеские отношения. Он работал в отделе кадров в Наркомате черной металлургии, а начинал свою деятельность комсомольцем в Одессе. Потом работал в Киевском губкоме и в Сталино (Юзовка была переименована и названа именем Сталина).

Мне пришлось с Римским работать, когда после Петрово-Марьинского района, кажется в 1926 году, я был избран заворгом окружного партийного комитета. Заворг в те времена, собственно, являлся вторым секретарем окружного комитета. Секретарем был Моисеенко, тогда имелся лишь один секретарь. Потом шел заведующий орготделом, который считался заместителем секретаря окружного комитета. Потом шел заведующий агитпропом. В мое время заведовал агитпропом Сергеев[17]. Я не помню его настоящую фамилию, он был еврей. Это был замечательный коммунист, преданный делу партии, и хороший работник. К сожалению, он, как и многие тысячи ему подобных, погиб во время террора, который ввел в партии Сталин. Римский же был начальником окружной партийной школы. Я не помню, в каком году, в 1926-м, а может быть, в 1927-м, слушатели партийной школы[18] поехали в Москву во время зимнего перерыва в занятиях набраться ума-разума, посмотреть столицу, познакомиться с ее достопримечательностями. Это – естественное желание всех людей Советского Союза, да и не только Советского Союза, побывать в Москве.

Римский, как он потом рассказывал, решил позвонить Сталину и попросить, чтобы тот принял их делегацию. Думаю, что, наверное, не весь состав партийной школы туда ездил, а какая-то группа, но большая, видимо, человек 60. Впрочем, это не столь важно для данного вопроса. Римский рассказывал: «Я позвонил по телефону, меня соединили со Сталиным (это на меня произвело впечатление – доступность Сталина), и я попросил, чтобы он принял меня вместе со слушателями партийной школы. Сталин согласился и сказал, что Римскому передадут (он записал адрес), когда он сможет это сделать. Вот позвонили, и они поехали в Кремль (тогда, до 1937 года, Кремль еще был доступен людям), они прошли туда через Никольские ворота. Я сейчас не помню, какими вопросами заинтересовался Сталин. А привожу этот эпизод потому, что мне запомнилось характерное высказывание Сталина, которое мне импонировало и на меня произвело сильное впечатление».

Далее Римский рассказывал, как он обратился к Сталину: «Товарищ Сталин, мы вот с бывшей Юзовки. Сейчас Юзовка переименована и носит Ваше имя. Поэтому мы хотели, чтобы Вы письмо написали юзовским, Сталинским рабочим. Это произвело бы хорошее впечатление на население Сталинского округа». Сталин ему так ответил: «Я не помещик, а рабочие завода не мои крепостные. Я им писать не буду и не люблю, когда это делают другие». Лев Абрамович Римский был сугубо партийный человек, исключительной чистоты и честности. Коммунистическая щепетильность до мелочей пронизывала его сознание, все его поведение, деятельность и всю его жизнь. Вот почему он был приятно поражен случившимся. Приехав домой, он рассказал все в окружном комитете партии, и это стало достоянием всей округи. Такая фраза Сталина произвела очень сильное впечатление. Этот случай говорил о демократичности, доступности и правильном понимании Сталиным своего места.

Помню еще и такой эпизод, относящийся тоже к тем временам. Тогда разгорелась острая борьба с троцкистами, а потом с зиновьевцами. Я все время находился на партийной работе, заведовал орготделом в окружном комитете, участвовал в работе XIV партийной конференции и XIV партийного съезда, XV партийной конференции и XV партийного съезда. По годам я не сделал сейчас выборок, да это и не столь существенно: я ведь говорю не об этом, а о личности Сталина. Тогда практиковались заседания Политбюро с ведением стенограммы. Все стенографировалось, и эти стенограммы рассылались партийным организациям. До района, по-моему, они тоже доходили, там привлекался партактив, и их зачитывали. И вот, помню, читали мы одну стенограмму. Читали усердно, хотели разобраться в сути споров и определить свое отношение к ним.

Кажется, Сталин спорил не то с Троцким[19], не то с Зиновьевым. А я запомнил его выражение, которое мне понравилось: что-то Сталин доказывал, те с ним не соглашались и не уступали, дискуссия была очень острой, и Сталин, когда они с ним не согласились, выразился так: «Ну что же вы? Я все сделаю, чтобы сохранить единство партии, чтобы обеспечить ее монолитность. Это необходимо для победы. Но раз вы так себя ведете, Бог с вами». На это его выражение я и обратил внимание. Конечно, я религиозным человеком ни тогда, ни даже в раннем своем возрасте уже не был и, конечно, это выражение не характеризовало Сталина как религиозного человека, хотя он и учился в духовной семинарии. Оно значило: что же я с вами сделать могу, зла я не желаю, Бог с вами, одумаетесь и сами поймете ошибочность своей позиции. Такая терпимость мне понравилась, в моем понимании это говорило в пользу Сталина.

Позднее, когда я узнал Сталина, то вспомнил об этом и понял, что это – его ловкость, его иезуитство. Он играл на чувствах людей, желая показать свою терпимость, свою волю к единству партии и если не уважение, так хотя бы терпимость к мнениям других членов коллектива, в котором он работал. Это был обман, это был расчет, он хотел забросить удочку, грубо говоря, и на крючок ловить людей, которые искренне хотели правильно его понимать. И я в том числе тоже явился жертвой сталинской уловки.

XIV съезд партии

На XIV партсъезде развернулась очень острая борьба с зиновьевцами. Ленинградская делегация выступила с письмом в президиум съезда и потребовала на основе Устава ВКП(б), чтобы от этой делегации выступил содокладчик. Они выдвинули Зиновьева и хотели, чтобы он сделал содоклад к докладу Сталина. Я сейчас точно не могу вспомнить, но, по-моему, на XIII съезде партии доклад делал еще Зиновьев, а Сталин выступал с содокладом по оргвопросу. А на XIV съезде Сталин уже делал доклад. Это было для нас, делегатов съезда, вполне понятным, выявились разные точки зрения, разная политика, в ЦК партии наметились большинство и меньшинство. Поэтому должен делать доклад не Зиновьев, как было раньше, после смерти Ленина, а Сталин. Помню, когда мы приехали на съезд, уже, как говорится, воробьи обо всем чирикали, и довольно громко был слышен в народе глас, даже и для обывателей, что в партии наметился глубокий раскол.

Мы и во время XIV съезда тоже разместились в Каретном Ряду, в Третьем Доме Советов. Нам сказали, что к нам приедет Яковлев[20] и проинформирует нас по вопросам, которые наметились в партии и которые будут подняты и обнажены на съезде. Пришел Яков Аркадьевич Яковлев. Он тогда работал в РКИ. Серго тогда, по-моему, был председателем РКИ, а он – одним из его заместителей. Это было собрание, на которое мы никого не допускали, кроме членов украинской делегации. Возглавлял тогда украинскую делегацию Каганович, в ее руководство входили Петровский, Чубарь, Шлихтер и Скрыпник, основные члены Политбюро ЦК КП(б)У. Яковлев рассказал, по каким вопросам имеются разногласия с зиновьевцами и что проблема стоит очень остро. Таким образом, нас уже как бы подготовили. В этом смысле то было фракционное собрание, но оно велось с согласия Сталина и, я думаю, по его поручению. Мне неизвестно, кто знал об этом из других членов Политбюро ЦК ВКП(б).

Когда открылся съезд и только что создали его руководящие органы, зиновьевцы сейчас же выставили своего содокладчика по докладу от Центрального Комитета. Так было принято. Потом Сталин сделал доклад. Зиновьев выступил с содокладом. Мы опять занимали места в центре, справа от нас находилась Ленинградская делегация, а слева – Московская. С Московской делегацией мы по всем вопросам контактировали и ополчились против ленинградской оппозиции, как тогда ее называли. Вот тогда мне и пришлось встретиться не как с другом, а как с врагом с моим хорошим товарищем, которого я очень уважал.

Когда я пришел из армии в 1922 году, редактором газеты «Диктатура труда»[21] в Юзовке был Абрамсон. Я не помню его имени. Тогда он работал в Ленинграде секретарем одного из райкомов партии. Очень хороший коммунист. И вот теперь он – зиновьевец, как и все ленинградцы. Из известных в партии людей к зиновьевцам примыкал, в частности, Бадаев[22]. Он работал тогда в Ленинграде, и зиновьевцы выставляли его как щит. Для увеличения веса своей делегации зиновьевцы привлекли и Николаеву[23]. Она тоже была хорошим, активным членом партии, очень страстно выступала, будучи хорошим оратором. Дискуссия эта продолжалась затем по группам и индивидуально, при личных схватках во время перерывов между заседаниями съезда, в Георгиевском зале и в коридорах. Одним словом, везде, где встречались двое, уже шла дискуссия, если эти люди принадлежали к разным лагерям.

Сталин, Бухарин и Рыков[24] выступали за линию ЦК, то есть за линию Сталина. Это грубовато, но так говорили – вот линия ЦК, а там – линия оппозиции. Не помню, от какой организации приехала одна делегация, которая передала в президиум съезда стальную метлу[25]. Председательствовал Рыков. Рыков взял эту метлу и сказал: «Я передаю эту метлу товарищу Сталину, пусть он выметает ею наших врагов». Это было воспринято тогда дружными аплодисментами, смехом, да и сам Рыков при этом улыбался. Уже позднее, когда Рыков сам стал жертвой этой метлы, я вспомнил эти слова и как они были тогда сказаны. Тогда, видимо, Рыков доверял Сталину и считал, что эта метла не будет направлена во вред партии, а будет направлена только против антипартийных отщепенцев, оппозиции, которая сворачивала с генеральной линии.

А тогда у нас не было сомнений, что Сталин и те, кто был вокруг него и поддерживал Сталина, правы. Я и сейчас считаю, что тогда наша идейная борьба была в основе правильной. При другом характере Сталина эти разногласия, которые были доведены до такого накала, может быть, не стали бы столь трагическими и роковыми. Но это я сейчас так говорю, а тогда этих вопросов не возникало; тогда, как говорится, рассуждали по-дровосецки: лес рубят, щепки летят. Велась, я бы сказал, беспощадная борьба с оппозицией.

Если оглянуться на путь, пройденный нашей партией и народом, и в свете этого пройденного пути оценить тогдашнюю роль Сталина, то она на фоне тех событий и соотношения сил в партии окажется в основе положительной. Я имею в виду такие оппозиции, как троцкистская, зиновьевская, праволевацкий блок Сырцова – Ломинадзе[26]. Если же оценивать персонально роль Сталина, то он резко выделялся: его роль и его деятельность по сплочению партии, по мобилизации ее сил на преодоление трудностей, восстановление промышленности, сельского хозяйства, на индустриализацию и строительство Красной Армии были решающими. Поэтому не случайно Сталин занял ведущее место в партии, и партия его поддержала. Надо принять во внимание и то, что в первые годы революции его фамилия была недостаточно популярна среди широких масс и даже в самой партии. Более популярными были Зиновьев, Каменев и особенно Бухарин. Ленин правильно сказал: «Бухарчик – это любимец партии». По «Азбуке коммунизма», написанной Бухариным, наши кадры учились марксизму-ленинизму. Популярность его в широких массах была очень большой. Но как организатору предпочтение все-таки отдавалось Сталину, а Бухарин занимал видное положение в партии как пропагандист, как агитатор. Он был редактором «Правды», и это действительно был редактор, который требовался для «Правды». Он явился организатором пропаганды марксистского учения. Хотя, как Ленин сказал, и сам он допускал ошибки.

Переезд в Харьков

В 1928 году меня перевели на работу в Харьков. Там тогда размещались правительство Украины и Центральный Комитет КП(б)У. Я был утвержден заместителем заведующего орготделом ЦК партии, а заведовал отделом Николай Несторович Демченко[27], которого я очень уважал. Он заслуживал этого. Он тоже погиб безвременно, и погиб от руки Сталина, хотя и был очень предан генеральной линии партии, Центральному Комитету и лично Сталину.

Почему я был переведен в Харьков? После освобождения по нашему требованию Моисеенко от поста секретаря к нам приехал секретарем окружного комитета Строганов[28]. Сам он был из Нижегородской организации, членом партии числился с 1905 года. Неплохой человек, но довольно-таки ограниченный. Он не соответствовал тем требованиям, которые предъявлялись к Сталинской организации, крупной, боевой, промышленной и разносторонней. Тут и угольная промышленность, и металлургия, и химия, и строительная индустрия, и сельское хозяйство. Одним словом, Сталино – крупнейший центр, прежде всего промышленный, но в немалой степени и сельскохозяйственный. А этот человек оказался мелким. Мы очень любезно его приняли и, так сказать, ощупывали со всех сторон и обнюхивали как старого большевика. Уже позднее о нем злословили, что хотя он и старый большевик, но и старая калоша, хотя был он не так уж стар. Любил он выпивать, и довольно-таки изрядно. Потом он стал заниматься интриганством. Одним словом, не прижился, и сложилась такая обстановка, что актив стал его игнорировать и тем самым поставил меня в довольно тяжелое положение: я лишь его заместитель, а по всем важнейшим вопросам идут ко мне и не идут к нему.

Мне это было понятно, но для него это было тяжело, принижало его роль. Ко мне шли, потому что я вырос в этом районе, отец мой работал на шахте Успенской, в четырех верстах южнее Юзовки. Я и детство провел там, и юность, там учился слесарному ремеслу на заводе Боссе[29]. У меня был очень широкий круг друзей, с которыми я провел детство и юность, работая в шахтах. По тому времени я неплохо разбирался в вопросах производства – угольной промышленности, химической, металлургической и строительном деле. Тогда это было главным. По тем временам руководитель, который не разбирался в добыче угля или в металлургии, химии и строительстве, считался, грубо говоря, дураком. Как раз в такое положение попал Строганов, хотя человек он был неглупый. Он тоже позднее погиб, бедняга, и я очень тогда его жалел, да и сейчас жалею: он не заслуживал ни ареста, ни расстрела, а был расстрелян.

Меня вызвал в ЦК КП(б) Украины Каганович, первый секретарь ЦК, и предложил переехать на работу в Харьков, в орготдел ЦК. Он мотивировал это тем, что в аппарате ЦК очень мало рабочих. Он был прав, там было много разношерстной публики в смысле рабочего стажа, а тогда придавалось очень большое значение социальному происхождению работников, занимавших партийные и советские посты. «Надо нам аппарат орабочить», – сказал он. Я говорю: «Считаю, что это правильно, но я хотел бы, чтобы это орабочивание было не за мой счет. Я очень не хотел бы уезжать из Сталино, там я сросся со всей обстановкой, с людьми. Поэтому мне очень трудно будет, я не знаю новой обстановки и не смогу, видимо, ужиться в орготделе Центрального Комитета».

Но я знал обстановку. Я же заведовал орготделом в окружкоме и поэтому бывал в орготделе ЦК КП(б)У на совещаниях; инструктора приезжали к нам для обследования и прочих дел. Я многих из них знал и был согласен с Кагановичем, что некоторые люди там не заслуживали доверия, а многие и уважения, даже если и не было оснований не доверять им. Поэтому я считал, что меня там встретят плохо. В ЦК КП(б)У ревниво относились к Сталино, да и парторганизация Сталино тоже знала свое место в партии и поэтому, может быть, давала некоторый повод к этому: мы, дескать, пролетарии, мы шахтеры, металлурги, химики, соль земли, соль партии.

И я попросил тогда, что если мне нужно будет уехать из Сталино (чтобы дать возможность Строганову развернуться и не мешать ему сделаться центральной фигурой, чтобы люди его признавали, шли к нему как к первому руководителю окружной партийной организации), то просил бы послать меня в Луганск. Я сейчас не помню фамилию секретаря Луганского окружкома, но он мне нравился. У меня были с ним очень хорошие отношения, поэтому я с радостью хотел туда поехать, поэтому и просил послать меня в Луганск. А там я хотел бы опять пойти работать секретарем районного партийного комитета. Видимо, там такая работа нашлась бы. Каганович говорит мне: «Если Вы так ставите вопрос, то у нас в ЦК нет никакой необходимости, чтобы Вы уходили из Юзовки. Поэтому оставайтесь на месте». Я попрощался, ушел, стал думать и пришел к выводу, что если Центральный Комитет делает мне такое предложение – работать заместителем заведующего орготделом ЦК КП(б)У, то это ведь высокий пост и, видимо, есть веские соображения, которые побудили к тому Кагановича.

Каганович ко мне очень хорошо относился. Мы с ним познакомились буквально в первые дни Февральской революции. Он тоже работал в Юзовке и выступал на первом же митинге, который проводили тогда в Юзовке, а я на нем присутствовал. Я участвовал в митинге как представитель рабочих депутатов Рутченковских копей на первом совещании в Бахмуте (это был уездный наш город). Потом вторично, через неделю-две, мы собрались в Юзовке, там же был Каганович. Он прибыл от Юзовской организации и довольно активно вел себя на этих совещаниях. Тогда он носил фамилию Кошерович[30]. Я не знал, что он Каганович, я его знал как Кошеровича. Кагановичу я не только доверял и уважал его, но, как говорится, и стоял горой за него.

Тогда Каганович еще не был признанным партийным руководителем (я уж и не говорю о партийном вожде). В ЦК КП(б)У у него были очень сложные отношения с коллективом. Против него вели борьбу «старики» – Петровский, Чубарь и другие, не признавала его Екатеринославская группа, где было сильным влияние Григория Ивановича Петровского. Опорой Кагановича, собственно, был Донбасс, главным образом Сталино, Луганск и Артемовск (бывший Бахмут). В Бахмуте Кагановичу доверие оказывалось больше через Радченко[31], чем непосредственно. Там был секретарем Никитенко, а он являлся близким человеком Радченко, Радченко же был председателем Совета профсоюзов Украины. Сам рабочий, очень авторитетный человек, член партии, кажется, с 1912 года, он тоже безвременно погиб. Хотя сам Радченко был интриганистым руководителем, но человеком честным, и сомнений в его преданности делу партии не могло быть. А его интриганство проявлялось в отношении к определенным лицам, но не к партии, не к ее генеральной линии.

Итак, после разговора с Кагановичем я, все взвесив, уже сам не хотел оставаться в Сталино, потому что видел, что у меня могут сложиться плохие отношения со Строгановым, а я не хотел какой-то борьбы с ним. Его только что прислали, он не знал пока производства, но мог узнать, это не мотив для неуважения. Я считал, что лучше мне уйти и пусть он укореняется. Тогда я сказал Кагановичу, что согласен пойти в орготдел ЦК КП(б)У, но с условием, чтобы послали меня работать при первой возможности в какой-либо округ, а в какой, мне было безразлично, хотя желательно, чтобы в промышленный. Я считал, что сельского хозяйства я все же не знаю, никогда в сельскохозяйственных районах не работал, а все время был связан с промышленностью и чувствовал себя здесь в своей тарелке.

Начал работать на новом месте. В Харькове мне не понравилось, как я и ожидал. Канцелярская работа: через бумаги живого дела не видишь. Это специфическая работа, а я человек земли, конкретного дела, угля, металла, химии и в какой-то степени сельского хозяйства. В Сталино сельское хозяйство не было главным, главным у нас был уголь. Уголь – это хлеб промышленности, и ему мы уделяли большое внимание. У меня сложились хорошие отношения с руководством угольной промышленности. Тогда ею руководил Рухимович[32]. Я его очень уважал. Он тоже безвременно погиб, был расстрелян. У меня были хорошие отношения и с руководителем Югостали[33] (это, собственно говоря, Министерство черной металлургии Юга), которая находилась в Харькове. Возглавлял ее, кажется, Иванов[34]. Я меньше его знал, чем Рухимовича, потому что Рухимович ни одного совещания угольщиков и хозяйственников не проводил без меня: он всегда приглашал меня, и я присутствовал от окружного комитета партии. И вдруг у меня все это оборвалось, и я стал заниматься бумагами, а это пища не для меня, меня сразу отвернуло от нее. Я раз или два ходил по этому вопросу к Кагановичу и стал напоминать ему, что он мне обещал помочь уйти.

Переезд в Киев

Однажды Каганович мне позвонил и говорит: «Вы просили меня перевести вас в какой-либо округ на партийную работу. Если вы не возражаете, то я бы вам предложил Киев. Состоялось решение, в Киев идет секретарем окружного комитета товарищ Демченко, а Демченко просит, чтобы вас отпустили с ним заведовать орготделом Киевского окружкома. Если вы согласны, то можете буквально сейчас же (это было воскресенье) брать билет и выезжать в Киев. Там все известно, Демченко знает, и он с удовольствием вас встретит».

Я, не раздумывая, дал согласие. Киевская организация тогда у нас не считалась пролетарской, боевой. Шла такая слава, что в Киеве сильна украинская националистическая тенденция. Так оно действительно и было. Пролетариат там был слабый, а интеллигенция группировалась вокруг украинской Академии наук. Возглавлял эту интеллигенцию тогда Грушевский[35]. Там была сильна и троцкистская организация. Считалось, что там сложно работать, особенно русским: к ним не особенно хорошее было отношение. Поэтому я полагал, что, так как националисты считали меня безнадежным русаком, мне будет там трудно.

Тем не менее я сейчас же приобрел билет и вечером выехал в Киев. Утром уже был там. Первый раз в жизни попал я в Киев, в этот большой город. До этого я, собственно говоря, видел, не считая Москвы, Харьков, Екатеринослав и Мариуполь. Я не называю здесь Бахмут, а Юзовка еще не считалась даже городом. Киев на меня произвел сильное впечатление. Как только я приехал, то с чемоданом в руке пошел прямо на берег Днепра. Меня тянуло взглянуть на Днепр, потому что я много слышал и кое-что читал о нем. Мне хотелось увидеть эту мощную реку.

Начал я свою партийную и трудовую деятельность в Киеве вместе с Демченко. Председателем облисполкома был Войцеховский. Он тоже безвременно погиб, его расстреляли. Это был человек с некоторым налетом украинского национализма. Раньше он состоял в подпольной социал-демократической украинской организации, но был честный и уважаемый человек. Мягкий по характеру, лощеный интеллигент, но приятный человек и старательный работник. В Киеве он был «на своем месте». Демченко учился на медицинском факультете, но не окончил его. Член партии с 1916 года, он к рабочим не особенно тяготел, а больше тянулся к интеллигенции и занимался вопросами Академии наук. Потом ему от ЦК КП(б)У было поручено заниматься Западной (или, как украинцы говорили, Захидной) КПУ, то есть Львовщиной, Тарнополем (с 1944 года Тернополь. – С. Х.) и прочим. Это была большая политическая работа, и я считал, что он хорошо ее делал.

Вот таким образом я попал в Киев. На меня была взвалена текущая местная внутренняя работа – рабочие и село. Нужно признаться, что сейчас мне очень приятно вспоминать о том времени. Мне работалось там хорошо и легко. Киевляне ко мне относились с большим доверием и, я бы сказал, с уважением. Имелись и трудности, было много безработных, чего в Донбассе мы не встречали. Шел 1928 год, а в Киеве с Красным знаменем ходили по улицам, демонстрируя, безработные. Мы их потом собрали в старом помещении Киевской городской думы[36], там был зал человек на 400–500, и там они митинговали. Имелись там еще и меньшевики, и эсеры, и украинских националистов оставалось много, сильное было и троцкистское влияние. Троцкисты использовали трудности, которые имелись в Киеве.

Эти безработные тоже были довольно характерными, потому что безработицы тогда на Украине вообще-то не было, даже имелся недостаток в рабочих, а вот там было много безработных, даже коммунистов. Годами ходили они без работы. Когда я предложил: «Пожалуйста, я вам могу сейчас же работу найти», – они вроде бы обрадовались. Спрашивают: «Куда?» Я говорю: «В Донбасс». – «Нет, мы, – говорят, – еще походим». И вот целый год ходят они и еще готовы, видимо, год-два ходить. Но в Донбасс ехать не хотят: это провинция. Там шахтеры, а они не приспособлены к такому труду. Меня это возмущало, потому что я детство там провел и для меня Донбасс, Юзовка – родная стихия, я скучал по шахтерам, сжился с ними…

Проработал я в Киеве весь 1928 год. В 1929 году мне уже стукнуло 35 лет. Это был последний год, когда я мог еще думать о поступлении в высшее учебное заведение, а я окончил только рабфак, и меня все время тянуло получить высшее образование. Поэтому я стал добиваться посылки меня на учебу.

В промакадемии

Тут я встретил сопротивление. К тому времени Каганович уже уехал в Москву, работать в ЦК, а вместо него был прислан Косиор[37]. В Киеве считали, что я – близкий к Кагановичу человек (а это так действительно и было) и поэтому ухожу еще и потому, что не хочу с Косиором иметь дело, не хочу с ним работать и поддерживать его. Это было не так. Я Косиора мало знал, но с уважением относился к нему. Косиор по характеру довольно мягкий, приятный человек и разумный. Я бы сказал, что в смысле отношений с людьми он стоял выше, чем Каганович, но как организатор он, конечно, уступал ему. Каганович – более четкий и более деятельный человек: это действительно буря. Он может даже наломать дров, но решит задачу, которая ставится Центральным Комитетом. Он был более пробивной человек, чем Косиор.

Я посчитал необходимым поехать в Харьков и объясниться с Косиором. Я сказал ему: «Мне уже 35 лет. Я хочу учиться. Поймите меня. Я прошу ЦК КП(б)У понять и поддержать меня и прошу, чтобы ЦК рекомендовал меня в Промышленную академию. Я хочу быть металлургом». Косиор с пониманием отнесся к моей просьбе и согласился. Когда встал вопрос о том, что я ухожу, Демченко очень огорчился и долго уговаривал меня остаться, хотя и с пониманием относился к тому, что человек хочет учиться. Вот тогда-то я увидел и почувствовал истинное отношение людей к себе.

Когда я поставил вопрос об уходе на учебу и попросил отпустить меня, то даже решение не сразу было принято. После заседания Бюро некоторые товарищи зашли ко мне и говорят: «Ты действительно хочешь учиться или у тебя, может быть, с Демченко не выходит? Ты скажи нам открыто». Говорили с намеком, что поддержат меня, если у меня с Демченко не выходит дело и плохо складываются отношения. Я отвечал: «Нет, прошу правильно понять меня. У меня с Демченко наилучшие отношения. С таким человеком, как Демченко, я готов бы работать и дальше, но хочу учиться». – «Ну тогда другое дело, мы тебя поддержим». И на следующем заседании было принято нужное решение.

Я уехал в Москву. Там тоже встретил трудности, потому что у меня не было достаточного руководящего хозяйственного стажа. В Промышленной академии товарищи говорили, что я не подойду им, и рекомендовали идти на курсы марксизма-ленинизма при ЦК партии. «А здесь, – говорят, – создано учебное заведение для управляющих, для директоров». Пришлось мне побеспокоить Лазаря Моисеевича Кагановича (он был секретарем ЦК) и попросить, чтобы ЦК поддержал меня. Я добился своего: меня поддержал Каганович, и таким образом я стал слушателем Промышленной академии.

Поселился я тогда в общежитии на Покровке, в доме № 40. Он и сейчас там стоит. Не знаю только, что в этом здании находится. По тому времени это было хорошее общежитие: коридорная система, отдельные комнаты. Одним словом, идеальные условия. Учебное здание Промышленной академии помещалось на Ново-Басманной, это тоже недалеко. Я не пользовался трамваем, ходил пешком через Земляной вал и прямо через переулок, где был, кажется, Дом старых большевиков, потом сворачивал на Ново-Басманную налево. Дорога занимала всего несколько минут: такой ежедневный небольшой моцион.

Начал я учиться. В академии люди были очень разные и по партийности, и по общей подготовке. Многие окончили сельскую школу и знали только четыре действия арифметики, а с другой стороны, там были люди, которые имели среднее образование. А я пришел, окончив рабфак: это считалось – имею среднее образование. Наша группа была подобрана довольно-таки сильной. Но у нас имелись один-два таких товарища, которые отставали по математике, и они нас тянули назад. Народ взрослый, упорный, поэтому не преподаватель требовал, чтобы человек учился, а человек сам требовал от преподавателя, чтобы тот его учил. Но на все требуется время. Бывало, не его вызывали к доске, а он сам идет к ней, мучает преподавателя, потому что ему непонятны те или другие математические формулы. Мы же сидим и возмущаемся, что и нас держат, потому что для нас это уже пройденный этап.

Так было и в 1929 году. А когда я пришел в академию осенью 1930 года, то столкнулся с таким явлением. В академию попало очень много людей, которые, собственно, не особенно-то хотели учиться, но в силу сложившихся политических условий вынуждены были оставить хозяйственную, партийную или профсоюзную деятельность. Вот они и расползались по учебным заведениям. Промышленная академия стала буквально уютным уголком, где могли отсиживаться такие люди, потому что стипендия приличная, столовая неплохая и общежитие хорошее: у каждого – комната, а некоторые маститые хозяйственники имели возможность получить две комнаты и устроиться там с семьей.

Шефствовал тогда над Промышленной академией Куйбышев[38], председатель Госплана. Ну что могло быть выше? Уважаемый и влиятельный человек, который действительно поддерживал Промышленную академию. То был как раз период острой борьбы с «правыми». «Правые» развернули свою деятельность: Рыков, Бухарин, Угланов[39]. Они повели борьбу, и очень сильную. Руководство партийной ячейкой академии было в руках «правых». Секретарем ячейки был Хахарев[40], довольно влиятельный человек, с дореволюционным партстажем, кажется, с 1906 или 1907 года. Сам он из Нижнего Новгорода, известный человек, прошел подполье. Вокруг него группировалась эта, так сказать, старая гвардия. Но она была пораженной: ведь она выступала против генеральной линии партии. Она группировалась вокруг Бухарина и поддерживала его, поддерживала Угланова, поддерживала Рыкова против Сталина и против Центрального Комитета партии.

Мы пришли с Юга. У нас было довольно большое землячество (донбассовцы, днепропетровцы, луганчане, артемовчане, харьковчане). Мы стояли на позициях Центрального Комитета. Завязалась борьба, и я тоже довольно активно втянулся в эту борьбу. Главным образом меня тогда поддерживал Табаков. Он тоже позднее безвинно погиб, его расстреляли. По национальности он был еврей, очень хороший коммунист. Я его узнал, когда он был директором треста, а потом – объединения по производству керамики для металлургии. В Донбассе находился Красногоровский завод огнеупоров для облицовки доменных и мартеновских печей, и Табаков занимался этим делом. У меня с ним установился хороший контакт, он опирался на Юзовскую организацию, и тут-то, в академии, мы сошлись с ним. У нас существовало единое партийное мнение, и другие товарищи нас поддерживали, например Аллилуев с Дальнего Востока. Он и сейчас, кажется, жив, пенсионер. (Этот Аллилуев ничего общего с Аллилуевым, тестем Сталина, не имеет, просто однофамилец.) Были у нас и другие товарищи, и довольно-таки большая группа, но все же мы оставались в меньшинстве. Может показаться, что я отвлекаюсь. Казалось бы, какое это имеет отношение к теме? Я ведь хотел говорить о Сталине, о его роли. Но это как раз имеет прямое отношение к теме.

В Промышленной академии развернулась борьба за генеральную линию Центрального Комитета против «правых» и зиновьевцев, а потом праволевацкого блока Сырцова – Ломинадзе. В этой борьбе моя роль резко выделялась в том коллективе, и все это было на виду у Центрального Комитета. Поэтому всплыла и моя фамилия как активного члена партии, который возглавляет группу коммунистов и ведет борьбу с углановцами, рыковцами, зиновьевцами и троцкистами в Промышленной академии. Политическая борьба шла очень острая. Ведь там большинство составляли члены партии с дореволюционным стажем, и нужно сказать, что эта группа была очень солидной: в ней имелись влиятельные люди. Например, помню нашего донбасского товарища Макарова[41]. Он был в Юзовке директором Юзовского завода, сам же он – нижегородец, член партии с 1905 года, очень умный и уважаемый человек. Он официально не объявлял, что он заодно с «правыми», но поддерживал «правых» и против «правых» нигде даже не заикался. Видимо, он договорился с «правыми», что будет вести себя несколько скрытно, не выявлять себя сторонником оппозиции. Считалось, что он вроде бы стоит на позиции генеральной линии партии, а на самом деле он своей деятельностью способствовал усилению группы Угланова, Бухарина, Рыкова.

Остроту борьбы можно показать на таком примере. Выборы президиума общего собрания нашей партийной организации заняли однажды целое заседание, и оно открылось только на следующий день. Помню, как мои товарищи выставляли мою кандидатуру в президиум, но я раза два или три проваливался и не был избран. Когда шли выборы в президиум, то все кандидаты должны были выйти на трибуну и рассказать свою биографию. Кандидат с послереволюционным стажем члена партии уже был как бы обречен. Вот такая имела место борьба. А уж в бюро ячейки выбирали вообще особо. Меня несколько раз выдвигали, и моя кандидатура никак не проходила. В конце концов меня выбрали в Ревизионную комиссию, правда, потом опять провалили. Вообще, тогда часто переизбирали бюро ячейки, потому что развернулась острая борьба, так что люди менялись.

«Правда» часто выступала против «правых», и, как правило, после каждого ее выступления созывалось общее партсобрание, а оно уже переизбирало бюро. Но «правые» так приладились, что, когда Хахареву уже нельзя было оставаться секретарем партийной организации Промышленной академии, выдвинули Левочкина. Левочкин, из Брянска, был менее заметной фигурой, но, по существу, тоже «правый». Поэтому линия бюро в поддержку «правых» продолжалась и после перевыборов. Еще раз состоялось выступление «Правды». Опять прошло очень бурное собрание, долго выбирали президиум, в конце концов меня избрали в него, и я стал председателем собрания партийной организации Промышленной академии, фактически же общего собрания Промакадемии в целом, поскольку там все были членами ВКП(б). Заседание проходило бурно. Толчком к нему стали события, о которых я расскажу для характеристики обстановки, которая сложилась в то время.

Это было в 1930 году. Партия готовилась к своему XVI съезду. На местах шли отчетные собрания. Опять разгорелась широкая и глубокая дискуссия. Тогда «правые», чтобы устранить меня от участия в дискуссии перед выборами делегатов на районную партийную конференцию, придумали такой ход. Мы, шефствуя над колхозом имени Сталина в Самарской области, собирали отчисления на покупку этим колхозом сельскохозяйственного инвентаря. И вот бюро партийной ячейки решило послать делегатов вручить колхозникам инвентарь. Конечно, «вручение инвентаря» было условным, потому что мы не возили с собой машины, а просто знали их цену и сказали, что вот для покупки такого-то инвентаря (сеялки, комбайны и пр.) собрали такую-то сумму денег и вручаем ее партийной организации колхоза имени Сталина. Выбрали для поездки делегацию. Она состояла из двух человек: включили меня и Сашу Здобнова[42]. Здобнов – тоже слушатель Промышленной академии, с Урала, хороший товарищ. Он тоже, видимо, погиб потом в «мясорубке» 1937 года.

В дороге я читал брошюру о том, что такое комбайн. Приехали мы, провели собрание и прожили там несколько дней. Тогда-то и узнал я о действительном положении на селе. Раньше я себе его практически не представлял, потому что жили мы в Промышленной академии изолированно и, чем дышала деревня, не знали. Приехали мы туда и встретили буквально голод. Люди от недоедания передвигались, как осенние мухи. Помню общее собрание колхозников, мы выступали все время с переводчиком, потому что колхоз оказался по составу населения чувашским, и они все в один голос просили нас, чтобы мы им дали хлеба, а машины произвели на них мало впечатления: люди буквально голодали, я такое впервые увидел. Нас поместили к какой-то вдовушке. Она настолько была бедна, что у нее и хлеба не было. Что мы с собой в дорогу взяли, только этим и жили, да еще делились с этой вдовушкой.

Закончили мы свои дела, вернулись в Москву, а в это время уже шли районные партийные конференции в столице. Наша партийная организация тоже избрала человек 10 или больше – не помню сколько. Состав слушателей Промышленной академии был велик, норма же представительства была тогда небольшой, потому что Московская партийная организация по сравнению с теперешним составом тоже была сравнительно невелика. От Промышленной академии на районную конференцию были избраны Сталин, Рыков и Бухарин. Не помню, был ли избран Угланов. Кажется, нет, потому что его кандидатура была более одиозной. Бухарин же и Рыков были избраны как члены Политбюро. Мы считали, что «правыми» был сделан обдуманный и ловкий ход, с тем чтобы провести на конференцию Рыкова и Бухарина именно от нашей организации: они выступили с предложением, не объявляя, конечно, что выступают от «правых», избрать от нашей партийной организации на районную конференцию вождей партии и назвали такие кандидатуры: Сталин, Рыков, Бухарин. В то время Бухарин и Рыков еще находились на таком уровне, что их кандидатуры прямо не отводили, ведь они являлись членами Политбюро. Поэтому выступать, поддерживая Сталина и отводя Рыкова и Бухарина, было нельзя, да это, видимо, и не встретило бы тогда поддержки в Политбюро. Были избраны также некоторые слушатели академии, которые поддерживали «правых».

Мне об этом рассказал Табаков, наиболее близкий мой товарищ, и мы с ним откровенно обменивались мнениями по всем политическим вопросам. Он был довольно развитым и подготовленным в политическом отношении человеком. Поздно вечером раздался звонок. Меня вызывают к телефону. Это было редкостью, потому что в Москве я ни с кем никакого знакомства не имел. Подошел я к телефону: «Говорит Мехлис[43], редактор “Правды”. Вы можете ко мне приехать в редакцию?» Я сказал, что могу. «Тогда сейчас подготовьтесь, я пришлю свою машину. Срочно приезжайте, у меня есть к вам дело». Отвечаю: «Хорошо».

Через несколько минут автомашина была уже около общежития Промышленной академии. Я сел в нее и поехал в «Правду». Это было первое мое знакомство с Мехлисом. Он зачитал мне письмецо из Промышленной академии, где рассказывалось о политической махинации, которая была подстроена для избрания делегации «правых» от партийной организации академии. Все знали, что в Москве в Промышленной академии учатся в абсолютном большинстве старые большевики, бывшие директора заводов, фабрик, объединений. Они проходили там подготовку и переподготовку по повышению своих технических знаний. Мехлис зачитал текст и спрашивает: «Вы согласны с содержанием этой корреспонденции?» Говорю: «Меня тогда там не было». – «Знаю, что вас не было, но заметка верна?» – «Полностью согласен, она отражает действительность». – «А вы можете ее подписать?» – «Как же я могу подписать? Не я же писал и автора не знаю». – «Нет, нет, – говорит, – ваша фамилия не будет фигурировать и даже автора не будет. Я верю вам, я слышал о вас и вашей позиции. Если вы подпишете, то, значит, в заметке действительно правдиво отражается обстановка, которая сложилась в партийной организации Промышленной академии». Я сказал: «Хорошо» – и подписал. Он сейчас же на своей машине отвез меня в общежитие Промышленной академии.

А назавтра вышла «Правда» с этой корреспонденцией. Это был гром среди ясного неба. Забурлила Промышленная академия, были сорваны занятия, все партгрупорги требовали собрания. Секретарь партийной организации Левочкин вынужден был созвать его.

Партийная ячейка раскололась. Хозяйственники в академии были аполитичные люди, а некоторые – просто сомнительные лица. Кое-кого из них я знал: наши были, донецкие. Приходили они ко мне и говорили: «Что ты склоку заводишь? Что тебе нужно?» Я отвечал: «Слушай, ты же ничего не понимаешь, это же “правые”, куда они тебя тянут?» А они ни черта не понимали, кто такие «правые» и кто такие «левые».

Это собрание было самым бурным. На нем-то меня и избрали в президиум, и я стал председателем собрания. Тут и активизировалась группа, которая стояла на позициях Центрального Комитета и вела борьбу с «правыми», то есть с руководством нашей организации, так как оно в основном было «правым». Не помню, сколько времени шло заседание. Закончилось оно тем, что были отозваны все делегаты, кроме Сталина, – и Рыков, и Бухарин, и представители нашей партийной организации, после чего избрали новых делегатов, в том числе меня, на районную партийную конференцию.

Меня избрали (не помню, каким большинством) в бюро и секретарем партийной организации. Тогда мы развернули активную деятельность по борьбе с правыми. Шум пошел по Москве, что идет в Промакадемии борьба.

Да, была борьба, острейшая борьба, но мы навели порядок. Партийная ячейка твердо стала на позиции Центрального Комитета, а это означало поддержку Сталина, секретаря ЦК и вождя страны.

Через эту мою деятельность в Промакадемии меня, видимо, и узнал Сталин. Сталину, конечно, импонировало, что наша партийная организация поддерживает его. Мы тогда так прямо не говорили, а выступали в защиту генеральной линии партии. Я и сейчас считаю, что поддержка линии, выразителем которой в то время являлся Сталин, была правильной.

Как я уже упоминал, Сталин обо мне узнал, именно когда я учился в Промышленной академии. Тогда как раз прошел разгром московских и горьковских «правых», и они все пошли в Промышленную академию. Поэтому это был как бы инкубатор «правых», рассадник микробов правого толка, правого направления. Там они занимали довольно прочные позиции. Вот, например, Пахаров, старый нижегородец, член партии с 1903 года, кажется. Очень порядочный человек. Я его знал как директора, потому что он был директором Юзовского завода, когда я возвратился из Красной Армии. Потом Коршунов. Между прочим, Коршунов был хорошим приятелем Молотова[44] и встречался с ним в выходные дни.

Итак, провалилась затея «правого» бюро, отправив меня представителем от партийной организации академии в колхоз, устранить возможность избрания меня на районную партконференцию и лишить возможности там выступить. Наоборот, эта группа потерпела катастрофу, все ее представители были отозваны, а на Бауманскую районную конференцию избраны сторонники генеральной линии Центрального Комитета ВКП(б). Это случилось настолько поспешно, что мандаты на районную конференцию, которые мы получили и распределили между вновь избранными делегатами, были выписаны еще на прежних делегатов. Я тоже пошел на конференцию с мандатом, принадлежащим кому-то другому. Стали проверять документы и говорят, что ведь это же мандат на такого-то человека. Отвечаю: «Да, выписан на него, а я вот такой-то». Прошло, потому что партийная организация Бауманского района все уже знала. А инцидент с мандатом, с которым я пришел на конференцию, кончился шуткой.

В Бауманском райкоме тоже не все занимали достаточно четкую позицию. Секретарем его являлся Ширин[45]. Я затрудняюсь сейчас сказать, был ли он «правым» или просто пассивным человеком, недостаточно политически зрелым и недостаточно политически активным. Когда он приходил к нам в академию, то он там никаким уважением не пользовался, и ему даже говорить не давали. Цихон[46] пришел, авторитетный человек, нарком труда, а до того бывший секретарь Бауманского райкома (позднее он тоже погиб, расстреляли его), и ему не дали выступить. Он говорил: «Послушайте, я имел дело со строителями, и даже там больше порядка придерживались, чем у вас, а ведь вы – слушатели академии». Одним словом, Бауманская организация не была боевой, но и не считалась оппозиционной, поддерживающей «правых». Мы договорились среди делегатов, что я должен буду выступить там и изложить нашу позицию, чтобы никто не считал, что мы выбрали «правых». Добавлю, что когда я выступил, то конференция встретила меня довольно прохладно. Я уже был избран тогда секретарем партийной организации академии. Поэтому именно мне пришлось выступать, чтобы районная партийная конференция знала, что парторганизация Промышленной академии твердо стоит на позициях генеральной линии партии и что избрание «правых» – уловка бывшего партийного руководства академии, которое сочувствовало «правым», а теперь лишено доверия и переизбрано.

Во время моего выступления раздавались неодобрительные голоса, мол, знаем мы, дескать, Промышленную академию. Слава о ней шла плохая в смысле ее партийной линии. Поэтому мне пришлось доказывать, что те делегаты, которые подали реплику, имеют, конечно, основания не доверять, но что делегация, которая сейчас присутствует на районной партийной конференции, отражает другую точку зрения, нежели делегаты, которые были избраны раньше, и что мы твердо стоим на партийных позициях (за генеральную линию партии, как тогда обычно заявляли). Партийная конференция нам поверила.

После этого моя фамилия стала еще более известна в Московской партийной организации и в Центральном Комитете. Это, собственно говоря, и предрешило мою дальнейшую судьбу как партийного работника. Как я позже узнал, она была предрешена также и тем, что в Промышленной академии со мной вместе училась Надя Аллилуева, жена Сталина. Я не знал до моего избрания секретарем, что она училась с нами. Но она всю эту борьбу наглядно видела и, вероятно, приходя домой, информировала Сталина. Рассказывала, конечно, и о других. Вот Воробьев[47], бравый такой парень из комсомольцев, так он Сталина только что «Николаем Палкиным» не называл, а вообще-то ругал по-всякому. В нашем понимании это тогда было преступлением. Мы считали, что это – покушение на партию. И лишь потом, через десятки лет, поняли, что такая характеристика была правильной и что такое прозвище очень подошло бы Сталину.

В целом Бауманская конференция проходила очень бурно. На первых ее заседаниях я не присутствовал, тогда я еще не имел мандата, но потом мне рассказывали. Выступала Надежда Константиновна Крупская[48], и ее выступление партконференция приняла плохо. Ее речи тогда шли не в такт генеральной линии партии, и многие говорили тогда, особенно в кулуарах, что осуждают ее выступление. Тогда, конечно, и я тоже стоял на такой позиции. И у меня, и у других было двойственное чувство: с одной стороны, уважение к Надежде Константиновне как соратнику и ближайшему к Ленину человеку; с другой стороны, она выступала, не поддерживая Сталина. Потом-то я уже по-другому стал оценивать это, главным образом после смерти Сталина, когда я стал иначе рассматривать и деятельность Сталина, оценивать его как вождя и как личность. Видимо, Надежда Константиновна была по-своему в те времена, безусловно, права. Но партийная конференция ее не понимала, не принимала и осуждала ее выступление.

Так началась моя деятельность партийного работника. Вскоре я был избран в Бауманский районный партийный комитет. Это произошло в январе 1931 года, а конференция проходила, по-моему, в июле 1930 года. В то время я познакомился с Булганиным[49]. Он был в Бауманском районе директором Электрозавода. В Москве проводилась партийная конференция, и я входил в комиссию, которая проверяла парторганизацию Электрозавода. Тогда к проверкам привлекали людей, которые имели большой партстаж (у меня он – с 1918 года), поэтому на всю Москву не хватало таких людей. Не особенно-то охотно шли мы на это, нас отрывали от занятий. Сам Булганин не проходил проверку, он находился за границей, и лишь после того, как он приехал, мы с ним беседовали. Он произвел на меня тогда очень хорошее впечатление, а потом получил за свою работу высокую награду – орден Ленина.

Вернусь к Аллилуевой: она была парторгом академической группы. Как-то приходит она ко мне и говорит: «Я хотела бы с вами согласовать нашу линию, сейчас партийная группа обсуждает такой-то вопрос, как нам правильно записать политическую характеристику момента?» Обсуждение было связано с борьбой с «правыми». Я ответил ей, а сам потом, когда она ушла, думаю: «Она, придя домой, расскажет Сталину, и что он скажет?» Но на следующий день она ничего не сказала, а я ее не спрашивал. Видимо, моя оценка оказалась правильной. Когда я стал встречаться со Сталиным, то сначала ничего не понимал, почему он упоминал какие-то факты из моей деятельности в Промышленной академии. Я молчал и не отвечал: не знал, радоваться мне или ежиться из-за этого. А сам думал: «Откуда он знает?» Потом смотрю, вроде он улыбается. Тогда я сообразил: видимо, Надежда Сергеевна подробно информировала его о жизни нашей партийной организации и о моей роли как ее секретаря, представив меня в хорошем свете.

Вероятно, Сталин и сказал после этого Кагановичу: «Возьмите Хрущева на работу в МК». Перспектива работы с Кагановичем мне импонировала, потому что я к нему относился с большим доверием и уважением. Лишь потом я узнал его характер, и его грубость сразу вызвала у меня антипатию. Так я был приобщен к Московской общегородской партийной организации, это была большая честь. Ведь Московская организация – столичная. Но никогда я не забуду, как мне было здесь нелегко. Как-то Каганович спросил меня: «Как вы себя чувствуете?» Говорю: «Очень плохо». Он удивился: «Почему?» Отвечаю: «Я не знаю городского хозяйства, а все эти вопросы надо здесь решать». – «Какие у вас с Булганиным отношения?» (Булганин тогда стал председателем Моссовета.) «Формально отношения очень даже хорошие, но я думаю, что он меня не признает как настоящего руководителя городским хозяйством, а для города это первое дело». Он говорит: «Вы переоцениваете его и недооцениваете себя. А он к вам ходит?» – «Ходить-то он ходит, согласовывает. Но мне кажется, что он лучше знает дело, и если и приходит ко мне, то просто как к секретарю МК. А вообще у нас очень хорошие отношения, и я с уважением к нему отношусь».

Позднее, когда мы поработали вместе, я увидел, что Булганин – очень поверхностный, легковесный человек. Он не влезал глубоко в хозяйство, а в вопросах политики мог считаться даже аполитичным, никогда не жил бурной политической жизнью. Я не знал его биографии, хотя мне было известно, что он работал в железнодорожной ЧК по борьбе с мешочниками, а потом его выдвинули директором завода. Директором он был, видимо, по тем временам неплохим. Он ведь имел среднее образование, что тогда было редким явлением. Директорами, как правило, становились рабочие. Каганович его называл бухгалтером. Верно, по стилю работы он был бухгалтер.

В то время я считал, что просто придан в поддержку Булганину. Сталин, бывало, нас всегда вместе вызывал или приглашал на семейные обеды и всегда шутил: «Приходите обедать, отцы города». Каганович с нами не ходил. Он хоть и оставался секретарем МК, но, видимо, Сталин уже в этой роли его не признавал, а считал секретарем ЦК. А мы, «отцы города», представляли Москву. По существу, так оно и было, потому что Каганович просто физически не имел возможности заниматься делами столицы, по уши был загружен делами ЦК. Он работал очень добросовестно: как говорится, ни дня, ни ночи не видел.

Личное знакомство со Сталиным

Посещение домашних обедов у Сталина было особенно приятным, пока была жива Надежда Сергеевна. Она была принципиальным, партийным человеком и в то же время чуткой и хлебосольной хозяйкой. Я очень сожалел, когда она умерла. Накануне ее кончины проходили октябрьские торжества… Шла демонстрация, и я стоял возле Мавзолея Ленина в группе актива. Аллилуева была рядом со мной, мы разговаривали. Было прохладно, и Сталин стоял на Мавзолее в шинели (он, как всегда в ту пору, ходил в шинели). Крючки у него были расстегнуты и полы распахнулись. Дул ветер, Аллилуева глянула и говорит: «Вот мой не взял шарф, простудится и опять будет болеть». Все это было очень по-домашнему и никак не вязалось с вросшими в наше сознание представлениями о Сталине как о вожде.

Потом кончилась демонстрация, все разошлись. А на следующий день Каганович собирает секретарей московских райкомов партии и говорит, что скоропостижно скончалась Надежда Сергеевна. Я тогда подумал: «Как же так? Я же с ней вчера разговаривал. Цветущая, красивая такая женщина была». Искренне пожалел: «Ну, что же, всякое бывает, умирают люди…» Через день или два Каганович опять собирает тот же состав и говорит: «Я передаю поручение Сталина. Сталин велел сказать, что Аллилуева не умерла, а застрелилась». Вот и все. Причин, конечно, нам не излагали. Застрелилась, и все тут. Ее похоронили. Сталин ходил провожать ее на кладбище. По его лицу было видно, что он очень переживал, оплакивал ее.

Уже после смерти Сталина я узнал причину смерти Надежды Сергеевны. На это есть документы. А мы спросили Власика[50], начальника охраны Сталина: «Какие причины побудили Надежду Сергеевну к самоубийству?» Вот что он рассказал: «После парада, как всегда, все пошли обедать к Ворошилову[51]. (В Кремле у него большая квартира была. Я тоже там обедал несколько раз. Приходил туда узкий круг лиц: командующий парадом, в тот раз, по-моему, Корк[52], принимавший парад нарком Ворошилов и некоторые члены Политбюро, самые близкие к Сталину. Шли туда прямо с Красной площади. Тогда демонстрации надолго затягивались.) Там они пообедали, выпили, как полагается и что полагается в таких случаях. Надежды Сергеевны там не было. Все разъехались, уехал и Сталин. Уехал, но домой не приехал. Было уже поздно. Надежда Сергеевна стала проявлять беспокойство – где же Сталин? Начала его искать по телефону. Прежде всего она позвонила на дачу.

Они жили тогда в Зубалове, но не там, где жил последнее время Микоян[53], а через овраг. На звонок ответил дежурный. Надежда Сергеевна спросила: “Где товарищ Сталин?” – “Товарищ Сталин здесь”. – “Кто с ним?” Тот назвал: “С ним жена Гусева”. Утром, когда Сталин приехал, жена уже была мертва. Гусев – это военный, и он тоже присутствовал на обеде у Ворошилова. Когда Сталин уезжал, он взял жену Гусева с собой. Я Гусеву никогда не видел, но Микоян говорил, что она очень красивая женщина. Когда Власик рассказывал эту историю, он так прокомментировал: “Черт его знает. Дурак неопытный этот дежурный: она спросила, а он так прямо и сказал ей”».

Тогда еще ходили глухие сплетни, что Сталин сам убил ее. Были такие слухи, и я лично их слышал. Видимо, и Сталин об этом знал. Раз слухи ходили, то, конечно, чекисты записывали и докладывали. Потом люди говорили, что Сталин пришел в спальню, где он и обнаружил мертвую Надежду Сергеевну; не один пришел, а с Ворошиловым. Так ли это было, трудно сказать. Почему это вдруг в спальню нужно ходить с Ворошиловым? А если человек хочет взять свидетеля, то, значит, он знал, что ее уже нет? Одним словом, эта сторона дела до сих пор темна.

Вообще-то я мало знал о семейной жизни Сталина. Судить об этом я могу только по обедам, где мы бывали, и по отдельным репликам. Случалось, Сталин, когда он был под хмельком, вспоминал иной раз: «Вот я, бывало, запрусь в своей спальне, а она стучит и кричит: “Невозможный ты человек. Жить с тобой невозможно”». Он рассказывал также, что когда маленькая Светланка сердилась, то повторяла слова матери: «Ты невозможный человек. – И добавляла: – Я на тебя жаловаться буду». – «Кому же ты жаловаться будешь?» – «Повару». Повар был у нее самым большим авторитетом.

После смерти Надежды Сергеевны я некоторое время встречал у Сталина молодую красивую женщину, типичную кавказку. Она старалась нам не встречаться на пути. Только глаза сверкнут, и сразу она пропадает. Потом мне сказали, что эта женщина – воспитательница Светланки. Но это продолжалось недолго, и она исчезла. По некоторым замечаниям Берии[54] я понял, что это была его протеже. Ну, Берия, тот умел подбирать «воспитательниц».

Аллилуеву же я жалел еще и чисто по-человечески. Славным она была человеком. Когда она училась в Промакадемии на текстильном факультете, овладевая специальностью химика по искусственному волокну, то была избрана партгруппоргом и приходила согласовывать со мной всякие формулировки. Я при этом всегда как бы оглядывался: вот придет она домой и расскажет Сталину о моих словах… У Винниченко[55] есть рассказ «Пиня». Этот Пиня был выбран старостой в тюремной камере, поэтому он за всех принимал решения. Избрали меня в Промакадемии секретарем парткома, и почувствовал я себя Пиней. Но ни разу не пожалел, что сказал Надежде Сергеевне то или что-то другое. Да и скромница она была в жизни. В академию приезжала только на трамвае, уходила вместе со всеми и никогда не вылезала как «жена большого человека». Есть старая истина: судьба нередко лишает нас лучших.

Я уже рассказывал, что Сталин часто вспоминал факты моей работы в академии, а я смотрел и недоумевал: откуда он знает? Потом понял, откуда он знает некоторые эпизоды из моей жизни. Видимо, Надежда Сергеевна информировала его о жизни партийной организации Промышленной академии в то время, когда я там учился, а потом и возглавлял партийную организацию. По-видимому, она представляла меня в хорошем свете как политического деятеля. Поэтому Сталин и узнал меня через нее. А сначала я приписывал свое выдвижение на партийную работу в Москве Кагановичу, потому что Каганович меня очень хорошо знал по Украине, где мы с ним были знакомы буквально с первых же дней Февральской революции. Потом уж я сделал вывод, что, видимо, мое выдвижение было предпринято не Кагановичем, а скорее всего исходило от Сталина. Это, конечно, импонировало Кагановичу. Наверное, Надежда Сергеевна меня, грубо говоря, расхваливала Сталину.

Сталин нравился мне и в быту. Иной раз при встрече в домашней обстановке я слышал, как он шутил. Шутки у него были для меня довольно необычными. Я обоготворял его личность и шуток поэтому от него не ждал, так что любая шутка мне казалась необычной: шутит «человек не от мира сего».

Мне нравилась семья Сталина. У Сталина я встречал старика Аллилуева[56] и его жену, тоже пожилую женщину. Приглашался туда и Реденс[57] со своей женой, старшей сестрой Надежды Сергеевны Анной Сергеевной, и ее брат. Он мне тоже очень нравился – молодой и красивый человек в командирском звании, не то артиллерист, не то из танковых войск… Это были такие непринужденные семейные обеды, с шутками и прочим. Сталин на этих обедах был очень человечным, и мне это импонировало. Я еще больше проникался уважением к Сталину и как к политическому деятелю, равного которому не было в его окружении, и как к простому человеку. Но я тогда ошибался. Теперь я вижу, что не все понимал. Сталин действительно велик, я и сейчас это подтверждаю, и в своем окружении он был выше всех на много голов. Но он был еще и артист, и иезуит. Он способен был на игру, чтобы показать себя в определенном качестве.

Хочу описать еще одну встречу со Сталиным, которая произвела на меня сильное впечатление. Это произошло, когда я учился в Промакадемии. Первый выпуск ее слушателей состоялся в 1930 году. Тогда директором у нас был Каминский[58], старый большевик, хороший товарищ. Я к нему относился с уважением. Мы его попросили, чтобы он обратился к Сталину с просьбой принять представителей партийной организации Промышленной академии в связи с первым выпуском слушателей. Мы хотели услышать напутственное слово от товарища Сталина. У нас был запланирован вечер в Колонном зале Дома союзов[59], посвященный выпуску слушателей, и мы просили, чтобы Сталин выступил на этом торжественном заседании. Нам сообщили, чтобы мы выделили своих представителей, и Сталин примет человек шесть или семь. В их числе был и я, как секретарь партийной организации. Остальные участники этой встречи уже окончили Промышленную академию, а я попал именно как представитель партийной организации.

Пришли к Сталину. Он сейчас же принял нас, и началась беседа. Сталин развивал такую тему: надо учиться, надо овладевать знаниями, но не разбрасываться, а знать свое конкретное дело глубоко и в деталях. Нужно, чтобы из вас получились подготовленные руководители, не вообще какие-то специалисты по общему руководству делом, а с глубоким знанием именно своего дела. Тут он привел такой пример: если взять нашего специалиста, русского инженера, то это специалист очень образованный и всесторонне развитый. Он может поддерживать разговор на любую тему и в обществе дам, и в своем кругу, он сведущ в вопросах литературы, искусства и других. Но когда потребуются его конкретные знания, например машина остановилась, то он сейчас же пошлет других людей, которые бы ее исправили. А вот немецкий инженер будет в обществе более скучен. Но если ему сказать, что остановилась машина, он снимет пиджак, засучит рукава, возьмет ключ, сам разберет, исправит и пустит машину. Вот такие люди нужны нам: не с общими широкими знаниями, это тоже очень хорошо, но, главное, чтобы они знали свою специальность и знали ее глубоко, умели учить людей.

Нам это понравилось. Я такую точку зрения слышал и раньше, еще когда учился на рабфаке. Тогда проводилась в жизнь такая идея, что нам, конечно, нужны и институты, но главным образом нужно побольше техникумов, чтобы иметь у нас не столько просто образованных людей, знающих ту или другую отрасль, сколько специалистов, окончивших техникумы, если проще говорить – ремесленников, которые знали бы дело ýже, но зато глубже, чем инженер той же специальности. У нас тогда и споров не было, мы всецело придерживались такой точки зрения. Поэтому слова Сталина, при личном знакомстве с ним, произвели тогда на меня хорошее впечатление: вот человек, который знает суть и правильно направляет наши умы, нашу энергию на решение коренной задачи индустриализации страны, подъема промышленности и создания на этой основе неприступности границ нашей Родины со стороны капиталистического мира. На этой же базе основывался и подъем благосостояния народа.

Закончили беседу. Сталин сказал: «Я не смогу быть у вас, а придет к вам Михаил Иванович Калинин[60]. Он вас поприветствует». Когда завершилась беседа со Сталиным, мы увидели, что уже началось заседание в Колонном зале и нам надо туда бежать. Пришли мы из Кремля в Колонный зал, когда доклад уже кончился. С докладом, по-моему, выступал Каминский. Потом говорили слушатели, и, наконец, выступил Михаил Иванович. Мы все уважали его и внимательно слушали. Но он говорил как раз обратное тому, о чем только что сказал Сталин. Правда, он тоже утверждал, что надо учиться, овладевать знаниями и быть квалифицированными руководителями нашей промышленности: «Вы кадровые командиры и должны знать не только свою специальность, но должны читать литературу, должны быть всесторонне развитыми. Надо быть не только знатоками своей специальности, своих машин и приборов, вы должны быть знатоками нашей литературы, искусства, истории и прочего». Те, кто был у Сталина, переглядывались. Ведь мы только что пришли от него, а Калинин по этому вопросу говорил как раз противоположное услышанному от Сталина. Я был на стороне Сталина, считая, что он конкретнее ставит задачи, ибо прежде всего мы должны быть специалистами, мастерами своего дела и не разбрасываться, иначе мы не будем иметь настоящей цены. Тот, кто глубже знает свой предмет, более полезен для своей Родины и для дела.

Когда началась моя партийная деятельность в Москве, то в январе 1931 г. состоялась районная партийная конференция. Тогда районные партконференции проводились или через шесть месяцев, или через год. На этой-то конференции я был избран в январе секретарем Бауманского районного партийного комитета, а Коротченко[61] – председателем районного Совета. Заворгом в райкоме стал товарищ Трейвас[62], очень хороший товарищ. Агитмассовым отделом заведовал, по-моему, товарищ Розов, тоже очень хороший, деятельный человек. Потом еще Шуров[63]. У него так кончилась карьера: не помню, либо его арестовали, либо он покончил жизнь самоубийством в Сибири в 1937 году.

Трейвас в 20-е годы был широко известен как комсомольский деятель. Это был дружок Саши Безыменского[64]. Они вместе являлись активными деятелями Московской комсомольской организации. Трейвас – очень дельный, хороший и умный человек. Но меня еще тогда Каганович предупредил, что, мол, у него имеется политический изъян: он в свое время, когда шла острая борьба с троцкистами, подписал так называемую декларацию 93 комсомольцев в поддержку Троцкого. Безыменский ее тоже подписал. «Поэтому, – сказал Каганович, – требуется настороженность, хотя сейчас Трейвас полностью стоит на партийных позициях, не вызывает никаких сомнений и рекомендуется от Центрального Комитета заворгом».

Сейчас, когда прошло столько лет, я должен сказать, что Трейвас работал очень хорошо, преданно, активно. Это был умный человек, и я им был очень доволен. Но с ним я проработал только полгода, а потом меня избрали секретарем Краснопресненского райкома партии. Это считалось повышением на партийной лестнице, потому что Красная Пресня занимала более высокие политические позиции, чем Бауманский район, ввиду ее славного исторического прошлого – Декабрьского восстания 1905 года. Краснопресненская парторганизация была ведущей партийной районной организацией в Москве. Трейвас же остался в Бауманском районе. А секретарем Бауманского райкома избрали, по-моему, Марголина[65].

Трейвас кончил свою жизнь трагично. Он был избран секретарем Калужского горкома партии и хорошо там работал. Гремел, если так можно сказать, этот Калужский горком. Но когда началась «мясорубка» 1937 года, то и он не избежал ее. Я опять встретился с Трейвасом, когда он уже сидел в тюрьме. Сталин тогда выдвинул идею, что секретари обкомов партии должны ходить в тюрьмы и проверять правильность действий чекистских органов. Поэтому я тоже ходил. Помню, Реденс был тогда начальником управления ОГПУ Московской области. Это тоже интересная фигура. Реденс, бедняга, тоже кончил жизнь трагически. Он был арестован и расстрелян, несмотря на то, что был женат на сестре Надежды Сергеевны Аллилуевой, то есть являлся свояком Сталина. Я много раз встречал Реденса на квартире у Сталина, на семейных обедах, на которые я тоже приглашался, как секретарь Московской партийной организации, да и Булганин, как председатель Моссовета.

Вот с этим-то Реденсом ходили мы и проверяли тюрьмы. Это была ужасная картина. Помню, зашел я в женское отделение одной тюрьмы. Жарища, дело было летом, камера переполнена… Реденс предупредил меня, что там можно встретиться с такой-то и такой-то, там попадаются знакомые. Действительно, сидела там одна очень активная и умная женщина – Бетти Глан[66]. Она и сейчас, кажется, еще жива и здорова. Была она вторым по счету директором Центрального парка культуры и отдыха имени Горького в Москве. Но она была не только директором, а фактически одним из его создателей. Я тогда не бывал на дипломатических приемах, а она, как выходец из буржуазной семьи, знала этикет высшего общества, и Литвинов[67] ее всегда туда приглашал, так что она как бы представляла наше государство на этих приемах. Теперь я встретил ее в тюрьме. Она была полуголая, как и другие, потому что стояла жарища. Говорит: «Товарищ Хрущев, ну какой же я враг народа? Я честный человек, я преданный партии человек». Вышли мы оттуда, зашли в мужское отделение. Тут я встретил Трейваса. Трейвас тоже говорит мне: «Товарищ Хрущев, разве я такой-сякой?» Я тут же обратился к Реденсу, а он отвечает: «Товарищ Хрущев, они все так. Они все отрицают. Они просто врут».

Тогда я понял, что наше положение секретарей обкомов очень тяжелое: фактические материалы следствия находятся в руках чекистов, которые и формируют мнение: они допрашивают, пишут протоколы дознания, а мы являемся, собственно говоря, как бы «жертвами» этих чекистских органов и сами начинаем смотреть их глазами. Таким образом, это получался не контроль, а фикция, ширма, которая прикрывала их деятельность. Позднее я подумал: а почему Сталин так сделал? Теперь ясно, что Сталин это сделал сознательно, он продумал это дело, чтобы, когда понадобится, мог бы сказать: «Там же партийная организация. Они ведь следят, они обязаны следить». А что такое «следить»? Как именно следить? Чекистские органы не подчинены нашей партийной организации. Следовательно, кто за кем следит? Фактически не партийная организация следила за чекистскими органами, а чекистские органы следили за партийной организацией, за всеми партийными руководителями.

В то время мне приходилось очень часто встречаться со Сталиным и слушать его: на заседаниях, на совещаниях, на конференциях, слушать и видеть его деятельность при встречах с ним у него на квартире и в обстановке работы руководящего коллектива – Политбюро Центрального Комитета. На этом фоне Сталин резко выделялся, особенно четкостью своих формулировок. Меня это очень подкупало. Я всей душой был предан ЦК партии во главе со Сталиным и самому Сталину в первую очередь.

Раз присутствовал я на совещании узкого круга хозяйственников. Это было тогда, когда Сталин сформулировал свои знаменитые «шесть условий» успешного функционирования экономики[68]. Я тогда работал секретарем Бауманского райкома партии. Мне позвонили, чтобы я явился на Политбюро, выступит Сталин. Я сейчас же приехал в ЦК, там было уже полно людей. Зал, в котором мы заседали, небольшой, вмещавший максимум человек 300, был битком набит. Слушая Сталина, я старался не пропустить ни одного слова и, насколько мог, записал его выступление. Потом оно было опубликовано. Повторяю, краткость выражений и четкость формулирования задач, которые были поставлены, подкупали меня, и я все больше и больше проникался уважением к Сталину, признавая за ним особые качества руководителя.

Я встречал и наблюдал Сталина также при непринужденных собеседованиях. Это случалось иной раз в театре. Когда Сталин шел в театр, он порой поручал позвонить мне, и я приезжал туда или один, или вместе с Булганиным. Обычно он приглашал нас, когда у него возникали какие-то вопросы и он хотел, находясь в театре, там же обменяться мнениями по вопросам, которые чаще всего касались города Москвы. Мы же всегда с большим вниманием слушали его и старались сделать именно так, как он нам советовал. А в ту пору советовал он чаще в хорошей, товарищеской форме пожеланий.

Однажды (по-моему, перед XVII партийным съездом) мне позвонили и сказали, чтобы я сам позвонил по такому-то номеру телефона. Я знал, что это номер телефона на квартире Сталина. Звоню. Он мне говорит: «Товарищ Хрущев, до меня дошли слухи, что у вас в Москве неблагополучно дело обстоит с туалетами. Даже “по-маленькому” люди бегают и не знают, где бы найти такое место, чтобы освободиться. Создается нехорошее, неловкое положение. Вы подумайте с Булганиным о том, чтобы создать в городе подходящие условия». Казалось бы, такая мелочь. Но это меня еще больше подкупило: вот, даже о таких вопросах Сталин заботится и советует нам. Мы, конечно, развили бешеную деятельность с Булганиным и другими ответственными лицами, поручили обследовать все дома и дворы, хотя это касалось в основном дворов, поставили на ноги милицию. Потом Сталин уточнил задачу: надо создать культурные платные туалеты. И это тоже было сделано. Были построены отдельные туалеты. И все это придумал тоже Сталин.

Помню, как тогда не то на совещание, не то на конференцию съехались товарищи из провинции. Эйхе[69] (он тогда, кажется, в Новосибирске был секретарем парторганизации) с такой латышской простотой спрашивал меня: «Товарищ Хрущев, правильно ли люди говорят, что вы занимаетесь уборными в городе Москве и что это – по поручению товарища Сталина?» – «Да, верно, – отвечаю, – я занимаюсь туалетами и считаю, что в этом проявляется забота о людях, потому что туалеты в таком большом городе – это заведения, без которых люди не могут обходиться даже в таких городах, как Москва». Вот такой эпизод, казалось бы, мелочевый, свидетельствует, что Сталин и мелочам уделяет внимание. Вождь мирового рабочего класса, как тогда говорили, вождь партии, а ведь не упускает из виду такую жизненно необходимую мелочь для человека, как городские туалеты. И это нас подкупало.

Еще отдельные эпизоды, которые связаны с деятельностью Сталина и характеризуют его. Помню, однажды на заседании Политбюро встал несколько необычный вопрос об одном лице, командированном Внешторгом в какую-то латиноамериканскую страну. Подошла очередь данного вопроса. Вызвали этого человека. Пришел он, очень растерянный с виду, лет тридцати пяти. Начинается обсуждение. К нему обращается Сталин: «Расскажите нам все, как было, ничего не утаивая». Тот рассказывает, что приехал в эту страну делать какие-то заказы. Сейчас я точно уже не помню, от какой организации и куда он ездил. Но не это главное. Тут интересно, как реагировал Сталин. А человек продолжает: «Я зашел в ресторан поесть. Сел за стол, заказал обед. Ко мне подсел какой-то молодой человек и спрашивает: “Вы из России?” – “Да, из России”. – “А как вы относитесь к музыке?” – “Люблю послушать, если хорошо играют на скрипке”. – “А что вы приехали закупать?” – “Я приехал закупать оборудование”. – “А вы в России служили в армии?” – “Да, служил”. – “В каких частях?” – “В кавалерии, я кавалерист, люблю лошадей и сейчас, хотя уже не служу”. – “А как вы стреляете? Вы же были военным”. – “Неплохо стреляю”». А назавтра мне перевели, что было обо мне написано в газетах. Я просто за голову взялся. Оказывается, это был журналист, представитель какой-то газеты, но он не представился мне, а я по своей неопытности стал с ним разговаривать и отвечать на его вопросы. Он написал, что приехал такой-то, что будет размещать заказы на такую-то сумму (все это был вымысел), что любит ездить верхом, настоящий джигит, хороший стрелок и спортсмен, стреляет вот так-то и попадает туда-то на таком-то расстоянии, к тому же скрипач и т. д. Одним словом, столько было написано чепухи, что я ужаснулся, но сделать уже ничего не мог. Через некоторое время посольство предложило мне, чтобы я возвратился на Родину. Вот я приехал и докладываю вам, как это было. Очень прошу учесть, что было сделано без какого-либо злого умысла».

Пока он рассказывал, все хихикали и подшучивали над ним, особенно лица, приглашенные со стороны. Но члены ЦК и Ревизионной комиссии[70], которые всегда присутствовали на заседаниях, вели себя сдержанно, ожидая, что же теперь будет. Когда я посмотрел на этого человека, мне его стало жалко: он оказался жертвой собственной простоты, наивности, а как скажется на нем разбор дела на заседании Политбюро? Человек этот говорил очень чистосердечно, но смущался. Сталин же приободрял его: «Рассказывайте, рассказывайте», причем спокойным, дружелюбным тоном. Вдруг Сталин говорит: «Ну что же, доверился человек и стал жертвой этих разбойников пера, пиратов… А больше ничего не было?» – «Ничего». – «Давайте считать, что вопрос исчерпан. Смотрите, в дальнейшем будьте поосторожнее». Мне очень понравился такой исход обсуждения.

После этого объявили перерыв. Тогда Политбюро заседало долго, и час, и два, и больше, делали перерыв, после чего все уходили в другой зал, где стояли столы со стульями и подавался чай с бутербродами. Тогда было голодное время даже для таких людей, как я, занимавших довольно высокое положение, жили мы более чем скромно, даже не всегда можно было вдоволь поесть у себя дома. Поэтому, приходя в Кремль, наедались там досыта бутербродами с колбасой и ветчиной, пили сладкий чай и пользовались всеми благами, как люди, не избалованные яствами изысканной кухни. Так вот, когда был объявлен перерыв и все пошли в «обжорку», как мы между собой в шутку ее называли, он, бедняга, продолжал сидеть, настолько, видимо, потрясенный неожиданным для него исходом дела, что, пока ему кто-то не сказал об окончании заседания, он не двигался с места.

Мне очень понравились такая человечность и простота Сталина, понимание им души человека. Казалось ведь, что человек уже обречен, раз поставлен на обсуждение этот вопрос. Думаю, что, наверное, пришло какое-то донесение Сталину, после чего Сталин сам поставил этот вопрос на Политбюро, чтобы показать, каков он и как решает такие дела.

Еще один эпизод. Это произошло, наверное, в 1932 или 1933 году. Тогда возникло в обществе движение, как мы тогда их называли, отличников. Лыжники, рабочие Московского электрозавода, который занимал тогда передовое место в столице, решили совершить лыжный поход из Москвы в Сибирь или на Дальний Восток. Они благополучно его завершили, возвратились и были представлены к наградам. Их наградили какими-то значками или даже орденами. И, конечно, было вокруг этого много шума. Потом туркмены решили на конях прискакать из Ашхабада в Москву и тоже совершили свой переход. Их тоже встретили с почетом, одарили подарками и опять же наградили. Потом и в других городах и областях развернулось «движение отличников».

Вдруг Сталин сказал, что надо это прекратить, иначе конца не будет: если мы начнем поощрять, а мы уже начали, так все станут ходить, скакать, чем-то «отличаться» и отрываться от производства. «Мы, – сказал он, – превратимся в бродяг, будем публично поощрять такое бродяжничество и даже награждать за него. Нужно прекратить!» И тут же положил конец «движению отличников». Мне это тоже очень понравилось: во-первых, ненужная была шумиха; во-вторых, действительно неверное направление дела поощрения к бродяжничеству, каким-то бесконечным походам и переходам. Сталин же по-хозяйски подошел к вопросу: нужно нацеливать усилия людей в другом направлении, к тому, что поднимает производство, способствует сплочению народа, удовлетворению его потребностей и т. п. Хорошо разок совершить спортивный поход на лыжах, но это в принципе никакого особого значения не имеет, потому что по-настоящему спорт надо развивать все же на другой основе.

Зато неприятно поразил меня такой случай. Кажется, шел 1932 год. В Москве была голодуха, и я, как второй секретарь горкома партии, затрачивал много усилий на изыскание возможностей прокормить рабочий класс. Занялись мы кроликами. Сталин сам выдвинул эту идею, и я увлекся этим делом: с большим рвением проводил в жизнь указание Сталина развивать кролиководство. Каждая фабрика и каждый завод там, где только возможно и даже, к сожалению, где невозможно, разводили кроликов. Потом занялись шампиньонами: строили погреба, закладывали траншеи. Некоторые заводы хорошо поддерживали продуктами свои столовые, но всякое массовое движение, даже хорошее, часто ведет к извращениям. Поэтому случалось много неприятных казусов. Не всегда такие хозяйства окупались, были и убыточные, и не все директора поддерживали их. Гуляло в обиходе прозвание этих грибниц гробницами.

При распределении карточек с талонами на продукты и товары было много жульничества. Ведь всегда так: раз карточки, значит, недостаток, а недостаток толкает людей, особенно неустойчивых, на обход законов. При таких условиях воры просто плодятся. Каганович сказал мне: «Вы приготовьтесь к докладу на Политбюро насчет борьбы в Москве за упорядочение карточной системы. Надо лишить карточек тех людей, которые добыли их незаконно, воровским способом». Карточки были разные – для работающих и для неработающих. Для работающих – тоже разные, и это тоже один из рычагов, который двигал людей на всяческие ухищрения и даже злоупотребления. Мы провели тогда большую работу со всеми организациями, включая профсоюзы, милицию и чекистов. Сотни тысяч карточек просто сэкономили или отобрали, лишив их тех людей, которые были недостойны. Ведь тогда шла острая борьба за хлеб, за продукты питания, за выполнение первой пятилетки. Надо было обеспечить в первую очередь питанием тех, кто сам способствовал успеху пятилетки.

Настал день, когда нас должны были слушать по этому вопросу на Политбюро. Каганович сказал, что докладывать буду я. Это меня очень обеспокоило и даже напугало: выступать на таком авторитетном заседании, где Сталин будет оценивать мой доклад. Председательствовал тогда на заседаниях Молотов, Сталин никогда в то время не председательствовал. Только после войны Сталин уже чаще, чем раньше, сам вел заседания. В 40-е годы на заседаниях Политбюро обычно царила сдержанность. Но в 30-е годы обсуждение некоторых вопросов проходило довольно бурно, особенно если кто-нибудь позволял себе выразить свои эмоции. Тогда это еще допускалось. Раз, например, вспылил Серго Орджоникидзе, вообще очень горячий человек, налетел на наркома внешней торговли Розенгольца[71] и чуть не ударил его…

Итак, сделал я доклад, рассказывая, каких больших мы добились успехов. А Сталин подал реплику: «Не хвастайте, не хвастайте, товарищ Хрущев. Много, очень много осталось воров, а вы думаете, что всех выловили». На меня это сильно подействовало: действительно, я посчитал, что мы буквально всех воров разоблачили, а вот Сталин, хоть и не выходил за пределы Кремля, а видит, что жуликов еще очень много. По существу, так и было. Но то, как именно подал он реплику, понравилось мне очень: в этаком родительском тоне. Это тоже поднимало Сталина в моих глазах.

А теперь перейду к упомянутому мною неприятному эпизоду. Через какое-то время я узнал, что такой же доклад будут делать ленинградцы. Меня заинтересовало, какую же работу провели они? У нас было соцсоревнование с ленинградцами по всем вопросам, и гласное, и негласное. Настал день, когда этот вопрос был поставлен в повестку дня на Политбюро. Пришел я на заседание и сижу себе на своем месте (места были не нумерованные, но за постоянными посетителями заседаний они как-то закрепились). Доклад делал секретарь городского партийного комитета. Первым секретарем был Сергей Миронович Киров, но не он делал доклад, а другой секретарь, с латышской фамилией. Я его мало знал. Но ведь он секретарь Ленинградского горкома; уже поэтому я относился к нему с должным уважением. Доклад он, с моей точки зрения, сделал хороший: ленинградцы тоже много поработали, обеспечили экономию и сократили много карточек к выдаче.

Был объявлен перерыв, народ повалил в «обжорку», а я как-то задержался. Сталин, видимо, ожидал, пока пройдут те, кто занимал задние места. И тут я стал невольным свидетелем, как Сталин перебрасывался фразами об этом секретаре с Кировым. Он спросил его, что это за человек. Сергей Миронович что-то ответил ему, вероятно, положительно. Сталин же бросил реплику, унижавшую и оскорблявшую этого секретаря. Для меня это было просто страшным моральным ударом. Я даже в мыслях не допускал, что Сталин, вождь партии, вождь рабочего класса, может так неуважительно относиться к члену партии.

Помню, наступали мы и заняли у белых город Малоархангельск[72]; пришел ко мне местный учитель, человек небольшого ума, и спросил, какой пост ему дадут, если он вступит в партию. Меня это возмутило, но я сдержался и сказал: «Самый ответственный пост». – «А какой?» – «Дадут винтовку в руки и пошлют бить белогвардейцев. Это сейчас самый ответственный пост. Решается вопрос, быть или не быть Советской власти. Что может быть более ответственным?» – «Ну если так, то я не пойду в партию». Говорю: «Самое лучшее. Вы не ходите!»

Я отвлекся. А вот Сталин, вождь, у которого, казалось, я должен брать уроки доброго отношения к людям и понимания их, пускает такую реплику. Вот уже столько лет прошло, а его слова все еще сидят осколком у меня в памяти. Они оставили отрицательное мнение о Сталине. В его словах прозвучало пренебрежение к людям. Латыш, о котором шла речь, был простой человек, видимо, из рабочих. Тогда латышей вообще среди нашего актива было очень много. Вот встречался я, например, с одним латышом, он командовал 72-м полком 9-й стрелковой дивизии. И на партийных постах, и в хозяйстве, и в Красной Армии было много латышей, и я всегда относился к ним с большим уважением. Да и вообще не было тогда у нас деления людей по национальностям. Деление было по преданности делу: за революцию или против? Это было главным. Потом уже стало нас разъедать мелкобуржуазное отношение к людям: а какой нации? А раньше имело значение только социальное положение: из рабочих он, из крестьян или из интеллигенции? Интеллигенция была тогда, как говорится, на подозрении. Ведь в первые годы революции сравнительно мало людей интеллигентного труда состояло в рядах Коммунистической партии.

Московские будни

В 1930 году летом проходил XVI партийный съезд. На этот съезд я не был избран делегатом, ибо учился в Промышленной академии. Промышленная академия занимала нетвердую политическую позицию, и при выборах на съезд моя кандидатура не была выдвинута: во-первых, я был новый человек, неизвестный Московской парторганизации; во-вторых, я в Промышленной академии представлял новое руководство, которое стояло на позициях генеральной линии партии. Бауманский райком партии возглавлял тогда Ширин, а он был политически недостаточно зрелым и, видимо, имелись у него еще какие-то свои соображения. Одним словом, я не был избран, но в ЦК ВКП(б) дали мне постоянный гостевой билет на съезд. Поэтому я присутствовал на отчетном докладе Сталина и на выступлениях, хотя и не на всех, так как было очень много людей, которые обращались ко мне с просьбой дать им гостевой билет, и я не мог отказать. Хотя и запрещалось передавать гостевой билет другим товарищам, но, каюсь, мы это делали. Правда, некоторых поймали и даже наказали, однако мне сошло. Товарищей, которые ходили с моим гостевым билетом, пропускали туда, и мы были довольны, что не только я, а и другие побывали на съезде по гостевому билету, который был выписан Центральным Комитетом персонально для меня.

Кончились летние каникулы, и осенью мы опять приступили к учебе. Она протекала бурно. Мы много сделали для перестройки учебного процесса. В Промышленной академии училось немало бездельников, которые пришли туда не учиться, а отсидеться в период острой политической борьбы. Это был как бы политический отстойник. «Правые» свили там себе гнездо, окопались там… У нас было два выходных – воскресенье, как обычно, для всех, и еще один день для проработки пройденного. Я жил в общежитии и наглядно видел эту «проработку». Все уходили куда-нибудь с утра, а приходили – не знаю когда, просто бездельничали. И мы тогда поставили вопрос о том, что надо учиться: ведь мы прибыли сюда не для того, чтобы просто проводить время в Москве, а чтобы получить знания и вернуться в промышленность теоретически и практически подкованными и с большей пользой работать для партии, для блага народа в деле строительства социализма. И вот провели мы и это мероприятие, и многие отбросили то, что мешало лучшему использованию учебного времени.

Наша партийная организация вскоре приобрела большой авторитет в Московском партийном комитете и в ЦК. Тогда возникало очень много политических ситуаций в ходе борьбы с оппозицией, когда нам надо было реагировать, и реагировать немедленно. Промышленная академия занимала тут как бы ведущее положение. Мы собирались по группам, проводили общие собрания, и наши резолюции о текущем моменте сейчас же публиковались в «Правде». Таким образом, они становились общим достоянием.

Одним из острейших был вопрос о коллективизации сельского хозяйства. Мы считали, что известное выступление Сталина с письмом «Головокружение от успехов»[73] – это шедевр. Мы понимали его как смелость руководителя партии, который не боится признать ошибки. Правда, он не взял эти ошибки на себя лично, а взвалил их на партийный актив. Хотя местный актив с азартом, грубо говоря, со звериным азартом проводил коллективизацию, но он все же находился под бичом «Правды». Если взять «Правду» за тот период, то она пестрела изо дня в день цифрами (у кого в районе какой процент крестьян уже объединен в колхозы), подхлестывавшими местные партийные организации. В 1929–1930 гг. у меня не было никакого прямого соприкосновения ни с деревней, ни даже с партактивом, который проводил эту кампанию. Я питался данными лишь со страниц «Правды» и радовался. Я стоял за колхозы всей душой и телом, поэтому меня радовали публикуемые цифры.

А когда разразился гром – письмо «Головокружение от успехов», я был несколько смущен: как же так, все было хорошо, а потом вдруг такое письмо? Но стало ясно, что это было необходимо, потому что угроза назревала или даже уже назрела. Уже вспыхивали отдельные восстания крестьян и назревали еще более крупные. Обстановка коллективизации хорошо отражена Шолоховым[74] в «Поднятой целине». Правда, в «Поднятой целине» дело нашло отражение именно так, как оно толковалось Сталиным. Иначе и быть не могло, Шолохов иначе не мог написать. Теперь же, когда выявились злоупотребления Сталиным властью, то при анализе пройденного нами пути требуется более аналитический, более глубокий подход. Надо, все проанализировав, сделать правильный вывод из ошибок, прежде всего из ошибок, допущенных Сталиным, когда он лбом ударился о стену и не смог прошибить ее, из-за чего вынужден был отступить. Но, отступая, свалил свою вину на других, и это очень дорого обошлось тем людям.

Помню, как Московская организация тоже обвинялась в том, что она допустила перегибы. Тогда Московскую парторганизацию возглавлял товарищ Бауман[75]. Я мало знал его, но он считался крупным руководителем. Потом, когда его освободили, на пост руководителя Московской организации был выдвинут Молотов. Однако Молотов мало проработал на этом посту, а на это место был выдвинут Каганович.

Тогда к нам уже стали проникать сведения, что на селе неблагополучно, что с колхозами не все обстоит гладко. Разгорелась острая борьба с «правыми». Потом Рыков и Бухарин сконтактировали свою оппозиционную деятельность с зиновьевцами и даже с троцкистами. Одним словом, разгорелась очень сильная борьба. Вот тогда-то, насколько сейчас помню, Угланова, который был противником такой коллективизации, и сменил Бауман, затем Баумана сменил Молотов, а Молотова сменил Каганович. Таким образом, шло «по возрастающей» выдвижение людей в Московской организации, которая сама выдвигалась на передний план и должна была послужить примером для других, поскольку одновременно шло и нарастание коллективизации.

Когда я уже работал секретарем Московского городского комитета партии (это было в 1932 г.), вдруг Каганович однажды говорит мне, что он собирается в командировку в Краснодар. Он не вполне откровенно сказал, какие причины вызвали эту поездку. Не знаю, сколько он отсутствовал, наверное, с неделю или с две, однако когда приехал, то, как руководитель Московской парторганизации, проинформировал нас о положении дел. Оказывается, он выезжал в Краснодар потому, что там началась забастовка (как тогда говорили – саботаж). Кубанские казаки не хотели обрабатывать землю в колхозах, и в результате этой поездки были выселены в Сибирь целые станицы.

Мы смотрели тогда на все эти события глазами Сталина и обвиняли кулаков, «правых», троцкистов, зиновьевцев и всех, кого нужно было обвинить и с кем велась тогда борьба в партии. Просто не допускалось мысли, что могут быть допущены ошибки Центральным Комитетом, в первую голову Сталиным. Он формулировал в то время политические задачи совершенно бесконтрольно. К тому времени, по-моему, уже были фактически отстранены от руководства Рыков, Бухарин, Зиновьев и Каменев[76], а Троцкого уже и в нашей стране не было, он был выслан за границу. Таким образом, предвидеть эти ошибки или как-то допустить их наличие зависело от ЦК, от Политбюро, а в Политбюро руководящую и решающую роль играл Сталин. Значит, если искать виновных, то главная вина лежала на нем.

Но тогда мы этого не видели, мы смотрели на все глазами Сталина: коллективизация идет, Сталин вовремя повернул руль, все увидел и опубликовал письмо «Головокружение от успехов». Мне неизвестно даже сейчас, какие реальные были у нас успехи. Тогда же, собственно, мы об этом и не задумывались: раз Сталин сказал, значит, так и есть, мы просто не понимали, не замечали фактов. А «успехи» были такие, что в стране возник голод.

У меня имелись приятели среди военных. Одним из них был Векличев[77], начальник Политуправления Московского военного округа, очень хороший товарищ. Он был ближайшим, преданнейшим другом Якира. Он когда-то работал на Украине и сам происходил из шахтеров. Ходил он тогда с тремя или четырьмя ромбами в петлицах. Он-то и рассказал мне, что на Украине дело обстоит плохо: крестьяне не работают, не хотят пахать, повсюду забастовки, саботаж. Вдруг я узнаю, что мобилизованные красноармейцы посылаются на прополку сахарной свеклы на Украину. В те времена Украина была главным поставщиком сахара, наверное, процентов 70 сахара, если не больше, давала она стране.

Когда я работал на Украине, то несколько соприкасался с сельским хозяйством и получил представление об уходе за сахарной свеклой. Поэтому меня такое известие страшно поразило: если, думаю, красноармейцы будут полоть и убирать сахарную свеклу, то сахара ожидать нельзя. Эта культура довольно трудоемкая, деликатная, и ее нужно обрабатывать со знанием дела, своевременно ухаживая за ней. Конечно, от людей, не заинтересованных в результатах труда, сложно что-либо требовать. К тому же красноармейцы в большинстве своем были из разных районов страны, а не только из свеклосеющих, и они плохо знали конкретное дело. И, конечно, это сказалось на результатах: сахара не было.

Позже просачивались в Москву сведения, что на Украине царит голод. Я же просто не представлял себе, как может быть в 1932 г. голодно на Украине. Когда я уезжал в 1929 г., Украина находилась в приличном состоянии по обеспеченности продуктами питания. А в 1926 г. мы вообще жили по стандарту довоенного времени, то есть 1913 г., а тогда продуктов питания на Украине имелось много, и все продукты были дешевые: фунт мяса стоил 14 коп., у овощей была буквально копеечная цена. В 1926 г. мы достигли довоенного уровня, и после упадка хозяйства в результате войны и разрухи мы гордились этим успехом. И вдруг – голод!

Уже значительно позже я узнал о действительном положении дел. Когда я приехал на Украину в 1938 г., то мне рассказывали, какие раньше были тяжелые времена, но никто не говорил, в чем же заключались эти тяжелые обстоятельства. Оказывается, вот что было, как рассказал мне потом товарищ Микоян. Он говорил: «Приехал однажды товарищ Демченко в Москву, зашел ко мне: “Анастас Иванович, знает ли Сталин, знает ли Политбюро, какое сложилось сейчас положение на Украине?” (Демченко был тогда секретарем Киевского обкома партии, причем области были очень большими.) Пришли в Киев вагоны, а когда раскрыли их, то оказалось, что вагоны загружены человеческими трупами. Поезд шел из Харькова в Киев через Полтаву, и вот на промежутке от Полтавы до Киева кто-то погрузил трупы, они прибыли в Киев. “Положение очень тяжелое, – говорил Демченко, – а Сталин об этом, наверное, не знает. Я хотел бы, чтобы вы, узнав об этом, довели до сведения товарища Сталина”».

Вот тоже характерная черта того периода, когда даже такой человек, как Демченко, член Политбюро ЦК КП(б) Украины, видный работник и член ЦК, не мог сам прийти, проинформировать и высказать свое мнение по существу. Уже складывалось ненормальное положение: один человек подавлял коллектив, другие перед ним трепетали. Демченко хорошо все понимал, но он все-таки решил рассказать Микояну, зная, что Микоян был в то время очень близким человеком к Сталину. Да и вообще тогда в партии, в партактиве нередко говорили, что существует «кавказская группа» в руководстве. К кавказской группе относились, в частности, Сталин, Орджоникидзе[78], Енукидзе[79] и Микоян.

Сколько же тогда погибло людей? Сейчас я не могу сказать. Сведения об этом просочились в буржуазную печать, и в ней вплоть до последнего времени моей деятельности иной раз проскальзывали статьи насчет коллективизации и цене этой коллективизации в жизнях советских людей. Но это сейчас я так говорю, а тогда я ничего этого, во-первых, не знал, а во-вторых, если бы и знал о чем-то, то нашлись бы свои объяснения: саботаж, контрреволюция, кулацкие проделки, с которыми надо бороться, и т. п. Это ведь нельзя было отрицать, потому что Октябрьская революция породила острую классовую борьбу, которая потрясла весь общественный строй и экономический уклад страны, ее политические основы аж до пупа Земли. Все было… Только теперь видно, что нельзя было все объяснять лишь этим: нужно было еще и разумно руководить страной.

Я регулярно встречался со Сталиным, когда уже работал в Москве секретарем горкома партии и отвечал за вопросы реконструкции города. Первый план реконструкции Москвы разрабатывался при мне, когда я работал вторым секретарем горкома ВКП(б), а Булганин был председателем Моссовета. По-моему, главным архитектором города был тогда Чернышев[80], очень умный человек. Он автор здания Института В.И. Ленина. Этот архитектор производил на меня впечатление человека очень скромного и застенчивого. Произошел однажды неприятный эпизод. Пришли мы на площадь у Моссовета и стали осматривать здания, которые окружают Моссовет. Каганович взглянул на здание Института Маркса – Энгельса – Ленина (новое название, позднее – Центральный партийный архив) и говорит: «Черт его знает, и кто это построил такое уродливое здание?» Дом имел форму куба и окрашен был в серый цвет, под бетон. Действительно, здание выглядело мрачноватым. Архитекторы несколько смутились, и очень-очень смутился Чернышев. Он ответил: «Лазарь Моисеевич, это я проектировал». Тот улыбнулся, извинился и начал несколько смягчать свое оскорбительное замечание в адрес архитектора.

Мы докладывали тогда о ходе реконструкции Москвы в Политбюро. Доклад сделал, кажется, Каганович, хотя, может быть, и Чернышев, как главный архитектор города. Мне понравились указания Сталина по соответствующим вопросам. Я сейчас уже не помню, что конкретно он говорил, слова не были настолько яркими, чтобы сохраниться в моей памяти, но общее впечатление осталось хорошее. Это произошло, кажется, в 1934 году. В то время уже началось строительство метрополитена. Когда решался вопрос об этом, мы очень слабо представляли себе, что это за строительство, были довольно наивны и смотрели на это как на нечто чуть ли не сверхъестественное. Сейчас гораздо проще смотрят на полеты в космос, чем мы тогда – на строительство в Москве метрополитена. Но ведь тогда было другое время, и с этим надо считаться.

Лучшим строителем считался Павел Павлович Ротерт[81], немец российского происхождения. Он считался крупнейшим среди строителей. В принципе тогда самое крупное гражданское строительство было осуществлено в Харькове, где возвели Дом промышленности на площади Дзержинского. По тем временам это действительно было грандиозное сооружение. После войны Дом промышленности был реконструирован и расширен. Раньше он не был таким огромным, как сейчас, но по тем временам являлся крупнейшим зданием в стране. Строил его как раз Ротерт, потому и предложили назначить его начальником строительства метро.

Вначале я к этому строительству не имел отношения. Это было как бы специальное строительство, хотя и в самом городе. Но спустя какое-то время Каганович вдруг говорит мне: «Со строительством метро дело обстоит плохо, и вам придется, как бывшему шахтеру, заниматься детальным наблюдением за ним. На первых порах, чтобы ознакомиться с ходом строительства, предлагаю вам бросить свою работу в горкоме партии, сходите на какие-то метрошахты, а Булганин пойдет на другие. Побудьте там несколько дней и ночей, посмотрите на все, изучайте с тем, чтобы можно было руководить по существу и знать само дело».

Каганович в ту пору являлся первым секретарем горкома ВКП(б) и первым секретарем Московского обкома партии, а одновременно – секретарем ЦК партии. Главные его силы поглощала работа в ЦК, где он был фактически вторым секретарем ЦК, замещая Сталина. Поэтому на мои плечи постепенно перекладывались и большая работа по Москве, и большая ответственность. Это требовало огромного напряжения сил, если учесть, что соответствующих знаний и опыта у меня не было. Приходилось брать усердием и старанием, затрачивая массу усилий. Московская парторганизация была сложным организмом. Я считал, и не без оснований, что мне придется трудно, и прямо сказал об этом Кагановичу. Тем не менее я стал вторым секретарем Московского горкома ВКП(б), а через год – вторым секретарем обкома (после Рындина[82]). Наконец, в 1935 году я был избран первым секретарем, превратившись в профессионального московского партработника. То была большая честь, влекшая за собой и большую ответственность.

Вернусь к метрополитену. Предложение Кагановича мы приняли с восторгом. Я тогда относился к Кагановичу с большим уважением, а он действительно был человеком, преданным партии и практическому делу. В работе, которую он проводил, он, как говорится, наломал немало дров, но не жалел при этом ни сил, ни здоровья. Трудился преданно и упорно. Пошел я в метрошахты. Спустился, осмотрел все и стал более конкретно представлять себе, что такое метрополитен. Раньше это слово ничего для меня конкретно не означало. Когда же глянул, то увидел, что это простые штольни, такие же, с какими я встречался, работая в угольных шахтах. Правда, здесь картина была более впечатляющей. В угольных шахтах все делалось вручную, зато по сравнению с метро было больше порядка, и, видимо, работали там более квалифицированные люди.

Булганин простудился в метрошахтах и заболел ишиасом, после чего долго лежал в постели. Потом его послали лечиться в Мацесту. Одним словом, он вышел из строя на долгое время, не помню, на какое, может быть, на месяц, может быть, даже более того. Таким образом, руководство строительством метрополитена как бы закрепилось за мною, и я стал отвечать за него. Я регулярно докладывал Кагановичу о ходе работ и принимал во всем самое деятельное участие. Прежде всего предложил Кагановичу: чтобы построить метрополитен, нужны настоящие кадры.

Там кадры были очень слабенькие. Конечно, люди и работали, и учились, и это похвально. Но только люди эти не знали горного дела. А тут надо было вести горные работы в условиях подземной Москвы, в условиях московских грунтов, часто плавунных, очень насыщенных водой. Кроме того, на поверхности города имелись сооружения, которые легко могли быть разрушены в результате обвалов и т. п. Все это требовало особой ответственности. Поэтому я предложил пригласить горных инженеров. Тут – горные работы, поэтому горный инженер будет вести работу значительно лучше тех, кто возглавлял здесь шахты. Начали мы искать инженеров. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Произошла заминка с добычей угля в Донбассе. Там оказалось дело плохо в том смысле, что росли потребности, которые опережали наши возможности. Подготовительные работы и закладка новых шахт отставали от потребностей в угле. Послали в Донбасс Молотова. Он приехал туда, но не разобрался в сути дела, потому что совершенно не знал горной специфики.

Возглавлял тогда работы в Донбассе Егор Трофимович Абакумов, старый шахтер, широко известный как человек, хорошо знающий шахтное дело. Он был моим другом. Я с ним познакомился, когда вместе работали в 1912–1914 годах на одной шахте, а в 1917 году, опять вместе, встречали революцию и стали общественными деятелями на нашей шахте. Потом, после Гражданской войны, с ним вместе мы восстанавливали шахты. Я вернулся из Красной Армии, а он был управляющим рудниками. Меня партийная организация назначила заместителем к нему (тогда парторганизация назначала руководителей). Я просто восхищался его знанием дела. Человек же он был простой, истинно рабочий. То было отличное сочетание: он прекрасно знал горное дело и оказался толковым администратором.

На Политбюро, когда слушали доклад Молотова, то, видимо (я в деталях не знаю эту историю), он предложил снять Абакумова. Таким вот ветром повеяло. Вдруг у меня – звонок. Это звонит мне Каганович: «Вы знаете Абакумова?» – «Да, я хорошо знаю Абакумова». – «Я из Политбюро. Абакумов, видимо, будет снят со своего поста, и сейчас решается вопрос, где его использовать. Как вы смотрите на то, если взять Абакумова заместителем начальника строительства метрополитена к Ротерту? Каково ваше мнение?» Говорю: «Если Абакумов будет снят со своего поста и нам отдадут его на должность заместителя, то лучшего заместителя и искать не нужно. Он будет и замечательным начальником». – «Нет, – отвечает, – тут должность Ротерта».

За Ротертом шла слава крупного инженера, а Абакумов не был ни инженером, ни строителем, а просто выходцем из рабочих, хотя экстерном окончил штейгерское училище. Штейгер-практик: были такие люди в капиталистическое время, знающие свое дело, хотя и не прошедшие классической штейгерской школы… Так был к нам назначен Абакумов. Когда он приехал, мне стало полегче, потому что мы с ним были друзья и вообще друг друга знали, друг другу верили. Сейчас же стали мы приглашать горных инженеров. Пригласили нашего хорошего знакомого и уважаемого товарища, инженера копей Вишневецких[83] Александра Ивановича Шолохова, очень солидного специалиста. Таким способом подобрали кадры, после чего работы в метрополитене двинулись у нас увереннее.

Еще до приезда Абакумова Каганович предложил мне: «Как вы смотрите, если мы вас утвердим начальником строительства метрополитена?». Говорю: «Я бы не хотел». – «Но ведь вы показали свои знания, свое умение. Собственно говоря, сейчас мы уже рассматриваем вас именно как руководителя строительством метрополитена. Поэтому для вас нового тут было бы мало». – «Если состоится такое решение, – отвечаю, – то я буду делать все, что в моих силах, но тогда попросил бы освободить меня от должности секретаря горкома партии, потому что совмещать должность секретаря горкома и начальника строительства метрополитена нельзя». – «Нет, – говорит Каганович, – это невозможно».

Позднее я узнал, что это было предложение Сталина. Каганович мне об этом не сказал, Сталин же указал Кагановичу назначить меня по совместительству, а когда я заявил, что по совместительству работать нельзя, то все было оставлено так, как прежде. Собственно говоря, я 80 % своего времени отдавал тогда метрополитену. И на работу в горком, и с работы ходил через шахты метро. Какой у нас реально был рабочий день, сказать просто трудно. Я вообще не знаю, сколько мы спали. Просто тратили минимум времени на сон, а все остальные часы отдавали работе, делу.

Строительство продолжалось. Помню такой случай. Пришел ко мне молодой инженер. Он мне очень понравился. До этого я его не знал, он работал раньше в проектном отделе. Молодой, красивый парень, нарождавшийся специалист нашего, советского времени. Маковский[84], по-моему, была его фамилия. Говорит он мне:

– Товарищ Хрущев, мы строим метрополитен немецким способом, то есть открытым, траншеями. Для города это очень неудобно. Есть и другие методы строительства, например, закрытый способ, с применением щитов, английский. Там надо глубже копать, это будет немного дороже, но если принимать во внимание возможность войны, то метро сможет служить и убежищем. К тому же в этом случае строительство можно будет вести, уже не придерживаясь транспортных магистралей, и проводить под домами. И для транспорта этот метод тоже был бы лучше. Прошу вас подумать, и если мне будет дано поручение, то я мог бы сделать доклад по этому поводу. Кроме того, сейчас решается вопрос о способе эвакуации пассажиров. Павел Павлович Ротерт готовит заказы на лифты. Это тоже немецкий способ. А почему бы не сделать эскалаторы?

Я, признаться, впервые услышал тогда это слово и не знал, с чем его едят. Спросил, что это значит. Он объяснил мне, насколько я мог его понять. Мне это не показалось какой-то замысловатой сверхсложностью. Говорю ему: «Хорошо, я доложу товарищу Кагановичу, мы обменяемся мнениями, и тогда я вам отвечу». Он попросил меня ничего не говорить, однако, Ротерту, потому что тот весьма строг и ревнив: «Я и так пошел к вам без его ведома, не сообщив ему. Я знаю, что ему докладывать бесполезно, он осудит меня, не выслушав, потому что он очень самоуверенный человек». Доложил я Кагановичу. Каганович отвечает: «Вы заслушайте его более подробно насчет эскалаторов, а уж тогда станем или не станем заказывать лифты».

Ротерт доказывал нам, что эти лифты мы в своей стране построить не сможем, а можно их заказать только в Англии или в Германии. Но для этого нужно иметь золото. Золото же тогда у нас было на вес золота. Его было мало, и поэтому расходовалось оно очень скупо, и я считаю, что это было весьма разумно. Добиться, чтобы нам дали золото на строительство метрополитена, долгое время оставалось нашей мечтой, которую мы считали просто несбыточной: во-первых, нам не дадут, во-вторых, и сами мы знали, что золота-то нет. Его расходовали на более важные нужды, чем метрополитен. Но мы все-таки готовились поставить данный вопрос.

Когда Маковский доложил мне более подробно, я сказал, что теперь должен послушать Ротерта. Пригласил Павла Павловича, пригласил и других людей и сказал, что вот товарищ Маковский выдвигает такие-то предложения. Надо было видеть эту картину: Маковский – молодой человек, изящный, хрупкий, красавец рекламной внешности, а Ротерт – уже старый человек, огромного роста. Он как глянул на него из-под своих нависших бровей, так, знаете, будто крокодил на кролика. Тот смутился, однако не растерялся: молодой был, но зубастый. Он начал высказывать Павлу Павловичу с очень большим уважением и корректно свою точку зрения: говорил, что она более прогрессивная; что мы используем устаревший метод; начал ссылаться на Англию: тоннели глубокого заложения уже проложены в Лондоне, и станция Пиккадилли сделана с помощью эскалаторов. Это лучшая станция в аристократическом районе Лондона. Поэтому и нам бы сейчас не худо взять такое же направление работы. Ротерт с презрением посмотрел на него, назвал мальчишкой, заявил, что он говорит необдуманно, безответственно и пр. Но тот уже посеял свои семена. Я стоял на стороне Маковского, но когда мы начали готовить доклад в ЦК, то о строительстве с глубоким залеганием станций и об эскалаторах пока не говорили, так как считали, что рано ставить вопрос о золоте, а без него тут не обойтись.

Встал также вопрос, что при работе новым способом могут быть несколько растянуты сроки в сравнении с утвержденными сроками окончания строительства метрополитена. К тому же надо было предусмотреть некоторое удорожание строительства. Все это требовалось решать в правительстве и в Политбюро. Поставили прежде вопрос в Политбюро. Но сначала Каганович собрал заседание в МК партии с докладом Ротерта. Ротерт был довольно упрямый человек. Для инженера это похвально. Он имел свою точку зрения и отстаивал ее до конца. Так он и не согласился с нами.

Каганович был очень смущен: надо идти в Политбюро, к Сталину, а Ротерт против. Сталин может нас не поддержать. Но иного выхода не было, потому что Сталин был уже подготовлен: ему говорили о разногласиях, да и заседание было назначено. Пошли. Ротерт доложил свое, потом начали выступать мы. Выступал ли я, сейчас не помню. Но спор разгорелся. Ротерт сказал: «Дорого». Тут Сталин ответил ему резко: «Товарищ Ротерт, вопрос о том, что – дорого, а что – дешево, решает правительство. Я ставлю вопрос о технике. Можно ли технически сделать то, что предлагает этот молодой инженер Маковский?» – «Технически это можно сделать, но будет дорого». – «За это отвечает правительство. Мы принимаем глубокое заложение». Так и постановили. Мне это очень понравилось. Сталин решал смело: да, будет дороже, но сразу решался и вопрос обороны. Ведь это были бомбоубежища на случай будущей войны. Действительно, метрополитен сыграл свою роль не только как транспортное сооружение: во время войны его станции служили убежищами. Одно время даже узел связи и некоторые другие помещения Ставки Верховного Главнокомандования размещались на станции метро «Кировская» (сейчас «Чистые Пруды». – C. Х.). Так было дано новое направление в строительстве метрополитена.

Время реконструкции народного хозяйства до 1935 г. было периодом большого подъема в партии и в стране. Шла индустриализация, велось строительство заводов в Москве и других городах: Шарикоподшипникового, Нефтегазового, Электрозавода, «Дукс» (авиазавод номер 1), потом развернулась реконструкция Москвы. Строительство, конечно, было по сегодняшним масштабам мизерным, но тогда мы располагали другими возможностями, и поэтому все было труднее. Строили метрополитен. Начали сооружать канал Москва – Волга. Стали перестраивать мосты через Москву-реку. По тому времени такие работы считались грандиозными.

Именно на мою долю, как второго секретаря горкома партии, а фактически первого, поскольку Каганович был очень загружен по линии ЦК, приходилось все это строительство. Даже отказавшись от должности начальника метростроя, я ничего не выиграл и не проиграл, потому что фактически руководил им, и не «вообще», а очень конкретно отвечал за него. План реконструкции города Москвы слушался на Пленуме ЦК партии. Я не помню, выступал ли там Сталин по этому вопросу, однако основные направления плана были доложены ему еще до Пленума, на заседании Политбюро. Сталин высказал свою точку зрения, и она была полностью отражена затем в Генеральном плане реконструкции Москвы. Вновь скажу, что участие Сталина в решении конкретных вопросов нравилось мне, человеку молодому, который только еще приобщался к городским вопросам, тем более Москвы. Москва того времени уже была крупным городом, но с довольно отсталым городским хозяйством: улицы неблагоустроены; не было должной канализации, водопровода и водостоков; мостовая, как правило, булыжная, да и булыга лежала не везде; транспорт в основном был конным. Сейчас страшно даже вспомнить, но было именно так.

Пленум ЦК положил начало реконструкции города на новых основах. Это был шаг вперед, и большой шаг. Здесь опять мы увидели внимание и заботу товарища Сталина о Москве и москвичах. Да, так тогда говорили, особенно Лазарь Моисеевич Каганович любил подхалимские эпитеты такого рода, они тотчас подхватывались всеми, и получался гулкий отзвук, прокатывавшийся эхом по всей Москве. Это восхваление с течением времени нарастало.

Вспоминаю, как проходил XVII съезд ВКП(б), на котором я был избран членом Центрального Комитета партии. Скажу о технике голосования при выборах членов ЦК. Она произвела на меня сильное впечатление своей демократичностью. Были выдвинуты кандидаты, затем занесены в список, бюллетени розданы делегатам съезда. Правда, возможности для выбора было предоставлено делегатам мало: кандидатов занесли в список столько, сколько и необходимо было избрать в состав ЦК его членами и кандидатами, далее – членами Ревизионной комиссии, и ни на одного человека больше или меньше. Каждому делегату предоставлялась возможность выразить свое отношение к тому или другому кандидату, то есть оставить его в списке или вычеркнуть. После получения бюллетеней для голосования делегаты сейчас же разбредались, присаживались и штудировали списки: решали, кого оставить, а кого вычеркнуть. Некоторые товарищи (судя по личному наблюдению) довольно усердно занимались этим делом. Сталин же демонстративно на глазах у всех, получив списки, подошел к урне и опустил туда не глядя. Для меня этот поступок выглядел как-то по-особому. Только потом я понял, что ни одной кандидатуры без благословения Сталина не было в списки занесено, поэтому еще раз читать их ему не было никакой необходимости.

Один из эпизодов произвел на меня удручающее впечатление. Перед голосованием Каганович инструктировал нас, молодых, как относиться к спискам кандидатов, причем делал это доверительно, чтобы никто не узнал. Он порекомендовал вычеркнуть из списков тех или иных лиц, в частности Ворошилова и Молотова, а мотивировал тем, что не должно получиться, что Сталин получит меньше голосов, чем Ворошилов, Молотов или другие члены Политбюро. Говорил, что это делается из политических соображений, и мы отнеслись к такому призыву с пониманием. И все-таки это произвело на меня плохое впечатление. Как же так? Член Политбюро, секретарь ЦК и Московского комитета партии, большой авторитет для нас – и вдруг рекомендует заниматься столь недостойной для члена партии деятельностью.

При голосовании и подсчете голосов техника дела тогда была такой: объявлялось число голосующих и количество голосов, поданных за каждого кандидата. Помню, что Сталин не получил всех голосов: шесть человек, как объявили, проголосовали против. Почему я хорошо это запомнил? Потому что когда произнесли «Хрущев», то у меня тоже не хватило шести голосов. Я почувствовал себя на седьмом небе: против меня проголосовали только шесть делегатов, против Сталина – тоже шесть, а кто же такой я в сравнении со Сталиным? Я считал тогда, что подсчет голосов реально соответствует действительности. Многие другие товарищи получили по нескольку десятков или даже, по-моему, по сотне голосов против. Получивший абсолютное большинство голосов считался избранным.

В тот период я довольно часто имел возможность непосредственно общаться со Сталиным, слушать его и получать от него прямые указания по тем или другим вопросам. Я был тогда буквально очарован Сталиным, его предупредительностью, его вниманием, его осведомленностью, его заботой, его обаятельностью и честно восхищался им.

В ту пору все мы были очень увлечены работой, трудились с большим чувством, с наслаждением, лишая себя буквально всего. Мы не знали отдыха. Очень часто на выходные дни, когда еще они были (потом они исчезли), назначались либо конференции, либо совещания, либо массовки. Партийные и профсоюзные работники всегда находились с массами: на заводах, на фабриках, работали с воодушевлением, жили же довольно скромно, даже более чем скромно. Я, например, материально был обеспечен лучше, когда работал рабочим до социалистической революции, чем тогда, когда являлся секретарем Московских городского и областного комитетов партии.

Главное для нас состояло в том, чтобы наверстать упущенное, создать тяжелую индустрию и оснастить Красную Армию современным вооружением, находясь в капиталистическом окружении, превратить СССР в неприступную крепость. Мы помнили слова Ленина, что через 10 лет существования Советской власти страна станет неприступной, жили одной этой мыслью и ради нее. То время, о котором я вспоминаю, было временем революционных романтиков. Сейчас, к сожалению, не то. В ту пору никто и мысли не допускал, чтобы иметь личную дачу: мы же коммунисты! Ходили мы в скромной одежде, и я не знаю, имел ли кто-нибудь из нас две пары ботинок. А костюма, в современном его понимании, не имели: гимнастерка, брюки, пояс, кепка, косоворотка – вот, собственно, и вся наша одежда.

Сталин служил и в этом хорошим примером. Он носил летом белые брюки и белую косоворотку с расстегнутым воротником. Сапоги у него были простые. Каганович ходил в военной гимнастерке, Молотов – во френче. Внешне члены Политбюро вели себя скромно и, как это виделось, все свои силы отдавали делу партии, страны, народа. Некогда даже было читать художественную литературу. Помню, как-то Молотов спросил меня: «Товарищ Хрущев, вам удается читать?» Я ответил: «Товарищ Молотов, очень мало». – «У меня тоже так получается. Все засасывают неотложные дела, а ведь читать надо. Понимаю, что надо, но возможности нет». И я тоже понимал его.

С каким трудом я вырвался, придя из Красной Армии в 1922 году, учиться на рабочем факультете! Не дав мне окончить рабфак, меня послали на партработу. Только позже я вымолил у ЦК КП(б)У разрешение учиться в Промышленной академии. Но и там я и работал, и учился одновременно, был активным политическим деятелем разных ступенек и рангов, активно стоял на позициях ЦК, боровшегося за генеральную линию партии. Партруководители находились тогда как бы вне обычных человеческих отношений – не могли жить для себя. Если кто-то увлекался литературой, то его даже упрекали: вместо того, чтобы работать, читаешь. А уж если он учился, чтобы получить среднее или, боже упаси, высшее образование, значит, это бездельник, который просто не хочет работать над укреплением Советского государства. Вот такая тогда была обстановка.

Помню, как-то Сталин сказал: «Как же это случилось так, что троцкисты и “правые” получили привилегию? Центральный Комитет им не доверяет, сместил их с партийных постов, и они устремились в высшие учебные заведения. Теперь многие из них уже закончили вузы и идут дальше, в науку. А люди, которые твердо стояли на позициях генеральной линии партии и занимались практической работой, не имели возможности получить высшее образование, повысить свой уровень знаний и свою квалификацию…» Он даже назвал тогда некоторых лиц в качестве примера. Но никто не считал, что приносит себя в жертву. Нет! Работали с удовольствием, с большим энтузиазмом, потому что считали его главным. Основное сейчас – укрепить наше государство. Пройдет какой-то период времени, необходимый для того, чтобы создать тяжелую промышленность, перевооружить наше сельское хозяйство, коллективизировать его, создать могучую армию и тем самым сделать советские границы неприступными для врагов.

В те годы в Москве и Московской области, как и в других областях, развернулось колоссальное строительство заводов, шла реконструкция самой Москвы, осуществлялось строительство метрополитена и мостов. Начали сразу возводить несколько мостов – Крымский, Каменный, Москворецкий и другие. Все это делалось капитально и буквально преобразило город. Одним словом, из Москвы ситцевой создавали Москву индустриальную. А политически вопрос связывался с тем, что ситцевая Москва порождает «правые» настроения, которые отражали Угланов, Уханов[85] и другие московские лидеры. Угланов возглавлял ранее московских большевиков, но принадлежал к «правым».

В 1935 году москвичи отпраздновали окончание первой очереди строительства метрополитена. Многие получили правительственные награды. Я был удостоен сразу ордена Ленина. Это был мой первый орден. Булганин получил орден Красной Звезды, поскольку он уже награждался орденом Ленина за успешное руководство работой Электрозавода, директором которого он являлся. Помнится, Булганин имел орден Ленина под десятым номером. Это в ту пору очень подчеркивалось. У меня был орден Ленина с номером где-то около 110. Мы пышно отпраздновали завершение строительства первой очереди метрополитена, который был назван именем Кагановича. Тогда было модно среди членов Политбюро (да и не только Политбюро) давать свои имена заводам, фабрикам, колхозам, районам, областям и т. д. Настоящее соревнование между ними! Эта нехорошая тенденция родилась при Сталине.

В 1935 году Кагановича выдвинули на пост наркома путей сообщения и освободили от обязанностей секретаря Московского комитета партии. Меня после этого выдвинули на посты первого секретаря Московского обкома и горкома партии, а на ближайшем же Пленуме ЦК я был избран кандидатом в члены Политбюро. Конечно, мне было приятно это и лестно, но еще больше появилось страха перед огромной ответственностью. До того времени я постоянно возил с собою и хранил свой личный инструмент. Как у всякого слесаря, это были кронциркуль, литромер, метр, керн, чертилка, всякие угольнички. Я еще не порвал мысленно связь со своей былой профессией, считал, что партийная работа – выборная и что в любое время могу быть неизбранным, а тогда вернусь к основной своей деятельности – слесаря. Но постепенно я превращался в профессионального общественного и партийного работника.

Как секретарь Московского комитета партии, я должен был наблюдать и за деятельностью Московского управления НКВД. Наблюдение заключалось в том, что я читал донесения о происшествиях в городе и области: страшные порою были сводки о жизни большого населенного пункта. В Москве политическое положение было прочным, партийная организация была сплоченной, хотя появлялись иной раз листовки меньшевистского содержания, случались на предприятиях «волынки» или даже забастовки. Это объяснялось очень тяжелым материальным положением рабочих. Мы много строили. Строительных рабочих вербовали в деревнях и селили в бараках. В бараках люди жили в немыслимых условиях: грязь, клопы, тараканы, всякая иная нечисть, а главное, плохое питание и плохое обеспечение производственной одеждой. Да и вообще нужную одежду трудно было тогда приобрести. Все это, естественно, вызывало недовольство.

Недовольство порождали и пересмотры коллективных договоров, связанные с изменением норм выработки и расценок. Здесь сталкивались личные интересы с интересами государства. Хотя они в целом и сливаются воедино в сознании масс, но, когда происходит столкновение конкретного человека с государством, естественно, возникает противоречие. К примеру, существовала где-то какая-то норма; а потом, после Нового года, вдруг она становится на 10–15 % выше при тех же или даже меньших расценках. Это проходило легче там, где были умный директор и толковая партийная организация, которые изыскивали технические возможности, чтобы поднять выработку, и которые разъясняли рабочим создавшееся положение. Другие же чаще всего ничего не делали и просто прикрывались авторитетом партии и интересами государства, и это вызывало «волынки» в цехах, а иной раз и завода в целом.

В таких случаях мы приходили из горкома и по-честному, в открытую разъясняли, где рабочие правы, а где – нет, поправляли и наказывали тех, кто допустил злоупотребления, или же объясняли рабочим ситуацию. Они, как правило, хорошо понимали, что мы стоим на более низком уровне по выработке на одного рабочего, чем развитые капиталистические страны. Поэтому нужно в какой-то степени подтягивать пояса, чтобы успешно соревноваться с противником и догонять его. Тогда мы еще редко употребляли слово «перегнать»: пугались его потому, что слишком большим был разрыв. Это так давило, что мы боялись произносить это слово.

В сводках по городу приводилось довольно много нелестных отзывов о партии и оскорбительных выражений в адрес ее вождей. Агенты доносили и о конкретных людях, которые были им известны, с их фамилиями, адресами и прочим. Но против них не принималось тогда еще никаких мер, кроме воспитательных. Мы знали, что там-то и там-то настроение плохое, следовательно, надо усилить общественную и особенно партийную работу, воздействовать на людей через профсоюзы, через комсомол, через лекторов и пропагандистов. Использовали все средства, кроме административных (я имею в виду аресты и суды). Если же это тогда и было, то лишь в виде исключения, в случае конкретных действий антисоветского характера. Все изменилось после убийства Кирова.

Начальником московского управления НКВД был товарищ Реденс, близкий к Сталину человек. Как я уже говорил, Реденс – член партии (кажется, с 1914 г.), по национальности поляк, рабочий-электрик, трудился в Днепродзержинске (бывшее Каменское). По-моему, он был хорошим товарищем. Однажды при встрече со мной он сказал, что получил задание «почистить» Москву. Действительно, Москва была засорена: много было неработающих и паразитических элементов, всяких спекулянтов. Их и надо было «вычистить», для этого составлялись списки людей, предназначенных к высылке из Москвы. То был первый этап репрессий, последовавших за убийством Кирова и направленных пока что против уголовных элементов. Куда их высылали, я не знаю: тогда придерживались такого правила – говорить человеку только то, что его касается. Тут дело государственное, поэтому чем меньше об этом люди знают, тем лучше. Потом уже появились жертвы политического террора.

После того как я стал секретарем парткома Промышленной академии, меня избрали секретарем Бауманского райкома партии, потом Краснопресненского райкома, а затем Московского горкома. На этой должности я проработал до 1935 года, потом я был избран первым секретарем горкома и обкома ВКП(б). Я уже был тогда членом ЦК, а когда меня избрали и первым секретарем Московского комитета, то тут же избрали кандидатом в члены Политбюро. Наконец, когда меня послали в 1938 году на Украину, то на ближайшем же Пленуме ЦК избрали членом Политбюро. Таким образом, все важнейшие события 1934–1938 годов происходили у меня на глазах. Поэтому я имею право обобщать.

К 1938 году прежняя демократия в ЦК была уже сильно подорвана. Например, я, кандидат в члены Политбюро, не получал материалов наших заседаний. После страшного 1937 года я не знал, собственно говоря, кому вообще рассылались эти материалы. Я получал только те материалы, которые Сталин направлял по своему личному указанию. Эти материалы касались чаще всего «врагов народа»: их показания – целая кипа «признаний», уже якобы проверенных и доказанных. Материалы рассылались для того, чтобы члены Политбюро видели, как опутали нас враги, окружили со всех сторон. Я тоже читал эти материалы, и у меня тогда не возникало сомнений в правдивости документов: ведь их рассылал сам Сталин! У меня и мысли не могло появиться, будто это – ложные показания. Для чего так делать? Кому это нужно? Было полное доверие к документам. Тем более что я ведь видел Сталина и другим.

В начале 30-х годов Сталин был очень прост и доступен. Когда я работал секретарем горкома и секретарем обкома ВКП(б), то, если у меня возникал какой-нибудь вопрос, я звонил прямо Сталину. Он почти никогда не отказывал мне, сейчас же принимал или же назначал время приема. Мои вопросы к нему чаще всего касались политической и практической части резолюций наших партсобраний, потому что Московский комитет всегда служил для других организаций примером. Именно так сам Сталин нам говорил, и я понимал, что принятая нами резолюция будет повторена потом почти всеми партийными организациями, пусть в разных вариантах, но суть та же.

Бытовая сторона жизни Сталина мне тоже нравилась. Бывало, когда я работал уже на Украине, приедешь к нему (чаще всего на ближнюю дачу в Волынском, туда близко было – минут 15 езды из города), а он обедает. Если летом, то всегда обедал на открытом воздухе, на веранде. Сидел он обычно один. Подавали суп – русскую похлебку, стоял графинчик с водкой и графин с водой, рюмочка была по размерам умеренная… Входишь, поздороваешься, он говорит: «Хотите кушать? Садитесь». А «садитесь» – это значит бери тарелку (тут же стоял супник), наливай себе, сколько хочешь, и ешь. Хочешь выпить – бери графин, налей рюмочку, выпей. Если хочешь вторую, то решай сам, как говорится, душа меру знает. Не хочешь, можешь и не пить.

Уже потом мы вспоминали, каким было доброе старое время… Но наступило и такое время, когда ты не только не хочешь пить, а тебя просто воротит, тебя же накачивают, наливают тебе нарочно. Да, и это умел делать Сталин. Правда, он не раз мне говорил: «Вот, помните, когда Берии не было в Москве, у нас не случалось таких питейных дел, не было пьянства». А я видел, что Берия в этом вопросе являлся подстрекателем в угоду Сталину. Сталину это нравилось, и Берия это чувствовал. Когда никто не хотел пить, а он видел, что у Сталина есть такая потребность, то он тут же организовывал выпивку, выдумывал всякие предлоги и выступал зачинщиком. Об этом я говорю потому, что к концу жизни Сталина такое времяпрепровождение было убийственным и для работы, и просто физически. Люди буквально спаивались, и чем больше спивался человек, тем больше получал удовольствия Сталин. Могут сказать, что Хрущев перебирает грязное белье. А куда деваться? Без грязного белья не бывает и чистого. Чистое приобретает чистоту и белизну на фоне грязного. К тому же бытовая обстановка тесно переплеталась там с работой. По-видимому, это почти неизбежное явление, когда страной фактически управляет один человек и в результате личные обстоятельства трудно отделимы от государственных.

Припоминаю также еще несколько конкретных случаев довоенной жизни, когда я сталкивался со Сталиным по тем или иным конкретным хозяйственным вопросам. Я уже говорил, что во всех вопросах реконструкции города Москвы, которые мы поднимали и где сами проявляли инициативу, мы находили у Сталина поддержку. Он вообще толкал нас в спину, призывал не бояться решать острые проблемы, идти на ломку, даже если возникало сопротивление среди членов общества, включая специалистов. Архитекторы иной раз сопротивлялись сносу таких строений, которые представляли архитектурно-историческую ценность. Видимо, эти архитекторы были по-своему правы. Но ведь город рос, он требовал раздвинуть границы его улиц, появлялся новый транспорт, извозчик исчез, трамвай изживал себя в центре города, заработал метрополитен, появились троллейбусы и новые автобусные линии. Тут не было московской специфики: через такие проблемы проходят все города земного шара.

На мою долю выпала честь помогать прокладке первых троллейбусных линий в Советском Союзе, а именно – в Москве. Я очень много потратил сил для того, чтобы внедрить их. Существовала масса противников этого способа передвижения. Когда троллейбусная линия была уже готова и надо было ее испытать, раздался вдруг телефонный звонок от Кагановича: «Не делать этого!» Я говорю: «Так ведь уже испытали». – «Ну и как?» – «Все хорошо». Оказывается, Сталин усомнился, как бы вагон троллейбуса не перевернулся при испытаниях. Почему-то многие считали, что троллейбус обязательно должен перевернуться, например на улице Горького – на спуске у здания Центрального телеграфа. И Сталин, боясь, что неудача может быть использована заграничной пропагандой, запретил испытания, но опоздал. Они прошли удачно, и троллейбус вошел в нашу жизнь. Тут же ему доложили, что все кончилось хорошо и что этот вид транспорта даже облагораживает город: он бесшумен, работает на электричестве и не загрязняет воздуха. Получился прогрессивный вид транспорта. Сталин одобрил это, и в 1934 г. первая троллейбусная линия начала работать.

Не знаю, как стоит вопрос сейчас, а в то время говорили, что троллейбус не городской вид транспорта, а загородный. Я с этим не соглашался, и Сталин здесь тоже меня поддерживал. Мне это опять-таки импонировало: я восхищался Сталиным в связи с тем, что он вникает и в большое, и в малое и поддерживает все прогрессивное. Правда, позднее, когда мы купили двухэтажный (трехосный) троллейбус, Сталин все-таки запретил его использовать: он опять боялся, что тот перевернется. Сколько мы его ни убеждали в обратном, не помогало. Однажды, проезжая по Москве, он увидел такой двухэтажный троллейбус на пробной линии, возмутился нашим непослушанием и приказал: «Снять!» Сняли. Так нам и не удалось пустить их в эксплуатацию.

Большим противником троллейбуса был мой приятель, теперь уже давно покойный, Иван Алексеевич Лихачев[86]. Это был человек, влюбленный в двигатель внутреннего сгорания. Поэтому он везде «совал» авто, а в данном случае говорил: «Автобус пройдет по любому переулку. Никакой твой троллейбус не может с ним сравниться. Это – пустая затея». Я долго и много с ним спорил. Причем все, что ему нужно было делать, когда готовили первые экземпляры троллейбуса, он аккуратно выполнял. Но выполнял, как директор завода, а сам приговаривал: «Все равно я против, потому что троллейбусы – не прогрессивное дело». Полагаю, что и сейчас, когда прошло столько времени, его можно считать неправым: троллейбус – более прогрессивный вид городского транспорта. Во Франции проложены экспериментальные линии электрических поездов на монорельсе. Это ведь тоже своеобразный троллейбус. За ним будущее, потому что его можно поднять повыше. Следовательно, улицы разгрузятся для наземного транспорта. Кроме того, необходим скоростной транспорт. Безусловно, техника создаст возможность избавиться от шума, и это будет бесшумный транспорт. Думаю, что основа для создания такого вида транспорта была заложена именно троллейбусом.

Скажу также несколько слов об обстановке на заседаниях Политбюро. Я получил возможность бывать на этих заседаниях, когда стал членом Центрального Комитета, после XVII партийного съезда, состоявшегося в 1934 году. Тогда в партии еще сохранялись хорошие традиции, заложенные Лениным. Члены ЦК имели возможность, если того желали, свободно приходить на заседания Политбюро и сидеть там, то есть слушать, но не вмешиваясь в обсуждение вопросов. Это делалось для того, чтобы члены ЦК были в курсе жизни страны и деятельности Политбюро. Я лично этим правом часто пользовался, но не всегда, потому что не располагал временем.

Заседания проводились в определенный час и определенный день. Бывали закрытые заседания, на которых присутствовали только члены Политбюро. Но решения, которые принимались на закрытых заседаниях, записывались в особой папке, и каждый член ЦК мог прийти в секретный отдел, попросить такую папку и ознакомиться с секретными решениями Политбюро. Правда, секретные решения изымались из протоколов, рассылаемых по партийным организациям. Этот факт доступности любых решений любому члену ЦК очень интересен. Фиксирую внимание на нем. Это осталось еще от Ленина. Председательствовал на заседаниях в 30-е годы не генеральный секретарь ЦК, а председатель Совета Народных Комиссаров. Им в мое время был Молотов.

Заседания Политбюро проводились тоже не как сейчас, когда за два часа штампуется 70–80 вопросов. Тогда вызывались люди, ставилось несколько вопросов, были докладчики, шли прения, выслушивали «за» и «против», потом принимали решения и делали перерыв. В перерыве – чаепитие. О москвичах недаром говорят, что они не могут заседать без чая. Рядом с залом была особая комната, куда заходили попить чаю. Перерыв длился примерно полчаса. Потом начиналось рассмотрение нового вопроса. В общем заседание длилось часа три-четыре.

Помню, обсуждение некоторых вопросов проходило очень бурно. Однажды Серго вспылил (а по характеру своему был человек очень вспыльчивый) и налетел на Розенгольда – наркома внешней торговли, чуть не ударил его…

Только после убийства Кирова[87] и особенно после мрачного 1937 года все постепенно изменилось, прежние порядки были ликвидированы. Когда я стал членом Политбюро после XVIII партийного съезда в 1939 г., то уже не помню случая, чтобы проводились регулярные заседания.

Убийство Кирова

В 1934 году собрался XVII съезд партии – съезд победителей, как его тогда называли. Никакой оппозиции уже не было ни в партии, ни на самом съезде. Это был первый съезд после смерти Ленина, где не было оппозиции. Да, при жизни Ленина всегда была оппозиция! В 30-е годы развернулись пятилетки, дела пошли хорошо, все увлеклись хозяйственной деятельностью. Тогда это было главное дело. И это правильно: ведь она конкретно служит идеологии. Если идеология не подкреплена материально, то она не укрепится, не прорастет в сознании людей. Итак, все шло хорошо.

Мне трудно сейчас припомнить все подробности. Как-то вечером в начале декабря раздался телефонный звонок. Звонил Каганович: «Я говорю из Политбюро, прошу вас, срочно приезжайте сюда». Приезжаю в Кремль, захожу в зал. Каганович встретил меня. У него был какой-то страшный и настораживающий вид, очень взволнованный, в глазах стояли слезы. Слышу: «Произошло несчастье. В Ленинграде убили Кирова. Потом расскажу. Сейчас Политбюро обсуждает этот вопрос. Туда намечается делегация: поедут Сталин, видимо, Ворошилов, Молотов, лица от московской парторганизации и еще от московских рабочих, человек 60. Делегацию Москвы нужно возглавить вам. Вы будете стоять там в траурном почетном карауле и потом сопровождать тело из Ленинграда в Москву».

Я тут же отправился в Московский комитет. Мы составили свою делегацию и поздним вечером того же дня выехали в Ленинград. Сталина, Ворошилова и Молотова, которые тоже туда поехали, я не видел ни когда садились в поезд, ни когда мы прибыли, потому что они ехали отдельно, в специальных вагонах. Ленинград (хотя, может быть, это мои личные переживания и я переношу их на всех других) находился в глубоком трауре. Мы видели убитых горем секретарей городского и областного партийных комитетов, многих других людей. Встретился я там и со старыми знакомыми. Особенно в хороших отношениях я был с Чудовым[88], вторым секретарем Ленинградского областного комитета партии, красавцем, симпатичным, уважаемым всеми товарищем. Все мы просто разводили руками и толком не знали, что произошло. Знали только, что убил Кирова некто Николаев[89]. Нам сказали, что Николаев не то был исключен из партии, не то имел взыскание за участие в троцкистской оппозиции, так что поэтому это – дело рук троцкистов. По-видимому, они организовали убийство, и в нас это вызывало искреннее возмущение и негодование.

Не помню сейчас, сколько дней мы пробыли в Ленинграде. Когда ленинградцы прощались с телом Сергея Мироновича Кирова, мы тоже стояли в карауле, по-моему, даже по нескольку раз. Потом состоялись перевоз тела в Москву и похороны. Как переживали смерть Кирова Сталин и некоторые другие члены Политбюро, не могу сказать. Каганович же, которого я видел, был потрясен и, на мой взгляд, даже напуган. Сталина я видел только, когда он стоял в карауле в Ленинграде. Но он умел владеть собой, и лицо его было совершенно непроницаемо. Да я даже думать тогда не мог, что он может быть занят иными мыслями, кроме переживаний по поводу смерти Кирова.

Я с Кировым не был близко знаком. Как-то мы вместе с ним выступали на чьих-то похоронах на Красной площади в Москве. Кого мы тогда хоронили, не помню. Каганович мне тогда сказал: «Надо, чтобы вы выступили, но имейте в виду, что там будет выступать Киров. Киров очень хороший оратор, поэтому вы подумайте хорошенько, иначе впечатление о вас может быть неблагоприятным». Я ответил, что ничего не смогу большего, чем смогу, а с Кировым мне не соревноваться, поэтому, может быть, лучше, чтобы кто-нибудь другой выступил? «Нет, велели, чтобы вы выступили». И я выступил. Каганович сейчас же, как я только закончил, подошел ко мне: «Замечательно, блестяще выступили. Это отмечено Сталиным. Он сказал: «С Кировым рядом выступать тяжело, а Хрущев выступил хорошо».

Если уж говорить о себе, то я считался неплохим оратором. Выступал всегда без текста, а чаще всего даже без конспекта. Когда я готовился к докладам, то составлял цифровые конспекты, потому что держать цифры в голове тяжело, а так доклады у меня получались лучше. Я начал читать доклады, только когда стал уже большим начальником: все очень ответственно, сказанное поправить трудно. Поэтому я вынужден был поступать именно так. К тому же видел, что все так делают, все читают… Когда, например, я готовился к докладу на XIX съезде партии, Маленков[90] сказал мне: «Вот такой-то и такой-то тебе приготовят доклад. Ты не обижайся. Знаешь, что я тебе скажу? Вот сам Сталин, выступая в 1941 году на октябрьских торжествах во время войны, в докладе даже запятых не переставил. Ему дали этот доклад, и я не знаю, читал ли он его до того, но абсолютно без всяких изменений зачитал текст. Так что ты не смущайся, это у вождей бывает». Итак, приехали мы в Ленинград. Нас разместили в лучшей гостинице. Наша делегация насчитывала человек 60: рабочие, служащие. Постояли мы в почетном карауле у гроба, а потом сидели в гостинице и разговаривали. Делать-то нам было больше нечего. Все оплакивали Кирова.

Потом завертелась казенная машина. Как она вертелась, я не знаю, меня она не касалась. Этим вопросом занимался сам Сталин. Я был вне той машины, мое дело было лишь в том, чтобы, когда понесут гроб к вокзалу, мы пристроились к общей процессии, а по прибытии в Москву все вместе шли с вокзала. Потом в газетах было напечатано: «Московская организация оказала почести тов. Кирову». Жену его я видел на похоронах в первый и последний раз, сейчас я ее и не узнаю.

В быту Киров был очень неразговорчивый человек, но на людях – трибун. Сам я не имел с ним непосредственных контактов и потом расспрашивал Микояна о Кирове. Микоян хорошо его знал. Он рассказывал мне: «Ну как тебе ответить? На заседаниях он ни разу ни по какому вопросу не выступал. Молчит и все. Не знаю я даже, что это означает».

Я же слышал, что Киров мог «заговорить» даже голодных людей. Так он поступал в Астрахани в 1919 году: есть было нечего, так он людям речи произносил, и люди слушали, забывая о голоде[91]. Он, конечно, был умным человеком и знал, что нужно сказать. Да, он был истинный трибун! Я слушал его на съезде партии. Он говорил без написанного текста и с отработанной жестикуляцией. Отличный оратор.

После XX съезда КПСC была создана комиссия для детальной проверки дел невинно осужденных лиц. Председателем комиссии был утвержден Шверник[92]. Я предложил включить в состав комиссии Шатуновскую[93], которая сама отсидела ни за что 16 лет и которая была в моих глазах неподкупным, вернейшим членом партии. Привлекли туда и еще одного товарища, который отсидел почти 20 лет. Получилась ответственная комиссия, которая должна была разобраться в делах и дать свое заключение: как могло случиться, что вот такое количество честных людей погибло во времена Сталина в качестве «врагов народа»?

Естественно, в первую очередь начали проверять, кто же такой Николаев, как он совершил убийство Кирова и что его к этому побудило. Когда приступили к изучению дела, то оказалось, что Николаев незадолго до убийства Кирова был задержан чекистскими органами около здания Смольного, то есть учреждения, в котором работал Киров. Николаев вызвал какие-то подозрения у охраны, был задержан и обыскан. У него обнаружили револьвер. Несмотря на эту улику (а в те времена очень строго относились к этому) и на то, что он был задержан в районе, который особо охранялся, потому что там ходили и ездили член Политбюро и все руководство Ленинградского обкома и горкома партии, Николаев, как докладывала нам комиссия, был освобожден. А спустя какое-то время Николаев убивает Кирова. Все эти обстоятельства настораживали комиссию и нас.

Ведь Николаев стрелял в Кирова не на площади. Нет! Он проник в Смольный, вошел в подъезд, которым пользовался только Киров, и убил его на лестничной клетке, когда тот поднимался по лестнице. Это сразу породило подозрения, что Николаев был подослан для совершения этого террористического акта какими-то людьми. До этого своим поведением Николаев показался подозрительным, и его задержали, однако он был отпущен по указанию сверху. Более того, Николаев получил затем доступ в Смольный, находился на лестничной клетке обкома партии, где работал Киров, там встретил и убил его. Без помощи лиц, обладавших властью, сделать это вообще было невозможно, потому что все подходы к Смольному охранялись, а особенно охранялся подъезд, которым пользовался Киров. Организовать это могли лишь те, которым был доступен вход в данный подъезд.

Мы все были потрясены. Стали разбираться дальше. Может быть, кое-кто из присутствующих и знал ранее все обстоятельства дела, но теперь молчал. Конечно, кое-что знали, несомненно, Молотов и Ворошилов, которые ездили в Ленинград со Сталиным. Комиссия доложила, что она получила сведения о допросе Николаева лично Сталиным. Об этом рассказал кто-то из старых большевиков, но, естественно, никаких документальных данных на этот счет быть не могло. Якобы дело обстояло так: когда к Сталину привели Николаева, тот бросился на колени и стал говорить, что он сделал это «по поручению», от имени партии. Следует отметить, что до разговора со Сталиным Николаев отказывался отвечать на вопросы следователей и требовал, чтобы его передали представителям центрального аппарата ОГПУ. Он утверждал, что ни в чем не виноват, а почему он так поступил, в Москве знают. Было ли дано ему «поручение» или не было, мне трудно судить. Если да, то он выполнил поручение. Но чье оно могло быть?

Конечно, не лично Сталин поручал дело Николаеву. Для этого Николаев был слишком мал. Но у меня нет сомнений, что по поручению Сталина кто-то его подготовил. Это убийство было организовано сверху. Я считаю, что оно было подготовлено руководителем ОГПУ Ягодой[94], который в свою очередь мог действовать только по секретному поручению Сталина, данному, как говорится, с глазу на глаз. Если принять именно такую схему рассуждений, то Николаев, наверное, надеялся на какое-то снисхождение. Но по-настоящему рассчитывать на это было слишком наивно. Не такой уж большой человек этот Николаев: он выполнил поручение и думал, что ему будет дарована жизнь. Просто глупец. Как раз после исполнения такого поручения для сохранения тайны требовалось уничтожить исполнителя. И Николаев был уничтожен.

Когда заседала комиссия, еще был жив Ворошилов, а Молотов живет и сейчас. (Когда произносились эти слова, Молотов был еще жив. – C. Х.) Но мы не были настолько наивны, чтобы спрашивать их об этом. И тот и другой с возмущением отвергли бы соответствующий вопрос, потому что сознаться означает признать соучастие в заговоре и убийстве Кирова. Они не настолько были глупы.

Комиссия установила далее, что во время пребывания Сталина, Молотова и Ворошилова в Ленинграде при расследовании дела об убийстве Кирова Сталин потребовал привести к нему комиссара ОГПУ, который в тот день охранял Кирова. В те же дни было объявлено партактиву, что когда комиссара везли в автомобиле на допрос, то в результате неисправности рулевого управления машина (а везли его на грузовой машине) ударилась об угол дома, и он погиб. Мы поручили комиссии попросить людей, которые везли этого комиссара, чтобы они рассказали, при каких обстоятельствах произошла авария и как при этом погиб комиссар, начальник охраны Кирова. Стали искать этих людей. Их было трое, мне называли их фамилии. Двое сидели в кузове грузовой машины вместе с комиссаром, охраняя его, а третий находился в кабине с шофером. Всех троих не оказалось в живых: они были расстреляны. Это вызвало у нас еще больше подозрений, что все было организовано свыше и что авария автомашины оказалась не случайной.

И я предложил: «А вы поищите, не остался ли в живых шофер?» Никаких надежд я не питал, потому что видел, как было организовано дело, и считал, что шофера, как свидетеля, видимо, тоже уничтожили. Но, на счастье, шофер остался жив. Его допросили. Он подтвердил, что был шофером на той машине, и рассказал: «Ехали мы. Рядом со мной сидел чекист и все время понукал меня, чтобы я ехал быстрее, дабы скорее доставить арестованного. На такой-то улице при повороте он вдруг схватил руль и направил машину на угол дома. Но я был крепкий человек, молодой, перехватил руль. Машина вывернулась и только помяла крыло. Никакой аварии не произошло. Однако я слышал, как при нашем столкновении раздался наверху какой-то сильный стук. А потом объявили, что “при аварии” этот комиссар погиб». Таким образом, показания шофера еще больше раскрывали подробности заговора с целью убийства Кирова.

Конечно, самого Кирова нет, и тут порвались связующие нити, которые могли как-то выявиться и обнаружить, что перед нами именно заговор. Все свидетели были убиты. Правда, шофер остался. Я поражался этому. Убийцы были квалифицированными людьми, а всего не предусмотрели. Почти всегда преступление оставляет за собой след, в результате чего и раскрывается. Так случилось и с шофером: все как будто предусмотрели, троих чекистов уничтожили, комиссара убили (комиссар, конечно, мог многое сказать: видимо, он имел какие-то указания, потому что отстал от Кирова, когда они вошли в подъезд и Киров стал подниматься по лестнице), а о шофере забыли.

Потом мы стали искать Медведя[95], начальника областного ОГПУ Ленинграда. Он был, как говорят, ближайшим другом Кирова. Они вместе ходили на охоту и дружили семьями. Может быть, Медведь что-то скажет? Обнаружили, что Медведь сначала был сослан на Север, а потом расстрелян. Это тоже прерывало след. Он, близкий к Кирову человек, мог иметь свое суждение об убийстве. Комиссия докладывала также, что нашелся какой-то человек, который утверждал, что есть женщина, врач больницы, в которой лежал Медведь и что-то ей рассказывал, чтобы она в будущем передала его рассказ в ЦК партии. «А я, – сказал он, – не доживу, буду уничтожен». Однако мы не сумели найти лица, с которым беседовал Медведь, мы нашли лишь ниточку, да и она оборвалась. Все это установил Шверник через комиссию.

Теперь я подхожу к главному: почему же «выбор» пал на Кирова? Зачем Сталину была нужна смерть Кирова? Киров был человек, близкий к Сталину. Он был послан в Ленинград после разгрома зиновьевской оппозиции и провел там большую работу, а Ленинградская организация состояла прежде в своем большинстве из сторонников Зиновьева. Киров повернул ее, и она стала опорой Центрального Комитета, проводником решений ЦК. Все это сам Сталин ставил в заслугу Кирову. Кроме того, Киров – это большой массовик. Я не стану тут касаться всех тех его качеств, которые высоко ценились в партии. Напомню лишь, что он был прекрасным оратором и, как мог, боролся за идеи партии, за идеи Ленина, был очень популярен в партии и в народе. Поэтому удар по Кирову больно отозвался и в партии, и в народе. Кирова принесли в жертву, чтобы, воспользовавшись его смертью, встряхнуть страну и расправиться с людьми, неугодными Сталину, со старыми большевиками, обвинив их в том, что они подняли руку на Кирова. О Николаеве в те дни говорили, что он когда-то был троцкистом. Возможно, это правда, но никакими документами не подтвержденная ни при жизни Сталина, ни после его смерти, хотя комиссия Шверника имела доступ ко всем материалам: она не обнаружила связи Николаева с троцкистами.

Спрашивается: зачем же была нужна Сталину расправа со старыми большевиками? Комиссия при расследовании обстоятельств убийства Кирова просмотрела горы материалов и беседовала со многими людьми. При этом выявились новые факты. В то время в партии занимал видное место секретарь Северо-Кавказского краевого партийного комитета Шеболдаев[96]. Шеболдаева я знал, хотя близко с ним знаком не был. В 1917 году он находился в царской армии на турецком фронте и вел среди солдат очень активную агитационную работу. Как стало теперь известно, этот-то Шеболдаев, старый большевик с дореволюционным стажем, во время работы XVII съезда партии пришел к товарищу Кирову и сказал ему: «Мироныч (так называли Кирова близкие люди), старики поговаривают о том, чтобы возвратиться к завещанию Ленина и реализовать его, то есть передвинуть Сталина, как рекомендовал Ленин, на какой-нибудь другой пост, а на его место выдвинуть человека, который более терпимо относился бы к окружающим. Народ поговаривает, что хорошо бы выдвинуть тебя на пост Генерального секретаря Центрального Комитета партии».

Содержание этого разговора дошло до комиссии Шверника, о чем она и доложила Президиуму ЦК. Что ответил на это Киров, я не знаю. Но стало известно, что Киров пошел к Сталину и рассказал об этом разговоре с Шеболдаевым. Сталин якобы ответил Кирову: «Спасибо, я тебе этого не забуду!» Вот заявление, характерное для Сталина: в этом «спасибо» нельзя понять, благодарит ли он Кирова за сообщение или же угрожает ему. Этот эпизод приоткрывает занавес над причиной, почему была организована затем мясорубка.

Комиссия проявила интерес и к тому, как проходило голосование на XVII партийном съезде. Стали искать членов счетной комиссии. Некоторые из них остались в живых. Мы нашли товарища Андреасяна[97] и некоторых других. Андреасяна я хорошо знал, он работал секретарем райкома партии в Октябрьском районе Москвы в то время, когда я был секретарем на Красной Пресне. Андреасян был близок к Микояну: они в былые времена вместе учились в духовной семинарии. Андреасян тоже «отбыл срок», просидев не то 15, не то 16 лет. Эти члены счетной комиссии XVII партийного съезда доложили о том, что количество голосов, поданных тогда против Сталина, было не шесть, как это сообщили на съезде, а не то 260, не то 160. И та и другая цифра очень внушительна, особенно принимая во внимание положение Сталина в партии, его самолюбие и его характер. На съезде же было объявлено, что против кандидатуры Сталина проголосовали шесть человек.

Кто дал счетной комиссии директиву фальсифицировать результаты выборов? Я абсолютно убежден, что без Сталина никто бы на это не пошел. Если связать результаты голосования и беседу Шеболдаева с Кировым, о которой узнал Сталин, и учесть известное предупреждение Ленина, что Сталин способен злоупотреблять властью, то все становится на свои места. Получают логическое объяснение и убийство Кирова Николаевым, и убийство комиссара, который охранял Кирова, и убийство трех чекистов, которые везли комиссара. Сразу становится ясным, почему это произошло. Сталин – умный человек, и он понимал, что если на XVII партсъезде против него проголосовали 260 или 160 человек, то это означает, что в партии зреет недовольство. Кто мог голосовать против Сталина? Это могли быть только ленинские кадры. Нельзя было даже предположить, что Хрущев или подобные ему молодые люди, которые выдвинулись при Сталине, боготворили Сталина и смотрели ему в рот, могут проголосовать против него. Этого никак не могло быть.

А вот старые партийцы, которые общались с Лениным, работали под его руководством, хорошо знали Ленина и чье завещание всегда оставалось в их памяти, конечно, не могли мириться с тем, что Сталин после смерти Ленина набрал к XVII съезду партии такую силу и перестал считаться с ними, стал вовсю проявлять те черты своего характера, на которые указывал Владимир Ильич. Вот они-то, видимо, и решили поговорить с Кировым и проголосовать против Сталина. Сталин понял, что старые кадры, которые находятся в руководстве, недовольны им и хотели бы его заменить, если это удастся. Эти люди могли повлиять на делегатов очередного партсъезда и добиться изменений в руководстве. И вот Киров был убит, а затем началась массовая резня.

Были казнены многие военные. Насчет военных я не могу сказать, что здесь обязательно имелась прямая связь с беседой Шеболдаева и Кирова. Возможно, военные стали жертвой провокации Гитлера, который подбросил чехословацкому президенту Бенешу «документ» об их «связи» с фашистами. Бенеш переслал этот «документ» Сталину. Первой жертвой стал Тухачевский[98]. Тухачевский – очень талантливый полководец. В 27 лет он во время Гражданской войны уже командовал войсками Западного фронта. Он вообще подавал большие надежды, и, с одной стороны, это радовало, а с другой – настораживало: не захочет ли Тухачевский воспользоваться примером Наполеона, чтобы стать диктатором?

Тухачевский пользовался тогда большим доверием Сталина. Фактически строительством Красной Армии занимался Тухачевский, а не нарком Ворошилов, потому что первый был лучше подготовлен и более организован. Ворошилов занимался представительством на парадах, на всяких маневрах и главным образом саморекламой. Поэтому Ворошилов тоже был заинтересован в устранении Тухачевского.

Если поднять сейчас фамилии тех, кто был тогда арестован, то прежде всего это коснулось старых большевиков, людей ленинской школы, которые занимали ведущее положение в партии и были расставлены на решающих участках. Сталин правильно определил, кто голосовал против него. И вот полетели головы старых большевиков. Они объявлялись врагами народа, и все наши граждане, и партийные и беспартийные, одобряли это. Сейчас (то есть в конце 1960-х годов. – С. Х.) в Китае Мао Цзэдун делает то же самое, только называет этих людей не «врагами народа», а противниками культурной революции.

Я еще раз перечитал воспоминания Крупской о Ленине. Когда я читал, перед моими глазами как бы проходили все те люди, которые приезжали к Ленину за границу, жили у него, получали его директивы. Это были самые близкие к Ленину люди. А где они сейчас? Их нет. Как они закончили свою политическую карьеру? Они оказались в списках «врагов народа». Крупская пишет о Варейкисе[99], о Пятницком[100] (это человек, который занимался связями Ленина с Россией), называет Петерса[101]. Я Петерса знал очень хорошо, потому что, когда работал секретарем Московского партийного комитета, он возглавлял контрольную партийную комиссию Московской области.

Пишет Надежда Константиновна и об одном болгарине. Недавно в «Известиях» о нем была опубликована заметка. Там не сказано, как он погиб, теперь поступают просто: жил, и нет его, на небо вознесся. Я сейчас не помню его фамилии. Этот человек, когда Ленину нужно было получить нерусские документы, доставал болгарские паспорта Ильичу и Надежде Константиновне. Потом уже, после революции, Ленин пригласил его в Россию, и он тут работал. К концу своей жизни он был, кажется, директором треста хлебозаводов. Этот человек тоже погиб. Почему? Потому что начиналась чистка близких к Ленину людей не только в Центральном Комитете и среди делегатов XVII съезда, – убирались и те, кто мог быть с ними связан или мог сочувствовать им.

Сколько же людей, с кем общался Ленин, оказались «врагами народа»! Косиор, член Центрального Комитета, член Политбюро. Рудзутак[102], кандидат в члены Политбюро, старый большевик, влиятельный человек, к которому Ленин относился с большим уважением. Межлаук[103], крупнейший экономист и организатор. Он возглавлял Госплан. Я считаю, что из председателей Госплана он был лучшим после Куйбышева. Чубарь Влас Яковлевич, тоже очень уважаемый человек, старый большевик, близкий к Ленину. Петровский. Он умер своей смертью, но был отстранен от прежних должностей и послан на третьестепенную работу. Петровский после революции не считался активным организатором в партии. Он, так сказать, выполнял роль партийной иконы. Поэтому Петровский не был опасен для Сталина, и оказалось достаточно упрятать его в Музей революции. Постышев Павел Петрович – активный человек. Эйхе – секретарь Новосибирского крайкома, а потом нарком земледелия. Когда его арестовали, Сталин сказал: «Вот, считали Эйхе коммунистом, а когда стали его допрашивать, то он говорит: “Что вы пристали ко мне, я не коммунист и никогда коммунистом не был”». Это сочинялось Сталиным для того, чтобы через нас распространить свою версию… Варейкис. О нем тоже говорили, что он «провокатор». Одним словом, всех людей, которых арестовывали, порочили и объявляли, что это были не коммунисты, а провокаторы.

Вот, собственно говоря, истоки той мясорубки, которую затеял Сталин, тем самым подтвердив беспокойство Владимира Ильича насчет того, что если Сталин останется на своем посту, то он будет способен злоупотреблять властью. Партия не послушалась Ленина и поплатилась за это. Но уничтожались не только партийные кадры: косили всех. Если кто-нибудь «под настроение» что-то ляпнул, то и этого было достаточно, чтобы попасть в соответствующие списки и потом быть высланным или уничтоженным.

Хочу высказать еще одну мысль. Некоторые люди в беседах со мной говорили: «Товарищ Хрущев, а как вы считаете, следовало ли рассказывать о сталинском терроре, о том, что не было оснований для того, чтобы казнить этих людей, что это были честные люди? Может быть, можно понять и простить Сталина, принять случившееся как историческую необходимость?» Я категорически против этого. Я поднял эти вопросы на XX съезде партии, я по поручению руководства партии делал доклад по этим же вопросам на XXII съезде, на различных митингах и собраниях, разоблачал и клеймил Сталина за то, что он учинил расправу над строителями партии и руководителями нашего Советского государства. И я горжусь этим, считая, что тем самым я сделал что-то полезное для партии и для своей страны.

Зло, которое было причинено Сталиным, нанесло большой вред нашей стране, а всякое зло должно быть заклеймено. Нельзя уповать на то, что, мол, все уже в прошлом. Нет! История может в какой-то степени и повторяться. От разоблачения злоупотреблений наше государство не ослабло, влияние нашей партии не уменьшилось. Ее мощь, наоборот, возросла, потому что мы очистились от преступлений, которые совершил Сталин, и показали: чтобы утвердить Советскую власть и утвердить идеи марксизма-ленинизма, не требовалось такого кровопролития. Другое дело, когда совершилась революция и когда стоял вопрос о завоевании власти рабочим классом. Тогда жертвы были почти неизбежны. В Гражданскую войну четыре года сражались русский против русского, брат против брата, сын против отца. И это тогда было оправданно: шла историческая ломка, ломался и свергался капиталистический строй, утверждались новые законы, новая идеология, к власти приходили рабочий класс и трудовое крестьянство. То были оправданные жертвы: их требовала революционная целесообразность.

Но во времена Сталина в этом уже не было никакой необходимости. Гражданская война давно закончилась, вредительство – тоже. Выросли новые кадры, промышленность была на подъеме. Правда, сельское хозяйство еще не набрало силы, но не по причине вредительства, а из-за нашей отсталости: были мы слабы в вопросах сельского хозяйства. Я очень обеспокоен, что сейчас притупилась борьба с культом и проскальзывают статьи, в которых стараются замолчать его, забыть об этих фактах. Из истории ничего выбросить нельзя! Можно лишь выбросить людей, которые настаивают на продолжении разоблачений злоупотреблений Сталина, но самый факт не сможет исчезнуть. Нельзя замолчать XX и XXII съезды партии.

Я встречаюсь со многими людьми, и многие выражают мне благодарность, присылают письма и открытки, где благодарят за то, что я поднял эти вопросы. Они пишут: «Вот у меня тот-то погиб, а я сама сидела, или я сам сидел, а теперь вернулся, восстановил свое доброе имя, раньше я был братом “врага народа” (или была женой “врага народа”), а теперь я получил права гражданства». Ну что может быть приятнее, чем такое признание? Я все это охотно принимаю, потому что да, именно я был инициатором этого процесса, именно я провел большую работу по разоблачению Сталина. Но я был тут не одинок: это сделал Центральный Комитет, это сделал XX съезд партии. Нельзя говорить: «Xpущев захотел, Хрущев сделал». Можно ведь захотеть, но не найти поддержки, и тогда ничего не выйдет. Эти вопросы созрели, и их нужно было поднять. Если бы я их не поднял, их подняли бы другие люди, и это стало бы причиной поражения партийного руководства, которое не прислушалось к велению времени.

Яркий пример тому – Чехословакия 1968 года. Я много раз советовал президенту Новотному[104] (он честный коммунист и преданный пролетарий): «Поднимите занавес, разоблачите злоупотребления, если они у вас были». А они были, я знаю, что они были. Я сам был свидетелем того, как Сталин давал определенные поручения чекистам, которые были посланы в Чехословакию «советниками». Эти методы уже были отработаны в 1937 г., и они применялись во всех социалистических странах. Везде были наши «советники»… Новотный сердился и говорил: «Товарищ Хрущев, у нас ничего подобного не было». Я ему отвечал: «Если это не сделаете вы, то это сделают другие, и вы окажетесь в очень незавидном положении». Новотный не послушался меня, и все знают, к чему это привело и его самого, и всю Чехословакию.

Если бы мы не разоблачили Сталина, то у нас, возможно, произошли бы более острые события, чем в Чехословакии. Мы бы не миновали этого. Надо было сказать народу и партии правду. Что же, тогда действительно были враги? Враги были и есть сейчас. Это вполне понятно. Не может историческая ломка при переходе от капитализма к социализму пройти без борьбы, без крови. И с той и с другой стороны предпринимаются острые шаги вплоть до террора и прочего. Но удар был направлен Сталиным не против врагов, с которыми тогда в СССР уже было покончено и от которых сохранялись только какие-то остатки, скупо проявлявшие себя в тех или других учреждениях, и борьба с которыми не требовала массового террора. Уничтожались члены партии, и в первую голову верхушка партии, люди, которые закладывали основы пролетарской, ленинской партии. Против них был направлен удар, и прежде всего именно они сложили головы. Эти злодейства никак нельзя оправдать. Не было в том никакой исторической необходимости: все эти люди являлись социалистическими организаторами масс рабочих и крестьян.

Почему же тогда Сталин их уничтожил? Он их уничтожил потому, что созревали условия для замены Сталина. В жизни пролетарской партии, построенной на основах демократического централизма, используются уставные методы работы. Значит, всегда может быть поставлен вопрос на съезде партии или на Пленуме Центрального Комитета о замене одного лица другим. Если не признавать за членами партии права менять руководство, то я вообще не знаю, во что превратится партия. Такая партия не сможет привлечь к себе массы, потому что это будет уже не диктатура класса, а диктатура личности. Фактически так и было при Сталине: партия уже не могла высказывать свою волю, Центральный Комитет реально не работал, годами не созывались пленумы ЦК и съезды партии. На периферии партия еще продолжала жить прежней жизнью, но руководство уже не являлось избранным партией, Центральным Комитетом. Сталин что хотел, то и делал: хотел – казнил, хотел – миловал.

Мне запомнился еще один эпизод, который подтверждает характеристику Сталина, данную Лениным в его завещании. Много раз мы вместе со Сталиным смотрели различные кинофильмы. Однажды был просмотрен фильм из жизни колониальной Англии. Я запомнил его содержание: надо было перевезти какие-то ценности из Индии в Англию. Но путь, которым шли корабли из Индии, контролировался пиратами. Тогда обратились к одному известному пирату, который сидел в Англии в тюрьме, и предложили ему взяться за это рискованное дело, а взамен что-то было ему обещано. Он согласился, однако поставил условие, что он подберет команду по своему усмотрению из тех, кто сидит с ним в тюрьме. Английское правительство согласилось, он подобрал команду, ему дали корабль, он прибыл в Индию, погрузил ценности, отправился в обратный путь и по дороге в Англию стал уничтожать своих единомышленников. Метод был такой: намечал жертву и ставил его фотографию к себе на стол. Так постепенно он уничтожил какое-то количество этих бандитов… Закончился просмотр картины, и Сталин, как обычно, предложил поехать к нему на «ближнюю» дачу поесть. Маленков и Берия сели в одну машину со Сталиным, а мы с Булганиным в моей машине поехали следом за ними. Приехали на «ближнюю», сейчас же пошли мыть руки и, как всегда, перебрасывались словами. Берия: «Слушай, ты знаешь, что сказал Сталин, когда мы ехали: а этот капитан – неглупый парень, он соображал, что делал». И стал подбивать меня, чтобы я поднял эту тему за столом и сказал, что это сущий мерзавец. Я поколебался и согласился, а за столом сказал: «Товарищ Сталин, какой же мерзавец этот капитан, ближайших своих друзей погубил». Сталин взглянул на меня и ничего не ответил. Я тоже прекратил опасный разговор.

Тут видна параллель: Сталин, как тот пират, составил себе списки (фотографии ему были не нужны) и командовал своим подручным, чья наступила очередь. Куда до него тому бандиту! Тот «младенец» уничтожил десяток или полтора десятка человек, а Сталин-то уничтожил сотни тысяч. Я не могу сказать точно, сколько. Но, когда Сталин умер, в лагерях находилось до 10 млн человек. Там, конечно, были и уголовники, и наши военнослужащие – бывшие военнопленные. Огромное число людей, которое даже и не снилось тому английскому пирату.

Сталин называл себя марксистом-ленинцем, а допускал зверства против своих единомышленников, против своих друзей по партии, дореволюционному подполью и по славной, великой борьбе за переустройство общества на социалистических началах. Когда Сталин разоблачал «врагов», я считал, что он прозорлив, он видит врагов. А я? Вокруг меня столько было врагов, столько арестовано людей, с которыми я ежедневно общался и не замечал, что они враги… Поэтому у меня еще больше вызывают теперь гнев все эти злоупотребления Сталина. Ведь то были честнейшие, преданные люди. Сколько погибло и моих друзей, и людей, которых я очень уважал: таких, например, как Бубнов[105], Антонов-Овсеенко[106]. Антонову-Овсеенко было поручено Лениным арестовать Временное правительство в Зимнем дворце. Старый большевик Бубнов был наркомом просвещения. Это был замечательный человек, доступный и простой, мне он очень нравился. И вдруг он оказался «врагом народа». Меня угнетало, что я относился к нему с уважением и не замечал, что это был враг. Так неужели я и сейчас ошибаюсь, как ошибался тогда, когда казнил себя за то, что плохо вижу врагов, а Сталин их видит и чувствует на расстоянии? Нет! Нельзя поднимать убийцу. Мертвому, конечно, все равно, но правда нужна будущему поколению, которое тоже может попасть в такое же положение, в каком оказались мы. Если мы будем прощать («победителей не судят!»), то может появиться большой соблазн для лиц, подобных Сталину, учинить расправу над народом, прикрываясь высокими идеями.

Нашей страной пройден большой путь, многое сделано. И долгое время все заслуги приписывались одному лицу – Сталину. Сам же Сталин много раз осуждал такую точку зрения: это – эсеровский лозунг, где на первый план выдвигаются герои, а масса – якобы лишь толпа. Народ – вот вечный герой. Кто был вождем, когда русский народ сражался против наполеоновского нашествия? Неужели Александр?! Нет и нет! Может быть, Кутузов? Тоже нет! Кутузов был главнокомандующим. Но если бы народ не поднялся против французского нашествия, никакой Кутузов и никто другой не смог бы спасти Россию. Это народ встал грудью, положил тысячи жизней, но отстоял свою Родину. То же и при нашествии фашистов, которые пошли против Советского Союза. Поднялся народ. И несмотря на то что Сталин уничтожил лучшие кадры, обезглавил Красную Армию, уничтожил верхушку партийного и хозяйственного руководства, несмотря на все трудности, которые СССР переживал, несмотря на то, что были допущены большие упущения в подготовке армии к войне, народ, а не Сталин разгромил врага.

Да, лучшие командные кадры были уничтожены, другие же просто не выросли, не было на это времени. Другие командиры были выдвинуты на высокие посты, не обладая опытом и умением управлять большими соединениями. Кроме того, армия не была обеспечена вооружением: буквально с первых дней войны не хватало винтовок, не было пулеметов. Это же немыслимое дело! Мы совершенно справедливо критикуем сейчас Николая II за то, что в 1915 году армия осталась без винтовок. А ведь мы начали войну без должного количества винтовок. Мне сказал тогда Маленков, когда я, находясь на Украине, просил винтовки: «Куйте штыки, куйте пики». Мы просили противотанковые гранаты и противотанковые ружья. Он ответил: «Делайте горючую смесь и обливайте вражеские танки». А потом наши бойцы нередко не вражеские танки обливали бензином, а землю поливали своей кровью, устилали ее своими трупами. Кто в этом виноват? Чьи тут упущения?

Побеждал, дескать, Сталин. А поражения чьи, народа? Действительно, есть старая поговорка: солдаты сдают города, а генералы их берут. Нет и нет! Это Сталин допустил много ошибок перед войной: ослабил армию, руководство нашей промышленностью, и это вынудило Красную Армию отступать с большими потерями, оставить противнику огромную территорию. Фашисты захватили житницу Советского Союза с плотным населением. Но, несмотря на все это, народ поднялся, воспрянул духом, перешел в наступление и разбил агрессора. Новые кадры наших полководцев выковались в процессе боев при отступлении. Но если бы были сохранены кадры, которые прошли школу Гражданской войны, кадры, которые закладывали новую индустрию, кадры, которые выковались в процессе построения хозяйства на социалистических началах (это же неприступная сила!), и если бы должным способом были использованы людские и материальные возможности страны, то, конечно, врагу нечего было и думать достичь стен Москвы, занять Северный Кавказ, дойти до Сталинграда. Сейчас кое-кто опять начинает кричать: «Ура Сталину!» Все это уже было, и слишком большой кровью заплачено нами за эти «Ура!».

Если сейчас не осудить те злоупотребления, если не проанализировать наши ошибки, то возникнет опасность, что история может повториться. Народ должен знать все и о своих победах, и о своих поражениях. Он должен знать своих героев и должен знать причины поражений. А причины – это сталинский деспотизм, злоупотребление властью, тот Сталин, который нетерпимо относился к людям, к руководителям партии, к своим же товарищам, с которыми когда-то вместе работал под руководством Ленина. А когда эти люди стали претендовать на коллективное руководство и высказывать свое мнение, он их сперва сделал политическими врагами, а потом просто начал казнить.

Я считаю, что XX и XXII съезды партии приняли абсолютно правильные решения, и как бы кто-то ни хотел приуменьшить или загладить их, ничего из этого не выйдет. Никто не сможет протащить идею, что Сталин ни в чем не повинен, а если повинен, то это не преступление, а ошибки, совершенные в процессе перехода от одной формы общественного уклада к другой. Нет и нет! Ни один настоящий коммунист не станет на сторону убийцы своего народа. Поступить так – это значит подбадривать тех, кто мог бы это повторить, что вообще-то не исключено. Это станет возможным, если не проявить бдительности.

Некоторые последствия убийства Кирова

После гибели Кирова Сталин взвалил Ленинградскую парторганизацию на Жданова[107]. Жданов на XVII съезде ВКП(б) был избран секретарем ЦК, а до этого работал в г. Горьком[108]. С ним я был лучше знаком, чем с Кировым. Помню нашу первую встречу. Мы соревновались раньше с Нижегородским краем. И теперь наша делегация на съезде пригласила в гости Горьковскую делегацию. Не помню, где мы собрались. Жданов был веселым человеком. Тогда он у нас выпил и еще до этого выпил. Одним словом, вышел на подмостки и растянул двухрядную гармонь. Он неплохо играл на гармони и на рояле. Мне это нравилось. Каганович же о нем отзывался презрительно: «Гармонист». Но я не видел в этом ничего предосудительного. Я сам когда-то в молодости пытался учиться такой игре, и у меня была гармонь. Однако я никогда не играл хорошо, а он играл хорошо. Уже после, когда Жданов стал вращаться в среде Политбюро, было видно, что Сталин к нему относится очень внимательно. Тут брюзжание Кагановича в адрес Жданова усилилось; он часто ехидно говорил: «Здесь и не требуется большого умения работать, надо иметь хорошо подвешенный язык, уметь хорошо рассказывать анекдоты, петь частушки, и можно жить на свете».

Признаться, когда я пригляделся к Жданову поближе, в рабочей обстановке, стал соглашаться с Кагановичем. Действительно, когда мы бывали у Сталина (в это время Сталин уже стал пить и спаивать других, Жданов же страдал такой слабостью), то, бывало, он бренчит на рояле и поет, а Сталин ему подпевает. Эти песенки можно было петь только у Сталина, потому что нигде в другом месте повторить их было нельзя. Их могли лишь крючники в кабаках петь, а больше никто. Свидетелем подобного времяпрепровождения я бывал неоднократно.

Потом вдруг все перевернулось. Сталин резко отвернулся от Жданова и теперь не терпел его. В последние дни жизни Жданова мне просто жалко было его. Он был по-своему человек обаятельный, и я питал к нему определенное уважение. Уже перед смертью, когда он уезжал в отпуск, он позвонил мне: «Жалею, что мы с вами не встретились. Я так хотел вам рассказать кое-что, вот приеду и расскажу». Незадолго до его смерти я зашел к нему, и он много говорил, в частности о РСФСР: «Знаете, Российская Федерация (тут я ему вполне сочувствовал) – такая несчастная, в таком она положении! Вот на Украине вы имели ЦК, собирали совещания, заседания, пленумы. А здесь, в России, ничего этого нет[109]. Люди в разброде, никто их не собирает, никто не обобщает их опыт. Надо создать Российское бюро ЦК ВКП(б)». Я отвечал: «Оно ведь было когда-то, Андрей Андреевич Андреев[110] (А.А., как мы все его звали) был его председателем». Я поддерживал его тут всей душой. Потом Жданов поднял этот вопрос и перед Сталиным.

А когда Жданов умер, это дело завертелось. Видимо, Жданов дал ему толчок. Но кончилось все расстрелом ленинградцев как «националистов». Однако никакого там национализма не было, была же действительная партийная работа, ставился вопрос о судьбе Российской Федерации, об улучшении деятельности РСФСР. И в результате погибли люди, абсолютно невиновные.

Жданов был умным человеком. У него было некоторое ехидство с хитринкой. Он мог тонко подметить твой промах, подпустить иронию. С другой стороны, чисто внешне, на всех пленумах он сидел с карандашом и записывал. Люди могли подумать: как внимательно слушает Жданов все на пленуме, записывает все, чтобы ничего не пропустить. А записывал он чьи-то неудачные обороты речи, потом приходил к Сталину и повторял их. Например, много смеха у всех вызвало выступление Юсупова[111]. Кроме того, Жданов действительно был музыкальным человеком. Оказывается, он когда-то учился музыке у Александрова[112], отца нынешнего руководителя военного ансамбля[113]. Тот у них в среднем учебном заведении преподавал музыку. Жданов учился в Мариуполе и там окончил среднее учебное заведение.

Много толков вызывает имя Жданова в связи с послевоенными постановлениями ЦК ВКП(б) по поводу журналов «Звезда» и «Ленинград» и оперы Мурадели[114] «Великая дружба». Относительно них я думаю, что Жданов был просто назначенный докладчик: что ему велено было сказать, то он и сказал. Как он сам думал, трудно выяснить. Может быть, именно так, как он выступал, но я сомневаюсь в этом. Скорее всего, нет. В то время Жданов был в абсолютной опале. Отношение к нему изменилось во время войны. А почему он все-таки попал у Сталина в немилость?

«Наверху» сложилось такое впечатление (насколько оно было обоснованно, мне сейчас трудно судить), что он вроде бездельника, не рвется к делу. В какой-то степени это все отмечали. На любое заседание в ЦК партии он мог прийти спустя два или три часа, а мог и совсем не прийти. Одним словом, он был не такой, как, например, Каганович. Тот всегда найдет себе дело, ему всегда некогда. А этот спокоен: если ему поручат вопрос, он сделает, а не поручат, так и не надо. Такое впечатление сложилось и у Сталина, и у других, кто знал Жданова. Лично мне трудно высказаться по этому вопросу. Я особенно близко с ним никогда не работал, поэтому мне трудно говорить. А так в остальном он был очень обаятельный человек.

Когда меня на Украину послали, а его раньше – в Ленинград, то с 1935 года мы порой встречались, иной раз и мнениями обменивались. Однажды он меня спрашивает: «Вам удается ездить по заводам и как часто?» Говорю: «Не так уж часто, но выезжаю». – «Да, – продолжает, – я вот тоже выезжаю. Расскажу вам, как это иногда бывает. Как-то поехал я на один завод. Мне все там показывают, рассказывают. Посмотрел я то, что мог, распрощался со всеми, кто меня сопровождал, и поехал на другой завод. Приехал. Там мне тоже все показывают и рассказывают. Я попрощался, а это – те же самые люди, которые мне на первом заводе рассказывали и показывали. Потом, для “проверки”, на третий завод поехал. И там все повторилось». Я говорю: «У меня это тоже бывало. Это “выбрасывают” охрану, и она нас окружает, а мы ее не знаем и жмем руки, как заводским». Жданов рассказывал это с такой, знаете, улыбкой, в своем, ждановском, стиле.

Бывало и другое. Как-то, уже после войны (меня в тот раз не было), когда все обедали у Сталина, то дообедались до такой степени, что Жданов уже не мог идти. Захотел он, как это раньше случалось, заночевать у Сталина. Не тут-то было. Сталин ему говорит: «У вас есть своя квартира». И буквально выпроводил его. Об этом мне рассказал Маленков. Но Маленков рассказывал в другом свете, считая, что Сталин прав. А мне было жалко человека. Ведь споил его Сталин. Ну пусть бы поспал человек. А он его выпроводил. В общем-то Жданов не завоевал положения очень крупного государственного деятеля. Так полагали все люди, которые его близко знали.

Через некоторое время после смерти Кирова нас потрясло очередное новое событие: раскрытие заговора, суд и казнь Тухачевского с группой военных[115]. Маршал Егоров[116] (его самого потом судили) был тогда в составе суда. Думаю, что из состава суда сейчас остался в живых только маршал Буденный[117]. Арест Тухачевского я очень переживал. Но лучше всех из осужденных я знал Якира[118]. В Гражданскую войну мы не встречались, однако я часто имел с ним дело позднее, когда он стал помощником командующего войсками Украины и Крыма. А когда я работал в 1928 г. в Киеве, там состоялись большие военные маневры. Это были грандиозные маневры: действия войск, затем приемы, беседы, доклады. Всем руководил Ворошилов. Был там и Якир.

О Ворошилове тогда военные были очень невысокого мнения. Они его формально принимали, но все считали себя выше него. Так оно, видимо, и было. Вот и в 1928 году там была только парадность. Ворошилов, когда он уже потом узнал, что я в то время в Киеве работал заворгом, то рассказывал, как его там цветами забросали. Это, конечно, имеет большое значение для обороноспособности страны, но все же не главное.

Перед своим арестом Якир был у меня на даче. Я жил в Огарево, под Москвой, в бывшей усадьбе московского генерал-губернатора, царского дяди великого князя Сергея. Там жили тогда секретари горкома партии и председатель облисполкома. Мы скромно занимали там (Каганович все меня выгонял в основное здание) свитский дом, где жила прежде княжеская прислуга и размещалась церковь. Я занимал часть второго этажа, а внизу жил Булганин. Во второй половине наверху жил секретарь горкома Кульков[119], а внизу – председатель облисполкома Филатов[120]. В доме для дворни отдыхали секретари райкомов, там было что-то типа однодневного дома отдыха. Там жил среди других и Семен Захарович Корытный[121]. Корытный работал секретарем одного из московских райкомов. Он был у меня заворгом, когда я был секретарем на Красной Пресне, потом он стал секретарем райкома на Красной Пресне, затем секретарем Ленинского райкома партии.

Корытный – еврей, дельный человек, хороший организатор и хороший оратор. Он был женат на сестре Якира. Сестра тоже хороший, партийный человек. Она прошла с Якиром весь путь в Гражданскую войну, была там политработником. Якир приехал в Огарево к сестре, и мы с ним долго ходили по парку, беседовали. Он был приятный человек… Потом его арестовали. Я волновался. Во-первых, мне было его жалко. Во-вторых, тут могли и меня потянуть: мол, всего за несколько часов до ареста Якир был у Хрущева, заходил к нему ночью, и они ходили и все о чем-то говорили.

С Тухачевским я не был близко знаком, но относился к нему всегда с уважением. Как-то незадолго до ареста (я не знаю, почему) он позвонил мне и говорит: «Товарищ Хрущев, разрешите мне прислать к вам скульптора?» Я спрашиваю: «Зачем?» А он очень увлекался ваянием и вообще любил искусство. «Да ведь все равно какой-нибудь скульптор с вас будет делать портрет и черт-те что сделает, а я пришлю вам хорошего». – «Я вас очень прошу, товарищ Тухачевский, чтобы вы мне больше об этом не говорили». На этом дело и кончилось. Потом, когда сообщили о судебном процессе, я думал: «Черт его знает, почему он мне это предложил? Не вербовал ли он меня?» И ругал себя: «Как хорошо я к нему относился! Какое же я г…, ничего не видел, а вот Сталин увидел».

После этого стала разматываться вся эта штука. Сначала потянули военных, а когда начали таскать секретарей и членов ЦК, тогда просто жутко стало: что же такое получается, как же это так проросли все эти чужие корни? Они опутали весь организм партии, всю страну. Это что-то такое ракообразное, страшное. А вот Сталин знал этих людей, он арестовывал и наркомов… Арестовали, в частности, Антипова[122], наркомпочтеля; старый революционер, петербуржец, известный человек. С этим арестом у меня связаны особые воспоминания. Сталин тут пошутил надо мной, а шутка такая была, что поседеть можно. Мне позвонили от Сталина и сказали, чтобы я немедленно ехал в Кремль, там гуляет Сам, и он вызывает вас. Приехал я в Кремль и вижу: гуляет Сталин с Молотовым. Тогда в Кремле только что парк сделали, дорожки проложили. Подошел к Сталину. Он смотрит на меня и говорит: «На вас дает показания Антипов».

Я тогда еще не знал, что Антипов уже арестован, и сказал, что ни Антипов, ни кто-либо другой не могут на меня дать никаких показаний, потому что нечего давать. Сталин тут же перешел к другому вопросу, по которому он меня и вызывал… Таким образом, это была психологическая провокация. Видимо, Сталин придавал ей определенное значение. Для чего же он так спрашивал? Вероятно, следил, как поведет себя человек, и этим способом определял, является тот преступником или нет. Знаете, даже честный человек может быть сбит с толку, как-то дрогнуть, когда отвечает вождю партии, и тем самым создать впечатление у того, кто добивается, будто он тоже замешан. Это – нечестная, неправильная и недопустимая форма узнавания правды, ну просто нетерпимая. Тем более среди членов Коммунистической партии.

Такая тогда сложилась обстановка. Людей буквально хватали и тащили резать. Люди тонули бесследно, как в океане. Когда начались аресты руководителей партии, профсоюзов, военных товарищей, директоров заводов и фабрик, у меня лично были арестованы два моих помощника. Один из них, Рабинович[123], занимался общими вопросами, а другой, Финкель[124], строительными делами. Оба – исключительно честные и порядочные люди. Я никак не мог допустить даже мысли, что эти двое, Рабинович и Финкель, которых я отлично знал, могут быть действительно «врагами народа». Но на всех, кого арестовывали, давались «фактические материалы», и я не имел возможности их опровергнуть, а только сам себя тогда ругал за то, что дал себя одурачить: близкие мне люди оказались врагами народа!

Потом начались аресты секретарей московских райкомов, городского и областного комитетов партии. Был арестован, как я уже упомянул, Корытный, которого я знал еще по Киеву. Потом он учился в Москве и, окончив курсы марксизма-ленинизма, работал со мной, а после того, как побывал секретарем райкома на Красной Пресне и Ленинского, был избран одним из секретарей городского партийного комитета. Это был человек, проверенный Гражданской войной, но и его арестовали. Как его взяли? Он заболел, и его положили в больницу. Я поехал туда навестить его, побыл там, повидал его, а на следующий день узнал, что он арестован. Его арестовали прямо в больнице, и его жену тоже, сестру Якира. В этом случае у меня нашлось еще какое-то объяснение. Хотя я и считал Корытного честнейшим, безупречным человеком, но раз Якир оказался изменником, предателем и агентом фашистов, а тот был его ближайшим другом, то Якир мог оказать на него свое влияние. Значит, возможно, я ошибался и зря доверял этому человеку.

Еще один из секретарей горкома, Кульков, московский пролетарий, член партии с 1916 года, не блиставший особыми качествами, но вполне честный и надежный человек, тоже оказался арестованным. Одним словом, почти все люди, которые работали рядом со мной, были арестованы. Надеюсь, понятно, каким было мое самочувствие. Со мной тогда работал еще Марголин, член партии с 1912 или с 1914 года. Они вместе с Кагановичем были когда-то в революционном подполье. Я его знал тоже по Киеву. Когда я работал заворгом окружного комитета, Марголин являлся одним из секретарей райкомов, после этого работал секретарем Мелитопольского окружкома, потом учился со мной в Промышленной академии. Он остался секретарем Бауманского райкома партии, когда я перешел оттуда на Красную Пресню. Когда же я стал первым секретарем Московского горкома, его избрали вторым, а затем, после арестов в Днепропетровске, его выдвинули туда секретарем окружного комитета партии. Там его и арестовали. Марголин тоже был человеком проверенным и хорошо известным, особенно Кагановичу. Он считался его другом, и они неоднократно встречались на квартире у Кагановича. Я просто не мог допустить мысли, что Марголин – враг народа.

Развернувшиеся аресты безупречных людей, известных и пользующихся общим доверием, создавали в партии очень тяжелую обстановку. Сейчас мне трудно вспомнить всех, кого тогда арестовали. Для этого нужно просмотреть архивы, изучить материалы. Наверное, историки займутся этим делом и приведут все в порядок. Считаю, что, видимо, целых три поколения партийных руководителей были арестованы; то есть то, которое было ранее в руководстве, второе, выдвинутое, и третье, тоже выдвинутое. Это огромное количество людей!

Среди других был арестован мой хороший приятель Симочкин. Я с ним учился еще на рабфаке в Донецке. Сам он енакиевский шахтер Рыковской шахты[125], участник Гражданской войны, комиссар полка, был награжден орденом Красного Знамени, после рабфака учился на курсах марксизма-ленинизма и работал секретарем райкома партии в Москве. Раз Сталин звонит мне и говорит: «Мы Симочкина у вас возьмем (Сталин его знал) и выдвинем на областную работу». И он был выдвинут в Иваново-Вознесенск, но очень скоро, не больше месяца проработав там, был арестован и расстрелян[126]. Это меня потрясло: «Как же так, Симочкин – враг народа? Зачем ему нужно было становиться врагом народа, когда он сам – часть этого народа?» А спустя какое-то время Сталин сказал мне, что Симочкин погиб зря, невинно, и тут же обругал Жукова, начальника областного управления НКВД, сказав, что это тот сделал и что этого Жукова в свою очередь арестовали, осудили и расстреляли. Как это могло произойти? Симочкин занимал такое положение, пользовался доверием, а какой-то малоизвестный Жуков сумел создать на него ложное дело и арестовать его. Где же надзор, прокуратура и прочее? Это свидетельствует о том, какие порядки существовали в партии (если их можно назвать порядками): отсутствие всяких норм защиты личности члена партии.

Возвращусь к Якиру. Он работал на Украине, я встречался с ним в 20-е годы на партийных республиканских конференциях и съездах. В 1928–1929 годах, когда я работал в Киеве, наши военные уделяли Киеву большое внимание: Киев фактически являлся пограничным городом. Польские руководители не могли примириться с тем, что Киев не входит в состав Польского государства (не говоря уже о других городах Украины, лежавших западнее). Якир не раз знакомился с партработой в Киеве, проводил окружные военные маневры, ездил по гарнизонам. Я был в то время заместителем секретаря Киевского окружного комитета партии, а помощником командующего войсками Украинского военного округа был замечательный человек – Иван Наумович Дубовой[127]. Он выделялся рыжей красивой бородой. Отец его – старый большевик с подпольным стажем, рабочий Донбасса. Иван Наумович прошел Гражданскую войну, был у Щорса[128] заместителем командующего дивизией, а когда Щорса убили, командование, по-моему, принял Дубовой. Это был проверенный и уважаемый нами человек. Сотрудником Политуправления в округе был Векличев. Сам из бывших рабочих, он стал военным профессионалом, комиссаром в Украинском военном округе. Таким образом, я всегда имел возможность общаться с военными. И вдруг Якир – предатель, Якир – враг народа! Раньше Сталин очень уважал Якира. У Якира хранилась записка, где Сталин хвалил личные качества Якира, а ведь Сталин был весьма скуп на письменные похвалы.

Я относился с большим уважением и к Тухачевскому, но близок с ним не был. Иногда в служебном порядке мы с ним встречались или перезванивались. Он приглашал меня посмотреть военную технику. Именно с ним я впервые в жизни увидел ковшовый ленточный экскаватор. Я считал, что Тухачевский является душой Красной Армии. Если кто и занимался Вооруженными Силами со знанием дела, так это Тухачевский и Гамарник[129], который был тогда первым заместителем наркома и ведал хозяйственными делами и военным строительством. Рассказывали, что выбор места строительства для г. Комсомольска принадлежал Гамарнику. Он, приехав с Дальнего Востока как секретарь Дальневосточного крайкома партии, доложил Сталину, что надо создавать там базу на случай войны с Японией. Япония тогда вела себя нагло в отношении Советского Союза, провоцировала нас на драку. Председателем крайисполкома на Дальнем Востоке был Гуценко (тоже погиб от руки Сталина). К нему пришел на прием японский консул и в беседе заявил: «Что же вы – и сами просто сидите, ничего не делаете на Дальнем Востоке, и нам не даете? Пора вам и честь знать». Вот такую, знаете ли, грубость сказал. Так что Сталин с большим вниманием отнесся к предложению Гамарника, и вскоре начали строить Комсомольск, а также большие промышленные предприятия с тем, чтобы укрепить Дальний Восток и отбить охоту у японцев зариться на наши дальневосточные земли.

И вдруг Якир и вся эта группа – враги народа? Тогда еще не было сомнений насчет того, что они могут оказаться жертвами клеветы. Суд был составлен из авторитетных людей, председателем суда был маршал Егоров. Потом и Егоров пал жертвой этого же произвола. Но тогда у нас ничто не вызывало сомнений. Единственным человеком из тех, кого я знал, высказавший сомнение в виновности Якира, был академик архитектуры Щусев[130]. Как мне потом доложили, он, выступив на собрании архитекторов, сказал, что хорошо знал Якира и с большим уважением относился к нему. Щусев был замечательным человеком. Мы же в то время к нему относились настороженно, считали, что это человек прошлого, что он строил только церкви, был принят царем Николаем II. Он был острым на язык, говорил всегда, что думал, а ведь не всегда это импонировало людям того времени и их настроениям. Вот и в данном случае он сказал, что он сам из Кишинева и знавал дядю Якира, врача и очень уважаемого господина. Поэтому не может допустить, чтобы оказался злодеем или каким-то преступником его племянник. И он не подал своего голоса в осуждение Якира.

Все это было доложено Сталину, но Сталин сдержался, и ничего не было предпринято против Щусева. Я не говорю, конечно, что Щусев был прорицателем и видел, что обвинение несостоятельно. Это простое совпадение, но для Щусева – приятное совпадение. Я потом сблизился с Алексеем Викторовичем Щусевым, когда вновь работал на Украине. Он неоднократно приезжал в Киев, и я беседовал с ним. Помню, как-то весной, когда еще было холодно, чтобы купаться, бродил он по Киеву, а потом я беседовал с ним: «Ну как, – говорю, – Алексей Викторович, дела?» – «Да, вот, ходил, смотрел Киев. Прекрасный город, прекрасный». – «А куда же вы ходили?» – «Я поехал на Труханов остров[131], взял лодочку, разделся там на песочке и грелся. Потом пошел откушать пирожков на базаре».

Тогда я, конечно, негодовал и клеймил всех этих изменников. Сейчас самое выгодное было бы сказать: «В глубине души я им сочувствовал». Нет, наоборот, я и душой им не сочувствовал, а был в глубине души раздражен и негодовал на них, потому что Сталин (тогда мы были убеждены в этом) не может ошибаться! Не помню сейчас точно, как продолжались дальнейшие аресты. Они сопровождались казнями. Это нигде не объяснялось и не объявлялось, и поэтому мы многого даже не знали. Нас информировали, что такие-то люди сосланы или осуждены на такие-то сроки заключения.

Однако Московская партийная организация, областная и городская, продолжала свою деятельность, усиленно работала над сплочением людей для выполнения решений по строительству в Москве и Московской области. Когда аресты велись уже в широком плане, нас информировали иной раз об аресте каких-то крупных людей, что вот такой-то оказался врагом народа. А мы информировали районные партийные организации, первичные парторганизации, комсомол и общественные организации. Все эти данные мы принимали с искренним возмущением, осуждали арестованных. Ведь если те были арестованы, значит, они были разоблачены в своей провокаторской и подрывной деятельности? Были пущены в ход все эпитеты, осуждающие и клеймящие позором таких лиц.

У нас в Москве был секретарем обкома комсомола (не помню сейчас его фамилию) очень нравившийся мне парень, молодой, задорный, с энтузиазмом. Человек был, что называется, на своем месте и по образованию, и по подготовке, да и характер был хороший. И вдруг однажды утром, когда я пришел на работу, мне сказали, что этот секретарь обкома комсомола поехал на охоту и там застрелился. Я очень сожалел о событии и сейчас же позвонил Сталину, сообщил, что вот такое у нас случилось несчастье, такой хороший парень, секретарь обкома комсомола, застрелился. Он спокойно мне ответил: «А, застрелился. Это нам понятно. Он застрелился потому, что мы арестовали Косарева[132] (первый секретарь ЦК ВЛКСМ), да и другие его дружки арестованы».

Я был поражен. Во-первых, Косарев был для меня человеком, который не вызывал никаких сомнений. Парень из рабочей семьи, сам рабочий, и вдруг – враг народа? Как же это может быть, как мог он стать врагом народа? И опять не возникало недоверия. Если это сделал ЦК партии, сделал Сталин, следовательно, это уже неопровержимо, это действительно так. Но все это, конечно, ложилось камнем на душу. Ведь мы считали, что корни вражеской разведки глубоко внедрились в наши ряды, проникли в партийную, комсомольскую среду и поразили даже руководящую верхушку.

События развивались очень бурно. Арестовали Рудзутака. Рудзутак был кандидатом в члены Политбюро, уважаемым человеком и очень симпатичным. Он часто выступал на заводах по просьбе Московского комитета партии. Когда его приглашали на городские, районные или заводские собрания, он всегда охотно шел. Кроме того, о Рудзутаке шла хорошая партийная слава: во время дискуссии о профсоюзах в 1921 году было выдвинуто много различных платформ, дискуссия сотрясала партию, Рудзутак тоже выступил со своей платформой, и Ленин предложил взять эту платформу за основу. На базе этой платформы смогли объединиться основные силы партии, отвергнуть другие платформы и таким образом найти решение, которое было принято потом всей партией. Это тоже считалось немаловажным фактором в пользу Рудзутака. Потом Рудзутак был наркомом путей сообщения. С ростом хозяйства и перевозок железные дороги стали плохо справляться с задачами, которые предъявлялись к транспорту. Поэтому туда был послан на усиление Андреев. Но работа транспорта не улучшилась, послали Кагановича. С приходом Кагановича считалось, что транспорт начал работать лучше. Видимо, так оно и было, потому что Каганович считался крупным организатором, сильным человеком, не щадящим чужих и своих сил.

Не помню года и тем более месяца, но вот однажды позвонил мне Сталин и говорит: «Приезжайте в Кремль. Прибыли украинцы, поедете с ними по Москве, покажете город». Я тотчас приехал. У Сталина были Косиор, Постышев, Любченко[133]. Любченко был тогда Председателем Совета Народных Комиссаров Украины. Он сменил на этом посту Чубаря, а Чубарь перешел в Москву заместителем Председателя Совета Народных Комиссаров СССР, то есть заместителем Молотова. «Вот они, – говорит Сталин, – хотят посмотреть Москву. Поедемте». Вышли мы, сели в машину Сталина. Поместились все в одной. Ехали и разговаривали. Это были такие, как мне казалось, самые хорошие партийные отношения между членами Политбюро (Постышев тогда еще не был кандидатом в члены Политбюро). Мы ехали по улицам, конечно, нигде не выходя из машины, весь осмотр велся из автомобиля.

Постышев поднял тогда вопрос: «Товарищ Сталин, вот была бы хорошая традиция и народу понравилась, а детям особенно принесла бы радость – рождественская елка. Мы это сейчас осуждаем. А не вернуть ли детям елку?» Сталин поддержал его: «Возьмите на себя инициативу, выступите в печати с предложением вернуть детям елку, а мы поддержим». Так это и произошло. Постышев выступил в «Правде», другие газеты подхватили идею. Этот эпизод, в частности, показывает, какие хорошие были отношения между Сталиным, Косиором, Постышевым и Любченко. Потом Постышев был переведен на работу в Москву и стал секретарем Центрального Комитета партии. Однажды я участвовал в работе одной из комиссий, где председателем был Постышев. Мы обсуждали выпуск ширпотреба. Кто-то из хозяйственников ссылался при этом на трудности технические, материальные и производственные. Постышев слушал, слушал (а он был человек резкий, порывистый), а потом как стукнет кулаком по столу да и говорит: «Душа из тебя вон! Что мне твои рассуждения? Давай план, и все». На меня это произвело несколько нехорошее впечатление, потому что докладчик был уважаемым человеком. Ну, с этим мирились, потому что все знали, что Постышев был добрым человеком, хотя действительно иной раз допускал повышение тона, нежелательную и, я бы сказал, недопустимую грубость. У меня с Постышевым были хорошие отношения.

Вообще же в то время я был слабо информирован о положении дел по стране в целом. Подробности до меня не доходили, хотя я был уже кандидатом в члены Политбюро. Тяжелое положение сложилось на Украине. Туда послали Кагановича, он пробыл несколько дней, и в результате этой поездки Постышева вернули на Украину. Каганович говорил, что Косиор – очень хороший политический деятель, но как организатор слаб, поэтому допущены распущенность и ослабление руководства, надо дисциплинировать, подтянуть, а для этого лучше послать туда секретарем ЦК КП(б)У Постышева в подкрепление Косиору.

Аресты тем временем продолжались. Я узнал, что арестован Варейкис. Варейкиса я знал по съездам партии как работника черноземной полосы. Он был тогда секретарем крайкома. И вот Варейкис, оказывается, был агентом царского охранного отделения! Через какое-то время опять пошли крупные аресты. И опять случилась заминка в руководстве Украины: после Пленума ЦК КП(б) Украины застрелился Любченко. Потом мне рассказывали, что Пленум проходил очень бурно, Любченко критиковали. Любченко – крупный украинский работник, но у него были большие политические грехи. Он, собственно, когда-то был петлюровцем[134]. Я сам видел фотоснимок, где он снят с будущим академиком Грушевским, Винниченко и самим Петлюрой[135]. Это там все знали. Поэтому на всех украинских партсъездах Донбасская делегация всегда выступала с отводом кандидатуры Любченко при выборах в Центральный Комитет КП(б)У. Но я считал, что Любченко – очень способный человек, который отошел от петлюровцев и твердо стал на большевистскую почву. Не знаю конкретно, какие обвинения выдвигались против него после стольких лет успешной его работы. На Пленуме был объявлен перерыв. Он поехал домой и не вернулся на Пленум. Решили проверить, почему Любченко не возвратился на заседание Пленума, и обнаружили такую картину: в постели лежали его убитая жена и сам он. Предположили, что по договоренности с женой он застрелил ее и себя. Это был большой удар. Объясняли дело так: бывший петлюровец; видимо, к нему подобрала ключи иностранная разведка, и он работал на нее. Но много не распространялись об этом, потому что и без того было слишком много врагов.

Каганович опять поехал в Киев и привез оттуда информацию не в пользу Косиора и Постышева. Он рассказывал, что когда собрал партактив в Киевском оперном театре, то буквально взывал: «Ну, выходите же, докладывайте, кто что знает о врагах народа?» Организовал вроде такого народного суда. Выходили люди и всякие вещи говорили. Сейчас просто стыдно и позорно слушать, но ведь это было! Я хочу сказать об этих фактах, чтобы можно было сделать на будущее правильные выводы и не допустить повторения таких явлений. Кагановичу сообщили, что есть у них такая женщина, Николаенко, активный работник, трудится она на культурном фронте, борется с врагами народа, но не находит поддержки. Каганович (рад стараться) сейчас же послал за Николаенко. Николаенко пришла и начала разоблачать врагов народа. Страшная, говорят, была картина. Каганович рассказал, видимо, Сталину об этом собрании, и в одном из своих выступлений Сталин заметил, что бывают вот небольшие люди, которые оказывают зато большую помощь нашей партии. Такой небольшой человек, как Николаенко, оказала партии на Украине большую помощь в разоблачении врагов.

Николаенко сразу же подняли на пьедестал борца за революцию, борца с врагами народа. Хочу рассказать подробнее об этой фигуре. Когда я уезжал из Москвы на Украину, Сталин предупредил меня, что там есть такая женщина – Николаенко и чтобы я обратил внимание: она, мол, может помочь мне в борьбе против врагов народа. Я сказал, что фамилию эту помню из его выступления. А как только приехал на Украину, она сама пришла ко мне. Я ее принял, выслушал. Молодая, здоровая женщина, окончила какой-то институт, была директором вроде бы музея, сейчас точно не помню. Она имела дело с украинским народным искусством и поэтому общалась с интеллигенцией. И начала она говорить мне о врагах народа. Ну это был просто какой-то бред сумасшедшей: она всех украинцев считала националистами, все в ее глазах были петлюровцами, врагами народа, и всех их надо арестовывать. Я насторожился. Думаю, что же это такое? Начал я ее осторожно поправлять (а здесь требовалась осторожность, потому что с такими людьми, сказал бы я, небезопасно беседовать: они сейчас же оборачивают все обвинения против того, кто с ними не соглашается). Расстались мы с ней. «Я, – говорит, – буду к вам заходить». Отвечаю: «Пожалуйста, заходите, охотно вас послушаю».

Потом она опять пришла ко мне и приходила затем много раз. Я уже видел, что это больной человек и что верить ей совершенно нельзя. Начала она обсуждать со мной и свои личные дела: к ней, дескать, плохо относятся в партактиве. Раньше (она была незамужней) с ней охотно поддерживали знакомство командиры Красной Армии, теперь они избегают ее, просто перебегают через улицу на другой тротуар, если заметят, что она идет им навстречу. Говорит: «Вот травят меня за то, что я веду борьбу с врагами народа». Я ей сказал, что она должна более трезво оценивать отношение к ней: «Люди избегают вас, потому что те, кто с вами знаком, как правило, арестовываются. Поэтому-то они вас боятся и избегают».

Как приехал я в Москву, Сталин сейчас же спросил меня о Николаенко, и я высказал ему свое впечатление, что такому человеку нельзя доверять, что это больной человек, совершенно незаслуженно обвиняет людей в украинском национализме. Сталин вскипел и очень рассердился, напал на меня: «Вот, недоверие у вас к такому человеку, это неправильно». Все повторял свое: «10 % правды – это уже правда, это уже требует от нас решительных действий, и мы поплатимся, если не будем так действовать». Одним словом, толкал меня к тому, чтобы я отнесся к Николаенко с доверием. Я рассказал ему также, как обижается она на отношение к ней командиров. Сталин начал шутить: «Что ж, надо подыскать ей мужа». Я говорю: «Такой невесте подыскать мужа – это очень опасно, потому что муж уже будет подготовлен к тому, что ему через какое-то время надо садиться в тюрьму, поскольку она его, безусловно, оговорит».

Вернулся я в Киев. Опять приходит ко мне Николаенко и докладывает, убежденно так докладывает, что возглавляет националистическую контрреволюционную организацию на Украине Коротченко, что он националист и прочее. «Знаете, – отвечаю, – товарищ Николаенко, я много лет знаю Коротченко, и Сталин его знает. Коротченко по национальности украинец, но по-украински он и говорить-то по-настоящему не умеет. Язык у него – суржик (так называют в народе мешанину украинского, русского и белорусского языков). Поэтому никак, никак не могу я с вами согласиться». Она тут стала очень нервничать и уже на меня косится. Вижу, что она уже и ко мне относится с недоверием: дескать, покрываю националистов. Заплакала она. Говорю: «Успокойтесь. Вы получше продумайте дело. Нельзя так о людях говорить, которых вы не знаете. Ведь Коротченко вы, конечно, не знаете, а уж данных у вас вообще нет никаких. Это просто ваше умозаключение, и оно совершенно ни на чем не основано, неправильно». Ушла она. Но я знал, что она напишет Сталину. Через какое-то время звонит из Москвы помощник Сталина Поскребышев насчет того, что Николаенко прислала письмо Сталину, где она разоблачает Коротченко и кого-то еще. Отвечаю, что ожидал этого: «Ждите теперь, что она напишет, будто и я украинский националист».

И действительно, спустя какое-то время она вновь пришла ко мне, опять я не стал соглашаться с ней, и тут она написала заявление, в котором обвиняла меня, что я покрываю врагов народа и украинских националистов. Звонит Поскребышев: «Ну, есть уже следующее заявление, и пишет она о вас». Я ему: «Так и должно было быть. Я этого ожидал». После этого письма Сталин стал с большим доверием относиться ко мне касательно Николаенко. Я убедил его, что она не заслуживает доверия, что Каганович ошибся, а она просто сумасшедшая, ненормальный человек. В конце концов завершилось тем, что Николаенко стала проситься на работу с Украины в Москву. Она договорилась в Москве с начальником Комитета по культуре (как помню, у него была украинская фамилия)[136] и уехала. Мы вздохнули с облегчением, и я сказал Сталину, что вот наконец-то она уехала. Он пошутил: «Ну что, выжили?» Говорю: «Выжили». А через какое-то время ее послали, кажется, в Ташкент. Оттуда она стала осаждать меня телеграммами и письмами, чтобы вернули ее на Украину. Но тут я сказал: «Нет! Забирать ее на Украину мы не будем, пускай лучше там устраивается». Я сказал об этом Сталину, и Сталин согласился и даже шутил по этому поводу. Он, видимо, тоже разобрался в ней…

Такой же случай произошел в Москве, когда на пленуме ЦК ВЛКСМ выступила с разоблачением Косарева и его друзей Мишакова[137]. Косарев был арестован, а Мишакова стала одним из секретарей ЦК ВЛКСМ и была поднята на щит как борец, с которого надо брать пример. Сейчас многим уже известно, что это были ненормальные люди. Мишакова, безусловно, человек с психическим дефектом, хотя и честный, а Николаенко просто оказалась сумасшедшей. Это я узнал, уже будучи на пенсии. Между прочим, она прислала мне новогоднее письмо. Из его содержания любому человеку видно, что автор – сумасшедший.

И еще об одном характерном эпизоде хотел бы рассказать. Однажды был я у Сталина в Кремле, в его кабинете. Там находились и другие лица, сейчас не помню уже, кто именно. Раздался звонок. Сталин подошел к телефону, поговорил, но так как расстояние было довольно порядочное, то его ответы слышны были плохо. Он вообще, как правило, тихо говорил. А когда закончил разговор, то повернулся и тоже в спокойном таком тоне говорит: «Звонил Чубарь. Плачет, уверяет, что он не виноват, что он честный человек». И сказал он это с таким сочувствием в голосе… Мне Чубарь нравился. Это был простой и честный человек, старый большевик, сам вышел из рабочих. Я знал его еще по Донбассу. Он был председателем Центрального правления каменноугольной промышленности, в котором сменил Пятакова[138]. Когда он приехал в Москву, я поддерживал с ним хорошие отношения. Теперь я обрадовался, что Сталин разговаривал с ним сочувственно и, следовательно, не верит компрометирующим материалам, которые, видимо, имеются и о которых я совершенно ничего не знал; таким образом, Чубарь не находится в опасности быть арестованным. Но я ошибся: теперь-то я могу сказать, что совершенно не знал тогда Сталина как человека. На следующий день я узнал, что Чубарь арестован, а потом уже, как говорится, о нем ни слуху ни духу. Чубарь как в воду канул.

После смерти Сталина я поинтересовался этим вопросом и обратился к чекистам с просьбой найти того, кто допрашивал Чубаря, кто вел следствие. Меня интересовало, в чем же именно его обвиняли. Генеральный прокурор СССР Руденко[139] сказал мне, что Чубарь ни в чем не виноват и никаких материалов, которые могли бы служить против него обвинением, не имеется. Тогда нашли следователя, который вел дело Чубаря. Я предложил членам Президиума ЦК КПСС: «Давайте послушаем его на Президиуме, посмотрим, что он за человек? Какими методами он заставил Чубаря сознаться в своих преступлениях? Что послужило основанием для расправы с ним?» И вот на наше заседание пришел человек, еще не старый. Он очень растерялся, когда мы стали задавать ему вопросы. Я спросил его: «Вы вели дело Чубаря?» – «Да, я». – «Как вы вели следствие и в чем Чубарь обвинялся? И как он сознался в своих преступлениях?» Тот говорит: «Я не знаю. Меня вызвали и сказали: будешь вести следствие по Чубарю. И дали такую директиву: бить его, пока не сознается. Вот я и бил его, он и сознался». Вот так просто! Когда я услышал, то и возмутился, и огорчился. Я не знал даже, как реагировать. Тогда решили мы провести следствие уже по этому следователю и осудить его за такое следствие. Осудили его, а потом я пришел к выводу, что хотя, может быть, юридически все это правильно, но если рассуждать согласно фактическим обстоятельствам и обстановке, которая была в СССР в те времена, то этот следователь оказался слепым орудием. Ему сказали, что вот враги народа, и он верил партии, верил Сталину. Враги народа не сознаются в преступлениях, поэтому надо выбивать из них признания. Вот он и выбивал, но уже не честным следствием, а палкой. Такие формы следствия применялись в тот период ко всем и к каждому.

Сталин порой применял иезуитские, провокационные методы в беседах. Я уже рассказал о случае с Антиповым и со мной. Тогда Сталин отвернулся, опустил голову и перевел разговор на Москву, на дела, по которым он меня реально вызвал. Не помню сейчас, какие это были вопросы. Немного мы походили по Кремлю, там тогда разбивали новый сквер. Сталин сказал, что у него ко мне больше нет вопросов, и я уехал. Но я был обеспокоен, какие имелись основания у Сталина? Почему он так сделал? Для чего вообще он это делал? Думаю, что его интересовало, когда он задавал мне вопросы, смотря мне в глаза, как буду я вести себя. Случайно, видимо, я вел себя так, что мои глаза не дали ему повода сделать заключение, будто я связан с Антиповым. Если бы у него сложилось впечатление, что я как-то «выдал» себя, то вот вам через какое-то время и новый враг народа. Этот способ выявления «врагов» Сталин применял не раз. Ко мне Сталин относился лучше, чем ко многим другим, с большим доверием, и в результате я не был подвергнут тому, что обрушилось на честнейших и вернейших членов нашей ленинской партии.

Как раз в тяжелом 1937 году должны были состояться перевыборы в партийных организациях – первичных, районных, городских и областных. Начались собрания. Проходили они очень бурно. Партия была деморализована. Я говорю здесь о партруководстве уровнем ниже ЦК, говорю в том смысле, что руководители не чувствовали себя руководителями. Тогда было дано свыше устное указание, что при выборах обязательно все кандидатуры людей, выдвигаемых в руководящие партийные органы, надо проверить: не связаны ли они с арестованными врагами народа? То есть чекисты должны их апробировать. Проверяли всех работников, насколько те заслуживают доверия. А руководящие органы, которые выбирались, зависели уже не от тех, кто их выбирал, а от чекистских органов: какую оттуда дадут характеристику. Кандидатуры были, собственно говоря, с точки зрения внутрипартийной демократии подставные, потому что воля партийных организаций была тем самым ограничена.

Органы безопасности, которые должны быть под контролем партии, стали, наоборот, над партией, над выборными организациями и творили, что хотели. Помню такой печальный эпизод. Шла Московская городская партийная конференция. Я выступал с отчетным докладом. Конференция проходила на высоком уровне активности. Но положение было тяжелое. Все верили, что мы находимся на таком этапе своего развития, когда враги, не сумев сломить нас в прямом бою, направили свои усилия на разложение нашей партии изнутри: вербовка членов партии, засылка агентуры и пр. Сейчас нам видна несостоятельность тех аргументов: ведь были поражены репрессиями наиболее старые парткадры, которые прошли через революционное подполье, первые годы социалистической революции, Гражданскую войну, люди, отобранные самой историей борьбы рабочего класса России. Поэтому было странно, почему именно эти люди подверглись прежде всего соблазну и допустили, чтобы их завербовали иностранные разведки. Но это я сейчас так говорю, а тогда я так не думал. Я смотрел тогда глазами Центрального Комитета, то есть Сталина, и пересказывал те аргументы, которые слышал от Сталина.

Партийные конференции в Москве проходили бурно. На выборы одного лишь президиума тратили на районных конференциях по нескольку заседаний, а то и целую неделю. Поэтому я был обеспокоен, как бы нам получше провести городскую партконференцию, и решил спросить совета у Сталина. К тому времени у нас уже имелась инструкция по проведению выборов на партийных конференциях. В ней предлагался довольно демократический способ выбора кандидатов: их обсуждение, закрытое голосование, отводы. Но эта инструкция не выполнялась. Между тем на городской конференции шло обсуждение моего доклада. Выступил комиссар Военной академии им. Фрунзе (не помню его фамилии). Мне запомнилась зато его черная борода. Он прошел через Гражданскую войну, имел высокое воинское звание. Выступил он прекрасно, и мы, когда составляли предварительный список кандидатов в городской партком, выдвинули его от академии. Перед самым голосованием вдруг раздался звонок. Просят, чтобы я позвонил Ежову[140], а Ежов был тогда секретарем Центрального Комитета партии и, кажется, наркомом внутренних дел. У меня были с Ежовым хорошие отношения.

Я позвонил ему. Он говорит: «Сделай все, чтобы не отводить этого комиссара прямо, а “проводить” его, потому что мы его арестуем. Он связан с врагами. Это хорошо замаскировавшийся враг», и прочее, и прочее. Отвечаю: «Что же я могу сделать? Утверждены списки для голосования, осталось только раздать бюллетени и проголосовать. Это уже от меня не зависит». Ежов: «Надо сделать так, чтобы его не выбрали». – «Ну хорошо, – отвечаю, – подумаю и сделаю». Только закончился этот разговор, звонит Маленков[141]. Он был тогда заместителем Ежова, а фактически заведующим отделом кадров ЦК ВКП(б). Маленков говорит: «Надо все сделать так, чтобы провалить Ярославского[142], только аккуратно». Отвечаю: «Как же это можно? Ярославский – старый большевик, уважаемый всей партией человек». Он работал тогда в Партийной коллегии. Его называли «советским попом», то есть человеком, который поддерживал и охранял морально-политические устои членов партии. Ярославский занимался разбором различных персональных дел коммунистов, выносимых в ЦК. И вот я должен сделать предлагаемое! Маленков: «Ты должен сделать! У нас есть данные против Емельяна, но надо, чтобы он не знал об этом». Говорю: «Мы уже обсудили кандидатуру Ярославского, и против не было подано ни одного голоса». – «Тем не менее сделай».

Тогда я собрал секретарей партийных комитетов и рассказал им, что имеются указания относительно комиссара и Ярославского и надо все сделать, но осторожно, чтобы их вычеркнули бы при голосовании. Раздали мы списки, началось голосование. Счетная комиссия подсчитала голоса и доложила конференции результаты. Комиссар не получил большинства и не был избран. Он был этим поражен, да и другие были поражены не меньше него. Но так как мы говорили себе, что это ЦК отводит его, то сами на себя и пеняли: как же это мы не разоблачили такого замаскировавшегося врага и как он обвел нас вокруг пальца? Мы его сначала так горячо встретили, а он оказался недостойным человеком. С Ярославским – другое дело. Тут не было информации, что он враг народа. Сообщили только, что он человек, которого не поддерживает Центральный Комитет, который колеблется и недостаточно активно вел борьбу против оппозиции, сочувствовал Троцкому… Дошли мы до Ярославского, подсчитали голоса и видим, что он все-таки прошел в состав партийного городского комитета большинством в один или два голоса. Ну, я доложил, что партийная организация не проявила должного понимания вопроса, а я, выходит, не справился с поручением, данным мне Центральным Комитетом, то есть Сталиным, потому что ни Маленков, ни Ежов в отношении Ярославского не могли сами давать директивы, если бы не было указания Сталина.

Этот эпизод вызвал возмущение у Землячки[143], человека особого характера. Тогда говорили, что это – мужчина в юбке. Она была резкой, настойчивой, прямой и неумолимой в борьбе против любых антипартийных проявлений. Землячка обратилась с письмом в ЦК партии. Об этом мне сказали Маленков и Ежов. Она писала, что хотела бы указать на ненормальное положение, которое сложилось на городской партийной конференции в Москве: по делегациям велась недопустимая работа против Ем. Ярославского, его порочили как члена партии и призывали не избирать в состав городского партийного комитета, хотя при обсуждении кандидатур для выборов никто ему отвода не давал. Мне же давать объяснения было некому, потому что письмо в ЦК попало именно к тем, кто сам давал мне директиву провалить Ярославского. Но меня упрекали, что я не справился с поручением ЦК. Потом я говорил с Землячкой и объяснил ей, что это было указание ЦК, да и есть ведь право у каждого члена партии, у каждого делегата, который не выступал на пленарном заседании конференции, высказать потом свое мнение среди делегатов. Она была достаточно опытным человеком, сама много лет провела на руководящей партийной работе, в свое время была секретарем Московского партийного комитета и знала всю закулисную кухню подготовки партийных конференций и их проведения.

Однако это, конечно, непартийные методы действий. Использовались возможности лиц, находившихся в руководящих органах, для борьбы с людьми, которые были попросту неугодны. Если бы за Ярославским имелась какая-то вина, то можно было бы выступить на конференции открыто. В свое время его критиковали в печати за недостаточно четкую позицию при борьбе с троцкистами и зиновьевцами. Но Ярославский пользовался в партии уважением, доверием, а такие закулисные махинации преследовали цель провести в руководство «своих людей», которые смотрели бы в рот, восхищались гениальностью руководства, не имели бы своего мнения, а обладали бы только хорошей глоткой для поддакивания.

Московская городская партийная конференция стала как бы примером. Ко мне начали обращаться с вопросом, как это мы сумели в такой сложный момент за 4–5 дней провести конференцию? Вот мы за это время смогли только президиум выбрать, а вы вообще все закончили… Нам это удалось лишь потому, что я советовался со Сталиным, как поступать в тех или других случаях, и это позволило уложиться в срок, ибо мы знали, что он одобряет в данный момент, а что – нет.

Хотелось бы остановиться еще на некоторых личных чертах Сталина. С одной стороны, восточное вероломство. Поговорив любезно с человеком и посочувствовав ему, он мог через несколько минут отдать приказ о его аресте. Так он поступил, например, с членом ЦК партии и ЦИК СССР Яковлевым. С другой – Сталин часто был действительно очень внимательным и чутким человеком, чем подкупал многих людей. Могу рассказать о таком случае. Это, видимо, произошло в 1937 году. Шла Московская областная партийная конференция. Она проходила очень бурно. То был страшный период, страшный потому, что мы считали, что окружены врагами, эти враги проникли не только в нашу страну, но главным образом в ряды нашей партии, заняли видное положение в хозяйстве и армии, захватили большинство командных постов. И это очень беспокоило людей, преданных делу строительства социализма, идеям партии.

Когда началась областная конференция, подошел ко мне Брандт. В то время он заведовал отделом сельского хозяйства в обкоме ВКП(б), а раньше работал секретарем ряда партийных комитетов и считался очень хорошим партийным работником, знавшим сельское хозяйство, особенно производство льна. Я уже получил раньше немало писем, главным образом от военных, о том, что в Московском обкоме ВКП(б) занимает ответственный пост сын врага народа и белогвардейца полковника Брандта, который в 1918 г. поднял антисоветское восстание в Калуге. Мы проверяли эти обвинения и выяснили их несостоятельность. Но вот наступило тяжелое время для любых людей, которые якобы имели какое-нибудь «пятно» на репутации. Во время областной партконференции подходит ко мне этот Брандт и говорит (а был он таким коренастым, спокойным человеком) довольно спокойно: «Товарищ Хрущев, надоело мне давать всякие объяснения и оправдываться. Я думаю кончить жизнь самоубийством». Отвечаю: «В чем дело? Почему вы так мрачно настроены и почему хотите кончить жизнь самоубийством?» – «Да я вам же, кажется, говорил и хочу повторить, что меня зовут Брандт. Мой отец действительно был полковником и жил в Калуге. Но люди, которые считают меня сыном белогвардейца Брандта, имеют в виду другого Брандта, который тоже жил в Калуге, но не моего отца. Они не знают, что хотя я и сын полковника Брандта, но только умершего еще до революции. Поэтому мой отец никак не мог принимать участие в восстании, которое было поднято полковником Брандтом, приехавшим с фронта и поселившимся в Калуге. А было дело так: мой отец, Брандт, полковник царской армии в отставке, имел в Калуге свой домик, и жил он, собственно говоря, тем, что искусно умел вышивать и продавал эти вышивки, пополняя этим пенсию. Мать же моя была кухаркой у Брандта и родила ему троих сыновей. Брандт оформил брак с моей матерью, усыновил нас, и мы официально стали его сыновьями. Потом Брандт умер, а мы остались сиротами, жили буквально как нищие. Я нанимался пасти скот, братья тоже, кто где и как мог добывали средства на жизнь. Сейчас мои братья командиры Красной Армии, а я вот партийный работник. Сколько раз я об этом говорил и докладывал на каждой партийной конференции. Все время я должен бить себя кулаком в грудь и клясться, что я честный человек. Мне это надоело». Говорю ему: «Вы успокойтесь. Если вы честный человек, мы вас возьмем под защиту».

Но я знал, что моих слов будет здесь недостаточно и что областная партийная конференция может оказаться для него роковой. Достаточно кому-либо выступить на ней и сказать об этом. А тот подтвердит, что отец его действительно полковник Брандт из Калуги, а уж тот ли это Брандт или не тот, не имело тогда значения. И я думаю, что он, конечно, не дожил бы до времени, когда смогли бы разобраться в этом деле, его забрали бы чекисты, и судьба его была бы предрешена. Я решил рассказать об этом Сталину. Тогда это было доступно для меня. Позвонил я Сталину, попросил, чтобы он меня принял, и рассказал ему, что вот, товарищ Сталин, хотел бы вам поведать такую историю и попросить у вас поддержки. Рассказал, что есть у нас такой Брандт и вот так-то сложилась его судьба. Был и другой Брандт, который поднял восстание против Советов в 1918 г., а люди, которые сражались против того Брандта, принимают нашего Брандта за сына того Брандта и требуют расправы с сыном этого Брандта. Но это другой Брандт, который ничего общего не имеет с тем Брандтом. Сталин выслушал меня, посмотрел внимательно и спросил: «А вы уверены, что он честный человек?» Говорю: «Товарищ Сталин, абсолютно уверен, что это – проверенный человек, он много лет работает в Московской области» (Калуга входила тогда в состав Московской области). «Если вы уверены, что это честный человек, защищайте его, не давайте в обиду». Мне, конечно, было приятно это слышать, я очень обрадовался. А он еще добавил: «Скажите Брандту об этом». В результате при выборах Московского областного комитета партии к Брандту никто не придирался, и он беспрепятственно был избран членом МК.

В этом – весь Сталин. Не поверил в какой-то момент, и нет человека! Удалось его убедить – будет поддерживать. Перед областной партийной конференцией я также беседовал со Сталиным и просил его, чтобы он дал указание, как ее организовать и провести, учитывая сложившиеся условия острой борьбы и широких арестов. Об арестах мы, конечно, не говорили, но это само собой разумелось. Я сказал: «Московская областная конференция будет эталоном для конференций в других областях. Ко мне звонят много людей, даже из Центральных Комитетов союзных республик, и спрашивают, как мы думаем проводить конференцию? От нашей конференции будет зависеть очень многое». Рассказал ему о сложившихся в городе условиях, о том, как по инструкции должна проводиться конференция и какие бывают при этом извращения. Особенно меня беспокоили крикуны, которые привлекали к себе внимание. Тогда мы подозревали, что это, возможно, люди, связанные с врагами и отводящие удар от себя. Сталин, выслушав меня, сказал: «Вы проводите конференцию смело. Мы вас поддержим. Строго придерживайтесь устава партии и инструкции Центрального Комитета, разосланной партийным комитетам».

Конференцию мы провели в очень короткий срок, то есть так, как обычно проводили раньше, до массовых арестов. Когда приступали к выборам, у меня возник некий вопрос. В 1923 году, когда я учился на рабочем факультете, то допускал колебания троцкистского характера. Я ожидал, что это дело может быть поднято на конференции или после конференции, и мне будет очень трудно давать объяснения. Поэтому я решил рассказать обо всем Сталину. Но прежде решил посоветоваться с Кагановичем. Мы с Кагановичем давно знали друг друга, он ко мне хорошо относился, покровительствовал мне. Каганович сразу напустился на меня: «Что вы? Зачем это вы? Что вы? Я знаю, что это было детское недопонимание». А случилось то перед съездом партии, то ли XIII, то ли XII. Я был избран тогда в окружной партийный комитет. Говорю Кагановичу: «Все-таки это было, и лучше сказать сейчас, чем кто-нибудь потом поднимет этот вопрос, и уже я буду выглядеть как человек, скрывший компрометирующие его факты. А я не хочу этого. Я всегда был честным человеком и перед партией тоже хочу быть честным». – «Ну, я вам не советую», – говорит Каганович. «Нет, я все-таки посоветуюсь с товарищем Сталиным».

Позвонил Сталину. Он сказал: «Приезжайте». Когда я вошел к нему в кабинет, он был вдвоем с Молотовым. Я все рассказал Сталину, как было. Он только спросил: «Когда это было?». Я повторил, что это было перед XIII съездом партии. Меня увлек тогда Харечко[144], довольно известный троцкист. Еще до революции я слышал, что есть такой Харечко из крестьян села Михайловки, студент. Это село я знал. Там много этих Харечко. Знал, что он революционер, но не знал, что социал-демократ. В течениях социал-демократической партии я тогда совершенно не разбирался, хотя знал, что это был человек, который до революции боролся за народ, боролся за рабочих и за крестьян. Когда он приехал в Юзовку, то я, естественно, симпатизировал Харечко и поддерживал его. Сталин выслушал меня. «Харечко? А, я его знаю. О, это был интересный человек». – «Так вот, я хочу вас спросить, как мне быть на областной партийной конференции? Рассказать все, как я вам рассказываю, или ограничиться тем, что я уже рассказал вам об этом?» Сталин: «Пожалуй, не следует говорить. Вы рассказали нам, и достаточно». Молотов возразил: «Нет, пусть лучше расскажет». Тут Сталин согласился: «Да, лучше расскажите, потому что если вы не расскажете, то кто-нибудь может привязаться, и потом завалят вас вопросами, а нас – заявлениями».

Я ушел. Вернувшись на конференцию, застал такую сцену: обсуждали кандидатуры, выставленные в областной партийный комитет, конкретно же обсуждали Маленкова. Маленков стоя давал объяснения. Мне сказали, что он уже час или больше стоит, и каждый его ответ рождает новый вопрос о его партийности и о его деятельности во время Гражданской войны. Рассказывал он нечетко и не очень связно. Складывалась ситуация, при которой Маленкова могли провалить. Как только Маленков закончил и сошел с трибуны, я выступил в его поддержку, сказав, что он нам хорошо известен и что его прошлое не вызывает никаких сомнений. Он честный человек и отдает все, что имеет, партии, народу, революции… Маленков остался в списках.

Дошла очередь до моей фамилии. Алфавит ставил меня в конце всех списков. Я рассказал конференции так, как советовал Сталин. Но на Сталина я не ссылался. Когда кончил, вопросов не было: дружно как-то крикнули – оставить в списке для голосования. Я был избран тогда абсолютным большинством голосов. Все это располагало меня к Сталину. Было приятно, что Сталин внимательно отнесся ко мне, не упрекнул ни в чем, задал только один или два вопроса и даже заикнулся сперва, чтобы я не говорил этого на конференции. Считаю правильным, что он порекомендовал все рассказать. Да я, собственно, за этим и пришел. Хотел, чтобы Сталин знал, что Хрущев пошел на конференцию и рассказал об этих моментах в своей биографии. Я считал нетактичным не предупредить генерального секретаря ЦК, имея к тому возможность. Все это еще больше укрепляло мое доверие к Сталину, рождало уверенность, что те, кого арестовывали, действительно враги народа, хотя действовали так ловко, что мы не смогли заметить это из-за своей неопытности, политической слепоты и доверчивости. Сталин часто повторял нам, что мы слишком доверчивы. Он же как бы поднимался на еще более высокий пьедестал: все видит, все знает, людские поступки судит справедливо, честных людей защищает и поддерживает, а людей, недостойных доверия, врагов наказывает.

В связи с этим эпизодом меня удивило поведение Кагановича много лет спустя. Во время выступления против меня на Президиуме ЦК в июне 1957 года одним из основных аргументов у Кагановича было то, что я – бывший троцкист. Я ему тогда сказал: «Как же тебе не стыдно? Ты тогда меня убеждал, чтобы я не говорил Сталину о своих ошибках, что они не заслуживают этого, что ты меня знаешь, и прочее». И я обратился к Молотову, а он (при всех его недостатках) – человек очень честный. «Помните, товарищ Молотов, я говорил об этом Сталину при вас, как отреагировал и что мне посоветовал Сталин, да и вы тоже?» Он подтвердил мой рассказ. Тут, как в зеркале, отразилась подхалимская душа Кагановича. То он меня удерживал, а тут мою ошибку вытащил как главный аргумент против меня. Последовавший за заседанием Президиума Пленум ЦК правильно разобрался в деле и отверг клеветнический выпад против меня.

Еще один эпизод. В ту пору главное острие борьбы было направлено против троцкистов, зиновьевцев и «правых». В этой связи интересна судьба Андрея Андреевича Андреева. Он довольно активный троцкист и вместе с тем пользовался доверием и покровительством Сталина. Андрей Андреевич занимал высокие посты наркома земледелия, наркома путей сообщения, секретаря ЦК партии. Это тоже был как бы плюс Сталину. Выступая против активных троцкистов, таких как Андреев, он сам тем не менее брал его под защиту. Андрей Андреевич сделал очень много плохого во время репрессий 1937 года. Возможно, из-за своего прошлого он боялся, чтобы его не заподозрили в мягком отношении к бывшим троцкистам. Куда он ни ездил, везде погибало много людей, и в Белоруссии, и в Сибири. Об этом свидетельствует множество документов и такой, например, факт: старый большевик Кедров[145], сидя в тюрьме, написал Андрею Андреевичу пространное письмо, где доказывал, что совершенно невиновен. Его письмо осталось без последствий. Он дважды судился («тройкой» и «пятеркой»), но даже кровавая «пятерка» не смогла найти достаточных улик для его осуждения, и он был в конце концов казнен Берией в начале Великой Отечественной войны без приговора. Это все стало потом известно из следственных материалов по делу Берии.

Возвращаюсь к 1937 году, к областной партийной конференции. Ее мы закончили в нормальные сроки, наверное, за пять дней, а может быть, даже меньше. Перед принятием резолюции я просмотрел ее проект. Резолюция была ужасная, столько было там накручено о врагах народа. Она требовала продолжать оттачивать нож и вести расправу (как теперь уже ясно, с мнимыми врагами народа). Не понравилась мне эта резолюция, но я был в большом затруднении: как же быть? Я был первым секретарем, а на первого секретаря ложилась главная ответственность за все, да и сейчас она тоже не ослабла. Хотя, по-моему, это является с точки зрения внутрипартийной демократии нашей слабостью, потому что руководитель тем самым подчиняет себе коллектив. Но это уже другой вопрос.

Решил опять посоветоваться со Сталиным. Позвонил ему и сказал: «Товарищ Сталин, наша областная партийная конференция заканчивает свою работу, проект резолюции составлен, но я хотел бы вам доложить и попросить совета. Ведь резолюция Московской областной партийной конференции будет взята образцом для других партийных организаций». – «Приезжайте, – говорит, – сейчас». Я приехал в Кремль, Молотов тоже был там. Показал я Сталину резолюцию, он ее прочел, взял красный карандаш и начал вычеркивать: «Это надо выбросить, и это, и это выбросить, и это. А это вот можно так принять». Политическая, оценочная часть резолюции стала неузнаваемой. Все «недобитые враги народа» были Сталиным вычеркнуты. Остались там положения о бдительности, но они по тому времени считались довольно умеренными. Если бы я такую резолюцию сам предложил на конференции, не спросив Сталина, то мне бы не поздоровилось: она не шла в тон нашей партийной печати, как бы смягчала, принижала остроту борьбы, к которой призывала «Правда».

Мы приняли эту резолюцию и опубликовали ее. После этого меня буквально засыпали звонками. Помню, Постышев звонил из Киева: «Как это вы сумели провести конференцию в такие сроки и принять такую резолюцию?» Я ему, конечно, рассказал, что она в проекте была не такой, но что я показал ее Сталину, и Сталин своей рукой вычеркнул положения, обострявшие борьбу с врагами народа. Тогда Постышев говорит: «Мы тоже тогда будем так действовать и возьмем вашу резолюцию за образец». Описанные выше события опять выставляли Сталина с лучшей стороны: он не хотел ненужного обострения, не хотел лишней крови. Да мы тогда и не знали, что арестованные уничтожаются, а считали, что они просто посажены в тюрьму и отбывают свой срок наказания. Все это вызывало еще большее уважение к Сталину и, я бы сказал, преклонение перед его гениальностью и прозорливостью.

Наша Московская партийная организация была сплоченной и являлась настоящей твердыней и опорой Центрального Комитета в борьбе против врагов народа и за реализацию решений партии о построении социализма в городе и деревне. Но гадости продолжались, люди исчезали. Я узнал, что арестован Межлаук, которого я очень уважал. Межлаук пользовался заслуженным доверием и уважением Сталина. Помню такой случай. У нас проводилось какое-то совещание, а на это совещание приехал из Англии видный физик Капица[146]. Сталин решил его задержать и не дать вернуться в Англию. Это было поручение Межлауку. Я случайно был у Сталина, когда он объяснял, как убедить Капицу остаться: уговорить его, а в крайнем случае просто отобрать заграничный паспорт. Межлаук говорил с Капицей и докладывал Сталину. Потом я узнал, что договорились о том, что Капица остается у нас (конечно, помимо своей воли), но с тем, что создаются условия для его работы. Хотели построить ему специальный институт, где он мог бы с большей пользой использовать свои знания на благо нашей страны. При этом Сталин довольно плохо характеризовал Капицу, говорил, что он не патриот и т. п. Построили для него такой институт – желтое здание в конце Калужской улицы, неподалеку от Воробьевых (Ленинских) гор.

Возвращаюсь к Межлауку, который прежде работал у Куйбышева в Госплане. Его я знал, так как соприкасался с Госпланом, когда работал в Московском комитете партии. Городское хозяйство Москвы планировалось не через область и не через Российскую Федерацию, а непосредственно Госпланом. Поэтому мне приходилось иметь дело с Межлауком. Кроме того, он часто делал доклады на московских городских и районных активах. И вдруг Межлаук – тоже враг народа! Стали исчезать и другие работники Госплана, потом Наркомтяжпрома. Петля затягивалась. В нее стали попадать работники, протеже самого Орджоникидзе.

Орджоникидзе, как у нас называли его – Серго, пользовался очень большой популярностью и заслуженным уважением. Это был человек рыцарского склада характера. Помню, проводилось совещание строителей в зале Оргбюро ЦК партии. Председательствовал на этом совещании Орджоникидзе, присутствовал Сталин. Собрался узкий круг людей. Вообще же там помещалось 200 или 300 человек, не больше. От Москвы был приглашен я и выступил там с довольно острой критикой хода строительства в Москве. Этим строительством тогда занимались Серго и Гинзбург[147]. Гинзбург – хороший строитель, и Серго его заслуженно поддерживал. Но в каждом большом деле есть много недостатков, другой раз даже больших недостатков, и я выступал, защищая интересы городского строительства и критикуя Гинзбурга и Наркомтяжпром. Серго (он глуховат был на ухо) вытянулся ко мне, слушает, умиленно улыбаясь, и подает реплики: «Откуда ты знаешь строительство, откуда, слушай, откуда?» С таким он хорошим чувством это произносил… Мое выступление было опубликовано потом в газете Наркомтяжпрома, не помню, как она называлась. Редактировал эту газету очень хороший человек и хороший коммунист, кажется, Васильковский или Васильков. Погиб, бедняга, как и многие другие.

Помню, Серго не однажды звонил по ряду вопросов мне в Московский комитет. Однажды звонит: «Товарищ Хрущев (он говорил с сильным грузинским акцентом), ну что вы там не даете покоя Ломинадзе, все критикуете его?» Я отвечаю: «Товарищ Серго, ведь вы знаете, что Ломинадзе – это активнейший оппозиционер и, собственно, даже организатор оппозиции. Сейчас от него требуют четких выступлений, а он выступает расплывчато и сам дает повод для критики. Что я могу сделать? Ведь это факт». – «Товарищ Хрущев, послушай, ты что-нибудь сделай, чтобы его меньше терзали». Говорю, что это очень трудно мне сделать, а потом я и сам считаю, что его правильно критикуют.

Ломинадзе был близкий к Серго человек, и Серго относился к нему с большим уважением и большой чуткостью. Уже позднее узнал я про такой случай лично от Сталина. После того как умер Орджоникидзе, Сталин рассказывал, что вот, мол, Серго – что это за человек был! Я (Сталин) лично узнал от него, что к нему пришел Ломинадзе и высказывал свое несогласие с проводимой партией линией, но взял с Серго честное слово, что все, что он скажет, не будет передано Сталину и, следовательно, не будет обращено против Ломинадзе. Серго дал такое слово. Сталин возмущался: как это так, как можно давать такое слово? Вот какой этот Серго беспринципный! В конце концов при каких-то обстоятельствах Серго сам рассказал Сталину, что он дал слово Ломинадзе и поэтому говорит сейчас Сталину при условии, что Сталин не сделает каких-нибудь организационных выводов на основе сказанного Ломинадзе. Но Сталин никаких честных слов не признавал, и в конце концов Ломинадзе был послан в Челябинск, где его довели до такого состояния, что он застрелился. До этого он был в Москве секретарем парткома на заводе авиационных двигателей.

Однажды в выходной день я был на даче. Мне звонят и говорят, чтобы я позвонил в ЦК. Там мне сказали: «Товарищ Хрущев, умер Серго. Политбюро создает комиссию по похоронам, вас включают в эту комиссию. Прошу к такому-то часу приехать к председателю комиссии, будем обсуждать вопросы, связанные с похоронами Серго». Утром Серго похоронили. Прошло много времени. Я всегда отзывался о Серго с большой теплотой. Однажды (это уже, по-моему, было после войны) я приехал с Украины. Мы были у Сталина, вели какие-то разговоры, иной раз довольно беспредметные, «убивали время». Я сказал: «Серго – вот был человек! Умер безвременно, еще молодым, жалко такой потери». Тут Берия подал какую-то недружественную реплику в адрес Серго, и больше никто ничего не сказал. Я почувствовал, что я что-то сказал не то, что следовало в этой компании. Кончился обед, мы вышли. Тогда Маленков говорит мне: «Слушай, ты что так неосторожно сказал о Серго?». – «А что ж тут неосторожного? Серго – уважаемый политический деятель». – «Да ведь он застрелился. Ты знаешь об этом?» Говорю: «Нет. Я его хоронил, и тогда нам сказали, что Серго (у него, кажется, болели почки) скоропостижно умер в выходной день». – «Нет, он застрелился. Ты заметил, какая была неловкость после того, как ты назвал его имя?» Я сказал, что это я заметил и был удивлен.

Но что Берия подал враждебную реплику, не было неожиданностью, потому что я знал, что Берия плохо относился к Серго, а Серго не уважал Берию. Серго был теснее связан с грузинской общественностью и, следовательно, знал о Берии больше, чем Сталин. Если сопоставить Серго и Сталина: оба – грузины, старые большевики, но совершенно разные люди, Серго внимательный, с большой душевной теплотой, хотя и очень вспыльчивый. Как-то на заседании Политбюро он вспылил, не знаю, по какому поводу, против наркома внешней торговли Розенгольца, замахнулся на него и не знаю, как сдержался. Мне известен случай, когда раньше, в Грузии, он ударил кого-то еще при Ленине. Дело разбирал партийный комитет. Вот как уживаются иной раз в одном лице противоположные качества. Но главное, за что уважали его, – это человечность, доступность и справедливость.

О смерти Орджоникидзе мне подробно рассказал Анастас Иванович Микоян, но значительно позже, после смерти Сталина. Он говорил, что перед его смертью (тот покончил с собой не в воскресенье, а в субботу или раньше) они очень долго ходили с Серго по Кремлю. Серго сказал, что дальше не может так жить, Сталин ему не верит, кадры, которые он подбирал, почти все уничтожены, бороться же со Сталиным он не может и жить так тоже больше не может.

Что касается его недруга Берии, то я познакомился с ним, видимо, в 1932 году. В то время я работал вторым секретарем Московского городского комитета партии. Горком размещался на Большой Дмитровке. К нам приехал Берия, как секретарь Закавказского бюро ВКП(б). Как Берия стал там руководителем, не знаю, ничего не могу об этом сказать. Я же встретился с Берией по вопросу кадров. Не знаю, почему Берия обратился ко мне. Ведь первым секретарем Московского горкома и обкома был Каганович. Но обратился он именно ко мне. Может быть, его просто послал Каганович? Пришел он ко мне с Багировым[148]. Багиров – это бакинский партийный деятель. Он учился тогда на курсах марксизма-ленинизма, которые размещались на Красной Пресне. Я познакомился с Багировым, когда был секретарем Краснопресненского райкома партии. Я знал, что вот это Багиров, но истории его деятельности в Закавказье не знал.

А у нас речь шла о секретаре Фрунзенского райкома партии армянине товарище Рубене[149]. На какую роль брали тогда Рубена, я сейчас уже не помню. Рубена я знал мало. Я познакомился с ним, когда стал секретарем Бауманского райкома, а он был секретарем Фрунзенского. Я сталкивался с ним на совещаниях секретарей райкомов партии, а тогда секретарей в Москве было, наверное, не больше, чем девять человек. Рубен как человек резко выделялся среди нас и очень нравился мне. И когда Каганович вызвал меня и сказал, что моя кандидатура будет выдвигаться на пост второго секретаря городского партийного комитета, то я смутился и отвечал, что не следовало бы это делать, потому что я не москвич и знаю, как тяжело мне будет в Москве. Москва избалована авторитетами больших людей с большим дореволюционным стажем. Кроме того, более достойным явился бы Рубен. И если бы меня спросили, я бы порекомендовал Рубена. Но Каганович заметил, что он лучшего обо мне мнения, чем я сам, и решено именно меня выдвинуть. Он добавил, что Рубен неплохой работник, но надо иметь в виду, что Рубен был офицером в царской армии. Этого я, конечно, не знал.

Когда я первый раз встретился с Берией, разговор у нас был формальным, не я ведь решал вопрос о Рубене, вопрос решал ЦК. Позже я узнал, что кандидатуру Рубена выдвигал Серго. Через некоторое время я Рубена снова встретил. Видимо, ему нравилась военная форма. Он приехал в Москву в гимнастерке с тремя или четырьмя ромбами[150] в петлицах. Его ввели тогда членом Военного совета в приграничную армию, и он получил воинское звание. Другие партийцы тоже были членами военных советов, и я потом был членом Военного совета. Но мы военную форму не носили, а Рубен носил. Мы надевали военную форму без знаков отличия, и то только если выезжали на военные учения. В 1937 году Рубен был арестован и уничтожен.

После первой встречи с Берией я сблизился с ним. Мне Берия понравился: простой и остроумный человек. Поэтому на пленумах Центрального Комитета мы чаще всего сидели рядом, обмениваясь мнениями, а другой раз и зубоскалили в адрес ораторов. Берия так мне понравился, что в 1934 году, впервые отдыхая во время отпуска в Сочи, я поехал к нему в Грузию. Приехал в Батум на пароходе (железной дороги тогда там не было), из Батума в Тифлис – поездом. Воскресенье провел у Берии на даче. Там у него было все грузинское руководство. На горе стояли дачи Совнаркома и ЦК партии. Оттуда, возвращаясь, я проехал по Военно-Грузинской дороге и сел на поезд на станции Беслан. Как видно отсюда, начало моего знакомства с этим коварным человеком носило мирный характер. В то время я смотрел на вещи идеалистически: если человек с партийным билетом и настоящий коммунист, то это мой брат и даже больше, чем брат. Я считал, что нас всех связывают невидимые нити идейной борьбы, идей строительства коммунизма, нечто возвышенное и святое. Каждый участник нашего движения был для меня, если говорить языком верующих, вроде апостола, который во имя идеи готов пойти на любые жертвы. Ведь тогда действительно, чтобы быть настоящим коммунистом, больше приходилось приносить жертв, чем получать благ. Это не то, что сейчас среди коммунистов, когда есть идейные люди и много неидейных, чиновников, подхалимов и карьеристов. Сейчас членство в партии, партийный билет – это надежда на лучшее приспособление к нашему обществу. Ловким людям удается получать больше других, не имея к тому данных ни по качеству, ни по количеству вложенного ими труда. Это факт и большой бич в наше время. А в то время всего этого было меньше, хотя уже начиналось.

Снова на Украине

1938 год. Вызывает меня Сталин и говорит: «Мы хотим послать вас на Украину, чтобы вы возглавили там партийную организацию. Косиор перейдет в Москву к Молотову первым заместителем Председателя Совета Народных Комиссаров и председателем Комиссии советского контроля». Тут Сталин выразил явное недовольство Косиором. Я уже знал со слов Кагановича, что Косиором были недовольны. Каганович по поручению Сталина ездил и «помогал» Косиору и Постышеву «навести порядок». А наведение порядка заключалось в арестах людей. Тогда же распространили слух, что Косиор не справляется со своим делом.

Я стал отказываться, так как знал Украину и считал, что не справлюсь: слишком велика шапка, не по мне она. Я просил не посылать меня, потому что не подготовлен к тому, чтобы занять такой пост. Сталин начал меня подбадривать. Тогда я ответил: «Кроме того, существует и национальный вопрос. Я человек русский; хотя и понимаю украинский язык, но не так, как нужно руководителю. Говорить на украинском я совсем не могу, а это тоже имеет большой минус. Украинцы, особенно интеллигенция, могут принять меня очень холодно, и я бы не хотел ставить себя в такое положение». Сталин: «Нет, что вы! Косиор – вообще поляк. Почему поляк для украинцев лучше, чем русский?» Я ответил: «Косиор – поляк, но он знает украинский язык и может выступать на украинском языке, а я не могу. Кроме того, у Косиора больше опыта». Однако Сталин уже принял решение и твердо сказал, что я должен работать на Украине. «Хорошо, – ответил я, – постараюсь все сделать, чтобы оправдать доверие».

Было назначено время моего отъезда. Я попросил Маленкова подобрать мне нескольких украинцев из московской партийной организации (там их было много) или из аппарата Центрального Комитета партии. Это было необходимо, потому что мне сказали, что на Украине сейчас нет ни одного председателя облисполкома и даже Председателя Совета Народных Комиссаров (есть его первый заместитель), нет заведующих отделами обкомов и горкомов партии, а в ЦК КП(б)У – ни одного заведующего отделом. Стали подбирать второго секретаря. Вторым секретарем Маленков назвал товарища Бурмистенко[151]. Бурмистенко являлся заместителем Маленкова, который руководил тогда кадрами ЦК ВКП(б). Бурмистенко я знал мало. Познакомился. Он произвел на меня очень хорошее впечатление, и мы сошлись с ним характерами.

Я дал Бурмистенко поручение подобрать людей, которых можно было бы взять с собой, человек 15–20. Он подобрал, кажется, человек 10 из отделов ЦК и из Московской парторганизации. Из последней взяли Сердюка[152] и еще кое-кого. Сердюк работал тогда первым или вторым секретарем Советского райкома столицы. Сам он коренной украинец, отлично говорил на украинском языке.

Приехали на Украину, к Косиору. Он проинформировал нас о сложившейся обстановке и познакомил с кадрами, которые сохранились. Провели республиканский партийный пленум. Косиор представил пленуму ЦК КП(б)У меня и Бурмистенко. Нас кооптировали в состав пленума, избрали в состав членов Политбюро и секретарями ЦК. Косиора освободили. Григорий Иванович Петровский очень переживал все события на Украине, но вел себя по-стариковски пассивно, хотя был тогда еще не таким уж старым.

Начали мы знакомиться с делом. По Украине будто Мамай прошел. Не было, как я уже говорил, ни секретарей обкомов партии в республике, ни председателей облисполкомов. Вскоре не стало и секретаря Киевского горкома. Секретарем Киевского обкома КП(б)У был Евтушенко[153]. Сталин к нему относился хорошо. Евтушенко я знал слабо, только по встречам в Кремле, но считал, что Евтушенко вполне на своем месте. Он нравился мне. Вдруг из Москвы звонок: «Евтушенко арестовали». Я и сейчас не могу сказать, какие, собственно, были причины для его ареста. Тогда объяснения были стандартными – враг народа; через некоторое время человек уже сознавался, а еще через какое-то время собственноручно давал показания, которые рассылались, кому следует, и создавалось впечатление обоснованности ареста.

Сталин вызвал меня в Москву и предложил, чтобы я принял на себя посты, помимо секретаря ЦК КП(б)У, еще и секретарей областного и городского комитетов партии. Это просто немыслимо. Но Сталин сказал: «Подберите себе людей в помощь». Я согласился, хотя, собственно, моего согласия и не требовалось. Имелось предложение ЦК, и я должен был выполнить его. Вторым секретарем горкома партии избрали Сердюка, а секретарем областного партийного комитета – Шевченко. Шевченко был крестьянским парнем, он удовлетворял требованиям, которые тогда предъявлялись такому секретарю. Мы начали работать. Наркомом внутренних дел Украины был Успенский[154]. Успенского я узнал, работая секретарем Московского комитета партии. Он являлся уполномоченным Наркомата внутренних дел по Московской области, и я часто с ним общался. Он докладывал мне о положении дел и производил на меня тогда хорошее впечатление. Потом он был назначен комендантом Кремля, откуда его и послали наркомом внутренних дел Украины. Я полагал, что он будет правильно информировать меня и помогать мне.

Успенский развил кипучую деятельность. Как выяснилось после смерти Сталина, он буквально завалил ЦК докладными записками о «врагах народа». Аресты продолжались. Помню, Успенский поставил вопрос об аресте Рыльского[155]. Я возразил: «Что вы? Рыльский – видный поэт. Его обвиняют в национализме, а какой он националист? Он просто украинец и отражает национальные украинские настроения. Нельзя каждого украинца, который говорит на украинском языке, считать националистом. Вы же на Украине!» Но Успенский проявлял настойчивость. Я убеждал его: «Поймите, Рыльский написал стихотворение о Сталине, которое стало словами песни. Эту песню поет вся Украина. А вы хотите его арестовать? Этого никто не поймет».

Лично Рыльского я тогда не знал. Знал его как украинского поэта (нельзя его было не знать), да и только. Это был человек с характером, который защищал национальные интересы Украины, язык украинского народа, активно выступал, смело высказывался по различным вопросам. Это и дало повод обвинить его в национализме и возвести в ранг «врага народа».

Спустя какое-то время приходят ко мне Паторжинский и Литвиненко-Вольгемут[156]. Паторжинского я знал, да и у Сталина он был на хорошем счету как певец и как человек. Они рассказали, что в тюрьме сидит композитор, который написал музыку на стихи Рыльского о Сталине. Вся Украина поет эту песню, а он сидит в тюрьме как националист. Я приказал Успенскому доложить мне, на каком основании арестован композитор. Он принес документы. Посмотрел я их и увидел, что оснований содержать его в тюрьме нет. Я ему сказал, что он поторопился с арестом. Считаю, что его нужно освободить. Не помню, освободили его по моему указанию или же я докладывал Сталину. Одним словом, его освободили из тюрьмы, и он продолжал свою деятельность. Впоследствии он был председателем Союза композиторов Украины[157]. К каждому дню 1 Мая и к Октябрьским торжествам получал я потом от его жены и дочери поздравления. Я понимал это как благодарность за освобождение его из тюрьмы и от петли, потому что кончилось бы именно этим. Вот какая была тогда обстановка.

Людей тогда на Украине просто «тянули» во «враги». Заместителем Председателя Совета Народных Комиссаров на Украине был прекрасный человек Тягнибеда[158]. Я знал его, еще когда он работал штейгером в Донбассе и учился на курсах инженеров при горном техникуме в Юзовке. Потом, когда я работал секретарем Петрово-Марьинского райкома партии, он какое-то время трудился одновременно со мной управляющим Карповскими рудниками (теперь Петровские шахты) в Вознесенске-Донецком. Одним словом, это был прямой, хороший человек, который даже воевал в рядах Красной Армии. Это большая редкость, что техник-штейгер был заодно с большевиками и участвовал в Гражданской войне на стороне красных. Вдруг потребовали его ареста и представили «обоснование».

Когда арестовали первого зама, Совет Народных Комиссаров Украины стал «чистым»: не было председателя Совнаркома, не было и заместителей. Я поставил вопрос перед Сталиным, что надо найти человека на пост председателя Совнаркома. Еще раньше Сталин сам сказал мне, что в Днепропетровске тоже нет секретаря обкома партии. Днепропетровская область тогда была огромной. Занимала она чуть ли не треть Украины. В нее входили современные Днепропетровская, Запорожская и даже часть Николаевской области. Сталин, видимо, беспокоился о состоянии дел в Днепропетровске, боялся, чтобы не пошатнулась металлургия. Раньше секретарем обкома партии был там Хатаевич[159], но он был арестован еще до моего приезда. Сталин предложил: «Может быть, туда послать Коротченко?» Коротченко был тогда секретарем Смоленского обкома партии. Я, конечно, сразу согласился: «Давайте Коротченко!»

Мы сформировали там обком и горком партии. Я разъезжал по заводам, беседовал с активом, знакомился с людьми, изучал обстановку. Поехал в Запорожье, в Днепродзержинск. В Днепродзержинске познакомился с группой партийных работников и инженеров, в том числе с Брежневым. Мы стали выдвигать последних на партийную работу, формировать партруководство. Тогда же был выдвинут Корниец[160]. Он был секретарем сельского райкома на Днепропетровщине. Помимо Брежнева из Днепродзержинска[161] выдвинули еще одного человека, секретаря обкома партии по пропаганде.

В Донбассе секретарем обкома партии был Прамнэк[162], латыш по национальности. До Донбасса он работал, кажется, в Горьковской области и считался хорошим секретарем. Вдруг мне позвонил Сталин и сообщил, что нужно выехать в Сталино, потому что арестовали Прамнэка. Я его уже не застал. Выдвинули туда Щербакова[163], который в то время был секретарем Московского комитета партии… Еще об обстановке той поры: попросился ко мне на прием неизвестный человек. Секретарь доложил, что он только что освобожден из тюрьмы, сам учитель из Винницкой области и хочет сделать важное сообщение.

Я его принял. Такой молодой, здоровый, красивый парень. Он представился, рассказал, что был арестован, сидел в тюрьме, только вышел из нее, пришел прямо ко мне и хочет сообщить, что его били и истязали, вымогая показания, что Коротченко – агент румынского королевского двора и является здесь главой центра шпионов, который ведет работу против Советской власти в пользу Румынии. Поблагодарил я его за сообщение и сказал, что это клевета, вражеская работа. Разберемся с этим делом, идите спокойно. Об этом посещении я сообщил запиской Сталину, он возмутился. А когда меня вызвали в Москву по какому-то вопросу, то и об этом тоже состоялся обмен мнениями. Сразу же был послан следователь по особо важным делам (по-моему, товарищ Шейнин[164], теперь уже покойный) разобраться в сути события. Оказалось, что замешаны в этом деле были три или пять человек. Они-то и состряпали такое обвинение против Коротченко. Кончилось тем, что их арестовали и расстреляли.

Сталин – жестокий человек, он уничтожал кадры, а с другой стороны – смотрите, какую проявил заботу! Заботу, правда, проявлял он тоже драконовскими методами, но все-таки это была забота о сохранении кадров. Не пощадил он тех чекистов. Это тоже способствовало росту моего расположения к Сталину. Его жестокость и несправедливость, которую мы сейчас видим, тогда нам не была видна. Наоборот, его поступки расценивались как решительность и непреклонность в борьбе за Советское государство, за укрепление его против врагов, кто бы ими ни оказался и в каких бы формах эта вражеская деятельность ни проявлялась. Впоследствии Сталин очень часто возвращался к случаю с Коротченко. В непринужденной обстановке, когда за столом уже было проведено несколько часов, он опять и опять вспоминал: «Ну, как там самуяр?» Он называл его не Коротченко, а самуяром. На XVIII съезде партии выступали делегаты и порой заканчивали свои речи угрозами против Японии: вот, мол, такие-сякие самураи, мы их! Коротченко был неряшлив в словах. Он забывал фамилии даже ближайших людей, многое путал. Самураи для него слово нескладное, и поэтому он свое выступление закончил так: «Мы этим самуярам зададим перцу!» Так и остался «самуяром». Сталин его иначе и не называл, вплоть до смерти.

Обращается Сталин ко мне: «Ну, как там самуяр?» Я ответил: «Вот, связался самуяр с румынским королем». Сталин пошутил: «Или с королевой? Сколько лет этой королеве?» Отвечаю: «Король там несовершеннолетний, а есть мать-королева. Он, должно быть, связан с королевой-матерью». Это вызвало хохот и новые шутки. Конечно, то был смех сквозь слезы, если припомнить существовавшую тогда обстановку. Ведь те, кто обвинял Коротченко, если разобраться, были очень простые люди, но они были морально настроены на поиск врагов народа. Вот они и промышляли, желая отличиться, искали, за кого взяться. Почему упоминался контакт с Румынией? Район, в котором зародилась провокация, находился в Винницкой области и граничил с Бессарабией. Наши чекисты работали против румынской агентуры. У них-то и родилась идея привязать человека к такой агентуре и сделать главой агентов – кого же? Председателя Совета Народных Комиссаров Украины Коротченко. Полагаю, что только то обстоятельство, что Сталин лично знал Коротченко и знал, что тот не способен на предательство, спасло его. Если бы этого не было, то результат для Коротченко был бы плачевным.

На Украине была уничтожена тогда вся верхушка руководящих работников в несколько этажей. Несколько раз сменялись кадры и вновь подвергались арестам и уничтожению. Украинская интеллигенция, особенно писатели, композиторы, артисты и врачи, тоже были под наблюдением, подвергались арестам и расправе. Даже такой замечательный поэт и государственный деятель, как Микола Платонович Бажан[165], который потом стал членом партии, честный и очень приятный человек, преданный Советскому государству и Коммунистической партии, подвергался нападкам, и требовалось особо аргументировать, чтобы не допустить его ареста. А Петро Панч[166] (тоже крупный украинский писатель)? Не знаю, как он сохранился. За ним следили и больше всего доносили писатели, вместе с которыми он работал. К сожалению, довольно часто он выпивал. Эти лица провоцировали его на какие-то разговоры, а потом все это передавалось, стряпалось дело, и вот уже документы готовы к аресту.

Некоторые лица были просто шарлатанами, которые избрали для себя профессией разоблачение врагов народа. Они терроризировали всех, бесцеремонно заявляя в глаза: «Вот этот – враг народа». Прикипало к человеку это обвинение, привлекало внимание, органы НКВД начинали разбираться. Следствие, конечно, велось тайно, к человеку приставляли агентуру, а потом доказывали, что это – действительно враг народа. Помню, был такой нахал (я забыл сейчас его фамилию), начальник «Киевпаливо» (Киевский комитет по топливу), который ходил повсюду и обвинял буквально всех по очереди; так перед ним все буквально дрожали. На заседании бюро горкома партии он бросил обвинение Сердюку, второму секретарю горкома. На следующем заседании я вынужден был сам председательствовать и разбирать это обвинение. Никаких данных к обвинениям, которые он выдвигал против честных людей, не существовало. Но он утверждал, что и тут сидят враги народа. А тогда не требовалось каких-то фактов, каких-то доказательств. Было достаточно лишь нахальства и наглости.

Мне рассказали еще об одном характерном случае. Был на Украине такой деятель, врач Медведь. После войны он работал в Министерстве иностранных дел, входил в состав украинской делегации, которую возглавлял Дмитро Захарович Мануильский[167] в Организации Объединенных Наций. Он хорошо представлял там Украину, досаждал нашим врагам. О нем говорили: «Ревет, ревет украинский Медведь». Он действительно и голос имел «медвежий», и характер пробивной. Рассказывают, что (а был он раньше, кажется, заместителем начальника областного отдела здравоохранения то ли в Киеве, то ли в Харькове) на партийном собрании какая-то женщина выступает и говорит, указывая пальцем на Медведя: «Я этого человека не знаю, но по глазам его вижу, что он враг народа». Можете себе представить? Но Медведь (как говорится, на то он и Медведь) не растерялся и сейчас же парировал: «Я эту женщину, которая сейчас выступила против меня, в первый раз вижу и не знаю ее, но по глазам вижу, что она проститутка». Только употребил он слово более выразительное. Потом это стало анекдотом на всю Украину, передавали из уст в уста. Это и спасло Медведя. Если бы Медведь стал доказывать, что он не верблюд, не враг народа, а честный человек, то навлек бы на себя подозрение. Нашлось бы подтверждение заявлению этой сумасшедшей, сознававшей, однако, что она не несет никакой ответственности за сказанное, а наоборот, будет поощрена. Такая была тогда ужасная обстановка.

Возвращаюсь к моему приезду на Украину. Уехал Косиор. Проводили его довольно сухо. Не так, конечно, надо было провожать с Украины Косиора, проработавшего столько лет в ее партийной организации и столько сделавшего для создания партийной организации Украины. Каганович рассказывал мне еще до моего отъезда на Украину, что его приобщал к партийной работе как раз Косиор, читая лекции по политэкономии на Владимирской горке в Киеве: «Мы ходили, гуляли, наслаждались прекрасным видом на левый берег Днепра, и я слушал его. Фактически это были учебные курсы. Косиор читал во время этих прогулок лекции по политэкономии».

Григорий Иванович Петровский морально чувствовал себя в то время на Украине очень плохо. Я много наслышался о Петровском еще до революции. Ведь Петровский был избран в Государственную думу от Екатеринославской губернии. За него голосовали рабочие Донбасса и Екатеринослава. Однажды до революции я был приглашен на собрание – воскресную сходку в степной балке; там должен был выступать Петровский. Я пошел, но сходка не состоялась. Полиция пронюхала о ней, и сочли, что не следует собираться. В Донбассе очень многое было связано с именем Петровского. Рудники, на которых я был секретарем райкома партии в 1925–1926 годах, назывались Петровскими. Они и сейчас так называются. Как раз в районе этих шахт тогда намечалась в степи сходка… Приближалось 60-летие Григория Ивановича. Но о нем сложилось мнение, что он не твердо стоит на позициях генеральной линии партии, поэтому к нему было отношение настороженное, да и у меня была такая настороженность. Шла она от Сталина. Я сказал Сталину, что приближается 60-летие Григория Ивановича и надо бы его отметить, поэтому хочу спросить, как это сделать? Он посмотрел на меня: «60 лет? Хорошо. Устройте в его честь обед у себя. Пригласите его с женой и членов его семьи, а больше никого». Так я и сделал. К тому времени у Григория Ивановича сложилось в семье очень тяжелое положение: его сына арестовали. Я знал его сына[168]. Он командовал московской Пролетарской дивизией. Когда я работал в Москве, то выезжал на праздник этой дивизии в летние лагеря. Леонид Петровский считался тогда хорошим командиром. Зять Григория Ивановича (сын Коцюбинского)[169] был арестован и расстрелян. Дочь Петровского (жена Коцюбинского) жила у Григория Ивановича. Можно себе представить, какая обстановка сложилась в его семье, какое было самочувствие у Григория Ивановича и какое отношение к нему: сын сидит в тюрьме, зять расстрелян.

Мною был устроен обед на даче. Пригласили Григория Ивановича. Расселись: моя семья, его семья; посидели, выпили по рюмочке за его здоровье. Григорий Иванович, конечно, выглядел очень кислым, да и я не был веселым. Все прошло довольно формально, натянуто, Григорий Иванович очень быстро распрощался и ушел. Дачи наши находились рядом, в пяти минутах ходьбы одна от другой.

Позднее Сталин сообщил, что Григория Ивановича отзывают в Москву. Проводы были не такими, какие нужны были бы согласно положению. Формальные состоялись проводы. Мне потом рассказывали чекисты, что он всю дорогу очень волновался, особенно подъезжая к Москве, – видимо, ожидал ареста. А это могло случиться. Сталин все мог тогда сделать!

Выдвинули мы теперь других людей. Но эти выдвинутые нами люди были уже без дореволюционного прошлого, как бы без рода и племени, если говорить о революционной деятельности. Просто товарищи из партактива, почти что рядовые. Впрочем, тогда всех так выдвигали.

Еще скажу о Киевской парторганизации. Вторым секретарем Киевского обкома партии был тогда Костенко[170]. При мне он был очень мало, его вскоре арестовали. Я удивлялся: простой человек, из крестьян-колхозников, зачем ему лезть в дружбу с врагами Советского Союза? Никак не мог я этого понять и решил с ним побеседовать. Поехал в НКВД. Привели его из камеры. Я его спрашивал, а он все подтверждал: «Вот такой-то и такой-то сотрудничали со мной в этом деле». Я ему: «А еще кто был с вами?» – «Больше никого не было». Ну и хорошо, я уже обрадовался, что где-то виден конец. Что он действительно враг народа, у меня не было уже сомнений, потому что он лично и в довольно спокойном состоянии подтвердил это. Нарком внутренних дел сказал, что он будет осужден к расстрелу.

В то время были случаи, когда перед расстрелом люди вдруг начинали давать показания на других лиц, и таким образом создавалась непрерывная цепь врагов. Я сказал: «Если Костенко станет еще на кого-то показывать, то прошу тогда его не расстреливать, а сохранить для того, чтобы разобраться в этом деле». Прошло какое-то время, и Успенский мне доложил, что Костенко расстрелян, но перед смертью упомянул Черепина, уже работавшего на месте второго секретаря Киевского областного комитета партии. Хороший такой человек, умница, прекрасно знал свое дело, да и сельское хозяйство, умел подойти к крестьянам. Впрочем, ему и приспосабливаться не надо было, потому что он сам был из крестьян. «Почему же, – спрашиваю, – вы так сделали? Я же просил вас сохранить его, чтобы можно было обстоятельно с ним побеседовать. Сомневаюсь, что Черепин может состоять в каком-то заговоре. А теперь я не смогу ничего узнать, потому что того, кто показывал на него, нет в живых. Как же можно проверить?» Позвонил я Маленкову: «Товарищ Маленков, дают показания на Черепина, а я не верю, этого не может быть». – «Ну что же, не веришь, так пусть и работает».

Тогда это была большая поддержка со стороны ЦК в лице Маленкова: он «сидел на кадрах». Прошло день-два, и он звонит мне: «Знаешь, а все-таки, может быть, лучше всего передвинуть этого Черепина куда-нибудь? Кто его знает? Все может быть… Возможно, он действительно был завербован?» Ну что же делать? Пришлось его передвинуть. Я выдвинул его заместителем наркома сельского хозяйства по животноводству, и он работал хорошо, честно, преданно. Прошло еще какое-то время. Понадобился нам секретарь нового обкома партии. Я предложил сделать на Украине больше областей, но чтобы по объему они стали меньше – для лучшего охвата дел при руководстве. Выделили Сумскую область. Я позвонил Маленкову: «Все-таки сомневаюсь, что мы правильно поступили с Черепиным, он честный человек. Предлагаю Черепина выдвинуть секретарем обкома партии Сумской области». Маленков согласился, и тот работал там до самой войны. Когда началась война, от нас потребовались кадры для выдвижения членами военных советов соединений. Я назвал Черепина членом одного Военного совета для соединения, действовавшего в районе Одессы.

Война началась для Красной Армии плохо. Я узнал, что Черепин погиб при отступлении. Командующий был убит или застрелился, а Черепин пропал без вести. Считаю, что он тоже был убит. Генерал, командующий, был в военной форме, и немцы знали, что он командующий. Для поднятия духа своей армии они хоронили тогда с почестями своих врагов – наших генералов. Тот генерал тоже был похоронен с почестями, Черепин же исчез бесследно. Он закончил свою жизнь как преданный, верный сын Коммунистической партии, верный сын своего народа, своей Родины. А сколько таких людей было? Тысячи и тысячи!

Да, именно тысячи невинных людей были в те годы арестованы: и члены партии, и кандидаты в члены партии, и комсомольцы. Собственно говоря, вся руководящая верхушка страны. Думаю, что она была арестована и погибла в составе трех поколений руководителей, если не больше! Партийные органы были совершенно сведены на нет. Руководство было парализовано, никого нельзя было выдвинуть без апробации со стороны НКВД. Если НКВД давал положительную оценку тому или другому человеку, который намечался к выдвижению, только тот и выдвигался. Но и апробация со стороны НКВД никаких гарантий не давала. Имели место случаи, когда назначали человека, и буквально через несколько дней его уже не оказывалось на свободе, он арестовывался. Здесь тоже находились свои объяснения: появились дополнительные допросы такого-то врага народа, тот дал более обширные показания и показал на этого человека, который хорошо замаскировался и не был своевременно разоблачен, был выдвинут в руководство. Потом оказывалось, что он состоит в заговоре и тоже является врагом народа.

Конечно, это стандартное объяснение, но оно имело свою логику, потому что действительно какой-то арестованный давал показания. А на дававшего показания тоже кто-то раньше дал показания. И таким образом создавалась замкнутая цепь порочной практики руководства, которое становилось тем самым на путь как бы самоистребления. Так оно и было. Сегодня представитель какой-то партийной организации выступает и разоблачает арестованных ранее, а завтра и его самого уже нет, что тоже находило объяснение, дескать, он ретиво разоблачал, потому что сам был замешан и чтобы скрыть правду. Вот вам и объяснение!

Наиболее наглядным примером может послужить Фурер[171]. Фурер работал на Украине в 1920 году. Тогда я его еще не знал, потому что он человек столичный, городской, работал не то в Киеве, не то в Одессе, не то в Харькове, сейчас даже не знаю точно. Но это была громкая фамилия. А прогремела эта фамилия, когда я работал уже в Москве в 1930-х годах. Он был очень хорошим организатором, хорошим пропагандистом и хорошим рекламщиком, умел подать материал, сделать хорошую рекламу. Так, он «обставил» и подготовил выдвижение Никиты Изотова[172]. Я бы сказал, что и Изотова, и Стаханова[173] «родил» Фурер. Он организовал и собственноручно «обставил» выход ударника Изотова из шахты, встречу его общественностью с цветами, организовал печать и кино. Одним словом, сделал большую рекламу, и Изотов действительно стал героем. Отсюда, собственно, и пошла пропаганда таких достижений. Следом появились и другие последователи Изотова.

Как-то, помню, Каганович спросил меня: «Вы знаете Фурера?» – «Знаю по газетам, а в жизни его не встречал». – «А я его знаю, он очень способный человек. Вот бы заполучить его к нам, в Москву». – «Мне неизвестно, как его заполучить, но если можно, то пожалуйста. Это был бы полезный человек для работы в Московской партийной организации». Каганович был тогда секретарем ЦК партии, так что для него желаемого добиться было нетрудно. Не знаю, почему он со мной тогда советовался. Видимо, хотел подготовить, чтобы я правильно понял намеченное назначение. И Фурер перешел работать в Москву. Он заведовал агитмассовым отделом, хорошо развернулся, а я был доволен. Его авторитет в городской партийной организации и в ЦК был высок. Вспоминаю, позвонил мне Молотов и спросил: «Как вы смотрите, если мы у вас возьмем Фурера? Мы хотим его назначить руководителем радиовещания». Отвечаю: «Конечно, Фурер будет, видимо, для такой работы хорош, только я очень просил бы его не забирать, потому что и у нас он работает на интересном, живом деле. Для Московской парторганизации это была бы исключительная потеря».

Молотов прекратил разговор, но я подумал, что он со мной не согласился. Ведь фактически я подкрепил его мнение, что если появляется хороший работник с периферии, то его надо выдвигать выше, на освобождающееся место. Так люди и должны продвигаться… Готовились мы к какому-то совещанию. Фурер попросил дать ему два или три дня для подготовки. Он хотел уехать за город, в дом отдыха «Осинки» в районе Химкинского водохранилища. Поработал он там; все было, как надо. Сталина и Молотова в то время в Москве не было, они отдыхали в Сочи.

В Москве находились Каганович и Серго Орджоникидзе. Я точно знаю это, потому что когда заходил к Кагановичу, то часто встречал у него Серго. Они нередко совещались по различным вопросам, готовили доклады Сталину. Во время процесса не то над Зиновьевым, не то над Рыковым, не то еще над какой-то группой я зашел к Кагановичу. У него был Серго, и я решил переждать в приемной вместе с Демьяном Бедным[174]. Каганович узнал, что я пришел, сразу же сам вышел и предложил зайти в кабинет. Захожу. Демьяна Бедного тоже вызвали при мне. Ему было поручено выступить против этой «антипартийной группы» с басней или стихотворением, высмеивающим и осуждающим ее. Задание было дано раньше. Он приносил один вариант, затем второй, но все они оказались неприемлемыми. И тот вариант, с которым он пришел при мне, тоже не был приемлем, по мнению Кагановича и Серго. Его стали деликатно критиковать. Демьян, огромный, тучный человек, начал объяснять, почему басня не получается: «Не могу, ну, не могу. Старался я, сколько силился, но не могу, у меня вроде как половое бессилие, когда я начинаю о них думать. Нет у меня творческого подъема».

Я был поражен такой откровенностью. Демьян Бедный ушел. Я не помню сейчас, как реагировали Каганович и Серго, но, кажется, плохо на такое откровенное признание, что он чувствует бессилие и сравнил это бессилие с половым. Это значит, что у него существовало какое-то сочувствие к тем, кто находился на скамье подсудимых. Естественно, я тогда был не на стороне Демьяна Бедного, потому что верил в безгрешность ЦК партии и Сталина.

Возвращусь к Фуреру. Вдруг мне сообщают, что он застрелился. Я был удивлен. Как такой жизнерадостный, активный человек, молодой, здоровый, задорный, и вдруг окончил жизнь самоубийством? Сразу же забрали из дома отдыха его тело и документы, которые он должен был подготовить. Нашли очень пространное письмо, адресованное Сталину и другим членам Политбюро. Его самоубийству предшествовал арест Лившица[175]. Лившиц был заместителем наркома путей сообщения. Это был очень активный человек, чекист во время Гражданской войны. Я его по той поре не знал, но, говорят, он слыл очень активным работником. Когда-то он поддерживал Троцкого, но в годы, когда он являлся заместителем наркома, стоял, как считалось, на партийных позициях. Вопрос о троцкизме сошел со сцены и не являлся предметом диспута, это вообще был пройденный этап в жизни Лившица, осужденный и сброшенный со счетов. Но этот факт висел над Лившицем, а они были с Фурером большие друзья. Потом еще кого-то арестовали, тоже из группы, близкой к Фуреру и Лившицу.

Письмо Фурера было посвящено главным образом реабилитации Лившица. Видимо, этот документ сохранился в архиве. Автор очень расхваливал Лившица, что это честный человек, твердо стоит на партийных позициях, он не троцкист. Одним словом, в вежливой форме, не оскорбительной (потому что Сталину пишет) он хотел подействовать на Сталина, чтобы тот изменил свою точку зрения и прекратил массовые аресты. Фурер считал, что арестовывают честных людей. Автор заканчивал тем, что решается на самоубийство, так как не может примириться с арестами и казнями невинных людей. О Сталине он говорил там тепло. Вообще в письме он давал всем членам Политбюро довольно-таки лестную характеристику. Я привез это письмо Кагановичу. Каганович зачитал его при мне вслух. Он плакал, просто рыдал, читая. Прочел и долго не мог успокоиться. Как это так, Фурер застрелился? Видимо, он действительно очень уважал Фурера. Тут же Каганович сказал мне: «Вы напишите маленькое письмецо Сталину и разошлите его всем членам Политбюро». Я так и сделал. Несмотря на то, что при самоубийствах партийные организации отстранялись от похорон, Фурера хоронили именно мы, партийная организация, то есть Московский комитет.

Прошло какое-то время, приближалась осень. Сталин возвратился из отпуска в Москву. Меня вызвали к нему. Я пришел, совершенно ни о чем не подозревая. Сталин сказал: «Фурер застрелился, этот негодный человек». Я был поражен и огорошен, потому что считал, что Каганович в какой-то степени отражал оценку Сталина. Каганович буквально ревел навзрыд при чтении письма, и вдруг – такой оборот. «Он взял на себя смелость давать характеристики членам Политбюро, написал всякие лестные слова в адрес членов Политбюро. Это ведь он маскировался. Он троцкист и единомышленник Лившица. Я вас вызвал, чтобы сказать об этом. Он нечестный человек, и жалеть о нем не следует». Я очень переживал потом, что оказался глупцом, поверил ему и считал, что это искреннее письмо, что человек исповедался перед смертью. Он не сказал ничего плохого о партии, о ее руководстве, а написал только, что Лившиц и другие, кого он знал, – честные люди. Он своей смертью хотел приковать внимание партии к фактам гибели честных и преданных людей. Для меня это было большим ударом. Каганович же позднее не возвращался при разговорах к Фуреру. Фурер был стерт из памяти. Каганович, видимо, просто боялся, что я мог как-то проговориться Сталину, как он плакал. Собственно говоря, он-то мне и подсказал разослать тот документ членам Политбюро и Сталину.

Теперь скажу несколько слов об открытых процессах над Рыковым, Бухариным, Ягодой, Зиновьевым, Каменевым[176]. Они сохранились в моей памяти крайне нетвердо. Я на этих заседаниях бывал всего раз или два. Один из процессов проходил в небольшом зале Дома союзов. Обвинителем был прокурор Вышинский[177]. Не знаю, кто конкретно были защитниками, но они имелись. Там находились и представители братских партий и даже, кажется, представители прессы буржуазных стран, но не утверждаю. Да это для моих воспоминаний и не столь важно, потому что все это было описано и в нашей печати, и в зарубежной. Я слушал допросы обвиняемых, был поражен и возмущен, что такие крупные люди, вожди, члены Политбюро, большевики с дореволюционным стажем, оказались связаны с иностранными разведками и позволяли себе действовать во вред нашему государству. Я хочу рассказать, как сам я воспринимал признания обвиняемых в то время. Когда Ягоду обвиняли в том, что он предпринимал шаги, чтобы Максима Горького поскорее привести к смерти, доводы были такие: Горький любил сидеть у костра, приезжал к Ягоде, и тот приезжал к Горькому, поскольку они дружили. Ягода разводил большие костры с целью простудить Горького, тем самым вызвать заболевание и укоротить его жизнь. Это было немного непонятно для меня. Я тоже люблю костры и вообще не знаю таких, кто их не любит. Здоровый человек просто сам регулирует костер. Горького ведь нельзя привязать к костру и поджаривать. Говорилось, что добились смерти Максима Пешкова, сына Горького, а потом и Горький умер, а Ягода играл здесь какую-то роль.

Мне по существу дела трудно было что-либо сказать. Я лишь жалел о смерти Горького и воспринимал приводимый довод несколько критически. Ягода же соглашался, что он преследовал такую цель, разжигая сильные костры. Помню, как прокурор задал Ягоде вопрос: «В каких отношениях были вы с женою сына Горького?» Ягода спокойно ответил: «Я попросил бы таких вопросов не задавать и не хотел бы трепать имя этой женщины». Прокурор не настаивал на ответе, после чего с этим вопросом было покончено.

Ясно, чем завершились все эти процессы, – страшными приговорами. Все эти люди были казнены, были уничтожены как враги народа. Так они и остались доныне врагами народа. Остались потому, что уже после XX съезда партии мы реабилитировали почти всех невинных, но тех, кто проходил по открытым процессам, мы не реабилитировали, но не потому, что существовали доказательства вины. Тут имелись соображения другого характера. Мы спрашивали тогда прокурора: «Были ли реальные доказательства их вины для суда?» Никаких доказательств нет! А судя по тем материалам, которые фигурировали в деле этих людей, собственно говоря, они не заслуживали не только обвинения, но даже ареста. Прокурор Руденко так и докладывал членам Президиума ЦК партии в 50-е годы.

Почему же их тогда не реабилитировали? Лишь потому, что после XX съезда партии, когда мы реабилитировали многих несправедливо арестованных, на это бурно реагировали люди и внутри нашей страны, и за границей. Руководители братских компартий были обеспокоены, потому что это событие потрясло их партии. Особенно бурно проходили эти процессы в итальянской и французской компартиях. На тех судебных процессах, по-моему, присутствовали Морис Торез, Пальмиро Тольятти[178] и другие руководители компартий. Они сами слышали, сами видели, сами, как говорится, «щупали» и были абсолютно уверены в основательности обвинений. Обвиняемые признали себя виновными. Дело было доказано, и они возвратились к себе домой убежденными, хотя тогда на Западе, да и в Советском Союзе, эти процессы очень бурно обсуждались. Наши враги использовали их в агитации против компартий, против нашей идеологии, против нашей советской системы. Компартии защищались, доказывали нашу правоту, основательность этих процессов, писали, что все обосновано, все доказано фактами и признаниями самих подсудимых.

К нам обратились Тольятти (итальянская компартия) и Торез (французская компартия) с заявлением, что если будут реабилитированы и обвиняемые на тех процессах, которые проводились открыто, то создадутся невероятные условия для братских компартий, особенно для тех, представители которых присутствовали в зале заседаний. Как очевидцы они потом докладывали своим партиям и доказывали, что процессы были проведены на основе твердых доказательств и юридически обоснованы. Мы договорились, что сейчас не будем их реабилитировать, но подготовим все необходимое для этого. Пусть даст заключение прокурор, и мы вынесем закрытое решение, что эти люди тоже являлись жертвами произвола. Мы не опубликовали свое решение по тем соображениям, которые я уже излагал, взяли, как говорится, грех на душу в интересах нашей партии, нашей идеологии, нашего общего рабочего дела. Ведь тех не вернешь к жизни! Мы не хотели фактом признания несостоятельности этих процессов вооружить своих врагов против братских компартий, против таких их руководителей, как Морис Торез, Пальмиро Тольятти и других, которые душой и телом преданы рабочему делу, настоящие марксисты-ленинцы.

Троцким и вопросом о его гибели мы не занимались. Мы не поднимали занавеса и даже не хотели этого. Мы вели с Троцким идеологическую борьбу, осудили его, были и остались противниками его идеологии, его концепции. Он нанес немалый вред революционному движению, а тем более и погиб не на территории СССР, погиб без суда и следствия.

В 1940 году наш агент подследил и убил его, кажется, в Мексике. За это агента наградили орденом. Поэтому мы данной стороны дела не касались.

Я говорю здесь только о зиновьевцах, бухаринцах, рыковцах, о Ломинадзе и других. Ломинадзе кончил жизнь самоубийством. Огромное количество людей с дореволюционным партстажем тогда погибло, почти все партийное руководство. Мне могут сказать: «Что ты, мол, говоришь, что взяли грех на душу и не опубликовали того факта, что открытые процессы тоже были несостоятельными, потому что в материалах не было доказательств? А как вообще обстояло дело с ними?» Считаю, что борьба с ними была правильной, потому что имелись идеологические расхождения, существовали разные точки зрения насчет практики строительства социализма, расхождения с зиновьевцами и с «правыми». Полагаю, что мы, то есть ЦК партии и Сталин, который был нашим вождем, вели борьбу правильно и что проводилась она партийными методами, путем дискуссий, путем обсуждения вопроса, голосованием в партийных организациях. Тут мы пользовались именно партийными, ленинскими методами. Может быть, и с той, и с другой стороны были допущены какие-то неточности и перегибы, это я допускаю. Но в основном борьба велась правильно и на демократической основе. А вот судить их не было нужды, да и не за что. Тут был прямой произвол, злоупотребление властью. Все это подтверждало предположение Ленина, что Сталин способен злоупотребить властью и поэтому нельзя держать его на посту генерального секретаря. Это доказало правоту Ленина, верность предвидения Ленина.

С другой стороны, если бы мы опубликовали правдивые материалы об открытых процессах, то это уже оказалось бы, пожалуй, абстрактной истиной: конечно, раз это случилось, то надо сказать правду безотносительно к тому, какой след оставит сказанное и какой вред будет нанесен коммунистическому движению. Ведь сделанного уже не воротить. Если же говорить, кому это было бы выгодно, то только нашим врагам, врагам социализма, врагам рабочего класса. А мы этого не хотели, потому и не поступили так. Основные же вопросы мы не побоялись поставить на XX съезде партии, опубликовали главное решение и сказали своему народу, своей партии и братским компартиям все, что нужно было сказать, чтобы восстановить честь и реабилитировать невинно загубленных по вине Сталина.

Да, мы не хотели, не думая о последствиях, сделать это в такой форме, когда материалы могли бы быть обращены против революционного движения, против нашей советской системы, против нашей партии, против рабочего движения. Считаю, что мы правильно рассуждали. Мы полагали, что пройдет какое-то время, когда все жившие отойдут, как говорится, в мир иной, и вот тогда такие документы могут быть опубликованы и должны быть реабилитированы все эти люди, потому что это были честные люди, преданные и очень ценные для СССР, но просто имевшие какие-то другие взгляды. О многих из них Ленин отзывался очень лестно, хотя порой и критиковал их. Чтобы доказать правоту расправы над ними, кое-кем делается сейчас акцент на критике, которая была со стороны Ленина в адрес того или другого деятеля, и совершенно замалчиваются их добрые дела и лестные отзывы Ленина о них. Если взять, например, Бухарина – это был действительно любимец партии. Мое поколение воспитывалось на «Азбуке коммунизма»[179], написанной Бухариным по поручению Центрального Комитета партии. Это был почти официальный документ, по которому рабочие в кружках обучались реальной азбуке коммунизма. Книга так и называлась. Я уж не говорю, что в течение скольких-то лет Бухарин являлся редактором «Правды». Это был действительно редактор, это был идеолог. Его выступления: и устные доклады, и лекции, и выступления в печати против троцкистов и других врагов партии, – внесли очень большую лепту в нашу внутрипартийную победу. А потом из него вдруг стали делать какого-то шпиона, доказывать, что он продавал территорию СССР. Сейчас это выглядит просто сказкой для малолетних, а в принципе – несостоятельная клевета.

Из этого-то я и исходил, когда мы договаривались в Президиуме ЦК партии о способе разбора упомянутых дел. Я, конечно, жалею, что мне не удалось завершить до конца разбор этих дел и сбор всех необходимых материалов. Мне докладывали о них, но в годы моего участия в руководстве страной мне не удалось завершить это. Ну, что ж, то, чего не сделал один, сделают потом другие. А если не другие, то третьи, потому что правое дело никогда не пропадает. Я считаю, что свой долг члена партии честно выполнил и в этом вопросе, насколько мог, сделал все, чтобы реабилитировать тех, кто невинно сложили головы, а на деле были безупречными членами партии и сами сделали для страны очень многое и во времена подпольной деятельности, и во время Гражданской войны, в самое тяжелое время после победы Великого Октября, и при строительстве социализма, восстановлении народного хозяйства, строительстве нашего пролетарского государства.

Хочу продолжить теперь рассказ о других фактах, чтобы показать механику подхода и мышление Сталина эпохи неудержимого реакционного разгула, культа его личности. Я хотел бы (это тоже очень доказательный случай) напомнить здесь о товарище Задионченко[180] (сейчас он больной человек). Я знал его по Бауманскому району столицы. Когда я в 1931 году был избран секретарем этого районного партийного комитета, он заведовал, по-моему, отделом культуры в райсовете. Вроде бы существовала тогда такая организация, сейчас нетвердо помню. Одним словом, я его знал, причем знал с хорошей стороны. Когда мы разукрупнили районы, то сделали их больше по численности, чем прежде, и он стал секретарем одного из райкомов партии в Москве, потом работал Председателем Совета Народных Комиссаров Российской Федерации, и работал там опять же хорошо. Туда он был выдвинут, когда меня уже не было в Москве.

Когда было решено взять Коротченко из Днепропетровска и выдвинуть его Председателем Совета Народных Комиссаров Украины, встал вопрос, кого же послать в Днепропетровск? Сталин считал, что туда нужен верный человек и крупный работник, потому что Днепропетровску всегда принадлежало высокое политическое и экономическое положение в стране. Кроме того, секретарем обкома партии там долгое время был Хатаевич, хороший организатор и умный человек. Мы тогда предложили: «Хорош был бы туда Председатель Совнаркома Российской Федерации товарищ Задионченко». Сталин знал Задионченко и согласился: «А что? Он станет неплохим секретарем обкома, давайте его возьмем». Послали его в Днепропетровск. Я считал, что он на своем месте, думал, что он доволен таким выдвижением по линии партийной работы. Но я ошибся: он переживал это событие, видимо, уже привык к более спокойной жизни. Не знаю, чем конкретно он занимался в Совнаркоме РСФСР. Наверное, легче перечислить, чем не занимался. Фактически всеми делами РСФСР занимался Совнарком СССР, а Задионченко лишь повторял его решения, тут его права незаслуженно обкорнали. Но это уже другой вопрос.

Тем не менее Задионченко работал в Днепропетровске хорошо, справлялся с делом. Он умный человек, хороший организатор, непоседа, некабинетный по складу человек. Однажды произошел непредвиденный случай. В Одессе проходила партийная конференция ЦК КП(б)У. В Одессу поехал Коротченко. Закончилась конференция, возвращается он и рассказывает, что к нему во время перерыва подошел какой-то товарищ, делегат конференции, и спрашивает: «Как поживает мой дядя?» Я его спрашиваю: «Какой дядя?» – «Задионченко», – говорит. Посмотрел я на него, вроде бы внешне похож на еврея. Задионченко же украинец. Какое же может быть кровное родство? «Задионченко – это мой дядя, передайте ему привет». Фамилия того человека была Зайончик, кажется. Коротченко, вернувшись в Киев, рассказал мне об этом случае. В то время происходило бурное разыскивание всяческих родословных, чтобы не быть обманутыми, чтобы не затесались в наши ряды какие-то враги. Я и сказал: «Лучше всего спросить самого Задионченко» – и попросил о том Бурмистенко[181] (он старый знакомый Задионченко). Поговорит с ним и скажет, что мы просим его откровенно обо всем рассказать. Это будет самое лучшее для него.

Бурмистенко его вызвал и провел с ним беседу. Бурмистенко был очень хороший товарищ, умел проявить деликатность в таких случаях. Затем пришел ко мне и говорит: «Настаивает, что он именно Задионченко». Тогда мы посчитали своим долгом выяснить, чтобы не оказаться в дураках. Мы вовсе не считали, что это какая-то клевета. Ведь Зайончик гордился своим дядей и передавал ему привет. Не имелось подозрений, что тут какой-то подвох для Задионченко, который, дескать, скрывает свою национальность и тот факт, что когда-то он взял другую фамилию, чтобы спрятаться за ней. К этому вопросу подключили Наркомат внутренних дел. Впрочем, думаю, что тот раньше нас сам подключился, потому что тогда партийные работники больше зависели от органов НКВД, чем они от нас. Собственно говоря, не мы ими руководили, а они навязывали нам свою волю, хотя внешне соблюдалась вся субординация. Фактически своими материалами, документами и действиями они направляли нас туда и так, как хотели. Мы же, согласно сложившейся практике, обязаны были во всем доверять их документам, которые представлялись в партийные органы.

У НКВД это дело не потребовало больших усилий. Вскоре мы уже знали, что Задионченко родился в местечке Ржищев Киевской губернии, около Канева. Отец его – кустарь-жестянщик, мать работала табачницей в Кременчуге, зарабатывала немного и была женщиной нестрогого поведения. Отец умер, потом мать заболела туберкулезом и тоже умерла. Задионченко (тогда еще Зайончик) остался сиротой, его приютил какой-то ремесленник. Он воспитывался улицей, кормился у добрых людей. Так он рос. Тут грянули революция, Гражданская война. Дальше уже сам Задионченко рассказывал, что мимо проходил какой-то кавалерийский отряд, и он увязался вслед. Красноармейцы одели его, обули, накормили и дали ему фамилию уже не Зайончик, а Задионченко. Так ли это было, не знаю, не в этом суть. Одним словом, мы обо всем этом узнали.

Я несколько забежал вперед и расскажу про то, что мы узнали от самого Задионченко. Вызвал я его и говорю: «Товарищ Задионченко! Товарищ Бурмистенко с вами беседовал, вы все отрицали, а теперь мы все узнали. Зачем вы сами себе вредите? Знаем, что вы родились в городе Ржищеве (он стал уже городом), знаем про вашего отца и вашу мать, кто они и как кончили. Главное же, нет никакой нужды скрывать, что вы Зайончик, что ваш отец – ремесленник, а мать – рабочая». Он заплакал, начал просто рыдать: «Да, я не имел мужества рассказать сразу. Все это правда. А теперь не знаю, что со мной будет. Я раскаиваюсь, что скрыл это, но никакого злого умысла не имел. Скрыл же потому, что уже много лет живу как Задионченко и привык к этой фамилии, оторвался от фамилии Зайончик. Теперь я Задионченко, и даже моя жена не знает, что я еврей. Это удар для моей семьи, и я не знаю, как сейчас быть и что произойдет».

Я его успокоил: «Давно бы сказали, и ничего бы не случилось, а сейчас, конечно, дело сложнее потому, что подключился НКВД, и мы получили оттуда документы. Ступайте, возвращайтесь в Днепропетровск, работайте, никому ничего не говорите об этом, даже своей жене, ведите себя, как прежде, а я доложу в ЦК партии». Он был опытным человеком, кажется, уже тогда являлся членом ЦК партии и понимал ситуацию. Я сразу же позвонил Маленкову: этот вопрос кадровый и прежде всего касался Маленкова. Рассказал ему. Маленков очень хорошо знал Задионченко и с уважением относился к нему. «Это, – говорит, – надо будет рассказать Сталину. Когда появишься в Москве, сам это и сделай». Отвечаю: «Ладно».

Приехал в Москву. Маленков ничего не рассказал Сталину, но не удержался и сообщил Ежову (а может быть, Ежов узнал через Успенского, наркома внутренних дел Украины?). Одним словом, когда я приехал, Маленков меня предупредил: «Имей в виду, что Задионченко, по-твоему, – еврей, а Ежов говорит, что Задионченко – поляк». Тогда как раз было время «охоты» на поляков, в каждом человеке польской национальности усматривали агента Пилсудского или провокатора. Отвечаю: «Ну как же можно так говорить? Я точно знаю, что он еврей. Мы знаем даже синагогу, где совершался еврейский обряд при рождении мальчика». Я побывал у Сталина, рассказал ему. Он воспринял все довольно спокойно. Меня это ободрило. «Дурак, – сказал он по-отечески, – надо было самому сообщить, ничего бы не случилось. Вы не сомневаетесь в его честности?» Отвечаю: «Конечно, не сомневаюсь, это абсолютно честный человек, преданный партии. Теперь из него “делают” поляка». – «Пошлите их к черту, – говорит, – по рукам им надо дать, защищайте его». Отвечаю: «Буду защищать с вашей поддержкой»… Из-за такой невинной смены фамилии чуть не произошла беда с преданным партийцем. Не знаю, зачем он менял фамилию? Может быть, красноармейцы подшучивали над ним, как над еврейским мальчиком, а он хотел избавиться от этих неприятных шуток?

Иной раз действительно допускались неприятные шутки в отношении евреев как среди русских, так и среди украинцев. Среди украинцев чаще случалось, но не потому, что украинцы – большие антисемиты, а потому, что рядом с украинцами жило евреев больше. Евреи чаще других занимались мелкой торговлей или ремеслом. Они чаще соприкасались с украинским трудовым людом, встречались на почве взаимного расчета, работали же рядом редко. В моей деревне еврея видели только тогда, когда тот ездил за пухом и перьями, выменивая их на конфеты, колечки, какие-то блестящие серьги. Одним словом, Задионченко сменил фамилию без всякой задней мысли, а тут уже сделали из него поляка. Ведь как с еврея с него ничего не возьмешь: известно, кто его отец и кто мать. Из него надо было «сделать» не еврея, а поляка; поляк – это иностранный агент, засланный Пилсудским. И уже протянулись руки за душой Задионченко. Я так пространно об этом рассказываю, чтобы люди поняли то время, в котором мы жили, и поняли наше положение, живших в то время, ту обстановку, которая сложилась. И вот в такой обстановке мы жили и трудились. Мы не только боролись с «врагами народа», но боролись и за выполнение планов, а планы выполнялись все (за исключением одного года из всех довоенных пятилеток). То был самый тяжелый, самый черный год для нашей партии, наших кадров, и именно в этот год план не был выполнен: 1937 год.

Посылая меня на Украину, Сталин предупредил: «Знаю вашу слабость к городскому хозяйству и промышленности. Хотел бы предупредить вас, особенно не увлекайтесь Донбассом, поскольку вы сами из Донбасса, а больше внимания обратите на сельское хозяйство, потому что для Советского Союза сельское хозяйство Украины имеет очень большое значение. Село у нас организовано плохо, а в промышленности кадры организованы лучше, и там, видимо, для вас не возникнет особых затруднений». Такой линии я и придерживался, хотя мне это было нелегко, потому что я чувствовал тягу к промышленности, а особенно к углю, машиностроению и металлургии. Но раз Сталин сказал про сельское хозяйство, то я стал больше заниматься сельским хозяйством, деревней, ездить по Украине, искать передовых людей, слушать их и учиться у них.

Мы выдвинули новые кадры, заполнили обкомы, облисполкомы и республиканские органы. В колхозах эти вопросы решались легче, хотя и колхозные кадры сильно поредели.

Прибыли мы с Бурмистенко на Украину в январе или феврале; пора готовиться к весеннему севу. На юге иной раз случаются такие ранние весны, когда полевые работы начинаются в феврале, а уж в марте – обязательно. Стали мы готовиться к посевной кампании и вдруг столкнулись с таким явлением: в западных областях (Каменец-Подольский, Винница, Проскуров, Шепетовка), граничащих с Польшей, налицо массовая гибель лошадей. Я послушал, что говорят в Наркомате земледелия, выехал на место, послушал тамошних жителей, долго разбирался, но ничего толком нельзя было понять. Лошади заболевали, быстро хирели и дохли. По какой причине, нельзя было определить. Определить невозможно было потому, что, когда комиссии с привлечением ученых, которые могли что-то сделать, разворачивали работу, их сразу арестовывали и уничтожали как вредителей, как виновников гибели лошадей.

Вспоминаю про такой случай в Винницкой области. Приехал я в какой-то колхоз, где погибло очень много лошадей, и стал спрашивать конюха, который, как мне сказали, сам видел, как «враги» травили лошадей. Он мне и говорит: «Я видел, как вот этот сыпал какое-то зелье, какие-то яды. Поймали его. Кем же он оказался? Ветеринарным врачом». Объясняли все это так. Эти области граничат с Польшей, и немцы через Польшу, да и сами поляки, делают все, чтобы подорвать наше колхозное хозяйство и лишить нас рабочего скота.

Действительно, немцы вовсю готовились к войне. В какой-то степени было логично лишить нас лошадей – ударить по экономике, по сельскому хозяйству и по военным возможностям, потому что лошадь в те времена – то же, что сейчас танки и авиация. Это был подвижной род войск. Мы еще жили событиями Гражданской войны и лошадям отводили большую роль в будущей войне. Тут и кавалерия, тут и обоз, без которого армия воевать не может. Поэтому объяснение гибели лошадей актом вредительства со стороны внешних врагов, которые сомкнулись с внутренним врагом, находило понимание в людях. Но я не мог до конца согласиться с таким объяснением. Почему же коровы и овцы не дохнут, а дохнут только лошади? Мне хотелось послушать ученых, ветеринарных врачей, зоотехников, но их ряды, особенно тех, кто занимался лошадьми, сильно поредели.

Спросил я наркома внутренних дел Успенского: «Есть ли у вас заключенные, которые обвиняются в травле лошадей?» – «Да, есть». – «Кто они такие?» Он назвал фамилии профессора Харьковского ветеринарного института и директора Харьковского зоотехнического института. Второй – украинец, первый – еврей. Я предупредил: «Я к вам приеду. Вы их вызовете к себе в кабинет. Не хочу в тюрьму к ним ехать, побеседую с ними у вас». – «Они, – отвечают, – сознались, могут вам про все рассказать». А перед этим я наркому сказал: «Если профессор травил лошадей, то пусть он нам скажет, каким ядом травил, и напишет химическую формулу яда». Я хотел потом на этой формуле составить яд и поставить контрольный опыт. Профессор дал такую формулу, и я приказал приготовить снадобье. Приготовили, положили лошадям в корм, они съели, но не пали и даже не заболели. Вот тогда-то у меня и зародилось желание лично поговорить с тем профессором.

Условились, и я приехал. Вызвали арестованных (по одному, конечно), первым – профессора, человека лет пятидесяти, седого. Спрашиваю: «Что вы можете сказать по этому поводу?» Он: «Я уже дал два показания и могу только подтвердить, что действительно мы немецкие агенты, имели задание травить лошадей и делали это». – «Как же так? Вы говорите, что травили лошадей, я попросил, и вы дали химическую формулу яда. Мы составили яд по этой формуле и дали животным, но они не погибли и даже не заболели». – «Да, – говорит, – это возможно, потому что к яду, который мы сами составляли, мы еще получали готовую добавку. Из каких компонентов она состояла и какова формула добавки, мы не знаем. Мы получали ее прямо из Германии». И человек это сам говорил! Знает, что я секретарь ЦК КП(б)У, видит, что я интересуюсь и даже как бы подсказываю, что его признания, с моей точки зрения, несостоятельны, потому что животные не погибают, а он не только не воспользовался этим, но все сделал для того, чтобы подтвердить показания и доказать правоту своих мучителей-чекистов, которые вынудили его дать ложные показания.

Я был просто поражен: сколько же развелось врагов! Но немыслимое дело: немцы – такие антисемиты, и вдруг еврей работает на антисемитов. Все это объяснялось классовой борьбой. Я закончил допрос. Следующим пригласили директора. Он тоже подтверждал, хотя и не так твердо, но подтверждал. Я понимал, что сознаваться в таких вещах – не шутка, и объяснял это тем, что они стараются найти возможность как-то облегчить свою судьбу раскаянием, чистосердечным признанием… Уехал я в Центральный Комитет, но меня не оставляла мысль, что что-то здесь все-таки неладно. Решил обратиться к Богомольцу[182].

Я с большим уважением относился к президенту АН УССР, покойному ныне, Богомольцу. Очень интересная личность и крупный ученый. Как-то он мне рассказывал любопытный случай. Заполняя анкету, отвечал на вопросы: «Где родился?» Написал: «В Лукьяновской тюрьме». Потом рассказывал: «Моя мать и отец – народники, как раз были тогда арестованы и сидели в Лукьяновской тюрьме. Мать была беременной, я там и родился». Человек он был умный и очень хороший; беспартийный, но это только формальность, а вообще человек он был советский, прогрессивных взглядов. Вот его я и попросил: «Товарищ Богомолец, вы знаете, что гибнут лошади? Надо что-то предпринимать. Считаю, что нужно создать комиссию из ученых, чтобы они взялись за это дело и определили, в чем причина. Не может же быть, чтобы наука была бессильна и не могла определить причину гибели лошадей. Это же немыслимо в наш век. Я хочу, чтобы вы возглавили эту комиссию, потому что здесь во главе такой комиссии должен стоять доверенный человек, которому верили бы и на Украине, и в Москве. Вы как раз такой человек. Вам надо взять специалистов – зоологов и ветеринаров, которые могли бы работать на местах, выезжая в области, в колхозы, а вы должны председательствовать».

Я знал, что несколько комиссий уже было создано, но эти комиссии арестовывались, и люди гибли. Теперь все боялись входить в комиссии, потому что это предрешало судьбу людей. Богомолец согласился, но без энтузиазма. Я сказал ему: «Так как арестовывали комиссии, то люди боятся их, но если вы, президент Академии наук, будете председателем, специалисты пойдут охотнее. Я обещаю вам, что на все пленарные заседания буду приходить и сам слушать доклады ученых. Нарком внутренних дел Успенский тоже будет приходить, чтобы отрезать возможность обвинить в чем-либо членов этой комиссии». Он согласился. Я предложил: «Давайте составим две комиссии, которые будут работать параллельно. Если одной не удастся разобраться, то другая найдет».

Я преследовал цель выяснить, действительно ли действуют вредители. Поэтому если вредители и попадут в одну комиссию, то в другой окажутся честные люди. Кроме того, две комиссии, два вывода, два мнения. Нам, руководителям, легче будет разобраться в сложном специальном вопросе. Во главе одной комиссии поставили, кажется, профессора Добротько. Кто возглавил вторую, сейчас не помню. Объединял всю работу Богомолец. Согласовывали состав комиссии с Наркоматом земледелия СССР. Тогда, по-моему, наркомом был Бенедиктов[183]. Его я хорошо знал. Когда я работал в Москве, Бенедиктов являлся директором Московского овощного треста, а до того был директором Серпуховского совхоза, находился на высоком счету как организатор и как специалист-агроном. Я был одним из тех, кто способствовал его выдвижению на пост наркома земледелия. Наркомат предложил создать еще и третью комиссию, из московских ученых. Я ответил: «Пожалуйста, будем рады». Третью комиссию возглавил профессор Вертинский.

Все комиссии выехали в западные области Украины и развернули работу. Прошло некоторое время, и Добротько обратился к Богомольцу с просьбой вызвать их в Киев для доклада. Эта комиссия быстро закончила свою деятельность, потому что Добротько нащупал правильный путь и определил причину гибели лошадей. Он доложил, что вопрос сейчас совершенно ясен: лошадей никто не травит, а гибнут они в результате бесхозяйственности. В колхозах несвоевременно убирают солому из-под комбайнов, она остается на полях, попадает под осенние дожди, мокнет. Потом ее убирают сырой, в соломе от сырости развивается грибок, известный науке (насколько помню, называется он «стахиботрис»). Обычно в природе он рассеян и попадает в желудок животных в малой концентрации, так что они даже не болеют. При благоприятных же условиях – сырость, тепло – он размножается в больших количествах и начинает выделять смертельный яд. Лошадь, съев прелую солому, получает большое количество грибка и гибнет. На жвачных животных – коров и волов – грибок не действует. Закончил Добротько так: «Когда я пришел к такому выводу, то заразил себя этим грибком. У меня началась болезнь, похожая на лошадиную. Для меня вопрос теперь совершенно ясен».

Профессор Вертинский не подтверждал этого и считал, что изучение не закончено, что надо продолжить работу. Вертинский – московский профессор, Добротько – украинец. Это имело некоторое значение. Чтобы не сталкивать их, я предложил продолжить работу: «Разъезжайтесь опять, и когда сочтете, что вопрос уже окончательно выяснен, скажете. Мы вас тогда опять вызовем и послушаем». Разъехались. Прошло немного времени, и Вертинский сообщил, что он согласен с выводами профессора Добротько, что можно на этом закончить работу на местах и собраться на пленарное заседание. Собрались в Киеве, доложили. Вертинский полностью согласился с выводами Добротько. Добротько торжествовал. Он расшифровал причины гибели лошадей. Способ борьбы оказался очень простым – надо вовремя убирать солому, чтобы она не самосогревалась в сыром виде и исчезло главное условие для разрастания грибка. Мы проверили, все подтвердилось. Затем составили строгую инструкцию, как убирать солому, хранить ее и как скармливать скоту. Гибель животных прекратилась.

Сталину было известно, что на Украине идет травля лошадей и республика может остаться без рабочего скота. Поэтому, когда я приехал в Москву и доложил о результатах работы комиссий, он был очень доволен. Я предложил наградить людей. Профессора Добротько наградили орденом Трудового Красного Знамени. Он заслуживал и ордена Ленина, но в те времена орден Ленина давали очень скупо. Другим дали орден «Знак Почета» и медали. Я предложил и Вертинского (хотя он играл только роль катализатора: сам-то ничего не сделал, а лишь подтвердил выводы Добротько) тоже наградить орденом «Знак Почета». Ведь тогда еще имело значение, кто разобрался: Москва или Киев, украинцы или русские. И я считал, что москвичей обижать не надо.

Это была не только хозяйственная победа – сохранение животных, но и политическая, моральная победа. Сколько председателей колхозов, животноводов, агрономов, зоотехников, ученых сложили головы как «польско-немецкие агенты», сколько их погибло! Я вспоминал потом о харьковском профессоре, о директоре института, которые тоже были расстреляны, и думал: «Как же так? Как же это могло быть? Люди, теперь всем ясно, не виноваты, а сознались?» Видимо, я тогда нашел этому какое-то объяснение, не помню, какое. Я не мог тогда и предположить, что это был враждебный акт со стороны органов НКВД, я и мысли такой не допускал. Небрежность? Да, небрежность могла быть. Органы эти считались безупречными, назывались революционным мечом, направленным против врагов.

Правда, когда Успенский был арестован, кое-что приоткрылось, но все это мы опять увязывали лишь с отдельными персонами и их злоупотреблением властью. Дело Успенского началось так. Однажды мне звонит по телефону Сталин и говорит, что имеются данные, согласно которым надо арестовать Успенского. Слышно было плохо, мне послышалось не Успенского, а Усенко[184]. Усенко был первым секретарем ЦК ЛКСМУ, на него имелись показания, и над ним уже висел дамоклов меч ареста. «Вы можете, – спросил Сталин, – арестовать его?» Отвечаю: «Можем». – «Но это вы сами должны сделать», – и повторяет мне фамилию. Тут я понял, что надо арестовать не Усенко, а наркома Успенского. Вскоре Сталин звонит опять: «Мы вот посоветовались и решили, чтобы вы Успенского не арестовывали. Мы вызовем его в Москву и арестуем здесь. Не вмешивайтесь в эти дела».

Началась подготовка к посевной. Я еще раньше наметил поездку в Днепропетровск. Поехал я к Задионченко, а перед отъездом сказал одному лишь Коротченко, что Успенский оказался врагом народа и его хотят арестовать. «Я уезжаю, а ты остаешься здесь, в Киеве. Время от времени находи какой-нибудь вопрос, но сугубо деловой, чтобы тебя не заподозрили, и позванивай Успенскому». Утром приехал в Днепропетровск, пошел в обком партии, и вдруг – звонок из Москвы, у телефона Берия. Берия в то время уже был заместителем наркома Ежова. «Ну, ты вот в Днепропетровске, – с упреком сказал он, – а Успенский сбежал». – «Как сбежал?» – «Сделай все, чтобы не ушел за границу!» – «Хорошо. Все, что можно сделать, сейчас сделаем. Закроем границу, предупрежу погранвойска, чтобы они усилили охрану сухопутной и морской границ». В ту ночь у нас стоял густой туман. Я сказал: «Ночь у нас была с густым туманом, поэтому машиной сейчас доехать из Киева до границы совершенно невозможно. Он туда не мог проехать». – «Тебе, видимо, надо вернуться в Киев», – посоветовал Берия. Я возвратился в Киев, поднял всех на ноги. Водолазы сетями и крючьями облазили весь Днепр и речной берег, потому что Успенский оставил записку с намеками, что кончает жизнь самоубийством, бросается в Днепр. Нашли утонувшую свинью, а Успенского не оказалось. У него остались жена и сын-подросток, но они ничего не смогли нам сказать. Видимо, сами не знали, куда подевался муж и отец. Мы продолжали искать бывшего наркома. Не помню, сколько прошло времени – месяц, два или три, и мне сказали, что поймали Успенского в Воронеже. Оказывается, он прямо из Киева отправился поездом на Урал, а с Урала приехал в Воронеж. Там он попытался где-то устроиться (или даже устроился), но был арестован.

Когда после бегства Успенского я приехал в Москву, Сталин так объяснял мне, почему сбежал нарком: «Я с вами говорил по телефону, а он подслушал. Хотя мы говорили по ВЧ и нам даже объясняют, что подслушать ВЧ нельзя, видимо, чекисты все же могут подслушивать, и он подслушал. Поэтому он и сбежал». Это одна версия. Вторая такова. Ее тоже выдвигали Сталин и Берия. Ежов по телефону вызвал Успенского в Москву и, видимо, намекнул ему, что тот будет арестован. Тогда уже самого Ежова подозревали, что и он враг народа. Невероятные вещи: враг народа – Ежов! «Ежовые рукавицы»! «Ежевика», как называл его Сталин. Из Ежова сделали народного героя, острый меч революции…

И вдруг Ежов – тоже враг народа? Но в то время он еще работал.

Тут же начались аресты чекистов. На Украине арестовали почти всех чекистов, которые работали с Ежовым. Вот тогда мне кое-что и стало понятно в деле с лошадьми. По этому вопросу какой-то следователь по особо важным делам приезжал тогда из Москвы в Киев, вел следствие. Я видел этого человека, когда я беседовал с профессорами: здоровый молодой человек лет тридцати пяти, сильный, большого роста. Он присутствовал, когда я вел эту беседу. Я сидел в конце стола сбоку. Успенский, как хозяин, уселся прямо в створе стола, профессор – напротив меня, а следователь – позади меня. Я потом сделал вывод, что, когда я беседовал, тот, наверное, кулаком жестикулировал профессору и «подбадривал» его подтвердить свои показания. Так он и сделал.

Потом этого следователя тоже арестовали и расстреляли. Таким-то образом, истязаниями и вымогательствами, вынудили честного человека сознаться в преступлениях, которых не было. Я уже говорил, что и самого преступления-то не было, потому что это был не акт со стороны наших врагов. Враги, конечно, делали все, что возможно, против нас, но тут как раз оказались ни при чем. Это был результат нашей расхлябанности в колхозах, простого невежества. Вот такая была обстановка. Сколько же тогда людей погибло! Успенский заваливал меня бумагами, и что ни бумага, то там враги, враги, враги. Он посылал мне копии, а оригиналы докладов писал сразу Ежову в Москву. Ежов докладывал Сталину, а я осуществлял вроде бы партийный контроль. Какой же тут контроль, когда партийные органы сами попали под контроль тех, кого они должны контролировать? Было растоптано святое звание коммуниста, его роль, его общественное положение. Над партией встала ЧК.

Украина – Москва

(Перекрестки 30-х годов)

Теперь хочу рассказать о том, как Берия был выдвинут в Наркомат внутренних дел СССР первым заместителем Ежова. Берия работал в то время секретарем ЦК Компартии Грузии. Когда я работал в Москве, то у меня сложились с Берией хорошие, дружеские отношения. Это был умный человек, очень сообразительный. Он быстро на все реагировал и этим мне нравился. На пленумах ЦК партии мы сидели всегда рядом и перекидывались репликами по ходу обсуждения вопросов или о тех или других ораторах, как это всегда бывает между близкими товарищами. Я уже упоминал об этом раньше.

В 1934 году я отдыхал в Сочи. По истечении срока отдыха Берия пригласил меня возвратиться в Москву через Тифлис[185]. Тогда Тбилиси еще называли Тифлисом. Я поехал пароходом в Батуми, а из Батуми – железной дорогой в Тифлис и пробыл там целый день. Потом купил билет в Тифлисе на Москву. Поезда тогда ходили из Грузии в Россию только через Баку. Я сказал проводнику, что займу свое купе на Северном Кавказе, в Беслане (так, кажется, называлась станция). Поехал Военно-Грузинской дорогой и в Беслане встретил поезд.

В Тифлисе я познакомился с грузинскими товарищами. Грузия произвела на меня хорошее впечатление. Я вспомнил былое, когда в 1921 году, во время Гражданской войны, был в Грузии вместе с воинскими частями. Наша часть стояла тогда на станции Аджамети под Кутаисом, а в Кутаисе находился штаб. Иной раз по долгу службы я ездил туда верхом, чаще всего от Аджамети до Кутаиса вброд через Риони. У меня сохранились хорошие впечатления от той поры, и мне было приятно вновь взглянуть на Грузию, вспомнить былое, 1921 год. Сталин называл меня в шутку «оккупантом», когда я рассказывал ему о своих впечатлениях насчет того, как грузины, особенно грузинская интеллигенция, плохо относились к Красной Армии. Мне приходилось иной раз выезжать в политотдел 11-й армии, штаб которой стоял в Тифлисе. Бывало, сидишь в вагоне вместе с грузинами моего же возраста, еще молодыми, обратишься к ним на русском, а они мне не отвечают, делают вид, что не понимают русского, хотя я видел, что это бывшие офицеры царской армии и хорошо владеют русским. Простой грузинский народ вел себя иначе. Крестьяне встречали нас всегда очень гостеприимно, обязательно угощали. Если случались какие-либо семейные торжества, устраивались обеды, по-грузински пышно. Наших красноармейцев, которые попадались им в такие часы, буквально затаскивали в дом, напаивали и потом провожали в воинскую часть. Никогда не было ни одного случая насилия над красноармейцами, хотя возможности имелись: вокруг заросли кукурузы, кустарники, лес.

Когда я рассказывал об этом Сталину, он как бы возражал: «Что вы обижаетесь на грузин? Поймите же, вы оккупант, вы свергли грузинское меньшевистское правительство». – «Это, – отвечаю, – верно, я понимаю и не обижаюсь, а просто говорю, какая была тогда обстановка».

Теперь, во второй раз, познакомился я с Берией и другими руководителями Грузии. Кадры мне понравились, вообще люди очень понравились. Единственно то лишнее, рассказывал я Сталину, что чересчур гостеприимны. Очень трудно устоять, чтобы тебя не споили, нехорошо это. «Да, это они умеют, – отвечал Сталин, – это они умеют, я их знаю». В те годы сам Сталин выпивал еще весьма умеренно, и мне его умеренность нравилась.

Однажды, когда я был в Москве, приехав из Киева, Берию вызвали из Тбилиси. Все собрались у Сталина, Ежов тоже был там. Сталин предложил: «Надо бы подкрепить НКВД, помочь товарищу Ежову, выделить ему заместителя». Он и раньше ставил этот вопрос, при мне спрашивал Ежова: «Кого вы хотите в замы?» Тот отвечал: «Если нужно, то дайте мне Маленкова». Сталин умел сделать в разговоре паузу, вроде бы обдумывая ответ, хотя у него уже давно каждый вопрос был обдуман. Просто он ожидал ответа Ежова. «Да, – говорит, – конечно, Маленков был бы хорош, но Маленкова мы дать не можем. Маленков сидит на кадрах в ЦК, и сейчас же возникнет новый вопрос, кого назначить туда? Не так-то легко подобрать человека, который заведовал бы кадрами, да еще в Центральном Комитете. Много пройдет времени, пока он изучит и узнает кадры». Одним словом, отказал ему. А через какое-то время опять поставил прежний вопрос: «Кого в замы?» На этот раз Ежов никого не назвал. Сталин и говорит: «А как вы посмотрите, если дать вам заместителем Берию?» Ежов резко встрепенулся, но сдержался и отвечает: «Это – хорошая кандидатура. Конечно, товарищ Берия может работать, и не только заместителем. Он может быть и наркомом».

Следует заметить, что тогда Берия и Ежов находились в дружеских отношениях. Как-то в воскресенье Ежов пригласил меня и Маленкова к себе на дачу, там был и Берия. Это случалось не раз. Когда Берия приезжал в Москву, то всегда гостил у Ежова… Сталин ответил: «Нет, в наркомы он не годится, а заместителем у вас он будет хорошим». И тут же продиктовал Молотову проект постановления. Молотов всегда сам писал проекты под диктовку Сталина. Как правило, такие заседания затем кончались обедами у Сталина. Я подошел к Берии, по-дружески пожал ему руку и поздравил его. Он незлобно, но демонстративно, хотя и тихо, послал меня к черту: «Ты что поздравляешь меня? Сам же не хочешь идти на работу в Москву». Это он намекнул на то, что Молотов просил, чтобы меня утвердили заместителем Председателя Совнаркома СССР. Сталин согласился с этим и уже сказал мне об этом. Но я очень не хотел такого назначения и начал просить Сталина не делать этого. Сталин вроде бы прислушался к моим словам. А я уговаривал: «Товарищ Сталин, дело идет к войне. Сейчас меня более или менее узнали на Украине, да и я узнал эту республику, узнал ее кадры. Придет новый человек, ему будет сложнее. Мне полезнее находиться сейчас на Украине, чем идти к товарищу Молотову, хотя товарищ Молотов много раз меня уговаривал идти к нему».

Молотов хорошо относился ко мне, высоко оценивая мою деятельность и в Москве, и на Украине. Он часто звонил в Киев и советовался по тому или другому вопросу. Например, когда назначали наркомом земледелия Бенедиктова, позвонил ко мне и спросил: «Как вы смотрите на это, вы же знаете Бенедиктова?» Отвечаю: «Знаю. Наркомом будет хорошим. Высокое, конечно, выдвижение сразу из директоров треста в наркомы, но это будет все же хороший нарком, знающий, умеющий работать и организовать дело». Или вот с Малышевым[186]. Он был тогда главным инженером Коломенского паровозного завода. Я съездил в Коломну и после возвращения в Москву многое рассказал Сталину о Малышеве, поскольку он произвел на меня очень хорошее впечатление. Потом позвонил мне Молотов и поинтересовался: «Как вы посмотрите, если мы выдвинем Малышева наркомом машиностроения?» Отвечаю: «Очень хороший инженер. Считаю, что он будет также очень хороший нарком». Так случалось и по другим вопросам, связанным с людьми, которых я знал. Это свидетельствует о доверии и хорошем отношении Молотова ко мне. Я так это и расценивал. Да и Молотов тогда мне нравился, но идти в Совнарком СССР я не хотел.

Сталин согласился с моим аргументом насчет близости войны и сказал: «Ладно, пусть Хрущев остается на Украине». Когда я стал поздравлять Берию, именно это он мне и припомнил: «Как ты сам отбивался? Не хотел? А меня сейчас поздравляешь? Я тоже не хочу идти в Москву, мне в Грузии лучше». – «Постановление уже есть и вопрос решен, – ответил я. – Ты теперь москвич, прощайся со своей Грузией».

Так был назначен Берия. Сталин при этом что-то надумал. Просто так он ничего не делал. Он, видимо, Ежову уже не доверял или же не то чтобы не доверял, а просто считал, что Ежов сделал свое дело и ему пора на покой, теперь нужно использовать другого. Тогда я думал, что Сталин хочет иметь в НКВД грузина. Он доверял Берии, а через Берию хотел проверить все дела Ежова. После назначения Берии в Наркомат внутренних дел я встречался с ним, приезжая в Москву. У меня опять сложились с ним хорошие отношения. Он мне рассказывал, что арестовывают много людей, и сетовал: где же будет край? На чем-то ведь надо остановиться, что-то предпринять, арестовывают невинных. Я соглашался с ним. У меня не имелось таких данных, но Берия – заместитель наркома внутренних дел, и я доверял ему и уважал его: вот честный коммунист, он видит, что допускались неправильные аресты, возмущается этим. Он и со Сталиным об этом говорил. Я знаю точно, хотя меня он убеждал, что у них об этом разговоров не возникало. Потом-то я понял, что это был хитрый ход: он рассказывал об этом Сталину, чтобы подставить ножку Ежову и самому занять место наркома.

Ежовым Сталин был уже недоволен. Тот сыграл свою роль, и Сталин хотел поменять на ходу лошадей, но продолжать ехать тем же курсом и осуществлять те же дела. Для этого ему нужны были другие люди. Раньше Ежов, заменяя Ягоду, уничтожил многие кадры, в том числе и чекистские, которые работали с Ягодой. Теперь Сталину (как я понял это после его смерти) понадобилось покончить с кадрами, которые выдвинулись при Ежове. Берия и предназначался для этого. А мы тогда считали: все дело в том, что он кавказец, грузин, ближе к Сталину не только как член партии, но и как человек одной с ним нации. Но у Сталина, как я потом сделал вывод уже после его смерти, имелись иные цели. А Ежов к тому времени буквально потерял человеческий облик, попросту спился. Он так пил, что и на себя не был похож. С ним я познакомился в 1929 году, во время обучения в Промышленной академии, и часто встречался с ним по делам академии. Она находилась в ведении ЦК партии, а в ЦК кадрами занимался как раз Ежов. Академия – кузница кадров, как тогда говорили, поэтому меня часто вызывали в ЦК к Ежову, и я всегда находил у него понимание. Он был простой человек, питерский рабочий, а тогда это имело большое значение, – рабочий, да еще питерский. Но под конец своей деятельности, в конце своей жизни, это был уже совершенно другой Ежов. Я думаю, так повлияло на него то, что он знал, что происходит. Он понимал, что Сталин им пользуется как дубинкой для уничтожения кадров, прежде всего старых большевистских кадров, и заливал свою совесть водкой.

Позднее мне рассказывали следующее. На последнем этапе его жизни и деятельности у него заболела жена. Она легла в Кремлевскую больницу, но уже было решено, что, как только она выздоровеет, ее арестуют. Сталин широко применял такой способ ареста. Через жен ответственных работников он старался раскрыть «заговоры», раскрыть «предательство» их мужей – ответственных работников. Жены ведь должны знать их секреты и сумеют помочь государству разоблачить врагов народа. Так были арестованы жены Михаила Ивановича Калинина, Кулика[187], Буденного, позже и жена Молотова Жемчужина[188]. Я даже не знаю, сколько их было, таких; наверное, огромное количество невинных женщин, которые пострадали за невиновность своих мужей. Все они были расстреляны или сосланы.

Жена Ежова стала выздоравливать и вскоре должна была выписаться, но вдруг умерла. Потом говорили, что она отравилась. Видимо, так это и было. Сталин и Берия рассказывали, что перед тем, как она отравилась, в больницу заходил Ежов, принес ей букет цветов. Это был условный знак – сигнал, что она будет арестована. Вероятно, Ежов догадывался и хотел устранить следы возможного разоблачения его деятельности. До чего дошло! Нарком – враг народа! Мы считали: раз она отравилась, то спрятала концы в воду и отрезала возможность разоблачить своего друга. Впрочем, независимо от того, отравилась она или нет, Сталин уже давно решил, еще когда выдвигал Берию заместителем Ежова, что Ежов – конченый человек. Ежов ему стал не нужен. Продолжение деятельности Ежова было не на пользу Сталину, и он хотел с ним рассчитаться.

Ежова арестовали. Я случайно в то время находился в Москве. Сталин пригласил меня на ужин в Кремль, на свою квартиру. Я пошел. По-моему, там был Молотов и еще кто-то. Как только мы вошли и сели за стол, Сталин сказал, что решено арестовать Ежова, этого опасного человека, и это должны сделать как раз сейчас. Он явно нервничал, что случалось со Сталиным редко, но тут он проявлял несдержанность, как бы выдавал себя. Прошло какое-то время, позвонил телефон. Сталин подошел к телефону, поговорил и сказал, что звонил Берия: все в порядке, Ежова арестовали, сейчас начнут допрос. Тогда же я узнал, что арестовали не только Ежова, но и его заместителей. Одним из них был Фриновский[189]. Фриновского я знал мало. Говорят, что это был человек, известный по Гражданской войне, из военных, здоровенный такой силач со шрамом на лице, физически могучий. Рассказывали так: «Когда навалились на Фриновского, то Кобулов[190], огромный толстый человек, схватил его сзади и повалил, после чего его связали». Об этом рассказывали как о каком-то подвиге Кобулова. И все это тогда принималось нами как должное.

Считалось, что у нас есть внутренние враги, а начало их разоблачению было положено при аресте видных военных в 1937 году. Они сознались. Говорили, что командующий войсками Московского военного округа[191], когда его вывели на расстрел и спросили, кому же он служил, – заявил, что служил немецкой армии и германскому государству, демонстративно сделал такое заявление перед смертью. Правда, казненный по тому же делу Якир в последние секунды жизни выкрикнул: «Да здравствует Сталин!» – после чего был расстрелян. Когда об этом передали Сталину, он его обругал: «Вот какой подлец, какой иуда. Умирая, все-таки отводит в сторону наше следствие, демонстрируя, что предан Сталину, предан нашему государству».

Началась деятельность Берии. Мясорубка работала так же, хотя отводящих от сути разговоров стало больше, именно со стороны Берии. При нас он Сталину ничего не говорил об осуждении репрессий, а по закоулкам часто рассуждал об этом. Он плохо говорил по-русски. Обычно так: «Очень, слюшай, очень много уничтожили кадров, что это будет, что это будет? Люди же боятся работать». Это он говорил правильно. Сталин совершенно изолировал себя от народа и ни с кем не общался, кроме своего окружения. А Берия знал настроения людей, агентура у него была очень большая, такая, что даже трудно сказать, сколько было агентов. Наконец и Сталин сказал, что были допущены перегибы.

Однажды, не помню, по какой причине, Сталин заговорил со мной на эту тему. Видимо, потому, что и на меня имелись показания. Когда я приехал на Украину, там не было наркома торговли. Я с большим уважением относился к Лукашову. Лукашов работал начальником Управления торговли в Москве. Когда Бадаев[192] заправлял кооперацией, Лукашов руководил отделом овощей. Очень деятельный и хорошо знающий свое дело человек. Торговля была тогда плохо поставлена, продуктов не хватало, требовалась большая изворотливость. Я спросил Сталина: «Товарищ Сталин, могу ли я пригласить из Москвы на пост наркома торговли УССР Лукашова?» Он лично его не знал, но слышал о нем от меня. «Хорошо, – говорит, – пригласите». Спросил же я потому, что когда переходил на Украину, то поставил перед собой задачу: никого из москвичей не брать, кроме тех, которых мне отобрал ЦК партии.

Поработал у нас Лукашов недолго и был арестован. Меня это очень смутило, потому что я просил его кандидатуру у Сталина. Раньше познакомился с ним в Москве и очень уважал его. И вдруг – Лукашов враг народа! Это для меня был моральный удар. Как же так? Я видел этого человека, доверял ему, уважал… Ну, что делать? Не помню, сколько времени Лукашов сидел, а потом мне вдруг сообщили, что Лукашова освободили. Приехал он в Киев, я его принял, поговорил с ним. «Да, – рассказывает, – освободили, невиновен я, честный человек. Прошу верить мне так же, как верили и до моего ареста. Хочу рассказать вам, что когда меня арестовали, то били нещадно и пытали. Ставили скамейки, на которых, расставив ноги, я должен был стоять, до предела раздвинув их. При малейшем шевелении меня избивали так, что я терял сознание и падал. И бессонницей томили, и другие методы пыток применяли. А знаете, чего от меня требовали? Чтобы я показал на вас, будто вы заговорщик, а я по вашему заданию ездил за границу для установления связи».

Действительно, был такой случай, когда я работал еще в Москве. У нас не хватало лука и других овощных культур, в стране не было семян, особенно лука. Не помню, кто тогда сказал, что эти семена можно купить в Польше и в других странах Запада, но нужна валюта. Я попросил Сталина дать валюту и разрешить послать Лукашова. Лукашов закупил семена, привез, и мы их посылали в те республики и тем хозяйствам, которые выращивали овощи для Москвы по договорам. Тут сработал такой же метод, как арест жен: арестовывали близких к ответственным людям сотрудников, вот и решили арестовать Лукашова, чтобы он сказал что-то обо мне. Лукашов оказался крепким человеком, отчего тогда и остался живым. Конечно, ему просто повезло. Он и сейчас жив, но уже инвалид на пенсии. Инвалидом же его сделали в тюрьме.

Я рассказал Сталину о случившемся с Лукашовым. Сталин же мне: «Да, бывают такие извращения. И на меня тоже собирают материалы».

Двух моих помощников в Москве тоже арестовали. Это я рассматривал как проверку меня лично. Один из них, Рабинович, – молодой хороший скромный человек. Другой – Финкель, тоже очень хороший человек, исключительной честности и скромности. Он занимался главным образом вопросами строительства, а сам по образованию был экономистом. Мне его порекомендовал Васильковский[193], редактор газеты «За индустриализацию». Это была газета Серго Орджоникидзе, наркома тяжелой промышленности. Сталин потом меня спрашивал: «Что, арестовали ваших помощников?» Отвечаю: «Да, хорошие были, честные ребята». – «Да? А вот они дают показания, сознались, что они враги народа. Они и на вас показывают, что фамилию вы носите не свою. Вы вовсе не Хрущев, а такой-то. Это все чекисты стали делать, туда тоже затесались враги народа и подбрасывают нам материал, вроде бы кто-то дал им показания. И на меня есть показания, что тоже имею какое-то темное пятно в своей революционной биографии». Поясню, о чем шла речь. Тогда, хоть и глухо, но бродили все же слухи, что Сталин сотрудничал в старое время с царской охранкой и что его побеги из тюрем (а он предпринял несколько побегов) были подстроены сверху, потому что невозможно было сделать столько удачных побегов. Сталин не уточнил, на что намекали, когда разговаривал со мной, но я полагаю, что эти слухи до него как-то доходили. Он мне о них не сказал, а просто заявил, что чекисты сами подбрасывают фальшивые материалы.

В Центре считали так: пришел Берия и расчистит обстановку. Действительно, пошли новые аресты чекистов. Многих я знал как честных, хороших и уважаемых людей. Был арестован Реденс, близкий к Сталину человек, поскольку оба были женаты на родных сестрах. Муж старшей, Анны, – Реденс, а младшая, Надежда, – жена Сталина. Реденс часто бывал у Сталина, и я не раз видел его за общим семейным столом Сталина, к которому тоже приглашался не раз. И вдруг он смещен с поста уполномоченного НКВД по Московской области и послан в Среднюю Азию, в Ташкент. Потом его арестовали и казнили. Арестовали и других. Яков Агранов[194], замечательный человек, твердый чекист. Раньше он работал в Секретариате у Ленина. Честный, спокойный, умный человек. Мне он очень нравился. Потом он был особоуполномоченным по следствию, занимался делом Промпартии. Это действительно был следователь! Он и голоса не повышал при разговорах, а не то чтобы применять пытки. Арестовали и его и тоже казнили.

Берия завершил начатую еще Ежовым чистку (в смысле изничтожения) чекистских кадров еврейской национальности. Хорошие были работники. Сталин начал, видимо, терять доверие к НКВД и решил брать туда на работу людей прямо с производства, от станка. Это были люди неопытные, иной раз политически совершенно неразвитые. Им достаточно было какое-то указание сделать и сказать: «Главное, арестовывать и требовать признания», и все: они сразу же делали. Как я уже рассказывал о допросе Чубаря, следователь объяснял: «Мне сказали – бить его, пока не сознается, что он “враг народа”, вот я его и бил, он сознался». В НКВД пошли уже такие кадры. Потом стали брать туда на работу людей с партийных должностей. Машина была уже запущена, и среди партийных работников не имелось фактически человека, на которого не было бы показаний.

Помню, например, такой случай. Звонит мне Вышинский: «Товарищ Хрущев, нам нужны кадры, и я хочу выдвинуть своим заместителем Руденко, прокурора Луганской области». Руденко был на Украине на хорошем счету, и я слышал о нем. Поэтому я попросил не забирать его в Москву. Мы сами имели виды на его выдвижение на Украине. А потом сообщаю: «Вам, наверное, известно, что на Руденко есть довольно большой материал? На него показывали те враги народа, которые были арестованы и казнены. Вы знаете об этом?» Отвечает: «Знаю, но думаю, что это клевета». – «Я тоже думаю, что это клевета. Но выдвижение в Москву? Смотрите сами, как это будет расценено?»

Наверное, Вышинский струсил, и Руденко остался на Украине. Мы его выдвинули в прокуроры УССР с той оговоркой, что на него имеются показания и надо, мол, следить за ним. Потом он стал Генеральным прокурором Советского Союза и доныне работает в этой должности. Вот как были замазаны и оклеветаны многие честные люди. Я бы сказал тут, что люди, которые клеветали, тоже были в свое время честными, но их искалечили и физически и морально, заставив служить такому грязному делу и клеветать на собственных друзей.

Одним словом, работа по истреблению кадров продолжалась. И продолжалась она почти до самой смерти Сталина, только в разное время в разных масштабах. Украинское руководство, как партийное, так и советское, было уничтожено полностью: работники ЦК КП(б)У, секретари, заведующие отделами. Председатель Совнаркома УССР Любченко застрелился. Когда Косиора отозвали в Москву, то вдруг через какое-то время радиостанция, которая раньше носила имя Косиора, перестала называться прежним именем и стала именоваться просто Киевской станцией. Это был сигнал, что Косиора уже нет. Я и сам узнал только по этому сигналу, что Косиор арестован. А ведь он был заместителем Председателя Совета Народных Комиссаров, то есть заместителем Молотова. Постышев был отозван с Украины и послан в Куйбышев. Там его арестовали и потом тоже уничтожили. Хатаевич, секретарь Днепропетровского обкома партии, работник высокого уровня, тоже был арестован. А ведь Сталин к нему относился с уважением. Помню, на одном из партийных пленумов он его назвал Чингисханом – за тот способ, каким Хатаевич, работая в Куйбышеве, запасся сахаром. В Куйбышеве не было сахара. Шел эшелон с сахаром в Сибирь и на Дальний Восток. Хатаевич велел отцепить для Куйбышева нужное количество вагонов и таким образом решил вопрос. Это было действительно нарушением государственной дисциплины. Сталин выступил: «У нас есть такие Чингисханы, которые не считаются с общими интересами государства, а делают то, что в интересах его провинции, вот Хатаевич такой». В Днепропетровске Хатаевич пользовался огромным авторитетом. Это был хороший трибун и хороший организатор. Затем – Прамнэк, из Донбасса, крупный работник. До него, по-моему, в Донбассе был Саркисян[195], тоже крупный работник, очень деятельный человек, много сделавший хорошего для Донбасса. Чернявский[196], секретарь Одесского, а потом Винницкого обкомов партии, тоже был уничтожен. Любченко до того, как кончить жизнь самоубийством, написал записку Чернявскому с просьбой, если что случится, не забыть его сына. У него был сын 15 лет. Когда арестовали Чернявского, то нашли записку и схватили этого мальчишку. Вот до чего доходило дело.

В Москве и Московской области уничтожили всех секретарей райкомов партии. Я сейчас перечислить не смогу их конкретно, но практически всех уничтожили. Я был особенно потрясен, когда арестовали Коган[197]. Коган в партии с 1907 года, человек исключительной честности и благородства. Она занималась вопросами культуры. В дореволюционном подполье, в Киеве, Каганович брал уроки по политэкономии у Косиора и Коган. Какое-то время Коган была женой Куйбышева.

Сообщили, что она призналась во вредительстве. Но когда после смерти Сталина подняли ее дело, то узнали, что она ни в чем не созналась, а бросала контробвинения и называла фашистами тех, кто ее арестовал. Она была тоже казнена. Сойфер[198], секретарь Ленинского райкома партии г. Москвы, старый уже человек, член партии или с 1905, или с 1903 года. Когда арестовали секретаря Тульского обкома партии Седельникова[199], у нас взяли Сойфера работать в Тулу. Послали мы туда Сойфера. И вдруг узнаю, что и Сойфер арестован. А ведь Сойфер – это в буквальном смысле слова партийная совесть, кристальной честности человек. И вдруг – враг народа? Арестовали Николая Алексеевича Филатова[200], председателя Московского облисполкома, потом он был уполномоченным Контрольной комиссии по Ростову. И он был арестован и тоже уничтожен.

Кульков – старый московский деятель с подпольным стажем, выдвинутый секретарем горкома партии. Тоже арестован. Я сейчас уже и не смогу припомнить всех. Так поступали со многими москвичами. Сперва их выдвигали вместо арестованных «врагов народа» как опору, на укрепление партийных организаций, а потом, когда они туда приходили, вдруг мы узнавали, что и они арестованы. Так погиб Симочкин. Его выдвинули из Москвы в Иваново-Вознесенскую область, а там арестовали. А Марголин, ближайший друг Кагановича? Я его знал по Киеву, потом мы с ним учились в Промышленной академии. Он был выдвинут вторым секретарем Московского комитета партии в то время, когда я был первым секретарем. Затем его взяли в Днепропетровск на укрепление местной парторганизации после ареста Хатаевича и там уничтожили. Набралась бы огромная книга, если лишь перечислить всех партийных работников, казненных в те годы.

Я почти не касаюсь здесь военных работников, потому что их я знал хуже. Из них я хорошо знал только Якира и командующего войсками Московского военного округа Белова. Военные тогда от нас, партийных работников, стояли далековато, мы с ними, даже с командующим войсками МВО, общались редко. Лишь когда возникали какие-то вопросы у военных, они обращались ко мне. У меня же к ним никогда вопросов не возникало. Правда, я знал Векличева, тоже военного. Он был ближайшим другом Якира, а когда появлялся в Москве, то заходил ко мне, так как мы с ним были знакомы по Киеву. Он работал в Политуправлении Киевского военного округа в месяцы, когда я работал заворготделом Киевского окружного комитета партии. Векличев был из донбасских шахтеров, прошел Гражданскую войну и носил на петлице ромбы. По-моему, у него было три ромба. Тоже был арестован и уничтожен.

Потом появился документ, по-моему, письмо ЦК ВКП(б) парторганизациям СССР. В том письме описывалась борьба с врагами народа, излагались факты извращения этой борьбы; говорилось, что враги народа залезли в чекистские органы и много уничтожили преданных кадров. Теперь все запуталось, и трудно было разобраться, что к чему. Главное же для меня заключалось в том, что именно Сталин все это запутал. В некоторых случаях, например в деле высших военных кадров, он действительно верил, что эти военные – враги народа, завербованные гитлеровской Германией, которые готовились Гитлером к предательству, когда гитлеровская армия нападет на Советский Союз. Превозносилось и ставилось в заслугу Сталину, что он сумел разоблачить это. Потом уж узнали, что это очень просто было придумано. Такой метод известен в истории: подбрасывают документы своим врагам, указывая среди них на лиц, которые якобы связаны с чужой разведкой, чтобы руками врагов расправиться с наиболее талантливым руководством армии или других служб. Подобным провокационным методом вообще широко пользуются разведки. Наша разведка тоже пользовалась этим методом против врагов. Такой метод весьма действен. Я уже говорил, каким образом разведка Гитлера подбросила документы Сталину (по-моему, через Бенеша[201], президента Чехословацкой Республики). Этого оказалось достаточно, и невинные люди были казнены.

И вот состоялся Пленум ЦК партии. На нем обсуждались провокационные методы работы НКВД и была принята соответствующая резолюция: прекратить! Закончился Пленум, на местах резолюцию изучили, а методы остались те же: пресловутые «тройки». Без суда и следствия людей арестовывали, допрашивали и судили одни и те же лица. Прокурор был низведен до уровня самого последнего ничтожества. Он не имел никакого влияния и не мог следить за законностью судопроизводства, ареста и прочего. Обстановка осталась такой, которая позволяла Берии то, что до него делал Ежов.

Сам Берия после этого Пленума часто говорил, что с его приходом необоснованные репрессии были приостановлены: «Я один на один разговаривал с товарищем Сталиным и сказал: где же можно будет остановиться? Столько-то партийных, военных и хозяйственных работников уничтожено». Но и после этого Берия продолжал прежнее, только не в таких масштабах, как раньше. Да и не имелось уже никакой нужды, потому что к тому времени Сталин насытился своим произволом и сам, видимо, несколько испугался последствий. Он теперь хотел сдержать репрессии и предпринимал к тому некоторые меры. Но и он не мог остановиться, потому что боялся врагов, им же самим выдуманных. Вот я говорю – выдуманных, но могут найтись умники и сказать: «Что же, врагов не было?» Нет, враги были. С ними мы воевали, врагов уничтожали. Но это надо делать дозволенными, государственными методами, методами суда и честного следствия, а не просто ворваться в дом, схватить за шиворот человека и тянуть его в тюрьму, а там бить, выбить из него показания и, основываясь на таких показаниях, не подтвержденных ничем другим, судить его. Вот это и есть произвол. Я решительно против этого.

Помню первые дни революции. Правда, жил я в таком месте, где у нас не было особых проявлений контрреволюции, если не считать выступлений вождя донского казачества атамана Каледина[202].Там очень просто было разбираться, где враг, а где друг. Вредительство же, может быть, и существовало, но не было заметно. Да и без него все равно в промышленности был полный развал. Потом – Гражданская война. Она тоже разграничила людей и упростила борьбу. Кто с кем, где белые, а где красные, сразу видно. Сама жизнь провела классовое разграничение. Имелись враги и в тылу, и с ними боролись. То была борьба, необходимая для защиты революционных завоеваний, защиты революционного пролетарского государства.

И вдруг в период, когда и с Промпартией покончили, и коллективизацию провели, и когда исчезла даже оппозиция внутри партии и наметилось полное и монолитное единство партийных рядов и трудового народа в СССР, вот тогда-то и началась буквально резня. Это уже не классовый подход. Во имя класса, во имя победы и закрепления победы пролетариата рубили головы, и кому? Тем же рабочим, крестьянам и трудовой интеллигенции.

С приходом Берии на пост наркома внутренних дел и устранением Ежова первый свалил массовые аресты и казни на голову Ежова. Но что раньше было сделано в Грузии? Когда я приехал в Грузию после смерти Сталина, то тех работников Грузинской ССР, с которыми я познакомился в 1934 году в Тбилиси, никого, по-моему, уже не было в живых. После ареста Берии в 1953 году какой-то грузин прислал из ссылки письмо в ЦК партии на мое имя. Он описывал, что сделал Берия по уничтожению кадров в Грузинской ССР и как он через трупы своих друзей пробивался к власти. Берия – это опасный враг, который втерся в абсолютное доверие к Сталину. Не знаю, чем он очаровал Сталина.

Мне трудно объяснить все действия Сталина, его побуждения. Порою он высказывал трезвые суждения об арестах и несколько раз осуждал их в разговорах со мной с глазу на глаз. Но ничего не менял. И чего он добился этими арестами? Уничтожил преданные ему лично кадры, а на их место пришли проходимцы, карьеристы типа Берии. Разве они надежнее? Чего он добился уничтожением Серго Орджоникидзе, который был его ближайшим другом? Несмотря на это, он уничтожил кадры Наркомата тяжелой промышленности, который возглавлялся Орджоникидзе, те кадры, которым Серго верил. Казнил родного брата Серго, затем стал подозревать самого Серго и довел его до самоубийства.

Наиболее, на мой взгляд, близкий человек к Сталину был тихий и спокойный грузинский интеллигент Алеша Сванидзе[203], брат жены Сталина, грузинки, которая давным-давно умерла. Я ее, конечно, не знал. Алеша часто бывал у Сталина, я его не раз там видел. Было заметно, что Сталину очень приятно вести беседы с Алешей. Чаще всего они говорили о Грузии, ее истории, ее культуре. Не помню, какое образование имел Сванидзе, но человек он был культурный, начитанный, был другом детей Сталина. Дядя Алеша, как его звали, часто ночевал у Сталина. И вдруг Алеша становится врагом народа, значит, и врагом Сталина. Ведь Сталин и народ – нераздельны. Когда я узнал об аресте Сванидзе, то просто ахнул. Как же так? Человек не вызывал никакого сомнения, и он мог тоже оказаться врагом народа? Но Сванидзе все же стал им в глазах Сталина и был арестован. Следствие кончилось тем, что его осудили на расстрел. Сталин все-таки колебался. Ему было трудно признать, что Алеша Сванидзе дружил с ним столько лет – и вдруг враг Сталина, враг партии, враг народа? Сталин потом часто возвращался к этой теме: как же так, Алеша – и вдруг шпион? (Его представили, кажется, английским шпионом.) Как заблагорассудится Берии, такая и создавалась версия. У Сталина появились обоснованные сомнения. Он спрашивал Берию: «В представленных мне материалах пишут, да и Алеша сам признался, что был шпионом и должен был меня отравить. Так он же мог сделать это совершенно спокойно. Много раз ему это было доступно, он у меня не раз ночевал. Так почему же он не сделал этого? Может быть, он все же не шпион?» Берия давал такое объяснение: «Товарищ Сталин, шпионы бывают разные, с разными заданиями. Бывают такие шпионы, которые много лет не проявляют себя, втираются в доверие и живут около людей, которых нужно будет уничтожить в определенное время. Алеша Сванидзе – как раз такой агент, который должен не проявлять себя, а, наоборот, держаться тихо. Когда он получит сигнал, тогда и осуществит задуманное».

Конечно, в принципе такие агенты имеются, потому что тактика разведки многообразна. Разведка пользуется всеми доступными методами, чтобы навредить своему противнику. Но к Сванидзе этот шаблон явно не подходил. Сталин в конце концов согласился на казнь Алеши. И все-таки у него, видимо, оставались какие-то сомнения. Он говорил Берии: «Вы скажите от моего имени, что если он покается и все расскажет, то ему будет сохранена жизнь». Через какое-то время Берия докладывает, что Сванидзе расстрелян; ему перед расстрелом передали то, что сказал Сталин, он выслушал и ответил: «А мне не в чем каяться. В чем же я могу покаяться, если я честный человек, ничего не сделал против партии, против народа, против Сталина? Я просто не вижу, в чем я должен каяться». Его расстреляли. Сталин потом говорил: «Вот какой Алеша, смотри! Такой интеллигентный, мягкотелый, а какую твердость проявил. Даже не захотел воспользоваться возможностью остаться в живых с условием покаяться. Не покаялся. Вот какой человек».

В чем Сталин был искренен, не знаю. Сванидзе же был умным человеком и ясно понимал, что если он покается, то его все равно ждет смерть, но несколько позже, и он просто не захотел пятнать свое доброе имя коммуниста.

Очень близким человеком к Сталину, к которому он питал большое уважение, был партийный вождь абхазского народа Лакоба[204]. Ему Сталин полностью доверял. Лакобу, когда он приезжал в Москву, всегда видели у Сталина, или на квартире, или на даче. Когда Сталин уезжал в Сочи, то Лакоба, собственно, жил не в Сухуми, а в Гаграх или в Сочи, около Сталина. Лакоба был хороший бильярдист. Он приезжал со своим кием, располагался у Сталина, как у себя дома, и со всеми играл без проигрыша. Это был человек болезненный, глухой. Я не столь близко стоял к Лакобе, но мы с ним тоже поддерживали хорошие отношения. Я даже помню, что, когда раз отдыхал не то в Гаграх, не то в Сочи, он пригласил меня, и я ездил к нему на дачу, а он в свою очередь приезжал ко мне с женой и сыном. Потом он умер. Умер, ну и умер. Все люди могут умереть, без исключения. Но вот что интересно: потом я узнал, что когда Лакоба умер и о том доложили Сталину, то он хоть и пожалел, но не особенно. Его никакая смерть не огорчала, даже самых близких людей.

Спустя какое-то время вдруг Берия создает дело уже на мертвого Лакобу: якобы тот был заговорщиком. Я сейчас не помню, какие конкретно факты приводились в доказательство того, что он заговорщик, что хотя он и умер, но жалеть его нечего. И что же сделал Берия? Он приказал выкопать труп Лакобы, сжечь его и по ветру развеять пепел: врагу народа нет места даже в земле Абхазии! Когда я получше узнал Берию после войны, то подумал, что Берия выкопал труп Лакобы, не только руководствуясь личной ненавистью к нему. Он прятал концы в воду, видимо, опасаясь, что у Сталина может возникнуть идея приказать выкопать труп и сделать анализ, чтобы узнать, отчего же все-таки умер Лакоба? Может быть, он отравлен? Думаю, что Берия боялся этого, хотя и Берия, и Ежов очень хорошо с такими делами справлялись. У них имелись врачи, которые по их заданию подменяли человеческие органы и подставляли либо отравленные, либо же, если нужно – неотравленные, чтобы доказать желаемое: относительно того, кого они действительно отравили, представить дело так, что тот умер естественной смертью. Тут у них и возможности, и опыт были богатейшие. И вот еще какую низость и преступление совершил Берия: мальчик, сынок Лакобы, тоже был расстрелян по повелению Берии. Что побуждало Берию убрать Лакобу? Лакоба стал очень близким к Сталину, ближе, чем Берия, и мог информировать о делах в Грузии помимо Берии, мог рассказать о деятельности Берии в Грузии. А этого Берия не хотел допустить. Он хотел, чтобы единственным каналом информации о положении в Грузии был он сам. Так Лакоба пал жертвой. Это мое личное умозаключение. Я могу только строить предположение на основе интуиции, каких-нибудь вещественных доказательств не имею.

Или история с Жемчужиной. Жемчужина – жена Молотова, но известна она была не как жена Молотова, а как видный сам по себе человек. Она и сейчас жива, но находится на пенсии (в ту пору, когда это записывалось. – С. Х.). Когда она была молода и трудоспособна, то работала как активный член партии, руководила парфюмерной промышленностью (ТЭЖЭ, кажется, назывался этот трест). Потом она стала наркомом рыбной промышленности. Волевая женщина. Я с ней много раз сталкивался, когда работал секретарем Московских городского и областного партийных комитетов. Она на меня производила впечатление хорошего работника и хорошего товарища. И что было приятно – никогда не давала чувствовать, что она не просто член партии, а еще и жена Молотова. Она завоевала видное положение в Московской парторганизации собственной деятельностью, партийной и государственной. Сталин относился к ней с большим уважением. Я сталкивался с этим, когда мы встречались. Несколько раз Сталин, Молотов, Жемчужина и я были вместе в Большом театре, в правительственной ложе. Для Жемчужиной делалось исключение: жены других членов Политбюро редко бывали в правительственной ложе, рядом со Сталиным. Правда, иногда оказывалась там жена Ворошилова Екатерина Давыдовна, но реже Жемчужиной. На грудь Жемчужиной сыпались ордена, но все по справедливости и не вызывали каких-либо разговоров.

Вдруг, я и сейчас не могу ничем объяснить это, на Жемчужину был направлен гнев Сталина. Не помню, в чем ее обвинили. Помню только, как на Пленуме ЦК партии (я тогда уже работал на Украине) был поставлен вопрос о Жемчужиной. С конкретными обвинениями в ее адрес выступил Шкирятов[205] – председатель Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б). Шкирятов – старый большевик, но Сталин обратил его в свою дубинку. Он слепо, именно слепо, делал все так, как говорил Сталин, и как тот следователь, который вел следствие по делу Чубаря, вытягивал своими иезуитскими методами признания в несуществующих преступлениях. Иногда Сталин нуждался в том, чтобы Комиссия партийного контроля разобрала дело и уж потом исключила из партии обвиняемого, подтвердив, так сказать, подозрения. После этого его сейчас же хватали в приемной Шкирятова и волокли, куда следует. А там была уже предрешена расправа. И сколько таких было! Погибли тысячи людей!

Жемчужина выступила на Пленуме в свою защиту. Я восхищался ею внутренне, хотя и верил тогда, что Сталин прав, и был на стороне Сталина. Но она мужественно защищала свое партийное достоинство и показала очень сильный характер… Голосовали за вывод ее из состава Центральной ревизионной комиссии ВКП(б), не то из состава кандидатов в члены ЦК. И все, конечно, голосовали единогласно за предложение, которое было сделано докладчиком. Воздержался один Молотов. Позднее я часто слышал упреки Молотову и прямо в лицо, и за глаза: осуждали его как члена Политбюро и члена ЦК, который не поднялся выше семейных отношений, до высоты настоящего члена партии, не смог осудить ошибки близкого ему человека.

Этим дело не кончилось. Посыпались всяческие «материалы». Сталин применял низменные приемы, стремясь ущемить мужское самолюбие Молотова. Чекисты сочинили связь Жемчужиной с каким-то евреем-директором, близким Молотову человеком. Тот бывал на квартире Молотова. Вытащили на свет постельные отношения, и Сталин разослал этот материал членам Политбюро. Он хотел опозорить Жемчужину и уколоть, задеть мужское самолюбие Молотова. Молотов же проявил твердость, не поддался на провокацию и сказал: «Я просто не верю этому, это клевета». Насчет «сочинений», писавшихся органами НКВД, он лучше всех, видимо, был информирован, поэтому вполне был уверен, что тут документы сфабрикованы. Говорю здесь об этом для того, чтобы показать, что даже такие приемы были использованы. Одним словом, все средства были хороши для достижения цели, в данном случае для устранения Жемчужиной. Уже после войны ее репрессировали, о чем я расскажу позже. Но это уже другой вопрос, и о нем я несколько лучше информирован.

Чтобы яснее был обрисован портрет Сталина, хотел бы еще рассказать о Николае Алексеевиче Филатове, московском пролетарии, портном, члене партии с 1912 или с 1914 года. Мы познакомились с ним, когда я работал в Москве секретарем Бауманского райкома ВКП(б), а он был секретарем, по-моему, Ленинского райкома. Когда я стал секретарем городского партийного комитета, Филатов был выдвинут на пост секретаря Московского областного парткома. Я хорошо знал его. Это был высокий, красивый мужчина, носивший маленькую французскую бородку. Мы сталкивались не только по работе, но и жили на даче, в одном доме в Огарево: я на верхнем этаже, Кульков (секретарь городского партийного комитета) там же, на лестничной площадке, Булганин – внизу, а напротив Булганина – Филатов. Мы встречались и за завтраком, и за обедом, и вместе отдыхали.

Сталин хорошо относился к Филатову. Филатов имел слабость, как мы тогда считали, всегда ходить с фотоаппаратом. Во время демонстраций на Красной площади он обязательно появлялся с фотоаппаратом и фотографировал демонстрацию, членов Политбюро, членов правительства и, конечно, Сталина. Сталин, бывало, шутил: «Вон Филатов пришел, сейчас начнет фотографировать». Филатов улыбался и сейчас же действительно начинал фотографировать. Все к этому привыкли. Потом его послали в Ростов уполномоченным Комиссии партийного контроля по Северо-Кавказскому краю. Это был очень большой пост по тем временам, но вдруг Филатов был арестован и канул в вечность… Итак, это все люди, которых Сталин знал лично и относился к ним, казалось бы, хорошо, доверял им – и вдруг они уничтожены! Какие к тому имелись причины? Разве Филатов стал врагом народа? По каким побуждениям? Этот московский пролетарий прошел до революции школу подпольной борьбы, потом прошел школу Гражданской войны, школу строительства нового, социалистического государства, из самых низов был выдвинут партией на довольно высокий пост. Можно ли говорить о каких-то его личных слабостях, о тщеславии? Навряд ли.

Какие же побуждения к измене могли возникнуть у него? Не было таких побуждений. Так отчего же погиб Филатов, как сотни и тысячи других людей? Причина одна и та же. Свое мнение об этом сообщу ниже.

Хочу еще записать, как создавались такие дела. Наверное, тогда шел 1939-й или конец 1938 года. Поехал я в Донбасс. Меня тянуло в родные края, где я провел детство и юность. Захотелось встретиться со своими друзьями, с теми, с кем я работал на заводе Боссе, на рудниках: Успенской, Подшелковке, Горшковском, Пастуховке, 11-й шахте, 31-й шахте, Вознесенке. Там прошло мое детство. 6-летним привез меня отец в Донбасс из деревни. И детство, и юность свои провел я в Донбассе. Спустился я в шахту, вспомнил былое, прошелся по выработкам, побывал в забое, поговорил с забойщиками, послушал их беседы, потом вышел из шахты, и чекисты со мной, конечно. Один из них (забыл его фамилию), работавший в Сталинской области, производил впечатление интересного, умного, интеллигентного человека, по происхождению, видимо, из служащих. Он и докладывал мне по всем вопросам.

Со мною был там и Щербаков, одно время выдвинутый в Донбасс, а потом его перевели в Москву, после ареста секретаря Московского областного и городского партийного комитета Угарова[206], который шел в Москву вместо меня, когда меня выдвинули на Украину. Раньше Угаров, сам он ленинградец, был секретарем городского комитета партии в Ленинграде, где работал еще с Кировым, а потом со Ждановым. На меня Угаров производил очень хорошее впечатление. Когда я работал в Москве, мы с ним и перезванивались, и соревновались. Соревнование было чисто дружеское. Он просто нравился мне, этот Угаров. Все было хорошо, избрали Угарова в столицу, вдруг звонит мне Сталин: срочно приезжайте, у нас неблагополучно с Москвой. Приехал. Он сказал мне, что Угаров оказался врагом народа, хозяйство в Москве запущено, Москва остается (а уже шла осень) без картофеля, без овощей. Когда я был руководителем Москвы, то этот вопрос мы решили успешно и Москву достаточно обеспечили и картофелем, и капустой, и другими овощами. Правда, не в широком ассортименте, но по тогдашнему уровню нашей жизни элементарными продуктами, то есть тем, к чему привыкли трудящиеся, мы обеспечивали.

Председателем Моссовета был тогда, по-моему, Сидоров[207]. При мне, когда я являлся руководителем Московской организации, он работал директором одного Московского молочно-животноводческого треста. Сидоров был неплохим человеком, но это – попутное замечание, нужное мне просто для ассоциативной памяти. Сталин сказал мне: «Бросайте все на Украине, ничего там не случится, у нас Москва в отчаянном положении. Вы будете назначены уполномоченным ЦК партии по Москве и не уедете до тех пор, пока не создадите нужные запасы картофеля и овощей на зиму для столицы». Странный, пожалуй, был разговор. Но странности я адресую уже к Молотову, который спросил меня: «Когда вы уехали из Москвы, то поддерживали с нею связи?» Отвечаю: «Нет, никаких». – «А почему?» – «У нас такой порядок: если ушел из данной парторганизации, то всякие связи с нею прекращаются, чтоб не мешать новому руководству. Связь должна поддерживаться не с отдельными лицами, а с ЦК». – «Угаров оказался врагом народа. Если бы вы были связаны с Москвой, то, может быть, мы скорее узнали бы и разоблачили его». – «Мне, – отвечаю, – из Киева труднее разоблачать московских, вам ближе. Если уж говорить о том, кто должен отвечать персонально из членов Политбюро, то официально записано, что за Москву отвечает Жданов. Он секретарь Ленинградского обкома, он секретарь ЦК. К тому же он является секретарем горкома партии Ленинграда, так что за Москвой было кому наблюдать. Считаю, что претензии ко мне неосновательны». Вот тоже интересный подход, понадобилось найти виновника, который допустил, что Угаров стал врагом народа, хотя он никаким врагом народа не был, да и не мог быть.

После звонка Сталина пошел я на свое прежнее место в Московском обкоме партии и начал делать все, чтобы обеспечить выполнение задания. Опыт у меня был большой: я уже познал Украину, а Украина являлась крупным поставщиком овощей. Кроме того, я знал московские кадры. Быстро нажал на нужные рычаги и сделал все, что можно было сделать в то время года. Мы обеспечили поставки овощей, в Москве я просидел тогда примерно полмесяца. Провели мы и пленум обкома партии. Сталин сказал: «Вы проведете пленум и освободите Угарова от его должности» (тот не был еще арестован). Задал я вопрос: «Кого же избрать?» Сталин долго думал, ходил, рассуждал вслух, прикидывая: «Щербакова».

Раньше Щербаков секретарствовал в Сибири, в каком-то обкоме[208]. Когда я прибыл на Украину, его послали в Донбасс, на усиление. «Придется, – говорит Сталин, – забрать у вас Щербакова». – «Если нужен, берите. Только на него тоже есть показания. Враги народа показали на него: показания такие, которые вроде бы заслуживают доверия. Как же с ним быть?» Сталин опять ходил, ходил, думал, а потом говорит: «Давайте так. Проведем все-таки Щербакова, но к Щербакову надо послать вторым секретарем московского человека, которого бы мы хорошо знали, и ему надо сказать, что имеются материалы о том, что Щербаков связан с врагами народа, и предупредить, чтобы он следил за ним. Если что покажется подозрительным, пусть скажет об этом в ЦК». А кого вторым? Спросили Маленкова. Тот ответил: «Попова».

Тогда Попов[209] работал у Маленкова в отделе кадров. Кажется, его заместителем. Я познакомился с Поповым, поговорил с ним доверительно: вот, мол, идете вы в Московский обком. ЦК вам доверяет, но и вы, с другой стороны, должны быть глазами ЦК, наблюдающими за Щербаковым. Щербаков работал в Москве и раньше: был первым секретарем Союза писателей СССР во времена Максима Горького. Что-то у него с Горьким тогда, насколько я помню, не вышло, Горький был против Щербакова, потому что тот вмешивался в конкретные дела писателей, и его послали секретарствовать в Ленинград, затем в Сибирь и Донецк. Пленум прошел хорошо. Избрали Щербакова. А в Донбассе, по-моему, выдвинули мы местного человека, который работал при Щербакове вторым секретарем обкома партии.

Возвращаюсь к Донбассу. Познакомился я с деятельностью шахт и заводов, с кадрами, проехал по старым своим местам, вспомнил былые времена, когда я был там рабочим и потом уже партийным работником. Решил съездить в Горловку. Мне сказали, что в Горловке неблагополучно с секретарем райкома партии. Сказал я тогда начальнику местного НКВД: поеду туда и сам посмотрю, побеседую с человеком. Приехал. Секретарь райкома мне незнаком. «Материалы» на него есть. Мне их показали, и начальник НКВД не сомневался, что и тут недобитый враг, остаток разгромленной заговорщической организации. Его арестовали, когда я приехал в Горловку. «Оперативность» уже была очень большой. Через несколько часов появился протокол первого допроса, и тот человек уже сознался: показывает то-то и то-то; тот, кто его завербовал, вот он; и кто был с ним вместе, и пр. Тогда функционировали три секретаря райкома: первый, второй и третий. Первый показывает, что второй и третий тоже завербованы вместе с ним. «Ну, как же это так?» – спрашиваю начальника НКВД. «Да вот, знаете, так-то и так-то», этаким христосиком прикидывается, но ставит вопрос об аресте и второго секретаря. Арестовали и его. Через какое-то время читают мне протокол допроса. Я обратил внимание на то, что формулировки признаний первого секретаря и второго в их преступлениях сходятся почти слово в слово, да и записал их один и тот же следователь. Говорю: «Как может быть столь дословное совпадение? Ведь следователь допрашивал их отдельно?» – «Знаете, ведь дело одно, да и следователь один, писал шаблонно». Это оказалось для меня каким-то штрихом, который посеял сомнения. Впрочем, тут уже вопрос оформления дела, составления протокола, а по существу я поверил, что человек сознался. Они оба показали на третьего секретаря Гаевого[210]. Посмотрел я его биографию: местный рабочий, все его тут знают. Говорю: «Давайте соберем райком». Созвали заседание райкома партии. В состав райкома входили люди довольно почтенного возраста. Я сказал: «Товарищи, первый и второй секретари (начальник НКВД может доложить более подробно) оказались связанными с врагами народа». Главным «врагом народа» тогда в Донбассе числился бывший секретарь обкома Прамнэк. Им-то и была якобы создана враждебная нашему государству организация. Его к тому времени уже арестовали. И тогда эти члены райкома, старики, стали выступать так: «Товарищ Хрущев, тех (первого и второго секретарей райкома) мы не знаем, они люди приезжие, были присланы к нам, но Гаевой вырос в нашем поселке. Мы его знали еще тогда, когда он без штанов бегал, и родителей его знаем. Это наш человек, и мы за него ручаемся». Говорю: «Хорошо. Раз вы ручаетесь, то начальник НКВД, находящийся здесь, еще раз проверит, и Гаевого никто не тронет, но под ваше поручительство». Гаевой остался на свободе. Спустя какое-то время он был выдвинут вторым секретарем Сталинского обкома партии, а потом, кажется, даже первым. Может быть, я сейчас недостаточно последовательно все излагаю, и случай с Гаевым произошел еще до Щербакова, потому что, по-моему, именно Щербаков выдвигал Гаевого в секретари обкома. Но дело не в нем, а в его коллегах. Такими методами создавались «враги народа». И вышестоящие партийные организации, и руководители такого даже, как я, довольно высокого положения (я в то время уже был членом Политбюро) оказывались в полной власти документов, представленных работниками НКВД, которые определяли судьбу и того или иного члена партии, и беспартийного.

Тогда же в Донбассе я столкнулся с тем, что некоторые преподаватели Горного института имени Артема (рабфак которого я окончил в 1925 году), люди, которых я очень уважал, тоже стали «врагами народа». Один из них, горный инженер Герчиков[211], по национальности еврей, очень хороший математик и был сильный, между прочим, гипнотизер. Потом он работал в угольной промышленности горным инженером. Вдруг он тоже попал в группу вредителей, но не в тот период, когда была кампания по раскрытию вредителей, а уже в период, когда разоблачали «врагов народа». Наркомом тяжелой промышленности был Каганович. Он приехал в Донбасс, произнес там громкую речь, перечислил несколько десятков разоблаченных врагов народа и назвал их фамилии, в том числе и Герчикова. Мне было больно, что Герчиков, которого я хорошо знал и с уважением к нему относился, тоже оказался врагом народа. Приехав в Донбасс в конце 1938 года, случайно встретил Герчикова. Однако это был уже не прежний Герчиков, а его тень. Я спросил: «Как поживаете?» Он выглядел мрачным, замкнутым. Буркнул, что плохо, что был арестован. Потом уже другие люди рассказали, что его страшно избивали, он лишился здоровья и в скором времени умер.

Вообще по приезде в Донбасс выяснилось, что там не осталось руководителей угольной промышленности, были только заместители. Пришлось выдвигать новых. Каганович выдвинул хороших и честных людей, но мало подготовленных, без подходящего образования. Выдвинули и Никиту Изотова, очень хорошего рабочего, достойно прославившегося и поднятого на высоту как передовика. Но в руководители угольной промышленности он, конечно, не годился. И Дюканов[212] был выдвинут, но тоже совершенно не годился. Мне жаловались на Дюканова: «Товарищ Хрущев, вы поймите нас. Вызывает он инженеров. Те ему докладывают. И если что-то не ладится и что-то не выполнено, так у него один аргумент: “Ты смотри, а то я тебе ж… нашлепаю”. И каждый из нас, инженеров, дважды в сутки носит к нему это место, чтобы он его нашлепал». Я Сталину сказал тогда, что так поступать нельзя. У нас есть сейчас свои инженеры, они вполне могут руководить. Сталин согласился со мной. Выдвинули в Сталинский угольный трест Засядько[213], после войны он стал заместителем председателя Совета Министров СССР, сейчас уже умер. Человек имел большой недостаток: он пил и пил, бедняга. Но был очень хорошим администратором и организатором, прекрасно знал горное дело. В ту пору, по-моему, в Донбассе были и действовали объединения (тресты) в угольной промышленности и металлургии, во главе которых как раз и были поставлены новые инженеры. Я не буду их перечислять, да и не помню сейчас фамилий всех людей, которые возглавили тресты или же погибли в то время.

Постепенно положение в сельском хозяйстве и в промышленности начало выравниваться. Промышленность начала выполнять планы: и угольная, и металлургия, и машиностроение. Сельское хозяйство тоже стало набирать силу. Отстаивались новые кадры, несколько ослабли репрессии. Они уже не распространялись вширь, а как бы подбирали остатки тех лиц, которые упоминались в следственных протоколах при арестах и казнях «врагов народа».

Насчет сельского хозяйства. Случалось, звонит нарком финансов Зверев[214]. «Мало продаете белого хлеба, особенно булочек и бубликов». Дело в том, что эти продукты продавались по повышенным ценам как товары Наркомфина; выручка от их продажи поступала в средства накопления, шедшие на индустриализацию. Помню также, что по сахарной свекле тогда выправилось положение. И по зерну тоже: пшеницы заготавливали свыше 400 миллионов пудов. По тому времени это были для Украины большие цифры. После Великой Отечественной войны, когда я опять работал на Украине, сдавали и по 700 миллионов пудов хлеба. Но это уже в другое время. А в 30-е годы Украина действительно являлась житницей Советского Союза в смысле зерна, а о сахаре и говорить даже незачем. Кроме того, выращивали много овощей, табака, подсолнуха.

Вспоминаю также, когда я только-только приехал на Украину и приступил к своим обязанностям секретаря ЦК КП(б)У, мне как-то позвонил украинский академик Патон[215]. Я слышал раньше о нем, но никогда с ним не встречался. Меня информировали, что это очень интересный человек, крупнейший машиностроитель, увлекшийся проблемой сварной конструкции мостов. Он попросился ко мне на прием, и я его принял. В кабинет вошел плотный человек, уже в летах, весь седой, коренастый, со львиным лицом, колючими глазами. Поздоровавшись, тут же вытащил из кармана кусок металла и положил на стол:

«Вот посмотрите, товарищ Хрущев, что может делать наш институт. Это полосовое железо (кажется, 10-миллиметровой толщины), и я его таким свариваю». Посмотрел я сварку. Так как сам я металлист, то со сваркой мне приходилось встречаться. Здесь был просто идеальный шов, внешне гладкий, как литой. Он говорит: «Это сварка под флюсом». Слово «флюс» я тогда услышал в первый раз. Были у Патона и другие изобретения. Он рассказал, какие возможности таит в себе сварка под флюсом, какую дает выгоду, как облегчает труд, повышает его производительность и качество сварных работ вообще, особенно их надежность. Он был поглощен идеей сварки всех железных конструкций из черного металла – мостов, стропил для перекрытия зданий и пр., и доказывал, что их выгоднее сваривать, а не клепать; нарисовал передо мной такую картину, что вскоре он изготовит автоматы, которыми мы будем сваривать корабли. Глаза у него буквально горели, и в словах была такая уверенность, что он заставлял и других поверить в его идею. Он умел хорошо показать свои достижения и таким людям, которые не являются специалистами, умел убедить их в правильности своих доводов.

Я был буквально очарован встречей и беседой с Патоном, его прогрессивными, революционными техническими идеями. Сейчас могу сказать, что Евгений Оскарович – отец промышленной сварки в СССР. Его сын – ныне Президент АН УССР, вполне достоин своего отца. Уже после смерти Патона-старшего я много раз встречался с Борисом Евгеньевичем, заезжал в институт, который он возглавлял, много раз слушал его, он показывал мне новые образцы достижений в области сварки: ряд этих работ вышел далеко за пределы института, они широко внедрены в производство. Еще при нашей первой встрече Патон-старший сказал: «Я хочу жаловаться. Директор Днепропетровского завода металлических конструкций был в Киеве. Я его просил зайти ко мне в институт посмотреть на наши работы. Я хотел продемонстрировать нашу сварку металлоконструкций, чтобы внедрить ее на его заводе, прежде всего автоматическую сварку под флюсом. Он не нашел времени зайти ко мне и уехал в Днепропетровск. Вот как наши, советские люди относятся к новому. Внедрение автоматической сварки дало бы большую экономию металла, ускорило бы строительство и повысило производительность труда». Отвечаю: «Хорошо, что вы мне сказали. Этот директор завода завтра же будет у вас». Тут же при нем позвонил секретарю Днепропетровского обкома партии Задионченко. Он был очень оперативным человеком, быстро понял суть дела и ответил: «Сейчас же ему позвоню, завтра он будет у Патона». Назавтра директор опять прилетел в Киев. Мне позвонил довольный Патон и сказал, что этот человек уже был у него, он все ему показал, и они нашли общий язык.

На меня беседа с Патоном произвела сильнейшее впечатление. Я тут же продиктовал записку Сталину, в которой сообщил обо всем, что мне рассказал академик и что я сам увидел, когда ездил к нему в институт, знакомясь с его работами. В записке я очень хвалил Патона, восторгался его работами и писал о большом будущем такого метода работ, как сварка, подчеркивал, что надо форсировать работы Патона, чтобы поскорее внедрить их в практику наших заводов.

Прошло небольшое время, мне позвонил Сталин и предложил приехать в Москву. Я сейчас же сел в поезд. Тогда члены Политбюро и ЦК партии не летали, на это имелся запрет. Запрет появился интересным образом. Как-то Микоян, как мне рассказывали, поехал в Белоруссию, а там летчики предложили ему полетать на самолете. Он согласился, полетал, и об этом потом было написано в газетах. Сталин прочел, что Микоян летал на самолете и летчик при этом выполнял фигуры высшего пилотажа, и предложил объявить Микояну выговор за ненужный риск. Была сделана запись в протоколе, запрещавшая членам ЦК ВКП(б) и секретарям республиканских ЦК летать, это считалось слишком опасным. Летать мы стали во время войны.

Я очень любил самолеты и часто летал, когда занимал такое положение, которое Сталина не беспокоило. Летал, когда работал в Киеве в 1928–1929 годах. Там служил летчик Дейч. Я приехал в Ржищев, и он меня «угостил» впервые в жизни полетом на самолете. На меня это произвело сильное впечатление. Потом я часто летал на «юнкерсах». На «юнкерсе» у нас летал тогда начальник Военно-Воздушных Сил Красной Армии Баранов[216]. Впоследствии он погиб при катастрофе. Это был замечательный человек, ближайший друг Якира. Во время маневров, когда он прилетел в Киев, разрешил мне полетать на его самолете. Таким образом, по тем временам я уже был «воздушным волком». А когда я работал в Москве секретарем МК партии, то полетал даже на экспериментальном самолете «Сталь-2». На нем я летал вместе с наркомом Гражданского воздушного флота. Летал я и на дирижабле и тоже с наркомом гражданского флота. Но, хотя я уже много летал, теперь это было запрещено, поэтому я из Киева в Москву ездил только поездом.

Когда я приехал в Москву и встретился со Сталиным, то вновь стал рассказывать о Патоне. Он меня перебил: «Я вас как раз по этому вопросу и вызвал. Я прочел вашу записку, и мне она очень понравилась. Я полностью согласен с вами в оценке этих работ и хотел бы еще побеседовать с вами, а потом поставить этот вопрос в ЦК и записать решение, обязывающее внедрять сварку. А что за человек Патон? Какая у него воля? Хватит у него сил, если мы его сделаем уполномоченным Совета Народных Комиссаров и дадим ему неограниченный мандат по внедрению его метода сварки в производство? Сможет он заставить бюрократов внедрить сварку?» Отвечаю: «Насколько я знаю Патона, если ему дадут такой мандат, то бюрократам не будет никакого спасения. Он заставит их вертеться. Воля у него пробивная». Тут Сталин сказал мне, чтобы я не возвращался в Киев, пока не будет вызван Патон и принято решение, дающее ему полномочия организовать внедрение в производство нового метода сварки. Когда приехал Патон, Сталин задал ему несколько вопросов и познакомился с ним. Он произвел и на Сталина тоже очень хорошее впечатление, да иначе и быть не могло: Патон был внутренне собранным человеком, организованным, ясно и кратко формулировавшим свои мысли, с волевым лицом и колючими, пронизывающими глазами. Он заставлял считаться с собой и умел влиять на людей, с которыми встречался. Сталину это понравилось. Патону выдали упомянутый мандат, и я сейчас же отбыл в Киев.

Еще когда я подробно расспрашивал Патона о возможностях сварки, у меня родилась мысль использовать его метод для сварки танковых корпусов на потоке. Я спросил его: «Сможете ли вы варить танковую сталь?» Он задумался: «Надо изучить. Я не могу сейчас вам ответить. А какова толщина этой брони?» – «Видимо, до 100 миллиметров». – «Сложно, но попробуем. Думаю, удастся». Теперь я вновь встретился с Патоном, чтобы лучше узнать, какие детали, какие металлы и какой толщины он может сваривать своим способом. Я надеялся, что его метод мог быть полезен для сварки танковых корпусов. Ведь война придвигалась вплотную.

Когда я опять поставил этот вопрос, Патон заметил, что нужно знать состав стали. Я предложил ему съездить на Харьковский танковый завод. Сначала это был завод, кажется, Гартмана, а потом он назывался ХПЗ (Харьковский паровозостроительный завод имени Коминтерна), но там уже производилась новая продукция – изготавливались танки и дизель-моторы. Я сказал: «Попрошу заводских директоров и парторга (директором там был Максарев[217], парторгом – Епишев[218], который сейчас служит начальником Главного политуправления Советской Армии и Военно-Морского Флота), они вас познакомят с производством и конструкторами, вы сами изучите производство и после этого выскажете мне свое мнение». Патон поехал в Харьков, познакомился с производством танков, затем сообщил, что ему понадобится какое-то время для размышлений, но уверен, что можно будет организовать автоматическую сварку танковых корпусов под флюсом. Говорю ему: «Это была бы большая победа для всей страны и для армии. Большое сделали бы дело».

Патон стал разрабатывать вместе с конструкторами танка и инженерами этого завода приспособления (как их называют в промышленности: кондукторы), которыми зажимались детали танка и в которых они сваривались. Забегу несколько вперед, чтобы закончить свой рассказ о Патоне и его участии в производстве танков, о его огромном участии в победах, которые были одержаны Красной Армией, потому что танки действительно начали сваривать, как блины печь, в результате помощи, оказанной Патоном. Когда вспыхнула война и события стали развиваться неблагоприятно для нас, а Красная Армия под ударами врага отступала, в частности к Харькову, мы вынуждены были эвакуировать харьковскую промышленность на восток. Производство танков попало из Харькова на Урал. Конструкторское бюро тоже выехало туда. Туда же отправился и Патон. Там быстро было налажено производство танков на новом месте. Патон внес большой вклад и в организацию производства боевых машин на потоке. Это был очень интересный человек, в ту пору уже немолодой и, как говорили тогда, старорежимный по духу, продукт воспитания в царское время.

В 1943 году я прилетел в Москву по вызову Сталина. Сталин частенько вызывал меня с фронта для каких-либо бесед. В то же время оказался в Москве и Патон. Он попросился ко мне на прием. Я его принял, выслушал, и он вручил мне письмо в адрес ЦК партии. Он писал, что его отец служил при царе консулом в Италии, кажется, в Генуе. «Когда совершилась революция, – писал он, – я уже сформировался как человек и, естественно, отнесся к революции несерьезно. Я считал, что это не полезное для нашей страны явление, и поэтому был против Октябрьской революции. Но я со своей стороны не предпринимал никаких контрмер и не участвовал ни в каких антисоветских организациях. Если так можно выразиться, я ожидал, что эта власть не продержится долго, она развалится, потому что она бесперспективна и бесплодна. Шло время. Я видел, как время испытывало власть и что власть держалась. Потом власть стала крепнуть, показала свои организационные способности, показала направленность действий, которая мне импонировала. Мне нравилось то, что делала советская власть. С каждым годом притягательное действие советской власти все больше и больше охватывало меня. Я начал лучше работать и стал как бы сливаться с той сущностью, которая создавалась советской властью. Но я все-таки не забывал, как я относился к ней в первые дни революции, и поэтому считал, что не имею права на какое-то покровительство со стороны советской власти или на какое-то особое доверие ко мне. Я продолжал честно трудиться на том участке, где работал. Тут началась война, и я был привлечен к строительству танков. Считаю, что я внес большой вклад в оборону нашей страны, организовал поточное производство танковых корпусов, внедрил автоматическую сварку под флюсом по своему способу. Сейчас я уже давно за Советскую власть. Теперь я чувствую, что имею моральное право обратиться к партии с просьбой, чтобы она приняла меня в свои ряды. Поэтому я пишу это письмо и прилагаю к этому письму в Центральный Комитет заявление о приеме в партию. Прошу поддержать меня, я хотел бы теперь быть партийным человеком».

Мне это письмо не только понравилось, оно тронуло меня, потому что Патон был человеком, скупым на слова. Я чувствовал его глубокую искренность в признании Советской власти как власти народа, признании Коммунистической партии как организатора побед над врагом. Мне очень понравилось такое желание Патона – политически оформить свое участие в этой великой борьбе против фашистской Германии, став членом нашей партии. Я взял его документы и сказал, что убежден в том, что он будет принят в ряды ВКП(б). «Доложу товарищу Сталину, и вы узнаете решение Центрального Комитета». Не помню, через сколько времени я встретился со Сталиным, но все рассказал ему и передал эти документы. Сталин тоже был взволнован, а он редко выдавал свое волнение, и сказал: «Ну, вот и решился Патон, он заслуживает всяческого уважения». И сейчас же предложил сформулировать такое решение: «Принять товарища Патона в партию без кандидатского стажа».

В то время, когда принимали Патона в партию, существовал порядок, согласно которому лица, вышедшие из буржуазной или интеллигентской среды, должны были обязательно при вступлении в ряды партии иметь испытательный кандидатский срок, который длился два года. Но к Патону это, в порядке исключения, не было применено. Ввиду особых его заслуг перед Родиной и партией в члены партии он был принят сразу. Мне это было очень приятно. Во-первых, я радовался за Патона и за страну, за то дело, которое сделал Патон для нашей страны и армии. Во-вторых, мне было приятно, что на мою долю выпало познакомиться с ним, понять его роль и привлечь к такому большому делу, как производство танков. После войны Патон вернулся к деятельности в Академии наук Украины, стал ее вице-президентом и продолжал свое дело так же плодотворно, как делал это во время войны и до войны.

Когда нас всех поразило несчастье, несчастье и для Украины, и для науки, – скончался Президент АН УССР Богомолец, которого все очень уважали, – встал вопрос о том, кто будет теперь президентом? Мне передавали, что ученые Украины взволновались. Это вызывалось тем, что многие из них полагали, что ЦК КП(б) У будет рекомендовать как раз Патона. Зная, с каким уважением я относился к Патону, думали, что эта кандидатура будет, без сомнения, названа. Тут следует сказать, что в АН УССР к Патону относились по-разному. Считаю, что абсолютное большинство ученых относилось к нему с большим уважением именно как к ученому. Но все очень боялись его характера и поэтому страшились того, что он станет президентом академии. Все знали его волю, нетерпимость к пустословию, конкретность в делах. У него была просто пробивная воля. До моего слуха дошли рассуждения, что если президентом будет Патон, потому что его поддерживает Хрущев, то он поразгоняет и то, и другое, и третье, превратит Академию наук в экспериментальные мастерские. То есть обвиняли его в излишнем практицизме. Да, это был именно такой человек, который хорошо умел ставить научные знания на службу дела. Он не терпел отвлеченных разговоров и бесплодного словоблудия под маркой учености. Действительно, для таких людей он мог быть грозой.

Мы все же учли такое отношение к нему, и поэтому у нас не возникла идея рекомендовать его президентом. Надо было бы «нажимать», что при голосовании встречено было бы плохо. Да и Патон сам к тому не стремился. Он был поглощен своим делом и институтом, которым руководил. Сейчас этот институт известен не только в нашей стране, он занял в мировой науке по сварке металлов довольно высокое положение.

Я вспомнил еще один эпизод, который дает наилучшее представление о Патоне. Когда я работал на Украине, ко мне пришел заведующий отделом пропаганды Коммунистической партии Украины с жалобой на Патона. Он сказал, что Патон выражает неуважение к Центральному Комитету и он возмущен его поведением. Зная мое отношение к Патону, он решил мне это сказать. Я спросил его: «Что же Патон конкретно сделал? Что вызывает ваше недовольство?»

– Я собрал совещание ученых, пригласил и Патона. Патон посидел какое-то время, а потом встал и ушел.

Я говорю: «Если Патон ушел, то надо еще посмотреть, в чем дело. По какому вопросу вы проводили совещание?»

– По вопросам идеологической работы.

– А зачем вы пригласили на это совещание академика Патона? Он не имеет никакого отношения к этому вопросу. Он сидел там просто как украшение. Вам нужен был академик, вот вы и пригласили его вместе с другими. Зачем?

В этих действиях виден сам Патон, его характер. Когда он увидел, что к вопросу, который обсуждается, он не имеет никакого отношения и что там сидит много народа и теряет время попусту, он взял да и ушел. А что ему оставалось делать? Он должен был бы выругать тех, кто его вызвал, но он этого не сделал, а просто ушел. Совершенно правильно поступил. Надо сделать верный вывод и, созывая совещания, вызывать только тех людей, которые непосредственно имеют отношение к обсуждаемому вопросу. Тогда люди будут заинтересованы, будут активно принимать участие в обсуждении, не возмущаться теми, кто организует подобные совещания. Патон так выразил свой протест против того, что его вызвали на совещание, которое его не интересует. Он взял и ушел, проголосовав, как говорится, ногами, а вы должны сделать вывод своими мозгами и в будущем не позволять подобного не только в отношении Патона. Нужно беречь каждого человека, тем более ученых, специалистов. Их надо вызывать в крайнем случае и вызывать тогда, когда они нужны на совещании, когда обсуждается или его вопрос, или вопрос, к которому он имеет отношение.

После смерти Патона институтом руководит, причем успешно, его сын Борис, который сейчас является Президентом АН УССР.

Когда Патон умер, заканчивалось строительство в Киеве нового моста через Днепр. Это был самый большой мост в Киеве. Он цельносварной. Патон добивался этого, и я его поддержал, чтобы была принята цельносварная конструкция. Он был техническим руководителем по сварке моста. Я в то время приехал по какому-то делу на Украину. Украинцы носились с идеей присвоить этому мосту мое имя. Меня это удивило, особенно потому, что к тому времени у нас уже было принято решение запретить присваивать предприятиям, учреждениям, колхозам и пр. имена руководителей партии и правительства, находящихся в здравии. И даже ряд почетных имен, которые были присвоены раньше, мы специальным решением сняли. Как я в шутку говорил тогда, лишили всех прав и состояния этих людей, которые «нахапали» себе фабрики, заводы и города. Нездоровое даже было такое соревнование, чье имя будет присвоено большему количеству предприятий или колхозов. Это дикая вещь! При Ленине этого, по-моему, еще не было. Потом иногда присваивалось имя здравствующего Буденного (как героя Гражданской войны). Присваивались также имена умерших в память их добрых дел, которые они совершили для партии, ради народа.

Я спросил украинцев: «Зачем вы хотите присвоить мое имя мосту? Это прямое нарушение решения ЦК. Я против, тем более что сам был инициатором вынесения такого решения. Неужели вы не понимаете, в какое положение меня ставите? Прошу вас никуда не вылезать с предложениями такого характера. И зачем долго искать, кто более достоин, чтобы его имя было присвоено этому сооружению? Вот академик Патон. Прошу, внесите именно такое предложение, и правительство утвердит его». Так мосту было присвоено имя Патона. И сейчас этот мост, как говорится, живет и здравствует, а люди, проезжая по нему, вспоминают добрым словом его создателя академика Патона.

Вторая мировая война приближается

Когда в 1938 году я возглавил Компартию Украины, Сталин предложил ввести меня в члены Военного совета Киевского Особого военного округа (КОВО) с тем, чтобы я мог приобщаться и к военным делам: «большая война» СССР с врагами неизбежна, партработникам надо все знать самим. Тем более, добавлю, что столько было в РККА «вредителей», столько было изъято лиц командного состава. Большинство их не вернулось после ареста, были казнены либо направлены в лагеря. Командующим войсками КОВО был Тимошенко[219]. О нем мне рассказывал Сталин, он его знал лично еще по 1-й Конной армии и хорошо характеризовал его. Когда я был введен в Военный совет, то всегда аккуратно ходил на его заседания и слушал все выступления. Там разбирали конкретные вопросы. Главным образом тогда занимал всех вопрос о создании укрепленных районов по нашей западной границе: строили бетонные доты, вооруженные артиллерией и пулеметами; еще раньше был создан укрепленный район непосредственно под Киевом, по Ирпеню. Его начали строить в 1928–1929 годах, когда я заведовал орготделом Киевского окружкома партии. Иной раз я выезжал на военные учения, знакомился с войсками. Знакомство было, правда, довольно ограниченное, потому что я никогда не занимался непосредственно военными вопросами, так как по горло был загружен партийной работой, проблемами развития народного хозяйства: угольной промышленности, металлургии, сельского хозяйства. Но строительство укрепленного района меня интересовало. Я вообще к строительству проявлял слабость и неплохо разбирался в строительном деле. Поэтому здесь мое участие было полезным, я выезжал на стройки и следил, как идет дело.

Тимошенко информировал меня о заседаниях Главного военного совета (ГВС) РККА[220]. Он часто выезжал туда. Это человек с хитринкой. Я чувствовал по нему, что он недоволен работой ГВС, но бессилен исправить ее. Однажды выехал он в Москву (я тоже там оказался) и очень просил меня, чтобы я пошел с ним на заседание ГВС. Я никогда раньше там не был и никакого отношения к нему не имел. Говорю: «Зачем же я пойду? Неудобно. Да и как на это посмотрит нарком Ворошилов?» Он отвечает: «Обсуждать будут именно наши вопросы, вы – член Военного совета Киевского Особого военного округа, надо, чтобы вы были в курсе дела, как решаются эти вопросы. Поэтому все будет понято правильно». Мне очень не хотелось идти, но он так настаивал, что я понял: у него имеются какие-то соображения на этот счет, и я решил уступить ему и пойти на это заседание. Пришли мы с ним, заняли места: он – свое обычное, а я примостился на свободном стуле. Собрался ГВС: Ворошилов – председатель, члены ГВС Щаденко, Кулик, Мехлис и не помню уже, кто еще входил тогда в его состав[221]. Ворошилов занял председательское место, объявил повестку дня.

Я сейчас совершенно не помню, какие обсуждались конкретные вопросы, но помню общую обстановку, в которой проходило их обсуждение. Тимошенко, видимо, и пригласил меня затем, чтобы я увидел, какая там обстановка и как решаются все вопросы. Вот Ворошилов начал. Подал голос Кулик, выступал сумбурно, нельзя разобрать, о чем, по существу, говорил, потому что горячился, плохо формулировал свои мысли, орал. Сразу поднялся ералаш, атмосфера накалилась. После него еще более сумбурно выступал Щаденко. Он тоже начал жестикулировать и кричать. Ворошилов его останавливает, а он кричит на Ворошилова, резко возражает. Кончил он, выступает Мехлис. Мехлиса я знал хорошо, это был воистину честнейший человек, но кое в чем сумасшедший. Он с еще большей горячностью доказывает свою правоту. Все заговорили сразу, кто в лес, кто по дрова. Ворошилов то примиряет их, то сам кричит. На меня все это произвело впечатление несерьезной организации несерьезных людей, которые не могут дельно решать вопросы обороны страны (хотя авторитет Ворошилова тогда стоял на очень большой высоте). Кончили обсуждение, было принято какое-то решение, все ушли.

Тимошенко, повторю, человек хитрый, поглядывает на меня и как бы одними глазами спрашивает: видел, мол, какова обстановка, в которой решаются вопросы обороны СССР? Мне было трудно, конечно, сделать сразу какое-либо обобщение или какие-то выводы, потому что я единственный раз побывал на таком заседании. Сказать, что данный орган не в силах решать эти вопросы, было бы слишком смело. Ведь люди, которые входили в ГВС, – уважаемые: сам Ворошилов, Кулик – человек, который храбро воевал еще солдатом и считался знающим артиллеристом, Щаденко… Насчет Щаденко – тут своя история. Он коммунист с дореволюционным стажем, по профессии из портных. В свое время отличился на Дону, в борьбе против атамана Каледина. Я фамилию Щаденко знал еще в ту пору по публикациям, поэтому он в моих глазах обладал неким ореолом. Человек с таким прошлым! А его несуразное поведение на ГВС я объяснял просто сложностью обсуждавшихся вопросов.

Мехлиса я знал больше, знал еще по «Правде» и, сразу нужно сказать, относился к нему с уважением. Я познакомился с ним, когда учился в Промышленной академии, во время борьбы с «правыми». Мехлис как редактор «Правды» очень помог нам в этой борьбе. После этого я с Мехлисом поддерживал связь, и когда мы встречались, то обменивались мнениями и с вниманием относились друг к другу. Вспоминаю, однако, и случай, который характеризует сумасшедший характер Мехлиса. Приехав с Украины, я шел в тот раз к Маленкову в его кабинет, в коридоре встретил Мехлиса. Мехлис был тогда наркомом Госконтроля СССР. Он говорит, как всегда, горячо: «Вора поймал!» Спрашиваю: «Поймал, да одного? Наверное, в Советском Союзе еще не один вор остался». – «Да ты, знаешь ли, что воруют?» – «Ну, что?» – «Авиационные моторы». – «Тут я тебе не поверю, воруют, верно, что угодно, но авиационный мотор? Кто его купит? Зачем его красть? Съесть его нельзя, продать нельзя, какой смысл в краже?»

Зашел я к Маленкову, и Мехлис ввалился туда же, опять продолжалось обсуждение. Маленков, оказывается, уже рассматривал этот вопрос. А я потом разобрался, в чем дело. Все объяснялось просто. Заводы тогда имели суточные планы с суточными отчетами. Например, завод должен был сделать в день 100 моторов, а сделал 101. Но показывал 100, а если сделал 99, то тоже показывал 100. Таким образом, плюс на минус, и получалась в совокупности месячная плановая выработка. Мехлис же подсчитал все «плюсовые» моторы, которые не были показаны, и решил, что они уворованы. Этот вопрос разбирал затем Сталин, обсуждение проходило очень бурно, и меня удивило тогда, что Сталин долго не понимал столь простой механики. Нависла угроза над директорами заводов, но в конце концов постигли, что не было воровства. Запутал дело, конечно, Мехлис, взбудораживший Политбюро.

А вот другой случай. Мехлис во время военных событий на озере Хасан[222] в 1938 году был начальником Главпура РККА. Поехал он на Дальний Восток. Потом вернулся и рассказывал, какие же там вредители, сколько врагов народа! И стольких-то он арестовал… Есть там один подлец, да и фамилия у него Подлас[223]. Он его тоже арестовал. Я потом еще расскажу об этом Подласе, какой это был замечательный человек и как он прекрасно действовал во время Великой Отечественной войны, несмотря на то, что еще не был по-настоящему реабилитирован.

Хочу заодно сказать об эпизоде, который относится, кажется, к 1939 году. Как-то я, приехав в Москву, рассказал Сталину о том, что услышал от своего шофера: Александр Георгиевич Журавлев ездил со мной много лет, хорошо знал и очень любил шоферское дело. Я относился к нему с большим уважением и доверием. Он рассказал, что шины, которые мы сейчас получаем для автомашин, очень быстро выходят из строя, причем не изнашиваются, а портятся: протектор остается хорошим, свежим, но шины лопаются по бокам. Сообщил я Сталину, что мы много теряем на этом производственном дефекте. Замечу здесь, что Сталин очень не любил, когда мы критиковали что-либо собственного производства, с неудовольствием всегда выслушивал это и с явным раздражением поручал ликвидировать дефект. Я в принципе понимаю такое чувство, хорошее чувство. Сталин не хотел как бы зубоскалить по поводу наших недостатков, ведь они были недостатками в нашей, советской системе. Поэтому он реагировал на такие критические замечания болезненно и с какой-то злобой поручал ликвидировать недостатки, а виновных – строго наказать. И когда я рассказал ему о шинах, он вскипел: «И вы критикуете? Все без конца критикуют. А кто делать будет? Вот мы и поручим вам разобраться в этом. Внесите предложения, которые исключили бы брак и обеспечили выход доброкачественных шин с заводов». Отвечаю: «Товарищ Сталин, я с удовольствием взялся бы за это дело, но ведь я совершенно незнаком с данным видом производства, никогда не имел никакого отношения к такому производству. Я разбираюсь, более или менее, в угольной промышленности, в металлургии, в строительстве, но выпуск шин мне совершенно незнаком». – «Вот и познакомитесь. Беритесь сейчас же!»

Было написано правительственное постановление, создана специальная комиссия, меня утвердили ее председателем. Сталин подчеркнул: «Вы не вернетесь на Украину, пока не разработаете толковых предложений». Я, честно говоря, немного побаивался: не знал, сколько это займет времени и смогу ли вообще разобраться в этом вопросе. Однако собрал членов комиссии, вызвал специалистов с Ярославского завода, из Ленинграда, москвичей, пригласил из отраслевых институтов. Одним словом, собрал практически всех, кто понимал суть дела. Работники аппарата ЦК партии помогли мне вызвать кого нужно, я ведь сам не знал, кто понадобится. Затем я провел совещание в ЦК, всех выслушал. Развернулся сильный спор. Я потом рассказывал Сталину, по каким линиям шел спор. Сейчас уже не помню, кто занимал какую позицию. Но на меня произвело очень хорошее впечатление выступление директора Ярославского завода. При первой же встрече со Сталиным я рассказал, что работа началась, что я выслушал мнение таких-то людей и высказал свои соображения. Он отвечает: «Советую, поезжайте сами в Ярославль и там на месте разберитесь. Ярославский резиновый комбинат – самый крупный наш завод в этой области производства». Я уехал в Ярославль и взял с собой специалистов из Москвы.

В Ярославле был тогда секретарем обкома партии Патоличев[224], позднее – секретарь других областных и республиканских комитетов партии, министр внешней торговли СССР. Председателем облисполкома был там Гогосов[225], молодой еще человек, как и Патоличев, но не химик, а инженер-металлург. Оба они произвели на меня очень хорошее впечатление. Когда я приехал в Ярославль, то прежде всего сообщил местным товарищам, по какому поводу прибыл, и попросил, чтобы они оказали мне помощь. Сначала я хотел просто посмотреть, как именно изготавливаются шинные покрышки, и поехал на комбинат, а там сказал директору: «Сейчас вы не рассказывайте мне о своем производстве, это будет пустая трата времени. Вы поводите меня по потоку, я хотел бы начать с нуля». Прошел по всему потоку. Возле тех операций, которые меня особенно заинтересовали, подолгу стоял и хорошенько присматривался к труду рабочих.

Непосредственно наблюдать за химическим процессом вулканизации резины, который осуществляется при определенном режиме, нельзя. Тут я полагался на специалистов, которые мне докладывали о происходящем. Особенно увлекли меня приемы рабочих, укладывавших корд. Они делали это артистически, очень быстро, почти не глядя. Руки у них действовали, как у музыкантов. Я повосхищался ими, а потом стал расспрашивать о технологии дела. Мне рассказали, какую роль играет корд, сколько его слоев кладется и как. Когда мне это рассказали, я понял, что здесь-то и должно быть слабое место в ходе производства шин. Ведь я видел, как быстро все делают рабочие. А разве при такой скорости могут они тщательно уложить корд? Корд должен лежать ровно, все нити слоя должны быть натянуты равномерно, чтобы они несли нагрузку, как будто это одна единая нить. Тогда нужно только умножить прочность одной нити на количество нитей, чтобы установить сопротивление слоя на разрыв. Если же слой ложится неравномерно, то каждая нить работает сама по себе, и рвутся они последовательно. Так пойдет процесс разрушения. Возникли у меня и другие вопросы, но главное оказалось здесь. Я «зацепился» за основной недостаток в производстве шинных покрышек.

Обменялся я мнениями с руководством завода, высказал свои соображения, потом походил по всему предприятию. Все там было, как на каждом заводе: Доска почета, на ней висят фотографии лучших рабочих, как их тогда называли – ударников. Попросил я директора предприятия Митрохина[226]: «Дайте документацию технологии производства шин. Надо посмотреть, какая технология рекомендуется наукой. Мы ведь этот завод купили в Америке; Америка, видимо, и рекомендовала нам технологический процесс. Сделайте мне выборку основных документов и доложите, какие вносились изменения в технологию». Далее члены комиссии разбились на группы. Я поручил и Гогосову произвести определенную работу. Патоличев тоже активно включился в дело. Мы изучили процесс производства шин по основным узлам. Вскоре мне доложили о найденных отступлениях от технологического процесса, рекомендованного фирмой, у которой был куплен завод: один или два слоя корда были сняты, так как на заводе посчитали, что и того их количества, которое оставалось, достаточно, чтобы обеспечить прочность шин. Я почувствовал, что, видимо, именно тут зарыта собака. Мне доложили также, что у бортовой проволоки уменьшено сечение и сняты одно или несколько колец этой проволоки для удешевления себестоимости покрышки. Конечная экономия выражалась в большой сумме. Спрашиваю: «Когда это было сделано?» – «Приезжал Каганович (он руководил тогда Наркомтяжем), изучал здесь производство и внес эти предложения». Стало ясно, в чем заключалась причина ухудшения качества покрышек.

Побывал в Ярославле и Серго. Но он просто ознакомился с заводом, подбодрил людей, конкретные же замечания по «улучшению» производства были сделаны Кагановичем. «Хорошо, – говорю, – дайте мне официальную выписку, чтобы можно было доложить Сталину и в ЦК. Вы, наверное, следите за аналогичным производством в Америке? Какая там производительность труда рабочих?» Выяснилось, что мы далеко шагнули вперед и «переплюнули» их. «Мне нужно знать не вообще, а конкретно. Вот укладчики корда. Какая там у них производительность труда?» – «А мы, – отвечают, – как раз их и имеем в виду, поскольку это ручной труд». Кому нужно такое «повышение»? Затем был поднят вопрос о качестве смеси натурального каучука с искусственным. Искусственный каучук был тогда невысокого качества, и его сдабривали натуральным. Подняли и вопрос о качестве сажи, которая играет важную роль в производстве такого рода изделий. Комиссия подготовила проект постановления, и я возвратился в Москву, где доложил обо всем Сталину, сосредоточив внимание на том, что шины у нас имеют плохое качество, потому что мы сами, желая получить экономию, нарушили технологию, которая рекомендовалась фирмой: мы «поправили» американских технологов, но зато у них одна шина работает за десять наших. Вот такая «экономия»! Потом сказал Сталину, что считаю недостатком слишком большой рост производительности труда и норм выработки, тоже отражающийся на качестве. Нельзя удешевлять производство и повышать производительность труда за счет качества. Конечно, из этого идут накопления средств, но в Ярославле явно переборщили. Необходимы также более квалифицированные рабочие для укладки корда, и им нужно уменьшить выработку, снизить нормы. Все эти люди названы на Доске почета – и ударники они, и стахановцы, а фактически портят материалы и снижают успешность работы шоферов, потому что в пути у них разрушаются шины и они просто не могут нормально трудиться. Из-за этого мы плохо используем автомобильный парк.

Сталин внимательно меня выслушал. Он был страшно раздражен, и я понимал его. Каждого человека, который заботится о своем государстве, тем более человека, который занимает ведущее положение, должны были покоробить такие вести. Эта черта Сталина нравилась мне. Я потому и привел рассказ о данном эпизоде, чтобы показать государственный подход Сталина к делу. Он был, конечно, большим человеком, организатором, вождем. Но был он и большим деспотом и поэтому боролся с варварством, встречавшимся в нашей жизни, деспотическими методами. Сталин сказал: «Я согласен с вами, давайте ваши предложения, мы их утвердим». Мною были внесены предложения снизить нормы выработки, поднять рабочим расценки и назван ряд других мероприятий, которые наметили специалисты завода, научно-исследовательских институтов и Наркомата. Все результаты труда лучших умов в этом направлении были заложены в проекте решения. Сталин добавил: «Надо запретить соревнование и снять Доску почета на этом заводе». Я же в принципе считал, что этого не следует делать: соревнование – здоровое явление. Оно имело место всегда и в капиталистических странах, но носит там название конкуренции. Рост производительности труда, понуждаемый конкуренцией, есть основа основ развития промышленности и накопления ценностей.

Мне очень понравилась позиция Сталина в этом вопросе, и было приятно, что с помощью специалистов, которых я привлек, удалось действительно нащупать (а мы двигались наощупь) слабое место в производстве шин, ликвидировать его, выровнять производство и обеспечить выпуск более качественных изделий. Уже тогда мы чувствовали, что приближаемся к войне, скоро грянет ее гром, а транспорт, который и в мирное время играет одну из решающих ролей, во время войны обеспечит подвижность армии. Было приятно также, что, как только были ликвидированы недостатки и восстановлена исходная технология, начался выпуск шин хорошего качества, они сразу же увеличили километраж пробега в несколько раз. Далее мы предложили, помимо стендовых испытаний, которые проводятся для проверки шин на то, как они стираются, отбор какого-то их количества для испытаний на местности в ходе пробега автомашины, когда строго учитывается, сколько прослужила резина без ремонта. При положительных результатах завод получал премию для поощрения коллектива и на культурно-бытовые мероприятия. Перед войною или в начале войны директор Ярославского комбината стал наркомом химической промышленности СССР. Мне было приятно, что Сталин вспомнил о нем, мои отзывы о нем и поставил его на такой ответственный пост. Он потом долгое время работал наркомом.

Повторю, что Сталин – типичный деспот, много сделавший вредного, особенно в отношении кадров. В смысле заботы об успехах государства он бывал беспощаден, часто не в меру. Беспощадность использовалась им и при ликвидации недостатков, поскольку он ревниво, по-хозяйски относился к интересам государства, боролся с бюрократией. Это была ценная черта его характера, но о положительных сторонах его личности написано очень много, а я через конкретные события показываю и другие его стороны как человека. Они не исчезли даже тогда, когда к концу 30-х годов несколько ослабли репрессии, меньше стали хватать людей. Уменьшились массовые аресты, общественность начала несколько успокаиваться. Большинство считало, что мы уже разгромили всех внутренних врагов и достигли такой цели. Значит, думали, репрессии были необходимы, бдительность помогла пресечь контрреволюционные усилия по свержению Советской власти. В партийных, хозяйственных и научных организациях, в промышленности и сельском хозяйстве стали более устойчивыми кадры. Это способствовало выполнению планов третьей пятилетки.

Но настроение портилось тем, что «большая война» неумолимо надвигалась. Это чувствовали все граждане, но особенно руководители страны. Мы из этого не делали никакого секрета. Немецкие фашисты, Гитлер не переставали заявлять, что их цель – разгром Советского Союза, уничтожение коммунистов, истребление советского народа, порабощение славян. Помню, как-то нам была роздана в переводе книга Гитлера «Моя борьба». Я тоже получил ее. Не помню, сколько страниц прочел, но осилить целиком не смог морально, хотя сейчас жалею о том. Я не мог тогда ее читать, потому что меня буквально выворачивало; не мог спокойно смотреть на такие бредни, мне стало противно, не хватило терпения, и я ее бросил, не дочитавши. Однако было вполне ясно, что Гитлер не отступит от своего и обязательно развяжет войну против СССР.

Что же делалось в нашей стране по повышению боеспособности Красной Армии, улучшению вооружения, оснащению войск техникой? Конкретно я почти ничего не знал, и мне неизвестно, что знали другие члены Политбюро, ибо все это брал на себя лично Сталин. В Сталина мы верили, считали, что он в таких вопросах разбирается, к тому же заслушивает военных, специалистов, инженеров, ученых, организаторов Красной Армии. Напомню здесь о Ворошилове, с которым Сталин имел тогда дружеские отношения, ежедневно с ним общался. Все вопросы обороны страны они напрямую обговаривали между собой. Кто еще мог знать конкретные вещи? Может быть, Молотов. В то время он тоже был очень близок к Сталину. Другие члены Политбюро и секретари ЦК партии, тем более члены ЦК партии, полагаю, мало что знали насчет конкретных сфер оборонного производства, если не говорить об отдельных лицах, напрямую отвечавших за это. Каждый желающий может проследить по книгам и газетам, как наша печать того времени освещала события: «Гром победы, раздавайся!» Везде и всюду говорили о том, что если завтра грянет война, если завтра – в поход, то мы сегодня уже готовы к походу. Основное – бить противника на его территории, не отдавая ни пяди советской земли. Демонстрировались соответствующие кинофильмы. О том же гласили статьи в военных журналах. А та техника, которая демонстрировалась на парадах 1 Мая и в ноябрьские дни, тоже производила впечатление.

Мне лично очень нравился танк конструктора Кристи[227], по тем временам очень маневренный, быстроходный и производивший хорошее впечатление, когда танкисты проносились на большой скорости перед Мавзолеем на Красной площади в Москве во время парадов. Другие танки и броневики тоже производили неплохое впечатление. Но когда началась война, эти танки не оказались достаточно пригодными, потому что броня у них была тонкая и легко пробивалась снарядами противника. Самолеты наши были в общем-то хорошие, и истребители, и бомбардировщики, но их было мало. Как оказалось, надо было бы иметь их значительно больше, хотя по своим тактическим и техническим условиям, как я считаю, наша военная авиационная техника соответствовала общему уровню развития науки и техники того времени в СССР. Может быть, у нас в течение какого-то времени самолеты были лучше, а в Германии хуже, или же наоборот, но во всяком случае большого нашего отставания, полагаю, не было.

Артиллерия наша была просто хороша. Она во время всей войны, да и в начале войны, не уступала вражеской. Артиллеристы хорошо владели своей техникой. Винтовки наши были тоже хорошими. Автоматическое оружие у нас было создано своевременно, но, видимо, не совсем правильно было оценено. Поэтому автоматические пистолеты-пулеметы так и не пошли в массовое производство и на внедрение в армии. Только после Финляндской войны, когда мы увидели, что финны почти поголовно вооружены этим скорострельным оружием, у нас приняли меры по организации производства автоматов. Это было сделано и потому, что для того не требовалось больших материальных затрат и технических усилий. Как проходила оценка автоматов, кем и как принималось решение о принятии их на вооружение, мне неизвестно, потому что всем этим занимался лично Сталин.

В ту пору я увлекался повышением проходимости нашего автотранспорта и в связи с этим предложил сделать автомобили на полугусеничном ходу. Доложил Сталину. Сталин поддержал мою идею, было организовано производство таких автомобилей на Автозаводе имени Лихачева (тогда – Автозавод имени Сталина). Выпустили большую серию автомашин на полугусеничном ходу. Но они показали себя не совсем хорошо. Поэтому в мой адрес пошла критика. Сталин ничего не говорил, некоторые же другие лица, противники автомобилей повышенной проходимости, которые сами носились с другими идеями, критиковали меня. Я очень переживал, что толкнул всех на дело, полезность которого не подтвердилась. Потом началась война. Стали мы брать трофеи. Я был в этой связи поражен и удивлен тем, что увидел под Ростовом. Было мне и приятно, и досадно. Оказалось, что у врага применяется автотранспорт на полугусеничном ходу. Враг учел повышенную влажность почвы на западной территории СССР и применил полугусеничные машины. Мы же этого не учли, так как хотели воевать только на вражеской земле, и поплатились за это.

В 1938 году нам был навязан военный конфликт с японцами на озере Хасан. Как протекали там бои, я сейчас точно не могу рассказать, а по газетным сообщениям разобраться в деталях было трудно. Видимо, они развивались не совсем в том направлении, как нам хотелось. Поэтому мы вынуждены были вскоре послать туда подкрепление. Я узнал об этом от Мехлиса, как начальника Главного политуправления Красной Армии. Он поехал на Дальний Восток как доверенное лицо Сталина. Мехлис действительно был очень доверенным человеком Сталина. Он когда-то был его помощником, а потом Сталин послал его вместо Бухарина редактором газеты «Правда». У меня были очень хорошие отношения с Мехлисом, я об этом уже говорил раньше. Познакомился я с ним в 1929–1930 годах, когда учился в Промышленной академии, а он был редактором «Правды», и нас свела дружба на почве общих усилий в борьбе против «правых» уклонистов. Мехлис оказывал мне большую помощь, как секретарю партийной организации Промакадемии, где существовало прежде абсолютное засилье «правых». И вот, когда вернулся Мехлис, я с ним встретился. Правда, у меня не было с ним дружеских контактов, не встречались мы и по службе. А тут произошла случайная встреча. Мехлис рассказал мне о событиях на Дальнем Востоке. Как чрезвычайно экспансивный и несколько желчный человек, он, когда говорил о людях, то либо хвалил их, либо мешал с грязью. (Помню, как он рассказывал мне о людях, которых приказал арестовать. Тогда я оценивал его поступки положительно, считая, что он обезвредил кадры, повысил боеспособность Красной Армии.)

Японцы же не достигли своей цели у Хасана. Это озеро нависает над Владивостоком. То была попытка выбить нас оттуда и овладеть этим городом. Попытка не увенчалась успехом, конфликт был ликвидирован. Не знаю, были ли предприняты какие-нибудь дипломатические шаги или же все так и решилось силой оружия.

Не помню, сколько прошло времени после конфликта у Хасана, как разразилось японское вторжение в Монгольскую Народную Республику[228]. В ней находились наши войска. Самое главное заключалось в том, чтобы защитить район реки Халхин-Гол, то есть байкальское направление. Но японцы имели и более широкие планы. Они, видимо, хотели разгромить монгольские военные части, оккупировать Монголию, пробиться к Байкалу и отрезать от нас Дальний Восток. Там разгорелись бои с большим количеством всех родов войск. Японцы бросили в сражение много пехоты, артиллерии, танков, авиации, и на первых порах нам приходилось трудно. Потом были подтянуты дополнительно наши войска, усилено командование. Командовать группой войск был послан туда Жуков[229]. Операция была проведена им хорошо, он заметно отличился. Потом он вовсю показал свои способности во время «большой войны», которую развязал Гитлер. А тогда были разгромлены японские войска, и тем дело закончилось. Не знаю, какие были предприняты в данной связи дипломатические шаги, этот вопрос не докладывался на Политбюро, им занимались Сталин и Молотов.

Чтобы понять, почему, надо было знать Сталина. Сталин считал, что ЦК партии и Политбюро – это все, так сказать, мебель, необходимая для обстановки дома, главное в котором – хозяин дома. Хозяином он считал, конечно, себя и делал все, что считал нужным, ни с кем не советовался, если это не входило в его планы, и ни перед кем не отчитывался. Разгром японцев на Халхин-Голе еще больше развил вредные бациллы самоуспокоенности: вот, мол, какова наша армия, она непобедима, мы на практике показали эту непобедимость: разгромили самураев у Хасана и на Халхин-Голе. Появились в народе соответствующие частушки, стали рассказывать на эту тему анекдоты и полуанекдоты, порой такие, которые и не в каждом обществе можно было рассказать, «соленые», солдатского пошиба. Все это соответствовало тому умонастроению, которое складывалось после нашей победы над японскими войсками.

Между тем история делала свое дело. Враждебные силы предпринимали все для того, чтобы подготовиться к мощному удару по СССР. Связи Гитлера с Муссолини укреплялись все больше. Еще раньше, как известно, был заключен Антикоминтерновский пакт. Сначала появилась «ось Берлин – Рим». Воинственность самураев импонировала Гитлеру и Муссолини, и в скором времени «ось Берлин – Рим» была продолжена на восток и стала называться «осью Берлин – Рим – Токио». Угроза Советскому Союзу становилась все реальнее. Гитлеровская Германия и фашистская Италия базировали свою идеологию захватов на отсутствии у них «жизненного пространства». Поэтому Муссолини начал войну против Абиссинии (Эфиопии), добился успеха и разбил абиссинцев, несмотря на стойкость, которую проявил этот народ. Армия Абиссинии была слабой, абиссинцы сражались в основном примитивным оружием, а Муссолини сосредоточил войска, вооруженные современной техникой, послал туда авиацию. Это было фактически истребление людей, но цель была им достигнута: Италия захватила Абиссинию, и все западные страны признали это завоевание.

В целом ситуация складывалась для нас невыгодная. СССР, против которого были направлены все реакционные силы Запада и Востока, фактически находился во вражеском окружении. Вероятно, предстояло драться одному против крупных сил Германии, Италии и Японии. Советский народ еще не забыл и поражения, которое японцы нанесли царским войскам в 1905 году в Маньчжурии. Не помню точно года свершения того знаменательного факта, когда министр иностранных дел Японии поехал в Берлин, чтобы договориться с Гитлером насчет координации агрессии против нас. На обратном пути, когда этот министр Мацуока[230] проезжал через Москву, он совершенно неожиданно захотел встретиться с советским руководством. Произошел невероятный факт: Сталин поехал на вокзал и встретился с представителем Японии, возвращавшимся из Берлина. Вскоре был заключен с Японией пакт о нейтралитете. У нас возникли сразу и чувство удовлетворенности, и чувство предрешенности, неизбежности войны с Японией, поскольку считалось, что Япония рассматривает договор с Советским Союзом как успокаивающий акт, лишь усыпляющий нашу бдительность.

Но от Сталина я таких рассуждений не слышал. Он же со своей стороны рассчитывал, что́ именно нужно сделать, чтобы обезопасить наши границы со стороны Японии. Полагаю, что он никакого доверия к этому договору с Японией не питал. Все это делалось и той и другой стороной, исходя из конкретных условий, которые сложились к тому времени: война неизбежна, а пока надо все сделать, чтобы как-нибудь выиграть время в свою пользу. Время было главным, потому что ликвидировать надвигавшуюся опасность войны мы были уже не в силах. Нужно было только изыскать возможности получше подготовиться к войне и, если удастся, найти себе союзника либо нейтрализовать силы каких-то противников, чтобы ослабить вражеский фронт. Правда, на Украине я напрямую не чувствовал, чтобы это как-то непосредственно отражалось на ее границе с Польшей и Румынией. В политическом отношении Румыния вела себя очень враждебно и довольно глупо. Часто возникали случаи, когда ее пограничники без всяких причин открывали вдруг огонь, если видели наших пограничников на советской территории. Имелись при этом случаи ранений и даже смертельных исходов. Но крупных погранинцидентов все же не происходило. Все это можно было объяснить буквально физиологической ненавистью к нам, боязнью Советского Союза и Советской власти, страхом перед Коммунистической партией, ее идеологией, ее силой, влиянием на массы, поскольку Румыния являлась слабым звеном в капиталистическом мире.

После того как Австрия была поглощена Германией, нависла фашистская угроза над Чехословакией. Судетские немцы в Чехословакии вели себя нагло. Правительство Чехословакии оказалось бессильным или недальновидным, не предпринимало решительных мер по подавлению их антигосударственного сепаратистского движения, нацеленного на отторжение Судетской области от Чехословакии. В конце концов дело завершилось тем, что Гитлер стал прямо угрожать Чехословакии. Отсюда возникла Мюнхенская встреча четырех держав. Закончилась она тем, что Англия и Франция уступили Гитлеру, развязав ему руки для прямых действий против Чехословакии. А еще раньше Гитлер решил в свою пользу спор о территориях, которые после Первой мировой войны находились под контролем Франции. Французы и там уступили, так что Гитлер без всяких военных действий двинул свои войска в Рейнскую область и восстановил суверенитет Германии над этими территориями. У нас имелся договор с Чехословакией: мы должны были оказать ей помощь, если договор вступит в силу при условии выполнения договорных обязательств, которые имелись у Чехословакии с Францией. Поэтому, когда нависла угроза над Чехословакией, мы продемонстрировали свои военные намерения. Хорошо знаю это, потому что, как член Военного совета Киевского Особого военного округа, знал о приказе привести войска КОВО в боевую готовность и сосредоточить ударную группировку в районе Каменец-Подольского на польской границе.

Польское правительство проявляло по отношению к нам самую оголтелую враждебность и ни на какие переговоры о пресечении общей опасности со стороны Германии не шло. Для CCCP фашистская опасность могла главным образом проявиться именно через польскую территорию. Тогда правительство Польши возглавлял Складковский[231], а министром иностранных дел был Бек[232]. Они и слушать не хотели о совместной обороне против Германии, а своей враждебностью к CCCP они, может быть, хотели как-то откупиться от Германии. Если бы они могли хоть немного мыслить реально, то увидели бы, что Гитлеровская Германия претендовала не только на Польшу, но на огромное «жизненное пространство». Гитлер собирался как минимум захватить еще и Украину. Немцы прямо говорили об этом. Значит, обстановка сама делала нас с Польшей союзниками. Однако, несмотря на реальную угрозу с запада, польские государственные деятели не понимали необходимости объединить наши усилия против Гитлера и тем самым, может быть, удержать Гитлера от нападения и на Польшу, и на Советский Союз.

С учетом складывавшейся ситуации в Киев сообщили (от Сталина я лично этого не слышал, а было передано через военных), что может возникнуть необходимость того, что нашим войскам придется силой пробиваться через польскую территорию в Чехословакию, чтобы оказать ей помощь. Это было очень сложно, если принимать во внимание географическое положение участка, на котором были сосредоточены наши войска. Группа этих войск была сравнительно не столь большой. Двинулись бы мы таким путем в Чехословакию; поляки, естественно, ударили бы по нам с фланга. Не такое это легкое дело – сразу пробиться за Карпаты в данных условиях. Тут, наверное, Гитлер пришел бы «на помощь» Польше. Одним словом, складывалась сложная ситуация.

Однако Франция вдруг разрешила проблему кардинально: она отказалась от выполнения договора с Чехословакией, тем самым положив ее в пасть Гитлеру. Гитлер получил возможность решить дело по-своему: он сначала захватил Судетскую область, пражское правительство ушло в отставку, а президент согласился на «протекторат» со стороны Германии. Далее захватить Чехословакию было уже легче: были оккупированы Чехия и Моравия, образована марионеточная «самостоятельная» Словакия. У словаков в правительство попали тогда фашисты, которые поддерживали Гитлера, фактически – предатели словацкого народа и союзники фашистской Германии. Позднее они приняли участие в войне против СССР на стороне Гитлера.

Когда военные представители Англии и Франции прибыли в СССР, чтобы повести переговоры для сложения военных усилий на случай войны, которую может развязать Германия, то наши с ними переговоры оказались беспредметными. Еще тогда, весною и летом 1939 года, я, приезжая из Киева, за столом у Сталина слышал обмен мнениями по этим делам. Высказывалось мнение, что англичане и французы не хотят фактически объединять наши усилия и нарочно затягивают бесплодные разговоры, чтобы подтолкнуть Гитлера к действиям в направлении Советского Союза и удовлетворить запросы фашистов именно за счет восточных земель. Как-то уже в августе, в субботу, приехал я из Киева к Сталину на дачу. Он сказал мне, что сейчас прибудут все члены Политбюро и он сообщит им: завтра прилетает к нам немецкий министр иностранных дел Риббентроп[233]. Смотрит на меня и улыбается, выжидает, какое эта новость произведет на меня впечатление? Я тоже на него смотрю, считая, что он шутит: чтобы к нам да прилетел Риббентроп? Что он, бежать из Германии собирается, что ли? Сталин говорит: «Гитлер прислал о том телеграмму, ее передал немецкий посол Шуленбург[234]. В телеграмме стоит: «Прошу вас, господин Сталин, принять моего министра Риббентропа, который везет конкретные предложения». Сталин добавил: «Вот завтра мы его и встретим».

Завтра – это 23 августа (число я запомнил). Я собирался в тот день поехать на охоту в Завидовское охотничье хозяйство[235], созданное в Московском военном округе. Над этим хозяйством шефствовал Ворошилов, и охотились там военные. Я никогда прежде там не бывал и впервые туда собрался. Мы с Булганиным и Маленковым сговорились, что втроем поедем туда на охоту. Да и Сталину я сказал, что собираюсь завтра поехать на охоту. Он отвечает: «Хорошо, поезжайте. Я с Молотовым приму Риббентропа и послушаю, а потом вы приезжайте с охоты, я расскажу, каковы цели Гитлера и каков результат разговора». Так мы и сделали, втроем в ночь уехали на охоту. Когда приехали в Завидово, то там уже находился Ворошилов. Следовательно, он у Сталина при встрече с Риббентропом тоже не был. С Ворошиловым оказались и другие военные, вообще много людей. Поохотились мы, погода была чудесной, тепло, сухо, охота прошла очень удачно. Прошу не понимать меня как некоего типичного охотника-хвастуна. Но мне действительно тогда удалось убить на одну утку больше, чем Ворошилову. Почему об этом говорю? Да потому, что везде у нас гремело: «Ворошиловские стрелки». Ворошилов, дескать, стреляет из винтовки и из охотничьего ружья лучше всех. И на самом деле, стрелок он был хороший, но только кампания эта в печати носила очень уж подхалимский характер.

Приехал я с охоты и сейчас же направился к Сталину. Повез ему уток, как говорится, для общего котла. У Сталина должны были собраться все члены Политбюро, которые находились в Москве. Я похвалился своими охотничьими успехами. Сталин был в хорошем настроении, шутил. К охоте он относился по-всякому: иной раз и сам порывался поехать, а иной раз (видимо, в зависимости от настроения, в котором пребывал) резко высказывался против охоты: не с точки зрения людей, стоящих на позициях защиты всего живого, а с точки зрения осуждения пустой траты времени. Да, он сам не ездил на охоту, но сплошь и рядом тратил время впустую больше, чем кто-либо другой из ответственных руководителей страны. Имею в виду трату времени понапрасну за столом, с вином, при бесконечных обедах и ужинах. Порою он нелестно отзывался даже о Ленине в связи с охотой. Всем было известно, что Ленин любил охоту и ездил на нее. Правда, некоторые писали, что Ленин, мол, ездил поохотиться, чтобы встретиться с народом в неофициальной обстановке и поговорить по душам. Конечно, имело место, наверное, и это. Но думаю, что тут не это было главным. Ленину не были чужды человеческие увлечения, и он любил охоту. У него была просто охотничья страсть. Поэтому он ходил на охоту, даже будучи в ссылке, да и в Москве, когда стал Председателем Совета Народных Комиссаров. Он выезжал на охоту отдохнуть. Встретиться же с людьми неофициально мог, не беря в руки ружья и не выезжая за город.

Когда я был секретарем Московского комитета партии, то выезжал на охоту в Раменский район. Не помню сейчас, в какой деревне мне рекомендовали побывать чекисты. Меня встретил егерь, старик высокого роста. Меня заранее предупредили, что он охотился в местных лесах и болотах вместе с Лениным. Мы с ним ночевали на сеновале, и он рассказывал там, как Ленин приезжал на охоту и как они охотились. А утром пошли и мы, но полил дождь, и я понапрасну проходил целый день, ни разу даже не выстрелив. Дичи не было видно, мне же было жалко не того, что я никого не подстрелил: я жалел этого егеря. Он, бедняга, переживал и всячески извинялся, хотя никакой его вины тут не было. Ну это, так сказать, некоторые отступления по охотничьему поводу.

А у Сталина мы собрались 23 августа к вечеру. Пока готовили к столу наши охотничьи трофеи, Сталин рассказал, что Риббентроп уже улетел в Берлин. Он приехал с проектом договора о ненападении, и мы такой договор подписали. Сталин был в очень хорошем настроении, говорил: вот, мол, завтра англичане и французы узнают об этом и уедут ни с чем. Они в то время еще были в Москве. Сталин правильно оценивал значение этого договора с Германией. Он понимал, что Гитлер хочет нас обмануть, просто перехитрить. Но полагал, что это мы, СССР, перехитрили Гитлера, подписав договор. Тут же Сталин рассказал, что согласно договору к нам фактически отходят Эстония, Латвия, Литва, Бессарабия и Финляндия таким образом, что мы сами будем решать с этими государствами вопрос о судьбе их территорий, а гитлеровская Германия при сем как бы не присутствует, это будет сугубо наш вопрос. Относительно Польши Сталин сказал, что Гитлер нападет на нее, захватит и сделает своим протекторатом. Восточная часть Польши, населенная белорусами и украинцами, отойдет к Советскому Союзу. Естественно, что мы стояли за последнее, хотя чувства испытывали смешанные. Сталин это понимал. Он говорил нам: «Тут идет игра, кто кого перехитрит и обманет».

Самого договора с Германией я не видел. Думаю, кроме Молотова, Сталина и некоторых причастных к нему чиновников Наркомата иностранных дел, его у нас никто не видел. Нами в Политбюро происшедшие события рассматривались так: начнется война, в которую Запад втравливал Гитлера против нас один на один. В связи с заключенным договором получалось, что войну начал Гитлер, что было нам выгодно с точки зрения и военной, и политической, и моральной. Такими действиями он вызывал на войну против себя Францию и Англию, выступив против их союзника Польши. Мы же остаемся нейтральными. Считаю, что это положение было тогда для нас наилучшим, раз Англия и Франция хотели направить против нас Германию для столкновения один на один, чтобы им самим потирать руки от удовольствия и откупиться от Гитлера за счет нашей крови, нашей территории и наших богатств. Польша же, проводившая вовсе неразумную политику, и слышать не хотела об объединении наших усилий против Германии, хотя бы и в собственных интересах, и у нас просто не было другого выхода.

Если рассматривать войну как некую политическую игру и появлялась возможность в такой игре не подставлять своего лба под вражеские пули, то этот договор с Германией имел оправдание. Я и сейчас так считаю. И все же было очень тяжело. Нам, коммунистам, антифашистам, людям, стоявшим на совершенно противоположных политических позициях, – и вдруг объединить свои усилия с фашистской Германией? Так чувствовали и все наши рядовые граждане… Да и самим нам, руководителям, было трудно понять и переварить это событие, найти оправдание случившемуся для того, чтобы, опираясь на него, разъяснять дело другим людям. Чрезвычайно трудно было, даже при всем понимании ситуации, доказывать другим, что договор выгоден для нас, что мы вынуждены были так поступить, причем с пользой для себя.

Начало Второй мировой войны

Когда 1 сентября немцы выступили против Польши, наши войска были сосредоточены на границе. Я тогда тоже находился в войсках, как член Военного совета Украинского фронта[236], как раз с теми частями, которые должны были действовать в направлении на Тернополь. Там же был и командующий войсками фронта Тимошенко, прежде возглавлявший Киевский Особый военный округ. Когда немцы подступили к той территории, которая по августовскому договору переходила от Польши к СССР, наши войска были двинуты 17 сентября на польскую территорию. Польша к тому времени уже почти прекратила сопротивление немцам. Изолированное сопротивление оказывали им защитники Варшавы и в некоторых других местах, но организованный отпор польской армии был сломлен. Польша оказалась совершенно неподготовленной к этой войне. Сколько было продемонстрировано форса, сколько проявлено гордости, сколько выказано пренебрежения к нашему предложению об объединении антифашистских усилий, – и какой провал потерпела польская военная машина!

Когда мы перешли границу, то нам фактически не оказывалось сопротивления. Очень скоро наши войска дошли до Тернополя. Мы с Тимошенко проехали по городу и оттуда возвращались уже другой дорогой, что было все же довольно неразумно, потому что оставались еще польские вооруженные отряды, которые могли задержать нас. Так мы с ним проехали через несколько местечек, населенных украинцами, и городские поселки с довольно большой польской прослойкой, причем там, где еще не было советских войск, так что всякое могло случиться. Как только вернулись к своим войскам, нам сказали, что Сталин требует нас к телефону. Мы доложили ему, как протекает операция.

Не помню сейчас, сколько дней потребовалось нам для реального окончания кампании, кажется, два или три[237]. Если уже в первый день мы подошли к Тернополю, то ко Львову подступили, наверное, на второй или третий день. Немцы тоже подошли к нему, но мы их несколько опередили, хотя ни они, ни мы во Львов еще пока не вступили. Тут возник вопрос, как бы не столкнуться нашим войскам с немецкими. Мы решили войти с ними в прямой контакт. Для этого от советских войск был направлен Яковлев[238], который тогда командовал артиллерией Киевского Особого военного округа. Он немного знал немецкий язык и лично вступил в переговоры с командованием войск, подошедших с запада ко Львову. Нашими частями там командовал Голиков[239]. К нему я и приехал. Его штаб расположился недалеко от Львова, в поле под скирдами. Переговоры с немцами закончились довольно быстро: они хотели войти первыми во Львов, чтобы успеть пограбить его городские ресурсы. Но так как наши войска уже стояли рядом, то они не захотели в тот момент демонстрировать враждебность, показали, что придерживаются договора, и заявили: «Пожалуйста».

Наши войска вступили во Львов, потом в Дрогобыч, Борислав, откуда немцы отошли назад, и мы вышли на границу, определенную августовским договором. Некоторые территории, намеченные как наши, были уже заняты немцами, но Гитлер играл с большим размахом и не хотел «по мелочам» создавать с нами конфликты. Напротив, он хотел тогда расположить нас к себе и показать, что он «человек слова». Поэтому немецкие войска были частично отведены, и наши войска вышли на линию границы, обусловленной договором, подписанным Риббентропом и Молотовым. Так закончился первый этап этих событий. Наблюдался большой подъем и в наших войсках, и в советском народе в связи с воссоединением западных земель. Украина давно стремилась воссоединить в едином государстве весь украинский народ. Это были земли, исторически действительно украинские и украинцами заселенные, хотя и за исключением городов. Так, Львов был населен поляками, составлявшими там большинство. Иногда это принимало характер искусственного заселения. Например, во Львове украинцев не принимали на работу даже по мощению улиц. Проводилась явная дискриминация для того, чтобы было больше польского населения в городах и оно служило бы опорой власти вдоль границы, установленной в результате нападения войск Пилсудского[240] на Советскую Россию в 1920 году. Тогда в состав Польши вошли земли, которые до Первой мировой войны входили в состав Российской империи. Советская страна была слаба и не смогла в ту пору отстоять даже прежних границ царской России с Австро-Венгрией. Поляки, заимев эти и другие территории, населенные украинцами и белорусами, расположили по границе польское население, назвав этих лиц осадниками. Были среди них и крестьяне, тоже опора варшавской власти на границе с СССР.

Воссоединение народов Украины и Белоруссии и вхождение затем восточно-прибалтийских государств в состав Советского Союза – эти события советский народ воспринял правильно, и они вылились во всенародное торжество. Мы тогда безоговорочно прославляли прозорливость Сталина, его государственную мудрость, его заботу о государстве, умение решать вопросы укрепления СССР и создания еще большей неприступности наших, советских границ. Шутка ли сказать, мы вышли к Балтийскому морю, перенесли на запад те границы, которые проходили близ Киева. Ну, а то, что мы заключили с немцами пакт о ненападении, то, думаю, абсолютное большинство членов партии воспринимало это как тактический шаг. Это было правильное понимание, хотя мы об этом не могли говорить и не говорили открыто. Даже на партийных собраниях не говорили. Многие люди не могли допустить, что у нас, у коммунистов, чьи идеи противоположны фашистским, могут быть какие-то договоренности, хотя бы о возможности мирного сосуществования, с Гитлером. С немцами вообще – да, но с Гитлером подобное невозможно.

Сталин же считал, что с подписанием договора война минует нас на какое-то время. Он полагал, что начнется война между Германией, с одной стороны, Францией и Англией – с другой. Возможно, Америка тоже будет втянута в войну. Мы же будем иметь возможность сохранить нейтралитет и, следовательно, сохранить свои силы. А потом будет видно. Говоря «будет видно», я имею в виду, что Сталин вовсе не предполагал, что мы останемся нейтральными до истечения этой войны: на каком-то этапе все равно включимся в нее. Вот мое понимание событий того времени при взгляде на них из настоящего, вернее – уже из будущего.

Если уж говорить здесь о национальных интересах украинцев, то они еще не были полностью удовлетворены названным договором. Известен и другой договор, который был подписан после Первой мировой войны бывшими союзниками царской России. Он определял западные границы России как члена Антанты и их союзника и называвшиеся «линией Керзона»[241]. «Линия Керзона» относительно линии, обозначенной по договору Риббентропа – Молотова, проходила западнее. Поэтому украинцы считали, что они кое-что недополучили из тех своих земель, которые были признаны за Украиной даже со стороны бывших союзников России в результате разгрома в Первой мировой войне германского блока. А пока что временно завершился первый этап военно-политической напряженности, которую мы переживали, и для нас наступила некоторая разрядка. Мы считали, что данный этап закончился в пользу СССР, хотя мы и не получили всего, что нам исторически полагалось. «Лишнее» же было у нас, кажется, только где-то у Белостока, где издавна жило польское население.

После разгрома гитлеровской Германии во Второй мировой войне граница была там исправлена, и этот район мы передали Польше. Впрочем, к ней отошли и отдельные земли с чисто белорусским и украинским населением. Видимо, Сталин для того, чтобы «задобрить» польское самолюбие, уступил их: тут, я бы сказал, имел место акт большой политической игры на новой основе, чтобы ослабить неприятный осадок, который остался у польского народа в результате договора, подписанного нами с Риббентропом. Ведь мы вроде бы отдали Польшу на растерзание гитлеровской Германии и сами приняли в этом участие. Правда, Польша приобретала одновременно на западе более жирный, грубо выражаясь, кусок: огромные и богатые территории, значительно перекрывавшие те, которые вернулись к Украине и Белоруссии; это западные районы по границе вдоль рек Одер и Нейсе, а кроме того, еще город Штеттин, который расположен на левом берегу устья Одера. Он тоже отошел к Польше в результате нажима на наших союзников со стороны СССР при переговорах на Потсдамской конференции.

А в 1939 году мы были уверены, что польский народ – рабочие, крестьяне и интеллигенция правильно поймут необходимость советско-германского договора. Не наша была вина, что мы подписали такой договор: то вина неразумного тогдашнего польского правительства, ослепленного антисоветской ненавистью и враждебного также к рабочим и крестьянам собственного государства. Оно боялось войти в контакт с Советским Союзом, чтобы не поощрить свободолюбивые идеи и не укрепить Коммунистическую партию Польши, которой оно боялось больше всего. Ведь если бы мы объединили тогда свои усилия с Польшей и столкнулись с войной против Германии, то судьба польского правительства зависела бы от польского народа. Я тоже считаю, что договор 1939 года, подписанный Молотовым и Риббентропом, был для нас неизбежен в сложившейся ситуации. И не потому, что он был выгоден для Советского Союза: то был шахматный ход. Его так и надо рассматривать, потому что если бы мы этого не сделали, то все равно началась бы война против нас, но, может быть, в обстановке, менее благоприятной для нас. А так война уже начиналась, мы же пока стояли в стороне, нам была предоставлена передышка. Полагаю, что это было правильным шагом, хотя и очень болезненным.

Особенно больно было то, что оказалось совершенно невозможно вразумительно разъяснить людям выгоду этого договора. Ведь что это лишь шахматный ход, нельзя было сказать открыто, потому что надо было играть с Германией. Игра же требовала не раскрывать своих карт перед Гитлером. Приходилось разъяснять дело так, как тогда у нас разъясняли: газетным языком. И это было противно, потому что никто разъяснениям не верил. Некоторые люди проявляли прямое непонимание: они действительно считали, что Гитлер искренне пошел на договор с нами, а нам нельзя было объяснить через органы печати, что не надо верить ему. Одним словом, сложилась очень тяжелая обстановка для нашей пропаганды. А Гитлер тоже шел на тактический шаг, подписывая с нами договор, с тем чтобы выиграть время и поодиночке расправиться с противниками. Сперва он хотел расчистить себе путь на восток, уничтожив Польшу, и таким образом войти в соприкосновение с нашими войсками, с советской границей. Он считал, видимо, что когда он молниеносно расправится с Польшей, то Англия и Франция не посмеют объявить войну Германии, хотя у них был договор с Польшей, в котором говорилось, что если Германия нападет на Польшу, то они придут ей на помощь.

И действительно, Англия и Франция объявили войну Германии. Именно это послужило началом Второй мировой войны, но в ней мы еще не участвовали, а только продвинули свои войска западнее и заняли новую границу, то есть, как тогда мы объясняли людям, взяли под свою руку, под свою защиту братские народы Западной Украины и Западной Белоруссии.

Итак, началась Вторая мировая война, но «большой» она еще не стала. Последовал период «странной войны». Французы и англичане объявили Германии войну, сконцентрировали свои войска, подтягивали резервы. Англия перебрасывала войска с островов на континент, демонстрировалось проведение плановых военных операций. Французы же, видимо, были очень уверены в неприкосновенности своей укрепленной «линии Мажино». Они строили ее много лет, и она действительно имела большое значение для организации обороны страны. Но одна оборонительная линия не обеспечивает безопасности, это лишь материальное средство. Оборонять страну должны люди, которые занимают эту линию. Гитлер тоже построил свою линию, которую назвал «линией Зигфрида». Таким образом, их войска стояли друг перед другом. Гитлер пока не предпринимал активных шагов против Англии и Франции, а они не предпринимали активных военных операций против Германии. Германия бросила войска на восток, против Польши, и ей нужно было время для их перегруппировки.

Потом Муссолини открыл военные действия против Греции и завяз в них. Далее Гитлер напал на Югославию и расправился с ней, потому что Германия была сильнее; почти без выстрелов оккупировал Данию и Норвегию, практически без сопротивления захватил Голландию, вторгся в Бельгию, в 1940 году захватил бо́льшую часть Франции. Так он обеспечил себе на довольно большом пространстве морскую линию, защиту от английского флота и на севере подошел вплотную к нашему Мурманску. Естественно, что Советское правительство тем временем реализовывало меры, вытекавшие из договора, подписанного Молотовым и Риббентропом. Мы начали осенью 1939 года переговоры с Эстонией, Латвией и Литвой и предъявили им свои условия. В сложившейся тогда ситуации эти страны правильно поняли, что им не устоять против Советского Союза, и приняли наши предложения, заключив с нами договоры о взаимопомощи. Потом произошла смена их правительств. Само собой разумеется! Некоторые их руководители, например президент Литвы Сметона[242], бежали в Германию. Это уже было не столь важно. Одним словом, там были созданы правительства, дружески настроенные к Советскому Союзу. Коммунистические партии этих стран получили возможность легально действовать. Прогрессивные силы шире развернули работу среди масс рабочих, крестьян и интеллигенции за твердую дружбу с СССР. Кончилось это тем, что через какое-то время в этих странах была установлена Советская власть.

А в Западной Белоруссии и Западной Украине сразу приступили к организации советских органов в районах, которые в 1939 г. вошли в состав СССР. Сначала новая власть была еще юридически не оформлена, потому что только что пришли наши войска. Поэтому мы создавали временные революционные местные органы. Народ западных областей Украины встречал нас очень хорошо. Правда, польское население чувствовало себя угнетенным, но украинское население чувствовало себя освобожденным. На собраниях, которые мы устраивали, украинцами произносились весьма революционные речи, хотя, конечно, не всеми, потому что в этих областях была сильна националистическая прослойка. Она возникла еще в рамках Австро-Венгрии и теперь вела борьбу против коммунистов, против советского влияния, особенно во Львове, где имелась многочисленная украинская интеллигенция. Во Львове действовал даже как бы своеобразный филиал украинской Академии наук. Возглавлял его, кажется, академик Студинский[243]. В эту же группу лиц входил сын писателя Ивана Франко Петр, на мой взгляд, он был самым неудачным произведением украинского классика, очень неразумным человеком. Он держался в отношении нас довольно неустойчиво: то вроде бы поддерживал нас, то склонялся к нашим противникам.

Во Львове и других западноукраинских городах была также большая еврейская прослойка как среди рабочих, так и среди интеллигенции. Не помню, чтобы от этой части населения исходило что-либо отрицательное, антисоветское. Среди еврейских рабочих и интеллигенции было много коммунистов. Организация коммунистов называлась КПЗУ (Коммунистическая партия Западной Украины). В нее входили и украинцы, и евреи. А когда мы собрались на митинг во Львовском оперном театре, то пригласили туда и украинцев, и евреев, и поляков, в основном рабочих, хотя пришла и интеллигенция. Выступали там среди других и евреи, и нам странно было услышать, как они сами говорили: «Мы, жиды, от имени жидов заявляем…» и прочее. Дело заключалось в том, что по-польски евреев так называют в обыденной речи, не имея в виду ничего дурного. Мы же, советские люди, воспринимали это как оскорбление еврейского народа. И потом, в кулуарах собрания, я спрашивал: «Отчего вы так говорите о евреях? Вы произносите – “жиды”, это же оскорбительно!» Мне отвечали: «А у нас считается оскорбительным, когда нас называют евреями». Для нас слышать такое было очень странным, мы не привыкли к этому. Но если обратиться к украинской литературе, то в ней слово «жид» тоже звучит не ругательным, а вроде определения национальности. Украинская песенка: «Продам тэбэ жыдовi рудому» означает «Продам тебя еврею рыжему». Этот эпизод запечатлелся в моей памяти, потому что противоречил нашей практике, нашей привычке.

Вообще же там нас встречали многие хорошие ребята, только я забыл их фамилии. Это были люди, которые прошли польские тюрьмы, это были коммунисты, проверенные самой жизнью. Однако их партия была по нашему же решению распущена, и Коммунистическая партия Польши, и КПЗУ. Отчего? Они, согласно нашему пониманию, требовали проверки, хотя их члены были коммунистами и завоевали это звание в классовой борьбе. Многие из них имели за плечами польские тюрьмы, какая еще нужна проверка? Но тогда у нас были другие понятия. Мы смотрели на них как на неразоблаченных агентов: их, дескать, не только надо проверять, но и проверять под особой лупой. И очень многие из них, получив тогда освобождение от нашей Красной Армии, попали потом в наши, советские тюрьмы. К сожалению, дело было именно так. Безусловно, среди них имелись и провокаторы. Наверное, были и шпионы. Но нельзя же рассматривать каждого человека, который с открытой душой приходит к нам, как подосланного, как агента, который приспосабливается и втирается в доверие. Это порочный круг мыслей. Если все основывать на этом, то к чему это приведет? Об этом раньше я уже вел речь.

А как реагировало на наш приход польское население? Оно реагировало очень болезненно, и это мне понятно. Во-первых, поляки считали (а это факт), что они лишились государственной самостоятельности. Они говорили: «Какой это по счету раздел Польши? И опять же кто делит? Раньше делили Германия, Австрия и Россия, а теперь?» Так оценивались события людьми, которые были против нашей акции: «Опять Россия разделила Польшу, раздавила ее независимость, лишила самостоятельности, разделила между собой и Германией!» Помню, из Дрогобыча поехал я в Борислав посмотреть нефтяной завод (там находились два нефтеперерабатывающих завода), на добычу нефти и газа, заодно и послушать людей. Приехал на химический завод. Он был довольно основательно потрепан. Это сделали немцы, уходя оттуда перед нашим прибытием, и не без умения. Они разрушили главные аппараты для переработки нефти. Когда я приехал, там было просто как бы пепелище, по которому ходили люди. Я заговорил с ними. Ими оказались поляки среднего возраста, морально очень угнетенные. Я был в полувоенной форме, то есть без знаков отличия, но в шинели и военной гимнастерке, поэтому они меня рассматривали именно как военного.

Стал я их расспрашивать, подчеркнуто проявляя вежливость. Один из них надломленным голосом сказал: «Ну, как же мы теперь оказались в таком положении? Вот ведь нас…» – и замолчал. А потом, все намеками, выражал не то чтобы прямое недовольство, а как бы грусть, сожаление о том, что произошло. Это мне было понятно. Там же находился один молодой человек, который заговорил на украинском языке. Он вступил в спор и очень резко стал возражать поляку. Тут я понял, что это был украинец, и спросил его, кто он. Он ответил: «Инженер, единственный на этом предприятии инженер-украинец. Вы не знаете, как трудно было нам в Польском государстве получить образование и как трудно, получивши образование, получить затем работу». Поляк посмотрел жалобными, просящими глазами на этого украинца и стал апеллировать к его совести: «Что вы здесь говорите?» Он, видимо, испугался, что тот говорит представителю Советской власти и военному так нелестно о людях, с которыми работал на этом предприятии. Может быть, испугался за свою судьбу. Я начал доказывать поляку обратное. Сейчас уже не помню своей аргументации, но, видимо, говорил, что украинец прав, потому что поляки действительно проводили неразумную внутреннюю политику относительно украинцев. Мне это тоже было понятно, потому что рядом лежала Советская Украина, сильная часть Советского Союза, и Польское государство боялось ее воздействия. А польское правительство рассматривало украинцев как неразоблаченных агентов Советской Украины и соответственно реагировало.

Собирали мы для собеседований и польскую интеллигенцию. Ее тоже оказалось немало на территории, занятой нашими войсками. Я узнал, что есть там писательница Ванда Львовна Василевская, чей голос хорошо слышен среди польской интеллигенции. Потом я с ней познакомился и очень сдружился. Она очень милая, умница и порядочный человек. Сначала была ППСовкой, то есть членом Польской социалистической партии, потом стала коммунисткой. Эта ППСовка писала книги, которые вовсе не находили одобрения у польского ППСовского правительства, ибо она больше всего писала об украинской и белорусской бедноте, проводила в тех районах много времени, изучала быт, жизнь народа и отражала их в своих произведениях, направленных против власть имущих. Это и определило ее положение в польском обществе. По-моему, она находилась даже одно время под арестом. Почему я задерживаюсь здесь на Ванде Василевской? У меня остались добрые воспоминания об этой женщине, большой общественнице, преданнейшем гражданине, человеке неумолимой честности и прямоты. За это я ее весьма уважал. Я лично слышал, как она говорила Сталину в лицо очень неприятные вещи. Несмотря на это, он ее слушал, приглашал, и не раз, на официальные беседы и на неофициальные, товарищеские обеды и ужины. Такой был у Василевской характер! А тогда мне сказали, что Василевская находится в одном из районов, занятых нашими войсками. Она убежала из захваченной немцами Варшавы и пришла к нам пешком, и мы ждали ее, я же был насторожен и заинтригован, интересуясь, что же это за Василевская? Хотя и кроме Василевской там было много других польских писателей, но настроенных иначе.

Их позиция не была такой, которая одобрялась нами. Они несли в себе пережитки польского национализма и определенных взглядов на украинцев, а нашу вынужденную акцию понимали неправильно, заявляли, что мы договорились с немцами за счет поляков. Хотя официально мы никогда не отказывались навсегда от своих территорий, которые временно вошли в состав Польши. Ведь это польское правительство нарушило «линию Керзона» в ущерб интересам Советской страны. Польше было неразумно цепляться за эти земли, пытаться удерживать их и всегда при этом ожидать какой-либо акции, которая восстановила бы справедливость и определила более верные границы. Этнография и история были не в пользу тех границ, которые были установлены между Польшей и Советским Союзом. Этого многие польские интеллигенты не понимали и занимали неправильную позицию. Но за исключением Василевской.

Ванда Львовна (Н.С. Хрущев обычно называл людей, даже близких, по имени и отчеству; более далеких – по фамилии, и всегда при личной встрече – на «вы». – C.Х.) пришла во Львов в коротком полушубке и простых сапогах. Внешность у нее была простая, хотя сама она из знатного польского рода. Она была дочерью того Василевского[244], который при Пилсудском был министром, а кроме того, его ближайшим другом. Василевский – это как бы доверенный человек Пилсудского. Мне неудобно тогда было спрашивать об этом Василевскую, но ходили слухи, что Ванда Львовна – крестная дочь Пилсудского. Насколько это соответствует истине, не знаю, она же вовсе не стыдилась ни прошлого, ни своего отца. Помню также и такой случай, уже после разгрома гитлеровской Германии. Подросла дочь Ванды Львовны Эва, получила образование и работала в Москве в какой-то библиотеке. Разбирая архивы, пришла как-то к матери и говорит: «Я нашла книги моего дедушки и все их отправила в подвал. Содержание их явно антисоветское». Я встречался с Эвой еще при жизни ее мамы, когда Эва была лишь подростком. Сейчас не знаю ее судьбы. Василевская сразу заняла четкую просоветскую позицию, с пониманием отнеслась к вступлению наших войск на территорию, определенную договором Советского Союза с Германией, и стала разъяснять польским товарищам нашу позицию, чем оказала огромную помощь и ВКП(б), и мне лично, как секретарю ЦК КП(б)У. Вскоре я практически переселился во Львов, организовывая там всю повседневную работу. Нашлись затем и другие поляки, которые активно с нами сотрудничали, но все же равных Ванде Василевской не оказалось.

Что касается договора с Германией, то он был у нас опубликован не полностью. Была опубликована лишь та часть, в которой говорилось, что мы договорились о ненападении. Но, помимо этого, имелись пункты, которые касались польской территории и наших новых западных границ. Польша утрачивала независимость, что не было оговорено в тексте, однако вытекало из его духа: она превращалась в немецкий протекторат. Следовательно, наша граница получалась уже не с Польшей, а с Германией. Я лично всего текста договора не видел, но знаю об этом из информации от Сталина после подписания договора. Из договора вытекало также наше отношение к Литве, Латвии, Эстонии, Финляндии и Бессарабии. Судьба их территорий тоже была оговорена, причем эта часть тоже не была опубликована. Говорю об этом потому, что людям, которым следует ознакомиться с этими материалами, надо бы заглянуть в дипломатические документы, в текст договора. Я же считаю своим долгом высказаться, чтобы было вполне ясно, как я понимал этот договор и что им предусматривалось.

В те дни встречались и анекдотичные, смешные случаи. Хочу рассказать и о них. Мы долго находились под впечатлением работы, которая была проведена по разоблачению «врагов народа» и их уничтожению. Поэтому, когда мы заняли западные территории и сформировали там временные революционные комитеты, то самым ответственным местом у нас оказался Львов, столица Западной Украины. Там жило много украинских интеллигентов, раньше имевших австрийское подданство, затем польское. По своим настроениям они были проукраинцами. В Польше их обвиняли в том, что они просоветские лица, хотя это надо было понимать с оговоркой: все же они предпочитали не Советскую Украину, а просто Украину. А если их спросить о столице, то они сказали бы, что лучше всего украинскую столицу иметь во Львове. Председателем Львовского городского ревкома был утвержден первый секретарь Винницкого обкома КП(б)У Мищенко[245]. Как-то поздней осенью я зашел к нему в кабинет посмотреть, как он работает. Там толпился народ, надо было срочно решать вопросы городского хозяйства: о трамваях, о мощении улиц, которые были разрушены, о водоснабжении и электричестве. Люди, которые работали раньше на соответствующих постах, главным образом поляки, хотели определить свое положение при новой власти и пришли за этим в революционный комитет, чтобы засвидетельствовать, что они занимают вот такие-то и такие-то посты и хотят получить указания. Это было естественно.

Что же я увидел? Сидел председатель ревкома одетым в полушубок, поверх которого натянул шинель. Не знаю, как он сумел сделать это, потому что сам был огромного роста, крупный человек. На его ногах валенки, из шинели торчали два револьвера. Одним словом, только пушки у него недоставало за плечами, потому что слишком тяжела. Люди сидели и смотрели на него. Закончился прием. Остались мы одни, и я сказал ему: «Вы производите плохое впечатление не только насчет себя, но и о советских органах власти, о всех наших людях, о нашей трусости. Что вы сделаете вашими пистолетами, если кто-нибудь из террористов придет и захочет вас убить? Он застрелит вас вашими же пистолетами. Зачем вы их демонстрируете? Почему у вас торчат рукоятки? Спрячьте их в карманы и оденьтесь поприличнее». Мищенко был смущен и выражал явное непонимание моих претензий. Ведь он проявлял свою «революционность», свою «непреклонность»!

Пришлось нам спустя какое-то время пересмотреть назначения. Люди, которые работали здесь временно, возвратились на прежние посты. Мищенко тоже вернулся в Винницу. Во Львове были выдвинуты новые люди, но это было сложным делом, потому что польский аппарат власти не то что саботировал (я такого не припоминаю), но был деморализован, морально парализован. Конечно, наш приход его не воодушевлял и энтузиазма в работе не прибавлял. Спустя много лет после войны, когда я беседовал с Гомулкой, он рассказал, что был в рабочей обороне в те дни, когда мы вошли в Польшу, а потом мы его мобилизовали, и он еще какое-то время трудился в Киеве, на строительстве подземных железнодорожных переходов.

Сталин перед войной предложил проделать железнодорожные тоннели под Днепром: один – севернее Киева, другой – южнее. Работали там московские метростроевцы. Но мы не успели сделать переходы до войны, а после войны в них отпала надобность, и работы были прекращены. Остатки же тоннеля сейчас служат памятником прошлому.

Наша деятельность по советизации Западной Украины продолжалась довольно успешно, сопротивления мы тогда не встречали. Не помню активных, тем более вооруженных выступлений против нас. Позднее стал проявлять активность Степан Бандера[246]. Когда мы заняли Львов, он сидел в местной тюрьме, будучи осужденным в связи с убийством польского министра внутренних дел. Не помню сейчас, какой была роль Бандеры в этом: сам ли он стрелял в министра или был одним из тех, кто организовывал это убийство. Мы проявили тогда безрассудство, освобождая заключенных без проверки. Не знаю, правда, имелась ли у нас возможность произвести такую проверку. Все заключенные были освобождены, в том числе получил свободу и Бандера. Тогда его действия нам импонировали: он выступил против министра внутренних дел в реакционном Польском государстве. Не нам было оплакивать гибель этого министра. Но так как эти акции были произведены группами, которые не были друзьями Советского Союза, а были его противниками, националистами, ненавидевшими советский строй, то надо было бы это учесть. Позднее мы столкнулись с Бандерой, и он нам причинил очень много бед. Мы потеряли тысячи людей уже после войны, когда развернулась острая вооруженная борьба украинских националистов против Советской власти. Бандера оказался прямым агентом Германии. Когда Германия готовилась к войне и после начала войны, эти агенты германского империализма, националисты-бандеровцы активно помогали гитлеровцам.

Правда, когда Бандера увидел, что немцы и не думают выполнять данные ему обещания об образовании независимой Украины, он повернул свои отряды против них, но при этом не перестал ненавидеть Советский Союз. Под конец войны он сражался и против нас, и против немцев, а после войны возобновил борьбу с Советской властью. Кто же такой Бандера? Не все это у нас знают. Степан Бандера был из духовного рода, отец его являлся священником в Станиславской области не то в самом городе Станиславе. Учился Бандера во Львовском политехническом институте, имел образование. Сначала он стал вождем украинских националистов в западных областях Украины, а позже – общепризнанным вождем всего украинского национализма.

Когда после вступления Германии в войну против Польши наши войска вышли на разграничительную границу, наступил большой подъем настроения в украинском народе, да и у всего советского народа, с одной стороны, а с другой стороны – всех угнетало предчувствие, что, видимо, скоро разразится война, и она не минует Советский Союз. А если Советский Союз будет вовлечен в войну, то эти новые районы Западной Украины (как украинцы говорили «захидной»), вошедшие в состав УССР, в первую голову попадут в сферу огня. Западные украинцы по-разному переживали наступающую угрозу. Украинские националисты, озлобленные враги Советского государства, ждали войну и готовились к ней. Они радовались, потому что им заморочил голову Геббельс тем, что в результате войны немцев против СССР Украина получит государственную независимость. Они были ослеплены национализмом и не могли оценить величие передового советского строя. Эти люди ждали войны и все делали для того, чтобы ее приблизить. Они готовились к тому, чтобы облегчить немцам оккупацию Украины, считая, что Гитлер своими войсками очистит Украину от «москалей» и преподнесет им торжественно, на блюде незалежну Украйну.

Потом украинские националисты увидели, чем все кончилось; их надежды рухнули, а Гитлер стал их самих сажать в тюрьмы и вести против них беспощадную борьбу. Некоторые из них даже вынуждены были уйти в подполье и перейти к террористическим актам против немцев. Правда, эти террористические акты они совершали очень редко. Они накапливали силы, считая, что если Советский Союз начнет наступать против Германии, то им надо иметь свои войска, которые бы на завершающем этапе очистки территории от немцев позволили им захватить власть и создать Украйну, «незалежну» от «москалей», от Москвы. Вот такая ситуация сложилась в то время, когда мы боролись за укрепление Советской власти в Западной Украине и готовились к неизбежной войне.

Хочу рассказать о некоторых трагических случаях, которые пришлось наблюдать мне либо слышать о них, мне докладывали работники Наркомата внутренних дел. Наркомом внутренних дел Украины был в это время Серов[247]. Он незадолго до того окончил военную академию. В порядке укрепления органов госбезопасности тогда было много мобилизовано командиров на эту работу. В числе мобилизованных и он попал к нам наркомвнуделом Украины. Опыта такой работы у него еще не имелось. Это было плохо, но это же было и хорошо, потому что уже накопился вредный для страны и для партии опыт, приобретенный провокациями и при арестах невинных людей, их допросах с ухищренными истязаниями для вынуждения признаний, буквально с расправами. Допрашивающие сами уже были превращены в машину и поступали так, руководствуясь мыслью: если я этого не сделаю, то это же мне сделают вскоре другие; лучше я сам сделаю, чем это сделают надо мной. Страшно представить в наше время, что коммунисты вынуждены были руководствоваться в своих поступках не сознанием, не совестью, а каким-то животным, зоологическим страхом за собственную судьбу и, чтобы сохранить себе жизнь, губили жизни честных, ни в чем не повинных людей…

Серов согласно служебным обязанностям установил тогда контакты с гестапо. Представитель гестапо официально прибыл по взаимной договоренности во Львов со своей агентурой. Не знаю точно, какая у него имелась сеть агентов, но она была большой. Предлогом послужил «обмен людьми» между нами и Германией: лица, которые покинули территорию, занятую германскими войсками, и желавшие вернуться по месту своего жительства до захвата немцами Польши, получали такую возможность. И наоборот: лица, которые остались на территории, занятой немецкими войсками, но хотевшие перейти на территорию, занятую советскими войсками, тоже могли возвратиться к себе. Во время этой работы по обмену ко мне пришел Серов и рассказал: «У пункта регистрации желающих вернуться на польскую территорию стоят огромные очереди. Когда я подошел туда, мне стало больно: ведь главным образом очередь состояла из еврейского населения. Что с ним будет? И настолько люди преданы всяким там бытовым мелочам – квартире, вещам. Они давали взятки гестаповцам, чтобы те помогли им поскорее выехать отсюда и вернуться к своим очагам». А гестаповцы охотно это делали, брали взятки, обогащались и препровождали их прямо в лагеря. Мы же ничего не могли поделать, потому что наш голос для этих несчастных людей ничего не значил: они хотели попасть домой. Может быть, у кого-то оставались там еще и родственники. Одним словом, они хотели вернуться туда, где родились и где жили, хотя и знали, как немцы у себя, в Германии, расправились с евреями. И все же польские евреи, которые волей судьбы оказались на территории, занятой Советским Союзом, всеми правдами и неправдами стремились вернуться на землю, где уже господствовал фашизм и где им была уготована печальная участь. С другой стороны, много людей, особенно евреев, бежало от фашистов и к нам. Они ведь следили, как фашисты относятся к еврейскому населению, как они громили евреев у себя в стране, устанавливали для них особые «знаки отличия», чинили унижения и издевательства над еврейским народом. Должен сказать здесь и о Серове. Он в свое время был наказан и освобожден от министерской должности, так как проявил неосторожность. Но он при всех своих ошибках – честный и неподкупный человек. Я относился к нему с уважением и доверием.

А вот еще один случай, причины которого я не понял и был им очень огорчен. Во Львове оказалась Бандровска[248] (не ручаюсь за точность фамилии), известная польская оперная певица. Мне доложили, что она находится на нашей территории. Я попросил людей, занимавшихся вопросами культуры, провести с ней переговоры и, если она захочет, предоставить ей возможность петь во Львовской опере; если же нет, то предоставить возможность петь в киевской, харьковской или одесской опере. Одним словом, дать ей любую возможность. Я думал, что это ее соблазнит и что она останется у нас. Мне не хотелось, чтобы такая известная певица вернулась на польскую территорию, занятую фашистами. Ведь она там будет петь, и это станет как бы шагом, направленным и против польского народа, и против советского народа. Но она не захотела остаться и вернулась к себе. Когда вели с ней переговоры, Бандровска проявила хитрость: она вела переговоры с нами и как будто изъявляла желание принять наше предложение, а в то же время вела тайные переговоры с немцами. Они тайком переправили ее на территорию, уже занятую ими. Пришел ко мне Серов и говорит: «Бандровской нет. Она в Кракове и уже выступала в театре перед офицерами немецкой армии».

Польская интеллигенция, оказавшаяся на территории, занятой Красной Армией, по-разному воспринимала приход наших войск в Западную Украину и Западную Белоруссию. Многие интеллигенты, что понятно, были, как говорится, буквально огорошены. Они находились в состоянии какого-то шока. Их страна подверглась нападению гитлеровского государства, и вот Польша разгромлена, Варшава сильно разрушена, другие города – тоже. Что будет дальше? Воспитанные на буржуазных традициях, буржуазном понимании хода событий, эти люди как бы теряли свою самобытность, свое лицо. Они не могли понять, что польская культура и польская нация продолжают развиваться на территории, отошедшей к Советскому Союзу. Да, это была небольшая территория, заселенная поляками, в сравнении с территорией и населением, захваченными гитлеровской Германией. Естественно, поляки воспринимали и переживали все это очень глубоко и трагично. Некоторые из них выбирали из двух зол меньшее. Они были против Советской власти, но, сравнивая ее с тем, что принес полякам Гитлер, предпочитали Гитлеру Советы. Имелись и такие, которые, оказавшись на территории, занятой Красной Армией, потом, даже вне всякого «обмена людьми», бежали на территорию, занятую немецкими войсками. Кое-кто из них хотел таким способом уклониться от контактов с гестаповцами.

Во Львове в то время гестаповцев было очень много. Они попали туда по договоренности с нами, с целью содействия обмену населением. Но возникали также случаи, как с Бандровской, когда гестаповцы не согласовывали с нами списки отъезжающих и, пользуясь тем, что граница фактически была открытой и никаких трудностей для перехода не существовало, выписывали каким-то лицам фальшивые документы.

Продолжалась работа по установлению Советской власти и нормализации положения в западных районах Украины. Главным образом она была направлена на создание местных органов власти. В областные комитеты и в районные было привлечено много местных активистов. Не было недостатка в кадрах, которые становились на позиции советской действительности. Несмотря на сильные украинско-националистические позиции, имелось немало сочувствовавших нам коммунистов, несмотря на роспуск КПЗУ и выраженное нами недоверие к ней. Вообще-то КПЗУ была разгромлена еще во время «чисток» 1936–1937 годов. Руководство коммунистическими организациями Западной Украины практически было возложено на КП(б)У. Когда я еще в 1928–1929 годах работал в Киеве на посту заведующего организационным отделом окружного комитета, секретарем Киевского окружкома был Демченко. Именно он по решению ЦК КП(б)У отвечал за связь с КПЗУ и за руководство ее деятельностью. Демченко встречал людей «оттуда», они приезжали нелегально, получали от него указания и отбывали. Так велась организационная работа.

Демченко занимался также вопросами культуры. В Киеве находилась Украинская АН, видный историк Грушевский руководил в ней секцией истории Украины. Наблюдение за АН УССР тоже было возложено на Демченко, и он уделял ей много внимания. Через академию он был связан и с учеными, которые находились во Львове, на польской территории. Помню из их числа две фамилии: Студинский и Колесса[249]. Это были авторитетные среди интеллигенции люди, причем Колесса больше как ученый, а Студинский – как общественный деятель и хороший оратор. Он, выступая в польской печати, зарекомендовал себя как антипольская фигура, настроенная просоветски и проукраински. Однако, когда мы с ним в 1939 году встретились, выяснилось, что он был в политических вопросах без прочных убеждений. Итак, КПЗУ была разгромлена, а ее кадры, до которых дотянулась наша рука, были уничтожены как «провокаторы, изменники, предатели и агенты Пилсудского», уже умершего.

Коммунистическая партия Польши тоже была разгромлена и распущена Коминтерном. Ее руководство было уничтожено, так как жило в Москве и работало как раз в Коминтерне. Все, кто жил здесь, были арестованы и погибли, и Ленский[250], и другие. Осталась лишь молодежь. Берут[251] же уцелел, потому что был еще мало известен у нас и вообще не находился на территории СССР, а был в Польше. Совсем молодым был еще Гомулка[252]. И вот их партия была разгромлена, исчезло ее центральное руководство, практически же никакого руководства одно время не было. Гомулка до ареста его польскими властями работал, как он мне потом рассказывал, в Дрогобыче; где работал Берут, не знаю. Когда мы заняли Дрогобыч, то будущий председатель Госсовета ПНР Завадский[253], очень хороший человек, сидел в местной тюрьме. Он и раньше неоднократно сидел по разным польским тюрьмам и рассказывал мне, что хорошо знает их режимы. Шутил, что «лучшей» тюрьмой была дрогобычская.

Я уже упоминал, что мы в те месяцы занимались созданием выборных органов власти народов, населявших восточные области бывшей Польши. Теперь они должны были определить свое юридическое положение: с кем они будут? Хотят ли войти в состав Советского государства? Прошли выборы народных представителей. Я все это время находился во Львове и организовывал эту работу. Когда проходило заседание народных делегатов, я сидел в ложе и наблюдал. Сейчас уже не помню состав президиума собрания, но это были люди из западных областей Украины, хорошо нам известные, с определенными политическими позициями. Они открыто заявляли об этом в своих выступлениях и устно, и в печати. То были не какие-то подставные лица, если говорить грубо – не какие-то «наши агенты», нет! То были убежденные коммунисты. Когда они выступали, я не услышал ни одного оратора, который выражал хотя бы сомнение в том, что у них должна быть установлена Советская власть. Они с радостью, с пафосом заявляли, что их заветная мечта – быть принятыми в состав Советской Украины.

Эти собрания прошли на большом политическом подъеме. Не помню, сколько дней они длились. Но было приятно смотреть на происходящее, радоваться тому, что оно подтверждало нашу точку зрения: народ – рабочие, крестьяне, трудовая интеллигенция с пониманием относятся к нашей идеологии, принимают ее и на ее основе хотят строить свое будущее. Вот сила ленинских идей! Они жили в людях, несмотря на то, что польские власти делали все, чтобы изолировать их от СССР и извратить ленинизм, пугали людей Советской властью. Как раз в те годы развернулись репрессии, что тоже использовалось против нас с соответствующим толкованием. Если мы писали и говорили, что все это делается только для укрепления Советского государства, для расчистки путей к строительству социализма, то враги СССР давали, конечно, свои объяснения, вредные для нас. Такие точки зрения широко гуляли в Польше, в других буржуазных государствах. Однако, несмотря на столь усиленную обработку умов, когда пришла Красная Армия, народ принял нас как близких людей.

Собрание народных представителей районов, освобожденных Красной Армией, проходило во Львове очень торжественно. Люди, выступая, со слезами радости говорили о том, что они наконец-то дождались времени, когда возникнет единая Украина, что они воссоединились с братьями-украинцами. То были торжественные для нас дни, тем более что не только удовлетворились национальные запросы украинцев, но и укреплялась западная граница СССР. Она отодвинулась дальше. Исправлялась историческая несправедливость в отношении украинского народа, который никогда прежде не был в составе единой Украины. Теперь его чаяния сбылись. Правда, юридически это еще не было оформлено, потому что пока что состоялись лишь собрания во Львове. Пока что наблюдалось выражение чувств людей, которые освободились от гнета, и еще не было официально оформлено принятие их земель в СССР. Кроме того, еще оставались украинцы, которые жили за Карпатами, в Венгерском государстве. Дело в том, что после ликвидации Гитлером Чехословакии Закарпатская Украина вошла в состав Венгрии. Это учитывали наши украинцы и говорили: «Закарпатские украинцы пока не входят в нашу Украинскую Советскую державу, но настанет час, и они тоже будут вместе с нами». После Великой Отечественной войны так оно и произошло. После разгрома Гитлера Закарпатская Украина тоже вошла в состав УССР, так что Советская Украина объединила всех украинцев, живущих на своих исторических землях.

После львовского собрания народных представителей мы перенесли обсуждение этого вопроса в Киев. Заседание во Львове называлось собранием уполномоченных (что-то вроде Учредительного собрания). Оно обратилось с просьбой принять Западную Украину в состав УССР. В Киеве был созван республиканский Верховный Совет, а затем завершила дело сессия Верховного Совета СССР. Туда прибыли представители западных областей и выступали с той же просьбой. Этот акт совершался в торжественной обстановке. А я гордился тем, что от начала до конца находился в западных областях Украины и организовывал все дело. Как протекали аналогичные события в Белоруссии, подробно не знаю, ибо пользовался только газетной информацией. Белорусы тоже торжествовали победу, тоже были рады историческому акту воссоединения белорусского населения в одном государстве. По-видимому, у них были те же радости и те же трудности, что и у нас. Я так думаю. А кто пожелает, может найти материалы о них в печати.

Теперь – о Литве, Латвии и Эстонии. Об этих наших мероприятиях я знаю только из бесед, которые имел со мной Сталин, когда я приезжал в Москву. Мы, конечно, были очень рады, что литовцы, латыши и эстонцы будут опять входить в состав Советского государства. Тут и расширение территории, и рост населения, и общее усиление СССР. Мы получили довольно длинную береговую границу на Балтике. Раньше у нас имелся только узкий вход в Финский залив, а теперь – настоящая морская граница. Кроме того, рассуждали мы тогда, территория Латвии, Эстонии и Литвы, если разразится «большая война», стала бы плацдармом для иностранных войск, и Англии с Францией, и Германии. Так что эта акция улучшила наше положение в смысле организации обороны Советского Союза, что имело большое значение, потому что объединенные силы империалистического лагеря значительно превосходили в то время наши силы. Конечно, между народами Литвы, Латвии и Эстонии, с одной стороны, и населением Западной Белоруссии и Западной Украины – с другой, нельзя ставить знак равенства. Ведь в Прибалтике жили не части народов СССР, а отдельные народы. Но они обрели теперь возможность жить так, как жили в СССР все рабочие, крестьяне и интеллигенция. Для народных масс Прибалтики это был большой успех.

Их правители уступили свое место другим людям. Президент Литвы Сметона удрал в Германию. Правда, бежали не все, а кое-кому из прежнего руководства были даже предоставлены видные посты. Сопротивления нам не было оказано, а остальное было проведено по-другому, нежели в Западной Украине и Западной Белоруссии, советизация в Прибалтике проходила иначе. Там появились свои, теперь уже прогрессивные правительства. И не все их члены были коммунистами. Лацис[254], возглавивший правительство Латвии после Кирхенштейна[255], был коммунистом и к тому же известным писателем. А Кирхенштейн сначала не был. Не помню сейчас, кто из эстонцев и литовцев на первых порах возглавлял их правительства. Но и там были предприняты шаги такого же характера. Постепенно всюду там вводились советские порядки. Эстония, Латвия и Литва тоже вошли в состав Советского Союза, что было оформлено демократическими методами и при соблюдении всех юридических формальностей, которые требуются в таких случаях.

Осенью 1939 года встала также проблема Финляндии. Мы вошли с Хельсинки в контакт, чтобы договориться. Был выдвинут нами вопрос о том, что на случай войны нужно обезопасить Ленинград, который находился на расстоянии пушечного выстрела от финляндской границы. С территории Финляндии можно было сразу вести обстрел Ленинграда. Финляндское правительство проводило тогда враждебную политику в отношении СССР и демонстративно заигрывало с гитлеровской Германией. Главнокомандующим армией Финляндии был Маннергейм[256], бывший царский генерал. Он очень недружелюбно относился к Советскому Союзу. Финляндия действительно представляла для нас угрозу, но не сама по себе: ее территория могла быть использована вражескими силами более могучих государств против нас. Поэтому стремление Советского правительства обезопасить себя на северо-западе имело большое значение.

Начались переговоры с финляндской делегацией в Москве. Их подробностей я не знаю, так как я в то время находился во Львове. Позднее Сталин рассказывал мне о них, но детали не сохранились в моей памяти. Общее заключалось в том, что финны не приняли наших условий, после чего и сложилось решение добиться того же путем войны. А о подробностях я говорить не могу. Когда я в те дни приезжал из Киева, то редко располагал своим временем. Чаще всего мне звонил Сталин и вызывал к себе. Иногда я заставал Сталина одного. Тогда было легче обмениваться мнениями, а мне – излагать свои взгляды и высказывать те нужды, о которых я всегда говорил, приезжая с Украины. Но чаще, когда я оказывался у Сталина, там бывали Молотов, Ворошилов, Каганович. Реже Жданов, находившийся обычно в Ленинграде. Бывали также Берия и Микоян. Вот круг людей, который я встречал у Сталина чаще других.

Однажды, когда я поздней осенью 1939 года приехал в Москву, Сталин пригласил меня к себе на квартиру: «Приезжайте, покушаем. Будут Молотов и Куусинен». Куусинен[257] работал тогда в Коминтерне. Приехал я в Кремль, на квартиру к Сталину. Начался разговор, и по его ходу я почувствовал, что это – продолжение предыдущего разговора, мне неизвестного. Собственно говоря, речь шла о реализации принятого решения – о предъявлении Финляндии ультиматума. Договорились с Куусиненом, что он возглавит правительство только еще создающейся Карело-Финской ССР[258]. Карелия до этого была автономной республикой, входившей в состав Российской Федерации. Новая союзная республика должна была, по замыслу Сталина, объединить Карелию и «освобожденные» районы Финляндии в единой государственной структуре.

У Сталина сложилось такое мнение, что после того, как Финляндии будут предъявлены ультимативные требования территориального характера и в случае, если она их отвергнет, придется начать военные действия. Я, естественно, Сталину не возражал. Более того, я, как и он, считал, что это в принципе правильно. А насчет войны с Финляндией думал: достаточно громко сказать им, если же не услышат, то разок выстрелить из пушки, и финны поднимут руки вверх, согласятся с требованиями. Сталин заметил: «Сегодня начнется это дело».

В Ленинград заранее послали Кулика[259] для организации артиллерийского обстрела финляндской территории. Мы сидели у Сталина довольно долго, ожидали часа истечения ультиматума. Сталин был уверен, и мы тоже верили, что не будет войны, что финны в последнюю минуту примут наши предложения, и тем самым мы достигнем своей цели без войны, обезопасим страну с севера. Финляндская территория и ее естественные ресурсы нас не интересовали, ибо мало что дополняли к нашим необъятным просторам. Финляндия богата лесом, но не может же она равняться с нами. Не это нас привлекало. На первом плане стояли вопросы безопасности: повторяю, Ленинград находился под прямой угрозой. Потом позвонили, что мы все-таки произвели роковой выстрел. Финны ответили артиллерийским огнем. Началась война. Говорю это потому, что существует и другая трактовка событий: дескать, финны выстрелили первыми, а мы вынуждены были ответить. Но ведь это всегда, когда начинают войну, говорят о другом, что выстрелил первым он. В былые времена, как свидетельствует история, войны начинались иначе. Сейчас подобное увидишь разве что в опере: как театральным жестом один бросает перчатку, а другой ее поднимает, и начинается дуэль. В наше время войны, к сожалению, начинают по-иному. Возникает вопрос: имели ли мы юридическое и моральное право на свои действия? Юридически, конечно, не имели права. С моральной же точки зрения желание обезопасить себя и договориться с соседом оправдывало нас в собственных глазах.

И вот началась война. Я уехал через несколько дней на Украину. Мы были уверены, что если финны приняли наш вызов и развязалась война, причем в ней участвуют несоизмеримые величины, то вопрос будет решен быстро и с небольшими потерями для нас. Так мы думали и так хотели, однако история показала затем совсем другое.

Война оказалась довольно упорной. Финны проявили большую воинственность и большие военные способности. У них была хорошо организована оборона, и наши попытки пробиться через Карельский перешеек, самый короткий путь к ним, ни к чему не привели. Перешеек сначала оказался нам не по зубам. Там обнаружились неожиданно для нас хорошие железобетонные укрепления, удачно расположенная артиллерия, и мы наткнулись на неприступную крепость. В результате там полегло наших войск значительно больше, чем предполагалось по плану решения этого вопроса военными методами. Боевые действия затянулись до глубокой зимы. Тогда было решено обойти укрепления Карельского перешейка и ударить севернее Ладожского озера, где, видимо, у финнов таких укреплений не было. То есть мы хотели зайти с тыла. Когда же попытались сделать это, то там выявились еще более сложные условия, связанные с особенностями природной местности и климата. Финны – люди Севера, хорошие спортсмены, прекрасно держатся на лыжах. Наши войска столкнулись с подвижными подразделениями лыжников, вооруженных автоматическим оружием высокой скорострельности. Возник вопрос о том, чтобы и наши войска срочно поставить на лыжи. Но сделать это было не так легко. У нас воевали обычные, нетренированные красноармейцы. Вспомнили мы и о физкультурниках, но их имелось немного, хотя собрали их из Москвы, с Украины и из Ленинграда. Провожали мы их довольно торжественно, ибо была уверенность, что наши физкультурники «приедут и победят». А они почти все там погибли. Не знаю точно, сколько их возвратилось с той войны.

Сталин негодовал. Военные объясняли ему, что они не знали об укреплениях на Карельском перешейке – «линии Маннергейма», и стали обвинять во всем нашу разведку. Все это слилось в главное обвинение Ворошилову. Ведь он был наркомом обороны. За военные неудачи обвинять, собственно, больше и некого было. Не Сталина же. Ворошилов, значит, виноват, не предусмотрел, не разработал и т. п. Начальником Генерального штаба был тогда Шапошников[260]. Его люди занимались разработкой плана операции против Финляндии и занимали высокое положение в войсках. На Шапошникова же смотрели как на видного специалиста, хотя сам он решающего голоса не имел. Скорее у него был совещательный голос. Решал тогда от имени РККА военные вопросы Ворошилов.

То были страшные месяцы и по нашим потерям, и в смысле перспективы. Возьмем наш Военно-Морской Флот, который действовал на Балтике против финляндского. Казалось бы, соотношение должно быть отнюдь не в пользу финнов. Но наш флот действовал плохо. Вот один из случаев. При мне докладывали Сталину, что плыл по морю шведский корабль. Наши приняли его за финский, подводная лодка попыталась потопить его, но не сумела. А немецкие моряки это наблюдали и, чтобы уколоть нас, предложили помощь.

Сталин сказал нам: «Посол Германии Шуленбург передал предложение от Гитлера: если мы встречаем затруднения в борьбе против финнов на Балтийском море, то немцы готовы оказать содействие…» Сталин, разумеется, отказался, но буквально пришел в замешательство в результате этого случая, образно выражаясь, посерел. Можете себе представить! Будущий враг так нас оценивает. Открыто предлагает: «Давайте попросту отбросим всякие правовые соображения. Раз началась война, то надо использовать все с тем, чтобы в кратчайший срок решить задачу, поставленную перед военными силами». Гитлер демонстрировал нам наше же бессилие. Хотел, чтобы мы сами признали это, приняв его помощь.

В советском руководстве нарастала тревога. Пока не такая уж сильная, но нарастала. Как бы не померк ореол непобедимости Красной Армии. Как у нас тогда пели? «Если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов». Заронились семена сомнения. Если мы с финнами не сможем справиться, а вероятный противник у нас более сильный, то как же с ним тогда будем справляться? Нашими войсками на Карельском перешейке командовал Мерецков[261], севернее командовали другие[262]. Приходит ко мне Тимошенко и говорит: «Меня вызывают в Москву, наверное, поеду на Финляндский фронт». Уехал он и действительно возглавил все войска Северо-Западного фронта для прорыва «линии Маннергейма». Вновь решили главный удар не наносить с севера, в обход, а бить в лоб, разбить укрепления на Карельском перешейке и тем самым решить исход войны. Хорошо помню, как Сталин с горечью, грустью и иронией рассказывал мне, как протекала война с Финляндией севернее этого перешейка: «Там глубокие снега, идут по ним наши войска, в частях много украинцев, воинственно настроенных: “А де тут хвинны?” Вдруг сзади раздаются очереди из автоматического оружия. Наши люди падают. Это финны избрали такую тактику борьбы в лесах, забирались на сосны, прикрывались ветками, надевали белые балахоны и становились совершенно незаметными. Наши подходят, а их расстреливают в упор с деревьев. Таких стрелков прозвали там “кукушками”. И опять “твои” спрашивают: “Де же, де те зегзицы?” Пришлось вести с “кукушками” специальную борьбу, тренировать против них наших стрелков. Но на все это требовалось время, и учеба стоила нам большой крови».

Началась перезадуманная операция. Пересмотрели и тактику лобового удара, сосредоточили (почему же это сразу не сделали?) нужное количество артиллерии, самолетов, всего, что необходимо, и организовали новый удар. Разбили финские доты, перед мощной артиллерией они не устояли. Авиация тоже сыграла положительную роль. Сталин говорил об этом так: «Вот налетала на них наша авиация. Задание ей было: преградить финнам подвоз к фронту боеприпасов и снаряжения, то есть вывести из строя железную дорогу, разбомбить мосты и расстрелять паровозы с самолетов. Тактически это, конечно, правильно. Столько мостов там разбили, столько паровозов вывели из строя, что, казалось бы, финнам одни лыжи остались. Но нет, подвоз средств у них продолжается».

Наконец запросили финны перемирия. Начались переговоры. Договорились о прекращении войны, а потом подписали мирный договор. Отодвинулись финны от Ленинграда и еще уступили нам базу на полуострове Ханко, в Финском заливе. Тут мы стали анализировать причины того, почему мы оказались плохо подготовлены к войне и отчего она стоила нам таких больших жертв. Не знаю точно, сколько тысяч бойцов полегло там, но думаю, что очень много. Мне об этой войне подробно рассказывал Тимошенко. Выявилось, что говорили неправду о нашей разведке, будто она плохая и потому не сообщила нужных данных, так что мы не знали обстановку. Все это оказалось ложью. Наша разведка оказалась на должной высоте. Все доты, которые были построены финнами, вся «линия Маннергейма» – все это было хорошо известно и нанесено на карты. Видимо, просто допустили беспечность. Я даже не представляю себе, как это могло случиться. Ведь данные разведки – святая святых при разработке любой операции. Прежде всего изучается местность, на которой будут развернуты военные действия. А тут не просто местность, а укрепленный район. Сколько лет финны строили там эти железобетонные гранитные укрепления. Там и естественные условия для обороны хороши: леса, холмы, много озер и болот, мало дорог. Местность труднодоступна для транспорта, и там легко воздвигнуть оборонительный пояс. Тем более что буквально на месте и лес, и гранит для строительства полевых оборонительных сооружений. Финны хорошо это использовали. Вот почему победа стоила нам крови многих тысяч людей.

Я бы сказал здесь, что Финляндская война на деле обошлась нам, может быть, даже в миллионы жизней. Почему я так думаю? Потому что если бы мы финнов не тронули и договорились как-то без войны, то о нас имелось бы за рубежом иное представление. Ведь если Советский Союз еле-еле справился с Финляндией, с которой Германия расправилась бы очень быстро, то что останется от СССР, если на него двинутся немецкие войска, вышколенные, отлично организованные, имеющие хороших командиров, сильную боевую технику и большие массы военнослужащих? Гитлер рассчитывал, что расправится с СССР в два счета. Так родился курс на молниеносную войну и план «Барбаросса», основанные на самоуверенности. Питала эту самоуверенность в немалой степени злополучная, неудачно проведенная нами финляндская кампания. А вот если бы мы провели эту кампанию по-другому, как нужно, то дальнейшее развитие исторических событий могло пойти по-иному. Конечно, СССР как бы обманул Гитлера своими поступками в этой кампании, так что немецкая самоуверенность дорого обошлась Германии. Но мы же не притворялись нарочно зимой 1939/40 года, так как не знали заранее, чем все кончится и как потом развернутся события. А миллионы людей в войне с Германией потеряли.

Наши предположения до 1941 года, что правительство Финляндии в случае «большой войны» предоставит свою территорию нашим врагам, оправдались. Еще до Великой Отечественной войны мы знали, что Гитлер концентрирует свои войска в Финляндии у наших границ. Можно, конечно, сказать, что финны пошли на это, потому что были озлоблены и хотели вернуть потерянное ими путем войны вместе с Германией против Советского Союза. Такое понимание дела тоже не будет лишено здравого смысла. Напоминаю о том, как мы с (покойным теперь уже) Куусиненом узнали на квартире у Сталина, что первые выстрелы уже совершены именно с нашей стороны. Куда от этого денешься?

Что касается Финляндии, то я впоследствии не раз бывал в ней, встречался с финнами. У меня были самые хорошие отношения с президентом Кекконеном и его предшественником Паасикиви[263]. Это был «хороший буржуа», который искренне хотел мира с нами. Он, собственно говоря, и подписал мир, поскольку был инициатором дела и как бы посланцем от финляндского правительства к нам во время Второй мировой войны. В результате переговоров, которые он вел с нами, было достигнуто необходимое соглашение, и Финляндия вышла из войны против СССР. Это была важная победа, только она стоила много пролитой крови. Возникает опять вопрос: можно ли было обойтись без советско-финляндской войны? Не берусь делать окончательный вывод. Если же говорить о Сталине, который решал эти вопросы, то он начинал в 1939 году войну не для того, чтобы захватить Финляндию. Мы же ее не захватили, и когда фактически разгромили финляндскую армию в 1944 году, Сталин проявил здесь государственную мудрость. Территория Финляндии с ее населением не могла решить коренных задач нашей внешней политики: маленький народ, чья страна небогата естественными ресурсами, а подписание договора о перемирии с Финляндией, которая затем сама объявила войну Германии, – хороший пример для других сателлитов гитлеровской Германии. Выгода для нас от этого была большей, чем от оккупации. К тому же такой наш шаг оставил хороший след в видах на будущее.

Помню такой случай. Как-то приехал я с Украины в Москву, был у Сталина. Молотов рассказывал, как он пригласил Шуленбурга, посла Германии в СССР. Шуленбург являлся сторонником укрепления мирных отношений Германии с Советским Союзом и был решительным противником войны с СССР. Недаром 23 августа 1939 года, при заключении советско-германского пакта о ненападении, Шуленбург, с которым Молотов решал попутные вопросы, буквально сиял от радости и говорил: «Сам Бог нам помог, сам Бог!» Тогда мы отнеслись к его словам как к дипломатической игре. Но потом история показала, что это у него было искреннее настроение: он понимал желательность улучшить отношения Германии и СССР, положить их на мирную основу. Он докладывал позднее о том же Гитлеру, но на его слова не обратили внимания. А во время заговора против Гитлера летом 1944 года в него был вовлечен и Шуленбург. Заговор провалился, в числе казненных оказался и Шуленбург.

Вернусь к рассказу Молотова. Проходя коридорами Наркоминдела, Шуленбург увидел, что на радио у нас сидят стенографистки и записывают нужные передачи. Он в удивлении спросил: «Как? У вас стенографистки ведут запись?» И тут же осекся. Молотов доложил о том Сталину. Наши решили, что, видимо, у немцев имеются технические средства записи. Записывают не стенографистки, а аппараты. Только после войны мы узнали, что существуют магнитофоны. Раньше мы об этом ничего не знали. Немцы же имели еще до войны магнитофоны. Поэтому радиоразведку они вели более организованно. Передача секретных радиотелеграмм осуществляется на больших скоростях, и почти никакая стенографистка записать их не успеет. Тем более когда они кодированы. Магнитофон же может записать, а потом работать медленнее: можно все прослушать, чтобы подобрать ключ к коду. Мы это делать еще не умели, так как у нас не было соответствующих технических средств. По таким деталям фашисты тоже судили о нашем военно-техническом уровне, нашей военной оснащенности, чувствовали нашу слабость, и это укрепляло их желание поскорее развязать войну. Но они эту слабость преувеличивали.

Итак, после зимы 1939/40 года в стране было сравнительно мало людей, которые по-настоящему знали, как протекали и к чему политически привели военные действия против Финляндии, каких жертв потребовала эта победа, совершенно несоизмеримых с точки зрения наших возможностей, каково реальное соотношение сил. Сталин же в беседах критиковал военные ведомства, Наркомат обороны, а особенно Ворошилова. Он порою все сосредоточивал на личности Ворошилова. Я, как и другие, был тут согласен со Сталиным, потому что действительно в первую голову отвечал за это Ворошилов. Он много лет занимал пост наркома обороны. В стране появились «Ворошиловские стрелки» и тому подобное. Ворошиловская хвальба усыпляла народ. Но виноваты были и другие. Помню, как один раз Сталин во время нашего пребывания на его ближней даче в пылу гнева остро критиковал Ворошилова. Он очень разнервничался, встал, набросился на Ворошилова. Тот тоже вскипел, покраснел, поднялся и в ответ на критику Сталина бросил ему обвинение: «Ты виноват в этом. Ты истребил военные кадры». Сталин ему соответственно ответил. Тогда Ворошилов схватил тарелку, на которой лежал отварной поросенок, и ударил ею об стол. На моих глазах это был единственный такой случай. Сталин в первую голову чувствовал в нашей победе над финнами в 1940 году элементы поражения. Очень опасного поражения, которое укрепляет наших врагов в уверенности, что Советский Союз – колосс на глиняных ногах. Международные политические последствия могли оказаться самыми неблагоприятными.

Кончилась критика тем, что Ворошилов был освобожден от обязанностей наркома обороны, а вместо него был назначен Тимошенко. Вскоре он стал Маршалом Советского Союза. Не помню сейчас, какой новый пост был дан Ворошилову, но долгое время он находился как бы на положении мальчика для битья.

Но одной констатации дела и гнева, оправданного, я бы сказал, гнева, в связи с ходом войны 1939–1940 годов было недостаточно. Следовало сделать должные выводы. Выводы же должны были заключаться не только в освобождении Ворошилова от должности и назначении другого лица на пост наркома. Нужно было иметь в виду, что «большая война» неизбежна. Требовалось срочно наверстать упущенное, найти в нашей экономике те бреши, в результате которых мы несли потери, выше поднять боеспособность Красной Армии и, самое главное, заиметь новые кадры.

Мне довелось познакомиться с Кирпоносом[264], когда он командовал войсками КОВО. Очень хороший командир и честный человек. И погиб он, как истинный гражданин Советского Союза. В Финляндскую кампанию он командовал дивизией, отличился в боях, получил потом генеральское звание и стал Героем Советского Союза. КОВО стоял примерно на том же по значению месте, как и Белорусский Особый военный округ (БОВО). Если БОВО грудью заслонял Москву от вражеского нападения с запада, то КОВО тоже находился на направлении главного удара. Там имелись благоприятные рельефные и почвенные условия для развития наступления механизированными войсками с запада на киевском направлении: хорошие дороги, почти нет болот. За границей писали, что это танкодром, что там можно, развернув танковые соединения, показать, на что они способны. Оценка оказалась правильной. В Великую Отечественную войну так и произошло. Назначив сюда Кирпоноса, считали, что он подходит по моральным качествам. Это было верно. Но у него не было опыта руководства таким огромным количеством войск. Видимо, других, более подходящих командиров, после кровавой мясорубки 1937–1938 годов, просто не осталось. Отсутствие же опыта потом сказалось на организации боев в ходе столкновений с гитлеровскими войсками. Кирпонос был далеко не Якир!

После Финляндской кампании требовалось сейчас же посмотреть еще раз, как мы обеспечены вооружением и боевой техникой, тут же приступить к перестройке промышленности, переводя ее на военный лад, чтобы полностью быть готовыми к войне. Хотя мы и не знали, какое время нам дано для передышки и когда на нас нападет враг, считаю, что реально делалось очень мало нового по сравнению с мирным временем. Это было страшное упущение, и потом мы за это поплатились, когда в первые месяцы войны у нас катастрофически не хватало вооружения и боевой техники. Сталин, как я полагаю, ожидал, что развернутся затяжные сражения английских и французских войск против немецких. Они истощат Гитлера. Таким образом окажутся сорванными его планы сначала разбить Запад, а потом Восток, то есть рухнет стратегия, заложенная им в идею подписания договора 1939 года с СССР о ненападении.

В тот период и Сталин, и Гитлер выполняли (а иногда делали вид, что выполняют) обязательства, взятые по августовскому договору и согласно сентябрьскому договору о дружбе и границе. Молотов часто докладывал: «Вот Шуленбург сказал… Шуленбург передал…» Согласно договору о дружбе мы должны были поставлять Германии зерно, нефть и мн. др. Все это мы пунктуально выполняли, гнали железнодорожные эшелоны в Германию. Со своей стороны Гитлер должен был нам предоставить крейсер. Он был уже на плаву. Его доставили в Ленинград, и там было организовано окончание корабельных работ. Гитлер прислал своих специалистов, которые помогали в постройке этого крейсера[265]. Я узнал об этом так. Крупный немецкий военно-морской начальник приехал в Ленинград для консультации. Ему отвели соответствующее помещение, создали необходимые условия, а потом возник скандал. Скандал устроили немцы, причина же была такой. Наша разведка обставила квартиру этого специалиста подслушивающими и фотографирующими аппаратами; кроме того, он оказался любителем женского пола, и разведка подбросила ему девицу. В одну из ночей его сфотографировали вместе с нею, чтобы уличить в непристойном поведении. Но наша техника, видимо, была плохая, и он услышал шум – щелчки работавшего аппарата. Стал искать, в чем дело, и нашел. На стене висела большая картина, в ней искусно было вырезано окно и вставлен фотоаппарат. Он заявил протест. Немцы оказались безразличны к его встречам с девицей, а наши-то чекисты думали, что фотографии дадут возможность завербовать его. Сталин тогда критиковал Берию за неудачу. Так я и узнал про это событие. Чем закончилось дело, не знаю. Крейсер же так и стоял у нас до конца войны недостроенным. Гитлер, посылая нам недостроенный корабль, вероятно, полагал, что успеет разбить нас, а потом вернет крейсер Германии.

Мы имели соглашение с Чехословакией, с фирмой «Шкода», которая должна была поставить нам зенитные пушки. Наши 85-мм зенитки, с которыми мы потом воевали, изготовлялись во многом по образцам, купленным у «Шкоды». Кроме того, мы получали у «Шкоды» и другие орудия. Но фирма не успела выполнить заказ до того, как Чехословакию захватил Гитлер. А теперь он дал указание, и «Шкода» выполнила прежний заказ, поставив нам какое-то количество крупнокалиберных орудий. Что касается зениток, то мы их использовали и как зенитные орудия, и как противотанковые. Итак, Гитлер делал все, чтобы создать видимость, будто Германия выполняет обязательства, взятые по договору с СССР.

Как же выглядели в тот период наши взаимоотношения с Германией с позиций Украины? Мы имели границу непосредственного соприкосновения с Германией. После ликвидации Польского государства Гитлер сначала держал у советской границы войска, укомплектованные солдатами возрастов не первого призыва. Это были воинские части не первого эшелона. Но мы видели также, что фашисты усиленно работают по укреплению границы. Если провозглашена дружба, то зачем такие усиленные работы? Это выглядело подозрительно. Конечно, командование КОВО докладывало Сталину. Сталин тоже понимал неснятую угрозу СССР, но вроде бы не обращал внимания на доклады и давал в ответ свое объяснение, которое нас в Киеве вовсе не укрепляло в смысле надежды избежать войны с Германией. Одновременно стали наглеть украинские националисты, начавшие конкретно действовать. К нам попали неопровержимые документы, уличавшие их в том, что они переметнулись к Берлину, получали оттуда деньги и инструкции: тоже одно из веских доказательств того, что Гитлер готовится напасть на нас и использует националистов как свою агентуру. Он хотел, рванув на Украину, иметь националистический «украинский прожектор», который освещал бы обстановку в разведывательных целях и стал немцам первоначальной опорой. Как раз эти функции и взяла на себя националистическая свора Западной Украины.

Стали мы перешивать железнодорожную колею Западной Украины с узкой на широкую, то есть с европейской на советскую. А немцы, бывавшие у нас в Прикарпатье, под каким-то предлогом попросили (через контакты своих органов безопасности с нашими органами) не делать этого. Серов сообщил мне об этом. Тогда я сказал Сталину: «Они считают, что прежняя железная дорога вскоре им пригодится. Это же по размерам их колея, и они просят не перешивать ее». Сталин выругался и приказал: «Перешить!» Правда, во время войны переделать линию заново вовсе не долго. Строители идут вслед за войсками, и если рельсы на месте, шпалы на месте и не разрушено железнодорожное полотно, то им остается только раздвинуть рельсы, вынув старые костыли, и забить новые.

Дела предвоенные

В 1940 году нами была проведена операция по освобождению Бессарабии от румынских войск. Это тоже вытекало из августовского договора 1939 года, который был подписан с немцами. Но, кроме того, тут мы хотели вернуться к исторической правде, которая была нарушена румынским королевским правительством после Октябрьской революции. Румыны были союзниками России против Германии в Первой мировой войне. Однако когда после Октябрьской революции они почувствовали нашу слабость, то двинули свои войска, оккупировали Бессарабию и удерживали ее до 1940 года.

Я, будучи членом Военного совета Киевского Особого военного округа, принимал активное участие в организации освобождения Бессарабии. В это время командовал войсками КОВО Жуков. Тимошенко к тому времени стал наркомом обороны СССР. Был детально разработан план продвижения наших войск и занятия исходных позиций, намечены переправы, созданы ударные группы. Одним словом, все, что нужно сделать для того, чтобы успешно провести эту операцию, было планом предусмотрено. Вопрос заключался только в том, окажут ли сопротивление румынские войска. На границе они держали себя очень плохо. Они часто совершенно без всякого повода стреляли по пограничникам, которые несли охрану нашей границы, по колхозникам. Эта граница не считалась у нас спокойной. Румыны проявляли враждебность к нам, хотя мы ничего не позволяли себе в отношении румынской границы и румынских пограничников. Поэтому мы не знали, как румынские войска будут вести себя.

Предъявили мы ультиматум, и наши войска стали готовиться к переправе через Днестр. Румыны не оказали сопротивления и стали отходить. Я не помню сейчас, какие дипломатические переговоры велись, как они протекали и чем завершились, но мы стали переправляться на правый берег Днестра, а румынские войска стали отходить от границы. Мы переправлялись совершенно беспрепятственно. В это время мы с маршалом Тимошенко были на тираспольском направлении. Как только переправились на правый берег Днестра, сразу же соприкоснулись с населением. Оно нас встречало радушно, даже очень радушно. В тот же день Тимошенко предложил полететь на самолете в глубь Бессарабии за линию румынских войск и сесть на лугу около деревни Фурманка[266]. Он хотел, конечно, повидать своих близких, брата, сестру. Почти у всякого человека набирается много родственников, особенно если родственник занимает такое высокое положение, как тогда Тимошенко – нарком обороны великой страны. Он уверял, что мы спокойно сядем на самолете: там хороший луг недалеко от его деревни, а потом мы дойдем или сбегутся люди и довезут нас. Это было немножко рискованно, потому что румыны передвигались в этом районе к Пруту и за Дунай, а мы должны садиться на территорию, которая еще не освобождена от румынских войск.

Полетели мы, сделали круг. С воздуха Тимошенко узнал свою Фурманку и показал мне в окно: вот озеро, какая там охота! Начались тут всякие воспоминания о его детстве и юности. Он не был в Фурманке с начала Первой мировой войны, как его призвали в армию. Его, естественно, тянуло в родные места, где он провел свое детство. Сели мы на лугу, сейчас же со всех сторон сбежались люди; кто пеший, кто верхом на лошади или в запряжке. Сейчас же самоорганизовался митинг. Помню, выступал какой-то бородатый крестьянин. Мне говорили, что он старообрядец. Одно не подтверждало, что он старообрядец: уж очень он отборно ругался в адрес румынских офицеров. Я давно не слышал такой отборной, неповторимой русской ругани. Он это делал публично на большом митинге, а ругал он их даже за то, что румынские офицеры красят губы, и сравнивал их с непутевыми женщинами (но он применил другое выражение).

На этом митинге оказался и священник. Потом он подошел к нам и расцеловался с Тимошенко. Позже я узнал, что этот человек стал священником во времена оккупации Бессарабии Румынией и что он выходец из семьи, состоящей в родственных связях с Тимошенко. Дали нам, кажется, лошадей, и поехали мы к Фурманке. Фурманка нас встретила очень хорошо. Говорю – нас, потому что я тоже там был, но это была торжественная встреча их земляка Тимошенко. Сейчас же нас пригласил к себе брат Тимошенко, потом приехала его сестра.

Началось угощение. Стали приходить знакомые. Дело уже близится к ночи. Вижу, воспоминаниям, беседам и вину нет конца. Каждый, кто приходил, обязательно приносил огромный сулей (так называют там большие бутыли вина). Тогда я сказал: «Вы тут родственники и знакомые, ведите беседу, а мне разрешите удалиться». Я ушел в большой сарай и спал там. Утром встал я рано, но уже рассвело. «Как, – спрашиваю, – маршал? Спит или встал?» – «Маршал еще и не ложился». Я зашел в дом, а они еще продолжали сидеть за столом и вели беседу. Кончилось тем, что к нам прибежал посыльный от Жукова с донесением, что Москва очень беспокоится и ищет Тимошенко.

Из этой Фурманки мы вылетели тем же самолетом и полетели в Черновицы. Там, около Кишинева или в Черновицах, был организован штаб и имелся телефон ВЧ, по которому можно было поговорить со Сталиным. Прилетели мы туда и поговорили с Москвой, доложили, что все хорошо и наши войска вышли на новую границу, то есть на Прут и Дунай. Так мы заняли территорию, которая после Октябрьской революции была отторгнута румынами, воспользовавшимися военной слабостью молодой Советской республики. Наши войска вышли на ту границу, которая была до Первой мировой войны, но с некоторым исправлением в районе Черновиц и Тернополя: эти территории до Первой мировой войны входили в состав Австро-Венгерской монархии. Здесь исправления были сделаны в нашу пользу, и это исторически оправданно, потому что эти земли населяли украинцы. Следовательно, украинцы, проживавшие на этой территории, воссоединились со всем украинским народом и вошли в единое Советское государство. Я считаю, что и юридические, и моральные права, безусловно, были на стороне Советского правительства, на стороне ВКП(б), на стороне действий, которые осуществлял тогда от имени партии, от имени нашего государства Сталин.

Спустя какое-то время после разгрома войск Англии и Франции в 1940 году, захвата немцами Парижа и капитуляции Франции у нас упорно носились слухи, а западная печать открыто писала, что немцы направляют свои войска в Румынию. Поэтому занятие нами Бессарабии еще больше толкнуло Антонеску[267] в объятия Гитлера. Антонеску правил страной от имени короля, он определял там политику. Это был человек профашистских взглядов. Следовательно, надо было учитывать, что этот участок границы тоже должен быть под строгим наблюдением и надо что-то делать, чтобы укреплять там наши новые рубежи. Однако на советско-румынской границе по линии Прут – Дунай мало что делалось. Можно даже сказать, что ничего не делалось. Мы только ввели свои войска и расположили их в соответствующих местах. Каких-то работ по созданию укреплений на границе не производилось. И когда началась война, граница там оказалась очень слабой.

Итак, уже закончился период «странной войны» Франции и Англии против Германии, когда война была объявлена, войска сосредоточены, но активных военных действий не велось. Эта «странная война» вселяла некоторую тревогу в руководство Советского Союза. Мы опасались, не закончится ли она сговором между Англией и Францией, с одной стороны, и гитлеровской Германией – с другой, в результате чего гитлеровскую военную машину направят на восток, то есть против СССР? Это было вполне реально, хотя некоторые у нас этого и в мыслях не допускали. Никакого особого противоречия не было в таком сговоре, потому что и та и другая стороны стояли на капиталистических основах; и та и другая стороны ненавидели марксистско-ленинское учение и наше государство, которое было единственным островом социализма в капиталистическом окружении.

Наконец на Западе начались активные военные действия. Это была весна 1940 года. Точного числа я уже не помню, но каждый грамотный человек может отыскать его в справочниках. Немцы перешли в наступление, и перешли в таком месте, где их меньше всего ожидали. Главные силы Франции были сосредоточены на «линии Мажино». Я не изучал специальную литературу и не могу сказать, насколько эта линия была неприступной. Но печать твердила об этом и во время ее строительства, и после. Поэтому в ответ на постройку «линии Мажино» Гитлер построил «линию Зигфрида». Таким образом, и с той и с другой стороны вроде бы были неприступные валы, как их называли. Это успокаивало, обнадеживало французов и ослабляло их волю к должной организации войск, мешало им предусмотрительно относиться к другим возможностям, которые могут использовать немцы против Франции и Англии.

Немцы ударили через Голландию и Бельгию. Сопротивление этими странами было оказано слабое, и немцы вышли на территорию Франции. Там они без больших затруднений разгромили французско-английские войска и двинулись в глубь страны. В районе Дюнкерка они устроили большой разгром войск противника, и англичане сразу же приступили к эвакуации своих войск на Британские острова, они успели вывезти много своих войск. Все говорило о том, что Великобритания отказалась от борьбы против немцев на территории Франции. Тогда в печати очень много писали о применении немцами нового метода ведения войны: выброска воздушного десанта в тылу противника. Десант наводил буквально панический страх на французов и обращал их в бегство. Немцам был открыт путь на Париж.

В это время я случайно (не помню, у меня ли имелись какие-то вопросы или Сталин меня вызвал) был в Москве. Я видел, что Сталин очень озабочен развитием военных событий на Западе. Но он не распространялся по этому поводу и не высказывал своей точки зрения. В ходе обмена мнениями он говорил только, что французы и англичане оказались очень слабыми, не сопротивляются немцам, и те наступают, реализуя свои замыслы… Было получено известие по радио, что немцы вступили в Париж, французская армия капитулировала. Вот тут Сталин нарушил свою замкнутость и очень нервно выругался в адрес правительств Англии и Франции за то, что они допустили разгром своих войск.

Сталин тогда очень горячился, очень нервничал. Я его редко видел таким. Он вообще на заседаниях редко сидел на своем стуле, а всегда ходил. Тут он буквально бегал по комнате и ругался, как извозчик. Он ругал французов, ругал англичан, как они могли допустить, чтобы их Гитлер разгромил. В это время у него был как раз я и еще присутствовал, наверное, Молотов. Он всегда бывал у Сталина. Редко, когда я был у него, не было там Молотова или Берии. Жданов бывал тоже часто, но реже. Почему Сталин так реагировал на падение Парижа? Теперь немцы выполнили свои цели на Западе, вынудили Францию капитулировать, создали там прогерманское правительство во главе с Петеном[268]. Для них это был конец войны во Франции. У немцев оставалась одна цель – принудить капитулировать Англию и организовать вторжение на Британские острова. Победа немцев во Франции – это уже был сигнал, что угроза войны против Советского Союза возросла. На Западе силы, враждебные немцам, разбиты; следовательно, у них остается главная задача – сокрушить Советский Союз, который привлекал немцев с давних времен и богатствами, и своей территорией. Но главным было столкновение идей. Ведь Гитлер взял на себя священное обязательство быть освободителем Европы и мира от марксизма. Поэтому главный враг, враг № 1 – это марксистско-ленинские идеи, а главный носитель этих идей и претворитель их в жизнь – народы Советского Союза. Война против нас была неизбежна. Она уже была объявлена в книге Гитлера «Майн кампф». Этот момент приближался, и Сталин тревожился.

Он тревожился еще и потому, что уже понимал, что наша армия не так сильна, как об этом писали в газетах и говорили на митингах. Свою слабость Красная Армия показала в войне с финнами, где были большие потери и с трудом решались поставленные задачи. В результате Финляндской войны произошла смена в руководстве Наркомата обороны: Ворошилова заменил Тимошенко.

Легкий, без особых усилий со стороны немцев разгром англо-французских войск еще больше пугал Сталина. Правда, во Франции нашлись люди, которые не признали капитуляции, бежали из страны и организовали свое движение. Возглавил его де Голль[269]. Мы были уверены, что французская компартия тоже все сделает для того, чтобы организовать борьбу против оккупантов. Но для этого требуется время, а немцы, конечно, используют все возможности, чтобы поскорее достичь своей конечной цели на Западе – разгрома Англии то ли путем вторжения, то ли путем дипломатических переговоров. Все это развязывало немцам руки на Западе, обеспечивало их тыл и давало возможность двинуть свои войска против Советского Союза.

С приходом маршала Тимошенко работа в Наркомате обороны, по моим наблюдениям, зашевелилась. Это были довольно слабые, разрозненные наблюдения. Я только что слышал другой раз, как докладывает Тимошенко Сталину или Сталин звонит Тимошенко по военным вопросам. В то время все искали возможности создания лучшего стрелкового оружия. После Финляндской войны встал вопрос о создании автоматического скорострельного оружия для вооружения пехоты. В это же время началось внедрение в войска новой, облегченной и скорострельной винтовки с бо́льшим количеством патронов в обойме. По этим вопросам много спорили. Часть военных резко высказывалась против внедрения в войска автоматического оружия, аргументируя свою точку зрения тем, что уменьшится кучность стрельбы и, следовательно, эффективность огня. Понадобилась Финляндская война, в которой финны успешно применяли немецкие автоматы, чтобы решить этот спор.

Всеми этими вопросами Сталин занимался сам, и больше никто к этому не был допущен. Так же и с танками. Помню, мне Сталин сказал в 1940 году: «Вы обратите внимание, в Харькове на бывшем паровозостроительном заводе создается дизель большой мощности. Это очень интересный, впервые создаваемый в Советском Союзе дизель. Я имею в виду, что, может быть, его возможно будет использовать на тяжелых бомбардировщиках». Сталин считал, что если дизель поставить на самолет, то будет меньше расход горючего, увеличится дальность полета. Это тоже характерно: он сказал мне, что на этом заводе делается дизель, который необходим для военных целей, а я, секретарь Центрального Комитета КП(б)У, этого не знал. И неудивительно: надо было знать порядок, который тогда сложился. К военным заводам у нас допуска совсем не было. Туда партийных работников не пускали. Хотя там, на заводе, была партийная организация, я и не знал о разработке дизеля, мне не докладывали. Что там производили паровозы, мне было известно, а что там делали дизель, я не знал. На заводе был отгорожен цех, он охранялся, проход туда был с особыми пропусками, и никто не имел права совать нос в эти дела. Знали лишь Сталин и те, кто имел прямое отношение к организации этого производства.

И только когда мне позвонил Сталин, я поехал на этот завод и познакомился с конструктором дизеля тов. Чупахиным[270]. Дизель был очень интересный. Я не мог сделать заключение, может ли он быть пригодным для установки на бомбардировщике. Но для танка (а Чупахин его строил для танка) это был хороший дизель. Парторгом ЦК на этом заводе тогда был Епишев. Он только что, по-моему, закончил Военную академию и был назначен парторгом ЦК, то есть не выбирался партийной организацией, а был утвержден Центральным Комитетом ВКП(б) и не был подотчетен местным партийным организациям.

Я установил связь с заводом и стал наблюдать за ходом работ. Не помню, в каком месяце, но это было летом, мне позвонили, что такого-то числа под Харьковом, на Северском Донце будет испытываться танк Т-34. Это был новый, многообещающий танк. Я сейчас же выехал в Харьков: хотел посмотреть, как работает дизель и что это за танк. Прибыл я в Харьков и в тот же день выехал на полигон на поле, восточнее Харькова. Место для испытания танка было очень хорошо выбрано: там сыпучие пески и там же сильно заболоченные места около озера. Я наблюдал, стоя на возвышенности, как буквально бегает танк, преодолевая препятствия и в песках, и в болотах.

Помню, еще произошел тогда такой инцидент. Я его много раз вспоминал, когда позднее встречался с этими товарищами. Рядом со мной на испытаниях стояли люди, которых я не знал лично. Один из них, красивый мужчина лет тридцати восьми, может быть, сорока, в синем, ладно сшитом, чистеньком комбинезоне, спрашивает меня: «Товарищ Хрущев, как вы оцениваете танк? Хороший танк?» Я говорю: «Видимо, танк очень хороший, действительно, грозой будет для наших врагов. Но танк-то танком, танк – это вроде телеги, а сердце танка – двигатель. Раз двигатель хорош, поэтому он и бегает». Он, человек умный и с юмором, глянул на меня и говорит: «Вы, видимо, товарищ Хрущев, ошиблись. Вы считаете, что я конструктор дизельного двигателя, то есть Чупахин, а я не Чупахин, я Кучеренко[271], один из группы инженеров, которые создают этот танк. Танк – это вам не телега!» – и улыбнулся. Я извинился и говорю: «Вы правильно определили, я действительно принял вас за Чупахина. У меня такое вот мнение, не знаю, насколько оно правильно, но я все-таки оцениваю по двигателю силу и маневренность танка». Он, как инженер-конструктор, стал мне объяснять достоинства конструкции этого танка. Потом я на практике убедился, что он был прав. Эти танки действительно оказались очень грозным оружием Красной Армии, но, к сожалению, к началу войны их было еще очень мало.

После разговора со Сталиным я часто приезжал на этот завод и довольно подробно знакомился с производством, с организацией завода. Тогда Сталин поставил задачу расширения завода, запуска дизеля в серию и организации широкого производства танков Т-34.

Война неумолимо надвигалась. Хотя при встречах Сталин беседовал по этому вопросу очень редко, даже избегал этой темы, замыкался, но было заметно, что он очень волнуется и его это очень беспокоит. Это было заметно и по тому, что он к тому времени стал пить, и довольно много пить, причем не только сам, но и стал спаивать других. Обязательно, если он вызывает, у него бывает очень много народа. Он собирал как можно больший круг людей. Я думал, что он так волнуется потому, что начинает, оставаясь один, плохо себя чувствовать, поэтому ему нужна большая компания с тем, чтобы в этой компании как-то отвлечься от мыслей, которые его беспокоят. А мысли эти: неизбежность войны, а главное (о чем он, видимо, думал), что в этой войне мы потерпим поражение. Войны-то в былые времена он не боялся. Наоборот, считал, что война принесет нам победу и, следовательно, расширение территории, где будут установлены новые, социалистические порядки, будет развеваться победоносное революционное марксистско-ленинское знамя. Но в тот период он так уже не думал, а, наоборот, видимо, беспокоился о том, что если начнется война, то мы можем потерять то, что завоевали под руководством Ленина.

После капитуляции французов немцы обнаглели. Наглость эта проявлялась в бесцеремонности перелетов разведчиками их воздушных сил границы Советского Союза. Они углублялись до Чернигова, а однажды мы засекли, как они летали над Шосткой. Видимо, разведывали пути бомбежки Шосткинского порохового завода. Бывали случаи, когда немцы совершали вынужденную посадку. Помню, в районе Тернополя сел самолет, и крестьяне буквально захватили в плен немецких летчиков. Кончилось это тем, что этих летчиков отпустили, исправили самолет, и все это прошло тихо, даже, по-моему, протеста не было. Это еще больше вызывало уверенность фашистов в их безнаказанности.

На границе мы видели, что немцами уже стягиваются войска, что они готовятся и что война неизбежна. Естественно, мы беспокоились не меньше Сталина. Помню, мы с командующим войсками КОВО обратились с письмом к Сталину. Я, как секретарь ЦК КП(б)У, предложил написать Сталину, рассказать, что делается у нас на границе со стороны немцев. Чтобы мы не были застигнуты врасплох, нам надо произвести кое-какие работы по укреплению границы. Там велись работы по созданию долговременных железобетонных укреплений с артиллерийскими и пулеметными установками. Это дело двигалось очень медленно, и было видно, что мы не успеем закончить эти работы. Поэтому я предложил командующему написать такое письмо. Он согласился.

Мы обратились к Сталину с просьбой разрешить нам временно мобилизовать 150 тыс. или больше колхозников, вывести их на границу, сделать противотанковые рвы и другие земляные работы по укреплению границы. Мы считали, что это нужно сделать. Мы понимали, что немцы будут видеть все, да немецкая агентура в западных областях Украины была довольно широкой. Поэтому скрытно ничего сделать было нельзя. Но и немцы открыто вели работы по укреплению своей границы. Поэтому нам нужно было чем-то ответить. Но Сталин запретил это делать, сказав, что это может послужить причиной провокаций. Очень нервно он нам ответил. Немцы продолжали свои работы, а мы ничего не делали. Следовательно, наша граница осталась совершенно открытой для противника, чем он потом и воспользовался.

Чем я объясняю такое поведение Сталина? Думаю, что он тоже все видел и понимал. Когда был подписан договор с Риббентропом, Сталин сказал: «Ну, кто кого обманет? Мы обманем Гитлера!» Он все брал на себя. Это была его инициатива, он решил, что обманет Гитлера. А когда мы уже получили урок в войне с финнами, и не в нашу пользу, когда немцы легко разгромили войска французов и англичан и довольно успешно вели воздушные операции против англичан, бомбили города и промышленность Англии, тут он уже по-другому рассматривал возможный исход войны и боялся ее. В результате этой боязни он и не хотел ничего делать, что могло бы обеспокоить Гитлера. Поэтому он нажимал, чтобы аккуратно вывозили в Германию все, что по договору было положено: нефть, хлеб и я не знаю, какие еще товары.

Возможно, он думал, что Гитлер оценит, как аккуратно выполняем мы свои обязательства, вытекающие из этого договора. Может быть, он думал, что Гитлер откажется от войны против нас? Но это нелепость. Она была продиктована неуверенностью, а может быть, даже и трусостью. Трусость вытекала, как я уже говорил, из того, что мы показали свою слабость в войне с финнами, а немцы показали свою силу в войне с англичанами и французами. Эти события и породили вот такое состояние Сталина, когда он как-то потерял уверенность, потерял оперативность в руководстве страной.

К 1940 году у нас накопилось много спорных вопросов с Гитлером. После длительных переговоров договорились о том, что Молотов должен съездить в Берлин. Он выехал туда поездом[272]. Я приехал в Москву уже после его поездки. Это было, кажется, в октябре или ноябре 1940 года. Я услышал тогда в руководстве разговор, который мне не понравился. Видимо, у Сталина возникла потребность спросить о чем-то Молотова. Из вопросов Сталина и ответов Молотова можно было сделать вывод, что поездка Молотова еще больше укрепила понимание неизбежности войны. Видимо, война должна была разразиться в ближайшем будущем. На лице Сталина и в его поведении чувствовалось волнение, я бы сказал, даже страх. Молотов, сам по характеру человек молчаливый, характеризовал Гитлера как человека малоразговорчивого и абсолютно непьющего. В Берлине во время официального обеда подавали в узком кругу вино. Но Гитлер не брал даже бокала, ему ставили чай, и он поддерживал чаем компанию пьющих. Я не знаю конкретно тем деловых разговоров, которые велись в Берлине, по каким вопросам и какие у нас были с немцами расхождения. Это было очень трудно понять.

У нас сложилась такая практика: если тебе не говорят, то не спрашивай. Считалось, что эти вопросы знать не обязательно. Это, конечно, неправильный подход. Это верно в отношении чиновников. Но в отношении членов правительства и членов Политбюро – руководящего органа партии и страны – это нарушение всех правил, которые должны быть в партии, если она является действительно демократической. А наша партия, ленинская, имела именно такой характер. Но ограничение и отбор информации, которая давалась членам Политбюро, определялись Сталиным. Если говорить об уставном праве, то такого уставного права не существовало и существовать не может. Это уже результат сложившегося произвола, который приобрел какую-то «законность» при Сталине.

Молотов говорил, что во время поездки были приняты очень строгие меры по безопасности продвижения поезда от границы до Берлина: буквально в зоне видимости стояли солдаты. Он рассказывал, что во время деловых разговоров вдруг пришли и сказали, что англичане делают налет и сейчас самолеты появятся над Берлином. Предложили пойти в убежище. Пошли в убежище, и Молотов понял, что уже сложилась частая практика пользоваться убежищем. Это говорило о том, что англичане довольно основательно беспокоили Берлин и Гитлеру со своей компанией приходилось прибегать к использованию убежища.

Спустя несколько месяцев после поездки Молотова в Берлин произошел такой инцидент: Гесс[273] улетел в Англию, выбросился там с парашютом и приземлился. Гесс – бывший летчик, поэтому он легко мог воспользоваться этим способом. Немцы пустили «утку», что он бежал. Но было видно, что здесь что-то кроется, не вяжутся концы с концами в версии о бегстве Гесса. Возникало сомнение, что это было бегство. Когда Молотов во время войны был в Лондоне, то ему предложили встретиться с Гессом, но Молотов отказался. А я тогда спросил Сталина: «Не является ли бегство Гесса выполнением особой миссии по поручению Гитлера? Он взял все на себя с тем, чтобы ничем его не связывать, а на самом деле является посыльным Гитлера. Он не бежал, а фактически полетел туда по поручению Гитлера с тем, чтобы договориться с Лондоном о прекращении войны и развязать Гитлеру руки для похода на восток». Сталин выслушал меня и сказал: «Да, это так и было. Вы правильно понимаете этот вопрос». Он не стал развивать дальше эту тему, а только согласился со мною. Сталин очень сильно переживал начало войны. В первые ее дни, как известно, был совершенно парализован в своих действиях и мыслях и даже заявил об отказе от руководства страной и партией.

После поездки Молотова в Берлин не было никакого сомнения в том, что будет война. Но полагали, что эта война может быть оттянута во времени. Гитлер готовится, война будет развязана в ближайшее время, а в какое, мы, конечно, не знали. Думаю, что и Сталин не знал. Это невозможно знать, потому что каждая страна скрывает от своего противника начало войны, даже если она приняла решение начать войну.

Однажды я приехал в Москву зимой в конце 1940 или в начале 1941 года. Как только приехал, сейчас же раздался звонок. Передали, что Сталин просит заехать к нему на Ближнюю дачу, а сам он нездоров. Я приехал к нему. Сталин лежал одетый, на кушетке, и читал. Мы обменялись приветствиями. Сталин сказал, что чувствует себя плохо. Тут же стал рассказывать мне о военных делах. Это был единственный раз, когда он заговорил со мной об этом. Видимо, он нуждался в собеседнике. Его очень тяготило, что он один. Так я думаю. Обычно у него не появлялось внутренней потребности обменяться с кем-либо мнениями по вопросам военного характера. Он был далек от этого, потому что, видимо, очень высоко ценил свои способности и низко оценивал их у других.

Он говорил тогда, что проходит совещание военных[274], а он лишен возможности принять участие. На этом совещании было принято решение в пользу какого-то оружия. Это возмутило Сталина, и он тут же начал звонить по телефону, кажется, Тимошенко, который был наркомом обороны. Он стал ему что-то выговаривать, придавая особое значение артиллерии и критикуя принятое решение. Видимо, совещание было широким, в нем участвовали все командующие войсками военных округов. Я говорю это к тому, что в то время уже принимались меры, чтобы подготовиться к нашествию гитлеровских полчищ на Советский Союз.

Внешние проявления глубоких переживаний, волнения Сталина мною воспринимались по-человечески, потому что, действительно, такая прорва нависала над нашей страной. Гитлеру удалось покорить европейские страны, непосредственно подойти к границам Советского Союза и расположить свои войска в соприкосновении с нашими войсками. Их разделяла только граница, созданная после краха Польского государства. Угроза была, я бы сказал, самой реальной за всю историю существования СССР. Смертельная угроза нависла над Советским Союзом. Крупные страны: Германия, Италия и Япония – объединились против него. Ну, а другие? Америка слишком от нас далека. Было неизвестно, какую она займет позицию при нападении немцев на Советский Союз. Англия находилась в состоянии войны с Германией и сохраняла еще независимость, которая тоже висела на волоске. Английская сухопутная армия была слабой. Выдержит ли Англия, сможет ли она отразить попытки гитлеровской Германии высадить на Британских островах десант, это было еще неизвестно.

Поэтому вполне понятно волнение Сталина. Он чувствовал, что надвигается угроза. Справится ли наша страна? Справится ли наша армия? Опыт Финляндской войны показал ее слабость. Это еще больше давало повода для волнений. Не случайно же, что в результате лишь такого состояния армии мы понесли тогда огромные потери! В ответ было заменено военное руководство: смещен Ворошилов с поста наркома обороны и назначен новый нарком, Тимошенко. Все это надо представить себе, потому что отношения между Сталиным и Ворошиловым были мало сказать дружескими: я всегда видел их вместе, они были неразлучны. Если Сталин пошел на это, то можно себе представить, как был он поражен слабостью нашей армии в войне с финнами!

Помню, однажды Сталин в беседе сказал, что Гитлер по закрытым каналам обратился к нему с просьбой оказать услугу: немецкие войска оккупировали Францию, и он хотел, чтобы Сталин, как авторитет в коммунистическом мире, оказал ему помощь, то есть повлиял на французскую компартию, чтобы она не встала во главе движения Сопротивления немецкой оккупации. Сталин возмущался этой наглостью. Тут даже не было вопроса о том, какой дать ответ. Гитлер шел не только на гнусность, но и на пакость. Как мог он допустить, что Сталин пойдет на сделку такого характера? Низкую сделку. Оказать содействие фашизму через Французскую коммунистическую партию?!

Еще такой инцидент. Когда немцы вели бои за Данциг, то эта операция проводилась как спектакль. У немцев там была заранее установлена киносъемочная аппаратура. Эти бои и с моря, и с суши были засняты. Этот кинофильм они старались пошире продвинуть во все страны мира. Видимо, Гитлер преследовал цель показать мощь и неотразимость фашистских войск с тем, чтобы заставить дрожать своих будущих противников и парализовать их волю. Гитлер обратился к Сталину с предложением взять эту картину и пустить ее через нашу киносеть. Одним словом, показать нашему зрителю, как немцы расправляются с Данцигом, с Польшей, со всей Европой. Вот такая диверсия была задумана Гитлером против нашего народа.

Сталин поставил свои условия. Он сказал: «Если вы возьмете нашу картину (в ней были показаны очень хорошо организованные маневры, которые производили сильное впечатление), то мы возьмем ваш фильм». Гитлер, конечно, не мог согласиться с таким обменом. Тем самым Сталин парировал диверсию со стороны Гитлера, которую тот предпринял, предлагая демонстрировать картину о разгроме польских войск. И все же эта картина была прислана немцами, и мы ее просматривали со Сталиным. Она действительно производила удручающее впечатление, особенно на тех людей, которые ожидали, что это оружие может быть повернуто против них. А мы были именно такой стороной. У нас в то время шел спектакль «Ключи от Берлина»[275]. Это тоже рассматривалось как психологическая подготовка страны и войск к войне. В истории уже были случаи, когда русские войска брали Берлин и получали ключи от его ворот. Это, конечно, раздражало немцев. Это была психологическая закалка наших людей против фашистов. Они трубили, что все на Земле будет им подвластно и что они могут разбить любую армию. А здесь было показано, что русские войска бивали немцев, вступали в Берлин в результате их разгрома.

Картина неизбежности войны вырисовалась значительно раньше, чем началась война, и даже значительно раньше, чем был подписан договор между Советским Союзом и гитлеровской Германией. Было известно от самого Гитлера: если фашисты придут к власти, то будет война против Советского Союза. Он написал книгу «Майн кампф», в которой излагал свои агрессивные планы и свое человеконенавистническое мировоззрение. Он прежде всего ставил задачу разгрома Советского Союза, уничтожения коммунизма. Оплот коммунизма – это Советский Союз. И когда Гитлер пришел к власти, то он сейчас же начал готовить к этому свою армию. Это не было секретом. Шумные военные парады в немецких городах, угрожающие речи против нас… Но, видимо, Сталин находился тогда под впечатлением, что в нашей стране все в порядке и армия с ее вооружением у нас на должном уровне, как и ее командный состав, и настроение народа. И действительно, настроение народа свидетельствовало о его монолитности и сплоченности вокруг партии.

Фашисты, как и все буржуазные идеологи, рассчитывали, что поскольку Советский Союз многонационален, то поэтому при первом же столкновении он развалится, как колосс на глиняных ногах: возникнет национальная рознь, не будет монолитности и сплоченности народа, а следовательно, и Вооруженных Сил. Но это оказались бредни тех, кто хотел, чтобы случилось так. Мудрая ленинская национальная политика после Октябрьской революции за годы Советской власти все перевернула. Конечно, были шероховатости. Потребуются еще десятилетия, чтобы все это изжить. Но основное было уже сделано. Разные народы страны, рабочие, крестьяне, интеллигенция чувствовали, что только в единении сила. Не в розни наша сила, не в розни народов, а в их единстве и монолитности. Война убедительно подтвердила это и разбила иллюзии, которые питали наши враги.

Военные парады и маневры, которые проводились, играли большую положительную роль. Но они играли и отрицательную роль в том смысле, что расхолаживали волю и успокаивающе действовали на всех, скрывая недостатки, которые имелись в Красной Армии. Видимо, Сталин эту сторону недооценил. Он неправильно оценивал боеспособность нашей армии, находясь под впечатлением кинокартин, в которых показывали парады и военные маневры. Сталин давно почти ничего живого не видел. Он не выезжал никуда из Москвы. Из Кремля выезжал только на дачу и в Сочи, а больше никуда. Соответствующую информацию получал только через Ворошилова. Тот, конечно, докладывал, как он сам понимал, а он тоже переоценивал Красную Армию. Считал, что она находится на высоком уровне и может легко отразить гитлеровское нашествие. Поэтому перед войной многое так и не было сделано.

Разве можно было тогда думать, что дело обстоит иначе? Вот я беру себя. Я был членом Политбюро, вращался в кругу Сталина, правительства. Разве мог я думать, что у нас буквально в первые дни войны не будет даже достаточного количества винтовок и пулеметов? Это элементарно. Даже у царя, который готовился к войне с Германией, оказались большие запасы винтовок: у него только в 1915 году или 1916 году не хватало винтовок, а у нас винтовок и пулеметов не хватило на второй день войны. А ведь наши возможности в смысле экономики были несоизмеримо выше, чем у царского правительства.

Я был поражен. Как же так, никто не знал? Я не знаю, знал ли об этом Сталин до войны. Наверное, тоже не знал. Но Ворошилов не мог не знать. Что же тогда наркому еще знать, если не это, то есть состояние вооруженности и накопление на случай войны резервов, боеприпасов, артиллерийского и пехотного вооружения? А оказалось, что не знает. Это преступление! Люди, которые за это были ответственны, с них как с гуся вода. Улыбаются перед фотоаппаратами и перед киноаппаратами… Если бы Сталин это знал! Надо было поднять на ноги нашу партию с тем, чтобы сейчас же мобилизовать промышленность на работу для войны, выделить для этого заводы, которые занимались бы производством артиллерии, винтовок, автоматического оружия, зенитных пулеметов, противотанковых орудий и боеприпасов. Не говорю уже о танках и самолетах.

Но говорю не потому, что недооцениваю их как главный вид вооружения Красной Армии, а потому, что эти виды вооружения более наглядны и находились в сфере внимания Сталина. Поэтому наша авиация была подготовлена лучше. Наши танки были не хуже, а Т-34 превосходил все танки мира. Но этого вида оружия количественно было недостаточно. Надо было сделать больше таких танков. Не хочу сейчас говорить о танке Т-34, потому что тут, может быть, мы и запоздали с его конструированием, отстало созревание технической мысли. Но думаю, что после того, как этот танк был создан, прошел испытания и на испытаниях показал свои прекрасные качества, что-то можно было сделать. Его испытания проходили в Харькове, кажется, летом 1940 года. У нас еще был целый год. Если бы мы сразу, по-военному, взялись за внедрение этого танка в производство, создали несколько заводов и организовали широкую их кооперацию, мы бы очень многое сделали. А что наш народ, наша техника и наши инженеры способны на это, показала война.

В условиях войны, более тяжелых, чем предвоенные, мы быстро организовали производство Т-34 совершенно на чистом месте, в том смысле, что завод, который это делал, никогда прежде не занимался производством танков. А стал выпускать танки Т-34, и довольно большое количество. Следовательно, технические и материальные возможности, людские, научно-технические, конструкторские силы у нас были. Если бы мы правильно оценили обстановку и поставили задачу, мы не имели бы того провала, с которым встретились по артиллерийскому, танковому и авиационному вооружению в первые дни войны. Потом, во время войны, пришлось наверстывать. Были сделаны героические усилия, и они оправдались. Наша армия победила в войне против гитлеровских полчищ, получив такое вооружение.

За слабую подготовку Красной Армии по вооружению я обвиняю прежде всего Ворошилова. Он был наркомом обороны, и, следовательно, это входило в его обязанности. Он должен был ставить эти вопросы. Не знаю случая, чтобы Сталин отказывал, когда возникали вопросы вооружения. Мы ассигновывали на вооружение большие средства. Следовательно, эти вопросы были недооценены теми лицами, которые непосредственно отвечали за это дело. Слабость была еще и в следующем. Я не знаю, что больше подорвало нашу армию, – недостаток вооружений или слабость кадров. Безусловно, и то и другое. Что в большей степени, сейчас трудно сказать, потому что и умному командиру без танков, без артиллерии, без пулеметов трудно управлять войсками и добиваться, чтобы они выполняли задачи, которые ставятся перед ними. Но если армия, даже с самым лучшим вооружением, не имеет достаточно квалифицированных, образованных и подготовленных кадров, эффект от применения этого вооружения очень снижается.

А слабость в кадрах всем известна, и причины ее известны. Кадры были перебиты как «враги народа». Теперь этим «врагам народа», которых тогда «прорабатывали» по всей стране, ставят памятники. Если бы эти люди находились во главе армии, когда Гитлер готовился напасть на нас и еще значительно раньше, чем он напал, то их ум, их энергия были бы использованы для подготовки армии, обучения ее и накопления средств ведения войны. Особенно успешно занимался этим Тухачевский. Я убежден, что если бы он не был казнен, а продолжал бы свою деятельность как заместитель наркома обороны, то такого положения в начале войны с вооружением не было бы. Он любил, понимал и ценил военные новинки.

Если взвешивать на аптекарских весах, чья вина здесь больше – Ворошилова или Сталина, я бы сказал: здесь равная вина и Ворошилова, и Сталина. Может быть, с перевесом в бо́льшую сторону вина Сталина. Хотя Ворошилов очень отстаивал людей и спорил со Сталиным, но другой раз и сам поддавал жару настроениям Сталина по истреблению кадров. Считаю, что и тот и другой виноваты. А в отдельности каждый из них виноват не меньше, чем другой.

Что можно сказать о других членах Политбюро и правительства? Ближе всего к Сталину, в смысле принимаемых по тому или другому вопросу решений, стоял Молотов. Но это не его область. Молотова, собственно, здесь винить трудно. Его можно обвинять в том, что он не сдерживал, а подталкивал Сталина на истребление кадров. Здесь вина Молотова, может быть, больше, чем Ворошилова. На вопросы вооружения и подготовки Красной Армии он влияния почти не оказывал.

Повторяю, если бы мы правильно оценили ситуацию и поставили нашу промышленность на службу армии, защиту Родины, для чего мы эту промышленность и создавали, многое было бы по-другому. Каждый рабочий, инженер, служащий и крестьянин буквально не щадили своих сил, отрывали последнее у своей семьи и отдавали в фонды обороны. Организовывали пожертвования на производство танков и самолетов. Общественностью поднимался вопрос о том, чтобы выпустить облигации займа. Это была демонстрация идей, непонятных буржуазным историкам и идеологам. Советские люди, отдавая свои сбережения, думали о стране, о ее обороне, о будущем и во имя будущего не жалели буквально ничего, даже своей жизни.

Поэтому если бы этот вопрос, вопрос обороны, вопрос перестройки промышленности на военный лад был поставлен и в результате этого надо было бы несколько подтянуть пояса, то никто бы и упрека не сделал. Люди тогда понимали значение угрозы фашистской Германии Советскому Союзу, правильно чувствовали и оценивали. Но, к сожалению, это не было правильно оценено руководством и не были сделаны выводы. Думаю даже, что это произошло в результате незнания истинного положения дел с вооружением и состоянием армии, с ее кадрами. Потому что и по кадрам можно было бы очень многое сделать, если бы своевременно было обращено внимание.

Если бы все это было правильно оценено и был сделан правильный вывод о том, как перестроиться и подготовиться к войне, создать запасы, резервы, правильно эти резервы географически распределить, а не исходить из ложных лозунгов, которые, не знаю кем, даны были в бытность Ворошилова наркомом обороны – «ни пяди своей земли не отдадим», «воевать только на территории противника»… Отсюда и расположение баз снабжения непосредственно у границы. А надо было бы их отодвинуть на большую глубину с тем, что если во время войны наши войска вынуждены будут отойти, эти базы не попадут сразу же в руки противника.

Да что говорить о базах, когда сумасбродный Мехлис, пользовавшийся безграничным доверием Сталина, став начальником Главного политуправления РККА, подбросил Сталину идею о том, что нужно разрушить старые оборонительные рубежи: Киевский укрепленный район и другие. Надо, потому что военные ориентируются здесь защищать страну и мало делают и думают о том, как разбить противника на новых границах. Эти железобетонные доты были разрушены, артиллерия и пулеметы извлечены из них. Это же нужно дойти до такого! Потом, когда немцы пришли под Киев, нам приходилось искать буквально все, что можно было всадить в эти самые доты, чтобы организовать его оборону.

Я хочу, чтобы меня правильно поняли. То, о чем я сейчас говорю, не требует доказательств. И говорю я для будущих поколений как свидетель, который находился в гуще народа и стоял рядом со Сталиным и другими руководителями партии и народа. Надо себе представить, как мы могли использовать промышленность и что могли сделать за короткий срок! Но, к сожалению, этого мы не сделали, и пришлось нам отступать к Сталинграду и Махачкале, отдать почти весь Северный Кавказ… Ужасное бедствие постигло наши народы. А этого можно было бы избежать. Я не знаю, кто знал тогда из членов правительства и Политбюро, кроме Сталина, о состоянии вооружения РККА, его качестве и количестве. Знал ли Сталин все? Думаю, что, наверное, и сам Сталин хорошо этого не знал.

Помню такой эпизод. Когда я бывал в Москве, Сталин всегда меня вызывал. А вызывал он меня чуть ли не каждый день. Иногда я бывал один, но чаще вместе с другими членами Политбюро. Помню, что кто-то из военных, наверное Тимошенко, сказал Сталину, что у нас не хватает зенитных пулеметов. Сталин посмотрел на нас и сказал, что надо организовать их производство. Это естественно: если чего-то не хватает, то надо наладить производство, выделить для этого заводы или хотя бы новые цеха. Вдруг у Сталина возникла мысль: надо построить новый завод крупнокалиберных пулеметов в Киеве. Он сказал мне: «Беретесь вы построить этот завод?» Говорю: «Будет решение, будем строить». – «Так стройте завод!» Тут же было принято решение, определили место строительства на левом берегу Днепра, напротив Киева в районе Дарницы. Там пески, и на них стали строить завод. Это было в 1940-м, а может быть, в начале 1941 года. Что-то там сделали, какое-то количество бетона заложили в фундаменты. К тому времени, когда немцы захватили Киев, там еще ничего не было построено.

Упустили время. Не знаю, как решались другие подобные вопросы, но самое главное, что царила бездеятельность и, я бы сказал, какой-то моральный упадок. Потому что я Сталина знавал не таким. Зачем нам было сейчас, когда идет война на Западе и вот-вот начнется война против нас, когда нам нужны пулеметы, без которых нельзя вести войну в современных условиях при действии мощной авиации противника, строить новый завод? У нас столько заводов. Нужно было взять какой-то завод (или заводы) и организовать на них производство пулеметов, как это и было сделано, когда началась война. Мы бы быстро освоили их производство. А тут был сделан вид, что что-то делается, успокаивались совесть и нервы: начали строить завод. Год надо его строить, а потом еще осваивать производство. Да за год еще и не построишь хороший завод. Зачем это делать, когда имелись неотложные требования вооруженных сил? Надо было перестроить существующие заводы. А этого сделано не было, и это очень существенно сказалось в первые дни войны. Мы оказались действительно без пулеметов, без зенитного прикрытия и даже без винтовок.

В первую голову это упущение Наркомата обороны. Как же мы готовились к войне, если не подготовили производство, не создали нужного резерва и необходимого вооружения? У нас не хватало легкого оружия, нами давно освоенного, – такого, как пулеметы и винтовки. Не говорю уже, что не было противотанковых ружей и прочего.

Я объясняю это провалом воли Сталина, его деморализацией победами, которые Гитлер одержал на Западе, и нашей неудачей в войне с финнами. Он стоял уже перед Гитлером, как кролик перед удавом, был парализован в своих действиях. Это сказалось и на производстве вооружения, и на том, что мы не подготовили границу к обороне. Мы боялись, что наши работы будут замечены со стороны немцев и это может вызвать войну. Так же нельзя мыслить! Война была уже неизбежна. Когда мы подписывали договор с Гитлером, то вопрос стоял только об очередности, мы выигрывали время. Война начиналась не на востоке, а на западе. Но мы знали, что война неизбежно придет к нам. Думаю, что, когда Сталин подписывал договор, он это понимал, а потом вдруг утратил способность правильно оценивать события. Думаю, что он был деморализован, был парализован в своих действиях, и вот результат: мы не использовали всех тех возможностей, которые имели.

А мы имели тогда мощную промышленность на Украине, в Москве, Ленинграде, других частях Советского Союза, имею в виду европейскую часть Союза, где была самая крупная промышленность. Потом Белоруссия и Украина были оккупированы, Ростов оккупирован, промышленность Сталинграда разрушена. Все можно было использовать для создания нужного большого резерва вооружений с тем, чтобы встретить врага во всеоружии. Я не помню, какую долю в общем производстве занимала Украина, но основная металлургия страны была сосредоточена там. Мне рассказывали люди, которые оставались на оккупированной территории, что когда немцы пришли в Донбасс, заняли Мариуполь, то они вызвали своих инженеров, осматривали заводы и все повторяли: «Рур, Рур!» Они сравнивали Донбасс с Руром, а всем известно, что Рур – крупнейшая промышленная база немецкого государства.

Повторяю, что в моральном отношении Сталин был просто парализован неизбежностью войны. Он, видимо, считал, что война приведет к неизбежному поражению СССР. Потом я скажу, как Сталин вел себя в первый день войны и что он сказал тогда. Об этом мне потом рассказывали Берия, Маленков, Микоян и другие товарищи, которые в это время были вместе со Сталиным.

Хочу сказать несколько слов о своей беседе со Сталиным о танковых войсках. Это, по-моему, было в 1940 г., когда я приехал в Харьков посмотреть на испытания танка Т-34 и познакомиться с конструктором Чупахиным, создателем двигателя, и с одним из создателей танка, Кучеренко. Не помню фамилию главного конструктора (главный конструктор Т-34 Кошкин М.И. Он принимал участие в испытании танка, представлял его в Кремле И.В. Сталину. Во время перехода на танках от Харькова до Москвы простудился и в конце 1940 года умер от воспаления легких. – С.Х.). Но хорошо знал Кучеренко. Это не тот Кучеренко, который был президентом Академии строительства и архитектуры[276], а его брат, тоже талантливый человек, один из соавторов конструкции танка Т-34. Этот танк испытывал сам начальник Автобронетанкового управления РККА Павлов[277], прославленный человек, герой войны в Испании. Там он выделился как боевой танкист, бесстрашный человек, успешно владевший танком. В результате Сталин назначил его командовать автобронетанковыми войсками.

Я любовался, как он на этом танке буквально летал по болотам и пескам в районе Северского Донца, восточнее Харькова. Затем он вышел из танка, подошел к нам (мы стояли на горочке, наблюдали). Я с ним беседовал. И он беседовал с конструкторами, хвалил этот танк. А на меня он произвел удручающее впечатление, показался мне малоразвитым человеком. Я просто удивился, как человек с таким кругозором и с такой слабой подготовкой может отвечать за состояние автобронетанковых войск РККА, сумеет ли он охватить и охватывает ли все, может ли поставить задачи, которые необходимы, чтобы сделать этот вид вооружения действительно основой мощи Красной Армии? Это подвижные бронетанковые войска. Мы знали, что Гитлер делает упор на танковые войска. Нам надо было срочно создавать противотанковую артиллерию, авиацию и бронетанковые войска, чтобы они у нас занимали высокое положение и чтобы можно было парировать удар врага теми же средствами, которыми он хочет поразить Советский Союз.

Меня все это очень беспокоило. Вскоре после испытаний я приехал в Москву и, естественно, рассказывал Сталину, как испытывался танк: о его достоинствах, как конструкторы докладывали мне о его ходовых качествах, как он ходил по пескам и болотам. Это я сам видел. Но стойкость брони – это уже вопрос испытаний, которые были проведены. Танк – замечательный! Это был лучший танк. Действительно, в войне он отлично показал себя и вынудил наших врагов признать этот танк лучшим в мире. И все-таки я решил высказать Сталину свои сомнения относительно способностей командующего автобронетанковыми войсками Павлова. Я должен был высказать их с большой осторожностью, потому что мои встречи с Павловым были кратковременны и не давали мне права настойчиво доказывать Сталину, что он не годится для своей должности. Я хотел только высказать свои сомнения, хотел ими насторожить Сталина, чтобы он лучше присмотрелся к Павлову и принял соответствующие меры.

Иначе я не мог поступить, потому что я мало знал этого человека. И нельзя же мне было сразу утверждать, что он непригоден и т. п. Поэтому я сказал: «Товарищ Сталин, знаете ли вы хорошо Павлова?» – «Да, хорошо знаю». – «На меня он произвел отрицательное впечатление». И тут я рассказал, что мне он кажется довольно ограниченным человеком, который хорошо владеет танком, но хватит ли у него ума, чтобы создать автобронетанковые войска, правильно их вооружить и использовать? Сталин очень нервно реагировал на мое замечание и произнес: «Вы его не знаете». – «Я и раньше вам сказал, что я его мало знаю». – «А я его знаю. Знаете, как он показал себя в Испании, как он воевал там? Это знающий человек. Он знает, что такое танк, он сам воевал на танке». Говорю: «Я просто хотел сказал вам, что у меня сложилось впечатление не в его пользу. Хотел бы высказать вам тогда и другое мое сомнение. За все артиллерийское вооружение отвечает маршал Кулик (его я наблюдал больше и видел, что он очень неорганизованный человек, но очень самоуверенный и волевой). Не знаю, справляется ли он со своими задачами. Война надвигается, он отвечает и за артиллерию, и за стрелковое вооружение. На нем лежит очень большая ответственность, и, зная его характер, я сомневаюсь, что он может все обеспечить». Сталин тут реагировал еще более бурно: «Вот вы говорите о Кулике, а вы Кулика не знаете. А я его знаю по Царицыну, по Гражданской войне. Он командовал там артиллерией. Это человек, знающий артиллерию». Говорю: «Товарищ Сталин, я не сомневаюсь, что он знает артиллерию как артиллерист и что он хорошо там командовал. Но сколько у него там было пушек? Две, три. А тут ведь целая страна. В новых условиях требуются другие качества человеку, который должен обеспечить вооружением нашу Красную Армию». Он махнул тут на меня рукой. Был раздражен, что я сую нос не в свои дела. Я это предвидел, когда ставил этот вопрос, потому что знал, как нетерпимо Сталин относится, если делается замечание по каким-нибудь вопросам вооружения и строительства Красной Армии, потому что он считал, что это его детище и что он один компетентен принимать решения. И он принимал их.

К сожалению, мои сомнения подтвердила жизнь. Павлов, командовавший автобронетанковыми войсками, был освобожден от своей должности, но не потому, что непригоден, а потому, что ему дали более ответственный военный пост: его назначили командующим войсками Западного Особого военного округа[278], то есть на главном, центральном направлении на Москву со стороны запада. Это был самый сильный участок нашей обороны, с большим количеством войск. На втором месте тогда был Киевский Особый военный округ, а на третьем – Одесский. Это понятно, потому что из Минска – прямой путь на Москву, а Киев – это юг, житница Советского Союза, Украина с мощной металлургической промышленностью, машиностроением и большими людскими ресурсами. Так что Украина занимала очень важное стратегическое и экономическое положение. Враг ее правильно оценивал, нацеливаясь на нее.

Когда командующим в войска Белоруссии был назначен Павлов, я даже не знал о такой перестановке, что тоже характерно, хотя был членом Политбюро. Но ни у кого Сталин не спрашивал совета и ни перед кем не отчитывался. Он отчитывался только перед своей совестью. А чем это кончилось, всем известно. Павлов в первые дни войны потерял управление войсками. Он совершенно не подготовил свои войска к гитлеровскому вторжению и потерял сразу технические средства: авиация была уничтожена на аэродромах, это мы знали. Как немцы разгромили войска Западного Особого военного округа, видно и из немецких документов, которые сейчас опубликованы в книге «Совершенно секретно!». Я познакомился с нею. Не все прочел, но познакомился с книгой. Там об этом много пишется. Сталин осудил Павлова и его начальника штаба[279]. Эти люди были расстреляны в первые дни войны. Но фронт развалился, и немцы двинулись без всякого сопротивления в глубь нашей страны, пока мы не подтянули войска, которые находились в тылу. Такие люди, как Павлов, появились у руля Вооруженных Сил, потому что были уничтожены кадры, которые были закалены и воспитаны в Гражданской войне, а потом получили образование и накопили опыт. Они были уничтожены, начиная с Тухачевского сверху и до командиров рот внизу.

А Кулик? Кулик тоже (правда, уже после войны) был арестован, хотя уже во время войны он показал себя совершенно никчемным военным деятелем, и Сталин разжаловал его из маршалов в генерал-майоры[280]. Я столкнулся с Куликом в 1943 г., когда он пришел к нам на Воронежский фронт во главе гвардейской армии. Членом Военного совета у него был Шепилов[281]. Мы с Ватутиным поставили эту армию на направлении Полтавы. Кулик сам был из какого-то села под Полтавой[282] и просил дать ему это направление. Это совпадало и с военной целесообразностью. Мы с Ватутиным бывали в этой армии. Помню, раз мы с ним приехали и слушали доклад Кулика. Это просто не передать словами! Это материал для фельетонистов, как он докладывал и как он командовал. Совершенно непригодный командир! И мы вынуждены были поставить вопрос перед Сталиным, что нужно Кулика освободить от должности и назначить нового командующего, иначе он загубит армию. Сталин сопротивлялся, и Кулик действительно растрепал эту армию, понес большие потери и не решил задач, которые стояли перед ним. Тогда Сталин вынужден был согласиться с нами, освободил Кулика, отозвал и прислал вместо него нового командующего.

Новый командующий (это я попутно говорю), как только приехал и направился в армию, не доехав до штаба, подорвался на мине[283]. Сталин устроил мне тогда большой скандал, главным образом за то, что мы не бережем командующих армиями. У нас как раз перед этим подорвался еще один командующий армией, я забыл его фамилию. Очень хороший командующий был, уже в летах, по национальности белорус. Он тоже ехал в машине, наехал на мину и подорвался. Я Сталину потом доказывал: «Это же война идет, мы наступаем, освобождаем территорию от врага. Земля находилась под оккупацией, поэтому там имеется довольно основательная “начинка”, и нет никакой гарантии, когда едешь или идешь, что не подорвешься на мине. Вы предлагаете беречь командующих. А как беречь? Командующий должен ездить в войска и командовать ими. А для этого надо передвигаться. Совершенно случайно машина наехала на мину и подорвалась».

Вот так, буквально за одну неделю, погибли два командующих. Кулик после этого уже, по-моему, не возвращался к прямому командованию, находился в распоряжении Главного управления кадров и замещал начальника Главного управления формирования и укомплектования войск. Помню, как еще до того, в 1941 году, ему было поручено заниматься укреплением Ростова-на-Дону. Он долго там сидел, долго работал. Ростов, видимо, неплохо был укреплен, потому что там были инженеры, саперы, которые проводили эту работу. Но Ростов пал, и эти работы не сыграли никакой роли, но это уже не вина Кулика и тех саперов, которые проводили эти работы. Я позже объясню, почему почти без выстрела пал Ростов, когда немцы обошли его с севера.

После смерти Сталина и после XX съезда партии, когда выявились злоупотребления властью со стороны Сталина и началась реабилитация невинно казненных и посаженных в тюрьмы, военные подняли вопрос о реабилитации Павлова и других генералов, которые были осуждены и казнены за развал фронта в первые дни войны. Это предложение было принято, и они были реабилитированы. Я тоже был за это, хотя и с оговоркой: если рассматривать вопрос с точки зрения юридической и фактической, на чем основывался суд, когда выносил приговор, то основания к осуждению были налицо. Почему же я, занимая такой пост, на котором мог оказывать влияние в ту или другую сторону при решении важных вопросов, согласился на их реабилитацию? Я согласился потому, что в основе-то виноват был не Павлов, а Сталин. Павлов был совершенно не подготовлен, и я увидел его неподготовленность, когда познакомился с ним. Я сказал об этом Сталину, а он, вместо того чтобы сделать соответствующий вывод и подобрать более подготовленного человека на этот пост, передвинул его с повышением. Считаю, что пост командующего войсками ЗОВО был более ответственным, чем пост командующего автобронетанковыми войсками РККА. А к вопросу истребления Сталиным кадров я еще вернусь.

В конце 1940 года и в начале 1941 года мы чувствовали, что движемся к войне. Сталин в моем присутствии ни разу не поднимал вопроса о том, что война неизбежна, но видно было по его настроению, по его поведению, что он чувствует это и очень встревожен. Какие были внешние признаки? В чем они выражались? В былые времена, когда я приезжал в Москву из Киева, он сейчас же вызывал меня на квартиру или на дачу. Чаще на дачу, он там больше жил. В те времена с ним всегда приятно было встречаться, послушать, что нового он расскажет, доложить ему. Он всегда рассказывал что-либо подбадривающее или разъяснял то или другое положение. Одним словом, выполнял свои функции руководителя и вождя, беседовать с которым каждому из нас (я, во всяком случае, говорю о себе) было приятно. Я всегда стремился к этому.

Когда начала надвигаться война, Сталин стал совершенно другим. Раньше за обедом водка и вина ставились на стол и давались участвующим в обеде: можешь себе налить, можешь не наливать. Никакого понукания и принуждения не было. Помню, приехал я однажды с Украины, и сейчас же Сталин пригласил меня к себе. Это было летом 1938 или 1939 года. Он обедал один на открытой веранде своего домика. «Садитесь». Я сел за стол. «Хотите кушать?» Обед у него был простой: картофельный суп, стоял графинчик с водкой, рюмки. «Хотите выпить?» – «Нет». Я отказался, а он ничего не сказал. Очень мне это понравилось. Помимо приближения войны на жизнь нашего коллектива очень большое влияние оказало появление в Москве Берии. Когда он явился в Москву, то жизнь Сталина и коллектива, который сложился вокруг него, приобрела совершенно другой характер. Когда я один на один беседовал со Сталиным, он мне иногда высказывал даже свое недовольство: «Когда у нас не было Берии в Москве, у нас как-то по-другому проходили встречи, по-другому проходили обеды и ужины. А сейчас он обязательно вносит какую-то страсть, соревнование, кто больше выпьет. Создается атмосфера, когда люди выпивают лишнее и нарушается тот порядок, который был у нас».

Я полностью был согласен со Сталиным, но должен сказать, что уже тогда относился с недоверием к таким его заявлениям, я видел, что Сталин иной раз, грубо говоря, провоцирует разговор на ту или другую тему с тем, чтобы выявить настроение того, с кем он беседует. Я видел, что Сталин и Берия очень дружны между собой. Насколько эта дружба была искренна, мне тогда было неизвестно. Но, во всяком случае, я видел, что не случайно Берия был назначен заместителем наркома внутренних дел, а в скором времени, когда Ежов был смещен, арестован и казнен, Берия стал властелином этого наркомата. Он приобрел решающее влияние в нашем коллективе. Я видел, что окружающие Сталина люди, занимавшие более высокие посты и в партии, и в государстве, вынуждены были считаться с Берией и несколько заискивать, лебезить, подхалимничать перед ним, особенно Каганович.

Я не замечал такого нехорошего, подлого подлизывания только со стороны Молотова. Он производил на меня в те времена впечатление человека независимого, самостоятельно рассуждающего, имел свои суждения по тому или другому вопросу, высказывался и говорил Сталину, что думает. Было видно, что Сталину это не нравится, но Молотов все-таки настаивал на своем. Это, я бы сказал, было исключением. Мы понимали причины независимого положения Молотова. Он был старейшим приятелем Сталина. Сталин знал Молотова, и Молотов знал Сталина еще по подпольной работе. Молотов много лет играл свою роль в возвеличивании и возвышении Сталина. В борьбе Сталина с оппозицией Молотов был его опорой. Поэтому оппозиционеры называли его дубинкой Сталина. Он выпускался Сталиным тогда, когда нужно было наносить удары по тому или другому члену Политбюро, который становился в оппозицию к Сталину.

Об этом я еще скажу позже, когда буду говорить о Сталине более позднего периода, когда передо мной раскрылись возможности глубже понять Сталина. Особенно после его смерти и даже не после смерти: после смерти я по-другому смотрел и оплакивал смерть Сталина. А вот перед XX съездом, когда уже был арестован Берия, состоялся суд над ним и мы получили возможность, вскрыв прошлое, проанализировать, чем вызывались аресты и казни. Тогда в нас зародились сомнения, действительно ли правильно объяснялись партии и народу аресты борьбой с врагами народа? Об этом более подробно я тоже скажу позже. Возвращаюсь к тому, что Сталин перед войной стал как бы мрачнее. На его лице было больше задумчивости, он больше сам стал пить и спаивать других. Буквально спаивать! Мы между собой перебрасывались словами, как бы поскорее кончить этот обед или ужин. А другой раз еще до ужина, до обеда говорили: «Ну, как сегодня – будет вызов или не будет?» Мы хотели, чтобы вызова не было, потому что нам нужно было работать, а Сталин лишал нас этой возможности. Обеды у него продолжались иногда до рассвета, а иной раз они просто парализовали работу правительства и партийных руководителей, потому что, уйдя оттуда, просидев ночь «под парами», накачанный вином человек уже не мог работать. Водки и коньяка пили мало. Кто желал, мог пить в неограниченном количестве. Однако сам Сталин выпивал рюмку коньяка или водки в начале обеда, а потом вино. Но если пить одно вино пять-шесть часов, хотя и маленькими бокалами, так черт его знает, что получится! Даже если воду так пить, то и от нее опьянеешь, а не только от вина. Всех буквально воротило, до рвоты доходило, но Сталин был в этом вопросе неумолим.

Берия тут вертелся с шутками-прибаутками. Эти шутки-прибаутки сдабривали вечер и питие у Сталина. Берия и сам напивался, но я чувствовал, что он делает это не для удовольствия, что он не хочет напиваться и иной раз выражался довольно резко и грубо, что приходится напиваться. Он делал так из угодничества к Сталину и других принуждал: «Надо скорее напиться. Когда напьемся, скорее разойдемся. Все равно так он не отпустит». Я понимал, что такая атмосфера создалась в результате какого-то вроде бы упаднического настроения. Сталин видел надвигавшуюся неумолимую лавину, от которой нельзя уйти, и уже была подорвана его вера в возможность справиться с этой лавиной. А лавиной этой была неотвратимая война с Германией.

Гитлер пожинал плоды побед своего оружия. Вся западная печать трубила о его победах. Я читал тассовские сводки, в которых печатались высказывания из буржуазных газет. Там злобно говорилось о том, что на просторах Украины танки Гитлера смогут развернуться во всю свою мощь; что ландшафт Украины, как танкодром, и поэтому немецкие танки могут врезаться в тело Советского Союза, как врезается нож в сливочное масло. Я запомнил это выражение из какой-то английской газеты. Сталин, конечно, все это читал. Бывало, приедешь в Москву, и очень долго Сталин задерживает тебя у себя. Рвешься назад, спрашиваешь: «Можно уехать?» Отвечает: «Ну, что вы спешите? Побудьте здесь. Дайте возможность вашим товарищам поработать без вас. Пусть они окрепнут, пусть набираются сил». Вроде аргументы, действительно заслуживающие внимания: надо дать другим товарищам, которые работают без тебя, привыкнуть к самостоятельности, к самостоятельному решению вопросов и т. п. Все это хорошо. Но я видел, что не в этом дело. Сидишь ведь другой раз у него и ничего не делаешь, а просто присутствуешь на всех этих обедах, которые стали противными, подрывали здоровье, лишали человека ясности ума и вызывали болезненное состояние головы и всего организма.

Сталин, думаю, страдал тогда болезнью одиночества, боялся пустоты, не мог оставаться один, и ему обязательно нужно было быть на людях. Его голову, видимо, все время сверлил вопрос о неизбежности войны, и он не мог побороть страх перед нею. Он тогда сам начинал пить и спаивать других с тем, чтобы, как говорится, залить сознание вином и таким образом облегчить свое душевное состояние.

Это мое впечатление. Но я думаю, что оно правильное, потому что раньше я подобного за ним не замечал. Я бывал на обедах у Сталина, когда работал еще секретарем Московского городского комитета партии. Это были семейные обеды, именно семейные, на которые приглашались я и Булганин. Сталин всегда говорил в шутку: «Ну, отцы города, занимайте свои места». Это был действительно обед. Было там и вино, и все прочее, но в довольно умеренном количестве. И если человек говорил, что не может пить, то особенного принуждения и не было. А в предвоенный период если кто-либо говорил, что не может или не хочет пить, то это считалось совершенно недопустимым. И потом завели такой порядок, что если кто-нибудь не поддержит объявленный тост, то ему полагается в виде «штрафа» еще дополнительно бокал, а может быть, и несколько бокалов. Были и всякие другие выдумки. Во всем этом очень большую роль играл Берия, и все сводилось к тому, чтобы как можно больше выпить и всех накачать. И это делалось потому, что этого хотел именно Сталин.

Меня могут спросить: «Что же, Сталин был пьяница?» Можно ответить, что и был, и не был. То есть был в том смысле, что в последние годы не обходилось без того, чтобы пить, пить, пить. С другой стороны, иногда он не накачивал себя так, как своих гостей, наливал себе в небольшой бокал и даже разбавлял его водой. Но, Боже упаси, чтобы кто-либо другой сделал подобное: сейчас же следовал «штраф» за уклонение, за «обман общества». Это была шутка. Но пить-то надо было всерьез за эту шутку. А потом человека, который пил «в шутку», заставляли выпить всерьез, и он расплачивался своим здоровьем. Я объясняю все это только душевным состоянием Сталина. Как в русских песнях пели: «Утопить горе в вине». Здесь, видимо, было то же самое.

После войны у меня заболели почки, и врачи категорически запретили мне пить спиртное. Я Сталину сказал об этом, и он какое-то время даже брал меня, бывало, под защиту. Но это длилось очень непродолжительное время. И тут Берия сыграл свою роль, сказав, что у него тоже почки больные, но он пьет, и ничего. И тут я лишился защитной брони (пить нельзя, больные почки): все равно, пей, пока ходишь, пока живешь! Но и в эти годы нельзя было отказать Сталину в том, что, когда, бывало, приезжаешь к нему с вопросом, он внимательно выслушивал и вмешивался, если нужна была поддержка с его стороны.

Работая до войны на Украине, я неоднократно проявлял инициативу в вопросах улучшения руководства сельским хозяйством и изменения налоговой политики в сторону смягчения административно-податной системы. За основу я всегда брал интересы увеличения производства, поэтому предлагал ввести за его рост дополнительную оплату, принять новую систему поставок мяса и молока. Раньше брали определенное количество молока с хозяйства. Хозяйство, которое имело 10 коров, получало скидку, а хозяйство, которое их не имело, совсем молока не поставляло. Не знаю, как назвать такую систему, но она существовала. Я внес предложение принять погектарный метод поставок молока за плату. Она была ниже себестоимости молока, и таким образом колхозы платили дань в пользу государства, потому что не получали полной оплаты за продукты, которые сдавали. Но была именно такая система поставок. Те колхозы, которые не имели скота, получали льготу, но у них была земля, они ею пользовались, но уже неравноценно получали за поставки по сравнению с колхозами, у которых имелись все отрасли сельского хозяйства, в том числе животноводство и птицеводство.

Когда я в первый раз внес такое предложение, а потом собрался в Киев, Сталин вызвал меня и говорит: «Вот вы докладывали свои предложения, я хотел бы, чтобы дело было ускорено. Вы не уезжайте, а кончайте дело здесь, нам надо скорее принять решение». Это было еще в 1939 году. Когда я ему представил предложения, он их подписал и сказал: «Жаль, что вы не сделали этого три года назад». Он видел, что надвигается угроза гитлеровского вторжения и у нас нет уже времени, чтобы использовать это прогрессивное законодательство.

Как-то разработал я предложения по вопросам поставок шерсти и кожи и прислал их Сталину. Он вызвал меня и говорит: «Вы, кажется, что-то новое предложили?» – «Да, – говорю, – предложил вот то-то». – «Ну и что же?» Отвечаю: «Разослали по всем областям и краям запросы, чтобы учесть их мнения». Я считал, что это в порядке вещей. Этими вопросами занимался в Совнаркоме Микоян, и это его было предложение – разослать. Я не видел тут никакого противоречия. Действительно, перед тем, как принять такое решение, надо запросить мнение людей, которые работают на местах, знают местные условия и которым придется выполнять постановление.

Сталин же воспринял это по-другому. Он был нездоров, вскочил с постели, начал ругаться, вызвал Микояна и накричал на него. Назавтра этот проект был утвержден. А мне он сказал: «Вот разослал он ваше предложение, а о своих проектах, которые он проводит, ни у кого мнения не спрашивает. Эти проекты, которые вы сейчас внесли, прогрессивные. Но они же идут в отмену тех решений, которые были разработаны и приняты по предложению Микояна». Я не думаю, что у Микояна были какие-то задние мысли. Я с большим уважением отношусь к Анастасу Ивановичу. У всех у нас есть свои недостатки, ни один человек не лишен слабостей. Имел их и Анастас Иванович. Но это честный, хороший, умный, способный, много сделавший полезного для нашей партии, для нашего государства человек. Микоян, видимо, не руководствовался желанием затормозить или опрокинуть мое предложение, а действительно хотел проверить его. Возможно, что он чувствовал, что мои предложения идут на смену закону, который разрабатывался под его руководством.

Сталин всегда поддерживал то, что было полезно для государства и партии. Работая на больших постах, я имел возможность вносить, с моей точки зрения, много нового и прогрессивного. В этих вопросах чаще всего встречал поддержку Сталина, хотя другой раз этой поддержки и не получал. Но чаще это случалось уже после войны, обычно это получалось в результате влияния Берии и Маленкова. Я убежден, что с их стороны такое негативное отношение возникало из зависти.

Во время войны Маленков поднялся. Его значение возросло. Он вошел в состав Политбюро[284]. В своей основе это совершенно бесплодный человек, типичный канцелярист-писака. Он мог хорошо написать проект решения сам или же имел таких людей, которые быстро работали и составляли хорошие резолюции. Но его бумаги отражали то, что уже имелось на практике, и не делали ни шагу дальше. С дорожки, проторенной сегодняшней действительностью, он не сворачивал. Считаю, что такие люди не только бесплодны, но и опасны. Они закостенели сами и умертвляют все живое, если оно выходит за пределы, которые уже обозначились. Позже я вернусь к некоторым конкретным мыслям по этому вопросу.

Я немного вышел за рамки задачи, которую поставил перед собой: оставить свои воспоминания о пути, пройденном мною вместе с партией, со Сталиным и под его руководством, отметить все положительное в Сталине (хочу быть совершенно объективным) и беспощадно заклеймить и осудить то, что считаю вредным для партии. И сейчас еще давит нас эта вредная практика, которую внедрил Сталин. Она вредна не только потому, что было истреблено много лучших людей в партии, она еще вредна и потому, что отложила какой-то пласт в сознании людей, в их умах, особенно у ограниченных людей. Она создала какие-то шоры, что вот, мол, другого пути не было, что только так можно было победить при построении социализма, создании индустрии, в перевооружении армии и создании условий для разгрома гитлеровской Германии.

Это довольно примитивное понимание. Я бы сказал, рабское: обязательно должен кто-то стоять с хлыстом и бить этим хлыстом направо и налево. Только тогда рабов можно заставить делать что-то, а иначе они взбунтуются. Это просто поразительная, рабская психология! Если встать на такую позицию, на которой стоят некоторые ограниченные люди, то окажется, что репрессии, которые были применены Сталиным, были исторически неизбежны; что победы, которые одержал народ, оправдывают эту кару. Как же тогда верить в народ? Выходит, не народ является творцом истории, а какая-то личность? Только она может достичь поставленной цели. Это неверие в народ, неверие в рабочий класс, неверие в партию. Не знаю, как назвать такое понимание. Ему противостоит вся наша советская практика, история нашего народа.

Октябрьская революция была совершена не из-под хлыста Ленина, а по призыву его разума. Народ пошел за Лениным, потому что поверил ему. Поверил, потому что Ленин понял чаяния народа. Поэтому неграмотные люди – крестьяне, рабочие – слушали Ленина и в его рассуждениях и призывах чувствовали отражение своих чаяний. Поэтому они шли за Лениным до конца. Контрреволюция организовывала восстания, контрреволюция организовала Гражданскую войну, во главе контрреволюции стояли генералы, офицеры, капиталисты. Все капиталистические страны оказывали поддержку этой контрреволюции, посылали войска в поддержку контрреволюции, и все-таки народ под руководством Ленина победил. В чем же была причина? Я уже об этом говорил. Ленин понял чаяния народа, выражал его мысли, и поэтому массы шли за ним, и никто не смог увлечь их на другой путь.

Часть II. Великая Отечественная война

Тяжелое лето 1941 года

Итак, мы приблизились вплотную к войне. То есть не мы шли к ней, а она на нас надвигалась. Мы говорили об этом и делали все для того, чтобы враг нас не застал врасплох, чтобы наша армия была на надлежащем высоком уровне по организации, вооружению и боеспособности, чтобы наша промышленность имела соответствующий уровень развития, который обеспечивал бы удовлетворение всех нужд армии по ее вооружению и боевой технике, если будет начата война, если на нас нападут враги. И вот война неумолимо надвинулась на нас. Что делалось в армии, конкретно сказать сейчас не могу, потому что не знаю. Не знаю, кто из членов Политбюро знал конкретную обстановку, знал о состоянии нашей армии, ее вооружения и военной промышленности. Думаю, что этого, видимо, никто не знал, кроме Сталина. Или знал очень ограниченный круг людей, да и то не все вопросы, а те, которые касались их ведомства или ведомства, подшефного тому либо другому члену Политбюро. Перемещение кадров, которое имело большое значение для подготовки к войне, тоже осуществлялось Сталиным.

На кадрах «сидел» Щаденко[285], человек, известный своим характером. Злобный у него был характер в отношении к людям. Потом на кадрах «сидел» Голиков[286], оттуда он перешел в разведку. Сейчас точно не могу припомнить, но он тоже был приближен к Сталину и занимался этими вопросами. Очень сильное влияние на Сталина имел Мехлис, но главным образом в вопросах политработы. Он был начальником Главного политуправления РККА, однако часто выходил за рамки своих функций, потому что своим пробивным характером очень нравился Сталину. Он много давал советов Сталину, и Сталин считался с ним. Видимо, это было не на пользу армии.

Незадолго до Великой Отечественной войны Тимошенко покинул Киевский Особый военный округ и стал наркомом обороны. Меня беспокоило, чтобы с уходом Тимошенко не ослабла военная работа. Я очень высоко оценивал деятельность Тимошенко как командующего войсками КОВО. Он человек волевой и пользовался авторитетом среди военных, имел твердый характер, который необходим каждому руководителю, особенно военному. Авторитет у него был большой: герой Гражданской войны, командир одной из дивизий[287] Первой конной армии, – и прочная слава, и заслуженная.

После Тимошенко в КОВО пришел Жуков[288]. Я был доволен, даже очень доволен Жуковым. Он радовал меня своей распорядительностью и своим умением решать вопросы. Это меня успокаивало: хороший командующий, как мне казалось. Война подтвердила, что он действительно хороший командующий. Я так и считаю, несмотря на резкие расхождения с ним в последующий период, когда он стал министром обороны СССР, к каковому его назначению я приложил все усилия и старания. Но он неправильно понял свою роль, и мы вынуждены были освободить его с поста министра и осудили его замыслы, которые он, безусловно, имел и которые мы пресекли. Однако как военного руководителя во время войны я его очень высоко оценивал и сейчас ни в коей степени не отказываюсь от этих оценок. Я говорил об этом Сталину и во время войны, и после войны, когда Сталин уже изменил свое отношение к Жукову и Жуков был в опале.

Итак, у нас на Украине в 1940 году командовал войсками Киевского Особого военного округа Жуков. В начале 1941 года Жукова переместили, назначив начальником Генерального штаба, а нам прислали Кирпоноса.

Генерала Кирпоноса я совершенно не знал до его назначения к нам. Когда он прибыл и принял дела, я с ним, конечно, познакомился, потому что был членом Военного совета КОВО. Но я ничего не мог тогда сказать о нем, ни хорошего, ни плохого.

До Жукова и до Мерецкова начальником Генерального штаба был Борис Михайлович Шапошников. Это – безусловный авторитет для военных, высокообразованный военный человек, который очень ценился на своем посту. В то время в Генеральном штабе работали также Соколовский и Василевский[289], два способных специалиста. Но тогда среди военных шла молва, что это – бывшие офицеры старой армии, и к ним относились с некоторым недоверием. В то время я лично еще не знал ни Соколовского, ни Василевского и поэтому своего мнения о них не имел, но прислушивался к доброму о них голосу старых бойцов Красной Армии, участников Гражданской войны и относился к ним с доверием. Когда же сам узнал их во время войны, то никакого политического недоверия к этим людям у меня, конечно, уже не было, да и никогда не возникало. Я относился к ним очень хорошо – и к Василевскому, и к Соколовскому.

С Василевским у меня произошел, однако, случай в 1942 году, который не может изгладиться из моей памяти. Это было в связи с операцией, которую мы проводили в начале 1942 года под Харьковом, у Барвенково[290]. Я дальше отдельно буду говорить об этой операции и там, безусловно, не смогу обойти своего разговора с Василевским. Он произвел на меня тогда очень тяжелое впечатление. Я считал, что катастрофы, которая разыгралась под Барвенково, можно было бы избежать, если бы Василевский занял позицию, какую ему надлежало занять. Он мог занять другую позицию. Но не занял ее и тем самым, считаю, приложил руку к гибели тысяч бойцов Красной Армии в Харьковской операции.

Не знаю, как развернул свою новую работу в Наркомате Тимошенко, но думаю, что она была организована лучше, чем до него. Я не говорю о том, насколько глубоко Ворошилов знал военную работу и военное дело. Но шла слава о нем как о человеке, который больше позировал перед фотообъективами, киноаппаратами и в мастерской художника Герасимова[291], чем занимался вопросами войны. Зато он много занимался оперным театром и работниками театрального искусства, особенно оперного, завоевал славу знатока оперы и давал безапелляционные характеристики той или другой певице. Об этом говорила даже его жена. Как-то в моем присутствии зашла речь о какой-то артистке. Она так вот, не поднимая глаз, и говорит: «Климент Ефремович не особенно высокого мнения об этой певице». Это считалось уже исчерпывающим заключением. Какие к тому имелись у него данные и почему появились такие претензии, трудно объяснить. Правда, Климент Ефремович любил петь и до последних своих дней, когда я с ним еще встречался, всегда пел, хотя уже плохо слышал. Пел он хорошо. Он рассказывал мне, что прошел школу певчего: как и Сталин, в свое время пел в церковном хоре.

Перед самой Великой Отечественной войной, за 3–4 дня до ее начала, я находился в Москве и задержался там, буквально томился, но ничего не мог поделать. Сталин все время предлагал мне: «Да останьтесь еще, что вы рветесь? Побудьте здесь». Но я не видел смысла в пребывании в Москве: ничего нового я от Сталина уже не слышал. А потом опять обеды и ужины питейные… Они просто были мне уже противны. Однако я ничего не мог поделать.

Конечно, я не знал, что начнется война 22 июня, но в воздухе уже чувствовался треск разрядов предвоенного напряжения. Я понимал, что вот-вот начнется война. Я не знал, что докладывала разведка, потому что Сталин никогда не говорил о результатах ее работы. Вообще никаких заседаний на этот счет, никаких обсуждений готовности страны к войне не было. Это тоже было большим недостатком и, я бы сказал, большим злоупотреблением со стороны Сталина: он брал все на свои плечи и все решал сам. А решал он, как показало начало войны, плохо.

Я видел, что делать мне в Москве нечего, а Сталин меня не отпускает потому, что боится одиночества, хочет, чтобы вокруг него было как можно больше людей.

Наконец, в пятницу 20 июня я обратился к нему: «Товарищ Сталин, мне надо ехать. Война вот-вот начнется и может застать меня в Москве или в пути». Я обращаю внимание «в пути», а ехать-то из Москвы в Киев одну ночь. Он говорит: «Да, да, верно. Езжайте».

Я сейчас же воспользовался согласием Сталина и выехал в Киев. Я выехал в пятницу и в субботу уже был в Киеве. Это говорит о том, что Сталин понимал, что война вот-вот начнется. Поэтому он согласился, чтобы я уехал и был бы на месте, в Киеве, в момент начала войны. Какие же могут быть рассуждения о внезапном нападении? Для кого и во имя чего сейчас создана и укрепляется эта версия? Это нужно только, чтобы оправдать себя. Эти авторы сами несут ответственность.

Обстановка у нас была очень нервная, предвоенная. Стояло жаркое лето, парило, как парит перед грозой. Приехал я в Киев утром, как всегда. Сразу же пошел в ЦК КП(б)У, проинформировал работников о положении дел и вечером ушел домой. Вдруг мне в 10 или 11 часов вечера позвонили из штаба КОВО, чтобы я приехал в ЦК, так как есть документ, полученный из Москвы. В сопроводительной к нему сказано, чтобы с этим документом был ознакомлен секретарь ЦК КП(б)У Хрущев. Приехал я опять в ЦК. Туда же пришел не помню точно кто: или начальник штаба КОВО Пуркаев[292], или его заместитель. Мне кажется, что Пуркаев был в то время в Киеве, потому что командующий войсками несколькими днями раньше выехал на командный пункт под Тернополем. Там начали строить командный пункт, и, хотя он был не закончен, пришлось выехать, потому что чувствовалось, что война вот-вот разразится. Там же находились оперативный отдел штаба, начальник оперотдела Баграмян[293] и командующий войсками Кирпонос.

Пуркаев (или его заместитель) прочитал документ. В нем говорилось о том, что надо ожидать начала войны буквально днями, а может быть, и часами. Сейчас точно не помню содержания этого документа, помню только одно – тревожность его содержания и предупреждение. Тогда считалось: все, что нужно сделать, чтобы подготовить войска, уже сделано. Вплоть до того, что командующий выехал с оперативным отделом на командный пункт. Следовательно, мы к войне готовы. Потом позвонили с командного пункта из Тернополя и сообщили, что на нашем направлении перебежал немецкий солдат. Он заявил, что он был коммунистом, да и сейчас считает себя коммунистом; что он антифашист; что он против военной авантюры, которая затевается Гитлером, и предупредил, что завтра в три часа утра начнется наступление немецких войск. Это совпадало со сведениями, которые только что были сообщены нам из Москвы в упомянутом документе. Я не помню только, назывался ли в нем день и час. Видимо, назывался. Одним словом, это была для нас уже не новость, а более реальное, конкретное ее подтверждение.

Солдат перебежал с переднего края. Его допрашивали, и все называвшиеся им признаки, на которых он основывался, когда говорил, что завтра в три часа начнется наступление, описывались логично и заслуживали доверия. Во-первых, почему именно завтра? Солдат сказал, что они получили трехдневный сухой паек. А почему именно в три часа? Потому что немцы всегда избирали в таких случаях ранний час. Не помню, говорил ли он, что было сказано солдатам именно о трех часах утра или они узнали это по «солдатскому радио», которое всегда очень точно определяло начало наступления. Что нам оставалось делать?

Командующий был в Тернополе, штаб тоже находился там. Войска были на месте, готовые встретить врага. Из этого мы и исходили. Я не возвращался домой и остался в ЦК ожидать упомянутого часа.

И действительно, с рассветом около трех часов утра мы получили сообщение, что немецкие войска открыли артиллерийский огонь и предпринимают наступательные действия с тем, чтобы форсировать пограничную водную преграду[294] и сломить наше сопротивление. Наши войска вступили в бой и дают им отпор. Не помню, в какое время, но было уже светло, когда вдруг из штаба КОВО сообщили, что немецкие самолеты приближаются к Киеву. В скором времени они были уже над Киевом и сбросили бомбы на городской аэродром. Бомбы попали в ангар, начался пожар. В этом ангаре оставались только несколько самолетов У-2. Потом, во время войны, они использовались как связные, а тогда – как сельскохозяйственные. Боевой авиации на аэродроме не имелось, она вся была подтянута к границе, рассредоточена и замаскирована.

Немцы не достигли первым налетом намеченной цели, не смогли вывести из строя наши аэродромы и самолеты, уничтожить их. Наши самолеты и танки целиком нигде не были уничтожены с первого удара. В КОВО (хотя, может быть, от меня что-нибудь и скрывали; но так докладывали мне тогда, а я верил и сейчас верю, что это была правдивая информация) немцы нигде не смогли использовать полностью внезапность для нанесения удара по авиации, танкам, артиллерии, складам, другой военной технике. Позже нам сообщили, что немецкая авиация бомбила Одессу, Севастополь, еще какие-то южные города.

Когда мы получили сведения, что немцы открыли огонь, из Москвы было дано указание не отвечать огнем. Это было странное указание, а объяснялось оно так: возможно, там какая-то диверсия местного командования немецких войск или какая-то провокация, а не выполнение директивы Гитлера. Это говорит о том, что Сталин настолько боялся войны, что сдерживал наши войска, чтобы они не отвечали врагу огнем. Он не верил, что Гитлер начнет войну, хотя сам не раз говорил, что Гитлер, конечно, использует ситуацию, которая у него сложилась на Западе, и может напасть на нас. Это свидетельствует и о том, что Сталин не хотел войны и поэтому уверял себя, что Гитлер сдержит свое слово и не нападет на Советский Союз. Когда мы сообщили Сталину, что враг уже бомбил Киев, Севастополь и Одессу, что не может быть и речи о локальной провокации немецких военных на каком-то участке, а что это действительно начало войны, то только тогда было сказано: «Да, это война, и военным надо принять соответствующие меры». Да ведь так или иначе, но раз в них стреляют, они вынуждены отвечать.

Война началась. Но каких-нибудь заявлений Советского правительства или же лично Сталина пока что не было. Это производило нехорошее впечатление. Потом уже, днем в то воскресенье, выступил Молотов. Он объявил, что началась война, что Гитлер напал на Советский Союз. Говорить об этом выступлении сейчас вряд ли нужно, потому что все это уже описано и все могут ознакомиться с событиями по газетам того времени. То, что выступил Молотов, а не Сталин, – почему так получилось? Это тоже заставляло людей задумываться. Сейчас-то я знаю, почему Сталин тогда не выступил. Он был совершенно парализован в своих действиях и не собрался с мыслями. Потом уже, после войны, я узнал, что, когда началась война, Сталин был в Кремле. Это говорили мне Берия и Маленков.

Берия рассказал следующее: когда началась война, у Сталина собрались члены Политбюро. Не знаю, все или только определенная группа, которая чаще всего собиралась у Сталина. Сталин морально был совершенно подавлен и сделал такое заявление: «Началась война, она развивается катастрофически. Ленин оставил нам пролетарское Советское государство, а мы его про…..». Буквально так и выразился. «Я, – говорит, – отказываюсь от руководства», – и ушел. Ушел, сел в машину и уехал на ближнюю дачу. «Мы, – рассказывал Берия, – остались. Что же делать дальше? После того как Сталин так себя показал, прошло какое-то время, посовещались мы с Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым (хотя был ли там Ворошилов, не знаю, потому что в то время он находился в опале у Сталина из-за провала операции против Финляндии). Посовещались и решили поехать к Сталину, чтобы вернуть его к деятельности, использовать его имя и способности для организации обороны страны. Когда мы приехали к нему на дачу, то я (рассказывает Берия) по его лицу увидел, что Сталин очень испугался. Полагаю, Сталин подумал, не приехали ли мы арестовать его за то, что он отказался от своей роли и ничего не предпринимает для организации отпора немецкому нашествию? Тут мы стали его убеждать, что у нас огромная страна, что мы имеем возможность организоваться, мобилизовать промышленность и людей, призвать их к борьбе, одним словом, сделать все, чтобы поднять народ против Гитлера. Сталин тут вроде бы немного пришел в себя. Распределили мы, кто за что возьмется по организации обороны, военной промышленности и прочего».

Я не сомневаюсь, что вышесказанное – правда. Конечно, у меня не было возможности спросить Сталина, было ли это именно так. Но у меня не имелось никаких поводов и не верить этому, потому что я видел Сталина как раз перед началом войны. А тут, собственно говоря, лишь продолжение. Он находился в состоянии шока.

На участке КОВО в первые дни войны сложилось тяжелое, но отнюдь не катастрофическое положение.

Не помню сейчас, на какой, первый или второй, день войны позвонил мне Сталин. Он сказал: «К вам прилетит Жуков, и вам следует вместе с Жуковым выехать к войскам, в штаб». Я ответил: «Хорошо, жду Жукова». Жуков прилетел в тот же или на следующий день. Я, конечно, очень обрадовался. Я знал Жукова и с большим доверием относился к его военному таланту. Я познакомился с ним, когда он был командующим войсками КОВО, и мне импонировало, что он приедет. Когда он прилетел в Киев, мы с ним решали, как нам получше добраться в штаб? Лететь ли на самолете? Железной дорогой – очень медленно, к тому же противник бомбит и разрушает ее. Этот путь вообще отпадал. Или же ехать автомашинами? И тот и другой вид транспорта был небезопасен. Самолетами мы подлетали буквально к сфере фронтового огня и активного действия авиации противника. Тогда очень много говорили, что вокруг действуют парашютные десанты противника, что он высыпает их, как горох, и перерезает все коммуникации. Была опасность, что мы можем стать жертвой какого-нибудь военного десанта.

А путь был далеким. Из Киева нужно было добираться до Тернополя несколько часов. В это время года пшеница и рожь стоят высокие, противнику на полях легко можно укрыться, поэтому диверсанты и террористы могли, сколько им угодно, использовать заросли. Тем более что нам нужно было от старой границы ехать до Тернополя к районам, которые отошли к нам в 1939 году, после разгрома Польши. Местное население было сильно засорено украинскими националистами, которые сотрудничали с немцами. Мы это уже тогда знали. Но иного выбора не было, поэтому решили ехать автомашиной. Поехали. Много было тревоги, когда мы, проезжая, останавливались и расспрашивали, чтобы получить информацию о положении дел. В конце концов к вечеру приехали на командный пункт. Он находился северо-западнее Тернополя, но близко от него, в какой-то деревушке. Посмотрел я, что же это за командный пункт? Была выкопана огромная яма и насыпана по ее краям вынутая земля. Больше почти ничего не было сделано. Работники штаба и канцелярия размещались в крестьянских хатах. Командующий войсками КОВО ютился в маленькой крестьянской халупе. Там же стояли средства связи, туда приходили люди и докладывали.

Положение тогда на нашем участке фронта было следующим: пока что никакой катастрофы! Если взять направление на Перемышль и южнее, то положение было даже хорошим. Южнее Перемышля противник ничего не предпринимал. Там у нас тянулась граница с венграми, а те пока себя никак не проявляли. На самый Перемышль противник предпринимал довольно упорные атаки, но наши войска (там располагалась 99-я дивизия) дали отпор, выбили противника из тех районов, которые были им заняты в результате начальной атаки, и заняли прочное положение в городе. Об этой дивизии много потом писали, и заслуженно. Она первой из дивизий в войну за свои боевые действия получила орден Красного Знамени, буквально в первые же дни войны. Не могу умолчать о том, что этой дивизией командовал до самой войны Власов[295], тот, кто потом стал предателем, изменником Родины. Он оказался очень способным командиром. В боевых соревнованиях соединений Красной Армии его дивизия занимала первое место, а уже перед самой войной Власов получил корпус, командовал корпусом, а дивизию сдал своему начальнику штаба[296]. Под его командованием она и проявила свой героизм и вошла в историю войны как самая боевая дивизия.

Развернулись упорные бои вдоль шоссе в направлении на Броды. Как теперь известно из документации гитлеровского командования, это было направление главного удара немецкой группы армий «Юг». На этом направлении она пробивалась к Киеву. Никак нельзя сказать, что гитлеровцы при первом же соприкосновении разбили там наши войска и обратили их в бегство. Вовсе нет! Наши войска упорно сражались и отбивали многочисленные атаки. Мне очень понравилось, что, когда мы туда приехали, Жуков сразу же принял «на себя» информацию из войск и доклады руководства, стал давать указания. Было приятно смотреть, как умело и со знанием дела все это он осуществлял. Наше положение мы расценивали тогда даже как хорошее, считали, что можем дать должный отпор немцам.

Не помню, сколько пробыл Жуков у нас: день, два или три. Потом был получен звонок из Москвы. Жуков сказал мне, что его вызывает Сталин: «Приказал все оставить и срочно прибыть в Москву». Правильные он нам давал тогда советы. Должен сказать, что в те дни у него вид был бодрый, уверенный. Еще он сказал мне тогда, что командующий войсками у нас слабоват. «Но что делать? Лучших нет. Надо его поддерживать». Я ему тоже откровенно сказал: «Очень жалею, что ты уезжаешь (мы с ним были на “ты”). Сейчас я не знаю, как у нас пойдет дело при таком положении и с таким командованием. Но другого выхода нет». Распрощались, и он уехал.

Вскоре у нас развернулись очень тяжелые события, опять же в районе Броды. Там наступали гитлеровские танковые войска. На этом направлении мы выдвинули помимо тех войск, которые там стояли еще перед войною, механизированный корпус, которым командовал Рябышев[297]. Не помню его номера. Хороший корпус, он имел уже и новые танки КВ, несколько штук, и имел также несколько штук танков Т-34. И еще один мехкорпус[298], забыл фамилию командира этого корпуса. В тех боях он был контужен, и я не знаю, какое потом участие он принимал в войне. Это был тоже хорошо себя показавший командир корпуса. Вот эти два мехкорпуса мы выдвинули туда, считая, что их достаточно для того, чтобы сломить наступление противника и преградить путь его дальнейшему продвижению. Мы не знали об истинной концентрации войск противника, не знали, что тут у него было главное направление удара на юге, хотя он наступал здесь несколько меньшими силами, чем в центре фронта на Москву. Это естественно. В Белорусском Особом военном округе и наших войск было больше, чем в Киевском. Правильно было определено, что главное направление, главная опасность – по дороге через Минск на Москву, хотя Сталин думал иначе.

Но и в направлении Киева все-таки немцы сосредоточили много войск. Основное, что инициатива была у них. На этом направлении мы получили резервную армию. Командовал ею Конев[299]. Я его лично не знал, но перед войной однажды встретился с ним в Москве. Конев служил ранее где-то в Сибири. У него сложились плохие отношения с тамошним секретарем обкома партии. Отношения настолько обострились, что Сталин вызвал к себе руководство обкома и Конева и сам разбирался в этом конфликте, возникшем по каким-то бытовым вопросам. Тогда-то я и увидел Конева первый раз в жизни.

Прибыл Конев в КОВО, его армия разгрузилась, мы были очень обрадованы, что получили резерв. Эту армию мы сейчас же нацелили в направлении на Броды. Но, как только его армия вошла в соприкосновение с противником, последовал звонок от Сталина: «Немедленно погрузить армию Конева и содействовать скорейшей отправке этих эшелонов в распоряжение Москвы». Тут я стал упрашивать оставить армию Конева нам – у нас было тяжелое положение – и сказал: «Если армия Конева останется, то у нас есть уверенность, что мы стабилизируем положение на направлении Броды и тем самым заставим противника перейти к обороне. А может быть, нам удастся его и разбить». Да, мы думали тогда вскоре разбить немцев. Это было не просто желание, мы верили в это, хотя соотношение сил на нашем участке было бы и при наличии армии Конева, видимо, все-таки в пользу противника. Сталин выслушал меня и ответил: «Хорошо, оставляем резервную армию, но оставляем именно для нанесения удара». А спустя некоторое время – опять звонок от Сталина: «Немедленно погрузите армию Конева». Она уже вела боевую операцию, но дан приказ, и она убыла.

Мы, таким образом, остались с тем, что имели у себя к началу войны. А перевес уже наметился в пользу противника, возникла тяжкая угроза в направлении на Броды и Ровно. А это значит в направлении Киева. Наш левый фланг оставался, таким образом, в тылу врага. Стало видно, что немцы рвутся клином на юг, на Киев, оставляя нашу Карпатскую группировку за собой и не ведя против нее боев. Там стояла 6-я армия, а Карпаты занимала, кажется, 12-я армия. Нависала угроза (уже виден был замысел) окружения врагом этих войск. Но я сейчас по этому вопросу специально высказываться не буду, а хочу осветить неприятный для нас эпизод, который произошел с членом Военного совета КОВО.

Когда у нас сложились тяжелые условия в районе Броды, мы с командующим войсками приняли меры для перегруппировки войск и уточнения направления нашего удара против войск противника, который наступал на Броды. Чтобы этот приказ был вовремя получен командиром мехкорпуса Рябышевым и командиром другого корпуса, фамилию которого я забыл, мы решили послать члена Военного совета КОВО, чтобы он сам вручил приказы, в которых было изложено направление удара. Этот член Военного совета выехал в корпуса[300]. Я знал этого человека мало. Он прибыл к нам из Ленинграда перед самой войной и производил хорошее впечатление, да и внешность у него была такая, знаете ли: молодой еще человек, очень подтянутый, элегантный, одевался со вкусом и приковывал к себе внимание. Ну, и характер у него тоже имелся. Мне говорили военные, что он человек с претензиями. Рассказывали, что он низко оценивал командующего войсками КОВО и считал, что сам он выше него и мог бы с большей пользой, чем тот, выполнять функции командующего. Конечно, вряд ли он кому-нибудь про это говорил. Это было умозаключение людей, работавших в штабе. Ну, мало ли что бывает и какие у него появляются желания. Это было его личное мнение. А пока он занимался своим делом. Я присматривался к нему: он был неглупый человек, поэтому ничего плохого я против него не имел, да и не мог иметь.

Перед отъездом в мехкорпуса он зашел вечером ко мне. Так как у нас очень плохо обстояло дело с помещением, то наши с командующим войсками рабочие и бытовые места были в одной комнате вместе с местами дежурных офицеров. Мы спали на ходу или сидя. Никакого дневного распорядка времени у нас еще не выработалось, мы еще не втянулись в военную обстановку. И когда член Военного совета зашел ко мне, то попросил меня выйти из комнаты, так как иначе нельзя было вести доверительный разговор. Я вышел. Он говорит мне: «Считаю, что вам надо немедленно написать товарищу Сталину, что следует заменить командующего войсками Киевского округа. Кирпонос совершенно непригоден для выполнения функций командующего». Я был поражен и удивлен. Только началась война, а член Военного совета, военнослужащий профессионал, ставит вопрос о замене командующего. Отвечаю: «Не вижу оснований для замены, тем более что война только началась». – «Он слаб». Говорю: «Слабость и сила проверяются у людей на деле. Поэтому полагаю, что надо проверить, слаб ли он».

Командующего я тоже знал не лучше, чем члена Военного совета. Знал по фамилии и в лицо, но о деловых качествах не имел представления. Прибыл новый человек и занял такой большой пост. Но я не хотел сразу же при первых выстрелах заниматься чехардой, сменой командного состава. Говорю далее: «Это произведет очень плохое впечатление, да я и не вижу оснований, я против». Потом спросил: «Кого же вы считаете тогда лучшим? Кого можно было бы назначить вместо Кирпоноса?» Он отвечает: «Начальника штаба генерала Пуркаева». Я был очень хорошего мнения о Пуркаеве, однако говорю: «Я Пуркаева уважаю и высоко ценю, но не вижу, что изменится, если мы Кирпоноса заменим на Пуркаева. К умению принимать решения относительно ведения войны чего-либо не добавится, потому что Пуркаев – начальник штаба и тоже принимает участие в разработке тех решений, которые принимаются (напомню, что начальник штаба входил в состав Военного совета КОВО). Знания и опыт генерала Пуркаева мы уже полностью используем и будем использовать далее. Я против».

Член Военного совета уехал в войска, а вернулся рано утром и опять пришел ко мне. Вид у него был страшно возбужденный, что-то его неимоверно взволновало. Он пришел в момент, когда в комнате никого не было, все вышли, и сказал мне, что решил застрелиться. Говорю: «Ну что вы? К чему вы говорите такие глупости?» – «Я виноват в том, что дал неправильное указание командирам механизированных корпусов. Я не хочу жить». Продолжаю: «Позвольте, как же это? Вы приказы вручили?» – «Да, вручил». – «Так ведь в приказах сказано, как им действовать и использовать мехкорпуса. А вы здесь при чем?» – «Нет, я дал им потом устные указания, которые противоречат этим приказам». Говорю: «Вы не имели права делать это. Но если вы и дали такие указания, то все равно командиры корпусов не имели права руководствоваться ими, а должны выполнять указания, которые изложены в приказах и подписаны командующим войсками фронта и всеми членами Военного совета. Другие указания не являются действительными для командиров корпусов» – «Нет, я там…»

Одним словом, вижу, что он затевает со мной спор, ничем не аргументированный, а сам – в каком-то шоковом состоянии. Я думал, что если этого человека не уговаривать, а поступить с ним более строго, то это выведет его из состояния шока, он обретет внутренние силы и вернется к нормальному состоянию. Поэтому говорю: «Что вы глупости говорите? Если решили стреляться, так что же медлите?» Я хотел как раз удержать его некоторой резкостью слов, чтобы он почувствовал, что поступает преступно в отношении себя. А он вдруг вытаскивает пистолет (мы с ним вдвоем стояли друг перед другом), подносит его к своему виску, стреляет и падает. Я выбежал. Охрана ходила по тропинке около дома. Позвал я охрану, приказал срочно взять машину и отправить его в госпиталь. Он еще подавал признаки жизни. Его погрузили в машину и отправили в госпиталь, но там он вскоре умер[301].

Потом мне рассказывали его адъютант и люди, вместе с которыми он ездил в корпуса: когда вернулся с линии фронта, то был очень взволнован, не отдыхал, часто бегал в туалет. Полагаю, что он делал это не в результате жизненной потребности, а, видимо, хотел там покончить жизнь самоубийством. Бог его знает. Не могу сейчас определить его умонастроение. Ясно, что он нервничал. Потом пришел ко мне и застрелился. Однако перед этим разговаривал с людьми, которые непосредственно с ним соприкасались, и они слышали его слова. Он считал, что все погибло, мы отступаем, все идет, как случилось во Франции. «Мы погибли!» – вот его подлинные слова. Полагаю, что это и завело его в тупик, и единственный выход, который он увидел, покончить жизнь самоубийством. Так он и поступил.

Потом я написал шифровку Сталину, описал наш разговор. Существует документ, который я сейчас воспроизвожу по памяти. Думаю, что говорю точно, за исключением, возможно, порядка изложения. Самую же суть описываю, как это и было тогда в жизни. Вот, даже член Военного совета, который занимал столь высокое положение, дрогнул. Не физически струсил, нет, он морально дрогнул, потерял уверенность в возможности отразить гитлеровское нашествие. К сожалению, это был тогда не единственный случай. Происходили такие случаи и с другими командирами. Вот какая была обстановка. А мы ведь еще и десяти дней не находились в состоянии войны.

Возвращаюсь к ситуации, о которой говорил перед описанием случая с членом Военного совета. Итак, мы увидели, что против 6-й армии Музыченко и 12-й армии Понеделина почти никаких активных действий со стороны противника не ведется[302]. Было явное игнорирование нашего левого фланга со стороны немцев. Но они надеялись после вклинения танковыми войсками повернуть направо, окружить наши войска и уничтожить эти две армии. Поэтому мы с командующим решили вывести 6-ю армию, штаб которой находился во Львове, а сама она располагалась на границе, севернее Перемышля. Ее войска стали отходить. Не помню, на сколько километров они отошли, но противник их даже не преследовал. И вдруг мы получаем резкое указание из Москвы – нахлобучку за то, что отвели войска. Поступил приказ – вернуть войска, чтобы они заняли линию границы, как занимали ее раньше. Мы ответили: «Зачем же ее защищать? Ведь не ведется военных действий против этих двух армий. Противник сосредоточил главные силы на направлении Броды, уже виден его замысел. Он может окружить наши войска, и они потом не смогут выйти из-под флангового удара». Но нам приказали вернуть армии, и мы это сделали. Мне было очень обидно и горько так поступать. У меня сложилось впечатление, что эти две армии могут погибнуть. Они будут драться в окружении, но уже не будут использованы с тем эффектом, как если бы мы расположили их на направлении главного удара врага. Однако ничего не поделаешь, приказ есть приказ, и мы его выполнили.

Я полагал тогда (сейчас не помню, не сам ли Жуков звонил из Москвы по этому вопросу?), что Жуков тут не прав. Я носил при себе свою мысль все годы, и когда Жукова освобождали от должности в 1957 году, а я выступал с критикой его деятельности, то вернулся к этому моменту первых дней войны, к запрещению отвести армии из района Перемышля и Львова. В результате 6-я армия погибла потом в окружении, как погибла и 12-я армия. Я сказал: «Вот такой способный военачальник, как Жуков, а тоже совершил ошибку». Он ответил: «Это не моя инициатива, это было указание Сталина». Сейчас я не могу вступить с ним в спор, было ли это указание Сталина. Возможно, конечно, что так и было, но на основе доклада Жукова, потому что Жуков только что прибыл в Москву с нашего фронта и, думаю, был в этом вопросе главным советчиком. Если бы он сказал, что приказ Военного совета КОВО верен, то Сталин, во избежание окружения этих армий, может быть, и не дал бы своего указания возвратить армии назад. А сейчас я не знаю конкретного инициатора того приказа и, следовательно, реального виновника гибели этих двух армий, попавших затем в окружение.

Можете ли вы представить себе то тяжелое для нас время, когда Гитлер двинул против нас полнокровные высокомеханизированные соединения, а мы лишились такой солидной силы, как две армии, 6-я и 12-я? Они потом отступали, немцы на них наседали и в конце концов в районе Умани окружили их. Обе они со штабами и командующими попали в плен. Если бы 6-ю армию мы могли раньше использовать, то могли бы взять часть ее дивизий, чтобы организовать удар во фланг врагу в районе Броды. Неизвестно, что произошло бы. Если бы даже мы не задержали его полностью и не разбили эту группировку, то во всяком случае мы бы значительно ее обескровили и задержали на какое-то время. Сложилась бы совершенно другая обстановка на нашем направлении. Но мы были лишены такой возможности. Почему тут я это говорю? Мало к нам было доверия. Частым оказывалось вмешательство сверху, и не всегда оно было разумным. Вмешательство, которое стоило многих жизней и большой крови. Тут – первый случай, но дальше я приведу еще много таких случаев, которые тоже стоили тысяч и тысяч жертв, совершенно ненужных, которых можно было бы избежать, если бы больше было доверия к командующим фронтами и их Военным советам.

Через несколько дней[303], опять не по своей инициативе, а по указанию из Москвы, мы снялись со своего командного пункта. Нам приказали перенести штаб в Проскуров, то есть мы отходили на большую глубину. Мы были удивлены, так как на нашем направлении обстановка была еще не такая плохая, которая вынуждала бы принимать такие меры: отойти и расположить штаб в большой глубине за нашими войсками. Но это было указание из Москвы. Не помню, ссылались ли на имя, но все считали, что раз звонят из Москвы, значит – указание Сталина. Снялись мы с места и стали перемещаться. Это была ужасная картина.

Сотни машин двигались от линии фронта в тыл с семьями офицеров. Имелось много семей офицеров во Львове, Дрогобыче, Перемышле. Вместе с ними двигались беженцы. Но крестьян среди них не было. Западноукраинские крестьяне не уходили от немцев. Видимо, тут сказался результат агитации украинских националистов, которые ожидали немцев с другими чувствами, чем мы. Крестьяне были обмануты обещанием того, что Гитлер несет освобождение Украине. Так морочили голову крестьянам Западной Украины националисты, бандеровцы.

Как только мы прибыли в Проскуров и развернули штаб, тут же позвонил Сталин. Я разговаривал с ним. Сталин говорит: «Вы сейчас же переезжайте в Киев и в Киеве немедленно организовывайте его оборону». Мы так и сделали, хотя не знали, что делается у нас на правом фланге фронта в целом. Каково положение на Западном фронте, нам было неизвестно. Прибыли мы в Киев, а противник двигался за нами буквально следом, только по другому шоссе: мы – по Тернопольскому, а он, разбив наши силы на направлении Броды – Ровно – Коростень, продвигался севернее на большой скорости. И под Киевом сложилось буквально безнадежное положение.

Когда отошли мы к Киеву, то немцы сожрали остатки наших войск. Мы потеряли артиллерию и танки, у нас не было пулеметов. Основные наши силы – два механизированных корпуса – были разбиты, главным образом с воздуха. Немцы летали безнаказанно, и у нас не было ничего, чем можно было бы защищаться. Войска 6-й и 12-й армий, когда противник вплотную взялся за них, стали отступать неорганизованно. Он все время держал их в полукольце, и они не имели маневренности. А это – самое главное для войск. Но эти армии, конечно, не распались. Они защищались и даже нанесли удар противнику в направлении на Броды. Они отступали южнее Киева, в район южнее Умани. Там их окружили. Сошлись два штаба: Понеделина и командующего 6-й армией. Командующий 12-й армией был ранен. Когда подъехали немцы, Понеделин вышел из помещения и сказал, что он сдается в плен. В то время мы еще не знали фашистов и зачастую пытались вести войну «по всем правилам».

Это была, конечно, глупость, что фронт лишили инициативы в использовании войск по своему усмотрению. Вмешательство Генерального штаба получилось таким же, как у бравого солдата Швейка: все было хорошо, пока не вмешался генеральный штаб. Вот так и погибли наши войска. Постепенно стали выходить из окружения генералы. Пришел Попель[304]. Пришел небезызвестный Власов, с кнутом, без войск. Попель вернулся недели через две или через три. Он прошел лесами Полесья, там немцев еще не было, они шли большими дорогами. Попель даже вывез раненого полковника и вывел из окружения небольшое количество войск.

Сейчас не могу сказать, какой тогда был день войны. Войск у нас фактически не имелось, фронт был прорван. Противник вырвался вперед подвижными войсками, а наши войска остались далеко в его тылу и там вели бои. Противник подошел вплотную к Киеву, вышел на Ирпень. Река Ирпень – небольшая, но заболоченная. Перед этой рекой еще в 1928–1930 годах был сооружен Киевский укрепленный район. Там имелись железобетонные доты с артиллерией, но я уже говорил, что они были разрушены по предложению Мехлиса. Сталин приказал разоружить их с тем, чтобы наше командование не оглядывалось назад, а устремило свои взоры на укрепление новой границы, которую мы получили в результате разгрома немцами Польского государства. А теперь, когда нам так был бы нужен этот укрепленный район, он разоружен. Железобетонные сооружения сохранились, но оружия в них не было: ни артиллерии, ни пулеметов и не было войск. Поэтому мы начали собирать буквально все, что только могли: винтовки, пушки и прочее с тем, чтобы как-то построить оборону.

Назначили командовать этим участком генерала Парусинова[305]. Сейчас я о нем ничего не знаю. Он уже тогда был в летах. У меня сложилось о нем хорошее впечатление. Но он занимался в тот момент тылами. Я не помню, как называлась тогда его должность. По-моему, начальник тыла фронта, но не уверен. Но у нас другого человека не было, и мы назначили его. Он как-то распределял то, что мы имели и что собирали, и строил оборону города. А немцы расположились на западном берегу реки Ирпень. Никаких попыток перейти Ирпень они не предпринимали. Мост там был такой паршивенький, деревянный. Мы его взорвали, конечно. Думаю, что немцы прорвались все же небольшими передовыми танковыми частями, но пехоты у них не имелось, и форсировать эту преграду (я бы сказал, не реку, а болото) они не стали. Отложили на более позднее время.

Обстановка у нас была тяжелейшая. Шутка ли сказать, противник подошел к Киеву, вышел на Ирпень! В городе началась паника. Это естественно. Помню, как ночью (я сидел на лавочке) ко мне подошел командующий воздушными силами КОВО генерал Астахов[306]. Очень порядочный, добросовестный человек, внешне степенный и тучный. Он своей внешностью как бы олицетворял само спокойствие. Говорит: «Лишились мы в этих боях почти всей авиации. А сейчас противник не дает нам и носа показать». И разрыдался. Мимо проходили военные, и я его начал успокаивать, а потом прикрикнул на него: «Успокойтесь, товарищ Астахов! Посмотрите, ходят люди, увидят, что генерал в таком состоянии. Нам воевать надо и, следовательно, надо владеть собой». На него это как-то подействовало, но он долго еще не мог прийти в себя. Астахов вел себя так вовсе не из-за трусости. Нет, это был кадровый военный и очень знающий свое дело человек. Но прежде он был уверен, как и все другие, что мы неприступны, что наша граница «на замке», как в песнях пели, и что воевать мы будем на чужой территории. И вдруг мы оказались через несколько дней с начала войны под Киевом[307]. Оказались в таком положении, что Киев и держать нечем, нет сил: ни вооружения, ни солдат.

Все, что могли, мы направили на организацию обороны Киева. Не сдать Киев! Дать отпор врагу! Строили оборону с запада по течению Днепра левее Киева, то есть на левом фланге, выше города. А к югу от Киева было довольно большое пространство, которое занимали наши войска. Прежде всего, в этом направлении отступали 6-я и 12-я армии. Они уже попали в окружение, но вели бои и наносили противнику довольно большой урон. Мы стали организовывать дело так, чтобы с востока разорвать кольцо и помочь этим армиям выйти из окружения. Уже в ходе отступления штабы этих двух армий объединились.

Для защиты Киева мы решили создать новую армию и назвали ее 37-й[308]. Стали искать командующего. Нам с Кирпоносом предложили ряд генералов, которые уже потеряли свои войска и находились в нашем распоряжении. Среди них очень хорошее впечатление производил Власов. И мы с командующим решили назначить именно Власова. Отдел кадров КОВО тоже его рекомендовал и дал преимущественную перед другими характеристику. Я лично не знал ни Власова, ни других «свободных» генералов, даже не помню сейчас их фамилий. Если обратиться к свидетелю, то у меня есть свидетель, который сейчас жив, здоров и желаю, чтобы он жил еще тысячу лет, – Иван Христофорович Баграмян. Он был тогда в звании полковника начальником оперативного отдела штаба Юго-Западного фронта. Очень порядочный человек, хороший военный и хороший оперативный работник, сыгравший большую роль в организации отпора гитлеровскому нашествию на тех участках, где ему поручали заниматься этим делом.

И все-таки я решил спросить Москву. Мы находились тогда под впечатлением того, что везде сидят враги народа, а особенно в Красной Армии. И я решил спросить Москву, какие имеются документы о Власове, как характеризуется он, можно ли доверять ему и назначить на пост командующего армией, которая должна защищать Киев. Войск-то нет, их еще надо собрать, и все это должен делать новый командарм. Позвонил Маленкову, больше звонить было некому. Но так как Маленков занимался в ЦК кадрами, то это был вопрос и к нему тоже. Правда, он сам ничего о Власове не знал, но люди, которые в Генеральном штабе занимались кадрами, должны были сказать ему свое мнение. Я спросил его: «Какую характеристику можно получить на Власова?» Маленков ответил: «Ты просто не представляешь, что здесь делается. Нет никого и ничего. Ни от кого и ничего нельзя узнать. Поэтому бери на себя полную ответственность и делай, как сам считаешь нужным».

При таком положении дел, хотя у нас никаких данных на Власова не имелось, мы знали, что военные рекомендовали именно его. Поэтому мы с Кирпоносом решили назначить его командовать 37-й армией. Он начал принимать бойцов из отступающих частей или выходящих из окружения. Потом пополнение получили кое-какое. Вскоре прибыл целый пехотный корпус[309] под командованием генерала Кулешова. Этот корпус пришел с Северного Кавказа. Хороший корпус, но неподготовленный. Морально он не был подготовлен, не обстрелян, что естественно, ведь война только началась. Мы вывели его в Киевский укрепленный район и поставили на самый угрожаемый участок – защиту Голосеевского леса, непосредственных подступов к Киеву с юга[310]. Мы ожидали удара не с севера. Там трудные природные условия, мы прикрывались Ирпенем.

Потом тут была 5-я армия в довольно хорошем состоянии. Ею командовал генерал Потапов.

Его соседом по фронту был командарм-6 Музыченко. На Музыченко лежала перед войной тень: не является ли он предателем в рядах Красной Армии? В результате чего так думали? Перед войной он выехал в войска, то ли проводить учения, то ли просто проинспектировать свои части на границе. Штаб 6-й армии стоял во Львове. Дома осталась у него одна жена. И еще у него была домработница. Какой-то молодой человек ухаживал за ней, и тут ничего такого противоестественного не было. Видимо, так же относились к этому Музыченко и его жена. Но, как оказалось, это ухаживание было не простым увлечением.

Здесь преследовались политические, разведывательные цели. Этот «ухажер» выбрал момент, когда Музыченко выехал в войска (а к тому времени он уже завоевал себе право приходить в дом и приучил домашних положительно относиться к его появлению), и появился ночью. Жена Музыченко спала. Вдруг открывается дверь, заходит он в спальню и требует ключи от сейфа. Она испугалась. Потом она так вспоминала: «Я спала. Раздетая была. Он подошел, бесцеремонно сел на постель и в довольно вежливом тоне, как бы играючи, начал вести разговор. Никаких поползновений на мою честь он не проявлял и разговаривал любезно, но требовал ключи. Я сказала ему, что ключей у меня нет. Командующий никогда ключей не оставляет, тем более у меня, он берет их всегда с собой или же сдает. Куда, мне неизвестно. Я же никакого отношения к ключам не имею и никак не могу выполнить ваше требование. Он долго и настойчиво требовал ключи, хотя пересыпал разговор шутками и игривой беседой, чтобы не запугать, а может быть, расположить к себе с тем, чтобы я отдала ключи. Кончилось тем, что он ушел».

Подробно это описано, видимо, в архивах органов госбезопасности: жена Музыченко давала показания. Сбежала и девушка-домработница. Тогда стало ясно, что домработница была подослана украинскими националистами. Она-то и привела этого агента немецкой разведки, который хотел завладеть ключами, но не получил их. Когда Сталин узнал об этом случае, то спрашивал меня насчет Музыченко. Я ответил, что у нас нет абсолютно никаких данных для недоверия к генералу. Я опрашивал многих военных, и все дают ему очень положительную характеристику и как военному, и как человеку, и как члену партии. Здесь, видимо, налицо просто наглость чужой разведки. Жена его тоже не может быть агентом. Никаких данных к этому нет. Люди, знающие ее, тоже говорят, что она женщина порядочная. Это просто имела место доверчивость. Вопрос о Музыченко стоял на острие ножа: оставить его или освободить от командования армией? Долго обдумывали и все-таки решили оставить его на месте. Музыченко продолжал командовать 6-й армией. Ему было оказано полное доверие, и хотя этот инцидент, безусловно, оставил свой след, но на службе, я думаю, это не отразилось. Я, например, к нему относился после этого по-прежнему с доверием.

Теперь его армия сражалась южнее Киева. Главная опасность для Киева была как раз с юга, со стороны Белой Церкви. Развернулось и тут строительство обороны. Через какое-то время немцы подтянули свои войска и приступили непосредственно к операции по захвату Киева. Помню, что, когда сложилась тяжелая обстановка в направлении Белой Церкви, мы с Кирпоносом решили выехать в войска, оценить обстановку и принять меры к тому, чтобы наши войска не бежали. В это время командный пункт фронта находился в Броварах, то есть на восточном берегу Днепра, километрах в 25 от Киева в направлении Чернигова. Железобетонный командный пункт, который был фундаментально сделан в мирное время для штаба КОВО в Святошино, занимал теперь штаб 37-й армии. Я сейчас не помню имени начальника штаба армии[311], но он на меня тоже произвел хорошее впечатление.

Приехали мы в штаб армии вместе с Кирпоносом и встретились сперва с начальником штаба. Почему-то отсутствовал командующий армией Власов. Потом и он приехал. Власов доложил обстановку, говорил довольно спокойно, и мне это понравилось. Тон у него был вселявший уверенность, и говорил он со знанием дела. Мы предложили сейчас же поехать в Голосеевский лес, где был расположен прибывший к нам стрелковый корпус из трех дивизий. Мы и раньше выезжали в корпус Кулешова. При первой встрече с войсками противника солдаты этого корпуса показали себя очень плохо. Началась паника, корпус отступил. Возникла опасность, что люди разбегутся. Тогда мы выехали туда, чтобы восстановить порядок. Был поставлен на ноги военный трибунал. Развернуты заградительные отряды. Приняты все меры, которые принимались в таких случаях для восстановления порядка и дисциплины. Строгие меры! Имели место суды на поле боя. Тут же приводились в исполнение суровые приговоры, которые необходимы только в такой тяжелой обстановке. Мы увидели, что Кулешов плохо управляет войсками. Может быть, тогда мы погорячились, потому что у него не было опыта, как и у его солдат. Он был тоже необстрелянный человек. Но, так или иначе, мы его освободили и назначили нового командира корпуса. Сейчас не помню его фамилию, по национальности он был еврей.

Когда мы приехали туда во второй раз, то командовал корпусом уже этот, новый командир. Приехали мы с Власовым. Обстановка была такой: немцы вели артиллерийско-минометный огонь и бомбили этот район с воздуха. Когда мы подошли к командиру, он сидел на каком-то полевом стуле, а стол перед ним был накрыт кумачом. Стоял телефон. Тут же была отрыта щель-убежище. С ним были какие-то люди. Он стал докладывать нам обстановку. В это время немцы обстреливали нас из минометов и строчили их пулеметы, но их самих не было видно, только шел гул по лесу. Бомбили и с самолетов. Потом усилился орудийный огонь. Власов держался довольно спокойно (я поглядывал на него). У него была вырезана трость из орешника. Он этой тростью похлопывал себя по голенищу. Потом он предложил, во избежание неприятностей, залезть в щель. Нас мог поразить какой-нибудь осколок. Мы послушались его совета, залезли в щель. Там заслушали комкора. Командир корпуса произвел на меня очень хорошее впечатление своим спокойствием, уверенностью и знанием обстановки. Мы уехали, пожелав ему успеха.

Буденный приехал к нам в ходе упорных боев за Киев. Я спросил: «Что делается на других фронтах? Я ничего не знаю, никакой информации мы не получаем. Вы, Семен Михайлович, из Москвы. Ведь вы знаете?» – «Да, – говорит, – знаю и расскажу вам». И он, один на один, рассказал мне, что Западный фронт буквально рухнул под первыми же выстрелами и расчленился. Там не сумели организовать должного отпора противнику. Противник воспользовался нашим ротозейством и уничтожил авиацию фронта на аэродромах, а также нанес сильный урон нашим наземным войскам уже 22 июня, при первом же ударе. Фронт развалился. Сталин послал туда Кулика, чтобы помочь комплектованию. Но от маршала Кулика нет пока никаких сведений. Что с ним, неизвестно. Я выразил сожаление: «Жалко, погиб Кулик». Буденный же сказал: «А вы не жалейте его». И это было сказано таким тоном, который давал понять, что Кулика считают в Москве изменником, что он, видимо, передался противнику. Я знал Кулика, считал его честным человеком и поэтому сказал, что мне его жалко. «Ну, вы не жалейте его, не жалейте», – повторил Буденный. Я понял, что, видимо, он имел какой-то разговор об этом со Сталиным.

Зачем Буденный приехал, трудно сказать. Пробыл у нас недолго. А вечером спросил: «Где мы будем отдыхать? Давайте вместе ляжем спать». Я согласился. «А где? У вас? Где вы отдыхаете?» Говорю: «Вот тут я и отдыхаю». Вышли из дома. Снаружи была разбита палатка, и в ней набросано сено. «Вот здесь, в палатке я и сплю». – «Да вы что?» Я объяснил ему: здесь, где наш штаб, – болото, нельзя рыть щели, появится вода. Поэтому я спасаюсь при авиабомбежке в палатке. Буденный: «Ну ладно. Раз вы здесь, то я тоже с вами». И мы легли, поспали несколько часов, отдохнули. Рано утром нас разбудила немецкая авиация. Самолеты на бреющем полете летали над поселком и бомбили его. Наши зенитки вели огонь. Никакого попадания в самолеты в поле зрения не было видно. А наши самолеты не появлялись. Я рассердился и возмутился этим. Обращаюсь к Астахову: «Ну что же это такое? Почему они безнаказанно летают и бомбят, а мы не можем ничего сделать?». Немцы уже отбомбились и улетели. Астахов докладывает: «Столько-то самолетов было сбито». Я спросил: «А где сбитые? Я не видел, чтобы они падали». – «А они упали за Днепром». – «Ну если они упали за Днепром, то можно докладывать, что сбито их даже больше». Думаю, что Астаховым был взят грех на душу. Может быть, и сбили что-то, но меня очень обескуражило его заявление, и я сказал: «Бойцы видят, как безнаказанно летают немцы, а мы не наносим противнику урона».

Буденный вскоре уехал от нас. В войска он не ездил, вернулся в Москву. С какими заданиями приезжал (а иначе и быть не могло – это же не экскурсия), мне было неизвестно, он мне этого не сказал. Просто поговорили с ним, он заслушал обстановку, заслушал командующего войсками и начальника оперотдела штаба Баграмяна. Его беседа с Баграмяном произвела на меня тяжелое впечатление. Я ее хорошо запомнил и до сих пор не могу забыть. Дело было после обеда. Буденный слушал Баграмяна, который докладывал об обстановке. Баграмян – очень четкий человек, доложил все, как есть, о всех войсках, которые у нас тогда были: их расположение, обстановку. Тут Буденный насел на Баграмяна. Отчего, не знаю конкретно. Я особенно не придавал тогда значения этой беседе. На военном языке это означает: разбираться в обстановке. Начальник оперативного отдела штаба докладывал обстановку Маршалу Советского Союза, присланному из Москвы.

Помню только, что закончился разбор обстановки такими словами: «Что же у вас такое? Вы не знаете своих войск». – «Как не знаю, я же вам доложил, товарищ маршал», – отвечает Баграмян. «Вот я слушаю вас, смотрю на вас и считаю – расстрелять вас надо. Расстрелять за такое дело», – этаким писклявым голосом говорит Семен Михайлович. Баграмян: «Зачем же, Семен Михайлович, меня расстреливать? Если я не гожусь начальником оперативного отдела, вы дайте мне дивизию. Я полковник, могу командовать дивизией. А какая польза от того, что меня расстреляют?» Буденный же в грубой форме уговаривал Баграмяна, чтобы тот согласился на расстрел. Ну, конечно, Баграмян никак не мог согласиться. Я был даже удивлен, почему Семен Михайлович так упорно добивался «согласия» Баграмяна. Конечно, надо учитывать, что такой «любезный» разговор происходил между Маршалом Советского Союза и полковником после очень обильного обеда с коньяком. И все-таки, несмотря на это обстоятельство, форма разговора была недопустимой. Он велся представителем Ставки Верховного Главнокомандования и, конечно, никак не отвечал задачам, которые тогда стояли, и не мог помочь делу и нашим войскам. Это тоже свидетельствует о том, какое было состояние у людей. Семен Михайлович совершенно вышел тогда за рамки дозволенного. Но мы просто посмотрели тогда на этот разговор несерьезно. Хотя он и касался жизни человека, однако обошелся без последствий. Семен Михайлович уехал, а мы остались в прежнем тяжелом положении, которое после его приезда не улучшилось и не ухудшилось.

Люди и события летом – осенью 1941 года

Сегодня – 23 февраля 1968 года. Это великий день, славный юбилей нашей Советской Армии, всех наших Вооруженных Сил, которые были созданы под руководством Ленина и одержали победы в первые же годы революции над белогвардейцами, нашими классовыми врагами. Позднее выдержали фашистское нашествие, удар против Советской страны и народа. Все выдержали с честью, разбили всех наших врагов и высоко держат Красное Знамя, наше знамя, обагренное кровью рабочего класса в борьбе с врагами. Большой путь прошли Советские Вооруженные Силы, и я горжусь этим. Горжусь тем, что мне тоже довелось быть в составе наших славных Вооруженных Сил – Красной Армии.

Я находился в Красной Армии в самые тяжелые времена для нашей молодой Советской республики, с января 1919 года. Мне в ее рядах довелось пройти тяжелые испытания и длинный путь, пришлось служить в составе 9-й стрелковой дивизии, которая сначала отступала с боями за Орел, под Мценск; потом с этой же дивизией проделал путь наступления. Мы промаршировали, буквально гоня противника. Рождество 1920 года мы встречали уже в Таганроге. Говорю – в Таганроге, потому что наша стрелковая дивизия в это время была придана 1-й Конной армии, которой командовал, как всем известно, Буденный. 1-я Конная наступала на Ростов, мы же пошли на Таганрог. Это очень длинный путь из-под Орла. Но белые так быстро отступали, что нам надо было буквально поспевать за ними.

В 1920 году мне довелось в составе той же дивизии проделать иной маршрут: 1 марта мы наступали на селение Кошкино (оно имело двойное название: Кошкино-Крым). У меня отложилось в памяти, что именно Кошкино-Крым. В начале апреля мы дошли до Черного моря, заняли Анапу и торжествовали победу, с полным разгромом белогвардейцев. Мы их там сбросили в Черное море. Зимой была создана кавалерийская группа для преследования белых. Мы мобилизовали лошадей у кубанских казаков и посадили на коней наших бойцов, потом участвовали в освобождении Новороссийска. Но не вся дивизия была там: часть ее заняла Анапу и остановилась. Спустя пять дней отдыха, проведенных в Анапе, двинулись на Таманский полуостров и заняли его в том же апреле, а 1 Мая праздновали уже в Тамани. Ну, это – лирическое отступление в моих воспоминаниях. Действительно, воспоминания есть воспоминания, даже если, к сожалению, они излагаются непоследовательно. Впрочем, это не имеет особого значения.

Возвращаюсь к тому, как из-под Киева уехал от нас Буденный. В июле 1941 года меня вызвали в Москву. Мне было интересно приехать именно тогда в Москву, проинформироваться и узнать истинное положение вещей. В каком состоянии находится наша страна? Какие соображения имеет Сталин относительно задержания наступления противника, а потом нашего перехода в наступление? Мы не могли даже занять твердую оборону, находились в стадии отступления, в стадии поражений на фронте. В это время Сталин нигде «не вылезал» со своей фамилией как Верховный Главнокомандующий, каковым он вскоре был назначен[312]. Распоряжения отдавались Ставкой. Нигде не говорилось – Командующий (или Главнокомандующий) Сталин. Это тоже свидетельствует об определенном настроении Сталина, который не хотел, видимо, связывать свое имя с поражениями наших войск.

Итак, меня вызвали в Москву, но не сказали, по каким вопросам. Думаю, что Сталин вызвал меня, чтобы узнать, как я оцениваю положение дел на нашем участке фронта. Я занимался тогда только территорией Киевского Особого военного округа[313], то есть северной частью Украины. Южная часть Украины – это Южный фронт. Он был создан на основе Одесского военного округа. На те войска я никакого влияния не имел.

Когда я приехал в Москву, мне сказали, что Сталин находится на командном пункте. Москву тогда бомбили очень часто, и штаб был перенесен к Кировским воротам, в помещение Наркомата легкой промышленности СССР. Это помещение было занято под штаб, а для Сталина и руководства партии был организован командный пункт Ставки там же, на станции метро «Кировская». Когда я встретился со Сталиным, он произвел на меня удручающее впечатление: человек сидел как бы опустошенный и ничего не мог сказать. Он даже не смог сказать мне несколько подбадривающих слов, а я в этом нуждался, потому что приехал в Москву, прибыл к Сталину, в центр, к руководству страной и армией. И вот я увидел вождя совершенно морально разбитым. Он сидел на кушетке. Я подошел, поздоровался. Он был совершенно неузнаваем. Таким выглядел апатичным, вялым. Лицо его ничего не выражало. На лице было написано, что он во власти стихии и не знает, что же предпринять. А глаза у него были, я бы сказал, жалкие какие-то, просящие.

Сталин спросил: «Как у нас дела?» Я ему откровенно обрисовал обстановку, которая у нас сложилась. Как народ переживает случившееся, какие у нас недостатки. Не хватает оружия, нет даже винтовок, а немцы бьют нас. Собственно говоря, мне и не требовалось ему рассказывать, потому что он сам знал по докладам, которые делал Генеральный штаб: армия бежала, немцы превосходили нас и на земле, и в воздухе, у нас не хватало вооружения, а к этому времени уже не хватало и живой силы. Все рассказал, в каком мы находимся положении.

Помню, тогда на меня очень сильное и неприятное впечатление произвело поведение Сталина. Я стою, а он смотрит на меня и говорит: «Ну, где же русская смекалка? Вот говорили о русской смекалке. А где же она сейчас в этой войне?» Не помню, что ответил, да и ответил ли я ему. Что можно ответить на такой вопрос в такой ситуации? Ведь когда началась война, к нам пришли рабочие «Ленинской кузницы» и других заводов, просили дать им оружие. Они хотели выступить на фронт, в поддержку Красной Армии. Мы им ничего не могли дать. Позвонил я в Москву. Единственный человек, с кем я смог тогда поговорить, был Маленков. Звоню ему: «Скажи нам, где получить винтовки? Рабочие требуют винтовок и хотят идти в ряды Красной Армии, сражаться против немецких войск». Он отвечает: «Ничего я не могу тебе сказать. Здесь такой хаос, что ничего нельзя разобрать. Я только одно могу тебе сказать, что винтовки, которые были в Москве у Осоавиахима (а это винтовки с просверленными патронниками, испорченные), мы приказали переделать в боевые, велели заделать отверстия, и все эти винтовки отправили в Ленинград. Вы ничего не сможете получить».

Вот и оказалось: винтовок нет, пулеметов нет, авиации совсем не осталось. Мы оказались и без артиллерии. Маленков говорит: «Дается указание самим ковать оружие, делать пики, делать ножи. С танками бороться бутылками, бензиновыми бутылками, бросать их и жечь танки». И такая обстановка создалась буквально через несколько недель! Мы оказались без оружия. Если это тогда сказать народу, то не знаю, как отреагировал бы он на это. Но народ не узнал, конечно, от нас о такой ситуации, хотя по фактическому положению вещей догадывался. Красная Армия осталась без должного пулеметного и артиллерийского прикрытия, даже без винтовок. Под Киевом мы на время немцев задержали. Уверенности, что выдержим, однако, не было, потому что у нас не было оружия, да не было еще и войск. Мы собрали, как говорится, с бору по сосенке, наскребли людей, винтовок и организовали очень слабенькую оборону. Но и немцы, когда они подошли к Киеву, тоже были слабы, и это нас выручило. Немцы как бы предоставили нам время, мы использовали его и с каждым днем наращивали оборону города. Немцы уже не могли взять Киев с ходу, хотя и предпринимали довольно энергичные попытки к его захвату. Я сказал Сталину, что Киев еще наш и мы твердо держимся, построив прочную оборону. Это были первые серьезные достижения в создании обороны. Против наших войск неоднократно предпринимались атаки, и мы их с успехом отбили. И я ему сказал: «Сейчас у нас есть уверенность, что наступление на Киев в лоб вряд ли будет иметь успех». Вот я говорю сейчас: «Вряд ли». Думаю, что для людей, которые имеют хоть какое-то понятие об обстановке в то время, это «вряд ли будет иметь успех» – слишком оптимистическое заявление.

В Красной Армии тогда, к сожалению, больше рассказывали, как мы бежали, а не как давали отпор. Хотя в процессе бегства наши войска останавливались и наносили довольно чувствительные удары по врагу. Это я теперь ясно вижу, когда прочел книгу «Совершенно секретно! Только для командования! Немецкие документы о Второй Мировой войне» (М.: Наука, 1967). В ней для меня особенно интересны были подлинные документы из стана врага. С комментариями в книге я не во всем согласен: они недостаточно глубоки и недостаточно объективны. Дальше, видимо, я выскажу свое мнение, в чем конкретно я считаю их недостаточно глубокими и недостаточно объективными. Но вражеские документы доставили мне, я бы сказал, наслаждение. Запоздалое по времени, но наслаждение.

Я читал эту книгу и видел, как этот бесноватый Гитлер корчился, как извивался он под ударами наших доблестных советских войск и на тех направлениях, где я был членом Военного совета (ни в какой степени я не приписываю этот факт своим личным качествам. Упоминаю об этом, чтобы меня никто не подозревал или тем более не обвинял в нескромности). Сейчас, объективно делая выводы на основе заключений врага, вижу, что наибольшее сопротивление оказывали и наибольший урон наносили немецким войскам именно мы, на Юге. В первые дни войны я был в КОВО, затем в Военном совете Юго-Западного фронта, затем Южного фронта, потом Сталинградского и Юго-Восточного, затем опять Южного, далее Воронежского, потом 1-го Украинского фронта. Мне было приятно читать.

Сейчас мы перешагнули 20 с лишним лет после разгрома гитлеровских войск. Документы, которые были совершенно секретны, стали доступны всем, кто желает познакомиться с тем, как организовывалась и как протекала эта великая борьба народов против фашистской чумы, против гитлеровских сумасбродных идей господства нацизма над всем миром и прочих бредней, которые Гитлер высказывал и в которые верил. Нужно прямо сказать, что Гитлер увлек немецкий народ. Изображать, что его никто не поддерживал, глупо. Если бы Гитлер не имел опоры в немецком народе, то не смог бы добиться того, чего достиг. Он обманул немцев, это верно. Но все-таки даже рабочие поддерживали его. Я это знаю по допросам пленных. Да и внутренней широкой антигитлеровской борьбы рабочих и крестьян в Германии не чувствовалось. Если бы это было, то, видимо, такой стойкости, которую показали немецкие войска во Второй мировой войне, не проявилось бы. Если бы немецкая армия, которая состояла из рабочих и крестьян, если бы эти люди выступали против нацизма и против Гитлера, то они не проявили бы такой стойкости. Поэтому-то нам и приходилось каждую пядь земли брать с боем и проливать очень много крови.

Все наши военные знают, что когда мы готовились к наступлению, то место для удара выбирали наиболее выгодное в стратегическом отношении, которое отвечало бы нашим стратегическим замыслам: не с немецкими солдатами, а румынскими или итальянскими. Эти войска были малоустойчивы к нашим ударам. При первом же ударе оборона, которую занимали эти войска, разваливалась. Иное положение складывалось на тех участках, где в обороне находились мадьяры. Мадьяры оказывали очень упорное сопротивление. Видимо, я несколько отвлекся, так как то, что я говорю, скорее всего, должно относиться к заключительной части моих воспоминаний. Поэтому возвращаюсь к беседе со Сталиным. Сталин меня расспрашивал, и я рассказал ему о положении на нашем участке фронта. Его голос и выражение лица были не сталинскими. Я привык видеть его уверенность, твердое такое выражение лица и глаз. А здесь был выпотрошенный Сталин. Только внешность Сталина, а содержание какое-то другое.

Я уже говорил, что меня неотвязно преследует его упрек в отношении русского народа. Он сказал: «Ну вот, говорили: русская смекалка! Где же это сейчас русская смекалка? Где она? Почему не проявляется?» Не помню, что ответил ему. Наверное, ничего. Потому что ответить я ничего не мог. Русскую смекалку из кармана не вытащишь. Я был внутренне возмущен. Когда уехал из Москвы, меня просто распирало. Как же так? Он возлагает сейчас ответственность на всю русскую нацию. Русские, дескать, не проявляют смекалки… Так как же ты можешь так думать о людях, русских ли, украинцах, белорусах, узбеках или других народах нашей великой Родины? Обвинять их в том, что они не проявили смекалки в то время, когда первая смекалка – вооружение, вооружение и еще раз вооружение! Вот что прежде всего, а потом уже проявление смекалки в том, как правильно и более эффективно использовать это вооружение.

Наши войска твоей волею, именно твоей, Сталин, были поставлены в такие условия, когда они не имели даже достаточного количества винтовок. Я уже не говорю о противотанковой артиллерии; не говорю, что мы сначала и понятия не имели о противотанковых ружьях. Не было у нас и автоматического оружия. Потом появились автоматы ППШ. Эти автоматы были изобретены нашими конструкторами-оружейниками вскоре после Финляндской войны, но не изготавливались. В Финляндии мы на практике познакомились с этим оружием. Финнами оно широко применялось против наших войск, и мы несли очень большой урон. Несмотря на это, такого оружия у нас не было в начале Великой Отечественной войны. В то время рассуждали так, что это оружие неприцельное и очень расточительное по количеству употребляемых боеприпасов. Этот вопрос – святая святых Сталина, он был тут судья. Поэтому в Красной Армии оставили винтовку.

Но жизнь показала обратное. Мы вынуждены были вернуться к этому оружию. Быстро и в достаточном количестве стали делать автоматы и снабжать ими нашу армию. А если бы это сделали раньше? Если бы это правильно было оценено? Кто в этом виноват? Сталин виноват. Сталин и Сталин! Могут сказать: не Сталин же занимался вопросами вооружения. Именно Сталин! Я уже раньше говорил, что старался несколько раз приоткрыть глаза Сталину на маршала Кулика, чтобы он более трезво оценил его. А он все-таки не стал меня слушать. Наоборот, упрекнул меня, что я не знаю этого человека, а он его знает. Такая самоуверенность в оценке людей и, следовательно, в знании дела вот к чему теперь привела. Стоила стольких жизней, такой крови советским людям… Вот какой промах был допущен по вине Сталина.

Сегодня утром мне звонили многие товарищи и поздравляли с днем 50-летия Советских Вооруженных Сил. Звонил мне и мой товарищ, давний друг Сердюк. Я его знаю много лет как партийного работника. Он вместе со мною уехал из Москвы на Украину, стал потом вторым секретарем Киевского городского партийного комитета, а я был избран первым. Мы жили и работали с ним вместе. Когда началась война, я порекомендовал его членом Военного совета 6-й армии. Он был утвержден в должности, а потом оставался членом Военного совета армии до полного разгрома немцев под Сталинградом. Там он был членом Военного совета 64-й армии, которой командовал Шумилов – замечательный генерал и замечательный человек[314]. Он сейчас находится на пенсии.

Я уже говорил, что 6-я и 12-я армии отступили после того, как немцы зашли глубоко во фланг этим армиям, а потом они их окружили и разгромили где-то в районе Умани. Эти две армии попали в плен. И их штабы попали в плен вместе с командующими Музыченко и Понеделиным. Вот тогда снова возник в моей памяти довоенный инцидент с Музыченко, но уже, как говорится, последствий никаких не было. Допускали только, что мы, видимо, прозевали, и он, может быть, действительно был нечестным человеком, хотя его поведение и управление войсками оставались до конца безупречными. 12-я и 6-я армии, борясь в окружении, наносили, как теперь известно по немецким документам, довольно большой урон немецким войскам и дрались до последнего. Музыченко был взят в плен раненым; кажется, он лишился ноги. Музыченко попал в такой переплет, который вроде бы давал все основания верить, что он нечестный человек, что он немецкий агент. Это было умозаключение, которое не подтвердилось. Хотя косвенные показатели вроде бы имелись.

Эти генералы, попав в плен, числились у нас как предатели. Тогда все, попавшие в плен, считались по приказу Сталина предателями, а семьи их подлежали высылке в Сибирь. Это было применено, конечно, и против семей Музыченко и Понеделина. Потом эти люди вернулись домой. Я даже помню, что Музыченко возвратился на какую-то работу в ряды Советской Армии, Понеделин – тоже. Потапов тоже попал в плен и тоже вернулся. Он потом занимал какую-то командную должность в Советской Армии. Вот в такие сложные переплеты попадали порой наши командиры[315].

Хотел бы рассказать еще о таком случае. Думаю, что организовал эту подлость Сергиенко[316]. Сергиенко был наркомом внутренних дел УССР. Такой длиннющий и хитрый человек. Оборотистый человек. Потом оказалось, что это был очень нечестного склада, коварный человек. В Киеве сложилась тяжелая обстановка, и мы вынуждены были перенести штаб Юго-Западного фронта в Бровары. Мы сделали это вместе с командующим войсками. И вдруг я получаю телеграмму от Сталина, в которой он несправедливо обвинял нас в трусости и угрожал, что «будут приняты меры». Обвинял в том, что мы намереваемся сдать врагу Киев. Сталин верил своим чекистам, считал, что они безупречные люди. В телеграмме, конечно, ссылки на них не было. Но я убежден, что никто не мог сделать это, кроме Сергиенко. Это была подлость!

А когда Киев был немцами обойден, он остался в их тылу и выбрался из окружения, переодевшись в крестьянскую одежду. После этого случая я его не уважал и ему не доверял. Рассматривал его как подлого человека, способного на клевету. Чтобы выставить себя героем, он мог других людей обвинить в самых смертных грехах. Но теперь история знает, что мы не только не намеревались сдавать Киев, а нанесли немецким войскам очень большой урон и отбили у них охоту атаковать город в лоб. Киев пал не в результате того, что он был оставлен нашими войсками, которые его защищали, а в результате обходных маневров, предпринятых немцами с севера и с юга, из районов Гомеля и Кременчуга. Это я просто попутно припомнил неприятный эпизод, который глубоко переживал.

Однажды, в конце июля или в начале августа 1941 года, мне позвонил из Москвы в Киев Сталин и сказал, что создан штаб юго-западного направления. Командующим войсками юго-западного направления назначили Буденного[317]. Буденный будет сидеть под Полтавой со своим небольшим оперативным штабом по управлению и координации действий двух фронтов: Юго-Западного, войсками которого командовал Кирпонос, а я был там членом Военного совета, и Южного фронта, войсками которого командовал в то время, кажется, Тюленев[318]. Там имела место быстрая смена командующих. Сначала командовал Тюленев, потом – Рябышев, затем – Черевиченко, потом в конце концов был назначен Малиновский[319].

Он был наиболее стабильным командующим и довольно долго находился в должности командующего войсками Южного фронта. Ему, как говорится, достались и шишки, и пышки. Шишки – оттого, что в 1942 году он вторично сдал врагу Ростов. Его войска были разгромлены, как и войска Юго-Западного фронта. Малиновский попал в опалу и был снят с командования. Потом, спустя полгода, опять вернулся в должность и вновь командовал войсками Южного фронта. Далее он командовал, кажется, войсками Юго-Западного, 3-го Украинского и 2-го Украинского фронтов и в этой должности закончил войну на западе, дошел до Вены и Праги и торжествовал вместе с другими полный разгром гитлеровских войск…

Итак, Сталин сказал мне: «Буденный в Полтаве один, и мы считаем, что вам надо было бы к нему поехать. Мы утвердим вас членом Военного совета Главного командования юго-западного направления, и вы с Буденным будете командовать двумя фронтами: Юго-Западным и Южным». Отвечаю: «Если мне нужно поехать на юго-западное направление, в штаб к Буденному, то вместо меня можно назначить товарища Бурмистенко – второго секретаря ЦК Коммунистической партии Украины[320]. Очень хороший товарищ, умный человек, и он вполне справится с обязанностями. Он знает людей, и они его знают. Отношение к нему очень хорошее. Командующим же оставить Кирпоноса». – «Хорошо, – говорит. – Вы тогда вызывайте Бурмистенко и скажите, что он утверждается членом Военного совета Юго-Западного фронта. А вы немедленно снимайтесь и выезжайте к Буденному. Будете там командовать вместе с Буденным».

Я вызвал Бурмистенко. Штаб находился в Броварах, в 27 километрах от Киева на восток, за Днепром. Бурмистенко же был в ЦК партии в Киеве. Он тогда по решению ЦК занимался закладкой боеприпасов, продовольствия и подбирал подпольных партийных руководителей. Одним словом, закладывал технические и материальные средства будущего подполья в лесах, там, где считалось более надежным. Были созданы школы, в которых обучались подрывники – люди, которые умели бы минировать железные дороги, шоссейные дороги и здания. Приехал Бурмистенко. Я ему сказал: «Звонил Сталин. Вы будете членом Военного совета фронта. Сталин сказал, чтобы вы сейчас же вступали в эту должность, приказ будет отдан позже. Мне он приказал немедленно выехать в Полтаву, к Буденному. Я буду там членом Военного совета Главного командования юго-западного направления». И в тот же день, раз Сталин сказал, что дело срочное, я передал командующему, что Сталин дал указание назначить вместо меня членом Военного совета Бурмистенко, и теперь Кирпоносу нужно будет все вопросы решать с ним.

Кирпонос был очень покладистым человеком, поэтому с ним было легко работать. Он проявлял себя не так, как, к сожалению, некоторые генералы, которые очень болезненно относились к замечаниям членов военных советов, если те стремились участвовать в решении вопросов не формально, а по существу. Официально командующие без них ничего не могли поделать, потому что имелся приказ, что член Военного совета отвечает наравне с командующим за принятые решения. Без подписи члена Военного совета любой приказ командующего был недействителен и не подлежал к исполнению нижестоящими войсками, которым был отдан этот приказ. Это уже такая форма дела, от которой никуда не уйдешь, если же член Военного совета проявлял инициативу и хотел участвовать в решении вопроса, а не только скреплять его своей подписью, то некоторые командующие встречали это в штыки.

Особенно болезненно относился к этому Конев. Один из его членов Военного совета[321] жаловался: «Невозможно работать, третирует». Толковый член Военного совета, военный по профессии, так что он знал свое дело, хороший человек. Сейчас мне неизвестно, жив ли он. К сожалению, и многие другие генералы (я сейчас не называю их) были «тяжелы». Нелегок был и Жуков. Однако я считаю, что вместе с Жуковым можно было действовать более свободно. Это был очень властный человек, но когда мне приходилось с Жуковым (а так часто случалось) рассматривать те или другие вопросы, то мне нравились его взгляды, его решения и его товарищеское отношение. Я уважал его, и уважение это сохранилось доныне, несмотря на то, что мы разошлись с ним в конкретных вопросах. Я сожалею, что он это допустил.

Сдав дела Бурмистенко, я сейчас же отправился в Полтаву. Прибыл в Полтаву и нашел штаб направления. Он располагался западнее Полтавы (километрах в 15 или 20 в каком-то совхозе или загородном хозяйстве). Удобное было место. Можно было выезжать в войска, минуя Полтаву, за исключением Харькова. Но Харьков у нас тогда был в тылу, и не Харьков нас интересовал. Интересовали нас тогда Киев, Днепропетровск и другие города на юго-западе.

Когда я подъехал к штабу Буденного, меня удивил стоявший у крыльца танк. Заметив мое недоумение, Буденный пояснил: «Сейчас не то, что в Гражданскую. У немцев техника, самолеты, вот я от них в танке и укрываюсь, езжу на нем вместо автомашины».

Я приступил к обязанностям члена Военного совета юго-западного направления. Что же это был за штаб, что за организация – штаб направления? Чем она конкретно занималась, я и сейчас сказать не могу. Командование направления никакими вопросами обеспечения, боеприпасами, материальным снабжением, боевым обеспечением не занималось. Этими вопросами занимались сами штабы фронтов, у них имелась непосредственная связь со Ставкой, и они решали все со Ставкой, минуя нас. Командование направления взаимодействовало с фронтами только в вопросах оперативного характера. Нам докладывали обстановку, перед нами отчитывались командующие, но отчитывались как бы на равных: мы могли давать им советы, те или другие. Командующие принимали от нас эти советы, указания и, если они им нравились, то выполняли. А если не нравились, то по своим каналам (а таких каналов у них было сколько угодно) апеллировали в Генеральный штаб.

С Буденным у меня сложились очень хорошие отношения. Характер у него, с одной стороны, положительный, а с другой – очень задиристый. Однажды мы с ним возвращались поздно вечером из Днепропетровска. Обстановка была тяжелая: наши войска оставляли Днепропетровск[322]. Часовой, охранявший подъезды к нашему штабу, задержал нас. Буденный начал с ним говорить и оскорблять его. Солдат стал отвечать ему согласно уставу. Тут Буденный начал ему более настойчиво «разъяснять», и разъяснение это кончилось тем, что он ударил солдата по лицу. Я был просто поражен. Как так? Маршал Советского Союза ударил человека, совершенно невиновного, действовавшего согласно уставу, ударил в нарушение всех уставных норм. Мы там ехали, и он нас задержал, это была его обязанность, он ведь для этого и поставлен. Чистый произвол! Я объясняю этот случай вспыльчивостью маршала. Потому что в принципе Буденный не таков, но он сохранил, видимо, прежнюю привычку как старший унтер-офицер, которым он был в царской армии. Вот и проявилась такая несдержанность. Мы потом разговаривали с Семеном Михайловичем по этому поводу, и я чувствовал, что он сам переживал случившееся. К сожалению, Буденный не однажды позволял себе такие выходки.

Начальником штаба был у нас генерал Покровский[323]. По-моему, генерал-майор. Потом (не знаю, правда, в какой должности он служил после войны) он сидел над материалами по истории этой войны. Считаю, что эта его деятельность была полезной, потому что он профессиональный военный и знает свое дело. Очень кропотливый, на редкость пунктуальный человек. Я бы сказал, до тошноты въедливый человек. Сначала я рассматривал это как его большую работоспособность, а потом увидел, что это идет в тех условиях во вред делу. С ним ничего нельзя было поделать, потому что он, пройдя школу штабной работы, в интересах штабной работы и организации проверки исполнения приказов просто парализовал штабы фронтов и армий. Он не давал возможности работать начальникам штабов и даже командующим войсками, держал их у телефонов и требовал, чтобы они непрерывно докладывали о состоянии войск, положении на том или другом участке фронта, положении в том или другом соединении. Это совершенно невыносимо, но люди ничего не могли поделать.

В подтверждение сошлюсь на такой случай. На днепропетровском направлении сложилась очень тяжелая обстановка. Немцы вплотную подошли к Днепропетровску и обстреливали город. Днепропетровск защищала армия (или группа войск), которой командовал генерал Чибисов[324]. Это был солидный, толстый, уже в летах человек, бывший офицер царской армии. Он прошел школу Гражданской войны в Красной Армии. Сталин знал его лично, знал еще по Царицыну, и доверял ему. Я сказал Семену Михайловичу, что поеду в Днепропетровск послушать Чибисова и секретаря обкома партии. Там был тогда секретарем обкома Задионченко. Я уважал его, он заслуживал этого: дельный и энергичный человек.

Поехал я. Приехал уже поздновато: смеркалось или даже было уже темно. Меня провели в расположение штаба, и я поднялся по лестнице. Штаб находился на втором или третьем этаже. Когда я зашел, командующий был на ногах, ходил по комнате. Тут же, у стола, стоял буквально на коленях и держал телефонную трубку, прижимая ее плечом, начальник штаба. Он что-то записывал в блокнот и давал ответы по телефону. Я спросил Чибисова о положении дел. «Положение? Да вы сами видите, какое». В это время раздавались взрывы немецких снарядов. Немецкая артиллерия обстреливала район расположения штаба. Не знаю, случайно ли, но артиллерийский огонь был особенно интенсивным. Может быть, немцы знали, что тут находится штаб? В плен к ним попадали и такие наши офицеры, которые знали место расположения штаба. Может быть, у кого-то не хватило выдержки, и он проговорился? А Чибисов мне сдержанно отвечал, но я чувствовал, что он раздражен. Он говорил, что организует оборону, но это было лишь заявление общего характера.

Я много раз уже слышал от разных командиров: как приедешь к ним, говорят, что организуем оборону, а потом, как уехал, смотришь, а командир следом за тобой убыл, да и бросил оборонять этот участок. К сожалению, так бывало. Я далек от того, чтобы обвинять этих людей в умышленно неправильных докладах. Нет, просто складывалась такая обстановка, что командир не мог сказать, что сдаст обороняемый пункт. Это было исключено, потому что он мог поплатиться за это. А выразить какую-то надежду или, может быть, даже уверенность в том, что немцы тут не пройдут, а уже потом сказать, что под натиском превосходящих сил противника наши войска оставили данный район, – стандартная формулировка, и я к ней в ту пору привык. Спрашиваю Чибисова: «Как обстановка?» А обстановка была такая, что немцы вплотную подошли к Днепропетровску. «Вот, – отвечает, – видите картину?» Я не понял: «Какую?» – «А вот сидит полковник, начальник штаба. Он уже сидит так час или больше и отвечает вашему начальнику штаба генералу Покровскому про обстановку у нас на фронте. Он совершенно парализован, потому что не работает. Если он перестанет разговаривать по телефону, то его через 10–15 минут опять вызовут и будут держать час или два. Он даже не сидит, а стоит на коленях, потому что у него места, на которых сидит человек, заболели». Да так зло говорит это!

К сожалению, все это отвечало действительности. Но нужно сказать, что в то время опыт в военном деле у меня был очень небогатый. Поэтому я не знал, насколько Чибисов прав. Казалось, что он прав, но, с другой стороны, я относился к Покровскому с уважением, он ведь тоже руководствовался хорошими, честными побуждениями, хотел знать истинное положение дел в войсках. Позже, когда много месяцев находясь в войсках, я уже привык к военной жизни, то понял, что, хотя бы и из хороших побуждений, Покровский объективно наносил вред. Действительно, из-за таких непрерывных вопросов парализуется вся работа.

Взаимоотношения военных людей вообще весьма своеобразны и часто непонятны штатскому человеку. В этой связи мне запал в душу один более поздний разговор с Малиновским. Мы уже, кажется, освободили Ростов, наш штаб фронта стоял на хуторе Советском. Я этот хутор знал еще по 1941 году. После освобождения Ростова проводилась операция с целью выбить противника из Таганрога. Штаб армии находился тоже в хуторе Советском. Я хотел поехать в Ростов и узнать, что же делается в городе, как идет восстановление хозяйства, налаживается жизнь, организуется партийная работа. Секретарем обкома партии тогда был Двинский[325]. Хотел я и послушать Двинского, что он скажет о настроениях ростовчан? Поехал я, провел совещание партийных работников Ростова, проверил, как восстанавливается жизнь, как функционируют партийные комитеты и органы Советов. Оттуда вернулся уже ночью. У меня возник какой-то вопрос к командующему войсками фронта Малиновскому, я решил поговорить с ним по телефону. Звоню: «Родион Яковлевич, у меня к вам вопрос. Вы сейчас на ногах или в постели?» Он замялся: «Я, знаете ли, в постели сейчас. Если что нужно срочно, могу сейчас же одеться и прийти». Говорю: «Нет, что вы, отдыхайте, раз легли. У меня не срочный вопрос, завтра обменяемся мнениями».

Какой был вопрос, теперь уже не помню. Видимо, текущего порядка. Может быть, возникли какие-то просьбы со стороны Двинского – помочь городу чем-нибудь из трофейного имущества. Были тогда такие нужды у местных партийных и советских органов. Ответ Малиновского мне понравился. Некоторые другие военные, с которыми приходилось совместно работать и быть у них членом Военного совета, всегда изображали, что они не спят, что всегда на ногах и все время обдумывают военные проблемы, как им разгромить противника. Бывало, иной раз зайдешь неожиданно к командующему, он сидит, а глаза у него заспанные. Он спал, адъютанты же, увидев меня, тотчас его разбудили. Вот он и «в бодром состоянии», а на самом деле спал. Мне это очень не нравилось, но сказать об этом и обидеть человека, занимавшего высокий пост, я не мог. Поэтому мне был известен такой недостаток у командующих. Нет же вообще людей не спящих, потому что человек имеет органическую потребность в отдыхе. Если он не будет спать, это просто больной человек. А если он лишился сна по болезни, то лишился и трудоспособности, тем более такой трудоспособности, которая требуется от командующего по руководству войсками, ведению операций, боев с врагом.

Малиновский был не таким человеком, и это мне очень нравилось. Он мог даже прямо сказать, вроде как бы наговаривая на себя, что он «не так» относится к делу, как надо, поскольку позволяет себе спать во время войны. Мы с ним много раз беседовали по всяким вопросам, и однажды он в беседе со мной высказался по поводу отдачи приказов. Его слова мне тем более интересны, что это говорил именно Малиновский, командующий войсками фронта, очень опытный военный человек, который всю жизнь проходил в мундире и много раз бывал в боях: и в Первую мировую войну, и в Испанскую народно-революционную, и во Вторую мировую. Он сказал: «Товарищ Хрущев, порядок дела такой. Когда мы принимаем решения и отдаем приказы по фронту, то надо заранее рассчитать время. Чтобы эти приказы были переданы в армии, требуется столько-то времени; чтобы приказы, полученные армиями, передали бы в корпуса, – столько-то времени; чтобы корпусные командиры передали эти приказы в дивизии – столько-то времени и т. д. В целом довольно длительное время. Если мы сейчас же, как только издали приказ, начнем проверять его выполнение, то вместо того, чтобы содействовать скорейшему доведению этого приказа войскам, будем отрывать людей от дела, и они, докладывая нам, не скажут, что приказ не выполняется, а скажут что-нибудь другое. Так иной раз мы заставляем людей выдумывать и парализуем их работу. Поэтому, если отдал приказ, надо дать расчетное время, чтобы приказ был доведен до боевых единиц. Тогда офицеры начнут, каждый по своей линии, проверять правильное разъяснение приказа и соблюдать уставной порядок, которому обучают каждого офицера».

Вот почему я теперь полагаю, что Чибисов был прав, когда выражал недовольство тем, что Покровский сидел на беспрерывном контроле выполнения приказов, отданных командованием, и тем самым лишал людей возможности ведения работы по организации войск на основе полученных приказов.

В ту пору события в районе Днепропетровска развивались очень бурно, но не в нашу пользу. Мне несколько раз приходилось выезжать к Днепру, знакомиться с тем, как организована оборона по предотвращению его форсирования врагом. Когда я поездил и посмотрел, то понял, что эта оборона очень неустойчива. То была не сплошная оборона по берегу, а просто курсировали вооруженные речные катера Днепровской военной флотилии. Отдельные подразделения были размещены в определенных местах, наблюдали за берегом и в случае попытки форсирования должны были дать отпор. Такая оборона не внушала надежд. Если противник сосредоточит усилия на определенном направлении, то без особого труда сможет форсировать Днепр.

В те дни немцы не предпринимали каких-либо особых попыток ворваться в Киев. Мы успокоились и считали, что противник потерял охоту ворваться в Киев в лоб. Зато очень активные действия развивались севернее Киева, в сторону Гомеля. Недавно я слушал передачу, связанную с подготовкой празднования 50-летия Советских Вооруженных Сил. Выступал по радио маршал Еременко. Он рассказывал, как вел бои на Гомельском направлении. Отсюда я сделал вывод, что там тогда командовал войсками Еременко. Какой же это был фронт? Западный? Или к тому времени уже был создан Брянский фронт? Мне это неизвестно. Знаю только, что Гомель для нас, то есть для Юго-Западного фронта, послужил тем каналом, через который к нам прорвался противник и создал угрозу окружения наших войск под Киевом.

На участке фронта у Днепропетровска завязались упорные бои. Враг форсировал Днепр. Нами был наведен понтонный мост, по которому отходили наши войска, но саперы, видимо, недостаточно хорошо затем разрушили его, и враг им воспользовался. Трудно было толком разобраться, как это случилось, потому что командование докладывало, что мост взорван, а быстрота, с которой враг оказался на левом берегу реки, свидетельствовала, что мост цел. Беженцы с левого берега сообщали, что мост взорван, но сохранил способность держаться на воде. Использовать его под тяжелые грузы было нельзя, а пехота могла пройти. Видимо, враг этим и воспользовался: перебросил пехоту, а потом восстановил мост и перебросил технику. Вновь завязались очень тяжелые бои.

Мы с Буденным выехали к Малиновскому. Вместо погибшей в окружении прежней 6-й армии была создана новая, и ей был присвоен тот же номер. Командующим этой-то армией и был назначен Малиновский. Прежде Малиновский мне был неизвестен. Раньше он командовал корпусом[326]. Штаб армии располагался, по-моему, в школе города Новомосковска. Приехали мы. Была очень тяжелая обстановка, противник все время держал дорогу под бомбежкой, чтобы нам нельзя было подбрасывать подкрепления. Но у нас нечего было и подбрасывать. Вошли мы с Буденным в школу и увидели такую картину: кругом все гудит, гремит; докладывает обстановку командующий 6-й армией Малиновский, и в это же время принесли на носилках командующего войсками Южного фронта Тюленева. Рана у него была несерьезная, но ходить он не мог, так как был ранен в ногу (повреждена мякоть). Тюленев для вдохновления бойцов сам пошел в их рядах, повел их в атаку на противника и при разрыве мины был ранен. С ним же пришел секретарь обкома партии Задионченко.

После ранения Тюленева командующим войсками Южного фронта был назначен казак, который до того командовал танковым корпусом, по фамилии Рябышев. Было сделано все, что в наших силах, чтобы отбросить противника и не позволить ему создать опорный плацдарм на левом берегу Днепра. Но наши усилия не увенчались успехом. Реальных сил, реальных возможностей у нас не имелось. В это же время мы обнаружили, что противник, концентрируя войска, пытается форсировать Днепр севернее Днепропетровска, в районе Кременчуга. Опять было предпринято все, что в наших силах: направили туда авиацию, бомбили на подходах к реке танковые войска и пехоту противника, чтобы не позволить ему форсировать Днепр. Но противник все-таки форсировал реку и создал плацдарм, помимо района Днепропетровска, еще и в районе Кременчуга и занял левобережную часть этого города.

Когда мы стали разгадывать, какие же дальнейшие намерения имеет противник, то вырисовалась достаточно ясная картина. Его замысел нам представлялся таким: ударом с юга, с плацдарма у Кременчуга, и ударом с севера, где противник вышел почти что к Курску, прорваться по нашим тылам (войск там у нас не было) и замкнуть окружение наших войск, расположенных по Днепру у Черкасс и за Днепром в Киеве. Мы обсудили сложившуюся обстановку. Дополнительных сил в нашем распоряжении не было. Даже разгадав вражеский замысел, мы не могли парализовать его осуществление. У нас созрело такое решение: взять некоторое количество войск, артиллерии и прикрыться на фланге в направлении от Киева к Кременчугу, с тем чтобы здесь, в украинских степях, было чем преградить немцам путь на север и не дать им возможность сомкнуть кольцо. Что мы могли взять? Было видно, что войска, которые имелись в Киеве, пока не используются. Там создалась тихая обстановка, и противник никаких усилий против Киева не предпринимал.

Мы с Буденным подготовили соответствующий приказ и послали текст в Москву, чтобы получить согласие. Сами же осуществить такую перегруппировку не имели права. Москва отреагировала очень быстро, но своеобразно. Никакого ответа нам не дали, а вместо того вдруг прилетел маршал Тимошенко с предписанием Буденному сдать главное командование юго-западным направлением. В обязанности главнокомандующего войсками юго-западного направления вступил Тимошенко. Мы с Буденным распрощались. Буденный сказал мне: «Вот каков результат нашей инициативы» – и уехал. Переменили главнокомандующего, но обстановка не изменилась, так как новый главнокомандующий приехал с голыми руками.

Следует отдать должное Тимошенко. Он отлично понимал обстановку, все видел и представлял, что для наших войск здесь разразится катастрофа. Но каких-либо средств, чтобы парализовать это, не было. Несколько раз выезжали мы с Тимошенко в войска, как ездили раньше с Буденным. Выезжали, например, как помню, западнее Полтавы. Там у нас была механизированная группа, командовал ею генерал Фекленко. Когда Фекленко увидел нас, буквально глаза вытаращил от какого-то не то изумления, не то страха. Мы попросили, чтобы он доложил обстановку. Он кратко доложил и тут же попросил: «Поскорее уезжайте отсюда!» Обстановка была такая тяжелая, что он не был уверен в нашей безопасности. Действительно, там, кроме остатков войск Фекленко, ничего не было. Над ними совершенно безнаказанно летал похожий на У-2 итальянский самолет-разведчик. Враг пользовался безнаказанностью, и даже в дневное время спокойно летал такой тихоход.

В конце августа[327] или в начале сентября соединения противника ударами с юга и с севера соединились восточнее Киева. Наша группировка оказалась в окружении[328]. В том числе в окружении оказался штаб Юго-Западного фронта во главе с командующим войсками фронта Кирпоносом и первым членом Военного совета Бурмистенко. Кроме Бурмистенко, были еще два члена Военного совета. Один из них – молодой комиссар Рыков, очень хороший товарищ и очень деятельный человек. Он все время мотался по войскам и делал все, что было в его силах, для улучшения обстановки. Начальник оперативного отдела штаба фронта полковник Баграмян в это время находился в районе Кременчуга и избежал окружения. Мы вызвали его в штаб юго-западного направления, разобрались в обстановке, предложили ему немедленно вылететь в расположение штаба Юго-Западного фронта к Кирпоносу и дали устные указания (так как он мог попасть в руки противника). Никаких письменных документов при нем не было. Указания были: пробиваться из окружения!

Баграмян правильно понял наш приказ и понимал также, что ему нужно возвратиться в штаб. Он сказал: «Штаб находится там, и я, как начальник оперативного отдела, должен быть вместе со штабом». Но в это время командующий войсками Юго-Западного фронта Кирпонос получил из Генерального штаба приказ вернуться в Киев и там организовать оборону. Иными словами, ему приказали не пробиваться из окружения, а, наоборот, идти в тыл противнику. Штаб фронта располагался в это время километрах в 150, если не больше, к востоку от Киева. Это был очень длинный путь для штаба с его хозяйством при отсутствии горючего и боеприпасов и невозможности получить их по воздуху. Такие обстоятельства игнорировались наверху. Кирпонос отдал приказ, и штаб двинулся на запад[329].

Не знаю, какое расстояние они успели пройти, как получили из Москвы новый приказ – пробиваться на восток. Баграмян уже после выхода из окружения докладывал нам, что в штабе было принято решение повернуть назад. Но штаб был всем этим дезорганизован. Решили, что группы штабных работников должны пробиваться на восток разными путями севернее Полтавы. Была организована группа, которая будет идти впереди работников штаба и ломать сопротивление противника. У противника войск там было мало, он не рассчитывал столкнуться в своем тылу с нашими воинами, поэтому у командующего имелась надежда пробиться. Началось движение. Однако вырваться из окружения всему штабу не удалось, а Баграмян с группой бойцов вышел.

Возник разрыв. Штаб фронта отстал от своей передовой группы, которой командовал Баграмян. А мы тогда уже потеряли связь со штабом фронта. Ранее того Бурмистенко послал своего помощника на самолете У-2 к нам с секретными партийными документами, в которых упоминалось о том, где заложены тайники с вооружением, обмундированием, питанием и боеприпасами для партизанского движения. Так прилетел от него Шуйский[330]. Потом он стал моим помощником и оставался им до конца моей партийной, политической и государственной деятельности. Очень честный, исполнительный и добропорядочный человек. Шуйский рассказал, что вылетел перед рассветом, под пулеметным огнем, вместе с летчиком, полковником Рязановым (тот потом командовал авиакорпусом). Немцы уже сжимали кольцо вокруг штаба со всех сторон. Вот и все скудные сведения.

Затем стали выходить оттуда, поодиночке и группами, из окружения генералы, офицеры и бойцы. Каждый выносил свои личные впечатления и давал потом свою информацию об обстановке, в которой непосредственно сам находился. Спустя какое-то время мы получили сведения, что Кирпонос погиб. Какой-то работник особого отдела штаба фронта докладывал мне, что видел труп Кирпоноса и даже принес его личные вещи: расческу, зеркальце. Я не сомневался в его правдивости. Он рассказал, что есть возможность еще раз проникнуть в те места. И я попросил его, если есть такая возможность, вернуться и снять с френча Кирпоноса Золотую Звезду Героя Советского Союза. Он всегда носил ее. И этот человек пошел! Там были болота, труднопроходимые для техники. А человек их преодолел, вернулся и принес Золотую Звезду. Когда он передавал ее мне, я спросил: «Как же так? Там, наверное, действуют мародеры?» Он ответил, что френч командующего был залит кровью, клапан нагрудного кармана отвернулся и прикрыл Звезду так, что ее не было видно. «Я, – говорит, – как вы мне сказали, отодрал от френча Звезду».

Совершенно бесследно исчез Бурмистенко, секретарь ЦК КП(б) Украины и член Военного совета Юго-Западного фронта. Мы предприняли очень много усилий, чтобы найти его следы. От людей из охраны Бурмистенко стало известно только одно: они ночевали последнюю ночь в копнах сена. Вечером они заметили, как Бурмистенко уничтожал все документы, которые у него были, – рвал их и закапывал. Зарылись в копны на ночь и расположились спать. Утром, когда они подошли к той копне, в которой ночевал Бурмистенко, его там не было. Потом они нашли закопанные им документы, включая удостоверение личности. Секретные же документы он отправил со своим помощником Шуйским, и мы их получили. Я сделал такой вывод: Бурмистенко уничтожал документы, удостоверявшие его личность. Он считал, что если попадет в руки немцев, то будет установлено, кто он и какое занимает положение. Все такие следы он уничтожил. Мы думали, что он все-таки выйдет из окружения. Много ведь генералов вышло, но Бурмистенко не появился. Думаю, что он или сам застрелился, чтобы не попасть в руки врага, или был убит при попытке выйти из окружения. Никаких документов, удостоверявших его личность, при нем не было. Поэтому он и погиб бесследно. Долго мы ждали его, но наши ожидания, к сожалению, оказались напрасными.

Многие вышли тогда из окружения. Вышел из окружения генерал Костенко[331] с группой войск. Вышел в одиночку начальник связи фронта[332]. Пришел Попель. Попель вернулся недели через две или через три. Он прошел лесами Полесья, там немцев еще не было, они шли большими дорогами. Попель даже вывез раненого полковника и вывел из окружения небольшое количество войск. Вышел генерал Москаленко (прежде он командовал, по-моему, противотанковой бригадой)[333]. Мы со штабом располагались севернее центра Харькова, в Померках[334]. Это когда-то было дачное место, любимое харьковчанами. Там произошел неприятный эпизод с генералом Москаленко. Он был очень злобно настроен в отношении своих же украинцев, ругал их, что все они предатели, что всех их надо выслать в Сибирь. Мне, конечно, неприятно было слушать, как он говорит несуразные вещи о народе, о целой нации в результате пережитого им потрясения. Народ не может быть предателем. Отдельные его личности – да, но никак не весь народ! И я спросил его: «А как же тогда поступить с вами? Вы, по-моему, тоже украинец? Ваша фамилия – Москаленко?» – «Да, я украинец, из Гришино». – «Я-то знаю Гришино, это в Донбассе[335]. Я совсем не такой». – «А какой же вы? Вы же Москаленко, тоже украинец. Вы неправильно думаете и неправильно говорите».

Тогда я первый раз в жизни увидел разъяренного Тимошенко. Они, видно, хорошо знали друг друга. Тимошенко обрушился на Москаленко и довольно грубо обошелся с ним (с моей точки зрения): «Что же ты ругаешь украинцев? Что они, предатели? Что они, против Красной Армии? Что они, плохо с тобой поступили?» А Москаленко, ругая их, приводил такой довод: он спрятался в коровнике, пришла крестьянка-колхозница, заметила его и выгнала из сарая, не дала укрыться. Тимошенко реагировал очень остро: «Да, она правильно сделала. Ведь если бы ты залез в коровник в генеральских штанах и в генеральском мундире. А ты туда каким-то оборванцем залез. Она разве думала, что в ее коровнике прячется генерал Красной Армии? Она думала, что залез какой-то воришка. А если бы ты был в генеральской форме, она бы поступила с тобой по-другому». Мне это понравилось. И я сказал Москаленко: «Сейчас в окружении находится генерал Костенко с группой войск. Я убежден, что он выйдет из окружения. Послушаем, что он расскажет об отношении украинских колхозников к тем нашим войскам, которые остались в окружении в таком бедственном положении».

Часто приходилось тогда слышать, что украинцы проявляют недружелюбие к отступавшей Красной Армии. Я разъяснял: «Вы поймите: почему это крестьяне-украинцы должны приветствовать наше отступление? Они огорчены. Сколько труда затрачено. Ничего не жалели для укрепления армии, для укрепления нашей страны. И вдруг разразилась такая катастрофа. Армия отступает, бросает население, бросает территорию. Естественно, они проявляют недовольство по отношению к тем, кто оставляет их в беде. Это не предательство, а большое огорчение».

Прошло несколько дней. Я заболел и лежал в том домике в Харькове, где располагались члены украинского правительства, когда столицей Украины был Харьков. Этот дом[336] занимал в то время и первый секретарь ЦК КП(б) Украины Косиор. Очень хороший особняк, со всеми службами и гаражом, окруженный железобетонным забором. Там-то мне и сообщили, что Костенко вышел из окружения. Я попросил передать Костенко, чтобы он немедленно приехал ко мне и доложил о событиях. Я знал Костенко и с большим уважением относился к нему. Он приехал, и я его спросил: «Ну, как дела?» Он говорил всегда с юмором. «Да, ничего, – отвечает, – люди плакали, когда мы отступали». Спрашиваю его дальше: «А как люди, охотно ли вам помогали, когда нужно было кормить вашу конную группу?» – «Да что вы! Только скажи, так резали кур, и телят, и свиней, и овес давали для лошадей. Все отдавали. Люди, как люди. Сильно плакали, жалели, что так вот сложилось, что Красная Армия вынуждена отступать».

Мне очень приятно было слышать, как он развенчивал заявления некоторых людей, у которых под влиянием личных переживаний сложилось неправильное представление об украинцах. Это тоже были честные люди, я ни капли не сомневаюсь в преданности товарища Москаленко и других лиц. Я только сравниваю, как в тот момент реагировал украинец Москаленко и как реагировал украинец Костенко. И тот и другой основывались на фактах. Только один основывался на том, что украинская крестьянка выгнала его из коровника, а другой – на том, как он выходил из окружения с группой войск в форме советского воина. Украинцы все делали для того, чтобы способствовать выходу из окружения группы, которую вел генерал Костенко!

Когда мы стояли под Полтавой (еще до окончательного окружения Киевской группировки), у нас был подготовлен командный пункт в районе Ахтырки, между Харьковом и Сумами. Поэтому когда мы потом вынуждены были оставить Полтаву, то перебазировали свой штаб в Ахтырку. Ахтырка находилась в таком географическом пункте, что бойцы, офицеры и генералы, выходившие из окружения от течения Сулы на Псел и Ворсклу, попадали потом как раз в район Ахтырки. Позднее создали командный пункт в Померках. Часть людей, которая выходила из окружения на Харьков, попадала теперь в Померки. Сюда пришел Москаленко, сюда же пришел и Костенко.

Не знаю сейчас, сколько дней прошло после того, когда закончилась эта катастрофа и наши войска были пленены или перебиты. Мне доложили, что член Военного совета Рыков[337] был ранен и попал в госпиталь, который остался на территории, занятой противником. Но туда можно проникнуть, потому что там работают советские врачи и медсестры. Я хотел выручить Рыкова, но понимал, что, если кто-нибудь проговорится насчет него, он будет врагом уничтожен. И я послал людей выкрасть Рыкова и переправить его на территорию, занятую советскими войсками. Они ушли, однако скоро вернулись, сказав, что Рыков скончался в госпитале и был похоронен.

Сейчас я хотел бы вернуться к главной мысли – к итогам борьбы на киевском направлении. Мы с Буденным предложили тогда произвести перегруппировку: взять артиллерию с киевского направления и использовать для предупреждения главной опасности на левом фланге, на кременчугском направлении. Северное направление, откуда противник двинулся на окружение наших войск, лежало на территории вне нашего влияния, влияния юго-западного направления. Там командовал войсками генерал Еременко[338]. Противник прорвался от Гомеля на юго-восток. А мы не получили разрешения на перегруппировку. Приехал Тимошенко удерживать те позиции, на которых были расположены наши войска. Не прошло и недели[339], как противник отрезал их. Наши предположения, как показала история, были правильными.

Я не могу сейчас сказать, что если бы мы провели эту перегруппировку, то катастрофы не случилось бы. Нет, наверное, она тоже произошла бы. Но, во всяком случае, может быть, не столь сильная, потому что мы кое-что вытащили бы из киевской артиллерии и усилили свой левый фланг в направлении Кременчуга. Там завязались бы тяжелые для противника бои, и, может быть, у него не хватило бы войск для завершения операции. Даже когда он уже окружил наши войска, их группы довольно свободно проникали через линию фронта туда и сюда. Это свидетельствует о том, что линия наступления противника была очень жиденькой.

В результате ложного понимания лозунга «Ни шагу назад!» войска часто оставались на невыгодных рубежах и в конце концов погибали, не принеся ощутимой пользы. Если вернуться ко Львовской операции, то ведь и тогда 6-ю и 12-ю армии мы хотели отвести с тем, чтобы использовать в нужных нам направлениях. Нам запретили. В результате эти войска потом были окружены и попали в плен.

Мы отступили к Киеву, штаб наш располагался в Броварах. Вдруг приезжает к нам генерал Тупиков (я его до этого не знал) и привозит предписание вступить ему в должность начальника штаба КОВО, а Пуркаеву сдать дела и прибыть в распоряжение Генерального штаба. Так и было сделано. Познакомился я с генералом Тупиковым. К нам он попал из Турции, в которой оказался после начала Великой Отечественной войны, как наш военный атташе в Берлине[340]. Когда Гитлер напал на СССР, все советские дипломаты были переправлены в закрытых вагонах из Германии в Турцию. Тупиков произвел на меня хорошее впечатление. Хотя я был очень хорошего мнения и о Пуркаеве. Новый начштаба был помоложе[341] и позадористей. Не знаю, кто из них более достойный. Сейчас я об этом не хочу говорить, потому что я и того и другого высоко ценил и уважал.

Приступил Тупиков к работе. Мне нравились его четкость и оперативность. С ним произошел такой случай. Мне рассказал об этом Баграмян, который был его заместителем, начальником оперативного отдела. Когда однажды налетели немецкие бомбардировщики на расположение нашего штаба (а это повторялось каждый день), Баграмян, очень уставший, прилег на кушетке и закрыл глаза, но не уснул. Спать было невозможно, потому что земля дрожала и гудела. Тупиков же в это время расхаживал по комнате и напевал себе под нос: «Паду ли я, стрелой пронзенный, иль мимо пролетит она?» Доставал бутылку из-под стола с чем-то, наливал себе бокальчик, выпивал и опять продолжал расхаживать, видимо, обдумывая какие-то вопросы. Так потом происходило не раз. Не трус был Тупиков. Увы, когда штаб фронта попал в окружение, Тупиков не возвратился. По-моему, даже и трупа его не нашли. Для нас он остался без вести пропавшим. А вот вам еще один пример такого же характера – о Киевской группировке. Штаб 37-й армии, которая обороняла Киев, тоже попал в окружение со многими генералами, офицерами и бойцами. Часть их осталась в плену, часть вышла.

Командующим 37-й армией был Власов, который стал потом предателем Родины и которого заслуженно повесили после разгрома Гитлера. Он вышел тогда из окружения (не знаю, спустя какое время). Мы с Тимошенко, конечно, рады были встретить его. Он пришел в крестьянском одеянии и доложил, что вышел с палочкой под видом крестьянина. И мы готовили ему тогда новый пост. Он приобрел славу хорошего генерала, умеющего командовать войсками, строить оборону и наносить удары по противнику. Но нам не дали его использовать. Как только узнали, что Власов вышел, немедленно позвонил лично Сталин и приказал отправить его в Москву. Мы не знали, что тогда готовилось контрнаступление на немцев под Москвой[342]. Потом уже мы узнали, что в этой операции Власов командовал одной из армий. Сталин его очень хвалил. Этот генерал был награжден и считался одним из самых боевых генералов, которые показали свое умение на фронте в наступлении против немецких войск под Москвой.

Но вернусь к вражескому прорыву на киевском направлении, к окружению этой группировки и гибели 37-й армии[343]. Потом погибла и 5-я армия[344], которой командовал генерал Потапов. Он попал в плен. Там погибли и другие войска, включая штаб фронта со всеми тылами. Тылы были отрезаны противником, так как он довольно глубоко охватил окруженную группу, восточнее Киева километров на 200. Можете себе представить, какую боевую технику мы там потеряли! Все это было неразумно, безграмотно с военной точки зрения. Мне трудно подобрать нужное слово. Существовало неправильное, ложное понимание «Ни шагу назад!». Вот вам и ни шагу назад. Мы не спасли эти войска, не отвели их и в результате просто лишились. Лишились боевой техники и образовали огромную дыру в линии фронта, которую не смогли заткнуть. У нас не стало ни живой силы, ни техники – боевой, хозяйственной, транспортной. А ведь этого можно было не допустить.

Напрашивается некоторая аналогия с фашистами. Посмотрите документы, которые опубликованы в книге «Совершенно секретно! Только для командования!». Методы обороны сильно перекликаются. Когда немцы под конец войны попали в такое же положение, то допускали такие же глупости. Как наша нераспорядительность содействовала нашему врагу, так и Гитлер потом как бы содействовал нам, облегчая наши усилия по разгрому его войск. Работники штаба юго-западного направления напрягали в ту пору все усилия для обороны Харькова. Люди трудились героически и делали все, лишь бы не допустить дальнейшего продвижения противника на восток. Харьковский завод № 75, где до войны изготовлялись танки Т-34, теперь ремонтировал их. Дело было поставлено хорошо, и танки быстро восстанавливались. Имелись запасные части, работали квалифицированные специалисты.

Но те танки, которые мы ремонтировали у себя, нам приказывали отправлять в Москву. Это нас, конечно, обижало и даже раздражало: нам тут нечем держать немцев, а у нас танки забирают. Взяли у нас тогда довольно большое количество танков… Стали мы приспосабливать к войне тракторы: надевали на них броню и вооружали пулеметом, чтобы использовать в таком виде против врага. Несмотря на непригодность трактора к боевым операциям, это было все же лучше, чем ничего: все-таки металлическая броня. Мы хотели использовать все, что было под рукой, и использовали, как могли. Потом нам сообщили из Москвы, что применяется так называемая «катюша» – реактивный миномет. Сталин даже упрекнул нас: «Есть такое оружие, и надо больше его применять». Я попросил: «Дайте нам чертежи, мы в Харькове быстро организуем производство». Дали нам чертежи, и мы сейчас же организовали производство на заводе им. Шевченко на Лопани[345].

Я хорошо знал этот завод. До революции он принадлежал Берлизову, в 1912 году я короткое время работал там слесарем. Его рабочие и инженеры срочно освоили производство «катюш». Мы выезжали в поле и стреляли из них, опробовали конструкцию. Мин к ним мы не делали. Где их изготовляли, я не знаю. Нам же прислали очень ограниченное количество мин.

Мы не знали тогдашнего замысла противника – с форсированием Днепра и разгромом нашей группировки под Киевом и Днепропетровском сосредоточить силы для удара на Москву. Поэтому-то у него силы на харьковском направлении, видимо, и были небольшие. Для отпора врагу на московском направлении Ставка брала все и отовсюду, что можно было взять, даже у нас из-под Харькова, который сам нуждался в каждой боевой единице. Имелось у нас резервное кавалерийское соединение. Командовал им Белов[346]. Его тоже взяли. Соединение было нетронутым, и мы возлагали на него большие надежды. Оно прибыло в наше распоряжение, но еще не вступило в соприкосновение с противником, как мы получили приказ немедленно направить его в распоряжение командования, которое занимало оборону под Москвой. Это соединение потом хорошо действовало под Тулой.

Противник продолжал продвигаться в направлении Харькова, но не так быстро, как в первые дни войны. Хотя и небольшими силами, однако мы давали отпор. На харьковском направлении командовал 38-й армией генерал Цыганов[347], тучный человек с причудами. Я рассказывал о нем Сталину, и Сталин иной раз за обедом возвращался к одному случаю, происшедшему с этим генералом. Когда противник угрожал Харькову, Цыганов вышел на дорогу, по которой отступали наши войска, поставил стол, на нем – самовар и стал пить чай. К нему подбежали и говорят, что фашисты подходят к этому месту. А он – ни шагу назад. Потом он говорил, что таким способом старался внушить уверенность своим бойцам. Следовательно, никакой особой опасности нет. Довольно своеобразный, я бы сказал, метод убеждения в неприступности обороны. Несмотря на это, противник продвигался на восток.

Помню те месяцы: дождь, слякоть – условия, тяжелые для использования противником его техники. У нас к тому времени боевой техники было мало. Мы ремонтировали танки, а их у нас забирали. Вот мы и пользовались тракторами. Потом нам дали легкие танки Т-50. Это очень даже легкие танки: броня не свыше 20 мм толщины, а может быть, даже меньше. Одним словом, немцы без особых затруднений уничтожали эти танки своей артиллерией. Мы получили приказ подготовить Харьков к эвакуации и сосредоточили все усилия на том, чтобы вывезти станочное оборудование тракторного завода. И нам удалось это, хотя не берусь сказать, что вывезли абсолютно все оборудование. Вряд ли такое вообще когда-нибудь удавалось, но мы действительно очистили все пролеты Харьковского тракторного и вывезли его станки на восток. Там наша промышленность использовала эти станки для того, чтобы организовать производство боевой техники.

Потом мы получили приказ уже с конкретными сроками оставления Харькова, Купянска и отступления к Дону. Не помню сейчас, на какой рубеж, но мы действовали согласно плану Генерального штаба. Когда мы оставили Харьков, все эшелоны скопились в Купянске. Мы с Тимошенко тоже расположились в вагонах. Не знаю, почему противник не воспользовался и не разбомбил там все. Если бы налетели бомбардировщики, то не знаю, что бы там осталось. Может быть, немцы уже были истощены или, самое главное, поставили задачу захвата Москвы и повернули все силы, которые были в их распоряжении, туда. Гитлер считал, что с захватом Москвы он закончит войну и добьется капитуляции СССР.

Когда наши войска оставили Харьков и отошли к Северскому Донцу восточнее Харькова, мы далее не чувствовали давления противника. Он, заняв Харьков, тоже вышел передовыми отрядами к Донцу и стал занимать оборону, не пытаясь продвигаться вперед. Мы подумали: зачем же нам отступать дальше, как было указано в директиве, если противник нас не преследует? Тогда мы обратились в Москву с предложением организовать оборону по Донцу и не отступать дальше. Ну, конечно, мы получили подтверждение своим предложениям. Мы же перенесли свой штаб в Валуйки, вылезли из вагонов и расположились в крестьянских хатах. Осень 1941 года на Украине была очень дождливой. Грязища была невероятной, просто непролазной. Сложились особенно трудные условия для наступавшей стороны (когда армия отступает, бездорожье в какой-то степени затрудняет продвижение противника и, я бы сказал, облегчает оборону). Потом рано выпал снег и ударили довольно сильные морозы. Мы стали готовить по Донцу оборону. (Упоминаемые автором Донец и Северский Донец – одна и та же река. – С.Х.) Чувствовали, что противник устраивается тут на зиму и в свою очередь строит зимнюю оборону. Об этом нам доносила наша войсковая разведка и перебежчики – наши люди, которые проживали на занятой противником территории. После гибели Тупикова нам прислали начальником штаба молодого, очень интересного, ученого и умного генерала Бодина[348]. Я полюбил этого человека за его ум, за ясное понимание им обстановки. Он был интересен и как человек, и как военнослужащий. Мне нравилось и то, что они сдружились с Баграмяном. Я питал к Баграмяну с самой нашей первой встречи большую симпатию. А теперь оба они работали дружно. Трезвые были люди. Трезвые и по части питейных дел, и умом, разумным пониманием военной обстановки. Помню, как однажды пришли ко мне Бодин с Баграмяном изложить свою точку зрения относительно потери нами Ростова. В то время Юго-Западный фронт действовал под командованием маршала Тимошенко. Он же был и командующим войсками всего юго-западного направления, и ему было подчинено поэтому командование Южного фронта. Я тоже являлся членом Военного совета юго-западного направления и одновременно Юго-Западного фронта.

Это я говорю для того, чтобы было понятно, почему Бодин и Баграмян докладывали мне по вопросу о Ростове. Ростов всегда лежал в полосе Южного фронта, созданного еще в начале войны. Начали они доказывать с цифрами в руках, что противник занял Ростов в результате очень неграмотного, никчемного командования войсками Южного фронта. Южный фронт располагал такими силами, которыми он мог не допустить захвата Ростова и отбить натиск противника. Ростов заняла тогда танковая армия под командованием немецкого генерала Клейста[349]. Он занимал высокое положение среди немецких генералов по умению вождения танковых войск. Такая о нем шла слава. Бодин и Баграмян говорили: «Мы считаем, что, несмотря на то, что у нас сейчас очень слабые силы, можно собрать их в ударный кулак, сконцентрировать его в направлении Ростова и ударить по Клейсту. Можно освободить Ростов. Мы совершенно убеждены в осуществимости этого, но при одном условии: чтобы операцию эту проводил бы не командующий Южным фронтом, а маршал Тимошенко. Мы маршалу своих соображений не докладывали. Хотели сначала изложить свои соображения вам, с тем чтобы вы поставили этот вопрос на Военном совете». Не помню, почему они не пошли сразу к Тимошенко. Может быть, в это время Тимошенко выпивал? Он довольно изрядно выпивал (Бог его знает, чем это объяснить).

Насколько я смог разобраться в их доводах и понять их – убедился, что они рассуждают реально и такая возможность у нас, видимо, есть. Надо было эту возможность использовать, тем более в столь тяжелое время. Пока еще не было случая, чтобы мы, сдав противнику какой-то крупный город, потом отбили его. Это имело бы не только военное, но и большое политическое значение как для наших войск, так и для гражданского населения. Важно было показать, что Красная Армия тоже может наносить удары. Тут представлялся хороший случай, на котором можно было конкретно продемонстрировать эту возможность и выбить противника из Ростова. И я заговорил об этом с Тимошенко. Тимошенко хорошо принял предложение и ответил: «Да, давайте поставим вопрос, послушаем Бодина и Баграмяна. Пусть они нам доложат». Они, докладывая, предложили, откуда и какие соединения взять и куда направить, главным образом оттуда же, с Южного фронта, чтобы сконцентрировать удар по Ростову, оголив при этом некоторые участки, на которых, как мы считали, противник будет продолжать занимать оборону. Доложили в Москву. Москва санкционировала эту операцию.

Подготовительная работа была проведена. Подтянули и перебросили туда все, что могли: и боеприпасы, и артиллерию, и танки, какие у нас тогда были. Пришел день, на который мы назначили наступление. Мы улетели с Тимошенко на юг и расположились в каком-то населенном пункте под Ростовом. Началась операция. Но задачу, которую мы поставили, сразу решить не смогли. Противник оказал упорное сопротивление, а у нас не имелось достаточно сил, чтобы вынудить его оставить Ростов. Мы вынуждены были прекратить наступление, с тем чтобы не истреблять свои войска. Однако не отказались от операции, а прервали ее на какое-то время, чтобы подтянуть новые войска, взяв их с отдельных участков Южного фронта. Все-таки мы верили, что сможем освободить Ростов. Прошло еще какое-то время, и операция продолжилась. Мне очень нравилась распорядительность Тимошенко. Он, как говорится, блеснул при проведении этой операции толковым использованием войск и умением заставить людей выполнять приказы. Ростов мы взяли![350] Противник вынужден был откатиться к Таганрогу, то есть на довольно приличное расстояние. Тут же я выехал в Ростов. Мне хотелось посмотреть на разрушения в городе и тот ущерб, который нанес ему враг. Наше население переживало случившееся. Трудно было даже выразить словами его радость по поводу освобождения их любимого города от немецких войск. На улицах валялось много трупов солдат, а также людей, расстрелянных немцами. Враг бросил и некоторую боевую технику. Тогда-то я и увидел немецкие пулеметы и легкую артиллерию на полугусеничном ходу, о чем рассказывал ранее. Но особенного мы ничего не захватили, чем нам можно было бы воспользоваться. Все, что немцы бросили, было не на ходу, а выведено из строя было, видимо, еще во время боев.

Итак, противник был отброшен к Таганрогу. Но, как говорится, аппетит приходит во время еды: мы решили с ходу взять Таганрог. Однако у нас не хватило сил. Потом мы предприняли там еще несколько атак, но безуспешных, и приостановили наступление. Зато захват Ростова произвел очень сильное впечатление на всю страну. Передовая газеты «Правда», поздравляя нас, выставляла напоказ наши успехи. На этом примере морально мобилизовывались как военные, так и гражданские силы СССР, демонстрировалась возможность бить врага.

Когда я прилетел в Москву, то увидел, что Сталин тоже был очень доволен. Он хвалил Тимошенко и меня. В «Правде» были упомянуты наши фамилии. Одним словом, все это произвело большое впечатление, и потом, я считаю, заслуженно. Я не говорю тут о собственной персоне. Но факт освобождения Ростова показал, что Красная Армия имеет возможность не только оказывать сопротивление, а и наступать. Конкретная демонстрация этой возможности – освобождение Ростова. В данной операции хотел бы отметить также особую роль генерала Бодина, который погиб потом под бомбежкой на Кавказе, и ставшего впоследствии Маршалом Советского Союза Баграмяна. Это они были инициаторами и душой операции, показали в ней свое умение анализировать ситуацию и правильно нацеливать войска на разгром врага. Хочу отдать должное и маршалу Тимошенко, который блестяще провел всю операцию.

1942 год: от зимы к лету

Хочу вспомнить о никому практически не известном эпизоде войны. Мне рассказывали Маленков и Берия об одном сугубо секретном шаге, который был предпринят Сталиным. Он относится к осени 1941 года, когда немцами уже была занята территория Украины и Белоруссии. Сталин искал контакта с Гитлером, чтобы на основе уступки немцам Украины, Белоруссии и районов РСФСР, оккупированных гитлеровцами, договориться о прекращении военных действий. У Берии имелась связь с одним банкиром в Болгарии, который являлся агентом гитлеровской Германии. По личному указанию Сталина был послан наш человек в Болгарию. Ему было поручено найти контакты с немцами, начать переговоры и заявить им, что уступки со стороны Советского Союза – такие-то. Но ответа от Гитлера не было получено. Видимо, Гитлер настолько был тогда убежден в своей победе, что считал: дни существования Советского Союза сочтены и ему незачем вступать в контакт и переговоры, когда его войска и так уже вон где. Он планировал дальнейшее развитие наступательных действий, захват Москвы, сокрушение всей России и уничтожение ее государства.

Конечно, можно объяснять так, что Сталин просто хотел выиграть время за счет каких-то уступок. Но не знаю, какое при прекращении военных действий потребовалось бы нам время и какие усилия, чтобы потом наверстать упущенное. Потерять Украину, Белоруссию и западные районы Российской Федерации по договоренности – очень существенная утрата с точки зрения возможности собраться потом с силами, порвать договоренность и вернуть утерянное. Впоследствии я никогда более не слышал об этом эпизоде ни от кого. А тогда это было сказано мне на ухо шепотом Берией и Маленковым. Я сейчас даже не помню, было ли это сказано еще при жизни Сталина или после его смерти. Однако точно помню, что такой разговор состоялся. Конечно, данный разговор проходил, когда мы были втроем. Не знаю, было ли известно об этом Молотову, как наркому иностранных дел. Может быть, даже и он не знал, потому что контакт устанавливался не через Наркомат иностранных дел, а через нашу разведку, то есть через Берию.

Постепенно зима вступала в свои права. Когда мы наступали на Ростов, земля была уже замерзшей, скованной. Было холодно, хотя по южным условиям еще пока не наступила стойкая зима. Температура там колеблется довольно часто, случаются большие оттепели и зимой. Но в 1941 году зима была очень ранняя, морозная и снежная. Мы получили распоряжение перенести штаб фронта в Воронеж. Расположились в Воронеже. Потом получили приказ, что к нашему фронту прирезали и территорию севернее, так наш фронт расширился: мы получили район Ельца. А потом, после ликвидации Брянского фронта, получили новый приказ, что наш фронт доходит правым флангом чуть ли не до Каширы.

После успешной операции по освобождению Ростова у нас зародилась мысль провести еще одну операцию: освободить Ливны (это уже севернее). Противник занял Ливны, но силы там у него были небольшие и не существовало сплошной линии фронта, немецкие группировки были расположены очагами. Если сосредоточить свои силы в кулак, то можно устроить немцам неприятность, выбить их из Ливен и расстроить оборону, приготовленную ими для зимовки. Начали мы готовиться. Тоже стянули, что могли, как говорится, с бору по сосенке, все, что было возможно, потому что каких-то подкреплений получить ниоткуда не сумели. За счет внутренних ресурсов сколотили оперативную группу войск и подготовились проводить операцию. Командовать группой поручили генералу[351] Федору Яковлевичу Костенко. Он потом погиб при Харьковской операции. Очень хороший был человек и хороший генерал. Этот генерал получился из солдата Первой мировой войны, родом он из крестьян, украинец по национальности, но происходил из Мартыновки[352], что на притоке Дона. Когда мы наступали из Сталинграда на Ростов и освобождали эту станицу, то его уже не было в живых.

Начали проводить Елецкую операцию[353]. Она была успешной, мы сразу захватили много пленных. Когда наши войска подступили к Ливнам, немцы оставались восточнее них. Боясь окружения, они дали команду на отвод войск. Отходившие навалились на нас с востока. Перевес был на стороне немцев, и Костенко стал просить помощи. А мы говорили ему еще до начала операции, что резервов у нас нет никаких, и поэтому рассчитывали на внезапность удара и на панику у противника. Подбодрили мы Костенко и сказали, чтобы он отбивался теми силами, которые у него имеются. В целом операция прошла успешно, и противник был разбит. Но так, как мы хотели, все же не вышло: мы хотели полностью уничтожить противника, а он частью сил прорвался на запад. Потом часто шутили у Сталина, что Костенко выступил в этой операции как персонаж известного анекдота. Я слышал такой анекдот – охотник говорит: «Я сейчас пойду и поймаю медведя», пошел; прошло какое-то время, а охотника все нет; потом он кричит, что медведя поймал. Ему говорят, чтобы привел его. А охотник отвечает, что медведь не идет. «Так ты сам иди». – «Да он не пускает». Костенко тоже поймал медведя, но полностью разбить его не смог.

И все же это была уже вторая победа на нашем юго-западном направлении. Конечно, мелкая победа. Но на фоне прежнего отступления Красной Армии и такая маленькая победа была для нас дорога, и мы радовались ей. Я думаю, меня правильно поймут. Может быть, этот эпизод в истории Великой Отечественной войны и не будет особо отмечен. Однако я о нем рассказываю, потому что, знаете ли, плоды первых побед – это самое вкусное блюдо. Первый пирожок – он самый вкусный и значительно вкуснее последнего, когда человек уже привыкнет к его вкусу, а может быть, даже насытится. Вот почему мы глубоко переживали происходившее и поздравляли Костенко с победой.

Такой была в конце 1941 года вторая наша победа после Ростова. Конечно, освобождение Ростова – более значительное событие. Кто не знает в Советском Союзе или даже за границей этот знаменитый город на Дону! Елец не Ростов. Но обстановка, которая сложилась той зимой, победа восточнее Ливен и освобождение Ельца стали для нас большим праздником. В той операции много немцев было убито, а часть их взята в плен. Я приехал тогда к Костенко. Меня интересовали немецкие пленные: что за люди? Их состав по социальному положению? Их моральная устойчивость? Хотелось также посмотреть на пленных, которые испытали удары наших войск и наш русский мороз.

Эти гитлеровские солдаты производили жалкое впечатление, в том числе их одежда и обувь. Все у них было холодное, шинели – довольно легкие, головные уборы тоже. Поэтому они были укутаны, кто во что. Я встретил среди пленных одного внешне особенно безобразного человека. Его фотографию потом опубликовали в «Огоньке». Его физиономия выделялась своей безобразностью. Опубликовали мы фото потому, что немцы размножали и распространяли фотографии некоторых красноармейцев. Пугали европейцев. Мол, вот эти хотят владеть миром, хотят господствовать. И часто показывали наших людей с неприглядной внешностью. Тут наши журналисты, считаю, тоже хорошо использовали фотографию этого немца.

Стал я спрашивать, кто из пленных откуда и чем занимался до войны? Один немец, лет так 35, может быть, чуть больше, огромного роста, а по физиономии простой человек, говорит: «Я литейщик». Я ему: «Ну, как же вам не стыдно? Вы литейщик, рабочий и пошли против Советского Союза, против Страны Советов, против рабочего класса. Где же у вас пролетарская солидарность?» Он довольно нервно, но откровенно и не сдерживаясь, с раздражением отвечает: «Черт его знает! Не разберешь, кто что высказывает и за кого воевать… Вот вы заявляете, что тут – Страна Советов, страна рабочего класса и трудового крестьянства. И у нас тоже говорят вроде этого. А мы воюем и кровь проливаем». Сказал это с таким надрывом…

Решили мы с командующим войсками фронта маршалом Тимошенко выехать под Ливны и на месте познакомиться с руководством этого города и с военными, их освободившими. Мы уже чувствовали по донесениям разведки, что противник в свою очередь замышляет операцию против Ливен. Мы тоже готовили ударную группировку в районе Ливен, но наша подготовка запаздывала. Мы считали, что противник может нас упредить и на день-два раньше ворваться в Ливны. Поэтому мы поехали туда поговорить с партийными и советскими руководителями и предупредить их, чтобы они при отступлении ничего не разрушали, буквально ничего: ни мостов, ни дорог, ни коммуникационных сооружений, ибо мы полагали, что вернемся в Ливны не больше чем через день-два, у нас была полная уверенность в своих силах.

Приехали мы туда, провели такую беседу и уехали. И действительно, противник через день захватил Ливны. Мы, как и обещали руководителям города, снова ударили, и немцы опять выскочили из Ливен, как пробки. Мы с Тимошенко опять туда приехали, вторично встретились с местными работниками. Действительно, они не произвели никаких разрушений. Да и немцы больших разрушений при своем отходе не учинили. Не знаю почему. Некогда им было, видимо. А может быть, тоже были уверены, что вскоре вернутся в Ливны? Все это совпало по времени с подготовкой и проведением нашего контрнаступления на московском направлении. Мы не были тогда информированы, что такое контрнаступление состоится. Оно держалось в тайне.

Когда мы подключили в полосу нашего фронта Елец и линию обороны севернее Ельца до Тулы, то мы уже зимою получили в состав юго-западного направления заново сформированную 10-ю армию. Командовал этой армией генерал Попов, молодой, энергичный и способный человек[354]. Я с ним и позже встречался и относился к нему с большим уважением. Это интересный, культурный человек. Единственный его недостаток, о котором я сожалел, но ничем не смог ему помочь, – большая склонность к выпивке. Больше, чем можно было бы себе позволить на войне. К сожалению, это было несчастьем не только его; оно поражало и других. А в общем-то я с уважением относился к нему тогда, да и сейчас вспоминаю с уважением этого генерала и его хорошую работу.

С приходом 10-й армии (сначала ею командовал Голиков[355]) мы получили известие, что там готовится наступление, и нам сообщили в этой связи о направлении действий нашего правого фланга, где как раз и стояла 10-я армия. Там же находился кавалерийский корпус Белова и другие соединения. 10-я армия должна была наступать на Мценск. Удар 10-й армии и корпуса Белова[356] совпал по времени с наступлением немцев на Тулу. Но Тулу противнику взять не удалось. В некоторых мемуарах их авторы объясняют это тем, что туляки сами сорганизовались и отстояли свой город. Это не совсем верно. Да, туляки героически защищали свой город. Но главным образом сказалось то, что, во-первых, то было последнее усилие уже ослабевшего под Москвой противника; во-вторых, тулякам помог удар нашего фронта. Вскоре противнику стало уже не до Тулы, лишь бы унести свои животы. Враг покатился на запад. Мы преследовали немцев до Мценска, однако Мценск захватить не сумели.

Затем у нас 10-ю армию забрали вместе с упомянутым участком юго-западного направления, и мы уже не имели возможности знать в деталях, как развивались бои на этом направлении при отступлении немцев от Москвы. Это было знаменитое наступление Красной Армии и крупнейшее поражение немецких войск. Они были отброшены на большую глубину, потеряли много техники и живой силы. Но подробностей битвы под Москвой мы уже не знали. 10-я армия вошла в состав войск соседнего, Западного фронта.

На этом операции 1941 года были на нашем направлении закончены. Противник перешел к обороне, а мы не имели сил для того, чтобы продолжать наступление, ограничились пока достигнутым и строили оборону, надеясь на то, что нам будут подброшены резервы, с тем чтобы мы могли опять перейти в наступление. Вскоре после завершенного удачно контрнаступления под Москвой, которому Юго-Западный фронт помогал своим правым флангом, я был вызван в Москву для беседы со Сталиным. Здесь я увидел уже другого Сталина. Не того, которого встречал в начале войны, когда прилетал в Москву раза два или три. Сейчас он выпрямился и ходил, как солдат, хотя и в это время, по-моему, еще все распоряжения и приказы издавались Ставкой без упоминания фамилии Сталина, а просто от имени Верховного Главкома: распоряжения Главкома, указания Главкома и т. п., Сталин как бы отсутствовал. Это было, конечно, не случайно, потому что Сталин ничего случайно не делал. Он все делал продуманно, соизмерял все свои шаги, и хорошие, и плохие.

Я решил тогда съездить за город и узнать, до какой линии дошли немцы у Москвы. Мне порекомендовали проехать в направлении Солнечногорска. Солнечногорск был ранее взят противником, а лежит он километрах в 50 от Москвы. Поехал туда. Недалеко от Москвы увидел следы боев. Когда же приехал в Солнечногорск, там красноармейцы вскрывали могилы убитых немецких солдат. Это было делать нетрудно, потому что трупы зарывались в мерзлую землю, неглубоко, и земля не успела уплотниться, а кое-где в спешке немцы хоронили погибших в снегу. Смотреть было, конечно, неприятно, но и удовольствие тоже доставляло. У видевшего страдания нашего народа трупы врагов вызывали чувство какого-то удовлетворения. Вот, мол, вы хотели нас похоронить, а сами отыскали себе могилу под Москвой. Если уж человек втянут в войну, то он выполняет свой долг воина, состоящий в наказании противника и уничтожении его, особенно когда враг вторгается на твою территорию, идет разрушить твой дом, убить тебя и твоих близких. О сугубо человеческих качествах вроде жалости трудно рассуждать и трудно рассчитывать, чтобы они проявились в таких условиях. Думаю, что подобное настроение человека естественно. Я видел на лицах красноармейцев удовлетворение: вот первый результат наших побед, результат усилий народа и Красной Армии – разгром и уничтожение больших сил противника.

Вернулся я к себе на фронт. В это время штаб фронта располагался в Воронеже. Противник иной раз наведывался туда разведывательными самолетами, летая высоко над городом, проводил рекогносцировку. Особенных бомбежек не помню. Правда, другой раз он бросал бомбы, но это не производило впечатления. Видимо, противник не хотел бесцельно тратить боеприпасы. Он перешел зимой к обороне и производил пока разведку, а активных действий с воздуха не предпринимал. Мы в ту пору тоже строили оборону, укрепляли, пополняли и вооружали войска. Впрочем, мы задумали провести некоторые мелкие операции, например в районе города Тим. Тогда Тим был в руках противника, и мы пытались его вернуть. Было предпринято несколько таких попыток, но они не принесли результатов, и мы были вынуждены прекратить эти бои.

Вскоре у нас зародилась идея провести наступательную операцию в районе Барвенково[357]. Наш штаб и разведка работали над тем, чтобы узнать силы противника, их расположение и взвесить наши возможности, определить, какие нужны силы для операции. Одним словом, начали разработку операции. Когда она была разработана, понадобилось доложить Москве – Сталину и Генеральному штабу, чтобы получить «благословение», а главное – нужное количество войск и средств. Нас с командующим вызвали в Москву, Сталин нас выслушал. Сделали доклад Тимошенко и начальник штаба фронта Бодин. Мы получили «благословение», но, к сожалению, обеспечение, которое мы просили для наступления, получили далеко не полностью. Операция была утверждена к проведению, однако неполным составом войск по сравнению с тем, который требовался по расчетам нашего штаба. Наметили операцию на январь 1942 года. Для ее проведения мы перенесли оперативный штаб поближе к линии фронта, чтобы иметь лучшую связь с войсками. Расположились в большом селе Сватово-Лучко. Я знал это село, потому что в 1919 году Красная Армия отбивала это село у белых, и я тогда побывал в нем. Богатое село, хорошее, крепкое.

Для проведения операции нам дали, как помнится, три кавалерийских корпуса. Одним корпусом[358] командовал генерал Бычковский, человек уже в летах и с опытом. Он воевал в кавалерии еще в Гражданскую войну. Другим корпусом[359] командовал Гречко, позже он стал министром обороны СССР. Это был самый молодой из корпусных командиров в то время. Третий командир корпуса[360] тоже был человек в летах. Я его фамилию сейчас забыл, хотя раньше хорошо его знал. Перед операцией мы выслушали их. Говорили о задачах, поставленных Тимошенко перед каждым кавкорпусом. Закончилось это, как полагалось тогда, обедом. Тогда на меня произвел лучшее впечатление генерал Гречко. Он только что принял корпус, а до этого командовал отдельной 34-й кавалерийской дивизией, и я знал его в этом качестве, поэтому охотно согласился на назначение его командиром корпуса. Других командиров я еще не узнал. Но неблагоприятное впечатление произвел на меня Бычковский. Он, видимо, воин был действительно боевой, но мне показался недостаточно современным, довольно-таки примитивным и отсталым человеком. Это проявлялось и в боях, и в повседневном поведении, и во взаимоотношениях с партийными и советскими органами. Там, где располагался его корпус, на него постоянно обижались. Он даже позволил себе, например, поместить лошадей в школе. Наверное, своих, командирских лошадей, потому что не мог же он весь корпус разместить в школе. Был подан плохой пример. На него очень жаловались тогда местные организации, на территории которых он допустил такую глупость.

Началась операция. Был взломан передний край противника, двинулась вперед наша кавалерия. Я сейчас точно не помню, какой состав группировки был тогда создан. Имелись ли у нас танки? Видимо, были, но твердо я сейчас не помню[361]. Главной пробивной и подвижной силой оказалась кавалерия. И мы, достаточно быстро продвинувшись вперед, заняли Лозовую, затем пошли дальше на северо-запад и юго-запад, на довольно большую глубину. К сожалению, свои фланги противник удержал. На левом фланге нашей наступавшей группировки немцы удержались в районе Славянска. Свой левый фланг, у Балаклеи, они тоже удержали. Таким образом, получилась вдававшаяся в позиции противника дуга с небольшим разводом концов при значительной ее глубине на запад. Мы тогда радовались, что получили такие возможности, и надеялись эту дугу, как говорится, разогнуть, чтобы расширить плацдарм. У нас появилась заманчивая идея к весне 1942 года освободить Харьков. Но операция была приостановлена, потому что мы уже выдохлись и не могли дальше наступать. Мы захватили также большие трофеи, однако несерьезного значения. Много было медицинского инструмента. Потом мы захватили офицерские склады с деликатесами, винами, коньяком, всяческими консервами. Из вооружения и боевой техники, кажется, ничего особенно дельного не приобрели.

Тогда мы много шутили над кавалеристами Гречко, которые захватили эти склады и добрались до шампанского. Случилось ли так на самом деле или же кто-то выдумал, не берусь судить. Но тогда нам всем очень нравилась эта шутка. Потом я ее рассказал Сталину, и он любил повторять ее. Дело заключалось в следующем. Когда красноармейцы захватили винный склад и стали пробовать, они не знали, что это – шампанское. Да и вообще многие не знали, что такое шампанское. В том корпусе служило много украинцев. Они пьют и разговаривают между собой: «Да шо цэ такэ? Шосту бутылку пью, шыпыть, а не бэрэ». Этот анекдот о настроении наших бойцов, о хорошем их духе.

Перешли мы к обороне, прекратив наступательную операцию. Штабные работники – Бодин, Баграмян и другие – стали подсчитывать итоги и примерять наши возможности для дальнейшего наступления, с тем чтобы освободить Харьков. Был намечен такой план: главный удар нанести противнику весною на дуге, которую мы создали южнее Харькова, а вспомогательный удар меньшими силами – севернее Харькова, и таким образом, взяв Харьков в клещи, освободить его. Когда планировали, мы были уверены, что эта операция у нас получится, что мы решим задачу и откроем весенне-летние военные действия таким эффектным результатом, как освобождение крупнейшего промышленного и политического центра Украины. Мы понимали, что проведению такой операции грозит опасность, так как противник имеет, с одной стороны, довольно глубокие на нашем фронте вклинения, достаточно беспокоящие, потому что они могут быть использованы для ударов во фланг нашим наступающим войскам. С другой стороны, имелась вражеская группировка, которая находилась у Славянска. Немцы очень упорно держались за эти пункты. Нами там предпринимались неоднократные усилия освободить центр узла обороны – село Маяки или же прощупать противника, но все попытки оканчивались безрезультатно: мы теряли войска, но не могли продвинуться и ликвидировать немецкие укрепления. Там какая-то речонка впадала в Северский Донец[362], на южном ее берегу имелся выступ, где сосредоточились силы противника. Мы опасались этого их участка.

Помню операцию, которую проводил Малиновский по захвату села Маяки. Там стояла 9-я армия, как раз на стыке Южного и Юго-Западного фронтов. Командовал этой армией Харитонов. Он потом во время войны, как мне говорили, умер[363]. Неплохой был генерал и неплохой человек. Когда подготовили наступление, я сказал Тимошенко, что поеду к Малиновскому разобраться в обстановке и останусь на месте проведения операции. Поехал. Передвигаться тогда было очень трудно: лежали глубокие снега, дороги были плохо расчищены. Поэтому часть пути я преодолел на автомашине, а потом пересел на сани. Встретились мы с Малиновским в условленном месте и отправились вдвоем, тоже на санях, в село Богородичное, где стоял штаб 9-й армии Южного фронта, очень близко к переднему краю. Там же находилась артиллерия полковника Ратова – тяжелые орудия. Я с ним был знаком с первых дней войны, и мне было приятно встретиться с Ратовым. Он очень нравился мне своими хозяйственными наклонностями. Не потерял ни одной пушки, строго следил за снарядными гильзами. Это были медные гильзы, и их берегли. Даже снаряды получали в обмен на сданные гильзы.

Когда мы приехали к командующему армией, он доложил, что наступление должно начаться через несколько часов, сказал, что к наступлению он не готов, но есть приказ наступать. Тогда Малиновский тут же взялся за карандаш и циркуль, промерил расстояние подвоза боеприпасов (снарядов не хватало), рассчитал, что снаряды не прибудут к началу наступления, и сказал, что наступление надо отложить. Я согласился. Наступление отложили, пока не подвезут боеприпасы.

Операция началась на следующий день. И опять не имела успеха. Противник оказал упорное сопротивление, мы зря теряли людей и прекратили проведение операции на этом участке, хотя вместе с Тимошенко и Малиновским были прежде уверены, что эта операция удастся. Казалось, чего проще – взять населенный пункт? Но мы его не взяли. Видимо, плохо была изучена оборона противника и недостаточным оказалось усиление наступавших войск артиллерией. Вообще-то нет таких крепостей, которые нельзя было бы взять, если соответственно подготовиться и иметь средства для того, чтобы предварительно подавить противника. Видимо, наш расчет был плох. В результате мы потеряли людей, но не решили основной задачи, которая была поставлена.

После того предпринимался еще ряд наступлений на том же участке, и тоже без успеха. Явная неопытность наших командующих сказалась и в том, что хотя мы не смогли взять этот вражеский плацдарм, было все же решено начать наступление на Харьков, пренебрегая возможностью флангового удара противника. Мы считали, что, когда ударим на запад и окружим Харьков, данный участок просто потеряет свое значение и падет сам собою в результате продвижения наших войск на главном направлении. Как потом показала жизнь, это оказалось роковой недооценкой значения вражеского плацдарма.

Противник, удерживая фланги, имел свои планы по окружению группировки наших войск, которая была введена в дугу, образованную в ходе зимнего наступления. Образовалось короткое расстояние между его флангами, откуда можно было начать окружение наших войск. Но тогда мы недооценили опасность и спокойно начали готовиться к весенне-летней операции. Основные силы на этом направлении у нас составляли 6-я армия под командованием Городнянского и 57-я армия, куда мы назначили новым командующим Подласа[364]. Это был очень интересный человек и с интересной судьбой. Его жизнь сложилась трагично… Я уже упоминал, что во время Хасанских событий он находился на Дальнем Востоке и действовал там против японцев. Ему не повезло: приехал туда Мехлис, и Мехлису он не понравился: тот посчитал его предателем и изменником. Его сняли с должности и посадили в тюрьму. Выпустили его, когда началась война. К нам он явился, когда мы еще были в Киеве. Он пока не был переаттестован и носил старую форму с ромбами на петлицах. Сначала, когда он представился и назвал свою фамилию, я спросил, кто он по национальности? Дело в том, что фамилией недостаточно была выражена его национальность. «Я украинец из Брянской области», – отвечает. Мы его использовали сначала для поручений. Это очень организованный человек: куда его ни посылали, он всегда толково разбирался в деле и произвел очень хорошее впечатление. В результате его назначили теперь командующим 57-й армией. Армия эта была укомплектована неплохо, потому что к моменту ее формирования мы получили для нее дополнительно дивизию и несколько маршевых рот и батальонов.

Кроме 6-й и 57-й армий, мы создали там довольно сильную армейскую группу. Командовать назначили генерала уже в летах, старого вояку Гражданской войны. Фамилию его я не помню сейчас. Он погиб. Остался в окружении и погиб[365]. С ним был подросток, его сын. Он тоже погиб. Кроме того, мы получили тогда танковые бригады и противотанковые бригады. Все, что по тому времени могли нам дать, дали, хотя и далеко не все, что мы просили. Мы согласились проводить операцию и с этими средствами. Да и никогда ведь Верховное Главнокомандование не удовлетворяло фронты полностью силами и средствами для проведения той или иной операции. Всегда одна сторона просит как можно больше, а другая сторона дает меньше.

Начало своей операции мы планировали на апрель. К тому времени земля подсохла, и можно было использовать дороги. Мы много раз выезжали в войска вместе с Тимошенко, заслушивали на месте командующих 6-й и 57-й армиями. На данную операцию мы возлагали большие надежды, так как были подбодрены удачным наступлением в конце года на ростовском направлении, операциями в районе Ливен, Ельца и, главное, победой под Москвой. Мы не сомневались, что и эта операция пройдет у нас удачно.

Когда был назначен день начала наступления, мы с Тимошенко обсуждали, где будем находиться сами. Я предложил расположиться у Городнянского, в штабе 6-й армии. Это был пункт, наиболее глубоко вклинившийся в немецкую оборону в результате зимнего наступления. Тимошенко предложил другое: «Нет, я считаю, что не следует туда идти. У нас две группировки: южная – главная, сильная, а другая – севернее Харькова. При охвате клещами Харькова оттуда затруднено будет иметь связь с северной группировкой». Поэтому он сказал: «Давай мы все-таки останемся в Сватово, на старом командном пункте. Отсюда нам будет проще связаться с той и с другой группировкой. А на участок 6-й армии пошлем влиятельного представителя командования, например члена Военного совета Гурова». Был такой очень хороший военный товарищ. В Сталинграде он потом стал членом Военного совета у генерала Чуйкова. Заняв с Чуйковым Сталино, он умер. Ему там поставлен памятник[366].

Операция началась весьма удачно. Мы быстро взломали передний край противника, и наши войска двинулись вперед. Но нас озадачило, что против ожиданий мы слишком легко преодолели этот передний край. Мы вскоре убедились, что против нас почти нет вражеских сил. Следовательно, мы сами лезли в какую-то расставленную нам ловушку. Начали мы обсуждать, какая сложилась ситуация? Противник имел, видимо, какие-то свои планы, поэтому его войск и не оказалось перед нашим лобовым ударом. Дело в том, что противник тоже готовился к весенне-летней кампании. Мы предположили, что противник сосредоточил свою группировку на нашем левом фланге, на участке, который входил в состав Южного фронта в районе Славянска, и ждали, что отсюда он ударит нам во фланг. Это было очень опасное направление.

Стало ясно, что не случайно немцы, несмотря на большие потери, твердо защищались зимой и не уступили в этом районе ни одного населенного пункта. Видимо, уже тогда они имели свой план ликвидации ударом во фланг выступа, который мы образовали в ходе зимней кампании. Главный контрудар нависал с юга. Мы решили приостановить наше наступление, потому что оно отвечало планам врага: чем глубже мы будем вклиниваться, продвигаясь на запад, тем больше растянем линию фронта и разжижим свои войска, ослабим и обнажим свой левый фланг и создадим условия для более легкого прорыва немцев для окружения и уничтожения наших войск.

Итак, мы остановили наступление, отдали приказ перебросить на юг танковые и противотанковые бригады, артиллерию. Одним словом, стали перекантовывать свои войска на открытый врагу левый фланг. Мы считали, что это единственная возможность отразить его, единственно правильное решение при сложившихся обстоятельствах. Севернее же Харькова пока ничего нового не предпринимали и продолжали там операцию. Но она успеха не имела.

Да, мы раскрыли замысел противника, но, к сожалению, поздно. Пришлось принимать меры, чтобы застраховать себя от флангового удара, – приостановить наступление и перегруппировать противотанковые части, танки и артиллерию на левый фланг. Это было для нас необходимо, так что среди нас и споров не возникало на этот счет. Не помню, кому принадлежала инициатива в организации всей операции. Потом Сталин обвинял меня, говорил, что инициатива была проявлена мной. Не отрицаю. Возможно, это я проявил инициативу. Я Сталину отвечал: «А командующий? Мы же вместе с командующим принимали решение». – «Ну, командующий вам поддался». – «Командующий поддался? Вы же знаете Тимошенко. Тимошенко – очень трудный по характеру человек, и чтобы он вдруг согласился с другим, если придерживается иного мнения? У нас, как говорится, решение было принято тихо и гладко». Да, командующий был того же мнения, что и я. Штабные работники и начальник оперативного отдела штаба Баграмян тоже были такого же мнения. Баграмян и разрабатывал в деталях операцию. Она рассматривалась потом в Генеральном штабе и там тоже была одобрена. Так что это был плод размышлений не только руководства юго-западным направлением: решение было апробировано и специалистами Генерального штаба. Здесь сложились единая линия мероприятий, единое понимание дела и единая вера в успех.

И вот мы прекратили проведение операции и стали предпринимать шаги к построению обороны. То есть от наступления перешли к обороне. Отдали необходимые распоряжения, и я пошел к себе. Это было, наверное, часа в три утра. Стало светать. Пришел я к себе, но еще не разделся, как вдруг открывается дверь, заходит ко мне Баграмян, очень взволнованный, и говорит: «Я к вам, товарищ Хрущев». Он был так взволнован, что даже заплакал. «Вы знаете? Наш приказ о переходе к обороне отменен Москвой. Я уже дал указание об отмене нашего приказа». – «А кто отменил?» – «Не знаю кто, потому что с Москвой разговаривал по телефону маршал. После окончания разговора он отдал мне распоряжение отменить наш приказ, а сам пошел спать. Больше маршал ничего не сказал. Я совершенно убежден, что отмена нашего приказа и распоряжение о продолжении операции приведут в ближайшие дни к катастрофе, к гибели наших войск на Барвенковском выступе. Я очень прошу вас лично поговорить со Сталиным. Единственная возможность спастись, если вам удастся убедить товарища Сталина утвердить наш приказ и отменить указание об отмене нашего приказа и о продолжении операции. Если вам не удастся это сделать, наши войска погибнут».

В таком состоянии я Баграмяна еще никогда не видел. Он человек разумный, вдумчивый. Он нравился мне. Я, как говорится, просто был влюблен в этого молодого генерала за его трезвый ум, его партийность и знание своего дела. Он человек, я бы сказал, неподкупный в смысле признания чужих авторитетов: если не согласен, то обязательно выскажет это. Я замечал это несколько раз, когда мы обсуждали ту или другую операцию. Если вышестоящие люди, занимавшие главное положение в штабе фронта, начинали доказывать то, с чем он не был согласен, то он очень упорно отстаивал свое мнение. Мне нравилось такое его качество. Из других военачальников, с кем я встречался в течение войны, подобное качество наиболее резко проявилось также в генерале Бодине. Я его тоже очень любил. Это был способный и трезвого ума генерал. Его характер отличали партийность, настойчивость, умение возражать даже вышестоящим лицам, если он считал, что они рассуждают неправильно, неверно определяют задание войскам, так что оно может нанести им ущерб. Я об этом говорил много раз Сталину и давал этим двум товарищам отличную характеристику.

Выслушал я Баграмяна. Меня его сообщение буквально огорошило. Я полностью был согласен с ним. Мы же, приняв решение, исходили как раз из тех соображений, которые мне сейчас повторял Баграмян. Но я знал Сталина и представлял себе, какие трудности ждут меня в разговоре с ним. Повернуть его понимание событий надо так, чтобы Сталин поверил нам. А он уже нам не поверил, раз отменил наш приказ. Не поверил, следовательно, теперь следует доказать, что он не прав, заставить его усомниться и отменить свой приказ, который он отдал в отмену нашего приказа. Я знал самолюбие Сталина, его, я бы сказал, зверский характер в таких вопросах. Тем более при разговорах по телефону.

Мне не раз приходилось вступать в спор со Сталиным по тому или другому вопросу в делах гражданских и иногда удавалось переубедить его. Хотя Сталин метал при этом гром и молнии, я настойчиво продолжал доказывать, что надо поступить так-то, а не эдак. Сталин иной раз не принимал сразу же моей точки зрения, но проходили часы, порою и дни, он возвращался к той же теме и соглашался. Мне нравилось в Сталине, что он в конце концов способен изменить свое решение, если убеждался в правоте собеседника, который настойчиво доказывал ему свою точку зрения, если его доказательства имели под собой почву. Тогда он соглашался. Со мной бывало и до войны, и после войны, когда по отдельным вопросам мне удавалось добиваться согласия Сталина. Но данный случай был просто бесперспективным, роковым, и я не питал никаких надежд на удачу. Кроме того, не мог и отказаться от самых настойчивых попыток не допустить катастрофы, ибо понимал, что выполнение приказа Сталина станет катастрофой для наших войск.

Не помню, сколько минут я обдумывал дело. Тут же со мною рядом все время находился Баграмян. Я решил позвонить сначала в Генеральный штаб. Была уже поздняя ночь, совсем рассвело. Звоню. Мне ответил Василевский. Я стал просить его: «Александр Михайлович, отменили наш приказ и предложили выполнять задачу, которая утверждена в этой операции». – «Да, я, – говорит, – знаю. Товарищ Сталин отдал распоряжение. В курсе дела». – «Александр Михайлович, вы знаете по штабным картам и расположение наших войск, и концентрацию войск другой стороны, более конкретно представляете себе, какая сложилась сейчас у нас обстановка. Конкретнее, чем ее представляет товарищ Сталин».

А я видел, как Сталин иной раз, когда мы приезжали к нему в Ставку, брал политическую карту мира. Даже однажды с глобусом вошел и показывал, где проходит линия фронта. Это убийственно! Это же просто невозможно так делать. Он порою не представлял себе всего, что происходило. Он только видел в таких случаях, где и в каком направлении мы бьем врага. На какую глубину мы продвинулись, каков наш замысел – это все, конечно, он хорошо знал. Но в результате выполнения принятого замысла этой операции в осложнения, которые возникали, он мог и не вникнуть, не проанализировать конкретные события, не взвесить, почему мы отменили первоначальный приказ. Как показала жизнь, он в данном случае этого как раз не сделал.

Я продолжал разговор: «Возьмите карту, Александр Михайлович, поезжайте к Сталину». Тот отвечает: «Товарищ Сталин сейчас на Ближней даче». – «Вы поезжайте туда, он вас всегда примет, война же идет. Вы с картой поезжайте – с такой картой, где видно расположение войск, а не с такой картой, на которой пальцем можно закрыть целый фронт. Сталин увидит конфигурацию расположения войск, концентрацию сил противника и поймет, что мы поступили совершенно разумно, отдав приказ о приостановлении наступления и перегруппировке наших главных сил, особенно бронетанковых, на левый фланг. Сталин согласится». – «Нет, товарищ Хрущев, нет, товарищ Сталин уже отдал распоряжение. Товарищ Сталин!» Люди, которые с Василевским встречались, знают, как он говорил – таким ровным, монотонно гудящим голосом.

Мы перестали разговаривать с Василевским, я положил трубку и опять стал думать, что же делать? Брать вновь телефонную трубку и звонить Сталину? Она меня обжигала, эта трубка. Обжигала не потому, что я боялся Сталина. Нет, я боялся того, что это может оказаться для наших войск роковым звонком. Если я ему позвоню, а Сталин мне откажет, то не останется никакого другого выхода, как продолжать операцию. А я был уже абсолютно убежден, что тут начало конца, начало катастрофы наших войск на этом участке фронта. Поэтому я, знаете ли, прикладывался к этой трубке, как кот к горячей каше, и рефлекторно отдергивал руку. У меня были очень хорошие отношения с Василевским. Я к нему относился с уважением. Да и характер у него такой мягкий. Не знаю вообще, были ли у него враги, кто они и какие. Наверное, были у него враги, но по другим мотивам. К нему очень плохо относились некоторые военные. Это я знаю, но сейчас не стану говорить об этом.

Решил я позвонить Василевскому еще раз. Позвонил и опять стал просить: «Александр Михайлович, вы же отлично понимаете, в каком положении находятся наши войска. Вы же знаете, чем может это кончиться. Вы представляете себе все. Поэтому единственное, что нужно сейчас сделать, это разрешить нам перегруппировку войск, претворить в жизнь наш последний приказ, который отменен Ставкой. Иначе войска погибнут. Я вас прошу, Александр Михайлович, поезжайте к товарищу Сталину, возьмите подробную карту». Одним словом, я начинал повторять те же доводы, других у меня не было, настойчиво повторять просьбу поехать и доложить Сталину, убедить его в том, что наш приказ – это единственно правильное решение, которое при сложившихся условиях можно было принять. Но все доводы, которые я приводил при телефонном разговоре, моя настойчивость, апелляция к его сознанию, долгу и ответственности – ничто не возымело действия. Он тем же ровным голосом (я и сейчас хорошо представляю себе тон голоса) ответил: «Никита Сергеевич, товарищ Сталин дал распоряжение. Товарищ Сталин вот то-то и то-то». Не мог же я по телефону доказывать Василевскому, что в данном случае для меня Сталин не является авторитетом. Это уже само собой вытекало из того, что я говорил, раз апеллирую к Василевскому и прошу взять соответствующую карту, пойти и доложить Сталину.

Очень опасный был для меня момент. В то время Сталин уже начинал рассматривать себя таким, знаете ли, военным стратегом. После того, как он очнулся от первых неудач, когда он в первые дни войны отошел от руководства и сказал: «Государство, которое создано Лениным, мы про…» – он начал теперь ощущать себя героем. Хотя я знал, какой он герой и по первым дням войны, и по предвоенному периоду, я его наблюдал в месяцы, когда надвигалась война со стороны Германии.

А у меня что же? У меня не было никаких других возможностей изменить дело, кроме тех доводов, которые я высказывал, повторяя их вновь и вновь Василевскому и рассчитывая на его долг военного. Он был в тот период уже заместителем начальника Генерального штаба. Правда, в те дни это не имело особого значения. Было время, когда никакого начальника Генерального штаба вообще не имелось, а сидел на соответствующих делах Боков[367], который не пользовался никаким авторитетом у командующих фронтами. Он отдавал распоряжения, принимал доклады, как-то их комментировал, как-то докладывал в Ставку. Это был тяжелый для Генштаба период. Помню, как Сталин спросил меня, что говорят о Бокове? Это было уже тогда, когда мы проводили Сталинградскую операцию и когда Бокова из Генштаба убрали. Я ответил: «Советские войска одержали крупную победу над врагом». – «Какую?» – «Убрали Бокова из Генерального штаба и посадили туда человека, с которым можно разговаривать и который понимает оперативные вопросы. Это уже большая победа для Красной Армии». Такая шутка Сталину не понравилась…

Василевский наотрез отказался что-либо предпринимать в ответ на мои просьбы. Своего мнения он не высказывал, а ссылался на приказ Сталина. Я, признаться, сейчас несколько переоцениваю свое мнение о том инциденте. Тогда я объяснял это некоторой податливостью и безвольностью Василевского. Он был в данном отношении не очень характерным военным. Это добрый человек, даже очень добрый и очень положительный. Я считал его честнейшим человеком. С ним легко разговаривать. Я много раз и до этого случая встречался с ним. Одним словом, это уважаемый человек. Но в сугубо военных вопросах я, конечно, всегда значительно выше ставил Жукова. А сейчас у меня возникло сомнение: была ли это вообще инициатива Сталина в деле отмены нашего приказа? Теперь я больше склоняюсь к тому, что это была инициатива самого Василевского. Возможно, Василевский (у меня не было тогда никаких возможностей проверить это, тем более нет их сейчас) получил наш приказ первым, потому что мы послали его в Генеральный штаб, и сам не был с ним согласен, не разобрался: ведь шло успешное наступление наших войск, а нам приносили большую радость редкие наши победы, было очень приятно открыть победами 1942 год. Каждому было приятно. Возможно, Василевский получил наш приказ, взвесил его и, наверное, возмутился, сейчас же доложил Сталину и соответственно прокомментировал. Сталин согласился с Василевским и отдал контрприказ или же сам позвонил Тимошенко.

Я и сейчас не знаю, о чем тогда разговаривал по телефону Тимошенко и с кем он разговаривал. То ли с Василевским, то ли со Сталиным. Из слов Баграмяна следовало, что со Сталиным. Мне неудобно было спросить Тимошенко. Мы сошлись с ним наутро, смотрели друг на друга и буквально сопели. Оба были недовольны. Недовольны не друг другом, а обстоятельствами, которые сложились у нас. Возвращаюсь к тому разговору. Все больше прихожу к выводу, что это решение было навязано Сталину Василевским. Потому-то Василевский упорно не слушался меня, не посчитался с положением дел, с моими доводами. Он же не мог поехать к Сталину, поскольку сам давал совет по этому вопросу и на основе этого совета было принято решение. Мне такое заключение пришло в голову лишь в последнее время, когда я, уже сейчас, обдумываю события того лично для меня самого тяжелого времени, поворотного для положения дел в 1942 году.

Если бы в штабе сидел в то время не Василевский, а Жуков, я и Жукову сказал бы это, и, если бы он не согласился, то Жуков тоже впал бы в ошибку, как Василевский. Но разница заключалась в том, что Жуков категорично стал бы мне возражать: не ссылаться на Сталина, а сам стал доказывать, что я не прав, что эта операция принесет успех и надо ее только решительно проводить в жизнь. Однако если бы Жуков поверил мне, разобрался в деле и увидел, что я прав, проявляя настойчивость в определении судьбы нашего фронта, то он, я уверен, не остановился бы, сейчас же сел бы в машину, поехал к Сталину и начал энергично и настойчиво докладывать насчет необходимости отмены своего указания и утверждения принятого нами приказа. Так спустя много лет оцениваю я сей вопрос. О нем я помню постоянно. Это – веха в моей жизни, и тяжелая веха. Как только заходит речь о войне или когда я сам начинаю мысленно пробегать страницы военного времени, особенно до Курской дуги (потому что тогда был самый ответственный, самый напряженный момент для нашей Родины), то Харьковская операция 1942 года всегда у меня стоит перед глазами, я тотчас начинаю думать: а что, если бы наш приказ был утвержден? Как развивались бы события?

Когда Василевский наотрез отказался ехать к Сталину, я вынужден был ему сам позвонить. Я знал, что Сталин находится на Ближней даче, хорошо знал ее расположение. Знал, что и где стоит и даже кто и где сидит. Знал, где стоит столик с телефонами, сколько шагов надо пройти Сталину, чтобы подойти к телефону. Сколько раз я наблюдал, как он делает это, когда раздавался звонок. Ответил на мой звонок Маленков. Мы поздоровались. Говорю: «Прошу товарища Сталина». Слышу, как он передает, что звонит Хрущев и просит к телефону. Мне не было слышно, что ответил Сталин, но Маленков, выслушав его, сообщил мне: «Товарищ Сталин говорит, чтобы ты сказал мне, а я передам ему». Вот первый признак, что катастрофа надвигается неумолимо. Повторяю: «Товарищ Маленков, я прошу товарища Сталина. Я хочу доложить товарищу Сталину об обстановке, которая сейчас складывается у нас». Маленков опять передает Сталину и сейчас же возвращает мне ответ: «Товарищ Сталин говорит, чтобы ты сказал мне, а я передам ему».

Чем был занят Сталин? Сидел, пил и ел. Ему нужно было затратить полминуты или минуту, чтобы подняться из-за обеденного стола и подойти к столику, где стоял телефон. Но он не захотел меня выслушать. Почему? Видимо, ему доложил Генеральный штаб, что командованием фронта решение принято неправильное: операция проходит успешно, наши войска, не встречая сопротивления, движутся на запад и, следовательно, надо продолжать наступление, а приказ о перегруппировке вызван излишней осторожностью командующего фронтом и члена Военного совета, и на них надо нажать.

Во время моего разговора через Маленкова со Сталиным там находилась обычная компания: Микоян, Молотов, Берия, Маленков и я не знаю, кто еще. Когда я просил, чтобы Сталин взял трубку, он проворчал: «Хрущев сует свой нос в военные вопросы. Он же не военный человек, а наши военные разобрались во всем, и решение менять не будем». Об этом мне рассказал Анастас Иванович Микоян, который там присутствовал. Спрашивается, кто же эти знающие дело военные советники, которые дали такой совет Сталину? Видимо, прежде всего Василевский и Штеменко[368].

Что же, мне еще и в третий раз просить? Это не метод достижения положительного решения. Раз Сталин уже два раза ответил мне, то на третий раз вообще перестанет со мной разговаривать, и моя настойчивость будет приносить только вред. Тогда говорю Маленкову, что уже не прошу передать товарищу Сталину просьбу утвердить наш приказ, а объясняю обстановку, которая сейчас осложнилась на фронте и что дальнейшее наше продвижение на запад отвечает замыслам противника: наши войска, продвигаясь на запад, сокращают себе путь в немецкий плен. Говорю: «Мы растягиваем фронт, ослабляем его и создаем условия для нанесения нам удара с левого фланга. Этот удар неизбежен, а нам нечем парировать». Маленков передал все Сталину. Тут же возвращает ответ: «Товарищ Сталин сказал, что надо наступать, а не останавливать наступление». Опять говорю: «Мы выполняем этот приказ. Сейчас наступать легче всего. Перед нами нет противника. Это-то нас и тревожит. Мы видим, что наше наступление совпадает с желанием противника. Прошу утвердить наш приказ. Мы, принимая свое решение, все взвесили». Маленков: «Да, решение было принято, но товарищ Сталин говорит, что это ты навязал его командующему». – «Нет, мы единогласно приняли решение. У нас не было даже спора, поэтому не было и голосования. Мы изучили обстановку и увидели, какое сложилось тяжелое положение. Поэтому и приняли такое решение». – «Нет, это было твое предложение».

Не знаю, действительно ли сказал Тимошенко в разговоре со Сталиным, что это я навязал решение прекратить наступление. Я, признаться, сомневаюсь, чтобы Тимошенко так сказал. Он человек волевой и самолюбивый. Командующий принял решение, с которым он же не согласен? Этого не могло быть. Но все же могло ли быть, чтобы Тимошенко сказал так в разговоре со Сталиным? Мне трудно с этим согласиться. Маленков мне так говорил, а значит, так сказал ему Сталин. Думаю, что Сталин просто хотел меня несколько уколоть и осадить мою настойчивость. Продолжаю: «Вы знаете характер командующего Тимошенко. Если он не согласен, то навязать ему решение невозможно, да я никогда такой цели и не преследовал». Маленков опять повторяет: «Надо наступать».

Разговор окончился. При этом присутствовал Баграмян. Он стоял рядом со мной, из глаз его катились слезы. Если же я тогда не плакал, то лишь потому, что менее конкретно представлял трагедию, которая надвинулась на нас. А он, как военный человек, отлично представлял обстановку. Его нервы не выдержали, вот он и расплакался. Он переживал за наши войска, за нашу неудачу. И эта катастрофа разразилась буквально через несколько дней, как мы и предполагали.

Ничего мы не смогли тогда поделать, несмотря на все усилия, которые я предпринял. Не знаю, как защищал свой приказ Тимошенко перед Сталиным. Я его и спрашивать не стал, потому что видел, что он тоже переживает. Он представлял себе надвигавшуюся катастрофу, и я не хотел возвращаться к неприятному разговору. Назавтра встретились мы с Тимошенко и обменялись мнениями, но уже не возвращались к его разговору с Москвой. И я ему тоже не говорил о своем разговоре с Василевским. Не сказал об этом потому, что ко мне приходил Баграмян. Приход Баграмяна ко мне, а не к маршалу, как я ожидал, может наложить отпечаток на отношение Тимошенко к Баграмяну. Я не хотел сталкивать людей. Наоборот, я покровительствовал Баграмяну. Это очень спокойный, трезвый и вдумчивый человек…

Позавтракали мы с Тимошенко и решили поехать в район переправы через Донец. Это была единственная переправа, через которую шло питание наших наступавших войск. Переправа находилась на близком расстоянии от авиационных баз противника. Противнику никаких трудов не составляло все время висеть над ней бомбардировщиками и истребителями. Немцы страшно бомбили этот пункт, и мы решили поехать туда, потому что считали, что от удержания нами этой переправы, от нашей способности сохранить ее и не дать возможности прервать поток снабжения боеприпасами и горючим наступавших частей в решающей степени зависит устойчивость и сопротивляемость наших войск.

Приехали мы. Там имелись какие-то укрытия полевого характера. Эшелон за эшелоном подлетали бомбардировщики врага и «разгружались» над этой переправой, но переправа не была разрушена и продолжала работать. Потом мы получили сведения, что неподалеку от этой переправы появился на своем участке командующий войсками Южного фронта. Тимошенко предложил: «Давай поедем туда, обсудим дальнейшие действия и согласуем их с командованием Южного фронта. Эта армия входит в состав Южного фронта, а противник как раз будет прорывать оборону и окружать наши войска ударом с юга, то есть через позиции 9-й армии». Мы вышли из укрытия, пробрались туда, где стояли наши машины, и поехали на встречу с Малиновским. В деревушке на Донце встретились. Зашли в домик, стали разбираться в обстановке. Обстановка была очень напряженной, тяжелой. Я видел, что Малиновский и Тимошенко оба смотрели на эту операцию как на обреченную. Но ее надо было проводить, потому что был дан приказ сверху и ничего нельзя было сделать. Когда мы обсуждали ситуацию, вдруг кто-то ворвался из охраны и крикнул: «Бомбардировщики летят прямо на нас». Мы хотели выйти, но тут крикнули, что бомбы уже сброшены.

Малиновский дал команду: «Ложись!» Все легли. На меня навалился командующий бронетанковыми войсками. Не помню сейчас его фамилию. Кажется, Штевнев[369]. Хороший генерал. Он потом погиб, бедняга. Взорвались бомбы около самого домика. Домик не пострадал. Следовательно, не пострадали и мы. Кончилась бомбежка, мы вышли, закончили обмен мнениями. Не помню конкретно, что наметили. Трудно было полностью определить наши действия при сложившихся обстоятельствах. Оттуда мы не то вернулись к переправе, не то поехали в Сватово на свой оперативный командный пункт.

На второй или третий день противник предпринял энергичное контрнаступление на нашем левом фланге, взломал оборону, которая у нас там имелась, и замкнул кольцо окружения наших войск внутри дуги. Случилось то, что мы считали неизбежным при проявлении неразумного упорства в продолжении наступления и выполнении задачи, которая была поставлена нами при начале операции. События развивались очень быстро. Боеприпасы и горючее мы уже не могли туда доставлять, и наша боевая техника стала неподвижной. Вот как раз те условия, которые необходимы противнику, чтобы разгромить войска. Потом, выехав поближе к Донцу, мы встречали там людей, которые прорывались из окружения. Плотного прикрытия у противника не было, и наши прорывались поодиночке и группами. Вышел из окружения Гуров, который был при штабе 6-й армии на главном направлении наступления. Он прорвался в танке сквозь кольцо, которое уже замкнул противник.

Как люди выходили из окружения, хорошо рассказано и генералами, и писателями. Я, видимо, лучше описать это не смогу, чем это уже сделано в военной литературе. Гуров доложил, что он вынужден был сесть в танк и прорываться. Другого выхода не было. Если бы он этого не сделал, то тоже остался бы в тылу у немцев. Тогда раздавались отдельные голоса, которые осуждали его. Их обладатели смотрели на меня: может быть, судить Гурова Военным трибуналом за то, что он на танке вырвался из окружения? Но я относился к Гурову с уважением, высоко ценил его честность и военную собранность. Я ответил этим людям: «Нет, хватит уже того, сколько там погибло генералов. Хотите добавить еще и того, кто вырвался оттуда? Это дом сумасшедших. Одних немцы уничтожили, а тех, кто вырвался, мы будем уничтожать? Возникнет плохой прецедент для наших войск: все равно, где гибнуть, то ли под пулями немцев, то ли тебя уничтожат свои».

Все было кончено! Городнянский, командующий 6-й армией, из окружения не вышел. Его штаб весь погиб. Командующий 57-й армией Подлас погиб. И штаб его тоже погиб. Командующий опергруппой погиб, и его сын-подросток с ним вместе. Погибло много генералов, офицеров и красноармейцев. Вышли оттуда очень немногие, потому что расстояние между концами дуги было небольшим, и противник плотно его перекрыл. Окруженные войска находились на большой глубине. Технику они не могли использовать: не было горючего, не было боеприпасов. А уйти пешком – далеко. Они были частично уничтожены, основная же масса взята в плен.

Не помню, на какой день после катастрофы раздался звонок из Москвы. Вызывают в Москву, но не командующего, а меня. Можете себе представить? У меня было очень подавленное настроение, когда я летел в Москву. Вряд ли нужно даже говорить, что́ я чувствовал. Мы потеряли много тысяч солдат, утратили надежду, которой жили: надежду, что откроем страницу общих наступательных действий против оккупантов в 1942 году. А закончилось катастрофой. Инициатива наступления была наша с Тимошенко. Это тоже накладывало на меня ответственность. То, что мы хотели изменить ход боевых действий и предотвратить катастрофу, было слабо доказательно. Особенно перед теми, от кого зависело приостановление операции. Ведь согласиться с правильностью наших доводов – значит согласиться с неправильностью своих решений. Не для Сталина такое благородство. Это был человек вероломный. Он на все пойдет, но никогда не признает, что допустил ошибку. Поэтому я ясно представлял себе трагичность своего положения. Но у меня не было другого выхода. Я сел в самолет и полетел, а сам морально был подготовлен ко всему, вплоть до ареста.

Но как тогда быть с командующим? Значит, арестовать и командующего? Но командующий, видимо, вел разговор другого характера, не проявил сопротивляемости и согласился со Сталиным. Я же очень настаивал на своем, и довольно упорно. Кроме того, не знаю, в чьем присутствии Сталин разговаривал с Тимошенко. Когда разговаривал я, то там, за столом, передатчиком слов Сталина и моих слов Сталину был Маленков. Я уверен, что там находились Берия, Микоян, Молотов. Возможно, был и Ворошилов, но тут уверенности не имелось. В это время Ворошилов уже был в большой опале у Сталина. Данное обстоятельство – и в мою пользу, и не в мою пользу: такие свидетели – неприятные свидетели. Обернулось же так, что оказались неприятными для Сталина. Да, я оказался прав, когда настойчиво добивался через Маленкова отмены приказа Сталина. Сталин меня не послушал. Но какое это имеет значение при том положении, которое возникло? Все, что сказал Сталин, гениально. Все, против чего выступал Сталин, никчемно, а люди, которые на этом настаивали, – нечестные, а может быть, и враги народа.

Тогда очень широко гуляла по стране надуманная Сталиным теория дальнейшего обострения классовой борьбы в СССР. Она запутала умы честных людей и в партии, и вне партии. Сталин извратил все понятия. Действительно имелись враги народа – настоящие, озлобленные враги Советской власти. Но в ходе репрессий полетели головы честнейших людей, преданных революции и рабочему классу, доказавших это и в Гражданской войне, и при строительстве социализма. Они-то и сложили головы как «враги народа». Одной головой больше, одной меньше. Какое это имело значение для Сталина? А как быть с совестью? Совесть у Сталина? Его совесть? Да он бы сам первый посмеялся: это – буржуазный пережиток, буржуазное понятие. Все оправдывается, что говорит Сталин. То, что он говорит, – все лишь в интересах революции, в интересах рабочего класса.

Поэтому я ехал, летел и шел к Сталину, как говорится, отдаваясь на волю судьбы: что станет со мною, не знал. Встретились. Когда я вошел в кабинет, Сталин двинулся ко мне, точнее, не двинулся, а сделал шаг в моем направлении. Поздоровался. Сталин – это актер. Он умел владеть собой, никогда не выдавал: не то он кипит, не то относится с пониманием. Он умел носить маску непроницаемости. Поздоровались, и он говорит мне: «Немцы объявили, что они столько-то тысяч наших солдат взяли в плен. Врут?» Отвечаю: «Нет, товарищ Сталин, не врут. Эта цифра, если она объявлена немцами, довольно точная. У нас там было примерно такое количество войск, даже чуть больше. Надо полагать, что частично они были перебиты, а другая их часть, названная немцами, действительно попала в плен». Сталин ничего мне не ответил. Я видел, как он кипит, и не знал, куда прорвется этот котел. Но он сдержался: ничего мне не говорил больше, не упрекал ни меня, ни командующего. Помалкивал. Перешли в разговоре на другие дела: что мы предпринимаем? Какая есть возможность построить оборону по Донцу, с тем чтобы противник не перешел Донец на этом направлении? Как задержать его продвижение при наших очень ограниченных возможностях? Потом пошли обедать.

Не помню, сколько дней пробыл я в Москве. Чем дольше, тем более томительно тянулось время, которое должно было чем-то кончиться для меня лично. Но чем оно кончится, я был в неведении. Думал, что Сталин не пройдет мимо такой катастрофы после нашей победы под Ростовом и громкой победы под Москвой, не простит и захочет найти козла отпущения, продемонстрировав свою неумолимость, принципиальность и твердость: не останавливаться, не колебаться насчет судьбы личности, как бы она ни была известна или даже близка ему, если это касается интересов страны. Тут имелась возможность продемонстрировать это. Вот, мол, катастрофа разразилась по вине такого-то или таких-то. А правительство и Сталин ни перед чем не останавливаются и строго наказывают виновных людей. Я даже догадывался, исходя из прежнего опыта, как Сталин может формулировать. Он был большой мастер на такие формулировки. Да и в общем-то он человек был очень одаренный, умный. Вопрос заключается в том, как ум надо оценивать в разных случаях. Одно дело, когда ум направлен на соблюдение интересов революции, ее развития и укрепления; другое – когда против революции под прикрытием горячих лозунгов защиты ее интересов. А в результате гибли люди, до глубины души преданные делу Ленина, делу марксизма-ленинизма.

В один из этих мучительных дней сидели мы за столом, обедали. У Сталина в то время обедов без того, чтобы не напились люди, хотят они этого или не хотят, уже не бывало. Он, видимо, хотел залить совесть свою, одурманить себя, что ли. Не уходил из-за стола трезвым и тем более не отпускал трезвыми близких людей и тех из генералов и командующих войсками, которые приезжали с докладами, если готовилась какая-нибудь операция. За обедом завел он разговор о Харьковской операции довольно монотонным, спокойным тоном. Но я знал эти кошачьи сталинские лапы. Смотрит он на меня и говорит: «Вот, в Первую мировую войну, когда одна наша армия попала в окружение в Восточной Пруссии, командующий соседней армией, удравший в тыл, был отдан под суд. Его судили и повесили». Я говорю: «Товарищ Сталин, помню этот случай. По газетам, конечно. Русские войска там раньше попали в плен к немцам. Власти вынуждены были осудить Мясоедова, и его повесили. Он был предателем, немецким агентом. Правильно сделал царь, что его повесил как предателя России. Но только он был жандармским полковником, а не командармом». Сталин ничего больше не сказал и дальше свои мысли не развивал. Но и этого было для меня достаточно. Можете себе представить, как я себя чувствовал после такой аналогии? Первая мировая война, Восточная Пруссия, крах русских войск и затем казнь Мясоедова. И вот вам теперь 1942 год, операция с разгромом наших войск. Член Военного совета, член Политбюро ЦК партии находится здесь, и Сталин ему напоминает, что в истории уже был «такой же случай»[370].

Я, признаться, прикидывал тогда так: это Сталин морально меня подготавливает, чтобы я с пониманием отнесся, что в интересах Родины, в интересах Советского государства и для успокоения общественного мнения надо показать, что все виновные в поражениях строго наказываются. Тому уже был пример в первые дни войны, когда немцы прорвались на Западном фронте, уничтожили нашу авиационную технику и вообще смяли весь фронт. Фронт пал. Если бы не пал, может быть, по-другому и протекала бы война. Тогда Сталин арестовал, судил и казнил командующего войсками фронта генерала Павлова, его начальника штаба и других лиц. Был уже такой прецедент. А тут и я, как говорится, ожидал своей судьбы. Единственным затруднением для Сталина, как я считал, был мой телефонный звонок к нему при свидетелях. Разговор велся через Маленкова. Присутствовали, вероятно, и другие. Как бы ни близки были эти люди к Сталину, он понимал, что просто так не обойдется. Возникнут разные мнения, которые могут просочиться, сейчас же или потом, и это обернется против Сталина.

Пробыл я в Москве некоторое время, и Сталин сказал, что я могу уезжать опять на фронт. Я обрадовался, но не совсем, потому что знал случаи, когда Сталин ободрял людей, они выходили из его кабинета, но тут же отправлялись не туда, куда следовало, а туда, куда Сталин указывал тем, кто этим делом занимался и хватал их. Я вышел. Ничего. Переночевал. Наутро улетел и вернулся на фронт.

Там положение было очень тяжелым. Когда мы проводили зимой Барвенково-Лозовскую операцию, обязанности распределялись так: командующим войсками юго-западного направления был Тимошенко, командующим войсками Юго-Западного фронта – Костенко, начальником штаба у него был Бодин, а начальником штаба юго-западного направления с весны стал Баграмян. Я уже говорил о Костенко. Это очень хороший и приятный человек, боевой и исполнительный генерал. Но, чтобы справиться с ответственными обязанностями командующего войсками фронта, ему не хватало военной культуры. Мы тогда считали, что если при командующем Костенко будет начальником штаба Бодин и если Костенко станет внимательно относиться к своему начальнику штаба, то промахов ожидать не придется. Я особенно надеялся на Бодина в смысле его способности понимать обстановку. При любых ситуациях он всегда сможет прийти на помощь своему командующему. А членом Военного совета утвердили Кириченко[371].

Не помню, по какому случаю Бодин прилетел к нам в Сватово, где находился штаб юго-западного направления. Но он тогда рассказал мне об обстановке в штабе фронта и пожаловался: «Я хотел бы, чтобы вы знали. Когда мы переехали из Воронежа и стали штабом Юго-Западного фронта, то стали злоупотреблять питейными делами: и Костенко, чего я за ним раньше не замечал, и особенно Кириченко. Сложилась для меня лично довольно тяжелая обстановка. Если я, как начальник штаба, что-либо предлагал, то встречал при обсуждении вопросов сопротивление. Я не чувствую поддержки со стороны Кириченко. Ужасно трудно стало работать, я не гарантирую, что будут приняты разумные решения». Эти его соображения меня очень обеспокоили. Я в честности Костенко не сомневался, но больше ценил Бодина, считая, что он лучше разбирается в военных вопросах. Я полагал, что Костенко без Бодина не сумеет справиться с управлением фронтом. Когда производили назначения, я думал, что Кириченко будет поддерживать Бодина. А тут Бодин сказал мне, что все обстоит наоборот. Костенко с Кириченко вместе пьют и все вместе решают без Бодина. Мы обсудили это с Тимошенко и решили, чтобы он по совместительству стал командующим войсками Юго-Западного фронта. Так было нами доложено Сталину и им утверждено. Потом я сказал Кириченко: «Как вам не стыдно? Почему вы стали прислушиваться в чисто военных вопросах больше к Костенко, чем к Бодину? Бодин – и более образованный человек в военных вопросах, и более располагающий к себе и своими знаниями, и умением, и тактом. Почему вы повернулись к нему спиной и не стали его поддерживать? Начали злоупотреблять винными делами?»

А когда я приехал к ним, то застал такую картину: выходит ко мне Кириченко в светло-серой шинели (а как раз в то время ввели генеральские шинели такого светло-серого тона). В царские времена генералы носили шинели такого цвета. Полиция, офицеры, приставы, надзиратели тоже ходили в шинелях такого цвета. Я – к нему: «Как вам не стыдно? Какой вы генерал? Нарядились, как павлин. Зачем вам это нужно? Разве вас это украшает или поднимает в глазах военных? Все равно военные знают, что вы не военный человек. Вы здесь – представитель партии, член Военного совета. Недостаточно вам этого? Чем партия вас наделила, тем и дорожите. Проводите нашу политическую линию на пользу армии и на пользу партии». После этого я уже никогда не видел его в такой шинели. Вот тоже характерная черта. Ведь мишура для человека стала тут главнее, чем политическая суть дела.

Возвращаюсь к периоду, когда мы разделились на командование Юго-Западного фронта и юго-западного направления. Мы потерпели жестокое поражение. Люди выходили из окружения. Тимошенко, пользуясь опытом Гражданской войны, приказал: «Ну и что? Разбежались войска? Поставьте кухни. К кухням солдаты придут: им деваться больше некуда». Действительно, к кухням приходили солдаты. Сколько-то в совокупности набралось. Еще кое-какие соединения мы получили из резерва Верховного Главнокомандования: танковые корпуса и стрелковые части. Стали возводить оборону. Более или менее построили. Когда противник попытался переправиться через Донец, мы отразили все его атаки.

Видимо, у него к тому времени возникли уже другие планы. Потом это стало ясно, хотя атаки на данном направлении он проводил жестокие. Затем они прекратились, и вскоре вырисовался замысел противника. Он готовил главный удар не тут, а севернее Харькова в направлении Воронежа. Немцы стали подбрасывать туда пехоту и авиацию. Не помню, в мае или в июне немецкий самолет приземлился на нашем аэродроме. Он потерял ориентировку. Самолет перевозил штабные оперативные документы – карты и прочее[372]. По этим документам выходило, что противник имеет намерения (и существует уже разработанный и оформленный документ) наступать на Воронеж. Через какое-то время один за другим приземлились на наших аэродромах еще два немецких истребителя. Конечно, мы взяли летчиков в плен, допрашивали их и выяснили, что они тоже потеряли ориентировку. «Мы, – говорят, – летели на такой-то аэродром и сели сюда. Думали, что это наш аэродром, а оказалось, что сели в вашем расположении». Мы, конечно, докладывали в Москву, что идет подготовка наступления противника, он стягивает войска, авиацию: вот летчики-истребители попали к нам в плен, приземлились на нашем аэродроме, сообщили то-то и то-то. Надо делать соответствующие выводы.

Помню в этой связи звонок Сталина. Разговаривал он со мной в такой манере – иронически и с издевкой: «Ну, что там вам немцы подбрасывают? А вы принимаете всерьез намерения противника? Они вам карту подбросили. Самолет сел; истребители, вы докладываете, тоже садятся. Это делается для того, чтобы ввести вас в заблуждение, дезориентировать». Одним словом, сказал, что мы не понимаем, что это противник делает сознательно. А ведь в том самолете, помимо карт, был еще и генерал! Тоже нарочно подбросили? Сталин не понял намерений немцев. Он поверил в другую версию, которую они создавали, распуская слухи (говорю это теперь на основе документов, которые опубликованы в книге «Совершенно секретно! Только для командования! Немецкие документы о Второй Мировой войне» (М.: Наука, 1967), что готовят удар в направлении Москвы, то есть еще раз в том направлении, где потерпели поражение зимой 1941/42 года. Это им было нужно для дезориентации нашего Верховного Главнокомандования, и им это удалось. И вместо того, чтобы правильно разобраться в деле и создать мощную группировку войск восточнее Харькова, чтобы быть готовыми к отражению врага, мало что было сделано. Наоборот, Сталин-то и клюнул на провокацию, которую задумал Гитлер, а никаким данным, которые сообщали ему мы, не верил. Одернул нас, что мы, дескать, слишком доверчивы, наивны. Он считал, что удар будет нанесен в другом месте и, соответственно, мало что было предпринято, с тем чтобы усилить наше направление.

Какими силами располагал враг, я сейчас не скажу. Но теперь это все известно. Если бы был правильно разгадан замысел Гитлера, если бы правильно оценили наше предложение и усилили наше направление, то мне кажется, что тогда сдержать там немцев было возможно, ход войны был бы другим: наступление немцев, по всей вероятности, ограничилось бы Донцом. Они бы дальше на восток не продвинулись. Что ужасно? То, что мы потеряли тысячи людей, что мы опять отдали часть нашей территории, что мы продлили войну, может быть, на год, а может быть, и на два.

Итак, приближался срок, назначенный врагом. Мы с Тимошенко сами приняли меры, какие могли, на нашем направлении. Выехали на командный пункт. Там стояла наша 21-я армия. Командовал ею Гордов[373]. Противник точно в упомянутый им срок начал проводить операцию. Как всегда, развернулась артиллерийская подготовка. Мы с командармом-21 и Тимошенко находились на командном пункте: на чистой поляне было вырыто какое-то квадратное углубление. Вот и все оборудование КП. Это похоже на Гордова. Он пренебрегал опасностью и демонстрировал свою храбрость, да и действительно был храбрым человеком. Сидели мы в этой яме у телефонов, а через нас летели, завывая, снаряды. Завязались бои. Но соотношение сил оказалось неравным. Мы и не рассчитывали на свой успех, если противник реально избрал это направление для нанесения главного удара. У нас не имелось подкреплений, которые могли бы дополнительно преградить путь противнику, хотевшему отсюда развивать свой успех на Воронеж.

Наши войска были смяты, хотя и не сразу. Полная дезорганизация нашего фронта наступила в середине или, может быть, уже к концу июня. Помню лишь, что когда наши войска отступали, то уже стояли высокие рожь и пшеница. Пехота и танки – все это бежало на восток по посевам. К нам в штаб прилетел тогда Василевский. Усиленный нажим противника ощущался на направлении 38-й армии, которой командовал Москаленко[374]. Поговорив с Василевским, мы условились: давайте сядем на автомашину и проедем к Москаленко. Там теперь главное направление боев. Когда мы приехали в расположение войск Москаленко, то застали ужасную картину. Самолеты противника безнаказанно летали на бреющем полете и расстреливали все, что видели: отходящие автомашины, танки, пехоту. Мы застали какое-то неорганизованное бегство. Василевский говорит: «Давайте проедем в “хозяйство” командующего». Стали мы его искать. Знали, где он находился раньше, и направились сначала туда. Когда подъехали, то там уже снимались с места кухня и военторг.

Мы поняли по обстановке, что здесь-то и был штаб. Навстречу попался здоровый такой парень, лицо у него – кровь с молоком. Солдаты о таких говорили: «По физиономии видно, что из военторга». Не выходя из машины, Василевский подозвал его. У Василевского (я уже упоминал) был мягкий характер и деликатное обращение с людьми. Он говорит: «Послушайте, послушайте, товарищ! Это не Москаленко ли хозяйство?» Тот отвечает: «Да, Москаленко». – «А где сам Москаленко?» Солдат сказал, что в таком-то селе, неподалеку отсюда, не дальше чем в 10 километрах. Мы направились было туда. Вдруг этот солдат закричал: «Стой! Стой!» Остановились. Этот краснорожий нахал, глядя на Василевского, говорит ему: «Товарищ генерал, вы вчера у меня отобедали и не заплатили за обед». Василевский перевел взор на меня, потом на него: «Послушайте, батенька, что вы говорите? Как это могло случиться? Я же здесь не был, только что приехал». И обращается ко мне, вроде бы за подтверждением: «Вы же знаете, что я только что приехал?» Тот нахал тут же отвернулся и ушел. Это, видно, тренированный был рвач: позволил себе обратиться к незнакомому генералу с заявлением, что тот ему не заплатил за обед. А Василевский стал оправдываться. Другой бы генерал иначе реагировал. Недаром я с уважением относился к Василевскому, хотя никак не мог забыть разгром наших войск южнее Харькова и мой разговор с ним перед этим по телефону, его реакцию на мою просьбу. Видимо, до конца жизни не забуду, не смогу примириться, найти разумное объяснение поведению Василевского.

Поехали мы в указанном направлении, прибыли в то село, и еще не развернулся штаб, как встретили Москаленко. Москаленко – человек очень нервный, даже более чем нервный. Он встретил нас словами: «Вот, опять вы ко мне приехали в такую минуту, когда я не могу голову поднять. Противник не дает покоя». Так же он меня встречал и в других случаях, когда я у него бывал. Потом он рассказал нам о расположении своих войск, хотя точно и не мог знать это, потому что противник как раз в то время подавлял его бегущие войска. Так началась новая катастрофа, уже восточнее Харькова, в направлении Воронежа, а потом и Сталинграда. Здесь мы уже отступали, как говорится, без задержки. Как только закреплялись, враг опять сбивал нас с занятых позиций, и мы вновь отходили. Тут у нас и не было сплошной линии фронта. Сражались отдельные очаги сопротивления, а противник отгонял нас все дальше к Дону. И оказались мы на воронежской земле. Не помню названия села, где расположился наш штаб. Но помню, что у нас тогда не было сил, чтобы держаться на месте.

Разведка доложила, что на северо-запад от нас сконцентрированы танки врага. Видимо, этой ночью он войдет с танками в село, где расположен наш штаб. Знал ли противник, что здесь расположен штаб фронта, или нет, не могу сказать. Мы предупредили всех работников штаба, чтобы, когда стемнеет, они переправились через Дон. Село от Дона было не более чем в 20 километрах. Мы рекомендовали никому на ночь не задерживаться в этом селе, потому что люди могут попасть в плен к немцам. А мы с Тимошенко выжидали, пока смеркалось: хотели использовать сумерки, чтобы проехать в полутемноте, но до наступления ночи, потому что ночью ехать без фар невозможно, а, завидев фары, противник расстреливал все машины. Приехали на переправу. Вражеские самолеты бомбили ее. Не думаю, будто враг знал, что именно сейчас переправляется командующий войсками и член Военного совета фронта. Нет, любая переправа интересует противника. Там всегда концентрируются транспортные средства, люди, и там их легче уничтожить.

Переправились мы на каком-то катере, не то лодке на левый берег Дона, отъехали неподалеку и расположились в каком-то селе просто отдохнуть. Войск у нас не было. Остались разрозненные части. Боеспособными единицами мы не располагали. Такая вот была «веселая картина». Назавтра получили указание из Москвы перенести штаб фронта в Калач-на-Дону, что западнее Сталинграда. Начальником штаба направления стал Бодин, Тимошенко опять командовал юго-западным направлением и Юго-Западным фронтом, а Костенко к тому времени погиб в Харьковской операции вместе со штабом 6-й армии. Когда мы получили указание из Москвы переместиться в Калач, я уехал туда с Бодиным и Баграмяном. Тимошенко же сказал, что останется с членом Военного совета Гуровым здесь, чтобы организовать те войска, которые сумеют переправиться через Дон. Мы уехали. Это было, на мой взгляд, очень странное решение командующего. Мне оно было непонятно. Позднее я даже не спросил Тимошенко, чем же оно было вызвано, и только сам сделал вывод, что, видимо, Тимошенко морально подавлен, хочет как-то оправдаться перед самим собой.

Несколько дней не имели мы с ним связи. Он не имел связи и со штабом. Мы его просто не могли найти. Когда Сталин обращался к нам, то мы не могли ответить, где находится командующий. Получалось, что вроде бы мы его где-то бросили. Можете себе представить? Это в сталинские-то времена, когда любому мерещилось на каждом шагу – измена, предательство! В тяжелейший период для нашей армии и уже дважды подряд на направлении, где командует Тимошенко и где я являюсь членом Военного совета, подвергаются такому жестокому разгрому наши войска. А командующего вообще нет. Значит, он сбежал? Нет вместе с ним и члена Военного совета дивизионного комиссара Гурова. Ей-богу, появилась у меня тогда такая мысль. Хотел ее отогнать, но она как бы сама нанизывалась на факты. При Сталине он свое понимание вещей буквально вбивал в сознание каждому, с кем соприкасался. Естественно, зародились нехорошие мысли и в отношении Тимошенко.

Получаем новый приказ – переместить штаб в Сталинград. Там находилась какая-то группа лиц, которая должна была проинформировать нас, что́ входит в наше распоряжение и в состав нашего нового, Сталинградского фронта. Мы с Бодиным поехали на автомобиле и в дороге встретили Тимошенко! Позднее Гуров рассказывал мне, что они отсиделись в стоге сена. Разостлали под собой бурки и командовали теми, кто был вокруг. Никакой связи не имели, никого близко не знали. «У Тимошенко, – говорил Гуров, – было такое настроение: что же поеду я сейчас и буду сидеть в штабе? Что я смогу сказать Сталину? Войск нет, управлять некем. Мне будут указывать, как отражать натиск противника, а отражать-то нечем. Одним словом, все сразу: и уязвленное солдатское самолюбие, и огорчение. Он, конечно, переживал не меньше, чем я. Его (теперь уже не меня) обвиняли в этом поражении, а виноваты были Генеральный штаб и лично Сталин. Между собою мы не обменивались мнениями по данному вопросу. Я был, конечно, настороже, потому что Тимошенко в разговоре со Сталиным согласился, как сказал мне Сталин при телефонном разговоре через Маленкова, что это я нажал на Тимошенко в ходе Харьковской операции. А мне уже достаточно было, что я назойливо добивался утверждения решения нашего штаба и тем самым вызвал в мае недовольство и раздражение со стороны Сталина.

Уехали мы в Сталинград вдвоем с Бодиным. Тимошенко же опять не поехал, хотя имелось прямое указание Сталина прибыть туда, и даже было указано время. Ехали мы с Бодиным вдвоем на автомашине. Настроение, конечно, хуже некуда. Переносим свой штаб в Сталинград и знаем, что на всем пространстве между Доном и Сталинградом у нас почти нет войск. Есть какие-то дезорганизованные их остатки, не представляющие боевой силы, на которую можно положиться, чтобы задержать противника. Помню даже такую мелочь. Перебрались через реку Хопер. Бодин говорит: «Давайте искупаемся». Роскошь для того времени. Не до того было. Но мы под влиянием южного солнца решились и искупались. Прибыли в Сталинград. Я впервые попал в этот степной город. На меня он произвел впечатление большой деревни, за исключением той его части, где расположен тракторный завод. Там виднелись современные постройки кирпичной кладки, четырех– и пятиэтажные. Там же заводы «Баррикады» и «Красный Октябрь», мельница, другие сооружения. Преобладали деревянные строения. Я был поражен, что в степи, где вообще нет леса, за исключением Дубовой рощи на левом берегу напротив Сталинграда, в нем сплошь деревянные постройки. Потом понял, что Волга посылала сюда на своей груди плоты, поэтому лес был тут дешевый.

Нас встретил генерал Толбухин[375]. Он был назначен начальником укрепрайона Сталинграда и занимался строительством укреплений: рытьем траншей и противотанковых рвов. Мало еще было сделано. Видимо, не так давно началось строительство. Боевых единиц у Толбухина имелось тоже очень мало. Нам доложил представитель Генерального штаба (не помню, кто это был), что здесь находятся армии 62-я и 57-я неполного состава. 57-й армией потом командовал Толбухин, 64-й – Чуйков, 62-й – Колпакчи[376]. Стояли там и соединения, в частности, механизированная бригада[377]. Командовал ею полковник Бурмаков, а членом Военного совета был хорошо известный мне человек: когда я был секретарем Бауманского райкома партии Москвы в 1931 году, он являлся секретарем парткома мясо-молочного комбината имени Микояна. Очень задорный такой был паренек, еврей, энергичный и хороший секретарь партийной организации, инициативный человек. Прекрасно вел себя и, будучи комиссаром этой мехбригады, имел звание полкового комиссара. Находились там также другие воинские части, но мелкие.

Вскоре после того, как мы с Бодиным прибыли в Сталинград, меня вызвали в Москву. Приехал я в столицу, ожидал опять всяческих неприятностей. Неудачи на фронте не могли сулить мне каких-то приятностей в Москве. Но Сталин никаких упреков на этот раз мне не делал. Я даже подумал, что, может быть, он как-то осознал свою неправоту в том, что не послушал меня, когда я добивался утверждения нашего приказа перейти к обороне на барвенковском направлении? Сталин это, конечно, сказать не мог. Если он даже так думал, у него язык не повернется признать, что он был не прав, а кто-то прав. Я ничего такого не слышал от него никогда, не мог ожидать и не ожидал этого и теперь. Но то, что он встретил меня довольно спокойно, хотя создавшееся положение было очень тяжелым, позволило мне тогда так думать. Сталин расспрашивал меня о событиях, но я мало что мог сказать, потому что пока не знал ни города, ни обстановки. Рассказывал больше он, какие там находятся армии и как нужно организовать оборону города. Вдруг он ко мне обернулся и сказал: «Кого назначить туда командующим?» А насчет Тимошенко молчит.

Тимошенко командовал тем Юго-Западным фронтом, который теперь превращался в Сталинградский. Поэтому, естественно, возникал прежде всего вопрос о его кандидатуре. Я тоже не стал говорить о Тимошенко. А только спросил: «А вы как считаете?» Он мне: «Можно назначить командующим войсками фронта Еременко, но он лежит в госпитале и не может сейчас приступить к командованию». Я о Еременко тогда только слышал, но лично его не знал и с ним никогда не встречался. Поэтому ничего не мог толком сказать о Еременко. Однако раз Сталин хорошего о нем мнения, то у меня не имелось оснований возражать. Для меня фамилия Еременко была свежей. Я знал только, что он дрался с немцами в районе Гомеля и на подступах к Курску. Как раз с этого направления враг ударил на юг и замкнул в окружении нашу группировку в районе Киева. Сталин опять начал нажимать, чтобы я назвал командующего войсками Сталинградского фронта. Называть мне Тимошенко? Для Сталина это была бы тогда не находка. Сталин сам знал Тимошенко, и лучше, чем я. Еще по Первой конной армии Буденного. Тимошенко вообще был на виду, особенно после репрессирования командного состава Красной Армии в 30-е годы. На фоне оставшихся командиров Тимошенко выглядел довольно заметно.

Когда еще я уезжал из Москвы в Киев первым секретарем ЦК КП(б)У, командующим войсками округа в то время был Тимошенко, и Сталин дал мне о нем благоприятный отзыв и хорошую характеристику. Правда, характеристика заключалась главным образом в том, что это честный человек, на которого можно положиться. Конечно, Сталин глубокого доверия никогда и никому не оказывал. Всегда у него было заложено внутренне какое-то подозрение к любому человеку. Он мне как-то сказал в пылу откровения: «Пропащий я человек, никому не верю. Я сам себе не верю». Это он сказал мне в 1952 году, в Сухуми, в присутствии Микояна. Вот характерная черта Сталина. Не знаю, что тогда на него нашло, если он набрался вдруг духу и откровенно сам дал себе характеристику. А в 1942 году я сказал ему: «Товарищ Сталин, я могу назвать кандидатов только из числа тех людей, которые командовали войсками на нашем направлении. Других я не знаю. Поэтому командующего на Сталинградский фронт должны назвать вы. Вы больше людей знаете, у вас шире горизонт». – «Да что вы? Что вы? Я уже сказал вам про Еременко. Очень хорошим был бы там командующим Власов, но Власова я сейчас не могу дать, он с войсками в окружении. Если бы можно было его оттуда отозвать, я бы утвердил Власова. Но Власова нет. Называйте вы сами, кого хотите!»[378] Крепился я, крепился, но был поставлен в такие условия, что не мог выйти из помещения, пока не назову командующего войсками Сталинградского фронта. Говорю: «Из людей нашего фронта я назвал бы Гордова, даже при всех его недостатках (недостаток его заключался в грубости. Он дрался с людьми). Сам, – продолжаю, – очень щупленький человечек, но бьет своих офицеров. Однако военное дело он понимает. Поэтому я бы назвал его».

В то время он командовал 21-й армией и был в нашем распоряжении. Я уже знал его поближе по участку фронта, который он занимал на Донце. Членом Военного совета у него был Сердюк. Я от Сердюка имел характеристику на Гордова – и хорошую, и плохую. Хорошую – в смысле знания дела, его энергии и храбрости, плохую – насчет его грубости вплоть до избиения людей. Это, правда, в то время считалось в какой-то степени положительной чертой командира. Сам Сталин, когда ему докладывал о чем-либо какой-нибудь командир, часто приговаривал: «А вы ему морду набили? Морду ему набить, морду!» Одним словом, набить морду подчиненному тогда считалось геройством. И били! Потом уже я узнал, что однажды Еременко ударил даже члена Военного совета. Я ему потом говорил: «Андрей Иванович, ну как же вы позволили себе ударить? Вы ведь генерал, командующий. И вы ударили члена Военного совета?!» – «Знаете ли, – отвечает, – такая обстановка была». – «Какая бы ни была обстановка, есть и другие средства объясняться с членом Военного совета, нежели вести кулачные бои». Он опять объяснил, что сложилась тяжелая обстановка. Надо было срочно прислать снаряды, он приехал по этому вопросу, а член Военного совета сидит и играет в шахматы. Я говорю ему: «Ну, не знаю. Если он играл в шахматы в такое трудное время, это, конечно, нехорошо, но ударить его – не украшение для командующего, да и вообще для человека». Потом этот член Военного совета стал секретарем Астраханского обкома партии, уже после смерти Сталина. Порядочный был человек, заслуживающий уважения[379].

Давал в морду и Буденный. Я уже рассказывал, как он ударил солдата. Бил подчиненных и Георгий Захаров[380]. Потом он стал заместителем командующего войсками Сталинградского фронта. Я его ценил и уважал как человека, понимающего военное дело. Он преданный Советскому государству и Коммунистической партии воин, но очень не сдержан на руку. На Сталинградском фронте я, правда, уже никогда не видел, чтобы Еременко позволил себе рукоприкладство. Я только знал о таких фактах его жизни в прошлом.

А пока что, одним словом, я назвал Сталину Гордова. Сталин говорит: «Хорошо, утвердим Гордова». Тут же, как обычно, сидел Молотов. Сталин и говорит ему: «Бери блокнот, карандаш и пиши приказ о назначении Гордова». Вскоре Гордов приступил к исполнению обязанностей командующего войсками фронта[381].

Начали мы возводить оборону. Спустя какое-то время Бодина отозвали в Москву и назначили заместителем Василевского. Он получил таким образом большое повышение. На это назначение повлияли и мои характеристики, которые я давал на него неоднократно Сталину. Я просто очарован был Бодиным. И сейчас не отказываюсь от всего того, что говорил хорошего в адрес этого человека. Он погиб уже давно, в 1942 году[382]. Это был замечательный генерал. Сейчас не помню, кто же был на первых порах начальником штаба фронта в Сталинграде. Баграмян уже был отозван в Москву. Я даже несколько волновался: не отозван ли он по соображениям, угрожающим его персоне? Он уехал, и после этого я на фронте уже никогда с Баграмяном не встречался. Только слышал о нем и радовался, что он по заслугам оценен и занимает высокие посты. Он крепко отличился во время войны.

Противник стал подтягивать войска к Сталинграду, и наши армии вошли с ним в соприкосновение. Было это в июле, жарища стояла жуткая. Поехали мы с Гордовым в 62-ю армию, к Колпакчи. Докладывает он нам о положении дел, как вдруг слышим стрельбу. Эти артиллерийские выстрелы были для нас неожиданностью. Мы выскочили из дома, смотрим: наши танки отходят как раз в нашем направлении и ведут огонь, и по ним тоже стреляют. Одним словом, непонятная какая-то картина. Что же творится на фронте? Командующий армией Колпакчи нам ничего тревожного не докладывал, и вдруг неожиданно противник подошел к расположению штаба армии? Вышли мы с Гордовым. Там лежала копна сена. Небольшая, но все-таки возвышенность. Забрались на нее и стали смотреть в бинокли, что случилось? Ничего нельзя было понять.

Оказалось, что противник прорвался и начал теснить нас. Немцы форсировали Чир, южнее заняли Цимлянскую и стали непосредственно угрожать нам. Произошло что-то невероятное на Южном фронте. Сведений оттуда мы не получали и поэтому не знали, что там делается, к югу от нас. Потом уже узнали, что катастрофа разразилась в значительно большем масштабе, чем можно было предположить. Не только наш Юго-Западный фронт был разгромлен, но и Южный фронт был врагом смят. Довольно солидной обороной вокруг Ростова мы даже и не воспользовались. Противник обошел Ростов, дезорганизовал оборону, и я не знаю, сколько наших взял в плен, сколько перебил, а другие бежали от него через Дон.

Я бывал там раньше, когда строили укрепленный район под Ростовом. Строил его непосредственно Кулик[383], имевший полномочия от Сталина. В Ростове у него был свой штаб, и он довольно упорно вел нужные работы. Было сделано много: отрыты противотанковые рвы, возведены земляные укрепления, расставлена артиллерия. Все это строилось километрах в 20–30 от Ростова, и имелась надежда, что противник никак не сможет с ходу взять Ростов. Море и Дон прикрывали фланги, а с севера были построены укрепления. Командование этими укреплениями было подчинено Южному фронту. Как противник вышел на Дон восточнее Ростова, мы не могли понять. Что же случилось с Ростовом? Позже мы узнали, что наши войска бежали, и противник занял Ростов без боя: немцы сначала вышли восточнее Ростова к Дону и стали форсировать его. В результате Ростов просто был оставлен[384]. Малиновского сняли с должности. Над ним нависла угроза немилости Сталина.

После разгрома наших войск под Ростовом противник быстро занял Цимлянскую. Падение Цимлянской – это непосредственная угроза Нижней Волге. От Цимлянской до Волги рукой подать. Цимлянская, Калач-на-Дону и Волга – километров 150. Я сейчас стал уже забывать расстояния, хотя тогда измерял их довольно часто на своей автомашине. Из-за плохой распорядительности командующего 62-й армией Колпакчи мы с Гордовым освободили его от должности и в следующем месяце назначили Лопатина[385]. Завязались бои с немцами уже на подступах к Дону, у Калача. А в Цимлянской они вообще уже были на Дону.

Однажды мы с Гордовым решили поехать в 64-ю армию и познакомиться с ее командующим Чуйковым. Я Чуйкова прежде не знал, а только слышал, что это боевой генерал, который был нашим военным советником у Чан Кайши. Он только что приехал из Китая и сразу принял резервную 64-ю армию. Армия эта стояла южнее. Поехали мы к ней по степи. Тревожных донесений с этого фланга тогда не имели. Но когда приехали туда, увидели ужасную картину. Там тянутся калмыцкие полупустынные степи. Много земель, непригодных для обработки. По ним, как белые лебеди на буром фоне, рассыпанным строем тянулись от Дона на восток бойцы 64-й армии. Они были прижаты противником к Дону и вплавь, сбросив обмундирование, в нижнем белье переплывали, кто мог, реку и отступали на восток. Приехали мы в расположение штаба. В небольшом кустарнике стояли машины и все остальное, что нужно для штаба. Никаких строений не было. Дорожки были хорошо распланированы, убраны и почищены. Там познакомились мы с новым командующим армией.

Чуйков был элегантно одет. Необычно, не так, как другие наши генералы одевались во время войны. Ходил со стеком в руке[386]. Производил впечатление человека с претензией. Создалось не особенно-то приятное впечатление. Гордов набросился на него со всей своей грубостью и руганью. И действительно: ведь армия потеряла управление. Учитывая тяжелую обстановку того времени и то, что Чуйков только что прибыл из Китая и внешне выглядел довольно вычурно, он производил невыгодное впечатление. Мы вынуждены были поставить вопрос о его замене. Освободили Чуйкова, передвинули его в опергруппу, а назначили взамен на 64-ю армию Шумилова. Шумилов прежде замещал командующего 21-й армией. Чуйкова мы взяли в резерв фронта. Шумилов, когда принимал армию, попросил, чтобы перевели вместе с ним и члена Военного совета Сердюка. Он говорил, что они привыкли друг к другу и уважают друг друга. Мы уступили и перевели Сердюка членом Военного совета в 64-ю армию. Так Шумилов с Сердюком и продолжали управлять этой армией, вплоть до разгрома войск Паулюса под Сталинградом. Потом, после разгрома Паулюса, я встретился с Шумиловым и Сердюком уже тогда, когда они пришли к нам на Курскую дугу и заняли участок по Донцу. Их армия называлась уже 7-й гвардейской: 64-я в результате успешных боев под Сталинградом была названа гвардейской. Она пришла в полном составе и заняла участок фронта севернее Белгорода.

А пока что мы с Гордовым поручили Чуйкову собирать отставших бойцов, организовать из них отряды и действовать против врага. Чуйков занялся этим делом. Он быстро организовал отряд, не помню, какого состава, отличился, хорошо наносил удары по врагу, который рвался к Волге. Это было уже перед осенью. Между тем получилось так, что командующий 62-й армией[387] обманул командующего войсками Сталинградского фронта, которым стал в то время уже Еременко[388]. Возник вопрос, кого же назначить командующим 62-й армией, которая отходила прямо к Сталинграду и должна была защищать его? К этому времени у меня сложилось уже очень хорошее впечатление о Чуйкове. Мы позвонили Сталину. Он спросил: «Кого же вы рекомендуете назначить на 62-ю армию, которая будет непосредственно в городе?» Говорю: «Василия Ивановича Чуйкова». Его почему-то всегда называли по имени и отчеству, что было в рядах армии редко. Не знаю, почему так повелось. Сталин спрашивает: «А не пропьет он армию?» Отвечаю: «Товарищ Сталин, я никогда не слышал, что он пьяница и может как-то пропить армию. Не знаю, откуда у вас такие сведения о Чуйкове. Чуйков себя очень хорошо показал как командующий отрядом, который он сам организовал. Думаю, что он и впредь будет хорошим организатором и хорошим командующим 62-й армией». Сталин: «Хорошо, назначайте. Утвердим его».

Это произошло уже при Еременко. Тогда противник прижал нас. Не помню точно, когда к нам прибыл с фронтовым штабом Еременко. Сначала ему был отведен особый участок и выделены для него войска. Он находился в составе Сталинградского фронта с какими-то особыми полномочиями. Это было мне и тогда непонятно, и сейчас я никак не могу разобраться, что это значило. Пришел он, представился. Я с ним тогда и познакомился, но не понимал его полномочий. Но раз доложил, то и ладно. На войне приветствуется всё и все, кто может стрелять. Так он начал действовать там.

Кончалось жаркое лето 1942 года. Жаркое во всех отношениях.

У руин Сталинграда

Противник сосредоточил свои усилия в направлении Калача Сталинградского[389]. На наших реках, текущих к югу, правый берег господствует над левым. Если противник подойдет к Дону и займет его правый, высокий берег, то сможет создать благоприятные условия для форсирования реки: он сумеет подавлять оборону на большую глубину артиллерийским и пулеметным огнем и под его прикрытием форсировать Дон или здесь, у Калача, или в другом месте. Мы делали все, что только было в наших силах, чтобы не допустить этого. Сталинградский тракторный завод оказывал нам очень большую помощь ремонтом поврежденных в бою танков. Мы, опираясь на эту помощь, собрали все подбитые и изношенные боевые машины, которые у нас были, стащили их на тракторный завод и мобилизовали рабочих на ремонт.

Я говорю: мобилизовали. Можно понимать так, будто мы приложили какие-то усилия, чтобы как-то заставить рабочих и инженеров приступить к ремонту. Ничего этого не было. Рабочие, инженеры, служащие, все жители Сталинграда отдавали фронту все, что могли. И как только мы сказали, что обращаемся с такой просьбой, сейчас же рабочие и инженеры, взявшись за дело, начали ремонтировать танки. Таких танков набралось немало. Из них мы потом создали материальную часть для танковой армии и назвали ее 1-й танковой армией. Не знаю сейчас точно, сколько имелось в ней танков и какой системы. Т-34 числились единицами. Основную часть машин составляли устаревшей конструкции танки, которые и по вооружению, и по броне не находились на уровне требований, стоявших перед танковыми войсками. Слабы были эти танки. Но все-таки это танк! Все-таки это броня, а не человеческая кожа. Поэтому мы возлагали большие надежды на эту танковую армию.

Помню нашу радость, когда мы закончили ремонт и организовали армию. Командующим этой армией назначили генерала Москаленко[390]. Он стал первым из командующих танковыми армиями в СССР. Мы вывели его армию в направлении Калача. Перейдя Дон, она вышла на его правый берег, с тем чтобы преградить путь противнику, который рвался к Калачу. Должен сейчас признать, что мы тогда несколько переоценили надежды, которые возлагали на эту танковую армию. Когда она переправилась через Дон, мы вздохнули несколько посвободнее, поскольку считали, что она не позволит противнику подойти с ходу к Дону.

Мы с командующим войсками фронта Гордовым перенесли фронтовой командный пункт под самый Калач, в какой-то хутор на левом берегу Дона. Заняли там домик буквально у самого берега реки, второй с краю в западной части хутора. Заняли его потому, что все время летали немецкие бомбардировщики и бомбили наши позиции. Там стояла батарея, которая прикрывала переправу и привлекала внимание бомбардировщиков. Они всегда разворачивались в воздухе над этим хутором, как раз над нашим домиком. А мы надеялись на то, что противник никогда не подумает, что именно в этом месте находятся командующий войсками и член Военного совета фронта. Здесь же был расположен пункт связи. Все это было замаскировано, а жили мы в домике.

Был и такой случай. Приехал к нам на фронт Василевский[391], начальник Генерального штаба. Поговорили, он познакомился с обстановкой. Пришло время ночного отдыха. Мы с ним расположились на сене. Постлали его, а сверху положили жерди: прикрылись, одним словом, и от росы, и от солнца. Долго не могли уснуть. Только задремали, как я услышал шум. Проснулся и Василевский. Оказалось, приехал Москаленко. Приехал очень нервный и возбужденный. Говорю: «В чем дело?» Москаленко вообще человек легко возбудимый. Это я знал. Но тут он был особенно не в себе, ругал танкистов: «Такие они сякие, не хотят воевать. Я револьвером угрожаю, заставляю их продвигаться вперед». Я ему: «Вы успокойтесь прежде всего». А он опять начал волноваться, не может никак себя сдержать. «Да в чем же дело?» Отвечает: «Вот столько-то потеряли мы танков и так-то вот ведут себя танкисты». Очень неодобрительно он о них отзывался. Да, несдержанный был человек по характеру. Но я ценил его за беспредельную преданность Родине и безграничную храбрость. И тогда я предложил Василевскому: «Давайте поедем и посмотрим танковую армию».

Ночь была лунная. Знаете, как бывает на юге? Хоть газеты читай при луне. Сели мы на машину и поехали. Ехать нужно было обязательно через Калач, ибо там была переправа. Мы быстро поднялись в гору, так как я считал, что танковая армия находится западнее Калача, оказалось же, что она отошла к берегу Дона. Ехали мы при луне без фар. Было тихо, никакой перестрелки. Как бы мирная, спокойная украинская ночь, воспетая великим Гоголем. Вышли мы из машины, смотрим. Москаленко подвел нас поближе. «Вот, – говорит, – мы танками раздавили пушку». Действительно, пушка противника выведена из строя, тут же лежит перебитый обслуживающий персонал – артиллеристы. Одним словом, танки уже поработали. Всюду разбросаны немецкие мины – противотанковые и противопехотные. То есть мы увидели, что противник подтянул сюда даже саперов. Одним словом, подготовился к форсированию Дона.

Но наша танковая армия быстро была выведена из строя. Что могли, мы оттаскивали в промоины у берега Дона. Промоины, как правило, зарастают кустарником. Поэтому создавались благоприятные условия для маскировки, укрытия подбитых танков. Решили мы танки тут же и ремонтировать. Не тащить же их в Сталинград. Лучше ремонтировать на месте. Тем более что завод был близко. Рабочие приехали сюда сразу с инструментами, расположились в прибрежных расщелинах и начали ремонт. Члену Военного совета Кириченко мы поручили, чтобы он все время оставался с рабочими и помогал им организовать ремонт.

Противник быстро нащупал нас. С воздуха было видно все-таки, и маскировка оказалась недостаточной. Это ведь не лес был, а кустарник. Враг принялся бомбить и очень досаждал нам упорной бомбежкой. Мы несли потери и в людях, и в танках. Враг, конечно, считал, что там находились не только ремонтируемые, а и замаскированные целые боевые машины. Кое-что все-таки сумели отремонтировать, но танковая армия уже для сил фронта не имела первоначального значения. Возможностей у нее теперь не было, она потеряла большую часть своего состава. Кроме того, танки были старые, с изношенным ресурсом. Одним словом, остались мы практически без танков.

Враг же вплотную подошел к Дону. Хотя на правом берегу мы еще имели войска, но противник уже стрелял по нашему аэродрому на левом берегу. Невдалеке от нас мы расположили аэродром для самолетов связи. Там базировались У-2. Врагу это было видно с высокого берега, и он стрелял как раз через наш домик. Мы уже привыкли к артогню и к непрерывной бомбежке с воздуха батарейного прикрытия переправы. Батарея стояла там мелкого калибра, по-моему, 37-мм пушки. Но однажды мы чуть не пострадали. Когда противник сделал очередной налет, нас предупредили, что два самолета летят прямо на наш домик. С земли всегда кажется, что именно на тебя летит самолет и как раз в тебя стреляет пушка.

Зная это, мы с командующим спокойно продолжали свою беседу на крыльце дома. Там у нас был столик. Вдруг нам крикнул Божко из охраны, что самолеты сбросили на нас бомбы, мы соскочили с крылечка и легли, раздался взрыв. Божко сообщил, что разбита наша машина, ранен шофер Журавлев. Я подошел к автомобилям. Шоферы в ту пору как раз завтракали, было еще утро. Замаскированные машины стояли в вишневом саду. Видимо, противник заметил их и сбросил бомбы. Нам повезло, что домик остался невредим. Пострадал Журавлев: его сильно посекло. Когда противник сбросил бомбы, шоферы и охрана прижались к земле, взрыв конусовидным веером раскидал осколки и зацепил Журавлева. Машину тоже очень сильно побило. А больше никто не пострадал. Живучесть же соседней батареи была удивительной. Сколько раз на нее налетали немцы, все перемешалось с пылью после бомбежки, а батарея живет и ведет огонь! Ее бойцы очень упорно несли свою тяжелую ратную службу.

Я уже говорил раньше о том, что к нам прибыл Еременко и ему выделили какой-то участок в составе фронта. Но так продолжалось недолго. Позвонил Сталин и сказал, что решили назначить новым командующим войсками Сталинградского фронта именно Еременко, а Гордова – его заместителем. Таким образом, Еременко вступил в командование[392], а Гордов сдал командование и приступил к исполнению новых обязанностей. Положение под Сталинградом в это время ухудшалось. Противник имел превосходство в силах и настойчиво стремился, форсировав Дон, прорваться к Волге. Нами же делалось все, чтобы использовать такую сильную преграду, какой являлся Дон. Но при явном превосходстве в артиллерии и особенно в авиации форсировать Дон не представляло для противника особенно большой трудности. Завязались бои непосредственно на подступах к Сталинграду и южнее города. Упорные бои длились днем и ночью.

Должен сказать, что новый командующий нравился мне своей распорядительностью и, я бы сказал, военной четкостью в управлении войсками. Я поддерживал Еременко. Хотя я неплохо относился к Гордову, но считал, что Еременко, безусловно, как военный руководитель и как командир стоял выше Гордова. Мы с Еременко использовали далее Гордова для направления на особо опасные участки, с тем чтобы он там помогал командирам оказывать противнику более упорное сопротивление. И Гордов делал все, что мог. Я не чувствовал особого его недовольства. Или же он просто умел подавлять в себе такое чувство после того, как был смещен с поста командующего.

Но в скором времени Гордов вышел из строя, был ранен. Когда мне доложили обстоятельства его ранения, меня они обеспокоили. Я был удивлен, как Гордов оказался в такой ситуации, которая кончилась его ранением и вывозом его с места поражения случайными связистами, оказавшимися там в то время. Если бы их не оказалось, то он попал бы в плен. Я не хотел допустить мысли, что здесь имели место какие-то преднамеренные действия со стороны Гордова. Но, с другой стороны, обстановка, при которой он оказался там, была для меня необъяснимой. Не мог же не понимать сам Гордов, какой опасности он себя подвергал.

А произошло, как мне потом доложили, следующее. На том направлении, куда мы с Еременко его послали, шли очень тяжелые бои. Когда он был ранен, на этом участке наших войск почти не было. Отходили один или два танка, и танкисты его предупредили, что наших войск там уже нет. Он не обратил на это внимания и продолжал оставаться со своим адъютантом на возвышенности. Потом налетел самолет противника и сбросил бомбу. Этой бомбой Гордова ранило и контузило, он стал беспомощным. Безусловно, противник схватил бы его. Но отходила также повозка наших связистов, которые сматывали телефонный провод, и наткнулась на генерала. Его погрузили на повозку и вывезли с переднего края. Сейчас же Гордова поместили в госпиталь, а госпиталь быстро направил его в Куйбышев, где находилась его семья. Там он и лечился, а потом вернулся на фронт, но на Сталинградский уже не попал[393]. Я с ним вновь встретился уже, по-моему, в 1944 году, когда он командовал, кажется, 3-й гвардейской армией и вышел с ней на границу с Польшей. Он хорошо повоевал и успешно закончил войну. Погиб же он уже после окончания войны, в 1951 году, в результате сталинского произвола: был арестован и казнен.

Такой вот неприятный произошел в 1942 году случай с Гордовым. У меня осталась о нем память как о генерале двойственного характера. Я очень ценил его за оперативность, неутомимость, пренебрежение опасностью. Буквально на грани безрассудства он рисковал своей жизнью там, где этого не требовалось от командующего, – вертелся под бомбами или под снарядами. Несколько раз я наблюдал, как он, сняв фуражку, расхаживает себе под пулями. Однажды, помню, поехали мы с ним к Шумилову. Вели бои части его 64-й армии и механизированный корпус Танасчишина[394]. Очень храбрым человеком был этот Танасчишин. И я видел, как Гордов вел себя равным образом в такой же тяжелой обстановке, и сожалею о незаслуженном конце этого человека, который всю свою жизнь, все свои знания отдал Родине, отдал Красной Армии. Он все отдал для Победы, а когда борьба с врагом завершилась нашей полной победой – был арестован и казнен по распоряжению Сталина!

Чтобы далее не возвращаться к этому вопросу, скажу, что́ стало мне известно о причине его казни. Я узнал об этом из разговора Сталина с Берией. Гордов и бывший Маршал Советского Союза Кулик (в то время он был генералом, его в войну разжаловали и сняли с него звание маршала) приехали в Москву. Они служили где-то за пределами Москвы. Они расположились, кажется, в гостинице «Москва». Подвыпили (и тот и другой не прочь были изрядно выпить. Особенно здорово пил Кулик. Гордов тоже пил, но мне казалось, что он был менее привязан к выпивке). Так как они были в опале у Сталина, а война уже кончилась, то они были, видимо, очень недовольны и возбуждены. Напились и повели разговор о том, как война проходила и как она кончилась. Видимо, анализировали, почему вначале наша армия отступала. Протягивали при этом Сталина.

Я запомнил из разговора между Сталиным и Берией такие слова Кулика: «Рыба начинает вонять с головы». Ясно, что голова – это Сталин. Сталин, конечно, не мог терпеть людей, которые так выражались. А стало это известно по очень простой причине: за ними наблюдали и их везде преследовали подслушиванием. Когда они приехали в Москву, то их поселили в номерах, которые были оборудованы техникой подслушивания. Поэтому весь их разговор тут же стал известен, и о нем доложили Сталину, что и погубило этих людей. Я считаю, что это было бесчестно со стороны Сталина. Сталин, наверное, сам себя готов был подслушивать, не говоря уж о тех, кому он начинал не доверять[395].

Они были честными, преданными Советской власти людьми. Я оценивал их по-разному: очень плохо расценивал командирские достоинства Кулика и с уважением относился к Гордову. Считал, что он обладал хорошими качествами командира. Это он доказал на деле и в Сталинграде, и после Сталинграда, когда командовал армиями. Каждый человек имеет недостатки. Кулик, при всех его командирских недостатках, был честным человеком. Он всю свою жизнь отдал Красной Армии, служил ей так, как позволяли его силы, его умственные способности. Перед войной Сталин его переоценивал как артиллериста и поручил ему вопросы артиллерийского обеспечения всей Красной Армии. Это было неправильно. Кулик не был способен на это. Сам Сталин несет ответственность за то, что доверил этому человеку пост, который был ему не по плечу. Но уже после войны казнить его? Это было и жестоко, и несправедливо. Здесь проявилось злоупотребление властью. Раз Сталин у власти, может все сделать, это и делал: и казнил, и миловал.

Возвращаюсь к тому, о чем говорил… Сталинград. Август 1942 года. Противник продолжает атаки против наших войск. Они оказывают упорное сопротивление. Нашего бегства либо отступления, граничащего с бегством, которые характеризовали положение в 1941 году, не было уже и в помине. Наши войска если и отходили, то лишь в результате давления более крупных войсковых соединений противника, в результате сильного артиллерийского огня, вражеского превосходства в самолетах и другой боевой технике. Мы были еще очень слабы и по качеству вооруженных сил, и по наличию вооружения. Не хватало нам и полевой артиллерии, пулеметов, зенитных средств. Условия поединка были далеко не равными. Несмотря на это, наши войска героически вели сражения и отходили только тогда, когда создавалось безвыходное положение. Это было уже не бегство, а отход с рубежа на рубеж.

Противник (не помню числа, трудно все удержать в памяти, с тех пор прошло много лет) подверг жесточайшему налету Сталинград[396]. Самолеты, волна за волной, бомбили город. Он был весь в огне. Мы с командующим решили переправить штаб и все, что не требовалось держать в городе, на левый берег Волги, сами же с командующим и оперативной частью штаба остались в Сталинграде. Штаб размещался у реки Царицы. Там образовался глубокий овраг в результате многолетней работы дождевых и талых вод. Получилась большая промоина. Эта-то промоина с высоким краем была использована под размещение командного пункта. Я не знаю, когда конкретно он был сооружен. Когда мы туда пришли, пункт был уже готов. Думаю, что этот командный пункт готовился для какого-то другого штаба, не фронтового, а более высокого. Уж слишком там было все сделано на манер сталинских вкусов: фанерой облицованы стены (все дачи Сталина облицовывались дубовой фанерой, и там было сделано так же), устроен длинный коридор, а от коридора в глубь горы проведены штольни. Все выполнено было очень хорошо. Был оборудован даже туалет. Военные в полевых условиях не могли и думать об этом. Но я никогда не слышал разговоров ни до того, ни тем более позднее, для каких целей и для кого готовился этот командный пункт. Напротив входа в подземелье располагалась старая ватная фабрика, метрах в 100–150 от него. Вход защищали от взрывной волны преграды. Чтобы не выбило дверей, были устроены надолбы, довольно толстые и крепкие.

Когда началась бомбежка, весь город оказался в огне. Гражданские лица и городской совет обороны (организация под председательством первого секретаря обкома партии Чуянова[397]) делали все, что могли. Но что они могли реально сделать? Столько было огня! Не могло хватить никаких городских средств тушения пожаров. Противник бомбил почти безнаказанно. Зенитные средства вели по нему огонь, но это его не останавливало, ибо зенитный огонь был малоэффективным.

Враг подошел к городу уже близко, прорвал нашу оборону и вышел танками к Волге с северной стороны, в районе поселка Рынок. Создалось очень опасное положение. У нас не было ни подвижных войск, ни резервов, чтобы не дать врагу войти в город с севера. В этом случае он сразу захватывал заводы, прежде всего тракторный. Потеря его была бы очень ощутимой. Потом враг ворвался бы в старую часть города с хорошими каменными постройками. Да и сам тракторный завод с его цехами занимал крупную территорию. Это была, собственно говоря, крепость. Выбивать оттуда врага было бы очень трудно. Тут армии оказали большую помощь рабочие Сталинградского тракторного. На нем ремонтировались танки и имелись рабочие, которые на месте испытывали эти танки. Были там и военные, которые принимали танки после ремонта. Пришлось использовать и эти силы. Рабочие, которые занимались испытанием танков, и военные контролеры преградили врагу путь прорыва в город и организовали оборону на первых порах. Потом мы стащили туда части с других участков фронта и построили оборону, которая была повернута к северу.

Выйдя на Волгу, немцы достигли той цели, что прервали навигацию по Волге. Хотя к тому времени и навигации-то, собственно говоря, уже не было. Но все-таки еще можно было пользоваться водным путем. Когда мы только еще приехали в Сталинград, там располагался территориальный штаб. Этим районом командовал генерал Герасименко[398]. Я хорошо знал Герасименко по Киеву. Он там был до войны заместителем командующего войсками КОВО. Я считал, что это хороший генерал, который сделает все, что только можно сделать. А когда мы прибыли в Сталинград, упомянутая штабная организация была превращена в армейское командование, и Герасименко предложили принять 28-ю армию в Астрахани. Он решил перебазироваться из Сталинграда в Астрахань на корабле по Волге и добрался с большим трудом, потому что не один раз подвергался бомбежке. Но все-таки добрался, кажется, даже без потерь, и расположился в Астрахани.

Противник очень упорно вел наступление с северной стороны. Он, видимо, считал, что оттуда скорее прорвется и замкнет окружение войск, находившихся непосредственно в Сталинграде. Особенно серьезные бои завязались в районе Рынок. Помню, к этому времени прилетел к нам генерал Крылов[399], позднее – Главнокомандующий ракетными войсками стратегического назначения. Он прибыл к нам из-под Севастополя. Незадолго до того мы сдали Севастополь. Штабисты Приморской армии улетели оттуда в Турцию, турки их отпустили, и они смогли прибыть в наше распоряжение. Мы назначили тогда Крылова в группу войск для организации обороны в районе Рынок, где сложилась очень тяжелая обстановка.

В это же время к нам прилетел писатель Константин Симонов. Пришел он ко мне и спросил, куда бы поехать ему на линию фронта, на передний край? Я сказал, что сейчас самый опасный участок, где противник настойчиво рвется в город, лежит в районе поселка Рынок; наша группировка там небольшая, и мы туда послали генерала Крылова, который должен организовать оборону, чтобы не дать противнику на этом направлении достигнуть цели. Симонов говорит: «Хорошо, я туда и поеду». И уехал.

Крылов организовал хорошую оборону, и этот участок противник не смог занять, хотя ему удалось ценой больших потерь вклиниться кое-где в нашу оборону. А севернее он прорвался к Волге. Мы оказались в полуокружении, с северным участком не имели связи по железной дороге, нашим тылом была Волга, а у нас не было серьезных переправочных средств. Эти средства были отведены оттуда раньше или потоплены. Мы располагали только мелкими плавучими средствами, через Волгу переправлялись на лодках и катерах. Когда сложилось столь тяжелое положение, мы организовали переправу на левый берег Волги и в районе Рынок. Но после того как противник прорвался к берегу в этом районе, мы напрягли все силы, что было нелегко, и разрушили собственную переправу. Не то враг мог бы ее использовать и выскочить на левый берег реки.

Потеря переправы тяжело сказалась на нас. Фактически была нарушена возможность получать боепитание и пополнение для расположенных в городе войск. Наплавной мост был разрушен. В те дни к нам приехал и Малышев[400]. Я хорошо знал Малышева и уважал его. С какой целью он был прислан и что он должен был делать, мне не было понятно тогда и непонятно сейчас. Мы встречались, разговаривали. Но конкретно мог ли он нам помочь? Ничем, конечно.

Однажды произошел такой эпизод. Хочу рассказать о нем, так как он характерен для поведения Сталина, особенно в ту пору. Звонит мне вдруг Сталин и довольно нервно, в грубой форме задает вопрос: «Что это вы приступили там к эвакуации города?» И начал резко высказывать свое неодобрение. Отвечаю: «Товарищ Сталин, кто вам докладывал? Никакой эвакуации города нет и ничего такого не делается. Не знаю, откуда вы получили такие сведения, но эти сведения совершенно неверны». Он положил трубку. Я задумался, кто мог сказать ему такую пакость и подбросить ее лично мне? Решил позвонить уже уехавшему от нас Малышеву, хотя и не думал, что Малышев может пойти на такую низость. Да и разговора у меня с ним на эту тему никакого не было. Ни он не поднимал такого вопроса, ни я. Говорю: «Вот, товарищ Малышев, звонил мне товарищ Сталин». И рассказываю, зачем он мне позвонил. «Да, – отвечает Малышев, – мне он тоже только что звонил и буквально в таких же выражениях высказал свое негодование. Сам не знаю, кто мог сочинить такую ложь». Тут я подумал: «Черт его знает, Чуянова. Не он ли? Вряд ли Чуянов пошел на такую низость». Позвонил Чуянову. Спрашиваю: «Товарищ Чуянов, вы не знаете, ставил кто-либо вопрос об эвакуации города? Сталин звонил по этому вопросу». Чуянов: «Он и мне звонил тоже и очень возмущенно выражал свое негодование». Когда я опросил этих людей, то больше уже ни к кому не обращался. Понял, что это была проверочная выдумка Сталина, видимо, для профилактики. Никто об эвакуации не думал и никто ничего не делал для нее, хотя и нужно было бы подумать, нужно бы! Но я уже знал, что проявить такую инициативу – значит нарваться на очень неприятные последствия. Инициативу проявил сам Сталин, но поздно.

Снова Сталин позвонил уже тогда, когда была утрачена всякая возможность эвакуации оборудования заводов Сталинграда: «Нам нужно пустить завод на востоке, нельзя ли станочное оборудование тракторного, оружейного и других заводов эвакуировать?» Отвечаю: «Товарищ Сталин, сейчас уже совершенно невозможно эвакуировать что-либо. У нас нет никаких наплавных средств. Мы с трудом питаем армию, переправляем только нетяжелые грузы». – «Ну, тогда что сможете». Я говорю: «Попытаемся». Начали мы было кое-что демонтировать из станочного оборудования, подтащили к Волге, в район переправы, но, кажется, так ничего и не вывезли. Потом это оборудование лежало там. Его забрали уже после разгрома группировки Паулюса.

Вот такой имел место эпизод. Да ведь поступить иначе было не в наших интересах. Если бы действительно мы смогли вывезти из Сталинграда станочное оборудование, как сделали это в Харькове, то эти станки ох как пригодились бы! Много станков эвакуировали мы из Запорожья, буквально под носом у противника. Мы поручили провести эту операцию Корнийцу. Он был в те дни либо членом Военного совета Южного фронта, либо, кажется, представителем правительства Украины[401]. Корниец сыграл большую роль в эвакуации оборудования, и это оборудование сейчас же пошло на восток, что очень положительно сказалось на создании оборонной промышленности на новом месте. В Сталинграде же это не было сделано в результате неправильного понимания дела Сталиным. Он связывал, сковывал нашу инициативу, хотел все регламентировать из Москвы, а такая регламентация выходила нам буквально боком, потому что она парализовывала инициативу и не предоставляла возможности маневра даже в вопросах передвижения войск. Я уже не говорю об эвакуации оборудования. Тут был приоритет Центра, мы не могли ничего делать без указаний свыше.

Прилетел в Сталинград Маленков. Не знаю, зачем он тогда прилетел и чем мог нам посодействовать. Но прилетел ведь из Москвы, а Москва, как говорится, видит выше и дальше. Вот и находился он у нас, проводил дни и ночи без всякой пользы для себя и без пользы для нас. Потом, когда противник вплотную подошел к Сталинграду и стал просачиваться в город, усилилась бомбежка и начались пожары, прилетели Василевский, командующий Военно-Воздушными Силами Новиков, начальник артиллерии Воронов[402]. Воронов и раньше прилетал к нам и бывал по нескольку дней, а потом улетал. Я был не очень высокого мнения о людях, которые приезжали из Ставки. Конкретно они ничем нам помочь не могли, за исключением только тех случаев, когда Воронов или Новиков, или еще кто-либо, приезжавший по поручению Ставки, привозил что-нибудь реальное. Реальное – это боекомплекты, авиация, пехотные или артиллерийские части и т. п. Если же они приезжали сами по себе, так сказать, своими собственными персонами, которые мы себе и без того наглядно представляли, потому что все эти люди были хорошо нам известны, то это нас не радовало. Просто они отнимали у нас время, не принося никакой пользы делу.

Вот и собрались тогда Василевский, Маленков, Воронов, Новиков, другие представители Ставки. Одним словом, очень много народу. Так как город горел и находился все время под бомбежкой, то городское руководство тоже перебралось в наш командный пункт. Возникла там теснота. Как говорится, не повернуться. А обстановка все ухудшалась. Как раз в то время (а это всегда бывало в самый критический момент) я чувствовал обостренное внимание к себе со стороны Сталина. Я не раз видел, как при острых поворотах событий шушукаются между собой Василевский с Маленковым. Они, видимо, выгораживали собственные персоны. Видимо, готовили сообщение, чтобы при неудаче свалить вину на кого-то другого. На кого же? Конечно, на командующего войсками и члена Военного совета фронта в первую голову. Правда, со стороны Василевского я не чувствовал неправильного понимания нашего положения. Когда они шушукались, я считал, что проявлял инициативу Маленков. Сам-то он в военных вопросах ничего не понимал, но в вопросах интриганства обладал шансами на успех. Ведь ему надо было вернуться в Москву и что-то доложить Сталину: зачем он поехал и что он сделал. А вернется, не решив задания, и противник прорвется в Сталинград, надо будет как-то это объяснить. А как? Конечно, те лица, которые командуют войсками, они-то и виновны. Я, может быть, утрирую, рассуждая за него, но примерно в таком духе докладывалось в Центр о ходе событий у нас.

Потом Василевский и Маленков сказали мне, что получили указание из Москвы и улетают. Переправились через Волгу на левый берег и поехали на аэродром Гумрак. Затем все уехали. После такой толчеи, которая была на командном пункте, у нас наступила, я бы сказал, жуткая тишина, какая бывает порой в лесу. Никого не осталось! Остались только мы с Еременко, а с нами – небольшой оперативный штаб. Штаб фронта расположился на левом берегу, с тем чтобы получать сводки, иметь связь с армиями, обеспечивать их боеприпасами и другими видами снабжения войск. Все это было расположено на левом берегу. Следовательно, там были и все люди. Противник продолжал теснить наши войска и по-прежнему старался ворваться в город. Наши войска упорно держали оборону. Был как-то такой момент, когда я подумал, что Сталин примирился с тем, что немцы займут город. Поэтому он и приказал вывезти оттуда всех, кто не был там нужен и не приносил пользы. Остались только мы с командующим. Мы понимали, что наше место – тут.

Уже в конце лета (было еще тепло) приехал к нам генерал Голиков. Сталин позвонил, заранее предупредил, что приедет Голиков. Голиков был на хорошем счету у Сталина, и он на него возлагал какие-то особые надежды. Считал, что сможет помочь организовать бои в самом городе. Голиков был назначен первым заместителем командующего войсками Сталинградского фронта[403]. Функции его заключались в том, что мы с командующим посылали его туда, где ощущались необходимость в глазе и подбадривании войск присутствием командования фронта. Я был знаком с Голиковым. Познакомился еще в 1939 году, когда Красная Армия подступила к Львову и готовилась вести бой по его захвату. Но оказалось, что, когда мы подошли к Львову, противника – польской армии – там уже не было. Немцы тоже вплотную подошли к Львову. Следовательно, могли столкнуться наши войска с немецкими. Мы повели переговоры с немцами. Вот тогда-то я и познакомился с Голиковым. Помнится, под скирдой сена у него расположился наблюдательный пункт. Туда я и подъехал к нему, и там мы ожидали результата переговоров с немцами. Они закончились благоприятно, и наши войска свободно вошли во Львов. Я встречался также с Голиковым, когда он был начальником Главного управления кадров Красной Армии. Возглавлял он и Главное разведывательное управление Красной Армии. Но тогда имели место наши встречи у Сталина, поэтому они не давали возможности лично поближе познакомиться и узнать Голикова и как человека, и как коммуниста. Знал я, конечно, что он состоял в партии почти с первых дней Гражданской войны. Плохого я ничего о нем не слышал.

Бои между тем продолжались. Враг наседал. Тут уже наши воины отстаивали, как говорится, каждую пядь земли. Противник оплачивал свое дальнейшее продвижение большой кровью. У нас напрямую действовали лозунги: «Ни шагу назад!», «За Волгой территории для нас нет», «Стоять насмерть, но Сталинград не сдать!» Мы получали систематически небольшое пополнение в виде маршевых частей. Получали и вооружение. Когда нас замкнули в полукольцо, на артзаводе осталось много стволов полевой артиллерии. Ее невозможно было отправить по назначению. Тогда мы с командующим решили вывести эти орудия на огневые позиции. У нас не было тяги для орудий, но мы решили их просто вытянуть на передний край, поставить там и стрелять, пока возможно. А если придется отходить, то обязательно их взорвать. И мы их неплохо использовали, организовали много артиллерийских расчетов, а боеприпасы у нас имелись. Эти орудия сыграли полезную роль. Другого же выхода у нас не было: ни отправить по назначению, ни оставить на заводе, куда мог ворваться противник и захватить их как трофеи.

Как раз в это время к нам прибыла дивизия под командованием Родимцева, очень хорошая по составу и сплоченная[404]. Но она была крайне плохо вооружена: артиллерии и даже пулеметов у нее не имелось. В составе этой дивизии воевал наряду с другими сын Долорес Ибаррури. Дивизия, вступив в бой, понесла тяжелые потери. Она могла бы сыграть большую роль, если бы была лучше вооружена. Мне доложили, что погиб Рубен Ибаррури. О нем у меня сохранились в памяти такие эпизоды. Он был ранен еще в первые дни войны. Мой сын Леня тоже был ранен. Они лежали вместе в одной палате в Куйбышевском госпитале. Второй эпизод – здесь, когда сообщили, что он убит. Потом меня известили, что погиб и сын Анастаса Ивановича Микояна, летчик. Он был подбит в одном из воздушных боев. Да, это мне было знакомо. Шла война. Как и на любой войне, гибли люди, очень многие люди, особенно в том отчаянном положении, в каком оказалась наша Красная Армия, не подготовленная как следует к войне и при недостаточном количестве вооружения.

Помню такую тяжелую картину. Мы с Гордовым выехали в район боев возле одной балки у селения Нариман, юго-западнее Сталинграда[405]. Туда же отправились командарм Шумилов[406] и его член Военного совета Сердюк[407]. Там-то я и наблюдал картину, которая для меня была весьма неприятна. Налетели на позиции врага наши бомбардировщики Пе-2. Они были похожи на немецкие Ме-110. Наши самолеты подлетели к линии фронта, как вдруг появились «мессершмитты» и буквально на наших глазах стали поджигать одного за другим «петляковых». Их пилоты выбрасывались с парашютами. Больно было наблюдать, как, когда они спускались, советская пехота вела огонь по нашим летчикам: пехотинцы считали, что это вражеские бомбардировщики и что спускаются на парашютах немцы. До сих пор помню, как один летчик, уже находясь близко от земли, кричал: «Я свой, свой!» И вдруг протарахтела автоматная очередь – и ему конец… Что касается самолетов Пе-2, то наши летчики, как мне докладывали, были о них невысокого мнения. Эти самолеты обладали хорошими летными качествами, но у них так были расположены баки с горючим, что, буквально куда ни попадет пуля, возникал пожар.

Итак, повторюсь, все представители Ставки покинули нас, и мы с Еременко остались одни. Единственное, что у нас сохранилось, как шутили мы с Андреем Ивановичем, – шикарный туалет. Правда, в туалетную, которая была до того в образцовом состоянии, после того как уехали представители, стало невозможно зайти.

Не помню, когда это случилось (а ведь полезно было бы записать тогда и время), позвонил мне Сталин (я даже удивился, как спокойно, что было редкостью для той поры, он говорил): «Как там? Сможете еще продержаться дня три?» Это произошло вскоре после отлета Василевского, Маленкова и других представителей Ставки. Отвечаю: «Товарищ Сталин, не знаю, почему вы берете такой срок для нас. Мы считаем, что продержимся не только три дня, но значительно больше. Точно не могу сказать, потому что на войне нельзя ручаться, но мы теперь, во всяком случае, ощущаем, что наши войска уже получили боевое крещение, которое дает уверенность, что они и дальше будут упорно защищать свои позиции». – «Вот и хорошо! – продолжает. – Вы продержитесь три дня. Мы сейчас организуем удар с северной стороны, чтобы освободить вас, а левое крыло противника, которое с севера вышло к Волге, либо отсечь, либо отбросить от Волги. Когда начнутся бои севернее вас, вы организуйте теми силами, какие у вас есть, удар из Сталинграда, с тем чтобы немцы не могли перебросить подкрепления против тех войск, которые будут наносить удар с севера». Отвечаю: «Хорошо, мы все это сделаем».

Ударили с северной стороны. Но наши усилия не завершились разгромом той группировки немцев, и вообще никакого отбрасывания их от Волги не получилось. То есть основная задача, которая ставилась перед войсками, не была выполнена. Мне неизвестно, какими силами располагало тогда наше северное направление, но желанного результата не было. После этого на северный участок были подброшены Ставкой новые войска, с тем чтобы противник не мог развить свой успех вверх по Волге. Эти войска в принципе входили в состав Сталинградского фронта: туда были подтянуты армии под командованием Москаленко и Малиновского[408]. Опять готовился удар с целью отсечь северное крыло немецкой группировки, которое вышло на Волгу, и восстановить предшествующее положение. Когда там был сосредоточен такой, довольно солидный кулак, мы с Еременко поехали на командный пункт руководить операцией. Для проведения этой операции приехали из Ставки Жуков, Новиков, Маленков, командующий авиацией дальнего действия Голованов[409], начальник артиллерии Красной Армии Воронов и другие лица. Мы надеялись на успех.

В назначенный час началась артиллерийская подготовка, и мы предприняли наступление. К сожалению, и это наступление было неудачным, несмотря на очень хорошие сконцентрированные там войска. Говорили, что эти войска взяли с Дальнего Востока. Это были свежие, молодые, хорошо обученные люди. Но наше наступление захлебнулось, противник даже не попятился. Чем можно это объяснить? Все мы знаем, не раз повторяем, и правильно повторяем, что нет таких крепостей, которые нельзя было бы взять. Но если иметь соответствующие средства! Правда, полевые укрепления, которые возвели немцы, не были такими уж могучими крепостями. Видимо, не все было нами учтено и недостаточно было подтянуто войск, главным образом артиллерии.

Не сказал бы, что артиллерия недооценивалась нами. Нет, артиллерию еще до войны мы называли «богом войны»[410]. Не знаю, кто первым высказал эту мысль и откуда она к нам пришла. Кажется, дошла из старых, наполеоновских времен. Наполеон ведь особенно ценил артиллерию. Во всяком случае, и Сталиным, и нашими военными ее значение оценивалось по достоинству. Если же ее недостаточно сосредоточили, значит, артиллерии просто не было в нужном количестве. Поэтому-то наступление, которое не поддержали хорошими артиллерийскими усилиями, не имело успеха.

К чему я это говорю? Я очень высоко ценил, да и сейчас ценю (повторяю не единожды) Георгия Константиновича Жукова. Уважаю его за трезвость ума, смелость, простоту и напористость. Считаю, что он обладает высокими командирскими качествами. Ценил его и как боевого товарища. Тогда у меня с ним были наилучшие отношения. И вот все же, несмотря, казалось бы, на все благоприятные условия, наличие там Жукова и представителей всех родов войск, других сильных командиров, мы не решили задачи. Дело заключается в том, что одних личных качеств недостаточно. Нужны, и война это показала, средства истребления вражеской боевой техники, средства уничтожения живой силы противника, средства разрушения его укреплений. А это – артиллерия, это танки, это пулеметы, это зенитные орудия и зенитные пулеметы для прикрытия с воздуха наших войск, чтобы противник не мог безнаказанно дезорганизовывать ведущих наступление. Всего этого мы еще не имели.

Жуков рассказал мне тогда (мы по-товарищески делились впечатлениями; он поехал на какой-то участок фронта, возвратился оттуда и делился увиденным): «Ты знаешь, ехал я к линии фронта, а раненые шли оттуда. Двигалась в тыл группа раненых, и я выругался: “А, леворучники!” (тогда гуляло такое слово: подставляли левую руку под пули, чтобы получить ранение и уйти в тыл. К сожалению, довольно широко гуляло это, порой незаслуженное, оскорбительное выражение в адрес наших бойцов). Один из них глянул на меня да говорит: “Товарищ генерал, леворучники идут потому, что они еще могут ходить, а вот те, которые получили пули в голову, они все там лежат. Я-то видел, сколько их там лежит”. И так глянул на меня выразительно. А ведь правду он сказал. Не могу забыть, как он на меня посмотрел пронзительно». Сильное произвел этот боец впечатление на Жукова.

Захлебнулось наступление, а в скором времени забрали у нас этот участок фронта. И это было правильно, потому что мы находились в Сталинграде, а сей участок лежал к северу за Сталинградом, и с ним была очень плохая связь. Кроме того, перед теми войсками ставилась обособленная задача – не дать возможности противнику развивать успех вверх по Волге. Создали там новый фронт, Донской. Командующим назначили Рокоссовского[411]. Непосредственная связь у нас с ним прервалась, и мы имели с ним контакт лишь как с соседом. Членом Военного совета Донского фронта стал Кириченко, который до того был членом Военного совета Сталинградского, а потом Южного фронтов. Не помню, кто был у них первым членом Военного совета, а Кириченко являлся вторым. Второй занимался вопросами тыла и обеспечения войск, оперативные же вопросы решал первый член Военного совета.

В это время я опять был вызван в Москву. То, что я услышал там, было сочинено безусловно Маленковым. Мол, командующий и командный состав войск Юго-Западного и Южного фронтов, которые отходили от Дона на Сталинград и тут заняли оборону, с 1941 года привыкли только к отступлению. Поэтому, мол, они организуют оборону недостаточно стойко, поддаются панике и отступают. Надо заменить весь этот командный состав. Стали заменять. Заменили многих. Но это была совершенно ни на чем не основанная, просто обывательская точка зрения. Она была пущена в ход Маленковым для того, чтобы оправдать его поездку в Сталинград, чтобы снять с себя ответственность и взвалить ее на других. Он изобрел столь никчемную теорию, а потом она гуляла повсюду.

Среди военных возникли и другие нехорошие настроения. Вот мы отступаем. Почему отступаем? Потому, что солдат не чувствует, за что он должен воевать, за что же должен умирать. Возьмем Первую мировую войну. Тогда у солдата была земля, было свое хозяйство. Он воевал за всю Россию, но воевал и за свой дом. А сейчас – все общее, все колхозное. Нет конкретного стимула. Это уже, на мой взгляд, была теория антисоветская, антисоциалистическая. Она взваливала ответственность за наши неудачи на советский строй, на социалистические начала, которые были заложены в СССР. Конечно, это подмоченная теория, теория людей, которые начали страдать упадничеством и выдумывать неправильные объяснения нашим поражениям. Потом жизнь опровергла эти утверждения. Если кое-кому, кто сейчас носит довольно высокие воинские звания, напомнить, что им были присущи в свое время такие рассуждения, то они, наверное, возмутятся и скажут, что это клевета. К сожалению, такое было! Было, и ничего тут не сделаешь. Но мы это пережили. А конец подобным «объяснениям» был положен разгромом войск Паулюса под Сталинградом.

Пока же продолжались упорные бои, противник шаг за шагом теснил наши войска, которые с запада отходили глубже в город. Враг стал вползать за городскую черту. Наша оборона уже строилась непосредственно в городе, используя его строения – и дома, и иные сооружения. В командном пункте, который располагался на р. Царице, теперь стало небезопасно. Мы искали возможность перейти несколько глубже в тыл. Но в городе ничего подходящего не нашли, кроме места, которое находилось на самом берегу Волги (там теперь устроена набережная, и не осталось никаких следов нашего командного пункта). В береговом откосе были вырыты две траншеи. Это убежище строили для себя Сталинградские чекисты, но не успели закончить, а только сделали углубления. Под землей эти два тоннеля должны были соединиться и образовать подкову. Но этого сделано не было, просто пробили две дыры, раскрепили их деревом. Как ямы были брошены в процессе их строительства, такими мы их и заняли. Одну дыру тоннеля взяли мы с Еременко, во второй расположили небольшой обслуживающий штабной персонал.

Там были очень плохие условия для работы. Стоял элементарный столик, за ним сидели мы с командующим, а рядом с нами находился с рацией связной, молодой парнишка в летней грязной гимнастерке. Сидел он и монотонно повторял: «Я ландыш, я ландыш. Перехожу на прием». Так, не останавливаясь ни на минуту, повторял он все время эти слова, чтобы непрерывно поддерживать связь на случай, если потребуется отдать какое-то распоряжение. С нами тогда же был заместитель командующего авиацией дальнего действия генерал Скрипко[412]. Он получал задания, какие бомбить районы, и сейчас же передавал задания в авиачасти, которые и посылали к нам свои бомбардировщики. Раскладывались сигнальные костры, указывавшие, в каком месте наносить удары. Это очень помогало нашей пехоте.

Мы широко использовали там 85-мм зенитные пушки. Они хороши были и как зенитные, и как противотанковые орудия. Часть артиллерии находилась у нас на левом берегу, укрытая в лесу. Так как немцы подступили уже близко, она оказывала существенную помощь нашей пехоте, которая вела бои непосредственно в Сталинграде. У нас имелись кое-какие фронтовые средства в Волжской военной флотилии. Ею на нашем участке командовал контр-адмирал Рогачев[413]. Потом мы нашли два дальнобойных орудия, которые были изготовлены артиллерийским заводом, но не вывезены в результате подхода немцев к Волге. Мы решили дать задание Рогачеву, чтобы он нашел обслуживающий персонал к этим двум пушкам и подвез снаряды из Камышина, с тем чтобы можно было вести огонь по противнику прямо с местонахождения пушек – на территории завода. Пушки были неподвижными и стреляли прямо с завода, пока не были выведены из строя авиацией противника.

Помню и такой эпизод. Потом мы часто шутили по этому поводу. Днем Скрипко приходил отдыхать. У нас стояла там железная кровать. Он располагался на этой кровати и спал, потому что он «ночной человек», связанный с дальней бомбардировочной авиацией: ночью работал, а днем отсыпался. Как-то мы с Еременко вызвали Рогачева и поставили задачу, куда открыть огонь из тех двух пушек. Он привел к нам командиров этих орудий. Когда все указания были даны, контрадмирал, не знаю зачем, скомандовал матросам: «Кру-гом!» Там, в тоннеле, лежала доска, они стояли на ней и «дали шаг». Загудел тоннель. Тут Скрипко вскочил, сразу надел планшет на шею, смотрит на нас, что же мы сидим спокойно? Я его успокоил: не разрыв бомбы, дескать, а так звучат в тоннеле матросские сапоги. Скрипко молча снял планшет, повалился на кровать и мгновенно заснул. Он был крайне утомлен.

Дальнейшее наше с командующим пребывание в Сталинграде мы считали нецелесообразным. Мы были отрезаны от «большой» связи, а связь с левым берегом Волги была очень слабой, настоящего кабеля у нас не имелось. Лежал там какой-то легкий, который мы проложили подручными средствами через Волгу. Он обеспечивал крайне неустойчивую связь. А самим уехать на левый берег нам было просто невозможно, потому что для участия в работе штаба требовалось бы всякий раз преодолевать Волгу. Да и приезд к нам с докладами командующих и посыльных был бы сопряжен с такими же трудностями. Поэтому мы решили перенести весь свой командный пункт на левый берег. И когда составляли очередное боевое донесение, то приписали, что просим разрешить перенести командный пункт на левый берег. Там у нас был оборудован настоящий командный пункт и имелся пункт связи со всеми армиями фронта. Послали донесение. Прошел день, ни слуху ни духу. Мы повторили, и уж не знаю, сколько раз еще повторяли, но ответа все не поступало: ни запрета, ни разрешения.

Вот типичная тактика Сталина. Он был, наверное, против, но прямо о том не говорил. А ведь мы сами без его разрешения не могли оставить прежний командный пункт и перейти на левый берег. Потом Сталин позвонил по иному вопросу. Я в разговоре с ним сказал: «Товарищ Сталин, мы уже не раз просили вас разрешить нам перейти на левый берег. Генштаб ответа не дает. Я прошу разрешить нам это, потому что интересы командования требуют, чтобы мы перешли туда». Он отвечает: «Нет, это невозможно: если войска узнают, что командующий со штабом уехали из Сталинграда, то Сталинград падет». – «Нет, товарищ Сталин, я смотрю на это не так, потому что сражаются ведь войска, а не штаб фронта. Тут же рядом с нами находится штаб 62-й армии, которой командует Чуйков. 62-я армия обороняет Сталинград. Мы назначили члена Военного совета фронта Гурова членом Военного совета этой армии, с тем чтобы усилить руководство ею. Мы абсолютно уверены, что Чуйков и Гуров вполне справятся со своей задачей и все сделают для того, чтобы не допустить противника занять Сталинград». Сталин: «Ну хорошо. Если вы так уверены, что фронт будет держаться и оборона не будет нарушена, то разрешаю вам перейти на левый берег. Только оставьте в Сталинграде представителя штаба фронта, который докладывал бы вам, чтобы вы знали о положении дел через своего человека, а не только через командующего армией Чуйкова». Отвечаю: «Хорошо. Мы оставим первого заместителя командующего войсками фронта генерала Голикова».

Сталин хорошо знал Голикова и согласился. Стали мы готовиться к переезду. Подготовились за сутки и на рассвете переправились на лодках на левый берег. С нами было очень мало людей. Начальник штаба фронта уже давно находился на левом берегу. Начальником штаба тогда был Захаров[414]. Он приехал к нам вместе с Еременко. Еременко относился к нему с уважением. Я его тоже уважал. Он заслуживал уважения, за исключением одного своего порока: дрался, бил подчиненных ему офицеров. Этот порок поощрялся и со стороны Сталина, и со стороны Еременко, который знал настроения Сталина. Сталин, беседуя с Еременко, часто говорил, что надо «бить по морде». Когда такие указания выполняли недалекие люди, то это одно дело; но Захаров был образованный человек, имел хорошее военное образование[415] и толково разбирался в военных вопросах. Если поговорить с ним, то он производил впечатление дельного человека, верно рассуждающего. Однако имелся за ним такой вот порок.

Воздушной армией[416] командовал на фронте у нас Хрюкин. Молодой, высокий такой, очень приятный человек, Герой Советского Союза. Я считал, что он находится на своем месте, уважал его и поддерживал. Звание Героя он получил за участие в освободительной войне Китая против Японии. Он сражался в небе Китая на стороне Чан Кайши (мы тогда поддерживали Чан Кайши). Человек он был опытный, прежде служил летчиком-истребителем. Но воздушные силы у него в армии были ограниченные, самолетов имелось малое количество. Однако он самоотверженно дрался с врагом. Заместителем у него был тоже очень хороший летчик, Нанейшвили, грузин[417]. Сам прежде тоже истребитель, но уже в летах, полный человек, летать он, конечно, был уже не способен. Как организатор он был очень хорош, к тому же порядочный и добросовестный человек и толковый генерал.

Мы с Еременко, вызвав Голикова, сказали ему, что получили разрешение перенести командный пункт фронта на левый берег Волги и хотим, чтобы вы остались здесь, на прежнем командном пункте, сохранили связь с командующим 62-й армией и докладывали нам отсюда о положении дел. Сказали также, что он тут останется ненадолго. Мы полагали, что длительное пребывание его на правом берегу ничем не будет оправдано. Кроме того, это могло быть плохо расценено Чуйковым как командармом-62: он мог подумать, что оставлен человек, который был бы ему пилой от штаба фронта. Командующие не любят таких. Они производят впечатление надоедливых соглядатаев. Чаще же всего о них говорят, что они попросту мешают работать. Тем более я уже увидел, что характер у Чуйкова крутой, и можно было ожидать всяческих эксцессов.

Наше предложение вывело Голикова из себя. Он страшно изменился в лице, однако сдержался и вышел из помещения, а потом улучил момент, когда я остался один, и обратился ко мне, буквально умоляя не оставлять его здесь. Я никогда еще никого не видел в таком состоянии за всю войну, ни одного человека – ни военного, ни гражданского. Он просил не оставлять его тут, мотивируя просьбу тем, что все погибло, все обречено: «Не бросайте меня, не оставляйте, не губите, разрешите мне тоже выехать», – умолял он просто в недопустимом тоне. Я ему: «Послушайте, что вы говорите? Поймите, товарищ Голиков, здесь стоит целая армия, которая ведет упорные бои. Вы видите, как стойко она держится. Как же вы смеете говорить, что все обречено, что все погибло? Это не вытекает из обстановки, которую мы сейчас имеем на фронте. Вы видите твердость, с которой ведут бои наши войска. Это ведь не то прежнее положение, когда мы за день оставляли врагу добрый десяток километров территории. Здесь этого нет, да и не предвидится. Что же вы?» А он опять повторял одно и то же. Тогда я сказал: «Как вы себя держите?» Но на него ничто не действовало. Тогда я добавил, что есть решение Ставки, товарищ Голиков, которое должно выполнить. «Делайте, что приказано!» На этом разговор окончился. Разговор произвел на меня ужасное впечатление. А потом Голиков то же самое повторил при Еременко.

Одним словом, мы его оставили, а с ним – офицеров связи, сами же переехали на левый берег реки. Не помню, сколько дней прошло, как получили мы записку от офицера, который находился при Голикове и сообщал, что Голиков совершенно потерял голову и не владеет собой, ведет себя как человек, утративший рассудок, лезет на стенку, поэтому его пребывание в армии не только не приносит пользы, а даже вредно: он заражает таким своим состоянием других. Этот офицер просил нас принять соответствующие меры. Получив такое сообщение, мы приказали Голикову, чтобы он покинул прежний командный пункт и переправился к нам. После этого у нас с Еременко отношение к Голикову резко изменилось: его состояние и такое его поведение наложили на это свой отпечаток. Вскоре произошел еще один случай, не благоприятный для Голикова.

Сложились тяжелые условия с переправой в войска боеприпасов и пополнения. Связь со Сталинградом через Волгу была очень трудной. Переправа обстреливалась вражеской артиллерией и подвергалась авиабомбежке на всех участках. Нами принимались особые меры, чтобы обеспечить нормальный подвоз боеприпасов, продовольствия и пополнения. Однажды мы приказали Голикову, чтобы он поехал туда и сам обеспечил переправу. Да, условия были тяжелые, это я понимал. Однако он, поехав, не выполнил задания, вообще ничего не сделал, потом приехал и доложил, что противник очень сильно бомбил или обстреливал переправу, так что ничего не получилось. Раньше мы посылали туда с тем же заданием офицеров, и те хотя и с трудом, но что-то делали. И мы вынесли Голикову выговор за невыполнение указания о перевозке боеприпасов. Голиков, видимо, пожаловался на нас Сталину, но тогда ни я с ним, ни он со мной не вели бесед на эту тему и не объяснялись.

Однажды случилось еще и так. Мы с Еременко выехали на берег Волги, к речной флотилии. Прибыли в район Рынок и наблюдали, как используется артиллерия флотилии. Она там особой роли не играла из-за своей малочисленности. Но, как говорится, на безрыбье и рак рыба. Мы считали, что это одна из наших опор – артиллерия речной флотилии. Когда возвращались обратно, смотрим – едет Голиков навстречу. Мы остановились, и он вышел из машины. «Куда едете?» – «Еду на аэродром, улетаю в Москву. Хорошо, что встретились, я хочу с вами попрощаться». – «Как это вы вдруг уезжаете?» – «А вот, я получил предписание товарища Сталина прибыть в Москву». – «Да ведь мы случайно с вами встретились. А то бы вы уехали, а мы и не знали бы, где искать вас, где вы находитесь». – «Я получил приказ и уезжаю!» И уехал. Конечно, мы посудачили потом отнюдь не в пользу Голикова. Ведь если бы он был на месте командующего войсками, то тоже остро реагировал бы на человека, который так поступил. Ну, что ж теперь, уехал так уехал, и нечего больше разговаривать. Мы ведь беседовали с ним только о форме поведения, а по существу, ничего не имели против его отъезда.

Спустя какое-то время нам прислали нового заместителя командующего, генерала Попова Маркиана Михайловича[418]. Раньше Попов командовал армией; какой номер этой армии, сейчас не помню. О Попове у меня остались наилучшие воспоминания. Я с ним вместе много работал, когда было принято решение подготовить наши войска для окружения группировки Паулюса. Сосредоточение войск, поездки в эти войска – все это мы делали вместе с Поповым. Еременко никак не мог оправиться от давнего ранения, у него постоянно болела нога, ездить и ходить ему было трудно, поэтому он на дальние расстояния не выезжал. А когда выезжал, то я видел, что это для него затруднительно, и не хотел побуждать его ездить туда, где можно было обойтись без его поездки. А Попов – здоровый, еще молодой человек. Ему, как говорится, и карты в руки. Человеком он был знающим военное дело.

Позвонили из Москвы, чтобы я прибыл. Приехал в Москву, встретился со Сталиным. Сталин начал меня упрекать, что я допускаю неправильное отношение к генералам, что не защищаю их и т. п. Говорю: «О чем и о ком идет речь? О каком именно генерале? Что вы имеете в виду? Я, собственно, таких случаев не знаю». – «Вот, например, Голиков. Мы вам послали Голикова, а к Голикову вдруг такое отношение». Главным образом Сталин напирал при этом на Еременко: такой он сякой, и прочее. Я был поражен. Прежде Сталин буквально боготворил Еременко, носился с ним, выставлял его как самого хорошего боевого генерала, сам мне об этом говорил, когда мы искали, кого назначить командующим войсками Сталинградского фронта. И вдруг – такое! Правда, прошло уже немало времени после того разговора, противник вполз в Сталинград, бои велись в самом городе. Но это были упорные бои: мы несли потери, и противник тоже нес потери, Сталинград не взял и не возьмет, если нам, конечно, будут оказывать помощь.

Отвечаю: «Товарищ Сталин, я не знаю, что вам рассказывал Голиков, я же должен вам сказать, что если Голиков говорил, что к нему сложилось такое отношение, тогда и я обязан рассказать о причинах нашего плохого отношения к Голикову». И я рассказал о событиях в связи с оставлением фронтового командного пункта в Сталинграде: как мы с ним беседовали, как Голиков держал себя, как выражал абсолютную неуверенность в нашей победе, выказывал даже обреченность и буквально со слезами умолял не оставлять его там. Сталин посмотрел на меня с удивлением. Я понял, что он не допускал такой мысли, не знал этого. Я продолжал: «Поэтому наказание, которое мы наложили на Голикова, было обосновано. Я, собственно, и не понимаю, почему вы так обрушились на Еременко и на меня. Я защищаю, кого следует; но не могу защищать тех, кто заслуживает осуждения». – «Ну вот, а мы решили снять Еременко». – «Если, товарищ Сталин, вы решили отменить наше решение, вы, конечно, сделаете это, но это будет неправильно». – «Почему?» – «О Еременко существуют разные мнения. Как почти у каждого человека, у него много противников, которые не уважают его. Я же, будучи членом Военного совета, прошел с ним через ответственный момент и считаю, что он как командующий войсками (не буду говорить о других качествах, потому что на войне главное – военные качества) вполне отвечает своему назначению и положению. Он оперативен, со знанием дела руководит войсками. Вы посмотрите, как организована оборона Сталинграда, и осуществляется она сейчас тоже хорошо. Это ведь заслуга командующего». Привел я и другие доводы.

Сталин сначала наседал, но потом стал сдавать, отступать и в конце концов прекратил нападать на меня. Пора мне уезжать, и он сказал: «Можете лететь». Когда мы прощались, он пожал мне руку: «Хорошо, что мы вас вызвали. Если бы мы вас не вызвали, то сняли бы Еременко. Я уже решил снять его. Ваши доводы, ваши возражения убедили меня. Надо его оставить». Отвечаю: «Очень правильно делаете, товарищ Сталин, очень правильно». Я сейчас не стану рассказывать, как я противопоставлял военные качества Еременко тем другим, которые как плохие называл Сталин. «Ладно, оставим его». И я улетел. Таким образом, оказалось, что все это было навеяно рассказами Голикова. Я был просто удивлен. Я высоко ценил партийные качества Голикова, и у меня не было оснований сомневаться в них. Но, когда он допустил такую вещь, доложил о своей деятельности очень субъективно, я изменил свое мнение и о его партийных качествах. Если бы он рассказал Сталину хотя бы десятую часть того, что говорил мне и Еременко, когда мы его оставляли на правом берегу, то Сталин и разговаривать с ним не стал бы. А Голиков, вместо того чтобы правильно оценить свою слабость, все свалил на командующего войсками и на меня. Думаю, что Сталин спросил его: «Ну ладно, Еременко, а как Хрущев?» – «А Хрущев тоже не защищал меня. Он с Еременко заодно». Если он так ответил, то это было верно, в этом вопросе мы были заодно с Еременко. Тут каждый честный человек мог занять только такую позицию.

Я вернулся на Сталинградский фронт. У нас продолжалась подготовка к окружению группировки немцев. Как возникла мысль об окружении там противника? Не говорю, что она возникла только у нас, то есть у меня и Еременко, нет, она, возможно, возникала и у других. Но в целом этот вопрос назрел. Чем это было вызвано? А вот чем. Бои на Сталинградском фронте затянулись. Противник сосредоточил усилия на довольно узком направлении. Это говорило о его слабости: на широком фронте он наступательных операций вести не мог и бросал живую силу в город, как в мясорубку. Самые тяжелые бои велись в самом городе. А там обороняющимся было легче, чем тем войскам, которые наступали. От наших войск мы получали донесения, что у противника на флангах его группировки – очень жиденькая оборона. Мы посылали туда разведку. Наша разведка переправлялась через Дон и довольно глубоко забиралась в тыл к немцам. Не всегда она докладывала правильно. Мы ловили их на слове, когда разведчики просто врали и не были в тех пунктах, о которых докладывали. Но это являлось исключением. Как правило, разведка работала добросовестно и докладывала правильно. Она сообщала, что за Доном войск противника нет. На левом фланге фронта у нас стояла 51-я армия. Там тоже была слабая оборона у противника. Главным образом, там находились румыны – очень неустойчивое войско. Командующий 51-й армией докладывал, что там у врага слабые силы, и он мог бы разделаться с ними.

Мы решили проверить боем, насколько устойчиво это направление у противника, и приказали командующему 51-й армией провести такое испытание, а кроме того, специально вызвали командира одной из дивизий, перед которым поставили задачу, на каком направлении нанести удар и какими силами. Строго приказали ему, если удар окажется успешным, чтобы он не продвигался вглубь больше, чем на такую-то глубину. Если появятся пленные, то вести себя с пленными корректно, чтобы не оставить «следов», которые мог бы использовать затем противник. Командир дивизии, хороший такой человек лет 45, коренастый и полный, основательно поседевший, но бодрый и крепкий, отвечает: «Хорошо, я все выполню». Он быстро организовал удар и легко смял противника, углубился в его оборону более даже намеченного, «перевыполнил» план, хотя мы его предупреждали, чтобы он этого не делал. Он захватил много пленных и расстрелял их. Потом противник это использовал в целях агитации против нас. Когда мы это узнали, то раскритиковали его. А он отвечает: «А куда я их дену?» Это, конечно, были неправильные действия. Противник позднее взял представителей солдат из разных своих дивизий, приводил их на это место и показывал: вот, мол, русские, не берут в плен, а расстреливают пленных. Немцы утрировали этот случай, усиливали его значение, пугая свои войска, чтобы те не сдавались в плен.

В целом наши войска прочно держали линию обороны, она была уже подоборудована. Это вновь нас подбодрило. Мы видели, что имеем возможность нанести удар на флангах противника и изменить положение дел под Сталинградом. Тогда мы с Еременко написали Сталину докладную, где высказали свое мнение. Это мнение сводилось примерно к следующему: по нашим данным, включая данные той разведки, которую мы забрасывали в тыл противника, и разведки боем, которой мы прощупывали устойчивость обороны противника, – у немцев за Доном пусто; сил, на которые они могли бы опереться, там нет. Мы не знаем, чем располагает Ставка, но если найти войска, которые можно было бы сосредоточить восточнее Дона и ударить отсюда к Калачу, а нам с юга ударить по южному крылу противника, то можно было бы окружить врага, который ворвался в город и ведет бои в самом Сталинграде. Чем располагала Ставка и были ли у нее такие возможности к тому времени, мы просто не знали. Знали только, что нам очень тяжело и что нам дают подкреплений очень мало. А если нам дают мало, значит, давать нечего. Так мы думали. И у нас даже возникла мысль – не запрашиваем ли мы лишку, потому что не знаем реального положения, которое сейчас сложилось в стране?

Спустя какое-то время к нам приехал Жуков. Он рассказал, что в Ставке имеется замысел, аналогичный тому, который мы с Еременко изложили в своей докладной, и предупредил нас, что об этой операции не должен никто знать и что он прилетел специально предупредить нас об этом. В данном случае подозрительность Сталина была полезна: чем меньше знает людей о готовящейся операции, тем лучше для самой операции. Жуков показал по карте, на каком участке должен будет нанести удар Сталинградский фронт. Это было как раз направление действий 51-й армии. Мы тоже считали, что нам ударить надо оттуда, где мы уже провели успешную разведку боем. Там лежит озеро Цаца. Южнее него вдоль линии обороны, которую занимала 51-я армия, есть возвышенность. Ее занимали румыны, у восточного же подножия располагалась наша оборона. Это нас не смущало: возвышенность была небольшой, там протянулись прикалмыцкие степи, равнина.

Кто бывал в тех местах, знает, что там простым глазом можно видеть вдаль на 20 километров, все просматривается насквозь. И я спрашиваю Жукова: «А что нам дадут для выполнения задачи?» Жуков: «Вы получите механизированный корпус в составе 100 с лишним танков, пехоты на автомашинах и артиллерии по штату, что положено. Потом получите кавалерийский корпус, он сейчас на подходе, им командует генерал Шапкин[419]. Еще есть боеприпасы. И что-то дадут из пехотных частей, но очень мало». Все это он рассказывал нам с Еременко. Потом мы с ним поехали в район намечаемого наступления, ознакомиться с условиями рельефа. Там все проглядывается, все видно, и нигде ни дерева, ни кустика. Я говорю: «Если будут войска, которые вы нам даете, плюс то, что мы имеем у себя, то у меня складывается полная уверенность, что мы прорвем оборону, сомнем противника и выполним свою задачу».

Мы должны были сначала занять хутор Советский, неподалеку от Калача-на-Дону. Советский я хорошо знал, мы еще не так давно сами были в Советском. С севера Ватутин[420] должен был спуститься со своими войсками по Дону и занять Калач. Мы же ударом на Советский облегчали выполнение задачи Юго-Западного фронта. Вот такой сложился план. Успех операции не вызывал сомнений. Мы были уверены, что немцы в Сталинграде будут окружены. С Жуковым у меня были, повторяю в который раз, очень хорошие отношения, и я ему сказал: «Товарищ Жуков, мы-то сделаем свое дело и окружим немцев. Надо полагать, что войска противника, когда окажутся в окружении, захотят вырваться. Куда им идти? Они не пойдут прорываться из окружения на север, они пойдут на юг. Чем мы их будем держать? У нас удержать их нечем. Они нас раздавят, вырвутся и уйдут». Жуков улыбнулся, посмотрев на меня, и отреагировал русской словесностью довольно крепкого концентрата и резкого содержания, добавив: «Пусть уходят, нам-то нужно, лишь бы они ушли, нам бы только Сталинград и Волгу высвободить». Я ему: «Это верно, это наша первая задача, но если бы нам дали больше средств, то можно было бы и перемолоть силу, которая навалится на нас и будет прорываться». – «Больше, – отвечает, – дать мы вам ничего не сможем». – «Ну хорошо». Жуков уехал.

Об операции знало очень ограниченное число людей, буквально считанное количество. Мы продолжали готовиться и ожидали механизированный корпус генерала Вольского[421]. Корпус был на подходе. Я познакомился с Вольским. На меня он произвел очень хорошее впечатление: знающий человек. Мне хорошо отрекомендовали его и другие лица. О нем говорили, что это большой сторонник использования танковых войск и разбирается в методах применения танков в современной войне, что на него можно положиться, что он покажет себя здесь с должной стороны. Вот подошел корпус. Мы назначили ему место переправы у большого села с высоким берегом, там были приготовлены съезд и паромная переправа. Переправившись, корпус мог оттуда двигаться к месту сосредоточения у Сарпинских озер.

Потом к нам прибыл Тимофей Тимофеевич Шапкин, старый русский воин, человек уже в летах, среднего роста, с окладистой бородой. У него сыновья уже были не то генералы, не то полковники. Сам он служил в царской армии, воевал в Первую мировую войну. Еременко говорил мне, что он имел четыре Георгиевских креста. Одним словом, боевой человек. Когда он нам представлялся, на его груди Георгиев не было, но три или четыре ордена Красного Знамени украшали его грудь. Я встретил его с большим уважением и почтением, умиленно смотрел на него и слушал рассказы старого воина. С ним пришел и его заместитель, молодой, красивый и очень подготовленный человек, туркмен по национальности. Это был уже современный человек, он был душой кавкорпуса, но не успел повоевать, был убит. Когда начались главные бои, он был уже мертв: при подготовке операции разъезжал по своим частям, и на одном переезде его с воздуха расстрелял в автомашине «мессершмитт». Я очень жалел этого генерала. Однако не он был первым, не он и последним. Многих поубивал противник таким образом.

Как же готовилась эта операция? Прилетел к нам Василевский. К тому времени прибыл уже и Вольский, прибыл Шапкин с кавалерийским корпусом. Накапливались боеприпасы, артиллерия. Одним словом, то, что должны были получить, мы уже в основном получили. Мы с Василевским и Поповым поехали втроем к Вольскому. То была наша главная сила. Поехали мы проинформироваться и посмотреть, как обстоят у него дела. Наступила осень. На юге, под Сталинградом, осень, оказывается, бывает очень холодной и дождливой, с пронизывающим ветром. Части Вольского уже переправились через Волгу и разместились в указанном селе. Противник бомбил их, но не сильно. Видимо, не заметил, когда Вольский переправлялся со своими танками. Иначе враг мог бы нанести при переправе довольно существенный урон. Волга там широкая, берега крутые, не так-то легко перебраться на правый, высокий берег. Доклад Вольского произвел на нас приятное впечатление. Мы поговорили с танкистами. Было видно, что люди готовы к делу и рвутся в бой.

На обратном пути мы, замерзнув, заехали погреться к Попову. Попов имел свой командный пункт невдалеке от места высадки, справа от мехкорпуса. Как раз тогда у него был день рождения. Мы с Василевским ехали в принципе к Толбухину, в 57-ю армию[422]. В штаб фронта я не поехал потому, что это было далеко. Штаб фронта тогда находился на левом берегу Волги, в районе Ахтубы, в местечке Райский Сад. Я редко бывал в то время в штабе фронта, больше у Толбухина, как раз неподалеку от переправы. Войска, которые сосредоточивались для удара, тоже находились в этом районе. Поэтому удобнее всего было расположиться у Толбухина. Но Попов стал уговаривать нас: «Ну, хоть на полчаса заезжайте, у меня день рождения, я очень хотел бы, чтобы вы зашли сегодня, потом поедете». Ну, мы и заехали.

Известное дело, раз день рождения, да еще в обстановке предстоящего наступления! Мы поздравили его и довольно много выпили. Я видел, что Маркиан Михайлович доволен своим днем рождения. К сожалению, он увлекался выпивкой больше, чем позволяли его здоровье и интересы дела. Если бы у него не было этого недостатка, то он с большей пользой смог бы приложить свои способности на благо Вооруженных Сил. Я считал его очень одаренным человеком. Чудесным, интересным человеком. Но он выпивал. Он сам знал этот свой недостаток, да и все это знали. Мы действительно недолго задержались у Попова, сели в машину, завернулись в бурки (хорошее средство защиты от сталинградских ветров) и поехали к Толбухину. Приехали поздно, обогрелись. У Толбухина была вырыта в речном берегу хорошая баня.

Развернулась подготовка к наступлению. С каждым днем у нас вырастала уверенность в успехе. Мы ждали дня наступления, как торжества. Абсолютно были убеждены, что это наступление принесет нам радость, хотя еще не вполне конкретно представляли себе глубину радости. А это стало потом радостью для всего прогрессивного человечества, которое прилагало свои усилия для победы над Гитлером. Я был удивлен ранними заморозками. Рано, очень рано начали появляться льды на Волге. Было холодно, особенно ночью и по утрам. Днем же пригревало солнце и становилось тепло. Наступление должно было начаться 19 ноября, но потом для нашего фронта начало было перенесено на 20 ноября. Так потом и случилось. Вечером 7 ноября мы с Василевским приехали к Толбухину и узнали, что утром 7 ноября состоялось торжественное заседание в Москве и что на нем выступил Сталин с докладом. Это нас приободрило. Мы радовались, что жизнь в столице нормализуется, что столица чувствует себя уверенно и что доклад был сделан именно Сталиным.

Подготовка к наступлению шла полным ходом. Торопились, сосредоточивали войска, лучше овладевали техникой, особенно в танковых войсках. Обучали солдат практическим действиям, однако не в поле, а на картах, потому что в поле выводить танки было невозможно. Вывести их – значит привлечь внимание авиации противника и понести потери, а главное – преждевременно насторожить противника. Главным условием успеха была внезапность нашего удара. Каждый род войск, каждая воинская часть готовили себя, чтобы задача, которая была поставлена, была бы решена как можно быстрее, эффективнее и с меньшими потерями. Мы неоднократно выезжали в части вместе с Поповым. Ездили и с Еременко, несмотря на трудности, которые он с больной ногой встречал при поездках. Мы отправились с ним даже в самое отдаленное место, 51-ю армию. Командовал ею генерал Труфанов[423]. Я потом встречался с ним уже после войны, когда мы с Микояном и Булганиным летали на Сахалин. Труфанов командовал там войсками.

Приехав, мы опять же занимались разбором предстоящей операции. Труфанов докладывал план того, как он будет действовать. Мы проверяли, какие части прибыли и в каком состоянии. Одним словом, разбирали все вопросы, которые связаны с успешным решением задач, поставленных перед фронтом. Труфанов должен был нанести удар в юго-западном направлении и прорвать румынскую линию обороны. Основные наши силы в 51-й армии – механизированный корпус Вольского, пехотные дивизии Труфанова и кавалерийский корпус. Этого недостаточно, чтобы удержать противника в кольце после окружения, если тот навалится на нас для прорыва на юг. Но вполне достаточно, чтобы, прорвав оборону, решить основную задачу: выйти механизированным корпусом на Советский и там соединиться с войсками Ватутина – войсками Юго-Западного фронта, которые должны были спуститься на юг по правому берегу Дона.

Все было четко рассчитано. Сейчас уже не помню, сколько отводилось нам времени на артиллерийскую подготовку. Может быть, два часа, может быть, и меньше. Не помню также, сколько мы имели боекомплектов снарядов для этого, но мы считали, что выделенного достаточно для решения задачи. Отвлекающий удар был организован на участке 57-й армии Толбухина. Здесь наших сил имелось очень мало. Задача заключалась в том, чтобы сковать, а если удастся, то и ввести противника в заблуждение. Главное, чтобы он не перебросил с этого участка войска на направление нашего главного удара. Решили, что я и генерал Попов выезжаем в 51-ю армию, на участок главного удара, а Еременко выедет к Толбухину: его армия была ближе других по отношению к штабу фронта. Правда, она наносила вспомогательный удар. Начальник штаба Захаров выедет в 28-ю армию, в Астрахань[424]. Там тоже намечалось провести демонстрацию наступления, с тем чтобы сковать противника.

Мы много тогда думали и беседовали с Василевским об этой операции. Он был приятным собеседником. С ним можно было говорить по всем вопросам. Вдруг за день до начала операции позвонил Сталин. Мы должны были ночью 19 ноября выехать в пункты, каждый в свой, откуда будет начато наступление каждой из групп войск. Сталин спросил меня: «Куда поедет начальник штаба Захаров?» – «Мы решили, что он поедет в Астрахань. Это спокойный участок, но нужно все-таки поехать к Герасименко, с тем чтобы на месте все проверить и начать успешно действовать. Я с Поповым выезжаю на участок главного удара, в 51-ю армию, к генералу Труфанову. Еременко выезжает к Толбухину, на участок вспомогательного удара». Сталин не сделал никаких замечаний и только сказал: «Вы предупредите генерала Захарова, чтобы он там не дрался». Мне было довольно странно услышать от Сталина такое замечание. Он так сказал впервые, а больше я от него этого не слышал. Видимо, у него тогда наметился какой-то поворот. Он ведь всегда говорил, что надо «бить морду». «Что вы его слушали? Морду бы ему набить!» Этот мордобой прививался командному составу. Пользовались этой рекомендацией Сталина и Еременко, как я уже рассказывал, и Захаров, и другие лица. Многие пользовались. И вдруг Сталин говорит: «Вы ему скажите, чтобы он там не дрался».

И я рассказал Василевскому, что вот Сталин так сказал. Мы посмеялись над этим, потому что Василевский тоже хорошо знал позицию Сталина в этом вопросе. Сталин не любил, чтобы такое его указание рекламировали, хотя и толкал всех, с кем соприкасался, на это. Потом мы стали думать, как же сказать про это Захарову? Как преподнести ему эту пилюлю? Я предложил: «Товарищ Василевский, давайте порекомендуем, чтобы это сказал Еременко. Не вы и не я, а пусть Еременко. Еременко сам толкал его на такие действия и сам этим пользовался, поэтому пусть он сам и скажет». Захаров был большим любимцем у Еременко. Нужно заметить, что как военнослужащий Захаров заслуживал уважения. Я к нему тоже хорошо относился, за исключением этого недостатка, который знал за ним и который возмущал меня. И я сообщил Андрею Ивановичу: «Сталин позвонил и спросил, куда мы разъезжаемся. Он, наверное, и с Вами разговаривал?» – «Да, он со мной тоже разговаривал». – «Не знаю, говорил ли он вам, мне же сказал еще и о том, чтобы предупредить генерала Захарова, чтобы Захаров не позволял себе драться, когда поедет в 28-ю армию, а если позволит это себе, то будет наказан. Лучше всего, Андрей Иванович, именно вам сказать это Захарову и предупредить его».

Еременко принял от меня такой совет очень настороженно. Говорил ли с ним Сталин и говорил ли об этом, не знаю. Может быть, и не говорил. Может быть, он только мне сказал это. Какие соображения были у Сталина, не знаю. Вечером мы сошлись в землянке Еременко: он, Захаров, Василевский и я. Вносились последние уточнения в план. Докладывал Захаров. Все вопросы обсудили, надо было разъезжаться. Ехать всем, особенно Захарову, было далеко. Я смотрю на Еременко. Осталось только одно: чтобы Еременко сообщил условленное Захарову. А он не говорит, у него язык не поворачивается. Я ему: «Ну, Андрей Иванович, надо разъезжаться». – «Да, надо разъезжаться». Я: «Так мы поехали. По-моему, все ясно?» – «Да, все». Одним словом, тянет он. Я стал уже беспокоиться. «Ну, Андрей Иванович, нам надо разъезжаться и следует сказать товарищу Захарову, как же?» – «Да, да». И Еременко вдруг принял официальную позу и повернулся к Захарову. А они были большими приятелями. «Смотрите, товарищ генерал, вот вы поедете в 28-ю армию, так не позволяйте себе бить там людям морды. Иначе дело для вас плохо обернется». Тут Захаров немного приподнял голову, но глаза опустил: «Да что же я, уговаривать буду, что надо наступать?» Опять Еременко: «Товарищ генерал!» Тогда и я реплику подал, и Василевский поддержал, что, мол, товарищ Захаров, нужно вести себя сдержанно, иначе это может обернуться для вас неприятностью. Он пробурчал в ответ что-то невнятное. Трудно ему было такое замечание пережить. Я понимал, что это унижает человеческое достоинство и достоинство генерала, но вызвано это замечание было действиями, которые он себе позволял. А ведь такие действия и унижают больше всего достоинство человека и достоинство воина.

Сталинградский поворот

Перед началом нашего контрнаступления настроение у нас резко поднялось. Мы распрощались, пожелали друг другу успеха и разъехались. Я сел в машину с Поповым, Василевский поехал к Толбухину. Добрались мы к рассвету. Дороги были хорошие, ровные. Степь. Путь был нам знаком, и мы мчались на большой скорости. Приехали к Труфанову[425]. Все было готово, строго расписано, люди находились на местах, каждая часть получила свою задачу. Следовало только выждать время, которое намечено для начала операции, и потом начинать. Мы решили ограничиться артиллерийской подготовкой. Авиацию использовать не могли, потому что утром стояли густые туманы и летать было невозможно. Мы боялись, что авиация разбомбит наши же войска.

Для нас было, конечно, большим уроном, что не смогли нанести авиационный удар по переднему краю противника. Это еще больше дезорганизовало бы его, создало панику в румынских войсках[426] и облегчило задачу прорыва их линии обороны. Но не возникло такой возможности. Однако мы считали, что и артиллерией сможем способствовать прорыву линии обороны, потом тотчас введем в прорыв танковые войска, а за танками, когда они развернутся, пустим кавалерию – бросим кавалерийский корпус по тылам противника, чтобы дезорганизовать его тылы.

Наступило 20 ноября. Мы с командующим армией сидели на его командном пункте. Все было подготовлено. Артиллерия, как говорится, на взводе; пехота, механизированный корпус и кавалерийский корпус заняли позиции. Вот дан сигнал ракетой, и артиллерия открыла огонь. У меня создалось впечатление, что земля загудела. Мы вели очень интенсивный огонь. Но не помню сейчас, сколько у нас стояло орудий на один километр линии фронта. Позже, когда вели бои под Киевом, мы поставили на главном направлении более 300 стволов на километр. Потом и это количество было превзойдено. Тут и наполовину не было. Но по тому времени считалось, что много, что это большая артиллерийская мощь. И действительно, противник был дезорганизован. Кончили артподготовку и приказали пехоте занять окопы противника. Пехота, сейчас же начав продвигаться, особого сопротивления со стороны румынских войск не встретила. Румыны занимали там довольно выгодные позиции. Во-первых, они своевременно окопались. Во-вторых, находились на возвышенности. Небольшая, но все-таки возвышенность, так что они лучше нас просматривали местность перед передним краем, нашим же войскам нужно было преодолеть подъем, чтобы занять их позиции. Выгода по рельефу была на стороне противника, и он имел возможность выбора, когда возводил оборону.

Наши войска ворвались в окопы и повели рукопашный бой. Противник отходил. Мы приказали Вольскому[427] вводить механизированный корпус в прорыв. Ждем, а танков все нет да нет. Мы стали уже волноваться. Как же? Мы ведь теряем время. Враг может сорганизоваться и построить новую оборону на каком-то удалении в тылу, оставив передний край. Мы предполагали, что у него имеются там заранее оборудованные позиции. А танков нет. Что такое? Уже рассвело. Солнце взошло. Его самого не видно, потому что стоял туман, но все предвещало, что туман скоро рассеется. А механизированный корпус никак не может войти в прорыв! Мы с Поповым[428] решили: сядем на машину и поедем к Вольскому. Мы знали, где он находился. Проедем по его бригадам и буквально, как говорится, будем подталкивать их в спину или в другое место, чтобы ускорить выступление.

Когда мы с Поповым приехали в расположение танковых войск, то их организация произвела на меня неприятное впечатление, такой там был базар. Все хорошо видно, в поле ни кустика, и танки, и автомашины, и люди в открытую. Нам повезло, что стояла нелетная погода и самолеты врага не поднялись в воздух. Если бы авиация противника летала, то я не знаю, что́ бы она нам наделала в танковом корпусе, а уж о кавалерии и говорить нечего. Конечно, противник не сорвал бы наше наступление и задача все равно была бы решена, но урон он нанес бы нам немалый. Там была просто Сорочинская ярмарка, базар какой-то. Ведь коня и обоз не зароешь в землю, все в чистом поле. Картина была, я бы сказал, ужасная. Вольский все еще возился с командирами бригад, ставя им задачу. Мы начали его торопить – пора кончать, задачи следовало поставить раньше.

Разъехались мы по частям, стали выталкивать в наступление механизированный корпус. Я тогда считал, что это недосмотр Вольского, что он не подготовил своих командиров бригад. Позже я понял, что там, видимо, дело заключалось в другом, комбриги были проинструктированы, и каждый командир получил свою задачу вовремя.

Такое потом наблюдалось не только у Вольского, а и у других командиров танковых войск. Они нарочно медлили, выжидая, когда пехота расчистит путь, чтобы им не подставлять танки под огонь и не терять их при прорыве. Ждали, чтобы был развернут прорыв и легче было бы войти в него танковым войскам. К сожалению, такие рассуждения я потом слышал часто, да и не только слышал, а и сталкивался с ними у многих танкистов. Не буду называть фамилии. Сейчас эти люди занимают довольно высокое положение. Они прекрасно воевали и хорошо закончили войну. Но за многими мною замечался этот грех. Наконец, Вольский сдвинулся. А мы все ездили по полю, по его базару. Солнце стало пробиваться сквозь серость, туман рассеивался и поднимался. Смотрю, летают два самолета над передним краем противника и бомбят его. Я говорю: «Смотри, товарищ Попов, что же это такое? Чьи это самолеты? Вроде как наши. Да ведь там сейчас нет противника, он выбит, как же так? Может быть, это противник бомбит наши войска?» Мне было непонятно, Попову тоже. Конечно, в общем и целом мы радовались. Хорошее было настроение, что наша берет! Мы передний край прорвали, пошла в дело пехота. Но нас беспокоили эти два самолета. Потом, смотрим, эти самолеты поворачивают в нашем направлении и летят на бреющем полете над этим базаром, над танками и лошадьми. А все открыто, как на ладони. Вот самолеты заметили наш «виллис» и летят прямо на него. Вроде бы ваши самолеты? Попов: «Давайте-ка выскочим, разбежимся и заляжем. А то черт его знает, что получится». Выскочили из «виллиса», он в одну сторону, а я в другую. Самолеты прострочили по нам из пулеметов. Попов потом говорил, что очередь близко легла от него. Около меня тоже, но не в непосредственной близости, потому что я не слышал чмоканья пуль о землю. Улетели самолеты. Я говорю: «Все-таки наши. Почему же они нас обстреляли? Как они могли спутать? Этот район обозначен на всех картах, какими могли пользоваться наши летчики, район сосредоточения танковых войск и кавалерии для броска в прорыв».

Вытолкнули мы корпус вперед и вернулись на командный пункт к Труфанову. Там он нас уже порадовал первыми пленными. Сперва захватили десятка два, потом их стало больше. Среди пленных, помню, был один с фамилией Чайковский, русский, как он сказал мне, из Кишинева. Еще один пленный – очень интересный румын. Я его допрашивал. Из него ничего не надо было выжимать. Он сам понимал, насколько ложно положение румынских войск, понимал, что война идет не в интересах Румынии, а в интересах Германии, что Антонеску принес свою страну в жертву немцам. Мне его не приходилось пропагандировать. Он сказал, что он сын священника и что его настроения – не только лично его, такие же настроения присущи многим командирам, с которыми ему приходилось общаться. Я ему: «Вы, может быть, согласитесь написать тогда листовку или письма к этим командирам, чтобы они отказались от сопротивления советским войскам, сдались бы в плен и помогли тем самым и Румынии в борьбе против общего врага, против Гитлера?» – «Да, охотно соглашусь. Дайте мне бумагу, и я это сделаю».

Чайковский же по части листовок меня не интересовал. Он ведь был русский, так что фамилия Чайковский не произведет на румын впечатления, если он даже станет призывать их сдаваться в плен. А вот коренной румын, офицер румынской армии, кажется, ротой командовал, сын священника. Все это на румын, особенно на верующих людей, могло произвести впечатление. А Чайковскому я говорю: «Как же вы позорите такую громкую фамилию?» – «Да я, – отвечает, – понимаю, я знаю принадлежность фамилии, которую ношу. Но и вы поймите: не только я, а и другие русские были мобилизованы. Мы воевать не хотели. Свидетельство этому – мы у вас в плену в первые же часы боев. Это само гласит о том, что я не хотел воевать и при первой возможности сделал все, чтобы сдаться в плен. Другие действуют так же».

Потом пленные поступили в распоряжение разведки, а мы пошли в войска.

Надо было не только продвигаться вперед, но и сделать все, чтобы ускорить продвижение. Нас прежде всего интересовали подвижные войска Вольского, и мы снова поехали туда. Теперь рассказывать по дням, в хронологическом порядке, что происходило (думаю, каждый понимает мое положение), невозможно. Я помню сейчас только общую картину или отдельные яркие события.

Вольский двинул танки. Сопротивление противником оказывалось слабое.

Можно сказать, что вообще не было организованного сопротивления. На участке, где действовали наши главные силы, Вольский взял много пленных, много у врага было и убитых, очень много. Мы предупреждали Вольского, чтобы ни в коем случае не допускалось какого-либо насилия по отношению к пленным. Во-первых, это аморально. Во-вторых, опасно, потому что враг использует это против нас в своей агитации: советским войскам нельзя сдаваться в плен, они расстреливают пленных! Однако, когда мы стали продвигаться, я увидел много больших групп расстрелянных. Рядом стоят наши люди. И я сказал Вольскому: «Странное дело. Я наблюдал такую картину, что лежат расстрелянные». – «Нет, – говорит, – все убитые в бою».

Я не исключаю того, что, может быть, кое-где имело место нарушение нашей директивы под влиянием ненависти и озлобленности. Причины того были очень большие, и у каждого нашего бойца. Мы, отступая, видели, что́ оставляем врагу. К тому же располагали сведениями, как свирепствует враг на территории, которую занял. На Советской Украине, на территории РСФСР, Белоруссии и на Северном Кавказе – всюду, где появлялся враг, он беспощадно уничтожал всех «ненужных» и не признавал никаких моральных факторов. Гитлер издевался над этими факторами, победителю все было дозволено! Надо уничтожить русских, деморализовать их, запугать.

Это наши солдаты знали. И если где-то были допущены злоупотребления и нарушения приказа, то, как говорится, пусть будет прощено этим людям. Тут не проявилось какое-то органическое свойство наших людей. Это был результат навязанной нам войны, которая обострила человеческие чувства. Все это, конечно, понятно людям, которые воевали и хотят с точным пониманием отнестись к акциям, которые иной раз применялись в те дни.

Приходят мне на память и какие-то забавные случаи. Как и во всякой трагедии, так и в ходе войны тоже происходили комические явления. Помню, раз после проведенного наступления мы ехали поздно ночью. Степь. Дорог нет. Ездить было опасно, потому что всегда можно было наткнуться на шальную мину, закопанную в неожиданном месте. Вот едем мы и не уверены, что в правильном направлении. Нет никаких ориентиров, ни кустиков, ни населенного пункта. Голая степь. Ориентироваться надо по звездам. Но по звездам воевать даже в степи невозможно. Видим, мерцает какой-то огонек. Сейчас же взяли направление на этот огонек на своих «виллисах». Выскакивает из машины Попов. Он был человек с жизнерадостным характером и хохочет во все легкие: «Товарищ Хрущев, идите сюда, взгляните, живых чертей увидите».

Я вышел из «виллиса», подошел. Сидят наши солдаты, развели небольшой костер. Большой костер там не разведешь, нет дров. Они все, что могло гореть, собрали в степи. Достали где-то воду и кипятят чай, склонившись над костром.

Закоптились – просто страх. У них только, как у негров, сверкают зубы и глаза.

Действительно, черти, да еще ночью! А молодые парни улыбаются, видят, к ним приехали генералы. Я тогда не имел еще воинского звания, но был в военной форме. Они-то сразу увидели, что приехала какая-то военная «шишка». Мы расспросили их. Что-то у них сломалось в машине, не то горючее кончилось. «Вот ждем, когда нам помогут». Это были артиллеристы противотанковых орудий – одной или двух пушек. Мы с ними слегка пошутили. Нам же они что-либо толковое сказать не могли, сами не знали событий, ответили лишь, из какой они воинской части.

На следующий день мы опять разъезжали по фронту и натолкнулись на другую забавную картину. Я о ней много раз рассказывал Сталину. Трясется арба. Сидят пять-шесть румынских солдат, один погоняет лошадей. Едут на восток. Попов спрашивает: «Куда едете? Кто такие?» Один румынский солдат сует нам записку в руки, Попов взял и читает: «При сем следует столько-то румынских солдат, лошадей и арба. Едут на восток, к Волге, для сдачи в плен». И подпись: лейтенант такой-то. Мы посмеялись. Румыны смотрят, что мы настроены не злобно, и тоже приободрились. Попов вернул им записку и сказал: «Езжайте в том же направлении, в каком едете». Они, конечно, ничего не поняли. Тогда он махнул рукой в направлении Волги, и они поехали в плен, а мы поехали к линии фронта.

Приехали мы в Плодовитое. Это село. Там всюду такие интересные, жизнеутверждающие названия населенных пунктов. Видимо, когда шло заселение этих степных, полупустынных земель, люди, которые приезжали, давали новым местам красивые названия. Подходит к нам лейтенант и обращается ко мне: «Хочу спросить, что мне делать с пленными?» – «А сколько у вас пленных?» – «Человек триста». – «А где они?» – «А вот здесь, недалеко». Мы с Поповым пошли туда. Видим, стоит огромная толпа пленных. Мы стали их расспрашивать через переводчика. В это же время подъезжает на коне еще один лейтенант: «Разрешите обратиться? Что мне делать и куда направить пленных?» – «Сколько их у вас?» – «Тысячи три, наверное». – «Где же эти пленные?» – «Вон там, за церковью».

Подъехали. Там растянулась огромная их шеренга, придерживаясь какого-то расчетного порядка. Лейтенант докладывает, что здесь находится полк полного состава румынской артиллерии большого калибра. Он сдался в плен во главе с командиром полка. Я подумал: черт его знает, целый артиллерийский полк оказался в нашем тылу, он может наделать нам неприятностей. Говорю: «Скомандуйте, чтобы все офицеры вышли вперед. Надо офицеров отделить от солдат и отдельно увести их в глубь страны, на приемный пункт. В поле лежит очень много оружия, от стрелкового до пушек. Они могут наделать нам неприятностей, имея готовые артиллерийские расчеты». В тылу ведь у нас там ничего не было. Вышли вперед их офицеры. Командира полка лейтенант пригласил подойти к нам.

Подошел человек солидного возраста и доложил спокойно: «Я командир полка. Даже чехлы не приказал снять с орудий, не вел огня и решил сдаться в плен с полком в полном составе и при полном вооружении. Вот я вам и сдаю все: и офицеров, и солдат, и артиллерию». Я говорю ему: «Господин полковник, а вы не согласились бы обратиться с воззванием к румынским солдатам и офицерам, чтобы они прекратили сопротивление и сдавались в плен? Если вы сами так сделали, то понимаете правильно, что война против нас навязана вам Гитлером. Вы не хотите ее вести и для себя ее уже закончили. Так помогите и тем, кто еще находится по ту сторону линии фронта, пусть они последуют вашему примеру». Он отвечает: «Охотно! Дайте возможность, я напишу письмо». Потом я, расспрашивая его, сказал ему об офицере, с которым беседовал раньше и который написал подобную же листовку. Он, оказывается, знал этого офицера. В своей листовке тот офицер, как я узнал потом, адресовался как раз к этому полковнику. Действительно, когда я читал листовку того офицера, сына попа, с которым беседовал раньше, он обращался именно к этому полковнику: «Не воюйте вы против своей совести! Я знаю ваше настроение. Надо кончать войну!» Когда я вернулся в штаб, мне ту листовку дали, чтобы я приказал ее напечатать. Но потребности в ней уже не было: часть, к которой она адресовалась, сдалась и оказалась у нас в плену. Мы указали, чтобы румынских офицеров увели отдельно, а солдат отдельно.

Операция же продолжалась успешно. Наши войска продвигались вперед, и мы буквально наслаждались плодами первых больших побед. Трудно передать словами, какая тогда была радость и как мы ликовали. Впервые за войну на нашем направлении мы успешно прорвали вражеский фронт и развиваем наступление, разгромив все, что стояло перед нами, и почти не встречая сопротивления. Правда, мы понимали, что перед нами находятся не немцы, а румыны. Они были нестойки, потому что знали, что эта война не отвечает интересам Румынии. Но все-таки это был враг. Имелись, как говорится, румыны – и румыны. Уже совершенно другие. Мы-то ведь знали, как они наступали, как издевались над мирными жителями, убивали наших людей. Они пришли вместе с гитлеровскими войсками и тоже допускали зверства по отношению к советским воинам. Поэтому надо правильно понимать наше ликование, радость наших солдат и офицеров, которые просто сияли.

Не помню, на какой день наступления, третий или четвертый, мы завершили боевые действия и решили задачу, которая стояла перед нами. Наши танковые войска дошли до Советского, вышли к Дону, а войска Ватутина спустились по Дону к Калачу. Там у нас должна была состояться встреча, и мы с Поповым приехали туда. Я говорю тут неточно. Другие генералы, которые участвовали в этой операции, в своих воспоминаниях точнее, потому что они, когда писали, пользовались материалами Генерального штаба, официальными документами, по которым можно восстановить все во времени, как конкретно развивались события. У меня нет такой возможности. Итак, мы с Поповым приехали к командиру танкового корпуса войск Юго-Западного фронта. Командовал им знакомый мне генерал Кравченко[429]. Я потом не раз встречался с ним и во время, и после войны. Сейчас он умер. А ведь был здоровый такой, крепкий мужчина. Казалось, ему и износа нет, а он умер. Действовал же он тогда хорошо.

Когда мы зашли в помещение, которое он занимал, он сказал, что плохо себя чувствует, болен. Грипп, что ли, у него был, но он переносил болезнь на ногах. Мы поздравили друг друга и вместе порадовались, что наши фронты сомкнулись. Вот и первая встреча! Кравченко предложил: «За радость нашей встречи давайте разопьем бутылку шампанского. У меня есть трофейное, французское». – «Ну, давайте». Открыли шампанское, выпили по бокалу и больше ничего не пили, не потому, что не хотели, а потому, что отсутствовали иные «средства», кроме этой единственной бутылки шампанского, чтобы отпраздновать соединение войск Сталинградского и Юго-Западного фронтов. Кравченко обратился ко мне: «Товарищ Хрущев, примите от меня подарок на память о встрече немецкий кортик. Правда, он со свастикой, но свастика эта теперь побита. Этот сувенир будет напоминать о нашей встрече». Говорю: «Хорошо, я возьму. У меня есть маленький сын Сережа, я ему перешлю. Это будет вещественное доказательство того, что ваши войска бьют немцев, и к тому же хороший подарок».

Мы недолго побыли у Кравченко, проинформировали друг друга о положении дел. Положение было хорошим. Мы не чувствовали какой-нибудь вражеской угрозы, разгромили каждый своего противника и не знали, что враг еще подтянет и с чем мы встретимся. Но это уже потом. А в данном случае мы блестяще выполнили свою задачу. Кравченко сказал, что он, как говорится, промаршировал по правому берегу Дона и не встретил большого сопротивления. Тылы у противника – довольно жидкие и войсками не обеспечены. Мы радовались успеху. Когда задумывалась операция, мы в своем письме к Сталину излагали план осторожно, предполагали, что есть лишь возможность провести такую операцию, но нам неизвестны ни наши резервы, если Ставка ими располагает, ни то, что у противника пустота на этом направлении. Если в основу операции положили и не наши рекомендации, то во всяком случае они не противоречили осуществленному замыслу и тем предложениям, которые, возможно, были сделаны другими командующими. Главное заключалось не в том, кто первый сказал «а», а в том, что решена задача, поставленная перед нами. Враг разгромлен и окружены немецкие войска в Сталинграде. Теперь надо удержать их там и тоже разгромить.

Потом мы встретились с трудностями. Об этих трудностях я говорил Жукову, когда он приезжал к нам и докладывал соображения Ставки по плану операции. Я ему тогда сказал, что свою задачу мы решить можем, потому что чувствуется, что тут у противника слабое место. А вот удержать окруженные войска, если вы не усилите нас, мы своими силами не сможем: враг нас раздавит и выскочит из Сталинграда. Я уже рассказал, как Жуков мне ответил: пусть враг катится туда-то, мол, из Сталинграда, уже это будет большая победа – отбросить немцев от Волги. Я соглашался с Жуковым, но хотелось большего. Впрочем, думаю, что здесь у нас разногласий не могло быть: у Жукова было то же желание. Но теперь встала задача удержать и разгромить врага. И в тот вечер мы с Поповым решили вернуться не в штаб 51-й армии, а в штаб Толбухина. Он находился поближе к Советскому. К тому же у 51-й армии задача была решена, войска противника разгромлены, многие взяты в плен и впереди не маячило непосредственной опасности. А в Сталинграде находились главные силы противника. Теперь основным направлением становилось толбухинское, то есть не 51-й, а 57-й армии, самой слабенькой из всех на Сталинградском фронте, самой малочисленной. Поэтому мы и решили поехать к Толбухину и там проинформироваться обстоятельнее. Уже в пути узнали, что Толбухин перенес командный пункт в балку возле Наримана, ближе к Дону. Поехали туда.

Стояла осенняя южная ночь. Хоть глаз коли, никаких ориентиров. Мы стали искать эту балку, помотались какое-то время. Я высказал Попову сомнение: «Маркиан Михайлович, по-моему, мы балку сейчас не найдем, бездорожье, мы там не были, ориентиров не знаем, попасть туда очень трудно». А он бодро отвечает: «Ну что вы, товарищ Хрущев, для генерала главное иметь карту, компас и спидометр, чтобы отсчитывать путь, пройденный машинами. Найдем!» Стали мы искать. Позднее этот случай превратился в анекдот. Я много раз потом вспоминал его, когда встречался с Поповым. Он тоже улыбался… Только двинулись в путь, как наткнулись на два обнаженных трупа немецких солдат. Ночью они хорошо видны. Отъехали подальше, лежит труп серой лошади. Это еще не ориентир. А вот и немецкие указатели. Читаем надписи. У Попова были два адъютанта, и один из них знал немецкий язык. А что толку? Куда бы мы ни поехали, всякий раз возвращались к тем же трупам. Просто заколдованное место какое-то! Без конца встречаем трупы двух голых солдат и серой лошади. Что за наваждение? Как по Гоголю! Нечистая сила водит нас вокруг этого места. Наконец, слышим, разговор. Кто-то едет. Мы тоже подали голос.

Приблизилась машина. Вышел из нее человек и говорит: «Я полковник, командую такой-то танковой частью». Он узнал меня и спросил: «Куда же вы едете?» – «Мы едем в балку Наримана». – «Товарищ Хрущев, не найдете вы балку Наримана. Степь ведь. Да и зачем вам ездить? Вон передний край, видно, как взвиваются немецкие ракеты (немцы очень сильно освещали свой передний край). Тут можно напороться и на мины. Я предлагаю вам, поедем вместе. Я еду в расположение 57-й армии, знаю дорогу и вас проведу. Я еду в лазарет, ранен в руку, сначала крепился, а сейчас чувствую, что рана начинает беспокоить. Боюсь, как бы не было загноения. Хочу, чтобы там квалифицированно сделали перевязку и все, что нужно, с раной». Я согласился, но Попов говорит: «Нет, мы все-таки поищем сами». Распрощались, поехали. Опять слышим говор. Подъезжает автомобиль, мы остановились, вышли из своей машины.

Оказалось, что это ехал представитель Ставки, генерал, который занимался связью. Он говорит: «Я еду в штаб Толбухина на Волгу. Мне тоже нужно в балку Наримана, но я туда сейчас не поеду, потому что не найду ее, и вы тоже не найдете. Поехали вместе?» Мы опять отказались. Надеялись, что найдем эту балку. Опять мы стали искать и все время кружили возле этих трупов. Кажется, что уже далеко отъехали в каком-то направлении, а потом вдруг выясняется, что где-то «закруглились» и вновь попали на то же место: два трупа лежат и серая лошадь.

Я дрожал от холода в бурке, Попов тоже. Чаша нашего терпения переполнилась. Подъехали мы к какому-то перекрестку, увидели несколько указателей на немецком языке. Офицер подбежал к ним, начал переводить с немецкого языка, куда эти указатели показывают. Попов замерз, как говорится, зуб на зуб не попадал. Кричит адъютанту: «Тащи его сюда». Тот сорвал указатель и притащил. Я говорю: «Ну, прочитать-то, что написано, он тебе прочитал. А какое указатель показывает направление, неизвестно. Он же его сорвал со столба». – «Да, – согласился Попов, – видимо, мы балку Наримана этой ночью не найдем. Давай поедем в штаб на Волгу».

А где расположен штаб, мы хорошо знали. Солдаты говорят, что к фронту лошадь еле плетется, а от фронта – бежит. У нас-то было не совсем такое положение. Мы искали тоже штаб, но полевой. А более солидно оборудованный штаб армии был у Толбухина на Волге. Теперь мы предвкушали, как замерзшие по приезде воспользуемся баней. Толбухин любил баню, и бани у него были хорошие. Когда приехали на Волгу, мне генерал Попов говорит: «Ну, товарищ Хрущев, я думаю, что вы никогда не забудете, как мы с вами блуждали, запомните на всю жизнь эти трупы немецких солдат, труп серой лошади и наши приключения, поиск направления с использованием карты, спидометра и часов». – «Да, – говорю я, – такое запомнится надолго». Так закончилось наше приключение, когда мы на радостях возвращались от генерала Кравченко.

Разгром противника, соединение наших фронтов, завершение окружения Сталинградской группировки немцев: было чему радоваться. Эту радость мы выстрадали всем ходом войны, жутким отступлением, былыми поражениями, другими огорчениями. Донской фронт, которым командовал Рокоссовский, тоже выполнил свою задачу. Я ничего тут о нем не говорю потому, что конкретно не помню, какая в целом задача стояла перед ним. Таким образом, с севера теперь обеспечивал позиции против немецких войск Донской фронт. Сталинградский фронт должен был направить основные свои силы на юг, чтобы укрепить там оборону на случай вражеского прорыва.

Мы уже поняли, что раз окруженные войска не пытаются вырваться из кольца, значит есть указание из Берлина не оставлять Сталинграда, а ждать, когда придет помощь и будет восстановлено прежнее положение. По действиям противника мы понимали, что им принято именно такое решение. Следовательно, нужно ожидать его удара с юга и с запада. Но с запада то, что могло сюда прийти, находилось за Доном. Задача удержать эти силы ложилась на плечи Юго-Западного фронта под командованием Ватутина. Нашей обязанностью было прикрыться с юга, чтобы войска, брошенные отсюда на помощь Паулюсу, не смогли прорваться. Донской же фронт Рокоссовского при нашем участии держал кольцо окружения.

На участке в направлении Котельниковского действовали 51-я армия, кавалерийский корпус Шапкина, механизированный корпус Вольского и другие соединения. Я несколько раз выезжал в эту группу войск, потому что там сложилась тяжелая обстановка. Мы знали по данным разведки, что немецкий генерал-фельдмаршал Манштейн командует группой войск, которая движется на освобождение окруженной нами группировки[430]. Он начал теснить нас. Его войска находились уже примерно в 50 км от переднего края войск Паулюса. Штаб армии Толбухина, где я находился больше всего (при штабе фронта я бывал тогда мало), расположился в Верхне-Царицынском, как раз посередине между войсками Манштейна, дошедшими до р. Мышковы, и войсками Паулюса. В первые дни после окружения Паулюса у Толбухина было настолько мало сил, что возник совершенно обнаженный участок фронта в шесть или семь километров. Там вообще ничего не было. Но в результате директивы, которая была дана Гитлером и обрекала окруженные войска на бездействие, на ожидание помощи, противник упустил возможность прорыва. Если Паулюс, как он того хотел, ударил бы на юг, то он, безусловно, имел возможность прорваться. Удержать Паулюса мы бы не смогли. Однако, как говорится, не было счастья, да глупость Гитлера помогла. Он обрек на бездействие группировку Паулюса, сильную и вооружением, и численностью войск. Она сидела и ждала, а в это время нами принимались меры по уплотнению кольца.

Вскоре после завершения окружения было решено попытаться прорвать линию обороны окруженных и разгромить их. Сил у нас недоставало, а желание было большое. Поэтому мы попытались это осуществить дивизиями Толбухина, придав ему какое-то усиление. В районе р. Червленная, на довольно пересеченной местности, мы и хотели прорвать оборону Паулюса. Мы с Поповым выехали на командный пункт к Толбухину. Расположен он был очень удобно: оттуда буквально все было видно как на ладони. Возвышенность, внизу балка и опять подъем. Мы перед противником – как на ладони, и противник – тоже как на ладони. Я даже видел, как какой-то немецкий солдат шел по полю и вдруг исчез, видимо, в каком-то убежище. На этом направлении мы поставили танки. Не помню сейчас, кто командовал этими танками. Танасчишин, командир 13-го мехкорпуса, к тому времени был выведен на отдых и пополнение, мехкорпус Вольского находился на юге, у Котельниковского.

Мы использовали все наши возможности, но бой успеха для нас не имел. И к концу дня мы увидели, что не сможем назавтра продолжать такой интенсивный бой и сломить сопротивление противника. Он имел тут и танки, и сильную артиллерию. Самолеты, правда, с его стороны не действовали. С нашей стороны действовали истребители, но в небольшом количестве. Какую-то реальную помощь наземным войскам они оказать не могли. С наступлением темноты мы прекратили атаки, тем более что понесли потери, особенно в танках. У нас было очень мало танков. Если соотнести потери с количеством танков, которые мы имели, то потери были ощутимые. И все же мы не теряли надежды прорвать оборону врага и ворваться в расположение войск Паулюса. Мы считали, что каждый новый день истощает силы противника, ослабляет его физически, ведь питание в окружении было недостаточным, хотя конкретных таких сведений у нас не имелось. Мы просто рассчитывали так, и, как теперь видно из опубликованных материалов о Паулюсе, так и было в действительности. Нами была предпринята вторая попытка прорыва. Она тоже не привела к успеху.

Помню такой эпизод. Мы находились на командном пункте – в углублении, прикрытом одним накатом и замаскированном земляною насыпью. Там сидел командующий армией Толбухин и мы с Поповым как представители фронта. Вдруг мы увидели самолет, который снижался в нашем направлении. Мы уже приготовились к тому, что он упадет прямо на командный пункт и разрушит все, что тут было. Чей же самолет? Трудно было разобраться. В конце концов самолет приземлился (сейчас даже как-то не верится) метрах в 10, а может и меньше, от командного пункта. Это объяснялось не мастерством летчика, а было просто случаем. Бывают такие невероятные случаи и на войне, и на охоте. Вышел я из укрытия. Самолет оказался советским. Летчик сидел в кабине, но находился в состоянии шока. Его стали вытаскивать, и тут он пришел в себя. Его отправили в госпиталь, а самолет здесь и остался.

Я вернулся в землянку. А когда спустя некоторое время вышел, самолет был уже ограблен. Это «наши» поработали. Сняли все, что имело ценность для солдата: часы, стекла и пр. Потом изготовляли всяческие поделки и финтифлюшки. Солдаты всему находили применение. Я удивлялся тогда и возмущался. Самолет еще можно было восстановить! Я был очень удручен таким отношением к военному имуществу, но никто другой особого внимания на это не обратил.

С наступлением сумерек мы наблюдали, как немецкие транспортные самолеты летели с грузами для войск Паулюса. Они летели волнами, как на параде. Работала наша зенитная артиллерия, но с очень низким коэффициентом попадания. В первый день на нашем участке было сбито только два вражеских самолета, на второй день тоже сбили очень мало.

Когда мы допрашивали пленных, меня интересовало, что туда возят, какие грузы? Питание ли для солдат? Вооружение? Горючее? Боеприпасы? Как выяснилось, подвозили всего понемногу. Потом, когда наши войска продвинулись дальше в глубь кольца, самолеты не могли садиться и сбрасывали свои грузы на парашютах. Но это было уже значительно позже. Таким образом, первые наши усилия по ликвидации окруженной группировки не принесли успеха.

Генерал Шумилов, командующий 64-й армией[431], на своем направлении имел задачу наступать с юга. Там все было разрушено. Вот нам доносит Шумилов, что его войска заняли такой-то пункт. Мы его поздравили. Потом подумали, обменялись мнениями с Еременко и позвонили Шумилову: «Вы все-таки проверьте, не ошибка ли это донесение?» – «Нет!» – заверял он. Шумилова надо было знать. Это очень честный и добросовестный человек. И все же, когда назавтра, наутро он проверил, оказалось, что его ввели в заблуждение. Он объяснил нам, что противник уже после присылки донесения контратаковал и восстановил свои позиции. Я потом не раз шутил над ним по этому поводу: дескать, этим оправдывались те, которые обманули, они-то эту версию и выдумали, что противник контратаковал, – это типичное объяснение, когда донесут неправильно о захвате того или другого пункта, а потом говорят, что враг контратаковал и отбил его у нас. Но никакой контратаки не было. Просто люди донесли заранее, думая, что скоро займут село, а сделать этого не удалось.

С течением времени противник стал наращивать нажим из Котельниковского в направлении Сталинграда. Наши войска вновь вели упорные бои, и мы несли большие потери. Я несколько раз выезжал туда. Мы послали на этот участок за старшего, который на месте объединял усилия людей, Захарова. Это направление стало нас серьезно беспокоить, потому что мы все пятились и пятились к Сталинграду. Возникла реальная угроза, что Манштейн прорвется. К этому времени мы получили сообщение, что нам передается 2-я гвардейская армия под командованием Малиновского[432]. Я знал Малиновского и высоко ценил его. Мы с Еременко очень обрадовались этому известию и стали ждать, когда придет Гвардейская армия. Вскоре она поступила в наше распоряжение, и мы сейчас же направили ее против войск Манштейна.

Это была спасительная сила – свежая, крепкая, обученная и хорошо вооруженная молодежь. Во 2-й гвардейской армии имелось три стрелковых корпуса, в составе каждого корпуса – три дивизии и танковый полк, по 22 или 24 танка в полку, по тому времени – большая сила. Одним словом, полная армия. Заместителем ее командующего был Герой Советского Союза генерал Крейзер[433]. Молодой военный, он произвел на меня очень хорошее впечатление. Начальником штаба армии был Бирюзов[434]. Тоже молодой и тоже хороший генерал. Одним словом, и командование, и войска были отборными.

Эта армия вступила в декабре в соприкосновение с вражескими войсками на р. Мышкове. Разгорелись напряженные бои, и враг был остановлен. Мы стали его опять теснить. В то время вновь прилетел к вам Василевский. Мы с ним выезжали на передний край и видели, с каким упорством шло сражение. У нас были большие потери. Иногда мы с ним «примерялись» (как определяют военные) – вставали в определенной точке и смотрели, сколько окажется убитых в поле зрения. Увы, насчитали очень много трупов наших солдат, преимущественно молодежи. Я достал у одного убитого комсомольский билет, простреленный насквозь: ему пуля попала в грудь.

Вскоре мы получили в подкрепление дополнительно танковый корпус, которым командовал Ротмистров[435]. Хороший корпус, укомплектованный «с иголочки» людьми, отменно знающими танковождение. Это уже было значительное усиление фронта.

Я тогда больше всего находился у Толбухина, в Верхне-Царицынском. Малиновский расположил свой штаб тоже в Верхне-Царицынском. Таким образом, там было два армейских штаба: Толбухина, который держал с юга линию окружения войск Паулюса, и Малиновского, который действовал юго-западнее, сдерживая войска Манштейна. Несколько раз я выезжал в кавкорпус к Шапкину. Однажды, приехав к нему, застал очень тяжелую картину: возле населенного пункта, где располагался Шапкин со своим штабом, лежало много наших погибших кавалеристов и побитых лошадей. Проезжал я через какой-то мостик, рядом лежит убитый офицер, и мародеры уже сняли с трупа сапоги. Я рассказал об этом Шапкину, он навел справки: «Да, – говорит, – это командир эскадрона». – «Как же так? – спрашиваю. – Вы не убираете убитых? Грабят своих! Мертвых, правда, но все-таки смотреть и жалко, и неприятно». Вот как бывало на войне… Шапкин в те дни всячески сдерживал натиск противника. А когда подошла армия Малиновского, мы, отбив врага, перешли в наступление.

Перед подходом сил Малиновского случился такой эпизод. Прибыл к нам представитель Ставки по использованию кавалерии О.И. Городовиков[436]. Куда же его направить? Он был тогда генеральным инспектором кавалерии, и мы, конечно, направили его в кавкорпус, единственный на этом участке. Ока Иванович уехал туда. Я был у Толбухина, затем у Попова. К тому времени была сформирована новая армия, командовать ею стал Попов. Эта ударная армия[437] была нацелена по правому берегу Дона на Тормосин. Приезжает вдруг к Попову Ока Иванович, очень взволнованный, возмущенный. Он говорил недостаточно чисто по-русски. Высказывается: «Какой сашка? Этот сашка – шашлык резать, а не рубить! Сашка плохой, не сашка, нет». Действительно, вооружение, включая шашки, было в кавалерии не первоклассным. Ока Иванович рассказывал мне: «Сижу в окопу, смотрю, где противник, вижу – вот противник. Я тогда говорю: Попов, ты что, хочешь меня тут в плен сдать?» Манштейн наступал (дело было еще до подхода 2-й гвардейской армии Малиновского), и, видимо, это произвело на бравого кавалериста сильное впечатление. Потом спрашивает меня: «Товарищ Хрущев, когда вы поедете в штаб фронта? Где штаб фронта?» Я сказал ему, что штаб фронта находится там, куда вы попали, когда прибыли из Москвы, то есть в поселке Рай-Городок, на самом берегу Волги. Не знаю, почему он так назывался.

По сути, это была большая деревня, все ее постройки – сплошь деревянные. «Вы, – продолжает генерал-полковник, – собираетесь туда ехать?» – «Собираюсь». – «Давайте вместе поедем». – «Давайте. Только вы когда хотите ехать?» – «Я хочу сейчас ехать». – «Не советую сейчас, ночью ехать очень плохо, фары зажигать нельзя, по фарам стреляют немецкие самолеты, а ехать без фар – можно разбиться еще скорее, чем если попадешь под пулемет противника. Лучше поедем завтра на рассвете, когда еще не светло и дневные самолеты еще не летают, а ночным уже опасно, потому что ночные бомбардировщики-тихоходы летают на низкой высоте, их легко сбить из пулемета и даже можно сбить из винтовки. Поэтому выберем вот такое время». – «Хорошо, созвонимся». Но когда я утром позвонил, дежурный ответил мне, что Ока Иванович уже уехал. «Когда он уехал?» – «С вечера». Он, видимо, настолько был взволнован и потрясен, что не дождался утра. С тех пор я Оку Ивановича больше не встречал. Когда-то он командовал 2-й Конной армией, был героем Гражданской войны. Но в эту войну появились и другие средства ведения боевых действий, и другие условия. Он, конечно, чувствовал, что какой-либо конкретной помощи оказать не сможет, его приезд ничего не давал фронту, он же мог продемонстрировать только свои добрые намерения, честность и преданность Советскому государству. Хороший воин, но уже выдохся. И по своим знаниям военного дела, и по физическому состоянию он уже не мог играть должной роли.

Я уже отмечал, что больше времени проводил в Верхне-Царицынском, нежели в штабе фронта: у меня там была постоянная квартира. И вот я в очередной раз приехал туда, получил очередную информацию об обстановке, и мы разошлись отдыхать. Вдруг ко мне вваливается Малиновский, прямо в бекеше, не раздеваясь, очень взволнованный. Гляжу, у него слезы ручьем льются. «Что такое? Что случилось, Родион Яковлевич?» – «Произошло несчастье, Ларин застрелился»[438]. Ларин был членом Военного совета 2-й гвардейской армии, боевой человек. Они были большие приятели с Малиновским, служили вместе еще перед войной. Когда Малиновский командовал корпусом, Ларин был у него комиссаром. Малиновский всегда выпрашивал, чтобы Ларин у него оставался либо начальником политотдела, либо комиссаром. Он как политработник заслуживал уважения. До того, как все это случилось, был ранен. Я заходил к нему на квартиру. Он лежал, но рана была несерьезная, в мякоть ноги, кость не была повреждена, пуля лишь задела голень. Ларин разговаривал, был в полном сознании. Наблюдала за ним женщина, армейский врач. Потом мне рассказали, что перед тем, как застрелиться, он довольно весело болтал с нею. Малиновский был крайне взволнован событием и оплакивал Ларина. Я не знал, как его успокоить. Что же вызвало такую акцию? Почему Ларин застрелился? Потом его адъютант сообщил, при каких обстоятельствах это произошло.

Обстоятельства были довольно неясными. Ларин выехал на передний край и наблюдал за ходом боя под прикрытием какого-то стога сена. Он расхаживал, как бы маячил перед противником, явно искал смерти. Вовсе не было необходимости так вести себя. Он просто вызывал огонь на себя. Конечно, вскоре его ранило. Хотя рана оказалась несерьезной, он вдруг застрелился. В чем же дело? Бывало, стрелялись в начале войны, когда мы отступали. А тут мы наступаем, окружили войска Паулюса, ведем сражение с Манштейном, можно сказать, на переломном рубеже. Давно уже перестали бежать, начался новый этап наших военных операций против врага. 2-я гвардейская, сильная и крепкая армия, успешно отражает удар Манштейна. И вдруг он стреляется? Ларин оставил записку, тоже очень странную. Я сейчас не смогу точно воспроизвести ее содержание, но смысл был таким, что он кончает жизнь самоубийством, потом шли слова: «Да здравствует Ленин!» И подпись. Эту записку мы сейчас же отправили в Москву. Начальником Главного политуправления РККА был тогда Щербаков[439]. Нехорошо говорить плохо о мертвых, но что поделаешь? Щербаков – работник, много лет находившийся на уровне секретаря обкома партии. Я позднее столкнулся с его неприятным характером. А когда он получил эту записку, то стал «обыгрывать» ее. Не знаю даже, какую цель он тут преследовал. Ларин ведь уже застрелился. Не то он досаждал Малиновскому и ярил злобой Сталина, не то «копал» против меня, как члена Военного совета фронта, на котором произошел такой случай. Меня сейчас же вызвали в Москву. Состоялся очередной многочасовой обед у Сталина со всеми, так сказать, «приложениями»: и питейные дела, и тут же разбор событий, которые произошли за истекшие сутки.

Сталин спрашивает меня: «А кто такой, собственно говоря, Малиновский?» Отвечаю: «Не раз докладывал вам о Малиновском. Это – известный генерал, который командовал корпусом в начале войны, потом армией, потом Южным фронтом. У него были там неудачи, вы же знаете». Сталин, конечно, знал, что тот фронт был обойден противником и развалился. Враг легко захватил Ростов, за что Малиновский был освобожден от должности и переведен в тыл. Позднее он командовал 66-й армией, был заместителем командующего войсками Воронежского фронта, потом сформировал 2-ю гвардейскую армию. Мне припомнили, где служил Ларин, как Малиновский просил к себе Ларина и как добился, чтобы ему уступили.

Нужно сказать, что Щербаков был большим мастером обыгрывания таких вещей с целью не охладить как-то Сталина, а наоборот, подбросить ему материальчик, который его взвинчивал бы и бесил. Щербаков понимал, что гнев против Малиновского будет направлен, прямо или косвенно, и против меня. «Все это, – говорит Щербаков, – не случайно. Почему он не написал “Да здравствует Сталин!”, а написал “Да здравствует Ленин!”?» Я отвечаю: «Не могу сказать. Он застрелился, видимо, под влиянием какого-то психически ненормального состояния. Если бы он был в нормальном состоянии, то не застрелился бы. Повода ведь стреляться у него не было». Все, казалось бы, ясно. Но нет. Щербаков опять жевал свое, растравлял рану, подсыпал соли. Мне пришлось тогда пережить много неприятностей.

Конечно, самым выгодным для меня было бы просто сказать, что Ларин растакой-сякой-разэдакий, да и Малиновский такой же. Но я не был согласен с этим и не мог так говорить Сталину. А Сталин вновь: «Кто же такой Малиновский?» Отвечаю: «Малиновского я знаю. И знаю только с хорошей стороны. Не могу сказать, что знаю его много лет, но знаю его с начала войны. Все это время он вел себя хорошо, устойчиво и как человек, и как генерал». Над Малиновским явно нависла угроза. Тут сплелись и падение Ростова, и самоубийство Ларина – все увязывалось в один узел. Сталин: «Когда вернетесь к себе на фронт, надо будет за Малиновским последить. Вам надо все время быть при штабе 2-й гвардейской армии. Следите за всеми его действиями, приказами и распоряжениями». Одним словом, я лично отвечаю за Малиновского и его армию, должен быть глазом, наблюдающим за Малиновским от партии и Ставки. Говорю: «Товарищ Сталин, хорошо, как только приеду, буду неотлучно с Малиновским».

Я улетел в Верхне-Царицынский. И тогда я как бы забыл дорогу в штаб фронта, передвигался вместе со 2-й гвардейской армией, располагаясь всегда рядом с Малиновским. Малиновский умный человек. Он понимал, что это является результатом недоверия к нему со стороны Сталина. В моем же лице он видел контролера над своими действиями. Когда мы перемещали штаб, то мне и квартира отводилась рядом с Малиновским. Получалось, что я уже являлся скорее членом Военного совета 2-й гвардейской армии, чем всего фронта. Собственно говоря, в ней и заключалась наша главная сила на фронтовом направлении, так что не возникало противоречий по существу. А Малиновский все распоряжения и приказы, которые готовил, до того, как подписать, обязательно согласовывал со мной. Я их не подписывал, потому что это не входило в мои обязанности, но все его приказы и распоряжения знал, и Малиновский все мне докладывал.

Дела у нас продвигались хорошо. Я был доволен и положением дел на фронте, и Малиновским – его способностями, его распорядительностью и его тактом. Одним словом, в моих глазах он выделялся на фоне других командующих, и я с уважением к нему относился. Работать с ним было хорошо.

К нам тогда прилетел товарищ Ульбрихт[440] и с ним вместе два немца-коммуниста. Они приехали для того, чтобы вести антифашистскую пропаганду с переднего края через рупоры-усилители: призывали, чтобы немцы сдавались в плен. Это была главным образом вечерняя и ночная работа. Ульбрихт ползал по переднему краю с рупорами и обращался к солдатам и офицерам войск Паулюса. Мы всегда обедали вместе с Ульбрихтом, и я шутил: «Ну что ж, товарищ Ульбрихт, сегодня вы на обед не заработали, никто не сдался в плен». Он спокойно продолжал свое дело. Однажды мне доложили, что к нам перебежал солдат из состава окруженцев. Я сказал: «Ну-ка, приведите его, спрошу, что за человек, узнаю его настроение и как он оценивает моральное состояние своих товарищей». Привели. Говорю: «Кто вы такой по национальности?» – «Поляк». – «Как же вы попали в немецкую армию?» – «Я из той части Польши, которая вошла в состав Германского государства, меня призвали». – «У нас, наверное, будет формироваться новая Польская армия. Надо ведь Польшу освобождать. Как вы к этому относитесь?» – «Да, надо освобождать». – «А вы в Польскую армию запишетесь? Пойдете туда?» – «Нет, не пойду». – «А как же освобождать Польшу?» – «Польшу русские освободят». И довольно нагло отвечает. Мне это не понравилось. Я потом и говорю Ульбрихту: «Вот ваш солдат, не немец, поляк, сбежал от немцев, но он и не за нас, он даже освобождать свою Польшу не собирается».

Затем были взяты в плен несколько чистокровных немцев, как раз перед Рождеством. Я сказал, чтобы их доставили в расположение штаба Малиновского, и мы начали их допрашивать. Но это был уже не допрос, а скорее пропагандистская беседа. Мы ее вели вместе с Вальтером Ульбрихтом. Сначала я приказал, чтобы их отвели в баню, помыли, переодели, избавили от насекомых, дали им по 100 граммов водки (ведь Рождество!), покормили. Далее мы начали беседовать с ними. Один из этих пленных особенно отличался, с моей точки зрения, хорошим настроением. В нашем понимании, конечно. Он был против нацистов, против Гитлера, против войны. Ульбрихт ему: «Мы хотим обратно вас забросить. Вы согласны отправиться?» Тот отвечает: «Согласен. Даже прошу, перебросьте нас. Мы вернемся и все расскажем своим товарищам». Однако тут же в этой группе получился раскол. Один из пленных заметил: «Зачем же нас перебрасывать назад? Если перебросите нас сейчас, то нас расстреляют. Никто не поверит ни в то, что мы убежали от вас, ни в какую-то другую версию, которую вы придумаете». Довольно-таки серьезная перепалка возникла у пленных между собой. «Наш» немец говорит: «Ты трус! А я пойду. Пусть меня расстреляют, но и это сыграет свою роль».

Мы с Ульбрихтом уже согласились было перебросить эту группу к противнику. Вдруг об этом узнал Толбухин и пришел ко мне: «Товарищ Хрущев, я узнал, что придумали вы с Ульбрихтом. Не делайте этого, прошу. Пленные теперь знают расположение нашего штаба, выдадут своим, и нас разбомбят. Хотя бы не перебрасывайте до тех пор, пока я не переведу штаб в другое место. Я не хочу подвергать людей опасности». Я говорю: «Как же так? Мы привезли их с завязанными глазами и увезем с завязанными, они и не знают, где находятся». – «Нет, я рисковать не могу». Вижу, если он расскажет Сталину, Сталин меня не поддержит. Я не говорил Ульбрихту о настроении Толбухина, а просто сказал: «Товарищ Ульбрихт, видимо, придется отложить нам эту акцию, потому что есть риск, что пленные могут выдать расположение нашего штаба». – «Ну, раз нельзя, значит, нельзя!» И продолжал свою деятельность. Насколько же были серьезными опасения Толбухина? Я и сейчас с ним не согласен. Слишком уж большая осторожность. Думаю, что никакой опасности для штаба не было, даже если бы мы перебросили этих людей туда, в «котел».

Бои продолжались. Мы начали теснить противника в направлении Котельниковского. Ситуация сложилась такая, что штабу Сталинградского фронта управлять войсками, которые непосредственно удерживали в кольце окруженную группировку Паулюса, и войсками, которые наступали на Маныч и Ростов, было трудно. И нам предложили разделить фронт. Предложение исходило из Ставки. Не знаю, была ли это инициатива Сталина или же кого-либо из Генерального штаба. Но там понимали сложность, которая создалась теперь у нас на фронте. Было предложено те армии, которые стояли лицом к Паулюсу, отдать Донскому фронту, а войска, которые направлены на юг и смотрят на запад, – Южному фронту. Нам было жаль расставаться с такими приобретшими поистине историческое значение соединениями, как 62-я армия, которая своей грудью защитила Сталинград; как 64-я армия, которой командовал Шумилов; 57-я и другие соединения. 62-я и 64-я армии стояли полукольцом и отражали прежде немецкие войска, которые рвались в Сталинград. 57-я армия дралась сначала в самом Сталинграде, потом все они сдвинулись по линии фронта. Мы сжились и сроднились с этими людьми. Но, когда Сталин позвонил, я сказал ему: «Мы это сделаем. Считаю, что это правильно, в интересах дела. Так будет лучше». Еременко Сталин тоже позвонил. Не знаю, как он с ним разговаривал и как тот ему отвечал.

Я застал Еременко чуть ли не в слезах. Мне стало жалко его. «Ну, Андрей Иванович, ну, что вы? Это ведь в интересах дела. Вы же видите, что наши армии сейчас повернулись на юг. Наша задача – наступать, с тем чтобы бить во фланг войск противника, которые находятся на Северном Кавказе, подпирать их к Ростову. А у Сталинграда – оборона, все здесь обречено, тут противника надо только обложить покрепче, и он сам с голоду подохнет, у него нет ни снарядов, ни питания, ни обмундирования». – «Товарищ Хрущев, вы не понимаете, вы гражданский человек и, видимо, не чувствуете, сколько мы, военные, выстрадали. Мы были чуть ли не обречены. Вы помните, как Сталин звонил и просил нас продержаться три дня? Помните, у нас целая свадьба была этих, наехавших из Ставки, а потом их как метлой смело. Считали, что немцы захватят Сталинград, а мы были оставлены там козлами отпущения. И вот теперь такое! Вы-то не знаете, а я знаю, предвижу, что вся Сталинградская слава уйдет Донскому фронту!» Я его успокаивал: «Самая главная слава – это победа нашего народа. Имеет гораздо большее значение личное моральное удовлетворение того или другого воина и командующего войсками, вот главное!»

Но я ничем не смог его убедить. Он действительно много выстрадал, много вложил сил, энергии, военного таланта, умения и напористости в нашу Победу. Я не знаю, сколько в русском языке есть слов, пользуясь которыми можно было оценить значение тех усилий, которые приложил Еременко как командующий войсками Сталинградского фронта. Хочу, чтобы меня верно поняли, что я ни в какой степени не стремлюсь принизить достоинство Рокоссовского. Это чрезвычайно талантливый военачальник и замечательный товарищ. Я мало имел с ним дела, но каждая моя встреча, каждое соприкосновение с ним всегда оставляли наилучшее впечатление о Рокоссовском. Однако в историческом плане я считаю, что главное там произошло не у него: Сталинград прогремел на весь мир, а не Донской фронт. Ну что же делать, так было суждено…

В принципе функции Донского фронта были другими. Если бы противник овладел Сталинградом, то он, конечно, повернул бы свой удар на север. Значит, Ставка правильно сделала, что поставила там еще один фронт и назначила командующим достойнейшего генерала Рокоссовского. А сейчас положение изменилось. Уже не немцы определяют направление главного удара, а мы. Это мы направляем свои войска на юг, с тем чтобы вытолкнуть и разгромить немецкие войска, которые находятся на Северном Кавказе. Это, конечно, единственно правильное решение. Честь воздадут тем, кто разгромит Паулюса. Но командующему, вынесшему ранее все тяготы обороны, хотелось самому закончить данную операцию, самому пожать лавры победы. И вот фактически не стало Сталинградского фронта. Остались Южный фронт Еременко, наступающий на Северный Кавказ и западнее, и Донской фронт, добивающий Паулюса. Это не могло утешить Еременко, не могло! В таких коллизиях закончилась для нас эпопея боев под Сталинградом. Начался другой этап войны. Этап нашего освободительного наступления на запад.

Дорога на Ростов

Начали мы теснить противника на юго-запад. Потом Южный фронт перешел своим правым крылом через Дон и стал продвигаться по его западному берегу. Я сейчас не могу вспомнить, конечно (да это и не нужно, и я не ставлю перед собой такой задачи), в какое время и в каком месте мы перешли Дон. Кажется, это было где-то в районе Цимлянской. Там мы отбросили войска Манштейна на правый берег реки. Это значило, что немцы уже отказались от стремления выручить Паулюса. Паулюс был обречен. Войска Манштейна требовались теперь для того, чтобы преградить путь продвижению войск Южного, Воронежского и Юго-Западного фронтов[441] (или тогда был еще только Воронежский фронт, а Юго-Западного не было?) на запад. На западе у немцев какое-то время, собственно говоря, была на этом участке пустота, войск у них там не имелось.

Когда я летел по вызову в Москву, то заехал по дороге к сталинградским своим товарищам – Шумилову и Сердюку. Они рассказывали о таком эпизоде. Нам очень хотелось знать, о чем беседуют пленные немецкие генералы с Паулюсом. Для этого мы вместо солдат приставили к ним для обслуживания наших офицеров, знающих немецкий язык и переодетых солдатами. Впрочем, ничего особенного не услышали. Но однажды кто-то из генералов задал Паулюсу вопрос: «Господин фельдмаршал, как вы считаете, когда немецкие войска смогут остановить советские войска, которые продвигаются на запад после краха наших войск в Сталинграде?» Тот подумал и ответил: «Сейчас эту дыру, которая образовалась в результате гибели наших войск, закрыть нечем. Может быть, удастся это сделать где-то возле Днепра, на очень большой оперативной глубине. Собрать новые войска в Германии и доставить их на фронт, с тем чтобы задержать русских, трудно. Потребуются время и большие усилия, чтобы собрать нужное количество войск». Это было правильно. Наши войска продвинулись тогда довольно далеко в глубь оккупированной территории, чуть ли не до Днепропетровска. Мы освободили Харьков, Павлоград, подошли к Новомосковску. Так что Паулюс более или менее верно определил, насколько глубоким окажется прорыв после разгрома немцев и их союзников под Сталинградом.

При продвижении на юг мы встретили более упорное сопротивление, чем с запада. Это вполне понятно, потому что наше продвижение на юг, на Котельниковский и Маныч по левому берегу Дона, угрожало всей группировке немецких войск на Северном Кавказе. Хотя противник и перевел отсюда силы Манштейна на другой участок, но, видимо, снимал свои войска с Северного Кавказа и бросал их против Южного фронта. Шли довольно упорные бои, мы несли большие потери. Конечно, и сами наносили противнику еще большие потери. Какие особенности наблюдались при проведении тех боев? Прежней активности немецкой авиации, которая была в первые дни войны и даже на второй год войны, мы уже не чувствовали. Противник чаще вел авиационную разведку и, конечно, бомбил нас, но уже не с такой интенсивностью. Нам удавалось сбивать его разведчиков, и я допрашивал пленных летчиков: интересовался, каково положение у немцев с горючим. Немцы переживали тогда большие трудности с горючим, но пленные старались бодро отвечать на этот вопрос и заявляли, что не встречают никаких затруднений, получают горючее в нужном количестве и нужного качества, и авиационное, и танковое, и автомобильное. Но теперь по документам, опубликованным самими немцами, известно, что к тому времени они уже переживали чувствительные затруднения с горючим, хотя горючее у них, конечно, имелось.

Вызвали меня в Москву. Я прилетел туда в феврале или, может быть, в конце января 1943 года. Сталин встретил меня хорошо. Настроение у него было уже другое. Он выпрямился, распрямил свою спину. Это был не тот человек, которого я видел в начале войны. Меня он встретил словами: «Ну, мы все-таки приняли решение освободить Еременко от командования войсками Южного фронта». Отвечаю: «Ну, что ж, раз приняли решение, значит, приняли. Ничего не поделаешь. Но я считаю, что этого не следовало бы делать». – «Нет, он сам просил». И прочел мне телеграмму, в которой Еременко обращался к Сталину с просьбой освободить его от командования войсками этого фронта и предоставить ему возможность полечиться. Сталин продолжал: «Он сам просит, и мы удовлетворили его просьбу». Я: «Мне понятна его просьба. Он сильно нуждается в отдыхе и лечении. У него действительно болит нога, он хромает и не так подвижен, как хотел бы, как это нужно было бы командующему. А он человек подвижный. Но здесь кроется и его обида: он не может ее перенести, так как считает, что обида нанесена ему лично, поскольку его лишили возможности торжествовать победу при разгроме вражеских войск в Сталинграде. Это наш Сталинградский фронт выстоял, а слава перейдет к другому командующему, то есть Рокоссовскому». – «Рокоссовский уже принял командование Донским фронтом, Еременко же мы освободили», – сказал Сталин с каким-то даже озлоблением.

Почему он так обозлился и проявлял такую нетерпимость, я не знаю. Мне трудно было определить это, а ждать от Сталина искренности было невозможно. Сталин вновь ко мне: «Кого назначим новым командующим?» – «Я не знаю, кого вы считаете необходимым назначить командующим». – «Нет, вы должны назвать». – «Мне трудно назвать командующего. Командующий войсками фронта – это такая величина, которая относится к компетенции Ставки». – «Нет, вы скажите», – опять нажимает он, и упорно нажимает.

Из всех командующих армиями, которые имелись у нас на фронте, самым подготовленным, который мог справиться с этим делом, был Малиновский. Но Малиновского я не решался назвать. На Малиновского вешали тогда всех собак: Малиновский сдал Ростов, у Малиновского член Военного совета, его друг и приятель Ларин написал записку сомнительного политического содержания, закончив ее словами: «Да здравствует Ленин!» – и застрелился. Я уже говорил, как обыгрывал эту записку Щербаков. А Щербаков – тут как тут. Он вьюном вертелся перед Сталиным, угодливо подбрасывал и «растолковывал» ему все вопросы. По существу, ярил Сталина. Это меня очень возмущало.

Людей, которые будут позднее знакомиться с моими записками, я просил бы учесть этот факт. Может быть, это моя слабость. Но это обстоятельство вызвало у меня чувство негодования. Возможно, я слишком чувствительно переживал линию Щербакова, но она была несправедлива. Хотя она была направлена против Малиновского, но больше била по моему авторитету. Я ведь хорошо характеризовал Малиновского Сталину, и вдруг, оказывается, Малиновский чуть ли не враг. Ну, что же делать? Люди, окружавшие Сталина, меньше заботились о государстве, чем о себе. Да и Сталин сформулировал свою роль как роль создателя Красной Армии. А какой он создатель? Он такой же ее создатель, как я – химик. Но Сталин тогда, как говорится, и казнил, и миловал. Он все мог сделать. Порою даже окружение Сталина негодовало, фыркало и плевалось, но ничего нельзя было поделать. Так было!

В конце концов Сталин вынудил меня назвать кандидата в командующие из числа руководителей Южного фронта. И я говорю: «Конечно, Малиновский. Вы его знаете, и я его знаю». – «Малиновский? Вы называете Малиновского?» – «Да, я называю Малиновского». – «Хорошо! Утверждаю Малиновского!» И к Молотову: «Пишите!» Молотов сейчас же взялся за блокнот и карандаш, а Сталин продиктовал приказ о назначении командующим войсками Южного фронта Малиновского[442].

Потом зашла речь обо мне. Когда мы находились в Сталинграде, а противник наседал на нас и выжимал из Сталинграда, Сталин в те месяцы чувствовал, что Сталинград может быть нами потерян. И отношение его ко мне резко колебалось в зависимости от положения дел на нашем фронте, да и вообще на фронте в целом. Тогда же противник предпринял активные действия и на Северном Кавказе. Если рассмотреть соотношение сил врага и наших сил под Сталинградом и на Северном Кавказе, то не могло быть даже сравнения: на Северном Кавказе наше преобладание было значительным. Помню, Бодин[443] говорил тогда: «Удивительно, почему так плохо ведут себя наши войска на Северном Кавказе? Ведь соотношение сил такое-то. Разведка свидетельствует, что у противника имеются такие-то силы, а у нас такие-то. И все-таки враг продвигается вперед».

Мнение Бодина я ценил очень высоко. Это был талантливый и грамотный военачальник, я уже упоминал об этом. Но на Кавказе был Берия. Сталин абсолютно доверял Берии, и Берия тоже мог влиять на Сталина. Так что там все было объяснимо, поскольку конкретного соотношения сил на том или другом участке фронта в целом Сталин никогда, по-моему, в деталях не знал. Он жил тем, что доложит ему Генеральный штаб. Это, конечно, правильно. Но, как Главком, он должен был бы и сам вникать в вопросы соотношения сил, изучать их и взвешивать. Это доступно человеку, даже не имеющему военного образования. Взвесить соотношение сил – это вопрос арифметики. Он доступен каждому разумному человеку, а Сталин был очень разумный человек.

Сталин мне тогда сказал: «Мы считаем необходимым освободить вас от обязанностей члена Военного совета Южного фронта и назначить членом Военного совета Воронежского фронта. Воронежский фронт продвигается по территории Украины, и вам надо быть там. Вам бы надо и заняться вопросами восстановления Украины». Я удивился, но сказал: «Это ваше дело, товарищ Сталин. Если нужно, пойду туда, куда пошлют». Это меня поразило еще и потому, что, когда мы находились под Сталинградом и я как-то тоже приехал в Москву, Сталин сказал мне: «Вам не следует больше заниматься вопросами Украины». А занимались мы тогда партизанами. Начальником штаба партизанского движения на Украине был генерал Строкач[444]. Он рассматривал все оперативные вопросы и докладывал мне. Вместе мы принимали необходимые решения и давали указания партизанам.

Сталин тогда сказал: «Этими вопросами теперь будет заниматься Корниец, а вы русский человек, не украинец». Говорю: «Да, я русский, не украинец». В душе же я просто возмущался. Он ведь знал, что я русский, когда посылал меня раньше на Украину. Я просил его не посылать меня, учитывая, что я русский. Тогда он сказал мне: «Украиной руководил Косиор, поляк, а чем русский хуже поляка?» Я отвечал: «Косиор – поляк, но поляк только по происхождению. Он вырос, воспитывался и работал в подполье на Украине. Это был украинский поляк, украинец польской национальности». От себя добавлю, что он прекрасно знал украинскую культуру и был признанным руководителем компартии Украины.

Теперь же Сталин начал рассказывать, на мой взгляд, в оскорбительном тоне, как он вызвал Корнийца[445] и давал ему такое задание: «Вот начали освобождать Украину. Выясните потребности и составьте список того, что вам будет нужно для Украины». Корниец выдвинул свои просьбы, попросил какую-то мизерную чепуху. А Сталин издевался теперь над ним: «Человек совершенно не представляет, с какими нуждами встретится, когда приступит к руководству делом. Поэтому вы и будете членом Военного совета на этом направлении, возьмете потом на себя организацию правительства и руководство теми районами Украины, которые освобождает Красная Армия. А пока что, раз мы освободили от должности Еременко и назначаем по вашему предложению Малиновского, вам придется вернуться к Малиновскому. Там вы должны ни на шаг не отходить от него, следить за ним и проверять его действия». Так он говорил мне и когда застрелился Ларин. Требовал, чтобы я все время был при Малиновском.

Для усиления нашего фронта и пополнения его войск к нам был прислан генерал Ротмистров, который командовал танковым корпусом. Он поддерживал тогда своими танками наступление на Котельниковский. Котельниковский был освобожден. С Василевским (Василевский тоже прилетел к нам) мы и ездили тогда к Ротмистрову, знакомились с положением дел. Наше положение было уже очень устойчивым, а настроение приподнятым, бодрым: Манштейн сломлен, мы уверенно продвигаемся вперед. Войска Южного фронта продвинулись в те дни до станицы Мартыновской.

Хотел бы сейчас сказать несколько хороших слов о Ротмистрове, Главном маршале бронетанковых войск. Потом он стал начальником Военной академии бронетанковых войск[446]. Начну тоже с зимы 1943 года. Когда мы начали контрнаступление, у нас «больным зубом» являлась станица Верхне-Чирская. Или Нижне-Чирская, сейчас точно не помню. Там был Чирский мост[447], я проезжал по нему и разговаривал с нашими мостовиками, которые работали над его восстановлением. Это была поистине героическая работа, потому что противник часто «наведывался» и бросал бомбы, чтобы не только затруднить восстановление, но и дополнительно разрушить мост. В такой ситуации нашим инженерам и рабочим-красноармейцам из восстановительного мостового управления приходилось очень упорно работать. Нам требовалось взять эту станицу, чтобы обеспечить продвижение по западному берегу Дона. Довольно длительное время предпринимались попытки выбить оттуда немцев, но они кончались провалом. Тогда мы решили сконцентрировать здесь одну из армий и еще танковый корпус. Корпус прибыл в наше распоряжение как с иголочки и полнокровный.

Мы с Василевским назначили оперативное совещание на берегу Дона, в каком-то хуторке. Туда же приехал Ротмистров со своими людьми и командующим той армией[448], которая должна была наступать на утро. Командарм доложил, что он готов к наступлению и уверен, что займет станицу. Я его не знал, и у меня закралось сомнение, правильно ли он оценивает положение. Мне показалось, что он слишком легко подходит к решению своей задачи. Потом начали считать, где находятся войска, которые должны будут участвовать в атаке. Рассчитали, что эти войска в лучшем случае сумеют прийти рано утром, к рассвету, и их надо будет посылать в бой с ходу, люди будут уставшими. Явно все это будет дорого стоить, атака может захлебнуться, дело не будет сделано.

Взял слово Ротмистров: «Товарищи, предлагаю поверить мне и не организовывать наступление завтра утром. Войска будут уставшими, измотанными, не смогут наступать. Мы лишь погубим их. Дайте мне отсрочку на день или два, и я даю слово, что своим танковым корпусом захвачу эту станицу». Далее он нарисовал яркую картину: в нужный день начнем на рассвете, еще до восхода солнца, когда лишь забрезжит свет, при котором можно было бы видеть, чтобы куда-нибудь не всадить танки. Танки расставим с трех направлений. А с рассветом танки сразу откроют огонь и двинутся на станицу. «Я, – говорил он, – убежден, что противник струсит и выскочит оттуда. Врагов там немного. Они окопались, возвели укрепления, но силы у них небольшие».

Мы с Василевским согласились с Ротмистровым и решили, что не будем назавтра атаковать противника. Пусть командующий армией подводит свои войска и приводит их в порядок. А Ротмистров с танковым корпусом уже здесь, проведет пока соответствующую работу с танкистами, а главное – среди командиров танковых бригад, которые будут участвовать в операции. Назначили день и час операции. Ротмистрову сказали, что мы с Василевским приедем как раз к моменту атаки станицы танковым корпусом.

Так и сделали. Стояло морозное утро. Приехали мы к Ротмистрову на его командный пункт. С рассветом он дал команду, танки двинулись на станицу. По тому времени нам казалось, что было очень много огня. Конечно, если сравнить со временем, когда наши силы нарастали быстрее и росло количество вооружения, то у Нижне-Чирской было чепуховое количество огня. Но и противник был слабый. И успех был достигнут, как и предполагал Ротмистров. Вскоре появились самолеты противника. Погода была для бомбежки исключительно благоприятная. Зато самолетов было немного. Они полетали, побросали бомбы, и все, а наши танки ворвались в станицу, и противник, бросив ее, отступил. Все мы поздравляли Ротмистрова, так как сберегли свою пехоту в результате разумного, смелого и продуманного применения танков. Я и раньше с уважением относился к умению вождения танковых войск Ротмистровым, а после этого мое уважение возросло еще больше. Позднее я встречался с ним в 1943 году, уже на Курской дуге, куда Ротмистров тоже прибыл с танковой армией. Об этом я буду говорить в другом месте моих воспоминаний.

Наступление войск Южного фронта успешно продолжалось. Противник отходил, хотя и с боями, и мы шаг за шагом продвигались все ближе и ближе к р. Маныч и к станице Багаевской. Эта большая станица лежит неподалеку от Новочеркасска. Новочеркасск находится на правом берегу Дона, а станица – на левом. Заняли мы и Багаевскую, заняли и Манычскую – тоже большую станицу. Оттуда мы планировали сделать танковый рывок. Думали, если повезет, прорваться на Батайск и на Ростов. Для этой операции использовался главным образом Ротмистров с его танковым корпусом и Богданов[449], который тогда командовал уже танковой армией. Мы делали все, что было в наших силах, чтобы эта операция оказалась удачной. Но она не удалась. Противник упредил нас и повел наступление на Манычскую. Как раз в тяжелую минуту туда приехали мы с Малиновским, чтобы поскорее выпроводить танковый корпус Ротмистрова в атаку. А в эти часы уже шли бои в самой станице. К нашему приезду противник контратаковал и занял половину станицы, поэтому наше наступление и не состоялось.

Когда мы вышли на р. Маныч, то решили перенести штаб фронта в хутор Веселый на Маныче. Это поближе к войскам. Удобнее было держать связь и совершать выезды в войска. Там произошел случай, в какой-то степени характерный для обстановки и взаимоотношений того времени. Дисциплина требует соблюдения большой точности, но иной раз точность подменяется хорошим вымыслом, и не по злому умыслу, а в «профессиональном порядке». Наши войска заняли Сальск. Я сказал Малиновскому, что хотел бы проехать в Сальск по свежим следам. Его только что освободили, и мне хотелось поговорить с населением, узнать, как жили люди под врагом и что им сейчас нужно. Хотелось встретиться с командующим 28-й армией Герасименко[450]. Он-то и командовал армией, которая освобождала Сальск, наступая через Элисту от Астрахани. По дороге туда я проехал через станицу Пролетарскую.

Мне говорили, что Буденный родом из какого-то хутора этой станицы, Городовиков тоже из хутора этой станицы[451]. Мне говорили, что из той же станицы вышел и белый генерал Корнилов[452], но это неверно. Буденный когда-то рассказал мне такую историю. Станичная учительница, ведя урок, говорила: «Дети, наша станица занимает особое положение. Вот ведь какие большие люди-калмыки, которые занимают высокое положение в государстве, вышли отсюда. Например, вот такой-то генерал, он нашей станицы. Ока Иванович Городовиков тоже из наших. Это наши земляки». В школе висели их портреты. Я не знаю, насколько это правда. Но такое «смешение гордости» и за Оку Ивановича, и за белого генерала характерно. Герой Гражданской войны, гордость Красной Армии – и генерал, который был опорой самодержавия, участвовал в восстании против Советской власти, все тут смешалось: и один знатный, и другой знатный.

Итак, насчет точности и вымысла. Приехал я в Сальск, небольшой степной городок. Там имелось железнодорожное депо, так что это был пролетарский центр сальских степей. Одновременно со мной туда приехал Герасименко со своим штабом. Он говорит: «Пойдемте в штаб. Правда, мы еще его не развернули. Сам там еще не был». Вошли мы в помещение, подготовленное для штаба. Уже вечерело. Я расспросил Герасименко про Сальск: «Как освобождали его, с тяжелыми боями?» – «Да, мы вели тяжелые бои и в Сальск ворвались буквально на плечах врага». – «Хорошо, вы разворачивайте свой штаб, а я не буду вас задерживать, хочу побыстрее вернуться в штаб фронта, а ехать мне еще далеко. Вон там толпа стоит на площади, пойду поговорю еще с людьми, послушаю их, чтобы иметь представление о настроениях». Пошел. Они обращаются ко мне: «Товарищ Хрущев, как же так? Мы три дня сидели, ждали-ждали, вот наши придут. А наших нет и нет. Немцы ушли, оставили город, а наши не пришли». Я оглянулся, стоит сзади Герасименко. Посмотрел я на него и ничего не сказал. Он мне тоже ничего не сказал. Мы друг друга сразу поняли. Ведь он мне только что говорил, что ворвался в город на плечах врага, как всегда делают боевые войска, а здесь рабочие рассказывают, что за трое суток они все глаза проглядели, ожидая, когда наши придут. Бывает и такое на войне! Где же истина? Думаю, что рабочие говорили правду, а Герасименко приукрасил свои успехи.

Продвижение наших войск к Ростову и Новочеркасску продолжалось успешно. Заняли Новочеркасск[453]. Мы с Малиновским решили, выехав туда, проинформироваться на месте, в войсках. Сейчас уже не помню фамилии командующего, который стоял на этом направлении, не помню и номера его армии. Но помню, что это был хороший командующий, производивший хорошее впечатление и, по-моему, справлявшийся со своим делом. Из Новочеркасска мы поехали в Шахты[454]. Это тоже был участок нашего фронта. Так мы наступали на Ростов – сразу с юга и с востока и одновременно обходя его с севера. Но до Ростова пока было еще далеко. А приказ мы получили атаковать Ростов с юга. Это была очень тяжелая задача.

Я знал это еще по Гражданской войне. Тогда наша стрелковая дивизия была при 1-й Конной армии и вела бои в Задонье, в направлении станции Кущевская, откуда дорога ведет на Азов. Там равнинная пойма Дона, а Ростов расположен на возвышенности. Поэтому оборонять его легко: все подступы открыты, простреливаются пулеметным огнем и артиллерией. И теперь опять нашей пехоте надо было пройти большое расстояние под огнем противника. Это нам не улыбалось, но приказ есть приказ. Правда, мы думали, что, возможно, вырисуется другое решение, которое даст возможность занять Ростов с меньшими затратами и жертвами.

Повторюсь: на войне случаются всякие курьезы. В состав нашего фронта тогда передали танковые и кавалерийские соединения. Кажется, один танковый корпус и два кавалерийских. Этими соединениями командовал генерал Кириченко[455], совершенно незнакомый мне человек. Мы с Малиновским решили поехать к Кириченко, познакомиться с ним поближе. Малиновский сказал: «Я его знаю, но хочу, чтобы и вы познакомились с ним лично. А оттуда мы вернемся в Батайск и там заночуем у Герасименко». Сейчас не помню названия станицы, где располагался штаб Кириченко: это была южная часть Ростовской области. Наступил вечер или даже ночь. Было холодно. Мы «ворвались» в помещение штаба и застали врасплох адъютанта и вестовых командующего. Приехало большое начальство, а они не имели возможности заранее доложить командующему. Мы спросили, где он. Нам ответили, что отдыхает, и указали его комнату. Малиновский шагнул прямо туда, я за ним. Мы даже не раздевались, так как условились, что быстро уйдем. Одеты мы были в бекеши, по-зимнему. Вошли. Кириченко уже зажигал свечу, услышав шум. При нас оделся и стал докладывать обстановку, состояние своих частей и все прочее, что полагается доложить командующему войсками фронта.

Свет от свечи был довольно слабый. Я даже удивился, что у него нет ничего лучшего и что он докладывает нам при свече. Потом глянул в сторону постели, с которой он только что встал, и заметил: что это одеяло дышит? Думаю: что такое? Еще раз посмотрел, и у меня исчезли сомнения, что этим одеялом накрыт еще один человек. Заслушали мы его, распрощались и ушли, сели в машину (мы ехали вдвоем в одной машине). Спрашиваю Малиновского: «Вы давно знаете генерала?» – «Да, знаю его давно». – «Вы не заметили или мне показалось, потому что комната была плохо освещена, что вроде еще какой-то человек дышал под одеялом?» – «Конечно, заметил». Ну, мы позубоскалили на сей счет, пошутили и уехали. Как говорится, бывают такие эпизоды и у командующего группой войск. Но потом при встрече с ним мы не фиксировали внимания на этом случае.

Кириченко в сражении действовал неплохо. Правда, состав войск у него был неполный, потому что он раньше вел бои с немецкой группой армий «А» на Кавказе. В то время враг уже отходил оттуда, поэтому Генеральный штаб передал войска Кириченко в наше подчинение, и мы теперь использовали их на своем направлении. К этому времени противник отступал с Северного Кавказа на Новороссийск и Тамань. От Кириченко мы уехали к Герасименко, а потом – в Азов. Азов мы уже взяли[456], и там стоял штаб 44-й армии. Командовал ею генерал Хоменко[457]. Я Хоменко знал и был о нем хорошего мнения. Он перед войной, по-моему, командовал пограничными войсками в районе Каменец-Подольского, производил хорошее впечатление и как военный, и как член партии. Он просил нас задержаться у него, потому что было уже поздно, но мы отказались и вернулись к Герасименко.

К Герасименко мы вообще зачастили своими поездками, потому что там готовилась операция по захвату Ростова. Но мы все откладывали и откладывали ее: считали, что условия не подготовлены. Бывало, приедешь к Герасименко: «Ну, як, Васыль Пилиппович? Як Ростов?» Я всегда звал его по-украински, хотя он и по-русски хорошо говорил. Это был милый человек, которого я хорошо знал еще по довоенному времени, когда он служил заместителем командующего войсками Киевского Особого военного округа. «Та шо Ростов? Ростов клятый ще стоить», – отвечает.

Как-то мы с Малиновским в шутку договорились привезти Герасименко бутылку коньяку, но поставить условие, что этот коньяк он сможет выпить только тогда, когда займет Ростов. Пусть коньяк маячит перед его носом. Так цыган привязывал перед мордой лошади клок сена, чтобы она бежала бодрее. Вот мы и применили «цыганский способ», решили как бы подвязать коньяк, чтобы его запах подталкивал командующего армией ускорить взятие Ростова.

Я уже говорил, что в то время противник был недостаточно активен в воздухе днем, но очень активен ночью. Его маленькие самолеты типа наших У-2 буквально утюжили все дороги, стреляли по фарам автомашин и наносили нам довольно-таки чувствительный урон и в людях, и в технике. А самое главное, мешали ночным передвижениям войск. И когда однажды мы собрались уезжать от Герасименко к себе в штаб, на хутор Веселый, он напомнил нам, чтобы мы не ехали ночью: без фар ехать нельзя, а с фарами немцы могут расстрелять машину. Но мы все время так ездили и сказали ему, что нам не в первый раз. Выехали и действительно попали в переплет. Мы с Малиновским, видимо, задремали. Вдруг – пулеметная очередь. Я открыл глаза, а перед машиной рассыпался сноп разноцветного огня, след трассирующих пуль. Потом взорвалась бомба. Бомба взорвалась впереди нас, значительно дальше машины, а вот пулеметная очередь легла почти точно, с малым упреждением. Мы с Малиновским потом не раз шутили, вспоминая об этом случае.

В том же месте шел обоз: крестьяне везли на подводах снаряды. Когда обстреляли нашу машину, мы вылезли. Смотрим, подводы тоже стоят. Один возчик, который вез снаряды, испугался обстрела и залез под повозку. Что значит – инстинкт! Надо ведь чем-то прикрыться, он и прикрылся повозкой со снарядами. Ничего себе прикрытие! Вот безотчетность инстинкта у человека.

Готовились к наступлению. Правда, наступать на Ростов с юга нам не потребовалось, так как началось успешное наступление наших войск севернее Ростова, и мы продвинулись западнее этого города. Немцы были вынуждены выскочить из него без особого принуждения их с юга. Таким образом, противник ушел оттуда, а Герасименко со своими частями почти без боя вступил в Ростов и освободил его[458]. Конечно, честь и хвала 28-й армии и ее командующему за взятие Ростова. Но если рассматривать вопрос по существу, то кто же взял город? Получается, что Герасименко, потому что его войска первыми вошли в Ростов, хотя они ничего особенного не успели сделать для того. Генерал же, который наступал на севере и вынудил немцев оставить город, остался не отмеченным, в тени[459]. Вот как бывает!

Приехали мы с Малиновским в Ростов. Нас встретил Герасименко и тут же вытащил бутылку коньяку. Мы пошутили, что коньяк, может быть, нужно пить не с вами, а с тем генералом, который командовал войсками севернее Ростова? Герасименко это тоже понимал, но он был находчив и тотчас отшутился… Для нас это была огромная победа! Мы заняли Ростов во второй раз. Первый раз, в 1941 году, мы занимали его вместе с Тимошенко, а теперь – с Малиновским. Малиновскому это было особенно приятно. Ведь это он оставлял Ростов в 1942 году, когда немцы прорвали тут фронт, разгромили наши войска и двинулись через Ростов на Сталинград и на Северный Кавказ. Правда, прорвались они не через самый Ростов, а форсировали Дон восточнее города. Теперь же мы провели военный парад: наши войска прошли строем. Это произвело сильное впечатление не только на ростовчан, но и на граждан всего Советского Союза. То была реальная демонстрация нашего нового успеха: после освобождения Сталинграда от врагов они вынуждены были оставить и Ростов. Этот факт имел, на мой взгляд, важное международное значение.

Хотя я к тому времени уже не был членом Военного совета Сталинградского фронта, меня очень тянуло вновь взглянуть на Сталинград, посмотреть, что же с ним теперь, как он выглядит. Поэтому я решил слетать туда. Там как раз был назначен митинг. Взял я самолет и прилетел к Шумилову, у него же и остановился. Потом выступал на митинге, ездил, ходил, осматривал места, которые запомнились с того времени, когда мы прибыли для организации защиты Сталинграда. Передо мной расстилалась картина и радостная, и грустная, потому что буквально весь город лежал в развалинах. Одни руины. Не знаю, сохранились ли там целыми какие-то дома. Проехал я к Сталинградскому тракторному заводу, к артиллерийскому заводу, на набережную. Везде валялась разбитая техника, главным образом немецкая. Когда немцы тут наступали, они много теряли и самолетов, и танков. Немало лежало и неубранных трупов, но очень мало было видно живых людей. Горожане ходили голодные и истощенные, как тени.

В одном месте я задержался, рассматривая место боев. Откуда-то появился мальчишка лет 12–13. Видит он, военные стоят, и вмешался в их разговор своей репликой: «А я тоже одного фрица кокнул». – «Кого же? Как?» – «Да так. Когда уже паника у немцев была, я поднял винтовку. Тут винтовок много валялось. Стрелять я умел: прицелился и кокнул». – «Ну, выстрелил, а попал ты или нет, ты же не знаешь?» – «Нет, попал. Он свалился. Я потом проверил. Я его кокнул». – «А как же ты тут жил?» (А он стоял весь черный, грязный и оборванный.) «Да вот так и жил. Дохлятиной питался. Потом на кожевенном заводе много кожи осталось, всякого сырья. Я брал кожу, резал, варил, ел ее и пил бульон. Так и выжил».

Вообще городская картина была ужасной. Шумилов, Сердюк и другие генералы сообщили мне много интересного. Тогда же я услышал анекдот, который потом рассказал Сталину, только ему он не понравился. Если же рассказать этот анекдот военным людям, то они сразу догадаются, что анекдот был сочинен в войсках, которые входили в состав Сталинградского фронта. «Пошли охотники на охоту. Охотились, охотились, повезло им, и поймали они живого зайца, очень живучего. Его привязали к дереву. Сидит заяц. Охотники решили не тратить на него патронов, а стали бить его палками. Били, били и устали. А тот все жив. Отдохнули, разозлились: как же так, даже привязанного зайца не можем убить? Взяли палки и опять стали лупить его. Били, били, опять не убили. Бросили. Думают: зачем истощать себя и бить без передышки? Он же привязан и никуда не денется, время работает на нас… Прошло какое-то время. Собрались охотники с силами и опять стали бить зайца. Били-били и наконец убили его».

Когда я рассказывал Сталину про то, что увидел в Сталинграде, то рассказал и этот анекдот. Он глянул на меня остро: «Значит, заяц – окруженный Паулюс? Его били несколько раз, а он оказался живучим. И только когда мы стянули туда силы, артиллерию, танки, а наши войска продвинулись на запад на 250–300 км, то в конце концов убили зайца? Явно этот анекдот сложен про Сталинград». Но ведь все мы люди, наделены людскими слабостями. Вот мне и импонировал этот анекдот. Я заразился переживаниями Еременко. Шумилов, командующий 64-й армией, который рассказал анекдот, был большим приятелем Еременко. Да ведь прав был Еременко: это он со своими войсками выдержал основной натиск немцев и привязал «зайца». А потом другие его только добивали. Правда, это никак не умаляет заслуг Донского фронта, который очень хорошо выполнил свою задачу.

В Сталинграде я видел и такую жуткую картину. Конечно, на войне все жутко, но тем не менее… Наши люди занимались в городе сбором трупов немецких солдат. Мы боялись наступления теплой весны и жаркого лета. Если трупы где-то заваляются и начнется их разложение, может вспыхнуть эпидемия. Поэтому мы как можно скорее старались собрать трупы и сжечь их. Земля была мерзлая, зарывать было трудно, да и опасно. Слишком много было трупов, просто тысячи. Складывали трупы в штабеля слоями: клали попеременно слой трупов и два слоя железнодорожных шпал и поджигали. Горели огромные кучи. Потом мне дали фотографии: я посмотрел на них и больше к ним не возвращался. Они производили очень тягостное впечатление. Говорят, Наполеон или кто-то другой сказал, что труп врага приятно пахнет. Не знаю, для кого как, а для меня и запах был неприятен, и смотреть на эту картину тоже было неприятно!

Хотел бы рассказать также и комический случай, который тоже характеризует то время и людей того времени. Это было хорошее время, героическое, трагическое и по-своему торжественное. Мы переживали трагедию при отступлении, потом и торжествовали при нашем наступлении и возмездии врагу за его наглое вторжение в пределы СССР. Летел я как-то из-под Ростова по вызову Сталина в Москву. Самолеты тогда вынуждены были часто заправляться в пути, поэтому приземлился в Сталинграде. Остановился в 64-й армии. Какие-то там были армейские торжества. Кажется, получали ордена. Штабом армии был дан обед для командного состава в довольно большом зале. Я принял участие в торжестве и сидел за одним столиком с командующим. Столики были маленькие, на несколько персон. Рядом с нами сидели генерал, полковник и еще два человека. Завязался между ними разговор. Так как выпивали, то тон нарастал, и разговор превратился в спор между генералом и полковником. Полковник был начальником штаба соединения, которым командовал генерал. Генерала же я знал еще до Сталинграда, встречался с ним под Харьковом, где он командовал дивизией и был на хорошем счету. Дивизия его стала гвардейской. Я его фамилию сейчас не называю, хотя и помню ее. Дело в том, что я к нему относился хорошо, считал, что он находится на своем месте и справляется со своим делом. Когда у них разгорелся спор, то полковник, видимо, имел более сильные аргументы, а генералу противопоставить было нечего, и он решил использовать свое положение. Когда полковник окончательно досадил генералу, последний генеральским тоном вдруг гаркнул по-украински: «Товарыш полковнык, нэ забувайся!» Внушительно так произнес. Тот ответил: «Есть!» – и замолчал. Я не вмешивался, конечно, в разговор, наблюдал со стороны. А эпизод остался в моей памяти.

Когда я приехал в Москву, то за столом у Сталина, говоря о многих случаях, рассказал и про этот эпизод. Сталину он очень понравился. Даже спустя много лет, бывало, он улыбался и говорил в определенной ситуации: «Товарыш полковнык, нэ забувайся!» Зачем выжимать из себя аргументы, убеждать оппонента, когда есть власть и положение. Я – генерал, ты – полковник. Младший должен подчиняться старшему по положению, полковник не может быть умнее генерала, не имеет на это права, должен больше служить и поменьше говорить. В своей жизни, встречая на своем пути многих людей, разных по званию и по характеру, я, к сожалению, часто сталкивался с фактами, когда за отсутствием разумной аргументации люди опирались на старшинство звания и подавляли нижестоящих.

Помню и другой ходячий анекдот, тоже рожденный жизнью. «Докладывает подчиненный старшему военачальнику и при этом довольно разумно доказывает правоту своей точки зрения на ход операции: что вот так-то надо сделать или вот так-то лучше было бы сделать. А в ответ окрик: “Ты мне не доказывай, а слушай и выполняй. Твое дело выполнять, а думать тебе не надо. Я тебе приказываю, вот и делай так, как приказано”». К сожалению, не знаю, когда и как изменится это. Военные указывают на то, что такова воинская дисциплина. Вопрос решает старший, а младший выполняет. Существует формула «Будь не разумным, а будь исполнительным!» Она нередко боком нам выходила, эта формула. Хотелось, чтобы это было учтено. Время сейчас пошло другое, другие люди, другая культура. Но думаю, что это не зависит от культуры. Накладывает особый отпечаток военная обстановка. Не знаю, дисциплина ли это или просто кастовость. Затрудняюсь определить более точно…

Войска Южного фронта, заняв Ростов, двинулись на запад и вышли на берег р. Миус севернее Таганрога. Эти места были мне знакомы по 1941 году. В том году, когда мы выбили немцев из Ростова, наши войска, их главная сила – 56-я армия, действовали здесь. Тут же дрались обескровленные остатки танкового корпуса генерала Танасчишина. 56-й армией в конце 1941 года командовал генерал Цыганов[460], тучный такой человек. Сам он, по-моему, был нестроевым командиром и закончил Военную академию по кафедре материального и боевого обеспечения. Очень был оригинальный и остроумный человек. Запомнился мне такой эпизод. В 1941 году, после освобождения Ростова, мы хотели взять сразу же и Таганрог и поэтому вновь и вновь бросали туда войска, но у нас ничего не вышло. Захватили как-то двух пленных. Я решил допросить их. Один оказался чехом. Когда его привели и я стал его расспрашивать, он рассказывал, как попал в плен: «Я принес вам ручной пулемет. Я решил перейти линию фронта и сдаться в плен. Пришел в расположение ваших войск и очень долго искал, чтобы найти, кому же сдаться». Нашего генерала это возмутило, и он начал в противовес что-то объяснять мне. А я ему: «Вы же там не были. Зачем этому солдату врать? Видимо, на этом участке, где он переходил линию фронта, было голо. Вот он и искал людей, а потом все-таки нашел, кому сдаться в плен». А ведь мне раньше докладывали, что его захватили в плен. Выходит, не захватили, а он сам пришел. Военные пускай это оспаривают, но на войне всякое бывает. Часто наши разведчики переходили линию фронта, и противник их не замечал. Противник тоже находил у нас слабые места и пробирался к нам в тыл. Видимо, что-то вроде этого и произошло с чехом.

Второй пленный был румыном. Молодой, высокий парень, в румынской овечьей черной шапке. Я его спросил, как его зовут, а он сразу в ответ: «Мы, румыны, революцию делать не будем. А будем воевать!» Сырой еще по политическим взглядам человек. Я ему: «Ну, вы-то уже свою революцию сделали и отвоевали. Теперь ваше дело – шагать в плен. Будете в плену ожидать, когда кончится война». В том 1941 году, когда шли первые бои под Таганрогом на р. Миус, штаб армии располагался в хуторе Советском. Это небольшой хутор с довольно невзрачными крестьянскими постройками. Местных жителей сейчас уже не помню. А в 1943 году, заняв Ростов, мы расположили штаб фронта тоже в Советском. Он был очень удобен для этого, ибо находился в центре наших войск и отсюда легко было организовать связь с воинскими частями. Поэтому и в 1941 и в 1943 годах выбор падал на хутор Советский.

Ко мне недавно обратился с письмом учитель из этого хутора с просьбой рассказать о том, каким было селение в то время, когда мы его заняли. К сожалению, прошло много времени, и я теперь не могу ничего сказать. С населением тогда я мало соприкасался. Помещение, которое занимали для командующего, освобождалось от жителей, люди выселялись. Охранялось оно довольно строго. Да и ничем не выделялся, собственно говоря, этот хутор из множества других сел, станиц и хуторов, которые мы оставляли и которые потом занимали. Поэтому у меня не осталось особых впечатлений. Просто небольшой хутор, внешне выглядевший бедно. К тому же и в 1941 и в 1943 годах все было покрыто снегом. Кроме того, в 1943 году я очень мало был в самом хуторе. Как только мы туда переехали, сразу же последовал звонок от Сталина с приказом прилететь в Москву. Я тотчас вылетел в Москву, причем меня предупредили, чтобы я вылетел с расчетом на то, что уже не буду возвращаться на Южный фронт, поскольку мне будет дано другое назначение.

Прилетел я в Москву, доложил Сталину о положении дел на Южном фронте и насчет Малиновского. Тогда Малиновский был уже как бы реабилитирован. Самый факт, что меня отозвали с Южного фронта и утвердили членом Военного совета Воронежского фронта, гласил об этом. На Южный же фронт назначили вторым членом Военного совета Кириченко, а кого первым – не помню[461]. По-моему, кого-то из военных. Мне было жаль расставаться с Малиновским. С ним приятно работать, и у меня с ним ни по какому вопросу не возникало никаких конфликтов и разногласий. Мы все вопросы решали совместно, как и надо было решать командующему и члену Военного совета. Советовались и с другими товарищами, которые входили в состав Военного совета, но главным образом основные вопросы решались двумя лицами: командующим и первым членом Военного совета. Тогда в принципе не было вопросов, которые обсуждались бы на заседаниях. Председательствующий, обсуждение, рассуждения – все это имело место в редких случаях, тогда, когда разрабатывалась какая-то операция или предпринималось что-то новое. По текущим же вопросам принимались решения на ходу и тут же отдавались приказы и распоряжения.

С Малиновским было хорошо работать еще и потому, что он человек организованный. Он никогда не делал вида из ложного стыда, будто не спит, не отдыхает. Очень многие генералы во время войны делали вид, что они совершенно не спят, всегда на ногах, обдумывают то или иное, так что спать им некогда. Чистейшая, конечно, ложь и выдумка. Человек просто физически не в состоянии толком работать, если не спит положенного минимума времени. Можно какое-то количество суток провести без сна, но работа такого человека будет непродуктивна, а в военном отношении может быть даже опасна. Всегда надо быть подготовленным: суметь разумно продумать вопрос, от которого зависит жизнь сотен и тысяч людей. Малиновский же вел себя, как простой смертный. Он действительно много работал. Это был очень работоспособный человек с хорошей головой. Мне нравились его рассуждения по военным проблемам, да и не только по военным. Но он и отдыхал. Отдыхал всегда в определенное время суток, если, конечно, позволяла обстановка. Другое дело, если обстановка складывалась тяжелой. Тогда не уснешь. Тем более, не приляжешь в заранее расписанное время.

А другие просто делали вид, что никогда не спят, что у них недремлющее око, что они все видят и все слышат. Это глупость!

Малиновский много рассказывал мне о своей жизни. Своего отца он не знал. Мать его, кажется, была незамужней и сына не воспитывала. Он был воспитан тетей, детство провел в Одессе. Очень он несдержанно, даже оскорбительно отзывался о матери. Он ее не только не любил, но у него сложилось какое-то оскорбленное чувство, сохранившееся с детских лет. Он с нежностью говорил о своей тете, но озлобленно отзывался о матери. Он рассказывал также, как пареньком работал в Одессе приказчиком. Потом началась Первая мировая война. Он, сбежав, пристроился к какому-то воинскому эшелону, который шел на фронт. Солдаты взяли его с собой. Так он попал в армию. Потом оказался в составе русских войск, которые были отправлены во Францию, и воевал там пулеметчиком. Там его застала революция.

Много позже Малиновский, уже будучи министром обороны СССР, сопровождал меня в поездке на встречу глав четырех великих держав в Париже: США, Советского Союза, Англии и Франции[462]. Встреча провалилась, потому что как раз перед нею американцы запустили над нашей территорией разведывательный самолет. Это – довольно известный факт истории нашей борьбы против американского империализма, организовавшего «холодную войну». Открытие конференции задерживалось, и у нас появилось тогда «окно». Малиновский предложил: «Давайте съездим в ту деревню, где стояла наша часть, неподалеку от Парижа. Я найду эту деревню и найду крестьянина, у которого мы жили. Может быть, крестьянин уже умер, он был стар, но жена его была молодой. Она, наверное, еще жива». Мы так и сделали: сели в машину и двинулись по французским дорогам. Дороги там красивые. Нашли без труда эту деревню. Малиновский помнил ее расположение. Нашли и дом его хозяйки. Хозяйка действительно была жива. У нее уже был сын лет 40, невестка, внуки. «А старик мой, – рассказывает, – давно умер». Сын ее очень любезно нас встретил: сейчас же начал организовывать угощение, появилось вино.

Выпили, и Малиновский стал вспоминать былые времена и сам расспрашивать. «А вот, – говорит, – тут имелся кабачок, и в нем, бывало, собирались крестьяне». Французы: «Вы помните?» – «Да, хорошо помню». – «Ну, тогда вы, наверное, помните и такую-то», – и называют по имени какую-то девушку. «Да, – говорит Малиновский, – помню». – «Ха-ха-ха, ведь помнит. Это была местная красавица. Но ее уже давно нет в живых, она умерла». Подходили и другие французы. Узнавали, что министр обороны СССР – солдат той русской части, которая стояла в этом селе 50 лет назад. «Как же, как же! И мы помним. С вами еще медведь был». – «Да, – отвечает, – был с нами медведь». Малиновский рассказывал, что когда они ехали во Францию, то где-то взяли медвежонка. Медвежонок привязался к солдатам, потом был с ними и на фронте. Поэтому крестьяне и запомнили такую примету.

Малиновский рассказывал мне и о других событиях своей биографии. «Очень, – говорит, – тяготело надо мной, что я находился в составе экспедиционного корпуса». Сейчас я не могу точно припомнить, что он мне рассказывал, но знаю из истории, что этот корпус с большими трудностями возвращался в Россию. Кажется, его послали оттуда так, чтобы его солдаты попали на территорию, которую занимали белые. Малиновский прошел длинный путь, прежде чем очутился в Красной Армии. Данный эпизод важен для понимания духа сталинского времени. Над Малиновским висело как дамоклов меч обвинение, что он был в составе экспедиционного корпуса во Франции и на территории, занятой белыми, до того, как вступил в Красную Армию.

Как-то я, беседуя с ним, рассказал, как мы с генералом Поповым блуждали под Калачом, вертясь около трупов немецких солдат и серой лошади. Рассказал также, что мы встретились ночью с генералом-связистом, и назвал его фамилию. Он сразу отреагировал. Говорю: «Вы его знаете?» – «Как же, очень хорошо знаю, я с ним вместе служил». И потом поведал мне некоторые подробности: «Произошел такой случай. Я, когда приехал в Москву, должен был явиться в отдел кадров Наркомата обороны. Офицер, который встретил меня в отделе кадров, по своей неосторожности или плохой исполнительности дал мне мое личное дело. Я его полистал, и у меня мурашки по коже пошли: как же я еще живым хожу по земле? Столько там ложных гадостей было собрано против меня. Можно было только удивляться, почему я не арестован и не расстрелян, как многие другие. А среди всей этой гадости лежало и донесение того генерала. Он, видимо, был секретным агентом. Он там понаписал обо мне жуткие гадости. После этого мне не только руку было противно ему подавать, но и противно слышать его фамилию. Это – гнусный человек. Он осмелился выдумать обо мне такую клевету, что я не знаю, что же удержало Сталина от моего ареста и расстрела, равно как ряда других честных людей, но более видных и более достойных по отличиям, которые они заслужили в Красной Армии. Я, видимо, вытащил счастливый билет в лотерее жизни. Только этим и объясняю факт, что остался жив».

Уже после смерти Сталина, когда мы как-то встретились с Малиновским на охоте, я ему рассказал в непринужденной обстановке, как Сталин реагировал на самоубийство Ларина и как мне было поручено не отходить от Малиновского, приглядывать, когда он ложился спать, закрыл ли глаза, спит ли он настоящим сном или притворяется. Одним словом, неотступно следить за ним. Такое наблюдение было мне неприятно, потому что я знал, что он все это чувствует и понимает, почему член Военного совета, член Политбюро ЦК партии неотступно ходит по его следам и при всяком передвижении обязательно располагается рядом с ним. А если я не требовал, чтобы обо всех его распоряжениях и приказах докладывали мне, то только потому, что он сам соблюдал определенный такт и сам сообщал мне. Он не вынуждал меня требовать этого от него и себя тоже ставил тем самым в более выгодное положение.

Малиновский ответил мне: «Я это видел и искренне говорю, что был очень доволен, что вы все время рядом со мной. Я ведь честный человек, делал все, что, с моей точки зрения, нужно было делать. Поэтому был доволен, что вы будете видеть все это и правильно поймете». И я согласен с ним, ибо это означало, что будет сделан соответствующий доклад Сталину. Действительно, я так Сталину и докладывал. Сталина же, видимо, во время войны сама жизнь вынуждала сдерживать свой гнев, нацеленный на аресты и уничтожение людей.

Впрочем, не знаю. Или же это мне приписать себе в заслугу мое влияние в Политбюро (а, видимо, оно было немалым) и ту характеристику, которую я дал Малиновскому еще в 1941 году, когда встретился с ним и когда мы с Тимошенко его назначили командующим 6-й армией? Он тогда воевал с врагом в направлении Днепропетровска. Одним словом, так сложилась моя совместная работа с Малиновским. Сейчас он умер, и что же я могу еще сказать о нем? Ничего, кроме того хорошего, что уже сказал. В принципе же все люди – живые существа. Смотря какой взял крен, рассматривая человека. В каждом человеке можно открыть очень много разных качеств. Это зависит от характера того, кто дает характеристику. Надо отбросить второстепенное, всякую там мишуру и посмотреть на человека, каков он в главном. Посмотреть на его действия, основную направленность ума и энергии, на приложение этой энергии. У Малиновского она была положительной, на пользу Советскому государству. Его энергия была нацелена на строительство нашей Красной Армии, а во время войны – на разгром врага. Не всегда получается так, как хотелось бы любому из нас. Нам с Малиновским пришлось хлебнуть и горячего, и немало тошнотворного в первый и второй годы войны. Но потом и нам с ним довелось наслаждаться результатами побед, успехами Красной Армии, радоваться изгнанию противника с территории, захваченной Гитлером.

А что еще хорошего можно сказать о Малиновском? Я к этому потом еще вернусь. Вернусь в рассказе о том, как мы с Малиновским в 50 – 60-е годы направляли свои усилия на перевооружение Советской Армии. Я считаю, что это был очень интересный этап нашей жизни, принесший нам большое удовлетворение. Я и сейчас еще живу воспоминаниями об этом творческом периоде – времени перевооружения Советской Армии и горжусь тем, что на мою долю выпала честь быть в то время Председателем Совета Министров СССР и Первым секретарем ЦК партии.

Итак, я отвлекся, характеризуя личность Малиновского, а остановился на том, что меня вызвали в Москву. Когда я прилетел из хутора Советского в Москву, то уже по-другому себя чувствовал в столице и ко мне иное было отношение со стороны Сталина, чем несколько раньше. Ведь мы уже были «не те люди», которые сдавали Украину врагу. Сталин в ту пору все готов был на меня свалить. На любого готов был свалить вину, только не на себя. В период отступления Красной Армии нигде и никогда никаких документов и приказов он не публиковал за своей подписью. Ставка или Генштаб – безликая была подпись, но не Сталин! Совершенно другим стало положение потом, когда мы начали наступать. На каждом документе красовалась подпись Сталина. За отступление он, как говорится, не нес ответственности, а вот успехи, разгром врага – это его заслуга. Сейчас некоторые горе-историки, когда Сталина уже нет, идут по его стопам, характеризуя тот период. Об этом я еще выскажу свое мнение. Я слышал хорошую, острую шутку. Говорят, что города оставляют солдаты, но берут их генералы. Сталин действовал по этой схеме. Отступали солдаты, и Сталина там не было, а когда стали брать назад наши города, то уже и солдат вроде бы не оказалось, а брал их Сталин, потому что тут были его приказы, ему принадлежала инициатива, и тому подобное.

Перед Курской битвой и в ее начале

Итак, прибыл я в Москву и рассказал Сталину о положении дел на Южном фронте. Тогда у нас было хорошее настроение, мы радостно переживали свой успех. Северный Кавказ тоже быстро освобождался. Но это был участок не нашего фронта, а вообще другой фронт, докладывал же я о делах нашего фронта. Сталин: «Мы утвердили вас членом Военного совета Воронежского фронта. Нашими войсками занят Харьков[463]. Вы об этом знаете?» – «Знаю. Красная Армия продвинулась на довольно значительное расстояние западнее Харькова». – «Вот вам и надо лететь сейчас в штаб Воронежского фронта. Вы будете выполнять функции не только члена его Военного совета, но и секретаря ЦК КП(б) Украины, как и прежде». Потом, как и в предыдущий мой приезд, Сталин начал высмеивать руководителей, которым поручил дела Украины, когда в дни Сталинграда сказал мне, что я не украинец и поэтому ее делами займется Корниец, который тогда являлся председателем Совета Народных Комиссаров УССР.

Я уже рассказывал, как тогда согласился с тем, что я не украинец: всем известно, что и по паспорту, и по месту рождения я курянин, а мое село – русское, хотя буквально впритирку граничит с Украиной. Граница есть граница. Я-то не придавал значения тому, украинец ли я или русский. Я интернационалист и с уважением относился и отношусь к каждой нации. Но наиболее близки мне те, среди кого я провел свои детство и юность. Это русские и украинские рабочие и крестьяне, а также украинская интеллигенция, с которой я работал, когда являлся заворгом Киевского окружного комитета партии в 1928–1929 годах и особенно будучи Первым секретарем ЦК КП(б)У. Я 13 лет проработал на Украине, и не просто с удовольствием, а с большим наслаждением, и очень доволен отношением ко мне всех ее людей – рабочих, крестьян и украинской интеллигенции.

Отвечаю: «Хорошо, товарищ Сталин, я охотно поеду на Воронежский фронт. А кто командует войсками Воронежского фронта?» – «Генерал Голиков»[464]. Тут я сразу вспомнил, как Сталин критиковал меня за то, что я не поддерживал Голикова, когда он был заместителем командующего войсками в Сталинграде. Тогда (я уже рассказывал) он написал какую-то гадость Сталину против Еременко, и Сталин меня критиковал за то, что я слишком поддерживаю Еременко и не поддержал Голикова. Может быть, тот и обо мне написал какую-нибудь гадость? Это возможно. Я в жизни, к сожалению, много видел гадкого. Правда, и хорошее видел, но и гадкое. Иной раз гадости делались людьми, с виду довольно приличными и приятными. Я мог бы сказать, что человек я довольно незлопамятный. А как поступили бы, к примеру, другие, имея такой факт с Голиковым? Ведь действовал недобропорядочно, какой-то гадкий донос написал на Еременко и, прямо или косвенно, на меня, как члена Военного совета Сталинградского фронта. От меня многое зависело, когда Голиков, уже в мое время, утверждался начальником Главного политуправления РККА и когда ему присваивали маршальское звание – высшее военное звание в Советских Вооруженных Силах.

Говорю Сталину: «А как он командует? Каково ваше впечатление?» Более я ничего не сказал, но Сталин понял сразу, что я обращаюсь с таким вопросом потому, что у нас имелись разные оценки поведения Голикова как представителя фронта при армии Чуйкова, когда Голиков не выполнил приказа об организации переправы боеприпасов и пополнения в Сталинград. Я считал тогда и считаю сейчас, что мы с командующим войсками Сталинградского фронта отреагировали правильно. Однако теперь возникла уже другая ситуация. Вражеские войска в Сталинграде пленены, всех обуревала радость победы. Это была радость не только нашего народа, но и всего прогрессивного человечества, которое понимало значение нашей борьбы с фашистской чумой.

Сталин опять взглянул на меня: «А помните, что вы говорили мне о Голикове?» – «Да, помню». – «Как же вы говорили?» – «Но тогда для чего вы меня посылаете членом Военного совета к Голикову?» – «Мы в скором времени примем новое решение и переставим его». Не знаю, почему он мне это сказал. В терзаниях, что ли, находился? «Мы думаем назначить туда Ватутина командующим войсками фронта. Вы знаете генерала Ватутина?» – «Я генерала Ватутина знаю, и даже очень хорошо знаю. Я высокого о нем мнения».

Этот генерал был как бы особым. Особенность его заключалась в том, что он почти непьющий. Я вообще не видел, чтобы он пил вино. Кроме того, он очень трудоспособен и очень хорошо подготовлен в военном отношении. Он был одно время начальником штаба в Киевском Особом военном округе, а потом заместителем начальника Генерального штаба[465]. Хорошая аттестация его военных знаний. Я сказал: «Как к начальнику штаба, как к человеку, знающему военное дело, и как к члену партии отношусь к нему с большим уважением. Но не знаю, как он себя проявит в качестве командующего. Здесь требуются, помимо знаний, распорядительность и умение пользоваться правом командующего, умение приказать и потребовать выполнения приказа. Разработать операцию он может, тут я не сомневаюсь в нем, а вот другие его качества мне совершенно неизвестны. В этом отношении он для меня новый человек, тут я нигде с ним не соприкасался». Не помню, что сказал в ответ Сталин, но я был доволен новым назначением.

Через день или два я улетел. Когда уже собрался лететь, мне доложили, что в направлении Харькова противник сгруппировал эсэсовские войска, танковые дивизии и прижимает наши войска к Харькову. Наши войска отступили на восток уже на довольно большое расстояние, и противник опять вплотную подошел к Харькову. Вылетел вечером, перед сумерками. Мы с моим личным пилотом Николаем Ивановичем Цыбиным[466] выбрали именно такое время. Я всегда, пока жив, буду поминать добрым словом этого замечательного летчика, генерала, честнейшего человека трезвого ума и с такой, я бы сказал, девичьей деликатностью. В данном случае как раз он спланировал так, чтобы нам прилететь в Харьков под вечер, потому что в это время меньше возможностей встретиться с истребителями противника. Так мы и поступили. Когда мы приземлились, уже зажигались огни.

Поехали с аэродрома в Харьков. Мне сообщили там тревожное известие: над Харьковом нависла угроза нового захвата его врагом. Я приехал в штаб фронта, встретился там с командующим войсками. Он сообщил о положении на фронте. Действительно, положение было очень неустойчивым. Противник превосходил нас и в количестве войск, и в качестве боевой техники. У него там и танковые войска, и пехота были отборными. Уже теперь, из книги «Совершенно секретно!», я узнал, что враг взял их из Италии. Лучшие эсэсовские и танковые дивизии он бросил именно сюда, против нас на харьковском направлении.

Нам пришлось сейчас же выехать в Мерефу, в 25 км от Харькова. В Мерефе я бывал еще до революции. Когда ехал, случалось, из своей Курской губернии в Донбасс, в Юзовку, то обязательно через Мерефу. Теперь я ехал туда в ином качестве. Группой войск там руководил генерал Козлов[467]. Козлова я до того не знал. Он командовал раньше Керченской группировкой наших войск. Мы высадили в захваченном врагом Крыму десанты, но данная операция была неудачной и много наших войск там погибло. Туда, по-моему, одно время посылали командовать и Ворошилова. Потом его, кажется, отозвали и послали комиссарствовать Мехлиса. Фактически Мехлис, как представитель Ставки, командовал этой группировкой. Он подмял под себя Козлова, и наши войска были загублены. Помню, как тогда Мехлис метал громы и молнии против всех кавказских народов. Он говорил, что и главное пополнение, и вообще войска того фронта состояли из кавказцев, а они совершенно ненадежны. С точки зрения нашей национальной политики он занял абсолютно неправильную линию. Сам он человек неуравновешенный, но был весьма доверенным человеком у Сталина.

Взяв на себя реальное командование, Мехлис фактически лишил возможности командовать Козлова. Подробно я не мог тогда по своему положению рассматривать эту операцию, это не входило в мои функции. Но я слышал военных специалистов, которые обсуждали и разбирали происшедшее на Крымском фронте. Правда, тоже лишь вот так, на ходу. Они возлагали вину за провал на Мехлиса и в какой-то степени на Ворошилова. Но больше все же на Мехлиса и на то, что Козлов не проявил своего характера как командующий войсками. Он сразу же подпал под влияние Мехлиса, вместо того чтобы выставить свою волю командующего и использовать военные познания для должной организации войск. Он стал покорно слушать и выполнять приказы и предложения, которые вносил Мехлис. Одним словом, репутация Козлова была подмочена. Он как командир проявил там в какой-то степени и беспринципность, и бесхарактерность.

В Мерефу мы поехали вместе с Голиковым. Козлов произвел на меня в общем-то неплохое впечатление. Я старался не поддаться влиянию того, что ранее слышал о нем, а хотел сам оценить его на основе фактов, которые сейчас смогу наблюдать. Он рассуждал вполне разумно. Распоряжения, которые он давал, казались мне толковыми. Одним словом, у меня не сложилось отрицательного впечатления о Козлове.

Итак, мы отходили. Ну и что? Был ли там Козлов, был бы Петров, Иванов, все равно бы мы отходили, потому что противник имел превосходство. Тогда мы уже чувствовали и даже говорили, что нам придется Харьков вновь оставить, мы не сумеем удержать его. Мне было всего этого очень жаль. Я проехал по городу. Город особенно больших разрушений не имел. Тракторный же завод был вообще цел, никаких разрушений! Мы раньше вывезли оттуда оборудование, но немцы там что-то ремонтировали: собрали какое-то оборудование и организовали ремонтные мастерские. Одним словом, целехонек завод. Как говорится, завози станки, давай сырье, рабочих – и можно начинать производство танков, автомашин или тракторов. Но я знал также, что когда теперь опять оставим Харьков, то в следующий раз (а мы были уверены, что вернемся, никакого даже сомнения не было, что противник недолго сможет удерживать город) враг сделает все, что в его силах, чтобы разбить и разрушить город, особенно его предприятия. Я был убежден, что Тракторный завод вновь он нам таким не оставит, он его доконает. Ну, ничего не поделаешь! Итак, мы вынуждены были опять оставить Харьков.

Я решил тогда собрать для беседы украинскую интеллигенцию. Вечером был созван митинг интеллигенции, которая оставалась в Харькове и жила там при немцах. А уже ночью или под утро мы должны были выехать со штабом фронта из Харькова. Организовывали это дело те наши украинские интеллигенты, которые в то время находились при штабе фронта, вернее сказать – при мне как при члене Военного совета и, главным образом, секретаре Центрального Комитета КП(б)У. Там имелись и интеллигенция, и руководящие работники Совета Народных Комиссаров Украины. Одним словом, актив. Мы собирали при себе подходящих людей, чтобы при продвижении наших войск на запад можно было сразу же расставлять кадры и организовывать государственные, республиканские, областные и районные учреждения. Многое делал тогда Николай Платонович Бажан[468] и другие писатели. Именно через них я попросил интеллигенцию собраться, сказал, что приеду к ним поговорить и послушаю их. Главным образом мне хотелось именно послушать, почувствовать их настроение.

Митинг состоялся очень хороший. Я своих людей предупредил: «Будьте очень осторожны в своих заявлениях. Мы всегда говорим, что ни на шаг не отойдем и тому подобное. Это произведет плохое впечатление, потому что мы уже приняли решение об отходе, Харьков удерживать нам нечем. Мы оставляем Харьков. Поэтому речи должны быть построены так, чтобы вселять надежду. Чтобы отход не расценивался в смысле какого-то непонятного маневра: все равно мы пойдем затем вперед, враг будет разбит и изгнан с территории Советского Союза». То есть я хотел подбодрить их. Я не мог сказать прямо, что мы отходим. Вообще об отходе не было и речи. Но я косвенно намекал и внушал им уверенность, чтобы они более стойко пережили новое нашествие врага. Я склонял их в своем выступлении, чтобы они отошли вместе с Красной Армией. Я не буквально так говорил, но хотел убедить их не доверяться немцам; внушить им, что мы не будем интеллигенцию арестовывать, что не будем упрекать людей, если они останутся на территории, занятой противником, однако желаем совместного с нами их отхода.

Это обстоятельство больше всего меня беспокоило: я боялся, что мы отступим, а они останутся. Так и случилось! Но если сделаю я хоть какой-то намек на то, что осуждаю их поступок в случае если они останутся, то это прозвучит угрозой. Следовательно, тогда они убегут на запад с немцами. Этого-то я и боялся. Мне хотелось, чтобы по Харькову разнесся слух, что в любом случае не будет репрессий. Чтобы это дошло до тех лиц, которые не были на митинге (а там не было многих). Не было там, например, Гмыри[469]. А его певческий голос звучал на всю Украину. Это замечательный артист. Он оставался на Украине при немцах. Потом он объяснял, что остался потому, что у него была больна жена. Сейчас не будем разбирать это. Я уже привык к объяснениям, что или жена, или мать, или отец были при смерти и человек не смог эвакуироваться. Так ли это было, судить очень трудно. Существовала напряженная обстановка, проверять было некогда. А после уже и смысла не возникало для проверки.

Одним словом, провел я как бы беседу. Там присутствовал какой-то художник (забыл его фамилию). Считали, что он неплохой художник. Но он так развязно рассказывал, как жил при немцах и как «промышлял», что на меня произвел очень неприятное впечатление. Ну, я не подал вида. Я держал такую линию, что меня это не задевает. Он же хвастал, как торговал иконами. «Вот, – рассказывал, – брали мы рядовые иконы, химическими реактивами обрабатывали их, чтобы материал постарел, и, пользуясь безграмотностью покупателей-немцев, продавали им эти иконы как старинные, имеющие особую ценность». Выступал он как шабашник, ловкий такой торговец, довольно оборотистый. Видимо, жил он неплохо. Другие же иначе рассказывали, а этот – даже с каким-то задором: вот, мол, какой я, как сумел прожить в такой среде и как надувал немцев. Умный, дескать, дураков всегда надувает, и я тоже показал свои способности.

Провели мы митинг, распрощался я и уехал. В ту ли ночь или на следующий день, но вынуждены были мы отходить. Утром выехали из города всем штабом, и в скором времени немцы опять вступили в Харьков[470]. А мне хотелось, чтобы и этот художник ушел с нами, и другие интеллигенты тоже не оставались бы больше с немцами. Я хотел верить в лучшее – в то, что они не останутся. Нет, видимо, нехорошая была душа у этого человека, ближе по складу, по своему характеру к нашим врагам, чем к душе советского человека, советского интеллигента, советского художника. Я потом о нем спрашивал Бажана и других товарищей, где он? Они ответили: «Нет его с нами». Трудно было узнать, мог он или не мог уйти. Мог, если бы захотел. Но не пошел с нами. Когда мы потом опять Харьков освободили, я дал поручение найти этого художника, чтобы проверить себя в правильности оценки этого человека. Нет, он ушел с немцами. Его душа коммерсанта и рвача тяготела к немцам, а не к нам, и он ушел «на ту сторону». Когда же кончилась война, я спрашивал, есть ли какие-нибудь следы этого человека. Нет, его не нашли. Но я никак не могу допустить, что немцы сделали с ним что-либо. Ведь их он обслуживал. Может быть, он остался невозвращенцем. Таких много было тогда – и русских, и украинцев, и других. Украинцев было много! Особенно из жителей Западной Украины. Там было много националистов, одурманенных пропагандой врага, или просто бандеровцев. Они поверили врагу, остались на Западе и порвали со своей Родиной. Может быть, художник и в Канаду уехал. Одним словом, я сказал бы, это был тип маклака, спекулянта художественными произведениями.

Итак, мы отступили. Штаб фронта отошел в Белгород. Мы рассчитывали удержаться в Белгороде, но у нас были настолько слабые силы, что нам это не удалось. Штаб расположился в каком-то небольшом домике с садиком. Каждую ночь противник бомбил Белгород, включая расположение нашего штаба. Не исключаю, что в Белгороде, возможно, были ранее оставлены какие-то немецкие агенты или предатели, которые сообщали вражеской авиации о целях. Правда, Белгород – город небольшой. Но самолеты врага буквально висели над районом, где располагался наш штаб. Однажды, когда мы с Голиковым стояли у карты и разбирались в обстановке, бомба разорвалась во дворе. Абажур развалился, свет погас, стекло посыпалось на карту. Вышли мы, посмотрели на воронку. Видимо, упала небольшая бомба. Если бы большая, то, наверное, не устоял бы наш домик. Мы навели в нем порядок, но в ту же ночь опять подверглись налету.

Произошел и такой случай. Командующему войсками понадобилось воспользоваться туалетом. Теплого туалета в доме не было, был холодный, на улице. Командующий оказался там, когда нас вновь накрыло бомбой, но все сошло благополучно, хотя Голиков пришел, весь обсыпанный каким-то мусором. Мы потом не раз подшучивали над ним. Что же, с живыми людьми все бывает, и драматическое, и смешное.

Противник наседал на нас и уже подошел к Белгороду. Противопоставить врагу свои силы, с тем чтобы остановить его, мы не смогли и вынуждены были теперь оставить и Белгород[471]. Наутро мы с Голиковым избрали новый пункт для расположения штаба, не то в Старом Осколе, не то в Новом Осколе, где-то за Северским Донцом. Мы решили выехать на рассвете, чтобы не попасть под бомбежку. Расстояние до нового штаба было довольно приличное. Не помню, ехали ли мы на автомашине. Возможно, и на санях, так как лежали глубокие снежные заносы. Мы очень переживали случившееся: и Харьков сдали, и Белгород. Конечно, теперь враг будет прилагать все усилия, чтобы вновь занять Курск, отвоеванный нами в феврале.

Стали мы строить оборону: стаскивать на передний край все, что было у нас и что нам смогла подбросить Ставка. Противник, видимо, тоже к тому времени выдохся и прекратил дальнейшее наступление. Наши войска остановились севернее и восточнее Белгорода, от Суджи до Волчанска. Штаб фронта мы перенесли в Обоянь. Это был южный фас образовавшейся теперь Курской дуги. К этому времени приехал Ватутин с приказом принять командование войсками фронта. Голикову было дано предписание, сдав командование, убыть в распоряжение Ставки. Мы распрощались с Голиковым, и Ватутин приступил к исполнению обязанностей командующего. Какие-то активные операции проводить мы тогда не имели возможности. Следовательно, и намерений таких у нас не было. Все усилия были направлены на то, чтобы как-то выровнять линию фронта и выбрать рубеж, наиболее выгодный для создания полевых укреплений. Мы хотели получше подготовиться к весне, потому что были уверены, что весной и противник опять станет наступать, и мы тоже будем наступать и бить противника.

Дали нам танковый корпус. Я сейчас забыл фамилию его командира. Это был хороший танкист, раньше командовавший танковой бригадой, а в 1943 году получивший корпус. Он передвигался к линии фронта, в тот район, где должен был расположиться. И тогда впервые с начала войны мы встретились с таким приемом со стороны врага: тот прямо на марше сумел этот танковый корпус почти весь уничтожить. Как же он этого добился? С воздуха, применив для бомбежки низколетящие самолеты-тихоходы типа наших У-2, только несколько помощнее. Эти самолеты были вооружены пушкой[472]. Они подлетали к танкам и расстреливали их с воздуха, пользуясь тем, что на башне у танков сверху очень слабая броня. Поэтому нетрудно было мелкокалиберной пушкой или даже крупнокалиберным пулеметом поджечь танк. Помню, как пришел к нам генерал-комкор, как говорится, с кнутиком. Так некогда говорили о цыганах, которые лишились лошадей и остались только с погонялкой. «С кнутиком» пришел в наш штаб фронта и этот генерал, страшно взволнованный, до слез. Ведь он ни за что потерял корпус. У него не было даже зенитно-пулеметного прикрытия танков от атак с воздуха. После этого случая советские конструкторы учли этот недостаток и стали выпускать танки с зенитным пулеметом. Не помню, на каждом ли танке появился зенитный пулемет, или лишь на каком-то их количестве, с тем чтобы можно было так построить боевые порядки, чтобы прикрывать с воздуха и свой танк, и соседа. А пока что немцы использовали элемент внезапности и нанесли нам существенный урон. Такие большие возлагали мы с Николаем Федоровичем Ватутиным надежды на танковый корпус. А остались у нас и командный состав, и танкисты, танки же были сожжены на марше.

Наступило на Воронежском фронте затишье. Враг приводил себя в порядок, оборудовал свой передний край, укреплял его. И мы занялись тем же делом. Уже разгоралась весна. Она пришла к нам в Обоянь и под Белгород, однако снега были еще очень глубокие. 1943 год особо отличился снежной зимой, более снежной, чем холодной. Вскоре приехал к нам представитель Ставки Василевский. Он к нам часто наведывался. У меня к тому времени уже сгладилась боль, которую я носил в себе с зимы 1942 года, когда Василевский, поступив неправильно, не выполнил своего гражданского долга воина и не пошел с докладом к Сталину во время первой Харьковской операции. Но я доныне, когда начинаю вспоминать этот период, сильно переживаю. Это меня огорчило и даже настроило против Василевского, самого по себе, как я уже говорил, человека милого и спокойного. С ним можно было ладить. Он не раз приезжал на фронт, и с ним всегда приятно было беседовать и обсуждать вопросы, которые назревали у нас. Впрочем, повторюсь, мы не чувствовали особой необходимости в приезде представителей Ставки с точки зрения помощи в сугубо военных делах. Я считаю, что и штаб Воронежского фронта, и командующий достаточно были подготовлены к несению своих функций, правильно их понимали и верно оценивали обстановку. Зато при каждом приезде представителя Ставки возникала надежда, что удастся получить пополнение или боеприпасы, «вырвать» у тыловиков шинели, обувь. Одним словом, подход у нас был тут меркантильный. Иногда нам это удавалось, но не всегда. Все это понимали и сами представители Ставки. Они приезжали, потому что им приказывали. Вроде того, что: «Поезжай, что-то немцы опять наступают. Вот уже и Белгород сдали». Возможно, в Москве складывалось впечатление, что приехал представитель Ставки – и приостановилось вражеское наступление, фронт стабилизировался. Дело же заключалось не в том, что кто-то приехал, а в том, что противник измотался и сам вынужден был остановиться, чтобы привести себя в порядок, или же мы получали подкрепление и сами вынуждали противника остановиться.

В ту пору только на одном из участков противник продолжал действовать активно и наступал. Этот участок занимала 38-я армия[473]. Мы поехали туда. День был солнечный, снег глубокий и отражавший лучи. Такая лежала белизна, сверкавшая до боли в глазах. Нельзя было смотреть на этот снег. Свернули мы со снежной целины в поселок, Ям, что ли? Действительно, он находился в яме, в ложбине. И как раз в это время налетели один или два вражеских самолета и начали бомбить наши машины. Мы с Василевским выскочили наружу и представляли, вероятно, смешное зрелище для летчика. Он ведь все видел. Мы отбежали от машины, и ему представился выбор: или бомбить машину, или вести огонь из пулемета по живой силе. Живая сила – это мы с Василевским, наши шоферы и сопровождающие лица. Но летчик, видимо, уже отстрелялся по шедшим впереди машинам, развернулся и улетел. Летел он довольно низко и весьма действовал на нервы. Кто находился под бомбежкой, понимает, что это значит.

Приехали мы к командарму, заслушали доклад об обстановке. Противник так и не занял этот упомянутый пункт. Он пытался, наверное, просто улучшить там свои позиции. Это было наступление местного характера – по выравниванию линии переднего края, чтобы лучше приспособить ее к обороне, а потом использовать и в ходе наступления создать подходящие исходные позиции для своих войск.

Так закончились зимне-весенние операции, в которых я участвовал: освободили Ростов и подошли к Таганрогу, дошли чуть ли не до Днепропетровска и освободили Харьков, а потом вынуждены были под давлением противника оставить и Харьков, и Белгород, и некоторые другие города. После этого фронт стабилизировался, а на нашем направлении образовался выступ, который приобрел название Курской дуги. Дуга была довольно большой глубины. Левое крыло дуги, начиналось у нас, в верховьях Северского Донца. Вершина дуги лежала севернее Сум, у Рыльска, а второе ее крыло проходило между Курском и Орлом. Курск остался за нами. Севернее Понырей и восточнее Орла извивался в обратную сторону еще один своеобразный зигзаг линии фронта. Нас с командующим, товарищем Ватутиным, прежде всего беспокоил, конечно, участок, за который мы отвечали: от Волчанска до р. Сейм. И мы приняли меры, чтобы здесь противник ни в коем случае не смог продвинуться. Если бы он продвинулся, к примеру, в северном направлении, то есть к Курску, то поставил бы под угрозу наши 38-ю и 40-ю армии, стоявшие под Сумами, а мы потеряли бы выгодные позиции для наступления на Ромны и Лебедин. К этому времени мы перенесли свой штаб на северную окраину Обояни, в глубину южного фаса дуги. Название выбранного нами местечка было какое-то военное – такая-то рота: память былых времен, когда через Обоянь проходила граница средневекового Русского государства. Здесь жили поселенцы, которые несли воинскую повинность по охране границы от набегов с юга. Поэтому тамошние села имели военные названия. В данном случае – такая-то рота (ее номер я сейчас не помню).

Надвигалась весна. А с приближением весны, как мы знали, приближаются и напряженные бои. Мы считали, что противник, пока он не «просохнет» и не накопит достаточных сил, особых действий предпринять против нас не сможет. Но и мы тоже были абсолютно неспособны к активным действиям. У нас просто не было сил. Не помню точно, когда и какие новые воинские объединения прибыли к нам. Получили мы 6-ю гвардейскую армию. Это – бывшая 21-я армия, которая участвовала в Сталинградской битве со стороны Донского фронта, потом пополнилась, заново обучилась и получила новое название. Она пришла к нам, когда снег уже сошел. Командовал ею генерал Чистяков. Ранее я его лично не знал. Но, когда он прибыл и мы познакомились с ним, он произвел хорошее впечатление. Мы считали, что это – сила! Главное, кадры этой армии в основном уже прошли Сталинградские бои, приобрели закалку, опыт и упорство в обороне. Нам, имея в виду наступающее лето, как раз требовалось, чтобы армия была крепкой в обороне. Ее мы расположили севернее Белгорода[474], она оседлала шоссе Белгород – Курск – Москва.

Прибыла к нам и 7-я гвардейская армия, тоже Сталинградская. Под Сталинградом она называлась 64-й. Командовал ею Шумилов[475], а членом Военного совета был Сердюк. Она прибыла к нам с тем же командованием. Эта армия была расположена к востоку от Белгорода, за Донцом. Она должна была дать отпор противнику при попытках его продвижения на Новый Оскол и одновременно сама могла ударить южнее Белгорода. Во втором эшелоне, между 6-й и 7-й гвардейскими армиями, стояла 69-я армия под командованием генерала Крюченкина. Я Крюченкина знал: это был воин еще Гражданской войны[476]. Лицо у него было все иссечено шрамами, которые он получил во время боев с белыми. Сам он был ранее кавалеристом. Штаб его армии располагался в Старом Осколе. На правом фланге 6-й гвардейской разместилась 40-я армия. Командовал ею хорошо известный мне генерал Москаленко[477]. Значительно позже пришла к нам 47-я армия. Она вошла сначала во фронтовой резерв[478]. А возле армии Москаленко расположилась 27-я армия. Ею командовал генерал Трофименко[479]. Они повернулись лицом на юг, находясь на одной стороне линии, образующей дугу. А прямо лицом на запад стояла 38-я армия, которой командовал Чибисов. Она была расположена на правом крыле фронта, и ее правый фланг соприкасался с левым крылом Центрального фронта.

Сзади Шумилова, за его левым флангом, стояли в резерве войска под командованием Ивана Степановича Конева. Это был Степной фронт. Потом он приобрел название 2-го Украинского. Войсками Юго-Западного фронта, примыкавшими с юга к войскам Воронежского фронта, командовал Малиновский. Он нацелен был в то время на Харьков и Днепропетровск. Вот как располагались войска в районе, имевшем прямое и косвенное отношение к моим тогдашним функциям. Что касается штаба армии Шумилова, то он расположился восточнее Белгорода, в лесу. Мы много раз приезжали к нему и проверяли, как его армия готовилась к наступлению, заслушивали доклады командарма, командиров корпусов, дивизий и бригад.

Перед всеми войсками фронта была поставлена задача учиться хорошо воевать, отрабатывать тактику, обучить солдат отличному владению оружием. Партийная организация и политотделы были нацелены на то, чтобы политически и морально сцементировать войска, чтобы каждый воин понимал свою миссию и сделал все, что от него зависит, чтобы не отступить ни на шаг и готовиться к наступлению. Впрочем, особой агитации, чтобы убедить солдат стойко обороняться и мужественно наступать, не требовалось. Все рвались в бой. Не помню, чтобы возникали какие-либо эксцессы. О дезертирстве я и не слышал. Конечно, всегда в массе людей бывают какие-то отклонения от средней нормы в поведении того или другого человека. Но в общем войска были в очень хорошем состоянии. Готовы были и драться, и умереть, если понадобится, но гнать врага из своей страны. Гнать его прочь! Особенно отличались гвардейские армии. Уже тогда у них появился лозунг: «На Берлин! От Сталинграда на Берлин!» Потом много было шуток на эту тему. Бывало, генерал как бы шутя, но полусерьезно говорит: «Ну, берем Берлин! Хочу быть комендантом Берлина». Такое желание возникало у каждого. Человек, который выстрадал войну, видел, сколько бед она нам принесла, хотел показать и противнику, что война приносит бедствия, что расплачиваться за эту войну придется тем, кто ее начал.

6-й гвардейской приказали зарыться в землю, вырыть противотанковые рвы и возвести три полосы обороны. Мы создавали оборону на большую глубину на случай, если противник, начав наступать, овладеет нашими армейскими позициями. Поэтому за ними были приготовлены еще три фронтовых рубежа обороны, хорошо оборудованных, насколько это тогда было возможно. Укрепления были земляными, главным образом дзоты из бревен и земли. Сооружалось все это безотказным «механизмом» – солдатской лопатой. Сзади нас строился оборонительный рубеж Степного фронта, подпиравшего наш тыл, а за ним, по Дону от Лебедяни к Павловску, тянулся еще один, Государственный рубеж обороны. Ничего подобного у нас ранее не встречалось. Работу солдаты проделали очень большую. Наших солдат особенно уговаривать не приходилось. Они сами все понимали. Старые уже были «волки», прошедшие два года войны. Каждый знал, что чем лучше будет построена противотанковая оборона, чем лучше оборудована траншея, чем лучше расположены артиллерия и пулеметы, тем меньше прольется советской крови и тем труднее будет противнику сбить и потеснить нас.

Генерал Чистяков и его начальник штаба Пеньковский[480] отлично знали свое дело и тоже провели большую и полезную работу. Пеньковский еще жив и здоров. Желаю ему жить и бодрствовать 100 лет. Хороший человек и понимающий свое дело генерал. Он прилежно относился к сложным обязанностям и был хорошим дополнением командующего армией. Другие армии тоже возводили оборону, но не на такую глубину, как 6-я гвардейская. Мы тогда частенько ездили в нее, заслушивали доклады командиров и проверяли, как используется каждый день для наращивания обороны. Однажды мы приехали к генералу Москаленко. Он находился в небольшой крестьянской комнате с довольно скудным освещением. Его подчиненные, которым нужно было присутствовать, расселись на лавках, вроде как на царском совете в Грановитой палате Московского Кремля. Там тоже стояли лавки в былые времена, когда заседали бояре. Воцарилась тишина. Начал докладывать Москаленко. И вдруг раздался звонкий храп. Ватутин сразу встрепенулся, насторожился и обвел глазами сидевших. Стоял полумрак, и не было ясно видно, кто где сидит. Ватутин по звуку определял направление, откуда идет храп. Когда он повторился несколько раз, командующий увидел, что храп исходит от начальника штаба армии Батюни. Хороший генерал и хороший товарищ, но просто человек был сверхутомлен. В комнате было тепло, вот его и разморило. Ватутин тут как крикнет: «Батюня!» Тот вскочил, озирается. Доклад был продолжен, но Батюня снова задремал. Такие эпизоды врывались в повседневные будни и вносили юмор и своеобразное оживление.

В апреле, а может быть, и в мае мы со штабом фронта выехали из Казачьего (населенный пункт севернее Обояни) и расположились юго-восточнее Обояни, в каком-то очень большом селе[481]. Укрепление обороны еще продолжалось, но штаб уже начал заниматься разработкой наступательной операции. Было определено, что если будем контрнаступать, так 6-й гвардейской армией на Белгород с доворотом на Харьков, то есть с севера на юг. Начальником штаба фронта у нас был Иванов[482]. Очень порядочный человек, добросовестно относившийся к своим обязанностям. Но так как и сам командующий войсками фронта Ватутин был раньше больше штабистом, чем командиром, то Иванову не так-то легко было проявить свои таланты начальника штаба. Ватутин не только давал общие установки, как составлять план операции, но и сам часто садился за стол, брал линейку, карандаш, карты и начинал чертить стрелы и подсчитывать. Одним словом, брал на себя работу начальника штаба, а порою даже начальника оперативного отдела. Я полагал, что тут есть и положительная, и отрицательная стороны дела. Конечно, он перегружал себя и брал на себя работу, которую должны были делать начальник штаба и другие штабные офицеры.

Итак, начала готовиться наступательная операция. Разрабатывались варианты. Лучшим вариантом признали контрудар на Белгород. Хотел бы отвлечься. Я упомянул Иванова. Он работал в 1959–1962 годах в Генеральном штабе заместителем начальника. И мы освободили его от этой должности. А я был тогда Председателем Совета Министров СССР и являлся Главнокомандующим Вооруженными Силами. Мне было его жалко, но сложилась такая ситуация, когда государственный долг требовал пойти на такую жертву, при всем моем большом личном уважении к генералу Иванову. Сейчас уже не помню, в чем конкретно заключалось дело. Он допустил серьезное упущение с документами. Это случилось как раз в то время, когда у нас был разоблачен шпион Пеньковский (не вышеупомянутый, а другой, полковник[483]. Так что прошу не смешивать честного воина, преданного Родине человека с предателем Родины). Что-то в Генштабе случилось с документами, и пришлось отстранить от работы Иванова. Мне это было особенно тяжело, потому что я его уважал за прошлое и ценил его работоспособность и трудолюбие. У меня его честность не вызывала и сейчас не вызывает сомнений. Но военное дело требует не одной честности, а и аккуратности, особенно при секретной работе в штабах. Можно быть честным, но если не соблюдать должного порядка, то можно нанести вред, даже того не желая. Враг использует и неряшливость, и любое другое наше упущение. Поэтому мы тогда наказали генерала Иванова, перевели его начальником штаба в Сибирский военный округ.

Я вспомнил и другой неприятный эпизод. Он относится к раннему периоду обороны на Курской дуге. Приехали мы с Ватутиным к командарму Чибисову. Мне не понравились ни доклад Чибисова, ни выступление члена его Военного совета. Вопрос они подняли такой, что вот, дескать, им дали в пополнение местных украинцев, которые находились ранее на занятой немцами территории. Люди прибыли, но необученные и даже хуже того: бросили против них нехорошее обвинение политического характера. «Какой же это порядок в армии, – говорил член Военного совета. – Состоялся бой. А после боя пришли на поле матери, жены и сестры погибших, ходили там и собирали трупы убитых». Я возмутился: «Товарищи, это же от вас зависит. Что же вы обвиняете людей, которых сами и мобилизовали? Сразу же, не обучив их, бросили в бой несколоченные части. Они же умирали, и честно умирали. А то, что пришли их жены, сестры и матери и находили трупы своих родственников, это естественно. Это ваша обязанность – не допускать такого, чтобы морально не разлагать войска». Особенно упорствовал и стоял на своем член Военного совета.

Когда мы с Ватутиным уехали, то, посоветовавшись, решили, что у этого члена Военного совета слишком плохое настроение, и внесли предложение освободить его от должности и назначить нового члена Военного совета, который занимался бы делами, ему положенными, правильно понимал и организовывал свою работу. Такие настроения, к сожалению, возникали не только в армии Чибисова. Тогда вообще в войсках, пришедших на Курскую дугу, все занимались мобилизацией людей призывных возрастов из числа местного населения, и какое-то время сквозило такое настроение, что местные, оказавшиеся под фашистской оккупацией, – второсортные люди. С этим взглядом приходилось бороться. Такие настроения были, по существу, и неправильны, и вредны. Нам предстояло наступать, освобождать всю Украину. Безусловно, нам придется и далее пополняться за счет мобилизованных, которые оставались на оккупированной территории. Эти люди потом тоже сыграли важную роль в разгроме врага. Главным источником пополнения наших войск при наступлении стали «местные ресурсы». Такой метод господствовал.

Наступательная операция была разработана. Подсчитано, какие силы и какая военная техника потребуются, какие необходимы материальные ресурсы для прорыва через Белгород на Харьков. Мы с Ватутиным попросились после этого на доклад к Сталину. Сталин сказал: «Прилетайте». Еще до доклада Сталину наши разработки изучались и корректировались Генеральным штабом, а после доклада обычно все приводилось в окончательный вид. Доложили мы Сталину. Он уже чувствовал себя по-другому, источал теперь уверенность. Я бы сказал, что в это время ему было приятно докладывать, не то что годом раньше. Да и сам он уже выражал более правильное понимание обстановки и более правильное отношение к поставленным фронтами вопросам. Нам дали срок – 20 июля – и приказали готовиться к началу наступления. Направление, которое нами было выбрано, одобрили. Далее основным вопросом стал «торг»: какое пополнение мы сможем получить для проведения этой операции? Да и всегда так было. Запросы, которые предъявляли командующие, полностью никогда не удовлетворялись. Нам дали много, но все же нас не удовлетворили. Однако нам сказали: вот ваша сила, ею и распоряжайтесь, а за вашей спиной будут стоять еще резервы Верховного Главнокомандования.

К операции на Курской дуге, я считаю, готовились хорошо и штаб фронта, и Генеральный штаб. Мы уехали, очень довольные беседой со Сталиным и результатами доклада. Сейчас уже не помню, почему наше наступление было назначено именно на 20 июля. Это, видимо, определялось тем, что мы могли получить все, что нам нужно было, только к названному сроку. Сталин сказал нам, что дней на шесть раньше нас проведет наступательную операцию Центральный фронт Рокоссовского, а потом и мы начнем свою операцию. Я это помню потому, что корпус тяжелой артиллерии резерва Верховного Главнокомандования направлялся сначала к Рокоссовскому, чтобы обеспечить там прорыв фашистского фронта, а когда он сделает там свое дело, то поступит в наше распоряжение и будет содействовать нашему наступлению. Впрочем, это могла быть артиллерия и не Центрального, а действовавшего севернее Брянского фронта. Хорошо помню также генерала Королькова, командира упомянутого корпуса. Очень он мне нравился. Я потом с ним встречался и под освобожденным Киевом. Там он тоже командовал тем же артиллерийским корпусом.

А пока мы упорно готовили войска к обороне и строили укрепления, согласовали также действия войск на стыке между фронтами. Например, мы провели совещание с южным соседом. Оно состоялось в дубовом лесу. Мы приехали туда, и Малиновский тоже приехал со своими генералами. Листьев на деревьях не было: дубовый шелкопряд объел все листья. Поэтому с воздуха все просматривалось: никакого прикрытия. Командующий армией, в зоне которой мы проводили совещание, говорил: «Окончится совещание, и я сейчас же уйду отсюда. Ожидаю, что вот-вот могут налететь немцы и разгромить мой штаб». На совещании мы обменивались мнениями и совместно прорабатывали действия на стыке фронтов, с тем чтобы противник не смог вклиниться в наше расположение.

Из Ставки перед нашим наступлением приезжали к нам Жуков и Василевский. Мы ездили с ними по армиям. Подвоз снарядов и прибытие воинских соединений в наше распоряжение шли по плану, который был утвержден для проведения операции и выполнялся более или менее своевременно. Возили мы представителей Ставки из расположения своего штаба юго-восточнее Обояни. Там штаб находился на одном месте месяц или чуть больше. Тут недостаточно строго соблюдалась дисциплина: в расположении штаба появлялись разные машины, когда им вовсе не следовало появляться, и противник, ведя воздушную разведку, заметил, что здесь расположен штаб. Мы чувствовали, что немцы усилили воздушную разведку. Немецкие самолеты начали зависать над расположением штаба. Поскольку у нас был подготовлен резервный пункт в районе небольшой станции севернее Прохоровки[484], мы решили перевести штаб туда. Предупредили всех штабников, что утром на рассвете надо перебраться на новое место. Некоторые «хозяйства» мы перевели раньше, с тем чтобы при переезде не возникло большого обоза, который мог бы привлечь внимание авиации противника. Мы с Ватутиным тоже переехали в какой-то совхоз, километрах в двух-трех от станции. Постройки там были временные, дощатые. Клопов в них оказалось – страх! Это довольно выносливое зверье жило в пустых бараках, голодало, а теперь набросилось на нас, и мы их откармливали своей кровью. Около этого совхоза виднелся лесок – небольшой овраг, заросший дубняком. Когда исполняют песню композитора Соловьева-Седого[485] «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат», я всегда вспоминаю этот овраг: сколько же там было соловьев! Какое-то Соловьиное царство. На случай авианалета мы подготовили себе землянки в этом лесу и там же расположили жизненно необходимые звенья штаба, чтобы не потерять управления войсками, не нарушить связь. Землянки Ватутина, моя и некоторых других лиц были в этом лесу,

Только мы расположились, а у нас даже какое-то хозяйство еще оставалось в старом пункте, как нам сообщили, что на рассвете налетела авиация противника и разбомбила старое место штаба. Потерь у нас, однако, не было, бомбежка оказалась безрезультатной. Разрушил враг село, но не полностью. А через день-два сбили немецкий разведывательный самолет и захватили в плен летчиков. Мы с Ватутиным их допрашивали. Я спросил летчика: «Вы участвовали в бомбежке такого-то населенного пункта?» (А мы сбили его самолет как раз над населенным пунктом, где раньше располагался наш штаб.) «Да, участвовал». – «Какая задача была поставлена перед вами?» – «Нам сказали, что в этом населенном пункте расположен крупный русский штаб». Вот как получилось. Потом мы часто вспоминали, как «предчувствие» спасло нас.

У военных вообще принято: как только штаб расположится в каком-либо пункте, сразу же готовить запасной командный пункт. На этот раз мы его выбрали несколько севернее штаба. Тоже облюбовали себе лесок и послали туда саперов. К началу немецкого наступления 5 июля 1943 года этот командный пункт был готов. По собственному плану мы имели в виду выехать туда перед проведением операции, которую наметили на 20 июля: хотели лишь перед самым наступлением перебраться туда, чтобы противник не обнаружил нового расположения штаба. Оттуда мы могли бы уверенно, имея обеспеченную связь, управлять войсками.

Не помню, по нашей инициативе в этот раз или же это была инициатива Ставки, вновь приехали мы в Москву, встретились со Сталиным. Для одной из наших армий я попросил дать членом Военного совета генерала Попеля. С ним я познакомился в первые дни войны, когда он был комиссаром в корпусе, которым командовал генерал Рябышев[486]. Попель очень понравился мне своими спокойствием, распорядительностью и мужеством. В 1941 году штаб мехкорпуса оказался разорванным на две части. Одна часть оказалась с Рябышевым, другая – с Попелем. Они переговаривались по рации: Рябышев задавал вопросы, сомневаясь, отвечает ли именно Попель, а не подставное лицо от врага. Он спрашивал, как зовут его дочерей и что случилось с его кобелем. Занятный такой был разговор. Рассказ об этом долго гулял среди командного состава и много раз повторялся при встречах со Сталиным. Мы шутили, но способ опознавания, по существу, был правильным. Теперь же я попросил Попеля опять к нам. Сталин согласился.

Когда мы были в Москве, нам сказали также, что мы получаем в свое распоряжение 1-ю танковую армию, которой командует генерал Катуков[487]. Мы были очень рады этому. С Катуковым я лично ранее не встречался, но знал его по его делам. Он считался хорошим танкистом, упорным воином, знающим технику, и распорядительным командиром. Когда Катуков докладывал Сталину о состоянии своей армии, он обратился с просьбой: «Товарищ Сталин, прошу, дайте мне членом Военного совета Попеля». Сталин сразу глянул на меня. Катуков: «Я его знаю, и он меня знает. Мы верим друг другу, друг друга понимаем. Прошу вас, дайте мне его». Сталин: «Что ж, мы к вам его пошлем». И мне: «А вы ищите другого». И мы нашли другого: Крайнюкова[488], хорошего члена Военного совета, уже находившегося в другой армии нашего фронта.

Прибыла 1-я танковая армия. В ее состав входили около 1 тысячи танков и еще мотопехота. Правда, мотопехоты было немного. Ее мы направили в расположение 6-й Гвардейской армии, чтобы создать глубину обороны не только отрытием противотанковых рвов и сооружением другого полевого оборудования. Решили расположить танковую армию на определенной глубине и закопали танки Катукова в землю на случай, если противник прорвется и нам придется перейти к глухой обороне. То есть решили использовать танки как казематную и одновременно подвижную артиллерию. Вырыли для танков капониры без верхних сводов. Это хорошо оправдало себя. Катуков толково использовал свои силы и сыграл очень большую роль при разгроме фашистского наступления на Курской дуге.

Мы получили также танковое подкрепление в виде отдельных корпусов. Припоминаю сейчас, что когда мы подсчитывали свои силы к моменту наступления противника, то у нас было около двух с половиной тысяч танков. Огромная мощь! Разведка нам докладывала, что у противника примерно такое же количество танков. Стало быть, тут, на узком участке фронта, с той и с другой стороны насчитывалось четыре с лишним тысячи танков. Не говорю уже об артиллерии, которой тоже было немало с нашей стороны. А у немцев артиллерии было еще больше. Сейчас не помню все цифры, которые докладывала наша разведка. А мы ждали. Оставалось дней 15 до начала операции. Мы были уверены, что наше наступление будет успешным, что мы разобьем здесь врага и двинемся на запад, освободим Харьков и выйдем на Днепр. Желание это было выстраданным годами войны.

Вдруг – звонок из 6-й Гвардейской армии: командующий докладывает, что с переднего края перебежал немецкий солдат из какой-то эсэсовской дивизии. Разные эсэсовские дивизии там были. Я еще говорил Ватутину, что, на каком бы участке фронта я ни был, обязательно меня преследует дивизия «Мертвая голова», всегда действует против меня. Командарм же сообщил, что солдат уверяет, будто завтра, 5 июля, в 3 утра немцы перейдут в наступление. Мы приказали сейчас же доставить солдата к нам. Допросили его. Он все нам повторил. Мы его спросили: «Почему вы так думаете?» Отвечает: «Я, конечно, приказа о наступлении не видел, но есть солдатское чутье, солдатский вестник. Во-первых, все мы получили трехсуточный сухой паек. Во-вторых, танки подведены вплотную к переднему краю. В-третьих, был приказ выложить боекомплекты артснарядов прямо у орудий. Все приготовили, чтобы не было никакой задержки». – «Но отчего вы говорите, что в три часа утра? Откуда такая точность?» – «Это вы уже и сами могли бы заметить. Если мы наступаем, то в это время года всегда в три утра, то есть с началом рассвета. Я уверен, что будет так, как я вам сообщаю». Этот перебежчик был молодой парень, красивый, элегантный, холеный, явно не из рабочих. Спрашиваю его: «Как же вы перешли линию фронта и нам сообщаете о наступлении, а сами являетесь эсэсовцем? Как это понять? Вы же нацист». – «Нет, – говорит, – я не нацист, я против нацистов, поэтому и перешел к вам». Я ему: «Ведь в эсэсовские части берут людей только из нацистов?» – «Нет, это раньше, в первый и второй годы войны, так было, а сейчас берут всех подходящих. Меня взяли по приличному росту и внешнему виду арийца. Так я и попал в эсэсовские войска. Но я против нацизма. Я немец, но родители мои из Эльзаса. Мы воспитаны на французской культуре, и мы не такие, как нацисты. Родители мои против нацизма, и я такой же. Я теперь принял твердое решение для себя и убежал, чтобы не участвовать в этом наступлении, не подставлять свою голову под ваши пули в интересах Гитлера. Поэтому и перебежал. Я говорю все откровенно, потому что желаю поражения Гитлеру. Это будет в интересах немецкого народа».

Мы позвонили в Москву и предупредили об услышанном. Потом мне позвонил Сталин. Не знаю, говорил ли он раньше с Ватутиным. Мы располагались в те часы в разных местах. Иногда Сталин звонил раньше мне, а в другой раз раньше командующему. Никакого «порядка» тут не было, да и быть не могло. Хотел бы, чтобы меня правильно поняли: вот, дескать, звонил ему Сталин. Мол, Хрущев выпячивает себя. Нет, не выпячиваю. Ведь я был членом Военного совета фронта и членом Политбюро ЦК партии. Сталин меня хорошо знал и считался со мной, даже несмотря на свое бешенство в моменты тяжелейшего положения для страны, когда он незаслуженно переносил свое настроение на меня и других, когда искал «козла отпущения». А тут вот как раз Первый секретарь ЦК КП(б)У, член Политбюро, член Военного совета фронта. Имелось на кого валить все беды. Не возьмет же на себя Верховный Главнокомандующий провалы, которые мы терпели до Сталинграда. А сейчас уже стиралась горечь наших поражений.

В принципе Сталин относился ко мне с доверием. Он часто звонил мне и спрашивал о моем мнении. Так было и в Сталинграде, и на юге, и на Курской дуге. На Курской дуге состоялась решающая, переломная битва, которая определила крен стрелки истории войны в пользу Красной Армии, и далее эта стрелка уже не меняла направления, твердо показывала путь полного разгрома гитлеровской Германии, курс на торжество нашего народа, Красной Армии, советской идеологии, нашей Коммунистической партии!.. Я допустил здесь такое отступление от темы с тем, чтобы верно поняли мои слова и не говорили, что вот, мол, он якает. Нет, уважаемые друзья, не якаю, а просто рассказываю так, как было.

Когда Сталин позвонил, я сообщил ему еще раз о том, что поведал нам немецкий солдат. Он выслушал меня спокойно, и это мне понравилось; не проявил ни грубости, ни резкости. Обычно он был резок, угловат, даже при хорошем настроении. Черт его знает почему. Будто его постоянно кто-то за нитку дергает, связанную с главным нервом, и выводит из равновесия. Хотя иной раз он умел сдержать себя и маскировал свое настроение. И то и другое у него было развито в сильной степени. Все это проявлялось постоянно: одно начало, которое противоречило другому. Но он владел собой, когда хотел. Одним словом, это была сильная личность, сильный человек.

Сталин спросил меня: «А как вы там сами чувствуете ситуацию? Какова ваша уверенность в успехе?» Отвечаю: «Мы с командующим обменялись мнениями и солидарны, чувствуем себя хорошо, уверенно. Мы даже довольны, что немцы завтра перейдут в наступление». – «Почему?» – «Потому что они станут лезть на наши укрепления, а наши укрепления солидные, и у нас существует уверенность в том, что мы на этих укреплениях заставим врага положить свои силы и истечь кровью. У нас пока недостаточно сил для наступления, мы не получили еще то, что нам было положено иметь по плану к 20 июля. Поэтому сами наступать мы еще не готовы, но оборону держать готовы: обороняться можно и при меньшей силе. Это мы уже на практике усвоили, а не только в теории. Поэтому мы так уверены. Хорошо, что враг будет наступать, а мы его побьем». – «Мы тоже имеем сведения, что завтра против вас начнется наступление». На этом разговор закончился.

Напоминаю (я уже говорил об этом), что по плану первыми должны были наступать войска Рокоссовского, а уступом, спустя какое-то время, мы. Артиллерийский корпус резерва Верховного Главнокомандования уже занял севернее нас свои позиции. А противник-то начал наступать сразу против нас и Рокоссовского одновременно. Таким образом, Рокоссовский оказался в более выгодном положении. Так как он по плану должен был наступать первым, то первым получал и пополнение, и боеприпасы, и все остальное. Для чего я ссылаюсь на это? Чтобы читатель понимал, почему это обернулось на какое-то время против нас с Ватутиным. Противник, когда стал наступать, прорвался на нашем направлении глубже, чем у Рокоссовского, который был лучше подготовлен. А у нас еще оставалось 15 дней до нашего наступления; согласно плану, мы имели в резерве время. И вдруг оно сократилось, враг упредил нас. Это очень большой срок, с точки зрения подброски пополнения и прочего на передний край.

Кто же командовал войсками на нашем фронте? Командующим артиллерией был генерал Варенцов[489], начальником штаба фронта – Иванов, начальником ВВС – генерал Красовский. Вот вчера лишь, при вручении Почетного Красного Знамени Военно-воздушной академии имени Гагарина, я имел возможность увидеть по телевизору, как пополнел маршал авиации Красовский. Ему уже за 70, а он еще руководит академией… Кто же был у нас командующим бронетанковыми войсками? В 1942 году был один армянин, хороший генерал. Потом его ни за что арестовали и, по-моему, расстреляли. Я очень высоко ценил его деятельность и с уважением относился к нему. Его фамилия – Тамручи. Как-то я его спросил: «Судя по фамилии, вы итальянец или грек?» Он засмеялся: «Армянин, товарищ член Военного совета». Вообще, на нашем фронте воевала тогда большая группа армян. Хорошие были генералы.

Потом у нас стал начальником бронетанковых войск Штевнев. Он погиб, и в какой-то степени по собственной вине. Ему надо было бы отъехать на несколько километров поглубже в тыл от дороги, по которой он ехал. Дорога, которую он избрал для переезда из одной части в другую, простреливалась артиллерией противника. А он, махнув рукою, сказал: «Проскочу!» И не проскочил. Его расстреляла буквально в упор артиллерия противника. Штевнев тоже был хороший генерал. Вообще, начальники бронетанковых и других родов войск у нас, с которыми я встречался, соответствовали своим назначениям, понимали дело и правильно руководили боевой техникой. И мне обидно, что я сейчас не припоминаю фамилии следующего командующего бронетанковыми войсками Воронежского фронта. А ведь я всегда питал большую слабость к этому роду войск. Но вот случается порою так, что выскочит фамилия из головы…

Мы с Ватутиным, обдумывая план действий по отражению немецкого наступления, обсудили и предложение командующего 6-й гвардейской армией Чистякова. Тот предложил: «Давайте в 21.00 сделаем артиллерийский налет на позиции противника, с тем чтобы незадолго перед его наступлением нанести ему урон». Я высказался так: «Лучше не будем наносить артналет в 21.00. Сколько можем мы вести артиллерийский огонь с учетом наличия нашего боезапаса? Несколько минут. Мы ведь не в состоянии долго стрелять, выбрасывать снаряды. Они нам потребуются назавтра, когда противник начнет наступать. А тут мы станем стрелять лишь по площадям. Это невыгодный расход боеприпасов. Давайте сделаем артналет, но за несколько минут до вражеского наступления, около 3 часов». У меня имелись такие соображения: к этому времени солдаты врага уже будут на исходных позициях, а не сидеть в траншеях, и не будут укрыты; его артиллеристы тоже займут свои места у орудий. Все его люди выползут из подземелий и станут ожидать в открытом поле сигнала к действиям. Если в это время сделать хороший артиллерийский налет, то мы получим больший эффект, нанеся урон противнику в живой силе и выведя из строя часть его техники. Безусловно, как-то нарушится при этом и связь, которая имеет большое значение при проведении операции. Ватутин согласился со мной. Так мы и решили поступить, подготовились и стали ждать 3 часов.

Хотел бы сделать теперь некоторое отступление перед тем, как описать решающий поединок двух сторон в 1943 году на нашем направлении, который в смысле общего военного значения и прямых результатов боев стал историческим, и не только для нашего направления, а вообще для всей Красной Армии и судьбы СССР. Хочу рассказать о том, как все мы, и я в том числе, переживали, когда читали в газетах о том, что на таком-то участке фронта, в таких-то частях дали концерт для бойцов, выступали там-то такие-то артисты и такие-то писатели. Более всего это относилось к войскам Западного фронта, которые почти стояли на месте, защищая Москву в 1942 и в 1943 годах. У нас возникли зависть к ним и непонимание: идет война, а они слушают песни, смотрят на танцы? В 1942 году на южном направлении нам было не до песен и не до танцев. Головы не могли поднять, взглянуть на небо, потому что все время противник проводил активные операции, наносил нам большой урон и непрерывно продвигался вперед. Мы же оборонялись, отступали, а порою и бежали. Он оттеснил нас к Волге и продвинулся чуть ли не до Каспия. Только теперь, перед наступлением немцев 5 июля, и мы немного вкусили от этого развлекательного плода, когда стояли в обороне и проводили работы по укреплению своих позиций. К нам тоже стали приезжать люди из Центра, доклады делали. Тогда был установлен персональный состав всех докладчиков – «пламенных ораторов». Вот и приезжали к нам «пламенные ораторы». А пламя это надо было раздувать мехами, чтобы оно стало ярким. Получалось не у всех. Но все равно докладчик считался пламенным! Не знаю, кто выдумал это выражение: пламенный оратор. Потом стали приезжать и артисты, давали концерты. Одним словом, проводилась культурно-массовая работа.

В то время у нас начальником Политуправления фронта был генерал Шатилов[490]. Я хорошо знал Шатилова еще по своей работе в Москве. Он трудился тогда на Электрозаводе, занимался там агитмассовой деятельностью, потом работал в горкоме или в Сталинском райкоме партии. Одним словом, это был московский партийный работник. А потом стал начальником Политуправления нашего фронта, и вся партийно-агитационная массовая работа в значительной степени лежала на его плечах. Только в 1943 году я смог понять, что значит – долго стоять в обороне и какие это предоставляет возможности для организации партийной и агитмассовой работы среди воинов.

Наступило 4 июля. Дело шло к вечеру. Мы с Ватутиным нетерпеливо ждали рокового часа, установленного Гитлером для нашего фронта. Я мог тогда вспомнить генерала Тупикова. Когда штаб фронта стоял в 1941 году под Киевом и немецкая авиация бомбила его расположение, начальник штаба Тупиков, расхаживая по комнате, напевал арию из оперы Чайковского: «Что день грядущий мне готовит?» Сейчас и мы с Ватутиным могли тоже затянуть эту арию. Конечно, мы были уверены, что день грядущий готовит нам успех. Но, как говорят украинцы, «не кажи “гоп” пока не перескочишь». Поэтому естественной была и тревога за то, как пройдет начало вражеского наступления, как удастся нам его остановить, а потом перейти в контрнаступление.

Без пяти минут 3 Варенцов отдал приказ произвести артиллерийский налет на позиции противника, выпустив по сколько-то снарядов из каждого орудия в полосе 6-й и 7-й гвардейских армий. О результатах мы узнали позже. А ровно в 3 часа утра немецкая аккуратность «не подвела»: задрожала земля, загудел воздух. Такого я раньше никогда не наблюдал. Я пережил отступление, и сами мы наступали, но такого огня прежде не встречал. Позднее мы сами тоже давали огонька, может быть, и побольше. Но для 1943 года, надо признать, противник организовал чрезвычайно мощную артиллерийскую подготовку. Его авиация тоже стала громить наш передний край. Немцы использовали в те часы всю свою авиацию только на переднем крае, с задачей сломить наше сопротивление, стереть в пыль наши укрепления, смешать все с землей и расчистить путь танкам, чтобы рвануться на Курск и окружить советские войска внутри дуги. Тем самым они хотели повторить или даже осуществить в еще большей степени то, что сделали с нашими войсками в 1942 году на направлении Барвенково – Лозовая.

Несколько позже, когда уже мы наступали, разгромили танковую дивизию врага и захватили ее штаб, командиру этой дивизии удалось спрятаться в пшенице. Мы его так и не поймали, хотя очень охотились за ним. Зато захватили тогда штабные документы и карту. На ней было помечено расположение наших частей и воткнут флажок в место, на котором был отмечен штаб Воронежского фронта. Значит, враг знал расположение нашего штаба, но не бросил туда ни одной бомбы, не послал для бомбежки ни одного самолета. Я объясняю это тем, что немцы были уверены в успехе и проигнорировали факт, что штаб окажется в состоянии нормально вести работу, его деятельность не будет дезорганизована и связь не будет разрушена. Они считали, что главное – разрушить оборонительные позиции, взломать передний край, разгромить там наши войска и расчистить путь для своих танков, а все остальное рухнет само собой. Действительно, они зверски рвались вперед, использовали все шансы, все поставили на карту, чтобы решить поставленную задачу.

Земля дрожала от разрывов снарядов и бомб, воздух гудел от слитного звучания самолетов бомбардировочной авиации и истребителей прикрытия. Наши войска были готовы к отражению удара. Завязался бой, тяжелый бой. Немцы лезли, как могут это делать только они, люди высокой дисциплины. Или же они применяли какие-нибудь одурманивающие средства для своих солдат (об этом много тогда говорили), но упорство в наступлении проявили очень большое. Наши войска сначала держали свои позиции. Однако количество огня постепенно ломает даже сталь, а не только людей, которые закопались в землю. И первая полоса обороны была прорвана. Мы это предвидели. Поэтому и построили три полосы обороны. У нас оставались еще вторая и третья полосы. Поэтому начало битвы нас не обескуражило. Мы знали, что враг положил много войск и техники при прорыве переднего края. О бегстве наших войск никаких разговоров даже не возникало. Наши солдаты дрались до последнего, умирали, но не бежали. Здесь был проявлен истинный героизм, не газетный, а настоящий.

К нам опять прилетел Василевский. Кажется, на второй день немецкого наступления. Мы всегда встречали его любезно, потому что это человек особого склада характера. Разговаривать с ним было приятно: он не повысит голоса, не накричит, а беседа всегда велась им не вообще, но по существу обстановки, которая складывалась. Было приятно чувствовать человеческое понимание, человеческое к тебе отношение, особенно в трудную минуту обороны. Между тем стали мы брать наступающих понемногу в плен. Мне доложили, что захватили среди других артиллерийского офицера. Говорю Василевскому: «Давайте допросим его». Привели высокого, стройного молодого человека, видимо, с неважным зрением, в пенсне. Я захотел получше расположить его к себе, чтобы он что-нибудь сказал нам пооткровеннее. Спрашиваю: «Как же вы так оплошали и попали в плен?» Отвечает: «Так уж сложилось, я плохо вижу. Увлекся я, переправлял через противотанковый ров свою артиллерию, а ваши пехотинцы схватили меня, вот и оказался я в плену». Потом я стал ему задавать вопросы о составе немецких войск. Тогда он взглянул на меня и говорит: «Я офицер немецкой армии и просил бы таких вопросов мне не задавать. Не буду отвечать ни на один вопрос, который можно было бы использовать во вред Германии». И мы с Василевским не стали больше ему задавать вопросов, а сказали: «Вы будете отправлены, куда следует». Он испугался. Наверное, подумал, что это означает расстрел. Однако его отправили на допрос к нашей войсковой разведке, а оттуда в лагерь для военнопленных. Меня это, впрочем, не касалось. Я тогда даже не знал толком, куда отправляют пленных. Да меня это особенно и не интересовало.

Сражение разгоралось. У нас с Ватутиным стала проявляться тревога: мы все же не ожидали такого нажима. Чрезвычайно встревожило нас известие, что появились какие-то новые танки противника с такой броней, которую не берут наши противотанковые снаряды. Дрожь прошла по телу. Что же делать? Мы отдали распоряжение, чтобы артиллерия всех калибров била по гусеницам. Гусеница у танка всегда уязвима. Если и не пробьешь броню, то гусеницу снаряд всегда возьмет. А перебил гусеницу, и это уже не танк: вроде неподвижной артиллерии. Появится облегчение. Наши стали именно так и действовать, причем довольно успешно. Одновременно мы начали бомбить танки с воздуха. И тут же доложили в Москву, что встретились с новыми танками. Немцы назвали их «тигры». Доложили мы в Центр и о технических характеристиках этих танков. Мы узнали их, потому что наши солдаты захватили один или несколько подбитых «тигров». Нам вскоре прислали новые противотанковые снаряды, которые поражали броню «тигров», кумулятивные снаряды, прожигавшие металл. Однако «тигры» успели поколебать уверенность действий нашей противотанковой артиллерии. Мы-то считали, что все нам нипочем и разгромим немецкие танки. А новый танк внушал к себе уважение, требовал к себе особого отношения со стороны наших войск.

Вообще очень важные происходили тогда события. Решалась судьба войны, да и судьба страны. Многое неприятно сейчас вспоминать. И обстановка сейчас другая, и время другое, и мое положение. Теперь я – не то, что тогда, когда, получив донесение, должен был быстро реагировать, найти какой-то выход, противопоставлять противнику свое решение, свой ответный ход. Теперь я не тороплюсь.

Бои на Курской дуге усиливались. Противник проявлял упорство и продвигался вперед, хотя и медленно. Он вынуждал наши войска отступать. Да, советские люди стояли там насмерть, но силы у противника было сначала побольше. Мы не смогли удержаться на первом рубеже, отошли на второй рубеж, где продолжали с той же стойкостью оказывать сопротивление. К этому времени наши войска научились подбивать «тигров», по тому времени наиболее мощные танки. Правда, они были несколько громоздкими, но имели мощную лобовую броню. Сначала мы били только по гусеницам. А потом, как я уже сказал, нам прислали термитные снаряды, которые прожигали броню. Стали активно использовать против «тигров» авиацию, в первую очередь штурмовую. Первый шок, который вызван был появлением новых танков, прошел. Мы увидели, что «тигр» подчиняется нашему огню.

Тем не менее враг оттеснил нас и к третьему рубежу обороны. Три ее полосы, включая последнюю, имели противотанковые рвы, различные земляные и полевые укрепления, особые позиции для пехоты, артиллерии и танков. И почти все это он за неделю преодолел, пока не уперся в тыловую армейскую полосу обороны. Особенно острой сложилась ситуация у станции Прохоровка, в направлении на Курск.

Примерно в это же время или немного раньше к нам обратилась Ставка с таким делом (разговаривал со мною Василевский, но ссылался на Сталина): надо, чтобы у нас прошел боевую стажировку генерал армии Апанасенко[491], пусть прибудет на Воронежский фронт, но вот Ватутин возражает. И Василевский стал уговаривать меня: «Ни один командующий не хочет его принять. Все отказываются, поэтому я решил позвонить вам и попросить, чтобы вы согласились принять его. Апанасенко – человек с большим опытом, герой Гражданской войны, но у него тяжелый характер и высокое самомнение. Поэтому все командующие отказываются». Действительно, всех командующих фронтами Апанасенко рассматривал как людей, ниже его стоящих, хотя бы по революционным заслугам. Он провел всю Гражданскую войну на коне, боевой человек, а кто такие эти новенькие? Но сейчас они заняли высокое положение, он же торчит без дела на Дальнем Востоке. Это и играло роль в его отношении к людям. Я лично с ним никогда не встречался, хотя слышал об Апанасенко. Говорю: «Пусть приезжает». Тот приехал.

Когда мы в Киеве работали вместе с Тимошенко, а Тимошенко по 1-й Конной армии хорошо знал Апанасенко, он мне рассказывал о нем. Насколько у меня отложилось в памяти, якобы когда казнили Тухачевского и других славных командиров Красной Армии, то допрашивали и Апанасенко. На него тоже пало какое-то подозрение. Тимошенко говорил, что с Апанасенко беседовал Сталин и что Апанасенко сознался, будто состоял в какой-то заговорщической группе. Сталин взял с него честное слово, простил, послал в Среднюю Азию. Там он занимал крупный командный пост. Потом стал командующим войсками на Дальнем Востоке. Значит, ему уже доверяли. Оттуда он и прибыл к нам.

Апанасенко произвел на меня хорошее впечатление. Роста он был гигантского, плечистый, грузный, уже человек в летах. Занял пост заместителя командующего войсками фронта, а сначала был прикомандирован к командующему для особых поручений, что фактически одно и то же. Нас предупредили, что он должен стажироваться, понюхать порох Второй мировой войны. Он знал Первую мировую войну, Гражданскую, но не знал пока Второй мировой. А это совершенно другая война, и по-другому она протекала. И вооружение иное, и тактика иная, и условия изменились. Мы посылали его по армиям как бы познакомиться. Прежде всего направили в 6-ю гвардейскую, потому что там возникло особенно напряженное положение.

Он меня немного удивлял своим поведением, и мы с Ватутиным за глаза подшучивали над ним. Как-то он поехал в какую-то часть, ознакомился с положением и прислал телеграмму: «Вот то-то и то-то осмотрел, попробовал солдатский борщ. Борщ отличный. Генерал армии Апанасенко». Мы долго смеялись. Я впервые встретился с таким актерским приемом поведения. Ни у кого другого я не замечал такой манеры вести себя. Он, так сказать, немножко рисовался. Ну и пусть! Затем и на другие участки фронта мы его посылали, когда там завязались усиленные бои. Он направлялся нами туда, где складывалось самое опасное положение. Это естественно. Такой крупный военачальник мог оказать помощь командующему армией.

Нам требовалось много пополнения и подкреплений. И их в ту пору Ставка сейчас же давала. Мы получили 10-й танковый корпус. Потом еще один танковый корпус, командовал которым Полубояров. Но он действовал в полосе Степного фронта. Сейчас Полубояров – начальник бронетанковых войск Советской Армии. Мы тогда сначала его корпус поставили в тылу, западнее Воронежа. Потом нам дали 5-ю Гвардейскую армию, крепкую, полного состава, с хорошо обученной молодежью. Командовал ею генерал Жадов. Ее мы поставили так, чтобы использовать против правого фланга немецкого наступления. Еще мы получили 5-ю гвардейскую танковую армию. Командовал ею генерал Ротмистров[492]. О нем я уже рассказывал в связи со Сталинградской битвой. Он приехал к нам как старый знакомый. Я относился к нему с большим уважением и высоко ценил его знания и военные способности. 5-ю гвардейскую танковую армию мы расположили так, чтобы рядом с 5-й гвардейской тоже нанести фланговый удар по немецким войскам. Когда враг проявил такое упорство в наступлении, а наши войска упорствовали при удержании своих позиций, перемалывая живую силу и технику врага, мы приняли решение ударить немцам именно во фланг, а не в лоб, считая, что скорее сумеем свернуть как раз фланг противника, потом дезорганизовать сбоку его наступление и самим перейти в контрнаступление.

Но бывает и такое совпадение. Немцы тоже решили ударить по нашему флангу, только левому, то есть на восток. Там у нас вначале силы имелись небольшие: стояла на Северском Донце одна 69-я армия. Получилось, что наше решение и решение противника территориально совпали. Произошел встречный танковый бой. Рядом сражалась армия Жадова. Я находился как раз в ней. Ранее тоже встречался с Жадовым, но был с ним слабо знаком. Завязались очень упорные бои по верхнему течению Псела. К нам приехал Жуков. Мы с ним решили вдвоем поехать в танковую армию к Ротмистрову, в район Прохоровки. Прибыли в расположение штаба, прямо в поле, в посадках, не то в каком-то кустарнике. Служб никаких там не имелось – только сам Ротмистров да офицеры для поручений и при них связь. Дорога туда вела накатанная. Но нас предупредили, что она обстреливается и усиленно бомбится противником. Мы с Жуковым переглянулись, однако делать нечего. Решили проскочить. Приказали шоферу дать газу и проскочили, реальной опасности не встретили.

У Ротмистрова разгорелось сражение. На поле виднелось много подбитых танков – и противника, и наших. Появилось несовпадение в оценке потерь: Ротмистров говорил, что видит больше подбитых немецких танков, я же углядел больше наших. И то и другое, впрочем, естественно. С обеих сторон были ощутимые потери. Потом я еще раз съездил туда, уже без Жукова, который возвратился в Москву. Несколько раньше меня к Ротмистрову заехал Апанасенко. Я встретил там его, когда меня привел к нему офицер связи в небольшую деревушку в лощине, неподалеку от воды. Крестьяне издревле выбирали для себя место около воды. Там я застал картину, которая произвела на меня впечатление театрального представления. Около хаты стоял столик, покрытый кумачом. На столе – телефон. Апанасенко сидел за столиком в бурке, наброшенной на плечи. И все это – около самого переднего края. Вражеские снаряды и болванки летели через дома деревни, визжали и завывали. У металлических болванок был характерный вой, потом они шлепаются без разрыва.

К тому времени наше положение ухудшилось. Мы исчерпали свои резервы, хотя не знали, что имелись еще резервы Верховного Главнокомандования. Потом уже нам сказали, что за нами стоят армии Степного фронта, которыми командовал Конев. Добавили, что 47-я армия этого фронта поступает в наше распоряжение. Это произошло, когда враг оттеснил нас уже километров на 35 на север и когда мы выдохлись. Я поехал к Катукову. Его войска оседлали шоссе Белгород – Курск и удерживали его южнее Обояни. Там же находился штаб 6-й гвардейской армии, потому что Катуков и Чистяков занимали по фронту и в глубину одну полосу: танковая армия была придана на усиление 6-й гвардейской как подвижная артиллерия. Там я встретился сразу с обоими командирами. Положение складывалось тяжелое, Москва проявляла нервозность. Помню, как перед моим отъездом к Катукову мы с Ватутиным разговаривали со Сталиным. Потом взял трубку Молотов. Молотов всегда в таких случаях вел разговор грубее, чем Сталин, допускал оскорбительные выражения, позволял себе словесную бесконтрольность. Но чего-либо конкретного, кроме ругани, мы от него не услышали. Он ничем не мог нам помочь, потому что в военных вопросах был нулем, а использовался в таких случаях как бич, как дубинка Сталина. В оскорбительном тоне он говорил с командующими, а потом и со мной. Не хочу допускать в свою очередь неуважительных выражений в его адрес, потому что при всех его отрицательных качествах Молотов по-своему был честен, а его преданность Советской власти не дает мне права отзываться о нем плохо, когда речь идет о войне. В кризисные моменты он проявлял грубость, но в спокойной обстановке – нет, и я понимал, что в те часы он мог только ругаться. Положение-то сложилось грозное. Вот тогда я и выехал на главное направление, к Чистякову и Катукову. Сил у них было уже мало. Армию Катукова потрепали. Не помню, сколько она к тому времени насчитывала в своем составе танков. Шутка ли сказать: три полосы обороны, где были почти сплошь расположены танки, противник прогрыз. Но за последней полосой наши войска закрепились, и враг не смог продвинуться дальше. Он и сам выдохся. Фронт становился не то чтобы стабильным (потому что никакая сторона не добивалась там перехода к обороне), а обоюдно обессиленным.

К нам попали в плен два немецких летчика. Пилотировали они одноместные самолеты, не помню, какой марки, старые тихоходы, вооруженные мелкокалиберными пушками. Это были воздушные истребители танков. Одному из летчиков было лет за 40, другой – молодой, вероятно, богатый человек, потому что все на нем было, судя по качеству и виду, не стандартное, а приобретенное за собственные средства. Первый же был попроще, хотя по воинскому званию старше. Он обгорел, у него были обожжены пальцы и лицо, а другой совершенно не тронут. Я допрашивал обоих. При допросе они оказали разное «сопротивление». О молодом мне доложили наши разведчики, которые раньше его допрашивали, что он ничего не скажет: это фашист, верящий в Гитлера и в победу германской армии. Его даже припугнули, чтобы он поддался, но тот ответил, что готов принять смерть за Гитлера, немецкая армия победит, а вы будете разбиты. Потом мне он повторил то же самое. Я недолго с ним возился, и его увели.

Стал беседовать со старшим. Это был иной, морально разбитый человек. Я ему предложил: «А вы не смогли бы написать письмо к вашим летчикам и обратиться к ним с листовкой антигитлеровского содержания?» Он ответил: «Как же я напишу? – и руку показывает. – Я не могу владеть рукой, она вся у меня обожжена». Я ему: «Вы будете диктовать». Одним словом, он согласился. Думаю, впрочем, что мы эту листовку не распечатали, потому что решали главный вопрос, а на листовки мало возлагали надежд. Надо было физически разгромить противника. Говорю это к тому, что в то время даже среди летного состава германских войск появились люди, которые не проявляли моральной устойчивости и были надломлены, потеряв веру в победу немецкого оружия.

Многого я сейчас уже не помню, но и не стремлюсь дать точную картину перемещения воинских частей и хронологию проведения операций. Все это изложено в мемуарах генералов, у каждого – по своему участку, и в опубликованных оперативных документах. Из них точно известно, когда противник выдохся, когда мы задержали его продвижение и сами перешли в наступление. Мне же хочется рассказать о своем восприятии тех событий, о каких-то запавших мне в память фактах, об интересных людях, о том, что я чувствовал в те дни.

Итак, мы стали теснить противника на главном направлении, а оно определяло положение на всем фронте. Не помню, сколько километров мы прошли, когда передвинули штаб, и я переехал вместе с ним. Новый полевой штаб организовали в землянке. Почти тут же разместились штабы 6-й гвардейской и 1-й танковой армий, штабная землянка расположилась на кургане, и мы могли наблюдать за ходом боя, находясь на фланге войск, которые непосредственно сражались. Смотрели мы сверху вниз вместе с Чистяковым, Катуковым и Попелем, и все очень хорошо было видно, как на ладони: и действия наших танков, и действия танков противника, и поведение пехоты. Самолеты противника кружились над нами. Не знаю, заметили ли они нас, но бомбы бросали. Правда, не попали, и мы отделались лишь некоторым волнением.

Помню и первую ночь, когда приехали сюда, на новое место. Очень близко сидит противник. Буквально у него под носом наша землянка. Сохранился в памяти и командующий артиллерией 6-й гвардейской армии. Очень был хороший артиллерист. Он, бедняга, погиб, когда мы освободили Киев, а погиб глупо: ехал на мотоцикле и перевернулся, получил сотрясение мозга, пролежал в госпитале несколько дней и умер. Очень я жалел его, в госпиталь тогда к нему ездил. Хороший был генерал. Не помню его фамилию, но держу в памяти его слова: «Ну, товарищи, как спать будем ложиться? Штаны будем снимать или ляжем в штанах?» Это он в том смысле, что ночью все возможно, противник может какую-нибудь вылазку предпринять, тогда мы или погибнем, или будем поспешно удирать. Впрочем, не помню, кто из генералов раздевался, а кто ложился одетым. Солдаты нарвали нам полыни (хорошее средство летом от блох), и мы на ней отдыхали.

Мы много сил перетянули на главный участок из 38-й и других армий, которые стояли на западе, на правом фланге, где не велось активных действий. И все же были сильно истощены, понесли много потерь. Из войск я возвращался всякий раз в штаб фронта, к Ватутину. Он сидел там как часовой и управлял войсками. Я верил ему, уважал его и знал, что он сделает все, что следует командующему.

А теперь вспомнил еще один эпизод. После войны данный случай при рассказе звучал даже забавно. Апанасенко находился на командном пункте 6-й Гвардейской армии. Вдруг звонит Чистяков и говорит, что противник очень близко подошел к расположению командного пункта, и я прошу разрешения перенести командный пункт на запасной, который оборудован ранее. Однако связи с запасным пунктом пока не было, поэтому мы с Ватутиным сказали ему: «Нет, держать оборону и командный пункт не переносить!» Через какое-то время опять звонит Чистяков и вновь настойчиво просит. Мы ему опять отказали. Тогда позвонил Апанасенко и сказал, что он с командармом рядом, присоединяет свой голос и тоже просит разрешения перенести командный пункт: «Я сам вижу, как танки врага лезут буквально на командный пункт. Мы можем попасть в плен». Мы обменялись мнениями: «А вдруг им нечем отбить атаку танков? Может быть, все люди у них на переднем крае. Им-то виднее, чем нам». И решили: пусть командующий армией и Апанасенко едут на новый командный пункт, а там останется начальник штаба, пока не заработает надежно связь с новым командным пунктом. Начальник штаба остался, а эти вдвое уехали.

По приезде на новый пункт они должны были сейчас же связаться с нами и доложить, что взяли связь на себя и могут управлять войсками. Но нет звонка ни от Чистякова, ни от Апанасенко. Зато начальник штаба 6-й гвардейской со старого командного пункта регулярно докладывает нам о том, что́ он сам видит и что́ ему доносят. Это длилось много часов. И потом мы стали выяснять, в чем же дело. Оказывается, это наши танки отходили, а их приняли за танки противника. Хорошо, впрочем, что начальник штаба Пеньковский уцелел. Я далек от мысли в чем-либо заподозрить Чистякова и Апанасенко. Не хочу, чтобы меня так поняли. Всякое бывает на фронте. Случается, что люди героического склада характера, отлично показавшие себя не в одном бою, вдруг нервничают, ошибаются. А могла иметь место простая ошибка.

Когда мы уже гнали врага на всех участках, выталкивая его, как поршнем, из мест, куда он пробился после 5 июля, произошел нелепый случай. Апанасенко поехал к Ротмистрову, и вскоре нам донесли, что Апанасенко убит. Доложили, что он погиб при следующих обстоятельствах: стояли в поле и разговаривали Апанасенко и Ротмистров, рядом находились сопровождающие. Пролетел немецкий самолет, бросил бомбу. Она разорвалась довольно далеко, но осколок попал в Апанасенко и сразил его наповал. Из всей группы лиц пострадал он один. В кармане у него нашли записку, которая осталась мне непонятной. В ней содержались заверения в его преданности Коммунистической партии. Он излагал свои чувства. Я не понимаю этого: зачем носить в кармане на войне записку, в которой описываются верноподданнические чувства? Ничего подобного я не встречал ни раньше, ни позже. Сам же Апанасенко своим поведением производил на меня впечатление артиста, который все время играет, любуется своими действиями. Возможно, он обдумывал, какое это произведет впечатление на того, кто прочитает, если записка попадет в другие руки? Или же она была следствием тех потрясений 1937 года, о которых мне рассказывал в связи с ним Тимошенко?

Приехала его жена. Я познакомился с ней. Мне сказали, что она актриса какого-то театра. Она настойчиво просила, чтобы его прах отправили похоронить в Ставрополь, на родину покойного. Я долго уговаривал ее не делать этого: «Лучше похороним его здесь, в районе Прохоровки. Тут произошла великая битва, ее будут помнить в веках». Может быть, несколько нескромно было мне говорить это, потому что я тоже был как бы солдатом той «роты», которая там дралась. Солдат говорит: самая боевая та рота, в которой он служит. «Что может быть почетнее для боевого генерала, каким являлся Апанасенко, чем быть похороненным здесь? К этому месту будут приходить наши люди и отдавать долг павшим». Жена сначала согласилась, и мы похоронили генерала там, где он пал. Но потом она опять подняла этот вопрос, и тело было перенесено оттуда и перезахоронено в Ставрополе.

Вернусь к боевым действиям. На Центральном фронте, против войск Рокоссовского, немцы тоже продвинулись, но меньше, чем у нас. В те времена кое-кто делал неправильный и обидный вывод: вот в вашем направлении противник продвинулся дальше! Но этого мало, чтобы говорить об умении командующего организовать оборону и управлять войсками. Сейчас не могу сказать, какое было соотношение сил на нашем направлении и у Рокоссовского, которого я очень уважал и уважаю сейчас. Я считаю его одним из лучших командующих войсками. И как человек он мне нравился. Особенно нравилась его служебная порядочность. Не хочу возвышать кого-то с тем, чтобы кого-то унизить, или наоборот. Надо всем отдать должное в таком великом деле, каким была битва на Курской дуге.

К Днепру!

Я уже рассказывал, как готовилась Курская битва. Воронежский фронт должен был перейти в наступление 20 июля, а противник перешел в наступление еще 5 июля. Это – одно. Мы недополучили значительной части подкреплений из тех, что причитались нам по плану. Это – другое. Наступление Рокоссовского должно было начаться раньше нашего, а наступать он должен был с юга на север, с тем чтобы раздвинуть правый фас дуги. Кажется, он должен был начать наступление числа 15-го или, может быть, даже раньше[493]. Средства усиления Центрального фронта, которые были приданы ему в виде артиллерийского корпуса Резерва Верховного Главнокомандования, после использования передавались нам. Для этого требовалось какое-то время. Конечно, раз Центральный фронт начинает раньше, то он получает все, что ему по плану положено, раньше нас. Следовательно, к началу немецкого наступления войска Рокоссовского имели больше, а мы меньше, потому что у нас еще оставалось время. Артиллерийский корпус уже находился на огневых позициях Рокоссовского, так что там сложились идеальные условия для отпора противнику огнем.

Хочу объективно оценить сложившееся тогда положение, а не оправдаться как член Военного совета Воронежского фронта; хочу для самого себя объяснить происшедшее и правильно понять, как случилось, что противник на направлении Рокоссовского углубился на меньшую глубину, чем у нас. Есть и другая причина. Мне представляется, что против нас была сосредоточена более сильная группировка противника. У него именно тут было направление главного удара. Поэтому и больше сил было выставлено на этом направлении. Но точно я этого не знаю, тем более что не знаю также, чем располагал фронт Рокоссовского. Сейчас военному историку будет уже нетрудно разобраться, потому что стали доступны все документы о численности и вооружении и нашей стороны, и противника. Можно их проанализировать и более объективно подойти к оценке сложившегося тогда положения и умения использовать имевшиеся средства во время битвы. Если же кое-кто и пытался тогда (не через печать, а в разговорах) делать нам моральные уколы, то сейчас это уже отпало. Прошло много лет, да и самое главное – битва-то была нами выиграна!

Какое тут подобрать подходящее выражение, которое отражало бы наш успех, разгром врага на Курской дуге, не знаю! Еще после разгрома немцев под Москвой они пустили в ход слух, что главный союзник русских – зима. Русские зимой побеждают, потому что они в союзе с нею. Это ведь, мол, их зима! Проведение зимних операций им легче, чем немцам, потому что эти условия для них родные – обычный климат тех мест, где они живут. Наполеон, дескать, тоже потерпел поражение зимой. Русские разбили ранней зимой наполеоновскую армию, теперь русские разбили немцев под Москвой тоже зимой. За это Гитлер и сместил их главнокомандующего Браухича[494]. Когда затем под Сталинградом мы разбили колоссальную группировку Паулюса, то немцы тоже говорили, что во всем виновата зима. Осенью окружили Паулюса, а зимой добили; значит, и тут зима. Кроме того, как под Москвой, так и под Сталинградом велись затяжные бои.

Но совершенно другие условия были на Курской дуге. Лето! Самое лучшее время лета – 5 июля. Все цвело, все наливалось, если говорить высокопарными фразами. Во-вторых, здесь инициативу проявили сами немцы: выбрали направления для ударов и ударили, когда хотели. Поэтому все средства, которые они желали сосредоточить для достижения цели, поставленной перед их войсками на Курской дуге, они собрали. Таким образом, здесь немцы уже не могли сказать, что у русских был какой-то союзник вроде зимы. Конечно, это и раньше было не главным, но пускалось в ход ради оправдания. А теперь аргументы, которыми оправдывались в Берлине перед своим народом за поражения 1941, 1942 и 1943 годов, отпадали. Инициатива во всем принадлежала им: и в выборе времени и места, и в накоплении необходимых средств, все буквально было в руках гитлеровского командования. И несмотря на это, даже на возможность первым сделать выстрел, противник был разбит.

Сосредоточение войск, особенно артиллерии, танков, другой техники, там было колоссальным. К сожалению, я сейчас не располагаю цифрами и не знаю, в каких работах наши военные историки собрали соответствующие данные и сопоставили их. Когда я занимал положение Первого секретаря ЦК партии и Председателя Совмина СССР, всегда предупреждал военных при изучении прошлого и анализе боев меньше всего полагаться на воспоминания. Надо строго руководствоваться фактическим материалом. Ведь сейчас все это доступно: поднимите карты, сопоставьте силы, посмотрите, как они были расположены с нашей стороны и со стороны противника, взвесьте получившееся, и будет видно, где и как были проявлены умение, знания и способности того или другого командующего. А если опираться только на воспоминания, то следует знать, что очень трудно ожидать объективности от людей, которые лично участвовали в операциях.

Я много времени провел на войне, знал многих командующих, у меня были хорошие взаимоотношения с абсолютным большинством из них, хотя и возникали трения. Без этого нельзя, я тоже не святой. Все люди – живые и все со своими недостатками. Нельзя прожить жизнь, как говорится, без сучка и задоринки. Но вообще-то я доволен теми людьми, с которыми работал на фронте. Почти всегда мы находили общий язык. Говорю – почти, но мог бы даже сказать – всегда. Появлялись иной раз какие-то разногласия, но сейчас не стану конкретно говорить об этом, чтобы не углубляться в негативную сторону дела. Люди, участвовавшие в тех боях, получили награды и соответственно отмечены, так что ворошить «грязное белье» ни к чему.

Повторюсь: то была грандиозная битва. Враг утратил стратегическую инициативу раз и навсегда, военное счастье больше к немецкому оружию не возвращалось. Помню, когда я приехал к Ротмистрову[495], он показал мне немецкий документ с приказом, который захватили, разгромив какую-то немецкую часть. В нем содержались такие слова, обращенные к войскам: «Сейчас вы ведете наступление и обладаете оружием, которое превосходит оружие русских. Наши танки превосходят русские танки Т-34, которые до сих пор считались лучшими. Сейчас вы получили немецкий танк “тигр”, равного которому нет в мире. Поэтому вы, воины немецкой армии, получив такое оружие, разгромите врага» и пр. Действительно, танк был грозный, нужно отдать ему должное. Но он не сыграл той роли, которую на него возлагал Гитлер. Наши войска быстро научились бить «тигров». Даже когда снаряды еще не пробивали их броню, наши бойцы находили уязвимое в них место и били по гусеницам.

Недавно я видел фильм. Там показывали, как девушку заставили, понимаете ли, ползти по переднему краю и фотографировать «тигр». Но это – художественное произведение; вольно же автору вкладывать в него свою выдумку. А встретились мы с «тиграми» на Курской дуге в условиях, когда было не до фотографий. Да и для чего его фотографировать, тоже непонятно. По замыслу сценариста девушка хотела его сфотографировать, чтобы показать место, куда следует стрелять. Оказалось, надо пробивать бок танка. Но танк обычно движется к врагу не боком, а лбом. Поэтому мы дали директиву бить по гусеницам. Гусеницы – не только самая уязвимая часть танка, но и представляют хорошую мишень, потому что у «тигра» широкие гусеницы. В бок бить, конечно, тоже хорошо: боковая броня в танке слабее, чем лобовая, но бок не всегда подставляют противнику. Не хочу развивать эту тему, хотя вольная выдумка художника противоречит, с моей точки зрения, действительным фактам. Ведь плохо для картины, когда зритель начинает говорить, что вот так-то не было, а было вот так-то. Мнения совпадают лишь в том, что немецкий танк действительно был грозен, но потом наши артиллеристы превосходно справились со своей задачей.

Возвращаюсь к вопросу о значении битвы на Курской дуге. Первая ощутимая победа на том направлении, где я был, имела место в 1941 году: Ростов. Потом – операция в районе Воронежа, Курска и Ельца. Потом, если говорить о другом направлении, – Москва. Это была действительно грандиозная победа. Враг уже совершенно был уверен, что захватит Москву, но потерпел поражение и был отброшен на большую глубину. Потом – новые неудачи 1942 года, наше поражение под Харьковом, продвижение противника, захват Ростова, продвижение на Северный Кавказ и на Волгу. Затем – опять наши успехи, разгром врага под Сталинградом и в результате крушение масштабного гитлеровского плана, включавшего проникновение в Иран и в Индию. Однако фашисты еще не признали себя побежденными, решили восстановить былую славу немецкого оружия и вернуть себе стратегическую инициативу. Выбрали подходящее место и время, сосредоточили все лучшее, что могли, против наших войск и провели операцию на Курской дуге. Но в результате получили разгром своих войск и после этого стали откатываться под ударами наших войск на обширном фронте.

Вернусь к Сталинграду. Мы там выбирали точку, где нам удобнее ударить. Хотя это было и не главное, но значительным подспорьем явилось то, что мы смогли решить, на каком направлении организовать удар и выбрать те войска, по которым нужно ударить на этом участке фронта. Мы предпочитали, чтобы там стояли не немецкие войска, а находились бы румыны или итальянцы, их союзники. Когда мы наступали под Сталинградом, то против нас были румынские войска, менее стойкие, менее организованные и хуже вооруженные. Внутренняя устойчивость у них тоже была не та. Они не знали толком, за что воюют, и являлись придатком, сателлитами немцев, которые оскорбительно относились к ним, несколько свысока. Это, конечно, тоже сказывалось на моральном состоянии румынских войск, и они не проявили того упорства, которое проявляли тогда немцы. На Курской же дуге не было такого вопроса. Перед нами не было никаких других войск, кроме немецких. Поэтому не стояло вопроса, какой национальности враг находится перед нами: немцы, румыны, итальянцы или венгры. Если немцы, то даже лучше: громить, так уж главные силы врага, ударные силы. А после Курской дуги данный вопрос вообще отпал, ибо инициатива перешла полностью в наши руки.

После Курской дуги я продолжал быть членом Военного совета Воронежского, а потом 1-го Украинского фронтов. Мы провели битву за освобождение Киева и двинулись дальше на запад. Конечно, и я не лишен чувств человека, его слабостей. Мне приятно, что в этих грандиозных битвах, которые были проведены Красной Армией под Сталинградом и на Курской дуге, я был членом Военного совета соответствующих фронтов. Вот почему мне было обидно, и я внутренне переживал (человеческая слабость, а может быть, и протест против несправедливости), что на торжества, которые состоялись недавно по случаю 25-летнего юбилея разгрома врага под Сталинградом, меня не пригласили. И в исторических фильмах, и в киноэпизодах, которые демонстрировались к этой дате, все, кто близко знал меня и видел эти кинокадры, заметили, как сделано было все, чтобы зритель не увидел, что Хрущев участвовал в той борьбе как член Военного совета Сталинградского фронта. Мне рассказали и о еще более неприятном, я бы сказал, даже позорном, факте. Когда состоялось заседание в Москве по случаю юбилейной годовщины разгрома врага под Сталинградом, по окончании торжественной части один офицер обратился к генералу, который там находился, с вопросом. Я спросил товарищей, которые там были, о фамилии генерала. Им оказался генерал Батов[496]. К нему-то и обратился офицер: «Товарищ генерал, скажите, пожалуйста, Сталин был в Сталинграде, когда шла знаменитая битва?» Возникла пауза, потом Батов говорит: «Я не знаю». Офицер опять обратился к Батову: «Товарищ генерал, а Хрущев был в Сталинграде?» Опять пауза, потом следует ответ: «Я не знаю».

Я с уважением относился к Батову. Пауза, о которой мне передали, свидетельствует об остатке совести, стыда, что ли. Батов сказал офицеру, что он не знает, а ведь он знал, что говорит неправду. Он-то хорошо знал, что Сталина во время битвы никогда там не было. Ну хорошо, допустим, что это – высокий секрет. Но я-то знаю, я, член Военного совета, что не было там Сталина, и Батов тоже знает. Он взял грех на свою душу, правда, не без угрызений совести, потому и возникла пауза перед ответом. То же – и по ответу на вопрос: «Был ли там Хрущев?» Опять пауза, также признак остатков порядочности. Он не сразу смог ответить, а ответил уклончиво: «Не знаю». Это все же лучше, чем сказать, что не был, что явилось бы наглой ложью. Но и такой ответ – не украшение для человека и для генерала, когда он молодому офицеру говорит, по сути дела, неправду. А этот офицер все же узнает потом, кто там находился и кого не было. Узнает, потому что проходит какое-то время, умирают те или другие люди, которые заинтересованы непомерно выпячивать какие-то факты или лиц, игравших определенную роль в событиях, и затаптывать, умалять действия других людей. Но время, как реставратор, снимает все наслоения, все налеты неправды и клеветы. Все это будет расчищено, и каждый факт получит правильное освещение, а все участники событий займут свое место. Я в этом глубоко убежден. Я верю в человека, верю в людскую правдивость, и это является сейчас для меня успокоением и утешением.

Возвращаюсь к разгрому вражеских войск под Курском и к нашему торжеству. Просто, как говорится, приятно вспомнить! После длительных переживаний, огорчений, волнений и беспокойства за судьбу страны каждый из нас чувствовал, что победа обеспечена, что это – начало гибели гитлеровской Германии, начало нашего победоносного шествия на пути к Берлину и полному разгрому немецких войск. Можно себе представить переживания людей, которые жили в то время. И вот – их торжество: угроза стране отведена и ликвидирована, мы идем к окончательной победе и будем наслаждаться мирной жизнью, продолжать успешное строительство социализма и коммунизма.

Это, возможно, не каждый поймет из числа тех, кто будет знакомиться с моими воспоминаниями. Здесь нужно как бы проникнуть в душу человека, понять и его, и угрозу, которая висела тогда над нами. Наш народ безропотно страдал от жизненных недостатков, потом умирал на переднем крае войны, погибал под бомбами гитлеровцев, но все делал для того, чтобы обеспечить победу, и добился перелома в войне. Мы уже были уверены, что теперь Гитлеру, как говорили солдаты, «капут». Все, все это мы пережили тогда, но и сейчас, когда я начинаю вспоминать былое и напрягать свою память, то опять волнуюсь, живу горестями и радостями того времени.

Итак, мы перешли в наступление. Я бы сказал даже, не наступление это было, а вытеснение противника, потому что сил у нас было для настоящего наступления еще недостаточно, хотя и противник потерял много. Он утратил не только возможность дальнейшего продвижения, но даже возможность задержаться на рубеже, которого достиг в результате прежнего своего наступления на Курской дуге. Наше вытеснение врага продолжалось несколько дней. Мы, наверное, теснили противника на расстоянии километров в 20 с лишним или 30. У нас не хватало сил, чтобы отбросить его на старый рубеж, который он занимал до 5 июля, и нам пришлось прекратить это оттеснение. Мы выдохлись и стали подсчитывать свои возможности, когда сможем возобновить наступление. Определили, что сможем 3 августа. Я отлично помню тот день. Он памятен тем, что мы как бы подняли голову, расправили крылья, разогнули спину и приготовились к нанесению удара: не только к оттеснению врага на старый рубеж, нет, мы уже готовились тогда к освобождению Белгорода, Харькова, к повороту на запад, с тем чтобы выйти к Днепру.

Степной фронт, который ранее стоял в резерве, был направлен на Белгород. Командовал им Конев. Харьков тоже вошел в полосу Степного фронта. К 3 августа мы подтянули пополнения, получили боеприпасы и подготовились к наступлению. Тут уже мы сами выбирали время и направление удара. Когда разрабатывался план наступления и выбирался участок главного удара для прорыва фронта, к нам приехал Жуков. У нас имелось несколько вариантов. Пришлось поломать голову, какой избрать вариант: бить в лоб на участке, на котором против нас наступал противник, или же перенести свой удар вправо, то есть западнее, с тем чтобы там прорвать оборону немцев. Последнее считалось более легким: предстояло зайти им в тыл, а может быть, и окружить группировку противника. Это было очень заманчиво. Но еще нигде, кроме Сталинграда, мы такой операции не проводили и пока не привыкли к этому.

Долго мы обсуждали, колебались и в конце концов решили бить в лоб. Это предложение внес Жуков, и я с ним был тогда согласен, да и сейчас считаю, что такое решение было правильным. Оно тяжелее в том смысле, что мы были вынуждены (и мы это понимали) приложить больше усилий и больше иметь жертв, чем если бы нам удался фланговый удар. Почему же мы отказались от удара во фланг? Мы располагали сравнительно небольшими силами. Было опасно этими силами проводить маневренный удар. Мы рассуждали так: хорошо, мы ударим с фланга. Зайдем со своего правого фланга и ударим по левому флангу группировки противника. Видимо, прорвем его оборону. Но какая существует гарантия, что противник не сделает то же самое, то есть не нанесет нам фланговый удар по нашему новому флангу? Тогда получится, что мы, желая окружить противника, сами попадем в окружение и понесем потери. То, что мы теснили противника, еще не служило доказательством того, что он, как и мы, не подтянул резервы и не обеспечил себе возможность контрудара. Решили, как сказал Жуков, бить в лоб, перемалывая силы противника: все равно где-то ведь надо их перемолоть, иначе продвижения вперед мы не получим.

Был организован лобовой удар. Сил к тому времени у нас было даже меньше, чем к 5 июля, к началу немецкого наступления. Но мы чувствовали, что и такими силами можем нанести удар противнику. Нанесли удар. Враг дрогнул, стал пятиться. Я говорю – пятиться, но не говорю – бежать. Так путем оттеснения мы оттесняли противника на юго-запад. Заняли Белгород, потом Харьков[497]. Взятие Харькова – это была большая победа. То ли в качестве члена Военного совета фронта поехал я в Харьков, то ли я там был в качестве секретаря ЦК КП(б)У (потому что Харьков в то время не входил в полосу нашего фронта).

Торжество в Харькове состоялось большое. Народ хорошо встретил вступление в город Красной Армии. Мы провели там большой митинг, все было очень торжественно, люди сияли. Но были и омрачения на митинге. Не помню, на какой площади организовали митинг, наверное, на площади перед зданием Госпрома или, может быть, на Сумской улице. Построили трибуну, составив грузовые машины. Народу собралось много. Помню, стояли мы и ожидали, когда городские власти подготовят митинг к открытию. И вдруг появляются один или два воздушных разведчика противника и кружат над городом. Как воробьи, которые, когда налетает ястреб, сейчас же прячутся под крыши, так и народ побежал к домам. Вижу, если не принять каких-то мер, то мы можем остаться с пустой площадью, народ разбежится. Я стоял рядом с Жуковым и говорю ему: «Давайте взойдем на трибуну. Это сразу стабилизирует положение». Он отвечает: «Пойдем». Мы поднялись на трибуну, и народ, как только увидел, что мы поднялись на грузовые машины, тоже стал подходить, уплотняться вокруг импровизированной трибуны. Потом появились в воздухе наши истребители, и самолеты противника улетели.

Мы позднее часто вспоминали с Жуковым, в каких условиях пришлось нам проводить митинг, когда Харьков-то заняли, а противник стоял буквально под боком. Еще мы провели в театре какое-то собрание харьковской интеллигенции. Тогда, по-моему, вражеские снаряды вообще падали в этом районе, противник был еще очень близко. Это свидетельствует о том, что у нас сил было достаточно, чтобы отогнать его от Харькова, но недалеко. Вот такие были тогда переживания.

У меня в памяти отложилось еще несколько эпизодов. Правительство Украины устроило для военных, участников разгрома противника и освобождения Харькова обед. Не так-то и много было людей на обеде. Были там Жуков и Конев. Но Ватутина не было, так как этот участок отошел от Воронежского фронта к Степному, где командующим был Конев. Обедали. По такому случаю поставили 100 граммов, а желающие могли получить даже больше. Помню, что артист Лаптев[498], видимо, получил больше 100 граммов. Иначе он не обратился бы со своей просьбой, подойдя к нам. Мы сидели рядом с Жуковым, и он обратился к Жукову: «Вот вы генерал, и я тоже очень хочу быть военным. Я вас очень прошу, присвойте мне звание полковника. Я очень хочу иметь звание полковника». Человек был, так сказать, под хмелем. Я-то знал Лаптева, и если бы не такое его состояние, то вряд ли бы он настойчиво старался показать, как ему хочется быть военным и иметь звание полковника. Генерал, конечно, больше. Но до генерала он не дотянул. Видимо, считал, что за следующим обедом можно будет добраться и до генерала, после того как ему будет присвоено звание полковника.

Я отговаривал его шуточками, но он продолжал просить. И что меня удивило? Под каким-то особым настроением, может быть – под влиянием 100 граммов, вдруг поворачивается ко мне Жуков и говорит: «А знаешь (мы с ним находились в дружеских отношениях), ведь я имею право, как заместитель Верховного Главнокомандующего, присваивать звания до полковника включительно». Я отвечаю: «Давай мы эти вопросы обсудим завтра». И стал уже более твердо настаивать, чтобы Лаптев прекратил свои просьбы и занял свое место. Он это и сделал. Конечно, назавтра уже никто не поднимал этого вопроса, ни Лаптев, ни тем более Жуков, а я ему даже не напоминал. Представляю себе, если бы такое случилось, то какой невероятный возник бы скандал. Оправданный скандал – ведь воинскими званиями нельзя бросаться, особенно по просьбе тех, которые сами с нею обращаются, нельзя просто так присваивать воинские звания, тем более полковника.

Занялся я делами Харькова. Еще до освобождения и Харькова, и вообще всех областных и районных городов Украины мы заранее создавали организационные комитеты и назначали на определенные посты нужных людей. Как только освобождался очередной город, они вступали в свои права и начинали налаживать жизнь, обслуживание населения, приводить в порядок производство, обеспечивать народ всем необходимым. В первую очередь организовывали снабжение продовольствием, восстанавливали водопровод, электростанции, трамвай, канализацию. Меня тянуло посмотреть, что же случилось с Харьковским тракторным заводом? Он был построен вскоре после Сталинградского тракторного и обладал такой же мощностью. Я хотел посмотреть, как быстро можно восстановить этот завод, потому что без восстановления производства тракторов не было даже возможности думать, что нам удастся восстановить сельское хозяйство Украины, а следовательно, обеспечить народ продовольствием, прежде всего хлебом и сахаром.

Поехал я на Тракторный и увидел там печальную картину. Когда мы зимой 1942/43 года в первый раз освободили Харьков, то Тракторный завод был пуст, но его корпуса были готовы принять станочное оборудование. Пожалуйста, давайте заказы и сырье, и сразу можно запускать производство. А в августе 1943 года завод лежал в руинах. Другие заводы тоже были разрушены, как и жилые кварталы. Харькову был нанесен очень большой ущерб. Но война есть война! Мы хотели, конечно, чтобы было лучше. Но были готовы и к тому, с чем встретились в Харькове, разрушенном гитлеровскими ордами.

Секретарем обкома партии мы назначили, по-моему, Чураева[499]. Председателем облисполкома, когда мы отступали, был, кажется, Свинаренко, но он был убит при бомбежке в Валуйках, где стоял наш штаб фронта. Он шел ночью по улице, взорвалась бомба, и он погиб. Это был хороший, молодой, энергичный человек, по образованию агроном или зоотехник[500]. Кого мы назначили на его место в августе 1943 года, не помню. Сейчас у меня выскочило из памяти, кто же были тогда председатель облисполкома, секретарь горкома партии, председатель горисполкома. Но люди зашевелились, кадры у нас имелись в резерве, и мы сейчас же организовали местное руководство, которое обеспечило восстановление нормальной жизни и деятельности города и области.

Тем временем Воронежский фронт продолжал выпрямлять Курскую дугу. Вершина южного фаса дуги лежала под Сумами. Здесь-то мы и нанесли удар. Но на фланге, с более южной стороны, противник нависал над нами, и нам надо было его и здесь разгромить, иначе он мог бы, восстановив свои силы, причинить нам неприятности. Там у нас оставались 40-я армия Москаленко, 27-я армия Трофименко, 38-я армия Чибисова, а справа примыкала 60-я армия, которая входила в состав Центрального фронта Рокоссовского. Впрочем, в ходе боев наши армии менялись местами.

Мы стали думать об организации нового удара, с тем чтобы сломить противника, стоявшего против армии Москаленко, и сбили там противника с его позиций даже с меньшими усилиями и потерями, чем при наступлении 3 августа, хотя он и оказывал еще довольно сильное сопротивление. Особенно упорное сопротивление мы встретили в районе Томаровки. Враг там не отошел, мы окружили его войска, но затратили довольно много времени и сил, чтобы разгромить их. Они цепко держались, не уступали нам, не бежали, а дрались за каждую пядь земли. Потом продолжила наступление 27-я армия. Она была более полнокровной, так как из нее ранее меньше было взято на главное направление боев. Кроме того, мы получили подкрепление – танковый корпус под командованием Полубоярова[501].

Тогда уже мы сами выбирали время и направление удара. Мы были абсолютно уверены, что не только организуем наступление, но и что это наступление завершится разгромом противника. Мы с Ватутиным, Ивановым[502] и другими членами Военного совета и командующими родами войск определили направление главного удара, стали готовиться к наступлению и подтягивать все необходимое. Мы уже тогда получили артиллерийский корпус Резерва Верховного Главнокомандования, который должен был нанести удар по переднему краю противника и облегчить наш прорыв. Не помню, выезжали ли мы все в Москву для утверждения этого плана или послали туда начштаба фронта Иванова. Такие случаи бывали, потому что это наступление не считалось генеральной битвой: просто в результате разгрома противника мы приступили к скалыванию его флангов на Курской дуге.

Потом прилетел Жуков. Я был очень рад его приезду, потому что он всегда привносил в операцию что-то новое. Человек он был уверенный в своих способностях и решительно вмешивался в подготовку операции и ее проведение. Он всегда с толком разбирался, где и какие силы противника расставлены, и высказывал определенное мнение, как лучше использовать на данном участке наши силы. Я с доверием относился к такому его вмешательству. Это не только не задевало моего самолюбия, но и радовало меня. Не знаю, как думал командующий войсками. Может быть, он и проявлял некоторую болезненность, хотя я не замечал со стороны Ватутина таких переживаний. Готовили мы эту операцию, развесили карты, обсуждали направление удара. Сидели Жуков, Ватутин, я и Иванов.

Жуков подошел к карте, ткнул пальцем и говорит: «А что если нам не здесь ударить, а несколько глубже?» То есть опять мы возвращались к старому вопросу, который возник, когда мы готовили наступление 3 августа. Как ударить: в лоб или во фланг? Если ударить, как мы предлагали, в лоб, то получалось небольшое скалывание по линии фронта, сейчас не помню, на сколько километров. Жуков же замахнулся значительно западнее. Там находился крупный населенный пункт, районный центр. У нас в это время уже появился задор: а почему бы и нет? Мы ведь разбили главные силы врага, может быть, здесь следует ударить посмелее? Решили нанести удар в этом направлении и сразу же поручили начальнику штаба переработать оперативную карту и задания для войск, дать необходимые указания командующему армией Трофименко, на участке которого будет проводиться эта наступательная операция. Особенных изменений не произошло, кроме направления самого удара.

Шло время. Работали тылы, подвозили все необходимое для обеспечения боев. Незадолго до начала проведения операции поехали мы с Ватутиным к Трофименко, чтобы послушать его на месте, конкретнее разобраться в обстановке, с тем чтобы быть более уверенными в успехе. Трофименко располагался в поле, в каком-то леске или кустарнике. Лесов там мало, это юг Курской области, на границе с Украиной, а может быть, это была уже украинская земля. Его штаб находился в палатке. Он развернул карту и начал докладывать, как идет подготовка. Я с уважением относился к этому генералу. Он был моложе других командующих армиями, но человек был образованный и опытный. И вдруг Трофименко стал докладывать о новом направлении главного удара как о худшем, чем то, которое было намечено первоначально. Ватутин встрепенулся. Он очень не любил менять принятого решения. Он мне не раз доказывал, что военные, раз приняв решение, не должны менять его. Я же ему возражал: «Товарищ Ватутин, если военный или даже невоенный человек, приняв какое-то решение, видит, что вырисовывается новое, более интересное, которое позволит с меньшими потерями выиграть сражение, то глупо придерживаться старого. Дескать, раз я сказал, то так и буду делать. Это глупо, и я не понимаю этого. Хоть для военных, хоть для гражданских лиц это принцип ослиного упорства, а не разумное изыскание лучшего решения». Произошел довольно натянутый разговор, чего у меня никогда раньше не случалось с Ватутиным, да и позже тоже не случалось. Я его не только уважал, но просто любил этого человека. И я не стал спорить, а только задавал вопросы: «Почему вы считаете, что лучше первое направление?»

Трофименко: «Вот, смотрите по карте. Я здесь на брюхе ползал, ночью и на рассвете, и хорошо изучил этот участок. Вот первое место. Передо мной нет вблизи никакого населенного пункта, передний край проходит в низине, а за этой низиной – заболоченное место, которое танки смогут преодолеть. Я в этом уверен. Если танкам не удастся пройти с ходу, то можно небольшими усилиями обеспечить танкопроходимость участка. Передний же край противника я просто вижу, потому что наши позиции лежат выше, чем у противника». И действительно, когда мы приехали на его командный пункт, то точка для него была выбрана такая, откуда видны окопы противника. «А вот, – продолжает, – новое направление. Здесь районный центр, там много кирпичных зданий. Думаю, противник превратил их в доты, поставил пулеметы, может быть, и артиллерию. Чтобы выбить оттуда немцев, надо приложить большие усилия. Кроме того, перед районным центром есть три пруда. Они неглубокие, но наполнены водой. Хотя воду можно спустить, но грязь-то останется, и танки вряд ли смогут пройти. Я убежден, что, если останется второе направление, тоже выбью противника, но с бо́льшими усилиями и с бо́льшими потерями. Я просил бы, если возможно, оставить мне старое направление». Я не стал высказывать своего мнения, потому что высказался командующий войсками, и я не хотел, чтобы перед командующим армией у нас выявились разные мнения. Но не хотел поддерживать и Ватутина. Говорю: «Хорошо, поедем к себе».

Уехали. Когда сели в машину, а мы вместе с Ватутиным ехали на «виллисе», я стал доказывать, что Трофименко, по-моему, прав, его доводы разумны, тем более что это направление именно нами с вами было выбрано, а переменили мы его по совету Жукова. Он только посоветовал нам, но не приказал так делать. Мы сами уцепились за его предложение, потому что оно казалось более выгодным и позволяло глубже сколоть фланг противника. Теперь видно, что мы плохо изучили этот район, а к Жукову предъявлять претензии нельзя: он совсем района не изучал, а просто ткнул пальцем. Считаю, что надо поддержать Трофименко. Ватутин опять начал мне доказывать, что менять решение нельзя. «Мы все распределили, отвели позиции для установки тяжелого артиллерийского корпуса, который уже на марше». Я возражал: «Да, мы выбрали новые позиции для орудий, но и старые у нас тоже выбраны. Корпус перемещается с востока, так что ему старые позиции даже ближе на несколько километров. Думаю, что это не препятствие». Он со мной не соглашался. Приехали мы в штаб. Мне ничего не оставалось делать, как написать Сталину. Я послал шифровку.

Значительно раньше того Сталин предложил мне: «Вы возьмите шифр и шифровальщика, чтобы непосредственно от вас, минуя штаб фронта, я получал то, о чем вы будете считать необходимым докладывать». Теперь я воспользовался этим, составил шифровку и послал Сталину. Назавтра мы собрались с командующим войсками поехать в 38-ю армию. Ею командовал генерал Чибисов. К нему было далеко ехать. В дороге вдруг догоняет нас на «виллисе» офицер из штаба и говорит, что был звонок из Москвы, от Иванова. В то время были в ходу фронтовые псевдонимы, и у Сталина был псевдоним Иванов. «Иванов приказал позвонить ему по телефону ВЧ из ближайшего пункта». Нам было ближе всего проехать в штаб к Чибисову. Я понял, что Сталин, видимо, прочел мою шифровку и хочет уточнить для себя наши разногласия, поэтому считал своим долгом предупредить командующего фронтом, чтобы он не был застигнут врасплох, и сказал ему: «Николай Федорович, думаю, что Сталин будет спрашивать вот по такому-то вопросу. Я сообщил Сталину мнение командующего армией Трофименко и хочу предупредить, чтобы вы подготовились, продумали ответы на вопросы, которые он поставит». И опять сказал, что я и сейчас считаю, что надо принять предложение Трофименко и вернуться к нашему старому варианту. Он умолк, обдумывая дело. Видимо, волновался. Безусловно, моя позиция вызывала его недовольство, но я вынужден был пойти на это.

У меня сложились добрые, дружеские отношения с командующим войсками. Но ведь шла война. Нельзя в угоду тому, чтобы не нарушить дружеских отношений, пренебрегать опасностью, что мы больше затратим сил и больше прольем крови. Я считал, что нет иного выбора. Приехали мы к Чибисову в штаб и по телефону вызвали Москву. Сталин ответил. Не помню, меня ли он раньше подозвал к телефону или сразу командующего войсками. Стою рядом, а Ватутин говорит: «Я считаю, что если мы опять переменим направление удара, то не сможем уложиться в сроки, которые определены для наступления. Прошу оставить второе направление, тогда мы обеспечим начало операции в определенный срок». Сталин сказал, чтобы тот передал трубку мне, и говорит: «Вы слышали?» Отвечаю: «Слышал, но считаю, что это не совсем точно». И начал доказывать, что арткорпус сейчас на марше, и если мы немедленно примем решение вернуться на старое направление, то там места уже определены для орудий, потому что заранее была проведена разведка командиром корпуса, а проехать туда даже ближе. Думаю, что никакого нарушения сроков не произойдет. Сталин: «Я поддерживаю вас. Если надо будет продлить срок, считаю, что можно продлить». Отвечаю: «Лучше всего мы сейчас поговорим с Трофименко, а потом мы еще раз вам скажем, каково его мнение». – «Ну хорошо».

Мы тут же вызвали Трофименко по телефону. С ним разговаривал Ватутин. Тот сказал, что укладывается в те же сроки, никакого дополнительного времени ему не нужно. Потом взял трубку я, и Трофименко повторил мне то же самое. Мы опять позвонили Сталину. По-моему, с ним говорил я: «Вот поговорили с Трофименко, он не просит удлинения сроков, готов проводить операцию в те сроки, которые намечены, и абсолютно уверен в успехе операции». Сталин: «Я согласен, я за ваш вариант». Но это не мой вариант, это вариант штаба фронта, который был утвержден Генеральным штабом и, следовательно, Сталиным. Я передал трубку командующему войсками, и Сталин сказал, что поддерживает вариант Хрущева. На этом разговор кончился.

С обстановкой в 38-й армии мы уже разобрались. Мы приехали к Чибисову, чтобы его послушать, потому что следующей операцией, после наступления Трофименко, была намечена операция 38-й армии. У нас она не была еще разработана, и мы послушали командующего, с тем чтобы он высказал свое мнение, как считает возможным организовать удар прямо на запад. Тут мы, как говорится, лицом повернулись уже к Днепру, к Киеву. Послушали мы его и вернулись к себе. По дороге заехали к Трофименко и сказали, что удовлетворяем его просьбу, изменяем свой приказ и что удар будет наноситься на направлении, которое было определено первым. Тот буквально просиял и начал нас заверять, что операция будет проведена успешно. Мне понравилось, что человек заботится о том, чтобы провести операцию с меньшими затратами.

Продолжалась подготовка, срок вплотную приблизился к намеченному началу наступления. В это время опять к нам приехал Жуков. Он уже знал, что мы изменили направление удара. Я сказал Жукову: «Вы тогда ткнули пальцем в карту и, видимо, не разобрались, а вот командующий армией критически отнесся к этому решению. Мы еще раз изучили обстановку и убедились, что направление, которое было раньше избрано для наступления, лучше. Поэтому мы изменили решение, принятое в ваш прошлый приезд. Командующий армией настаивал, чтобы вернуться к первому варианту решения, мы так и сделали, и нам это утвердили». Я был обрадован, что он без всякого ложного самолюбия, спокойно, даже с какой-то веселостью согласился: «Видимо, лучше так. Раз Трофименко говорит, то, видимо, так лучше». Решили мы с Жуковым поехать к Трофименко. Трофименко уже подготовился к наступлению. Было подтянуто все, что нужно, для начала боевых действий. Когда мы приехали, то увидели, что на позициях стояли даже «катюши». Это, так сказать, готовность № 1.

Там произошел такой инцидент. Мы подъехали поближе к переднему краю, чтобы не попасть под навесный обстрел противника, и Жуков в своей резкой манере отрывисто спросил офицера, сопровождавшего нас: «Куда нам тут ехать?» Тот ответил: «Вон, на горочку». Мы подъехали. Стоят «катюши». Они стреляют на довольно близкое расстояние, так что мы подлезли очень близко к противнику и на “виллисе” выскочили на горку. Как только выскочили, сейчас же противник накрыл нас минометным огнем, но никто не пострадал. Мы выбрались из «виллиса», а тут лежал ход сообщения, и мы нырнули в него. Жуков очень ругал этого офицера: «Что же ты нас подставил под минометный огонь? Ты что, испытания проводишь?» Офицер должен был предупредить нас, что если мы поднимемся на горку, то противник нас увидит и, конечно, не простит нам такой дерзости, а хотя бы попугает нас минометным огнем.

Прошли мы по ходу сообщения на командный пункт, тоже на горочке, а еще там были накаты и то и се. Он выглядел как пуп на животе и, видимо, со стороны противника хорошо проглядывался. Но оборудован был хорошо, имелась оптика для наблюдения, очень хорошо был виден передний край и низина, которую нам надо было преодолеть танками. Докладывал Трофименко, полностью уверенный, что готов наступать. Наступление действительно протекало хорошо. После артиллерийской подготовки наши войска пошли в атаку на противника. Это с командного пункта все было видно, потому что командный пункт был расположен для обозрения поля боя идеально. Но возникла заминка с танковым корпусом Полубоярова. Ко мне обратился Трофименко: «Танкам пора идти в прорыв, чтобы развивать успех пехоты, а они медлят». Мы приказали командиру корпуса, который находился тут же, с нами, чтобы танки двинулись вперед. Но они не двигаются. Я опять к нему: «Что же вы?» Он: «Там болото. Надо его укрепить, иначе танки не пройдут». Одним словом, тянет дело. Я ему: «Вы примите меры поскорее. Потеряем время, и противник что-то сможет сделать, подтянет в район прорыва какие-то силы, а если у него есть танки, то и танки сюда бросит. Надо воспользоваться успехом, который создан сейчас пехотой». Меня его задержка тогда очень рассердила.

Потом я упрекал этого генерала: «Вы бережете танки, но не бережете солдатскую кровь. Хотите, чтобы пехота расширила прорыв и обеспечила лучшие условия для продвижения танков». Действительно, ни один танк там не застрял. Трофименко был прав, когда говорил, что это болото проходимо для танков. Полубояров, видимо, этот случай очень переживал. Он вообще-то человек добросовестный. Помню, уже после войны он приехал ко мне в Киев с тем, чтобы еще раз объясниться; говорил, что хочет, чтобы его правильно поняли: имелись такие-то и такие-то препятствия, которые он должен был преодолеть, чтобы пустить танковый корпус в прорыв, осуществленный пехотой. Но у меня сложилось впечатление, что он жалел танки. И я ему сказал: «Дело прошлое, война кончилась, противник разбит. Ваши танки хорошо действовали, когда пошли в бой, но я считаю, что вы замедлили ввод танкового корпуса в прорыв, который был образован пехотой. Впрочем, победителей не судят» (ходячая фраза у военных)[503].

Успех был достигнут. Наши армии наступали и развивали успех дальше. Конкретных же воспоминаний о действиях 27-й армии у меня не отложилось в памяти. 38-я армия двинулась в наступление последней. Шли упорные бои, но мы продвигались вперед, выровняли линию фронта и разогнули часть дуги, которая с юга нависала над нами. Фронт развернулся теперь прямо на запад по всей своей линии. То же самое сделал Рокоссовский: он развернул правую сторону дуги, тоже выровнял фронт и повернул на запад. Когда мы готовились к наступлению, я ездил к нему в штаб и беседовал с ним. Я не в первый раз встречался с ним. Мы встречались еще тогда, когда он командовал войсками Донского фронта. Встретиться с Рокоссовским всегда было приятно. Он был хорош как командующий и как умный человек.

Двинулись мы на запад. К нам поступила еще одна армия, 4-я гвардейская. Командовал ею генерал Кулик[504]. Его понизили в звании в первый же год войны, лишив маршальского звания. Не помню, в каком генеральском звании он тогда был у нас: не то генерал-майор, не то генерал-лейтенант. Членом Военного совета у него был Шепилов[505]. Армия же – гвардейская, как говорится, одета и обута с иголочки, а вооружена всем, чем мы могли в то время вооружить ее. Мы, конечно, были рады, что получили такую армию, но ни я, ни Ватутин не обманывали себя. Ее командующий не внушал нам ни доверия, ни уважения. Я был знаком с ним раньше, знал его плохой характер, и мне просто было жаль этой армии. Такая замечательная армия, а вот командующим был назначен Кулик. Почему Сталин назначил его, мне трудно объяснить. Он сам его прежде разжаловал, но не знаю, насколько тот был виноват, насколько было обосновано лишение его звания маршала. Значит, его наказали за конкретные дела. Он всегда был человеком ограниченным. Маршальское звание получил потому, что Сталин знал его по Царицыну 1918 года.

Прибыла эта армия, начала действовать. Мы, по-моему, поставили ее в направлении примерно на Полтаву или немного севернее Полтавы. Сам Кулик был родом из деревни под Полтавой[506]. Мы с Ватутиным выехали в его армию. Мне хотелось еще раз встретиться с Куликом. Зашли к нему в штаб, он как раз вел разговор по телефону. Я слушал, и меня очень обеспокоил и даже раздражал этот разговор, фразы его по содержанию были довольно нечеткими, и я жалел командиров корпусов. Они тоже, видимо, чувствовали недостаточную квалификацию командующего армией. Тогда мы отправили Сталину записку, в которой сказали, что недовольны командующим армией и что надо его заменить, потому что мы боимся за армию, боимся, что будут лишние потери, причем самые тяжелые, в результате неумелого управления войсками. В конце концов Сталин согласился с нами, и нам сообщили, что Кулик отзывается и назначается новый командующий.

Шепилов же тогда произвел на меня хорошее впечатление. Он умный человек, и я считал, что он на своем месте как член Военного совета армии. Но, каким бы он ни был, это ведь не командующий. Командующий определяет все: и командует, и дает указания. Поэтому важно подобрать хорошего командующего. Я сейчас не помню фамилии нового командующего. Я его не знал и, собственно говоря, так и не смог с ним встретиться. Он погиб. Он полетел прямо в расположение армии и не знаю, почему не заехал в штаб фронта. Когда же он с аэродрома ехал на «виллисе» в штаб армии, то совершенно случайно подорвался на мине[507]. Таким образом, мы не получили нового командующего, и какое-то время Кулик еще продолжал командовать. Потом прислали еще кого-то[508]. Не помню, кто сменил Кулика в командовании этой Гвардейской армией. Эта армия поредела в результате боев, но в какой-то степени потери были увеличены неумелым руководством Кулика.

Сталин вскипел. Он позвонил и выражал очень резко свое недовольство тем, что подорвался на мине новый командующий. Можете себе представить, ехал командующий на «виллисе» и наскочил на мину противника. Значит, член Военного совета фронта виноват! Сталин упрекал меня, что я не берегу командующих армиями. А я не представляю себе, как можно уберечь командующего армией, чтобы он не наскочил на мину. Мы все там ездили, и солдаты, и офицеры, и генералы, и маршалы. Это же война. А где лежит мина противника – она об этом не говорит. Это неизбежные потери, как на всякой войне. Но у нас это усугублялось тем, что незадолго до того, и тоже на мине, подорвался командующий еще одной армией, который был назначен вместо Чибисова. Чибисов был освобожден от должности, потому что мы с Ватутиным были им недовольны и говорили об этом Сталину. Новый командующий принял армию и буквально через неделю подорвался на мине. Оба генерала подорвались в течение одной недели. И опять – упреки: «Вот уже два командующих у вас подорвались. Не бережете вы их». Меня возмущало, как он может, сидя в Кремле, требовать, чтобы я давал указания командующим, как им ехать на «виллисе», дабы не налететь на мины, разбросанные противником. Мы как раз вступили в полосу наступления, и это могли быть и наши мины, которые мы раньше оставляли тут. И мы минировали, и противник минировал, и здесь никаких претензий не должно быть.

Помню, как через два года после войны в Киеве, у дороги, по которой уже было открыто движение и прошли минеры, подорвался трактор. Ехал, свернул с дороги и подорвался на мине. Тогда же я, конечно, возмущался, что Сталин выражает недовольство, и отвечал, что здесь я никак не могу взять на себя вину в гибели двух генералов. Это непредвиденная гибель, которая всегда возможна на фронте.

Тогда командующим воздушными силами у нас на фронте был генерал Красовский[509]. Сейчас он начальник Военно-воздушной академии имени Гагарина. По национальности белорус. Порядочный человек, душу вкладывает в свое дело, старается, чтобы дело шло лучше. Однажды он пришел ко мне с предложением, новой выдумкой, как уничтожить противника. Рассказывает: «Я хочу провести такую операцию: вооружить самолеты зажигательным порошком, который, если его разбросать с воздуха, зажжет посевы, траву. Если эту зажигательную смесь высыпем на аэродромы, то трава, она сейчас сухая, сразу загорится, и самолеты, следовательно, тоже загорятся». Я слушал его и вспоминал первый год войны. Сколько раз мы пользовались этой смесью, но не знаю случая, чтобы оказался хороший результат. Говорю: «Товарищ Красовский, по-моему, ничего из этого не выйдет. Мы только себя будем утешать и питать какие-то надежды, а трава-то не загорится. Сколько раз мы ее поджигали. Бывало, выгорит кусочек, но солдаты быстро гасят пожар. Мы поджигали и посевы созревшей пшеницы, чтобы не оставлять ее немцам, но оставались люди, а это – их пшеница. У них имелись свои соображения, и они сами все гасили. И потом, это вообще малоэффективное средство. Прежде чем применять на фронте, испытайте. Рассыпьте где-то этот порошок и посмотрите, как он действует, чтобы быть уверенным, что мы уничтожим им на аэродромах авиацию противника». Он испытал порошок и, как добросовестный человек, пришел ко мне и говорит: «Да, вы правы, затея не стоит труда, я отказываюсь от нее». Мы иной раз потом шутили на эту тему с Красовским. Он очень приятный человек, и я относился к нему с уважением.

Вот еще один эпизод. Он относится к более раннему периоду. Шел второй год войны. Тогда командующим авиацией у нас был генерал Фалалеев[510]. Хороший генерал. В тяжелый момент наступления противника, когда мы были совсем истощены и перед нами стояла одна перспектива – отступать и отступать, так как мы не могли сдержать врага, он принес боевое донесение от авиации с просьбой включить его во фронтовое боевое донесение и послать в Генеральный штаб. В нем сообщалось, какие мы нанесли противнику потери в течение дня. Фалалеев докладывал, что наша авиация в этот день вывела из строя 500 танков противника. Я взглянул на него: «Товарищ Фалалеев, 500 танков? Это никак я не могу принять и не смогу согласиться. 500 танков за один день? Да вы знаете, какая это сила? Ну, хорошо, вот вы заместитель командующего фронтом и командующий авиацией. Как вы считаете, если мы уничтожили 500 танков, то каким завтра будет наше положение на фронте? Удержим мы позиции, на которых стоят наши войска, или нам придется отступать?» А я знал, что придется отступать, что наши войска не удержатся. Он тоже говорит: «Нет, наши войска не удержатся». – «Так как же тогда Ставка будет рассматривать наше донесение? 500 танков мы уничтожили за один день и бежим от противника? Тут ведь нет логики. Я думаю, что вам врут, пишут, сколько было прямых попаданий. Пишут, что некоторые танки даже перевернулись. Я советую вам, товарищ Фалалеев, проведите эксперимент. Обстреляйте с этих штурмовиков эрэсами любые танки и назначьте премию за попадание. Вы увидите, как трудно получить прямое попадание с воздуха. Возможно, вообще летчики не получат премий. А то, что из эрэсов попали точно под танк и танк переворачивается – это абсурд. Я рекомендую вам, возьмите эрэсовский снаряд, подложите под танк и взорвите его. Думаю, что у него не хватит взрывной мощи перевернуть танк. А тут ведь не подкладывается снаряд, а попадает с воздуха. Это же невероятный случай. Давайте напишем 250?» Не помню, на какой цифре мы тогда сошлись. Какую-то цифру надо было написать, основанную на теории вероятности. А Фалалеев говорил, что у него все просчитано. Я же не верил такому счету.

Мы послали донесение и действительно вынуждены были затем отходить. Потом Фалалеев докладывал мне, что провел эксперимент: «Я поставил стол и назначил премию тому, кто в стол попадет с воздуха». Премия никем не была взята. Конечно, наши штурмовики били по танкам, но чтобы в один день уничтожить 500 танков? Этого и противник не мог тогда сделать, а у него в ту пору авиация была сильнее нашей. Мы же, к сожалению, никак не могли такого сделать, тем более в 1942 году, когда наши силы были основательно потрепаны и истощены. Вот как случается на войне. Говорят, Суворов, когда взял Измаил и написал донесение матушке-царице Екатерине, сообщил, что он уничтожил 70 тысяч турок. Адъютант ему сказал: «Ваше превосходительство, там их столько и не было». Суворов же ответил ему: «Басурман не жалко, пиши!» Наверное, так происходило еще и до Суворова.

Перехожу опять к рассказу о нашем наступлении к Днепру. После боев под Полтавой наши солдаты, офицеры и генералы были уверены в своих силах. Если раньше нам казалось, что, когда против нас стоят немцы, их трудно или даже невозможно сбить с позиций, то теперь в сознании всех, от солдата до генерала, точка зрения изменилась. Появилась уверенность в наших возможностях и даже в превосходстве над противником. Это было очень приятное время. Мы продолжали продвигаться вперед, к Днепру. Помню, пришел однажды Красовский и докладывает, что прилетели летчики с операции. Возвращаясь, они видели сплошное море огня, пшеница созрела, рожь созрела, яровые созрели и вот горят. Мне было больно слушать его. Он тут ни при чем, докладывал то, что видели летчики. Отвечаю: «Не могу согласиться, думаю, что это не так». Мне просто не хотелось верить ему. Я сам себе объяснял, что это невозможно. Говорю: «Летчики возвращались из боя на большой скорости. Может быть, где-то и возник очаг огня, а когда они проскакивали, то у них в глазах образовалось целое море огня. Не может того быть!» Я очень не хотел этого.

Мы наступали, хотелось получить хлеб для страны и для армии. И действительно, в освобожденных районах в 1943 году мы заготовили сравнительно много хлеба. На Украине урожай был как раз хорошим. Сказал Красовскому: «Будем наступать, увидим». А когда мы наступали и освобождали наши районы, то нигде не видели, чтобы сгорело много хлеба. Я потом шутил: «Товарищ Красовский, где же сгоревшие поля, то море огня, которое видели летчики?» Мои предположения сбылись. На войне иной раз случается расширение зрачков.

Помню также доклад относительно ночных бомбежек. К нам в то время прибыл генерал Скрипко[511]. Он тогда командовал ночной бомбардировочной авиацией дальнего действия. Хороший генерал. Я знал его по Сталинграду, он хорошо там поработал. Это бывалый «ночник». Он, прибыв в наше распоряжение, работал теперь в интересах нашего фронта. Нам тогда донесли, что под Полтавой (я и сейчас отлично помню название этого села – Мачоха) расположен не то склад боеприпасов, не то ремонтная база противника. Мы готовились наступать, а лишить противника боеприпасов, горючего и других средств ведения войны – заветная мечта каждого командующего. Вызвали Скрипко и показали донесение разведки, дали задание – разбомбить! Конечно, сейчас могут сказать, что в селе же живут люди. Да, живут люди, но и наступают люди. На войне всегда встает очень тяжелый выбор: пожалеешь одного, потеряешь больше. Поэтому мы решили бомбить склад, который будут использовать немцы, чтобы бить наших же.

Наутро Скрипко докладывает: «Все сровнял с землей. Все уничтожено». Но я уже имел опыт, и немалый. Посмотрел на него и говорю: «Имейте в виду, ведь мы же наступаем, скоро будем в Полтаве и освободим Мачоху. Я потом скажу вам, насколько соответствует истине донесение, которое вы получили от тех, кто бомбил склад». Какое же огорчение было для Скрипко, когда мы освободили этот район, и я ему сказал: «Товарищ Скрипко, можете поехать в Мачоху. Ни один дом не сожжен, Мачоха вообще никаких потерь не имела. Спрашивается, куда летчики сбросили бомбы? Что горело, когда вы докладывали, что все там уничтожено?» И потом я часто спрашивал при встречах: «Товарищ Скрипко, так как там Мачоха?» Мачоха стала для него нарицательным понятием. Конечно, в боевых операциях было и то и другое. И бомбили, и зажигали, и уничтожали, и разносили врага. Но бывали и случаи, когда доносили о таких вещах, которые были построены неизвестно на чем. Была ли то сознательная ложь или они куда-то сбросили ночью бомбы, просто потеряв ориентировку? Трудно сказать. Я сейчас даже не помню, было ли вообще что-либо сожжено вблизи Мачохи.

А вот еще и такой случай. О нем я знал со слов Сталина. Когда мы воевали с Финляндией в 1939/40 году, то тогда тоже доносили, как наши летчики уничтожали паровозы противника. Имелся приказ лишить финнов паровозов, чтобы создать им затруднения в пользовании железнодорожным транспортом. Донесли, что мы столько набили этих паровозов, что у них ни одного целого паровоза не осталось[512]. Когда же мы вошли в этот район, то и не нашли битых паровозов. Сталин прямо говорил: «Врали!» Я не могу говорить так грубо. Одно дело – врать, другое дело – ошибаться. Это же война. Не думаю, что врали сознательно. Нет, думаю, что ошибались, а ошибки возможны, тем более при ночной бомбежке.

Киев снова наш!

И вот дожили мы до того времени, когда наши войска опять вышли к среднему течению Днепра и захватили небольшие плацдармы на правом его берегу[513]. Вы можете себе представить, какая была радость у всех? Возможно, я преувеличиваю, но у меня была особая радость: я ведь «отвечал» за Украину, был секретарем ее ЦК Компартии. К тому же детство и юность я провел, работая на заводах в Донбассе, и сжился с этими районами. Совсем еще недавно я очень переживал отступление Красной Армии. До сих пор помню ту ужасную картину: сплошные потоки беженцев с детишками, с курами, с гусями, с козами, с коровами. Страшная картина! А теперь мы двигаемся вперед, на запад.

1943 год – год радости, победного наступления наших войск. Мы вышли к Днепру, заняли Переяслав[514], этот исторический город. В нем Богдан Хмельницкий принимал русских послов и подписал договор о том, что Украина входит в состав Российского государства, становится под руку русского царя. Буржуазные националисты проклинали и этот день, и этот город, называли подписанный договор «Переяславской угодой», которая закабалила Украину. Ну, да ведь это националисты… Действия Богдана Хмельницкого были прогрессивны, они сыграли полезную роль в истории и украинского, и русского народов. Объединились два великих родственных народа, русские с украинцами, и после этого вместе переживали все радости и горести.

Мы с Ватутиным торжествовали. Ватутин перед войной был начальником штаба Киевского Особого военного округа[515], долго жил на Украине. Нам с ним уже мерещилась Киево-Печерская лавра над Днепром. Я и сейчас радостно вспоминаю те дни, когда мы изгоняли немцев и подошли к Днепру. На подступах к Днепру случалось, что мы брали в плен (или они сами перебегали к нам со стороны противника) русских, вообще советских людей. Помню, допрашивал я одного из них. Он сам сдался в плен, перейдя линию фронта, молодой человек, довольно решительный. Он рассказал, что в составе немецких войск имеются русские соединения, составленные из военнопленных. Их называли «Власовцы», так как командовал этими войсками Власов. Не на нашем участке, а вообще командовал. Его части не были сосредоточены в одном месте и были как бы вкраплены в немецкие войска, но их командующим все-таки считался Власов. Я расспросил этого парня подробно, как он перешел к нам, в каком месте. Он сообщил, что перешел сам, но там остались и другие, которые тоже ищут удобного момента с тем, чтобы перейти к нам. Они записались во власовскую армию только для того, чтобы их послали на фронт, а не оставили в лагере военнопленных, где они были обречены на смерть.

Разведка поработала с этим парнем. Его послали через линию фронта к врагу, и он вернулся и с собой привел еще несколько власовцев. Немецкое командование буквально засыпало наших солдат листовками с призывом, чтобы они сдавались в плен; что на немецкой стороне действуют русский генерал Власов и еще какой-то бывший наш генерал, не помню его фамилии. Это тоже был изменник Родины, который перебежал к врагу. Этот перебежчик раньше был секретарем райкома партии в одном из районов Москвы. Просто невероятный случай, но такой случай имел место. Я видел трофейные фотоснимки, их было очень много: оба они, прежний секретарь райкома и Власов, в немецкой форме, причем первому немцы присвоили генеральское звание, в Красной Армии он такого звания не имел[516].

Немцы тогда много распространяли и других листовок, а также открыток – с фотографией сына Сталина. С сыном Сталина Яковом я знаком был не так уж близко, но встречался с ним на квартире у отца, когда бывал там. О нем я слышал только хорошее: это был серьезный человек. Он окончил какой-то институт и был инженером, не знаю, по какой специальности. Сталин его критиковал: «Вот, получил ты звание инженера, а нам нужны военные кадры». И предложил ему поступить в Артиллерийскую академию. Тот ее окончил. Когда началась война, он был уже офицером-артиллеристом, сражался на Белорусском направлении и там попал в плен. После войны было затрачено много усилий, чтобы найти какие-то его следы. Мы ничего не смогли найти. Видимо, его уничтожили. Во всяком случае, он бесследно исчез. Фотоснимки же были такие: Яша гуляет, а на каком-то удалении от него ходит немецкий офицер. Были и другие снимки и даже обращения от его имени. Все это, конечно, было сфабриковано немцами, не производило впечатления и не вызывало никакого доверия не только у людей, которые знали Яшу, но и со стороны наших солдат[517].

Однажды меня вызвали в Москву. Я выезжал туда чаще всего по вызову, по инициативе самой Москвы, и не помню, были ли случаи, когда я просился приехать сам. Беседы обычно проходили за столом у Сталина. За столом, к сожалению, питейным. Всегда наиболее острые вопросы подымались уже в позднем часу, когда за столом было потрачено много времени, а значит, много съедено и выпито. И вот как-то раз (а это было несколько раньше описываемых событий) Сталин обратился ко мне: «Вот Власов, что же он, изменник? Я этому не верю». Отвечаю: «Я тоже слабо верю в это». Потом раза два или три Сталин возвращался к имени Власова. Сначала это произошло, когда впервые услышали, что какой-то русский генерал Власов сражается на стороне немецких войск. Мы тогда сочли это за немецкую пропаганду, за какую-то уловку.

Прошло некоторое время, и мы стали брать в плен именно власовцев. И когда я попал в Москву, Сталин возвратился к вопросу о Власове: «Что же он, действительно предатель?» Отвечаю: «Сейчас уже не может быть сомнений. Мы берем в плен людей в немецкой форме, и они называют себя власовцами. Видимо, действительно Власов сражается на стороне противника». – «Тогда придется, – говорит Сталин, – объявить о том, что он стоит вне закона, что он предатель». – «Безусловно, – отвечаю, – это надо сейчас сделать, чтобы наша пропаганда противостояла немецкой, а не то получается односторонняя пропаганда. Мы замалчиваем этот факт и не принимаем никаких контрмер, вроде бы у нас и аргументов нет». Состоялась соответствующая публикация, и началась контрпропаганда в рядах Красной Армии и в партийных организациях по этому поводу.

Однажды, после уже довольно продолжительного «заседания» за столом, Сталин опять поднял вопрос о Власове. Каждый из участников того застолья помнит, что это был «тяжелый» стол. Трудно было дождаться, когда же он кончится, да и неизвестно, чем кончится. Раз Булганин наедине сказал мне: «Приглашают тебя, едешь к нему в гости, там тебя поят, кормят, а потом и не знаешь, куда ты поедешь: сам ли домой к себе или тебя отвезут куда-нибудь и посадят». Эти слова не лишены истины. Действительно, такое, видимо, каждый из нас тогда переживал. Случались у Сталина приступы гнева, неожиданные, невероятные вспышки. Верховодили голая власть, неограниченная беспрекословность, порой «награждение» всяческими неприличными эпитетами даже близких к нему людей. Самыми близкими людьми считались до войны Ворошилов, Молотов и в какой-то степени Микоян. На более позднем этапе к ним причислили и Берию. Другие числились, так сказать, близкими людьми второго или, может быть, третьего сорта, потому что они по годам составляли младшее поколение и не прошли столь длительной стадии совместной деятельности со Сталиным. Молотов, например, давно с ним был знаком. Ворошилов – тоже, с дореволюционного времени. А в Гражданскую войну, когда Ворошилов командовал армией и отступил к Царицыну, там они со Сталиным сошлись особенно близко.

Вот в таком окружении Сталин и поднял вопрос: «Почему Власов стал предателем?» Отвечаю: «Теперь уже это бесспорно, что он предатель». – «А вы его хвалили, выдвигали его». – «Верно, – говорю, – я его выдвигал командующим 37-й армией. Ему была поручена защита Киева, и он блестяще справился со своей задачей. Немцы не взяли Киева, Киев пал в результате окружения наших войск значительно восточнее Киева. Потом Власов вышел из этого окружения. Я его действительно хвалил и не раз говорил вам о его достоинствах. А сколько раз вы сами его хвалили? Ведь когда после падения Киева он вышел из окружения, вы вновь назначили его командовать армией, и он отличился при обороне Москвы[518]. Вы наградили его, товарищ Сталин, за операцию под Москвой. А потом вы назначили его на ответственный участок, на Валдай. Там он опять попал в окружение, снова выходил из окружения и опять вернулся. Вы ведь предлагали его назначить командующим войсками Сталинградского фронта, говорили мне, чтобы я назвал имя командующего, и тут же сказали, что наиболее подходят или Еременко, который лежит в госпитале, или Власов; сказали, что назначили бы Власова, но его нет. Так что и я хвалил, и вы его хвалили: дела у него были такие, которые заслуживали похвалы. А потом он стал предателем, и теперь уж в этом нет сомнений».

Скажу в дополнение, что Сталин говорил раньше о Власове при всех, и все слышали, как он его хвалил, утверждал, что тот оказался бы наилучшим командующим войсками Сталинградского фронта. Так что после его замечания за столом и моего такого ответа Сталин при мне более не поднимал этого вопроса. Хотя, действительно, случай с Власовым был большим огорчением и для меня. Очень трудно тогда было объяснить, да и сейчас просто невозможно понять, как это произошло: человек стойко сражался, хорошо действовал, производил очень выгодное впечатление, успешно завоевывал симпатию у вышестоящих по службе людей и потом вдруг стал предателем. Отчего бы ему не стать предателем в первый раз, когда он оказался в окружении, командуя 37-й армией, которая защищала Киев? А он же вышел! Вышел к нам буквально пешком, когда мы находились уже перед Воронежем. Это произошло накануне наступления наших войск на московском направлении. Как только он вышел оттуда и как только мы донесли Сталину, что Власов вышел из окружения, то сейчас же получили приказ немедленно отправить его на самолете в Москву. Мы его отправили, и я, признаться, тогда думал, что, может быть, имеются какие-то сведения, компрометирующие Власова, и его хотят в Москве допросить? Позже мы узнали, что он и под Москвою командовал армией, что эта армия действовала очень хорошо, а он был награжден.

В чем же дело? Сложные тогда переживания возникали у людей. Некоторые люди таких переживаний не выдерживали. Я не думаю, что он был когда-то раньше завербован, стал вражеским агентом. По натуре он был, видимо, неустойчивый человек и с плохим характером. Считался порядочным коммунистом, но ничего глубоко идейного внутри в нем не было. Сам он по образованию учитель; вероятно, очень лояльно относился к Советской власти в первые годы; может быть, и корыстные цели при этом преследовал, оставаясь в компартии с тем, чтобы занять выгодное служебное положение. Таких, к сожалению, было у нас немало, и думаю, что сейчас таких карьеристов еще больше. Я говорю «карьеристов» условно, потому что завершился карьеризм Власова прямым предательством. Тут уже явление другого характера.

Таких людей, как Власов, встречается немного, но, с другой стороны, Власов и не исключение. Был позднее полковник Пеньковский, который тоже занимал высокое положение, работал в органах нашей разведки, ему доверяли следить за другими лицами, находившимися за границей. Для этого он не раз ездил туда. Как вдруг переметнулся к врагам. К сожалению, Пеньковский тоже был не одинок. Но наиболее яркий из всех случаев предательства – случай с Власовым. И он был наказан по заслугам: его осудили после войны и повесили.

Итак, вышли мы с войсками к Днепру и захватили небольшие плацдармы на правом берегу. Однако Днепр – преграда существенная, и, чтобы перебросить через него технику и массу войск, мы хотели создать большой плацдарм. Для начала было решено выбросить на правый берег воздушный десант. Его подготовили, и казалось, все идет хорошо. Но встал вопрос о погоде. К нам прибыл тогда по рекомендации Генерального штаба ученый-метеоролог, чтобы получше выбрать время выброски десанта. Мы были, конечно, рады, что он приехал. Пользуясь его данными о силе и направлении ветра, выбрали день и час выброски.

Перебрасывал десантников на самолетах генерал Скрипко[519], командовавший тяжелой бомбардировочной авиацией, и именно ее мы использовали под десант. А когда десант был выброшен, мы вскоре узнали, что парашютисты, вместо того чтобы приземлиться на правом берегу, приземляются или в Днепр, или на левом берегу, буквально на окопы переднего края наших войск. Имели место инциденты, когда наши войска хватали этих парашютистов и буквально душили. Те начинали объясняться по-русски, но их принимали за власовцев, говорили: «Вы предатели», – и с еще большей озлобленностью расправлялись с ними. А те кричали: «Мы десантники!» Представляете, сколько людей понапрасну погибло в Днепре? Это был такой позор! А приезжий «бог погоды», как нам его отрекомендовали, сразу же «испарился» и убежал в Москву. Негодование у нас по отношению к нему было большое, но я не имел возможности встретиться с ним после высадки десанта. Происходили и такие печальные случаи на войне. Все было возможно, потому что это и есть настоящая война.

Потом, уже в более спокойной обстановке, когда я вспоминал о нем, то лучше вошел в его трудное положение, потому что в то время он пользовался очень ограниченными сведениями, чтобы определить, какими в таком-то месте и в такое-то время будут направление течения воздуха и его скорость. Для точного ответа надо иметь метеоданные с обширного района. Конечно, этих сведений не имелось. Какова погода за Днепром, мы совсем не знали. Поэтому я понимал, что здесь не персональная вина, что человек был честен, а его ошибки объяснимы, потому что он не располагал точными исходными данными.

Стали мы готовить переправу через Днепр. А пока ходили вдоль Днепра, смотрели на него и просто радовались. Пели хорошую песню, я и сейчас ее очень люблю, она у меня записана на магнитофоне. Слова к ней написал поэт Долматовский: «Ой, Днiпро, Днiпро»[520]. Отличная песня. В тяжелейшие времена нашего поражения, отступления, оставления Украины многие украинцы обретали в этой песне надежду, что вернемся мы на Днепр. И вот мы пришли к нему, священной для украинского народа реке. Вышли же на Днепр севернее Киева 38-я и 40-я армии, а 3-я гвардейская танковая и 27-я армии немного южнее Переяслава. 40-я армия генерала Москаленко (потом ею командовал Жмаченко) вышла в район Ржищева. 38-я армия генерала Чибисова (затем ее возглавил Москаленко) создала себе плацдарм в районе Межигорья[521]. После боев на Курской дуге некоторые другие армии нашего фронта попали в Резерв Верховного Главнокомандования, им предоставили возможность пополниться и отдохнуть, поскольку фронт в ширину у нас сузился.

Позднее мне рассказывал Москаленко, как он на плоту без мотора переправлялся через Днепр. Плот был составлен из каких-то обломков деревянных построек. Когда он добрался до середины реки, как раз налетели немецкие самолеты. Они бомбили все, что плыло по Днепру, и Москаленко попал в тяжелую обстановку, но благополучно добрался до правого берега и не пострадал. А мы с Николаем Федоровичем Ватутиным переправлялись на правый берег на катере. Посредине реки у нас вдруг заглох мотор. Летали вражеские самолеты, но не бомбили, и только немецкая артиллерия вела огонь вслепую по Днепру, чтобы мешать переправе войск. Вскоре мы расширили свой плацдарм и перебросили войска на Правобережье. 3-ю Гвардейскую танковую армию, которой командовал генерал Рыбалко[522], замечательный, уважаемый мною военачальник, мы переправили сначала на Букринский плацдарм[523], имея в виду ударить оттуда в сторону Киева, с юга. Мы считали, что там ровная местность. Но на Букринском плацдарме она оказалась довольно пересеченной и тяжелой для наступления, а хорошей для обороны.

Дважды мы там наступали, однако успеха не добились, потеряли некоторое количество танков и прекратили наступление[524]. В это время уже надвинулась осень. Шла вторая половина октября, начались дожди, земля раскисла. Это в чем-то нам благоприятствовало, потому что дожди и пасмурная погода мешали противнику вести воздушную разведку. Мы решили прекратить наступление с Букринского плацдарма и переправить танковую армию и пехоту назад, на левый берег, чтобы перебросить эти войска севернее Киева, в район Межигорья, туда, где расположились села Ново-Петровцы и Старо-Петровцы[525]. Так и поступили. Нам повезло: в то время, когда мы перебрасывали на север танковую армию, была совершенно нелетная погода. Танковая армия прошла уже километров 100, наверное, и в некоторых местах подошла прямо к Днепру, а противник не заметил этой перегруппировки.

Теперь мы стали вести подготовку к наступлению на участке севернее Киева, из района Вышгорода. Там был довольно оголенный плацдарм[526], а дальше тянулись лес и устье реки Ирпень: в целом небольшое пространство было, но вполне достаточное для сосредоточения войск и нанесения удара по немцам. На крайнем правом крыле нашего фронта, когда мы подошли к Киеву, Верховное Главнокомандование передало нам из состава Центрального фронта Рокоссовского 13-ю и 60-ю армии. Командовали ими очень хорошие генералы Пухов и Черняховский[527], и мы были довольны, получив такие армии перед наступлением на Киев. Ставка предложила нам наступать не там, где мы выбрали место, в районе Ново-Петровцев, а еще севернее, ближе к городу Козелец. Это от Киева километрах в 60. Там как раз была расположена 60-я армия, она-то и должна была начать наступление, а затем включились бы 38-я и другие армии, стоявшие южнее. Так мы и стали готовиться. Поехали в 38-ю, к Чибисову. Его штаб располагался в лесу, неподалеку от реки Десны. Забыл, как называлось это село, бедное такое, земли там плохие, песчаные.

Когда мы с Ватутиным ехали к Чибисову, я увидел двух повешенных. Тогда был отдан приказ, разрешающий вешать предателей местным жителям с тем, чтобы дать им удовлетворение, потому что над ними эти предатели раньше издевались. Если их ловили, то разрешалось судить их на месте и сразу вешать. И вот висели два человека: один – заросший такой бородой, что она резко оттеняла лицо, черной густой бородой. Видимо, еще не старик, а отпустил бороду. Может быть, он пользовался ею, как маской? Когда мы зашли к Чибисову и он доложил обстановку, я спросил: «Товарищ Чибисов, мы видели двоих повешенных. Что это значит? Что это за люди? Какое они совершили преступление и кто их вешал?» Он ответил: «Да, теперь такие стали порядки. Дали им права, вот они поймали и повесили». Мне очень не понравился его ответ. Он, видимо, сам не разобрался, кто там был повешен и за что.

Я вышел из помещения (а тут ходил народ) и спросил: «Вон висят люди. Что это за люди? Вы их знаете?» – «Как же, знаем». – «Ну и кто же это?» – «Повешен наш кузнец. Это мы его повесили». Потом говоривший назвал и второго повешенного. «За что же вы их? Какое они преступление совершили?» – «Когда немцы пришли, кузнец выдавал коммунистов и комсомольцев. Он выдал нашу учительницу, и немцы ее повесили. Поэтому и мы его повесили, как предателя». – «А те, которые были старостами при немцах, они убежали?» – «Нет, наш не убежал. Это очень хороший, честный человек. Он помогал партизанам, и мы его оберегаем, несмотря на то что он был старостой. Он был старостой, потому что его назначили, надо же было кого-то назначить. Мы считаем, что он делал все, что в его силах, чтобы спасти село, спасти людей». Я возвратился в помещение и сказал: «Товарищ Чибисов, вот вы говорите, что творят беззаконие, а вы бы послушали людей. Они утверждают, что те заслужили свое наказание. А относительно старосты, который был при немцах, считают, что он достоин защиты, и оберегают его. Так что дело обстоит не так, как вы говорите: ловят без разбора и вешают. Нет, они разбираются, кого защитить, а кого наказать». Вообще, генерал Чибисов был мне несимпатичен. Характер его мне крайне не нравился. Я уже раньше говорил об этом и повторяю сейчас.

Итак, мы получили приказ наступать западнее Козельца. Это – ориентир, а не то что буквально там стояли наши войска. Они уже были за Днепром. Поехали мы и в 60-ю армию. Мне хотелось познакомиться с ее командующим генералом Черняховским. Очень уж он привлекал к себе внимание. Слухи, которые до меня доходили, свидетельствовали о том, что это очень перспективный человек и молодой еще по возрасту генерал[528]. Приехали. Он произвел на нас впечатление своим умом и докладом, который он сделал со знанием обстановки, расположил к себе. Наступать? Он знал, когда надо наступать! Приказ был спущен, и он тщательно готовился к наступлению, причем довольно категорично сказал, что время, которое ему дали для подготовки наступления, его не устраивает, надо бы еще три дня.

Я уже рассказывал, как реагировал Ватутин, когда Трофименко попросил у него несколько сместить удар с того направления, которое было назначено ранее. А тут Черняховский требует, чтобы отложили наступление на три дня, хотя Ставка приказала наступать такого-то числа. Ватутин вскипел и стал доказывать, что приказ надо уважать и выполнять. Ну, вижу я, что он просто не слушает Черняховского, и говорю: «Николай Федорович, пусть он нам доложит, зачем ему нужно три дня?» И вижу, что у Черняховского тоже глаза уже засверкали и что он тоже может проявить свой характер. «А вот, – отвечает, – почему. У меня роты имеют такое-то количество солдат. Запасный полк находится на таком-то направлении. Сейчас он на марше, прибудет тогда-то. Пополнение я смогу дать в роты, которые будут наступать, буквально вечером накануне наступления. А утром – наступать. Командиры рот совершенно не ознакомятся с людьми, которых они получат. Не обнюхаются между собой солдаты, а командир не только не изучит новичков, но даже не познакомится с ними. Как же можно так наступать? Можно лишь людей потерять и не решить задачу. Дайте мне три дня. Придут люди. Я с ними поработаю и тогда буду уверен, что решу задачу, сломлю сопротивление противника, который стоит передо мной, и разовью наступление в том направлении, которое указано в приказе». Я: «Давайте сделаем перерыв в работе, отдохнем».

Сделали перерыв. Хороший выдался денек. Вышли мы из помещения на воздух и отошли с Ватутиным в сторонку. Говорю: «Николай Федорович, дадим ему эти три дня! Позвоним Сталину, я убежден, что Сталин с нами согласится. Какая разница Сталину, сейчас наступать или на три дня позже? Если командующий говорит, что он не ручается за успех и что мы можем поставить под удар наши войска, то лучше сделать так, как рекомендует генерал». Ватутин согласился: «Ладно, позвоним». Он, видимо, дал согласие потому, что уже был пример с 27-й армией: тогда он со мной не согласился, а я Сталину послал шифровку. Конечно, я сделал бы это и в данном случае, потому что для меня слово командующего армией, когда я видел, что он на верном пути и правильно рассуждает, значило многое. Как же я, член Военного совета фронта, могу не поддержать разумное решение, тем более что я был свободен от ложного принципа некоторых военных: приказ отдали, следовательно, его нужно держаться и заставлять выполнять, невзирая ни на что. Ну и что, если приказ отдан? Раз обстановка требует изменения приказа, то самое разумное – изменить его, чтобы учесть то, что выявилось после его отдачи, а потом уже действовать либо в этом же направлении, либо менять направление наступления, в зависимости от обстановки, новых обстоятельств.

В данном случае я был доволен, что Николай Федорович согласился. Говорю: «Вы звоните Сталину. Вы командующий войсками фронта, вам и звонить». Это ему понравилось. Я сам никогда не любил звонить Сталину, должен звонить командующий. Если же я и звонил, то лишь по тем вопросам, о каких считал нужным лично доложить Сталину. Чаще Сталин меня сам вызывал. Одним словом, позвонили Сталину, и Сталин согласился без всякого сопротивления: «Хорошо, разрешаем перенести наступление на три дня». Тогда наступление осуществлялось только нашим фронтом, так что особых других забот по этой линии у Сталина не было. Были, конечно, иные заботы, потому что шла война. Но активные операции проводились в те дни практически только у нас.

Мы пообедали с Черняховским и сказали ему, что его просьба удовлетворяется: ему даются три дня для подготовки войск к наступлению. Сказали также, что к началу наступления мы к нему приедем. Распрощались и отбыли. Мы ехали лесом. Попали на большую поляну, а она вся была усеяна немецкими могилами. Немцы разбили ее на правильные квадраты, каждая могила имела свой березовый крест. Эта картина производила жуткое впечатление: сколько же там побито было людей? Но нам, не стану скрывать, она принесла и какое-то удовлетворение: вот, мол, пришли вы за чужим жизненным пространством и нашли его в этих лесных могилах. Я потом порекомендовал: «Не разрушайте эти могилы, сохраните их в таком виде, как есть. Пусть наши люди смотрят, что захватили завоеватели для себя (как говорили в старое время: три аршина земли)». Думаю, что это кладбище – результат «работы» нашей 5-й армии генерала Потапова, которая сражалась в этом районе, когда немцы наступали здесь в 1941 году[529].

Вскоре мы получили приказ отставить наступление 60-й армии и наступать на том направлении, где мы предлагали раньше: в районе Ново-Петровцев. Ново-Петровцы от Киева находятся километрах в 27. Нам надо было пробиться вперед через лес, который занимал противник, а наши войска располагались в чистом поле. Когда мы выбирали тут место форсирования Днепра и создания плацдарма, я говорил Чибисову: «Смотрите, лучше всего этот участок», – и показал в направлении через Ново-Петровцы. Я хорошо знал это место, потому что там прежде были расположены правительственные дачи. Когда-то это был старинный казачий монастырь. В нем жили запорожские казаки, когда старели. Они отказывали свои богатства безродным, а доживали свой век и умирали в этом монастыре. После переезда украинского правительства из Харькова в Киев тут организовали дачи. Там жил Косиор, там жил Петровский, там жил Постышев. Когда я приехал на Украину, то и я там жил вместе с Бурмистенко, Корнийцом и другими товарищами. Так что эту местность я знал: это маленький ровный пятачок в окружении гор, с садом и довольно крутым мощеным выездом. Я считал, что если мы здесь форсируем реку, то у нас сразу появится оборудованная дорога, по которой могут проходить танки и пехота. Самое главное: этот район недоступен, потому что с запада он прикрывается глубоким, совершенно танконепроходимым оврагом. Имеется только узкая дорога, которую легко можно перекрыть огнем артиллерии. Тут буквально можно выдерживать осаду.

Чибисов доложил мне: «Заняли правительственную дачу» (он даже сказал: «Заняли вашу дачу»). Но ведь ни у кого из нас личных дач не было. Это государственные дачи, и я там жил вместе с другими лицами из руководства республики. И мы стали готовиться к наступлению на этом плацдарме. Когда подготовились, решили поехать с Ватутиным в штаб 38-й армии, к Чибисову. Его штаб находился на большом удалении оттуда, за Днепром. Мы ему сказали: «Переносите свой штаб или в Старо-Петровцы, или в Ново-Петровцы, при наступлении следует быть ближе к войскам». – «Есть, – ответил он, как старый офицер, – будет сделано». Он вообще любил обычно отвечать такими стандартными фразами. Но я не доверял ему.

Наш фронтовой штаб стоял немного юго-восточнее Бровар, в селе Требухово. Это невдалеке от Киева, то есть на левом берегу Днепра, у болот. Перед тем как поехать в новое расположение армейского штаба к Чибисову, я говорю: «Николай Федорович, позвоните Чибисову, выехал он из старой квартиры? Где он? На новой квартире или где-либо еще?» Ватутин звонит, я стою тут же рядом, мы уже оделись, чтобы ехать. Слышу: «Где вы, товарищ Чибисов? Где ваша квартира? Вы находитесь на новой?» – «Да, я на новой квартире». – «Хорошо, мы сейчас выезжаем к вам с членом Военного совета. Организуйте встречу, чтобы мы побыстрее нашли вас». Ватутин положил трубку, а я опять говорю: «Николай Федорович, вы уточните, где эта его новая квартира?» Тот опять звонит. Уточняем. Оказывается, там какой-то островок или полуостровок имелся на Днепре, и какой-то хутор на нем. Вот он и расположил там свой штаб, вместо того чтобы быть на плацдарме. Я только взглянул на Ватутина и ничего не сказал. А Николай Федорович аж позеленел и начал ругаться. Говорю: «Видите, какой это человек? Очень ненадежный человек. Обманет, как цыган».

Я потому отнесся к нему с недоверием и стал все уточнять, что это был у нас с ним не первый такой случай. Когда мы готовились наступать еще на Курской дуге и пришла очередь действовать 38-й армии, мы тоже перед началом наступления решили поехать в эту армию и там провести совещание. Мы тогда назвали Чибисову точное место – село, где он должен разместить свой штаб. Села тогда все были пустыми, действовал приказ о выселении с переднего края всех крестьян. Чибисов должен был разместить свой штаб близко к переднему краю. С ним ездили его жена и дочь, и он возил с собой чуть ли не корову или козу. Адъютантом у него был его зять. Одним словом, это был какой-то подвижной казачий хутор. Он сам казак. Из-за семьи ему несподручно было прижиматься к переднему краю. И тогда, когда мы ехали в 38-ю армию, я сказал Ватутину: «Спросите его, он на новой квартире?» Чибисов ответил: «Да, на новой». Мы поехали на эту новую квартиру. Прибыли. Село совершенно пустое. У крестьянских хат двери закрыты, на подворье все заросло бурьяном и крапивой. Обычно штаб легко найти. Там всегда вертятся офицеры, видны охрана и линии связи. Тут ничего этого не было. Мы туда, сюда, по дорогам проехали: нет, да и только! Тогда мы остановились около какого-то дома, сели на крыльцо и рассуждаем, а адъютанта послали посмотреть еще раз. Смотрим, едет генерал. Видим – Чибисов.

Ватутин набросился на него: «Как же мы раньше вас приехали? Вы же сказали, что вы на новой квартире?» – «Никак нет». Я был просто поражен такой его наглостью. Командующему войсками фронта командарм так отвечает! Я сам ведь был свидетелем того, как Ватутин уточнял, где находится Чибисов. Я об этом докладывал потом Сталину, но Сталин почему-то относился к Чибисову значительно терпимее, чем к другим людям, которые и сотой доли такого не делали. Он знал его по Царицыну как казачьего офицера, который служил в Красной Армии. Это, конечно, большая заслуга, особенно в те времена, когда казачество в основном поднялось против Советской власти. Но все же…

Возвращаюсь к Киевской наступательной операции. Приехали мы к Чибисову на хутор и сказали, что надо ему организовать новую квартиру, на правом берегу Днепра, чтобы быть непосредственно с войсками, когда они начнут наступать, а не здесь. Какое же может быть управление войсками через Днепр? Договорились, когда начнем наступление, и уехали. Приехали к себе в штаб, и я сказал Ватутину: «Начнется наступление на этом участке, и если командовать будет Чибисов, то я опасаюсь за исход дела. Чибисов не обеспечит занятие Киева. Хотя и мы в это же время будем у него, но все-таки командует армией он. Он будет распоряжаться, а мы-то не будем его подменять». – «Да, верно. А что делать?» – «Давайте возьмем на эту армию Москаленко. Поставим вопрос перед Сталиным: пусть он освободит Чибисова и утвердит Москаленко». Ватутин согласился. Сейчас же мы написали шифровку. Тут Сталин позвонил, и я ему по телефону объяснил обстановку: «Как же можно положиться на такого командующего?» – «Согласен, утверждаем», – говорит Сталин. Мы тут же позвонили Москаленко и приказали ему сдать армию своему заместителю, а самому немедленно прибыть в штаб фронта. Оттуда сейчас же направили его в 38-ю армию, чтобы он начал готовить ее к освобождению Киева.

В Москаленко я был уверен. Каждый человек имеет те или другие недостатки; как говорится, один Бог без греха. Каждый имеет какие-то свои «пятна». Я не буду говорить сейчас о недостатках Москаленко, я уже говорил о них прежде. А что у него положительное, что я высоко ценил, так это его неутомимая энергия. Она проявлялась иной раз весьма бурно, ломая и «культурные растения» в своем развороте. Но направлена она была прежде всего на то, чтобы сломить врага. Когда наступает армия Москаленко, то, если ведутся три дня интенсивные бои, он все три дня не ест. С виду он всегда был, как какой-то Кощей Бессмертный, а тут вообще остаются кожа да кости.

Москаленко с радостью принял наше распоряжение. Это было для него честью – освободить столицу Украины Киев. Он сказал: «Все сделаю, что в моих силах; убежден, что задачу мы решим и займем Киев. Только прошу, переведите ко мне членом Военного совета Епишева»[530]. Епишев был членом Военного совета в 40-й армии, которой раньше командовал Москаленко. Мы позвонили Сталину. Хотя Сталин не знал Епишева, для него это не стало проблемой. «Можете, – говорит, – перемещать». Переместили мы Епишева и назначили его членом Военного совета 38-й армии. Стали готовиться дальше. Перебросили сюда же танковую армию Рыбалко. Имелся на этом участке и танковый корпус, очень слабенький, но все же корпус. Им командовал генерал Кравченко[531]. Одним словом, у нас были там неплохие силы. На переднем крае, на участке главного удара наших войск, мы сосредоточили на один километр свыше 300 артстволов, включая минометы, на протяжении четырех километров по линии фронта. До того сосредоточения столь плотного огня на одном участке мы, по-моему, никогда еще не имели. Мы были совершенно убеждены в нашем успехе.

В составе войск нашего фронта была и чехословацкая бригада. Я недавно слушал по радио юбилейную передачу о боях, которые велись под Соколово, у Харькова. Там имелся в составе войск нашего фронта только один чехословацкий батальон[532]. Хорошие были бойцы! Мы с Ватутиным к ним приехали в дни, когда из батальона формировалась бригада. Небольшой она была по численности. Командовал ею полковник Свобода. Мы с Ватутиным беседовали и с ним, и с другими офицерами. Он произвел на нас хорошее впечатление. Хотя он и был беспартийный, старый офицер чехословацкой армии, но считался близко стоящим к коммунистам. Поэтому он знал, что в его бригаде существует партийная организация и ведет свою работу, но он не принимал никаких мер против такой работы. Лично мы хорошо относились к Свободе. А когда наступали на Киев, его бригаду тоже переправили через Днепр и поставили ее на левом участке плацдарма, в районе Вышгорода, где теперь расположена Киевская гидроэлектростанция.

Итак, все было готово. Командный пункт армии тоже был оборудован. Мы знали, что если командный пункт оборудует Москаленко, то тот окажется буквально под самым носом противника. Мне рассказывал как-то Жуков, что когда бои велись под Сталинградом, а Москаленко находился севернее, то Жуков решил к нему поехать и посмотреть на ход боя. Жуков: «Ночью я пришел на командный пункт по ходу сообщения. Ждем, когда начнется на рассвете наступление. Рассвело. Глянул: людей вижу в бинокль. Что же это такое? Москаленко говорит мне: «Немцы». Я ему: «Что ж ты, такой-сякой? Ты хочешь меня в плен немцам сдать? Вот какой!» Жуков был очень обеспокоен и отругал командарма. Нельзя же располагать штаб армии буквально под носом у врага. Да, с какой-то точки зрения это плохо. Но, с другой стороны, такая близость вселяла уверенность в бойцов. Войска чувствовали, что командующий у них находится непосредственно за спиной. А самое главное, что всем ходом артиллерийской подготовки и самим наступлением он управлял не только по донесениям и телефонам, а лично видел все происходящее.

Поехали мы с Ватутиным проверить готовность войск к наступлению. Все было готово. Завтра – наступление. Мы все детально расписали. Дали, кажется, два часа на артиллерийскую подготовку с довольно интенсивным огнем. На флангах, конечно, огонь был менее интенсивным. Мы хотели прорубить «окно» и ввести в него танковую армию. А танковый корпус должен был на правом участке плацдарма выйти к Ирпеню. Мы предупредили Москаленко, что приедем завтра утром к началу наступления. Еще когда готовили наступление, сказали, чтобы нам на армейском командном пункте отрыли отдельную землянку, чтобы не мешать командарму. Он имел бы свою землянку, а мы – свою. Но Москаленко несколько перестарался. Сделали отдельные землянки и для Ватутина, и для меня. Там возник целый город из землянок: командующего фронтовой авиацией Красовского, командующего фронтовой артиллерией Варенцова, командующего артиллерийским корпусом Резерва Верховного Главнокомандования Королькова[533] и, конечно, самого Москаленко.

Приехали мы туда на рассвете. Нас встретил дежурный офицер и сказал, что подъезжать к линии фронта нельзя, а надо идти по окопному проходу и следует пригнуться, потому что траншея была неглубокой. Пришли на командный пункт. Он был оборудован хорошо, мы остались довольны. Ватутин посмотрел на часы и сказал адъютанту: «Отбеги на такое-то расстояние по ходу сообщения и дай там условный сигнал, пусти ракету для начала артиллерийского огня». Ракета взвилась в стороне, как он приказал, чтобы ею не выявить командного пункта и не вызвать на себя артиллерийский огонь противника. Загудела земля: начала вести огонь наша артиллерия. Это такая, знаете ли, военная симфония. Для нас она была радостной, приятной. Все дрожало. Противник отвечал, но не интенсивно. В завершение артподготовки полетели волнами наши бомбардировщики, а за ними штурмовики «ильюшины».

Я вышел из землянки и смотрю: летит группа самолетов. Не помню, сколько их было. Вижу, летят «илы». Говорю: «Это наши завершающие. Скоро и пехота начнет действовать». И вдруг «илы», не доходя до нашего командного пункта, начали стрелять. Снаряды и эрэсы стали рваться на линии расположения командного пункта и на наших артиллерийских позициях. Думаю: что же это такое? Что случилось? Глянул туда, где располагался командующий авиацией Красовский. Нет его! Размышляю: «Наверное, немцы привели в порядок наши трофейные “илы”, они под видом наших самолетов пробрались сюда на низкой высоте и расстреливают нашу артиллерию». Кричу: «Где же Красовский? Позовите его!» Пришел он. «Товарищ Красовский, это немцы?» – «Нет, товарищ Хрущев. Это наши». – «Как так наши? Откуда вы это знаете? Может быть, немцы отремонтировали что-то из трофейных машин?» – «Нет, это наши. По расписанию, вот у меня расписание, в это время должны прилететь “илы” и штурмовать вражеские позиции. Вот они и штурмуют».

Я возмутился. Этот случай свидетельствовал о невысоком уровне подготовки авиации. Спутать свои позиции с чужими было, кажется, просто невозможно. Слева Днепр, уж лучшего ориентира не придумаешь. На юге противник, мы наступаем с севера. Лес до Днепра занят противником, а перед лесом пятачок, чистое пространство, занимают советские войска. Просто не знаю, как тут можно перепутать. Но на войне порою и невероятное становится вероятным. Ясным днем, на местности с четкими ориентирами наши штурмовики, несмотря ни на что, вели огонь по своим войскам. Ну, кончилось и это. Штурмовики улетели. То была, действительно, последняя волна. Поднялась наша пехота и двинулась вперед. Сопротивление врага было слабенькое. Все у него было разрушено, просто выкошено. Двинулись танки.

На главном направлении мы все выкосили. Но правый фланг врага подвергся менее интенсивному огню, и там немцы уцелели. Они решили оттуда нас контратаковать, ударив по левому флангу наступающих войск. Мы, глядя с командного пункта[534], видели, как поднялись в рост немцы и бегут к нам. Все происходило очень близко. На этом направлении, в районе Вышгорода, у нас стояла чехословацкая бригада. Ватутин приказал Свободе контратаковать немцев. Тот атаковал и сбил их наступление. То было последнее усилие врага в районе плацдарма, чехословаки сыграли тут полезную роль и восстановили прежнее положение. Наше наступление продолжалось.

Торжественная минута! Начались бои нового этапа нашего наступления на запад. Мы вышли на западный берег Днепра, дрались за освобождение Киева, матери городов русских и столицы Украины. У каждого из нас подпирал к горлу комок, лились слезы радости. Наконец-то пришло это время! С 1941 года нас отбросили так далеко, к Сталинграду. Наши самолеты уже не могли и долететь до Киева. А вот сейчас мы находимся под Киевом и завтра-послезавтра окажемся в самом Киеве. В это время представителем от Ставки приезжал Жуков. По-моему, никого другого и не было. Он появился на второй или на третий день наступления. Помню, как для нас с ним в Ново-Петровцах был оборудован погребок, где мы спали ночью, а днем сидели, обменивались мнениями, шутили. Когда на третий день наступления мы покинули ночью свою землянку, прежнего переднего края не существовало. Мы оттеснили немцев далеко в лес, в Пущу Водицу, бои велись уже где-то под Киевом. Мы же били со своего плацдарма на Святошино, то есть западнее Киева, чтобы не дать противнику выскочить из города и не встать на дороге Житомир – Киев. И мы этого добились.

Заместителем командующего войсками фронта стал Гречко[535]. Перед наступлением мы его послали в Межигорье, чтобы он оборудовал себе командный пункт, наблюдал оттуда за ходом боя и помогал организовывать войска. Помню, заходило солнце, стоял теплый вечер, но все-таки осенний, мы вышли в бурках внакидку. Приехал Гречко, докладывает мне. Так как рост у него огромный, а я давно его знал и относился к нему с уважением, то пошутил: «Товарищ генерал, вы, пожалуйста, встаньте подальше. Мне трудно смотреть вам в лицо, когда вы делаете доклад». Он засмеялся, а я попятился назад, и он продолжал докладывать. Суть была ясна: противник разбит. Но мы это знали так же, как и он. И вдруг вдали раздался взрыв. И в городе поднялся клуб дыма. Зная расположение Киева, я говорю: «Это немцы взрывают завод “Большевик” в западной части города, перед Святошино. Раз взрывают, значит, бегут».

Перед началом нашего наступления я попросил генералов и всех командиров наступающих частей назначить специальные группы, которые, когда наши войска ворвутся в Киев, сразу направились бы к зданиям ЦК партии, штаба Киевского Особого военного округа, Совнаркома, Академии наук и другим городским центрам с тем, чтобы, если немцы не успели их взорвать или сжечь, но заложили заряды, – обезвредить эти мины и фугасы. Это потом сыграло задуманную роль. И когда начались взрывы, я обратился к командующему артиллерией фронта: «Товарищ Варенцов, прошу приказать артиллерии накрыть Киев беглым огнем». Он недоуменно смотрит на меня. Знает, какой я патриот Киева, как я люблю этот город. И вдруг я приказываю ему обстрелять Киев? Объясняю: «Почему я хочу это сделать? Если вы сейчас обстреляете город, это ускорит бегство немцев. Мы создадим панику. Враг меньше причинит вреда Киеву. А снаряды много не навредят. Это будет небольшой обстрел, беглый, разрушения легко восстановим. А если немцы задержатся, то они могут заложить фугасы и нанести значительно больше вреда Киеву». Варенцов отдал приказ, и начался обстрел Киева.

Кончился тот день, закончились бои, и мы с Ватутиным ушли к себе – разобраться в происшедшем, наметить действия на завтра, а потом и отдохнуть в отведенных для нас землянках. Красная Армия вступила в Киев ночью с 5 на 6 ноября. Получился особо торжественный день, как раз накануне юбилея Октябрьской революции. Теперь могут говорить, что мы приурочили освобождение Киева к государственному празднику, и мне ради хвастовства можно было бы и согласиться. Но, честно говоря, вовсе нет. Просто так сложились обстоятельства. Тем не менее, получилось хорошее совпадение во времени. Тогда, правда, официального празднования у нас никакого не состоялось. Но приятно было чувствовать себя победителями.

Наши войска успешно продвигались в направлении Житомира. Противник был разгромлен и не оказывал особого сопротивления. Путь был открыт, хотя силы у нас для развития наступления были небольшие. Я оценивал как большой успех и прорыв вражеской обороны, и разгром его тут, и занятие Киева. Нам помогло то обстоятельство, что тогда мы дважды предпринимали наступление с Букринского плацдарма к югу от Киева. Противник, видимо, стянул туда войска, а нашу перегруппировку войск и перенос наступления на север, в район Старо– и Ново-Петровцев, то есть к Лютéжскому плацдарму, не заметил. Главные силы у него оставались на Букринском плацдарме, где он ожидал дальнейшего нашего наступления. А мы ударили с севера, и внезапно. Немцы не ожидали тут удара, и войск у них здесь было немного. Пока они начали перегруппировываться, мы эти войска разгромили и вышли на шоссе Киев – Житомир, отрезав путь отступления тем их войскам, которые находились в Киеве, так что они были вынуждены уходить из города в сторону Белой Церкви.

Таким образом, неудачные попытки нашего наступления на Букринском плацдарме сыграли свою положительную роль, введя противника в заблуждение. Это помогло нам меньшими усилиями разгромить его с другого направления. Рано утром 6 ноября я послал в Киев своего шофера Журавлева. Я с ним ездил на машине много лет, буквально до последнего дня моей деятельности как Первого секретаря ЦК партии, вплоть до моей отставки. Проездил он со мной в общей сложности, кажется, 32 или 33 года. Я этого-то шофера, дядю Сашу, как его называли мои дети, и послал: «Поезжайте в Киев и потом доложите, как туда получше добраться». Наши войска уже были в Киеве, поэтому путь туда был свободен. По старой, знакомой нам дороге, по которой до войны мы ездили на дачу, он и поехал, как бы с дачи, в Киев, быстро вернулся и говорит, что Киев абсолютно свободен от противника, да и вообще никого нет, пусто, людей на улицах почти не видно.

Сейчас же я с представителями украинской интеллигенции, Бажаном и другими, поехали в город. Просто нет слов, чтобы выразить ту радость и волнение, которые охватили меня, когда я отправился туда. Проехали пригород Киева, вот мы и на Крещатике. Я поднялся к зданию Совета Народных Комиссаров и осмотрел его. Внешне оно было целым. Дом Центрального Комитета партии тоже не был разрушен. Осмотрели и другие сооружения: Академию наук, театры. Все внешне цело. Затем проехали к помещению, где размещался штаб Киевского Особого военного округа. Это здание было отстроено как раз перед войной. После войны именно там разместился ЦК КП(б)У, да и сейчас он там находится. Сильно был разрушен завод «Большевик», и лежал в руинах Крещатик. Когда мы приехали на площадь Богдана Хмельницкого, то там ряд домов еще горел.

Город производил жуткое впечатление. Некогда такой большой, шумный, веселый южный город, и вдруг – никого нет! Просто слышали собственные шаги, когда шли по Крещатику. Потом мы повернули на улицу Ленина. В пустом городе отдавалось эхо. А может быть, от сильного напряжения складывалось у нас такое впечатление. Во всяком случае, оно было очень тяжелым. Постепенно стали появляться люди, возникали прямо как из-под земли. Мы поднимались с Крещатика в направлении Оперного театра по ул. Ленина (старое ее название – Фундуклеевская), идем, разговариваем, делимся впечатлениями. Вдруг слышим истерический крик. Бежит к нам молодой человек. Не знаю, в каком он был состоянии. Помню только, что беспрестанно повторял: «Я единственный еврей в Киеве, который остался в живых». Я его как мог успокаивал. Спросил: «Что вы еще хотите сказать?» А он опять повторял то же самое. Я видел, что он был в особом состоянии, близком к психическому расстройству. Спрашиваю: «Как же вы выжили?» – «А у меня жена украинка. Она работала в столовой, а меня прятала на чердаке. Я и высидел все это время на чердаке. Она меня кормила и вообще спасла. Если бы я появился в городе, то меня бы, как еврея, тут же уничтожили».

Шел человек с седой бородой, уже немолодой. Шел с рабочей кошелкой. Когда я работал на заводе, то в такой же кошелке носил себе на работу завтрак и обед. Он кинулся ко мне на шею, стал обнимать, целовать. Это было очень трогательно. Какой-то фотограф успел на ходу сфотографировать эту сцену, и потом эта фотография облетела многие журналы и газеты.

Мы ликовали, торжествовали свою победу, освобождение родного Киева. Наши войска продолжали наступать, а я с коллегами срочно занялись налаживанием производства и воссозданием на местах государственных и партийных органов, чтобы начать заново всю работу. Прежде всего надо было организовать хлебозаготовки. В хлебе нуждалась вся страна, народ просто голодал. Требовалось сделать максимум, чтобы получить побольше зерна. В 1943 году на Украине был очень хороший урожай. Прошла снежная зима, выпали нормальные летние осадки, поэтому и урожай был хорошим. Следовало срочно организовать заготовку хлеба, чтобы оказать стране посильную помощь.

Мне докладывали в те дни, как действовали при занятии Киева отдельные группы, которые я раньше поручил организовать. Каждая группа имела конкретный адрес и свое задание: на какое здание обратить внимание, чтобы обезвредить мины и ликвидировать пожары. Например, в помещении Совнаркома УССР, где у немцев, кажется, был госпиталь, они, когда уходили, подожгли солому. Но наши вскоре ворвались в дом и быстро погасили пожар. Остались только его следы: выгорел паркет в некоторых местах. Такая же участь постигла новое помещение штаба КОВО. Многие здания спасли тогда наши люди, потому что заранее были нацелены на конкретные объекты и сразу попали туда, пока огонь еще не разгорелся. Оперный театр был не тронут. Я вошел в него, хотя меня предупреждали, что он, возможно, заминирован (противник делал нам такие подвохи). Меня тянуло туда. Театр не был заминирован. Сохранилась правительственная ложа, та же стояла мебель, те же красовались обои на стенах, вообще все осталось по-старому.

Потом, уже после занятия Киева, Москаленко рассказал мне такую историю о том, как он входил с войсками в город: «Ночью я вступил в Киев с танками. Шел впереди танков, освещал им фонарем шоссе и привел их к Киеву». Он меня попросил, чтобы об этом не узнал Сталин. К тому времени был отдан приказ, в котором строго предупреждались все генералы, чтобы они зря не рисковали своей жизнью, не подставляли себя под пули. Конечно, такое поведение не вызывалось обычно необходимостью и было геройством на грани безрассудства. Но это ведь Москаленко! А от Москаленко всего можно было ожидать. Я дал ему слово, что не скажу Сталину, потому что Сталин осудил бы его и для примера мог бы даже жестоко наказать за нарушение директивы. Ну, да что мне-то говорить: город занят, Москаленко ввел в него танки и остался жив, а победителей не судят.

Вот так и был занят Киев. Я составил небольшую записку: как проходил бой, как стойко дрались наши войска. Особо отметил артиллеристов. На меня произвела тогда сильнейшее впечатление артиллерийская подготовка. Она действительно была самой мощной при мне с начала войны. Пехота тоже действовала хорошо, нечего и говорить, и танкисты воевали славно, но артиллерия особенно запечатлелась в памяти. Поэтому я ее и выделил. Я послал эту записку в Москву, просто хотел порадовать Сталина. Сам радовался и его хотел порадовать, что вот, к 7 ноября, мы заняли Киев. Но был удивлен, когда на второй день взял в руки центральную газету и увидел, что моя записка полностью опубликована в «Правде».

Потом Сталин, когда я приехал в Москву, прочел мне что-то вроде родительской нотации: «Вот вы послали сюда сообщение шифровкой, по секрету, а мы взяли и опубликовали его». Я: «Товарищ Сталин, кто вам докладывал, что это сообщение было зашифровано? Никакого там шифра вовсе не было. Записка была зачитана по телефону. Мы из Киева передали ее по ВЧ, а Поскребышев записал и доложил вам». Сталин спросил у Поскребышева. Тот подтвердил: «Да, да, товарищ Сталин». Сталин почувствовал, как мне показалось, некоторую неловкость: хотел уколоть меня, что я секретничаю в вещах, которые никакого секрета не содержат, а получился вместо того глупый укор.

Освобождаем Украину

Примерно в это же время фронты получили названия: 1, 2, 3, 4-й Украинские (и Белорусских тоже было три или четыре, не помню сейчас). Наш фронт стал 1-м Украинским. Потом фронт Конева – 2-м Украинским; он до того назывался Степным. Южнее воевали 3-й Украинский и самый южный – 4-й Украинский. Последним командовал Толбухин, а 3-м Украинским фронтом – Малиновский[536]. Освободили мы Киев, незадолго до того освободили Днепропетровск[537]. Наши войска успешно продвигались на запад. Донбасс тоже был освобожден. Когда шли бои за Донбасс, я специально ездил туда. Помню, шел бой за Макеевку. Я приехал, когда наступала 2-я гвардейская армия. До этого ею командовал генерал Крейзер. Он был заместителем у командующего этой же армией Малиновского, а потом стал ее командующим[538]. Я давно знал Крейзера и считал его достойным командиром, сам он по национальности еврей, получил звание Героя Советского Союза еще в 1941 году, на меня производил очень хорошее впечатление. Уже после войны он командовал войсками ряда крупных военных округов. Сейчас я не знаю, где и на каком посту он находится.

Когда я приехал на окраину Макеевки, как раз шел бой. Окраину, на которую я приехал, немцы обстреливали, но задержаться там не смогли, наши войска продвинулись вперед, и я вместе с ними вступил в Макеевку[539]. Торопился туда, потому что меня интересовало, в каком состоянии находятся металлургия и угольные шахты. То, что я увидел, было очень печальным: сначала мы, когда отходили, взрывали; потом немцы отходили и тоже все, что успели, взорвали. Картина была такая печальная – одни руины. Надо было думать о восстановлении прежде всего шахт. Не помню, в это время или же позже приехал туда Егор Трофимович Абакумов, мой давний приятель. Мы с ним познакомились в 1912 году, когда работали на 31-й шахте Французской компании. Он начал меня упрашивать, чтобы я помог ему демобилизовать людей для шахт. Оказалось, требуется очень много шахтеров, другой рабочей силы.

Толбухин, который там наступал, их мобилизовал в ряды Красной Армии. Я сейчас же послал шифровку Сталину с просьбой не призывать в армию горняков и металлургов. Уголь и металл по-прежнему будут нужны, ведь война продолжается. Если не будет рабочей силы, мы не сможем дать стране уголь и металл. Потом меня в связи с этой телеграммой вызвали в Москву. Сталин мне: «А с кем будем воевать? Кем пополнять наши части?» Отвечаю: «Понимаю. Давайте мобилизовывать колхозников, а тут требуются квалифицированные рабочие. Если мы мобилизуем колхозников на рудники, их очень трудно будет быстро обучить производству, тем более металлургическому делу». – «Ну, – говорит, – хорошо. Тех, кого Толбухин уже мобилизовал, возвращать не будем, но дадим ему указание, чтобы он впредь шахтеров и металлургов не брал». Уже хорошо! Это была маленькая победа.

Тогда же Сталин сказал мне так: «Сейчас, видимо, надо будет вам сосредоточить свое внимание на партийной работе и на работе по восстановлению государственных органов республики, ее областей и районов. Посевы, хлеб, сахар, уголь и металл – вот главное. Вы остаетесь членом Военного совета, как и были, 1-го Украинского фронта, время от времени сможете выезжать на фронт, но главные усилия, главную энергию вы должны посвятить восстановлению республики». Отвечаю: «Хорошо». Когда я приехал из Москвы, то сказал об этом решении Ватутину. Ватутин выразил свое сожаление. Мы с ним, как говорится, сработались и с уважением относились друг к другу, и мне тоже было жалко оставлять Ватутина.

Таким образом, я из Киева наведывался на фронт, если говорить прямо, гостем. Не совсем-то хочется мне произносить это слово «гость», потому что я был членом Военного совета и обладал соответствующими правами, но систематически заниматься вопросами фронта уже не мог, потому что должен был заниматься вопросами Центрального Комитета КП(б)У и Совета Министров Украины. Но выезжал я на фронт довольно часто.

Хотел бы, чтобы меня поняли по-человечески. После выхода наших войск за Днепр настал приятный момент: раньше мы бежали к Днепру, отступая, а теперь в такое же положение поставили своего противника. Было горько отступать, зато приятно наступать. Хотя имелись у нас потери, но мы испытывали чувство радости и гордости за СССР, за нашу партию, за идеи Ленина, за все, что сделано нашим народом, создавшим такую могучую страну. И вдруг в такие дни я лишаюсь возможности активно участвовать в организации наступления на врага…

Но я понимал, что воевать и бить противника, конечно, хорошо, однако следует также создавать тыл и снабжать армию не только теми средствами, которыми бойцы питаются буквально, то есть кушают, но питать ее также боеприпасами, снаряжением и прочим. Здесь Украина должна была сказать свое веское слово. Мы имели кадры, имели и заводы. Хотя они и были разрушены, но легче восстановить разрушенные заводы, чем строить новые. Вот мы и занялись этим делом: восстанавливали шахты, металлургию, заводы.

В 1943 году зима наступила рано. Наши войска не то уже были под Житомиром, не то даже вступили в Житомир. Тут противник подтянул войска с запада, в том числе из Италии, и вынудил нас отойти от Житомира. У нас там силы были сравнительно маленькие: на Житомир наступал в авангарде наших войск кавалерийский корпус[540]. Естественно, когда он встретился с танками, то не смог удержать свои позиции против танков. Немцы стали преследовать наши войска, которые отходили опять к Киеву, и надеялись даже сбросить нас в Днепр. Помню, к той поре приехал к нам Анастас Иванович Микоян и пробыл у нас день или два. Он приехал для организации заготовки хлеба. «Вот, Сталин послал меня за хлебом. Давай этим заниматься», – говорит мне. Пока мы разбирались, какие есть возможности по заготовке (а мы послали людей на места еще до приезда Микояна), немцы стали угрожать Киеву. Обыватели, которые уже возвратились в Киев, не хотели вновь попасть к ним в лапы. Началось их бегство из Киева. Но это быстро прошло: наши войска справились с делом, задержали противника, так что ему не удалось выбросить нас вторично из Киева.

Анастас Иванович попросил меня показать, откуда наши войска освобождали Киев. Я ему: «Давай поедем туда. Это займет 35 минут». Приехали мы. Я ему показал, где были расположены войска противника, где наши войска, артиллерийские позиции, показал и наши землянки. Он зашел на командный пункт, огляделся и спрашивает: «А где же был противник?» – «Да вон там». – «Так это же очень близко». – «Да, зато мы противника не только чувствовали на расстоянии, а и видели». Теперь он более конкретно представлял себе, как мы наступали на Киев. Потом вернулись к дороге. Вообще-то мы не съезжали с шоссе, чтобы не наскочить на какую-нибудь глупую мину. Когда подъехали к Пуще Водице, к лесу, глянул он туда, где раньше был молодой сосняк, так тот буквально был выкошен. Говорю: «Это все выкосила наша артиллерия». Как будто какие-то люди шли там с топорами и рубили. Все было покорежено или вырвано с корнями. И я ему сказал: «307 артстволов стояло на один километр. Можешь себе представить такую мясорубку? Она все живое, все тут растущее дробила и рвала. Все уничтожила».

От нас Микоян поехал в Полтаву, потому что Полтава – это хлебный район, западная же часть Украины еще оставалась в руках противника, там велись бои и было не до хлеба, там вопросы решались пулеметами, артиллерией и авиацией, а на левом берегу Днепра уже можно было вести заготовку хлеба. Правда, в низовье Днепра, в районе Херсона, Толбухин еще не перешел за Днепр[541]. Вот такая сложилась обстановка на конец 1943 года. Все фронтовые бойцы и все патриоты в тылу переживали радость побед, освобождения родной земли. Уже не было вопроса, будем ли мы в Берлине или не будем. Существовала абсолютная уверенность, что мы не только разобьем противника, но и добьем его. Военные всерьез поговаривали: «А вот я хотел бы стать комендантом Берлина». Кандидатов было довольно-таки много. И все люди, которые так именовали себя, были достойны того, они поистине выстрадали такое почетное назначение.

Некоторые военные могут сказать, что Хрущев пользуется невоенной терминологией. Да, я не военный человек, потому и пользуюсь народной терминологией. Могут сказать «выстрадали» – такое слово не подходит. Но я считаю, что все люди, и военные, и невоенные, страдают на войне, поэтому данное слово уместно. Мне очень нравилась откровенность Жукова в такого рода вопросах. Когда мне с ним приходилось бывать на фронте и когда он попадал в опасное положение, то очень возмущался теми, кто ставил его в это положение, ругался и говорил: «Боюсь! Черт его знает, ведь убьют. Убьют, сволочи, а я боюсь, не хочу, чтобы меня убили». И я здесь не вижу ничего унизительного для такого сугубо военного человека, как Жуков. Это – человеческое чувство. Одно дело – поддаться страху, и другое – правильно оценивать опасность и не подставлять, как говорил Чапаев, свой дурацкий лоб под дурацкую пулю врага. Тут разные понятия. Поэтому я и говорю, что война приносит страдания людям. Страдает и тот, кто воюет, и тот, кто не воюет. Поэтому, когда мы пошли вперед, мы радовались тому, что война идет к концу, что близится этот конец, что враг будет разбит, страна наша будет избавлена от фашистского нашествия и торжество наше обеспечено.

В моей памяти отложился еще один эпизод военных действий того времени. После того как сопротивление противника западнее Киева было сломлено, завязались тяжелые бои юго-западнее Киева и северо-восточнее Умани. Это происходило на стыке двух фронтов: 1-го Украинского и Степного (2-го Украинского). Последним командовал Иван Степанович Конев[542]. В результате боев там была окружена довольно большая немецкая группировка. Она заняла круговую оборону и упорно сопротивлялась. Тогда Ставкой было поручено двум фронтам, 1-му и 2-му Украинским, разгромить эту группировку и не допустить прорыва немцев на запад. Помню, как тогда Ватутин сказал мне, что это – ответственное задание и что он собирается выехать в войска. Говорю: «Я тоже с вами поеду».

Поехали. Была большая распутица, но кое-где встречались и заносы. Стояли дни, когда сразу бывают оттепели и снегопады. До Белой Церкви мы летели, а оттуда с трудом добирались к нашим войскам, взявшим в кольцо окруженную группировку врага. Мы, собственно, направлялись в танковую армию, которой в то время командовал генерал Кравченко[543]. Я уже говорил о нем раньше. Он командовал под Киевом танковым корпусом неполного состава, а потом получил более высокое назначение, и ему дали танковую армию. Мы с трудом добрались до штаба танковой армии, где встретились с Кравченко. Членом Военного совета у него был Туманян[544], как я позже узнал – родственник жены А.И. Микояна. Я не знал Туманяна до того. Он произвел на меня хорошее впечатление.

Развернулись упорные бои. Противник отчаянно оборонялся и все время предпринимал попытки прорваться на запад. В конце концов каким-то силам окруженной группировки удалось все же прорваться. Они буквально валом валили: их косили, насколько могли, всеми средствами уничтожения, но какая-то часть их прорвалась. В окружении оказалось также много гражданских лиц – наших, советских людей, мужчин и женщин разных возрастов. Когда немецкая группировка отходила, она захватывала украинцев с собой и угоняла их на запад. Потом мы видели, как в метель и ветер эти обессиленные люди возвращались на восток, откуда они были угнаны. Жуткая осталась в моей памяти картина.

Сталин тогда рассвирепел в связи с тем, что вражеская группировка была уничтожена не целиком. Имело, конечно, большое значение, как представить доклад Сталину, умение доложить. Ватутин был по характеру человеком очень скромным и добропорядочным, он не мог ничего приукрасить и не мог свалить на кого-то вину, чтобы выгородить себя или показать себя в каком-то лучшем свете за счет принижения других. Такая порядочность Ватутина была всем известна, и мне это очень нравилось. Но она не всегда является хорошим спутником карьеры человека, который обладает хорошими качествами. Все хвалят и ценят его на словах, однако не всегда следуют этому хорошему и доброму примеру. И сложилось так, что Сталин взбесился против Ватутина.

Получилось, что именно чуть ли не Ватутин виноват в том, что не вся группировка немцев была уничтожена. И это сказалось на карьере Ватутина. Он получил чувствительный для военного человека укол: за успех под Корсунь-Шевченковским маршальское звание было вскоре присвоено Коневу, а Ватутин остался генералом армии и умер генералом армии. Я никогда не говорил с Ватутиным на эту тему, считая это ненужным. Это было все равно как подсыпать соли на больную рану, и я никогда не поднимал вопроса, почему Ватутин был тогда обойден в присвоении ему более высокого воинского звания. Только теперь у нас вернулись к данному вопросу, и правительство присвоило ему посмертно звание Героя Советского Союза[545].

Разгром немецкой группировки произвел очень большое впечатление. Вся мировая пресса писала об этом. Помню, как в тот район приехали наши и иностранные корреспонденты. Они знакомились с результатами разгрома группировки. Среди убитых был найден труп немецкого генерал-полковника. Тогда много писали об этом западные корреспонденты, подчеркивая, что, когда был найден труп этого генерала, на пальце у него было обнаружено золотое кольцо. Этот факт корреспонденты особенно подчеркивали: осталось даже золотое кольцо! Это было им непонятно. Ведь во всех армиях мира было сильно развито мародерство. Например, под Сталинградом трупы немецких солдат раздевали догола. Тоже не волки, конечно, их раздевали! Ясно кто, если с них сняли штаны. Мародеры сняли. Были это гражданские лица или военные? Думаю, что, к сожалению, могли так поступить и те и другие.

Закончился разгром большой немецкой группировки, что потребовало от наших войск много упорства и времени. Мы вернулись в Киев. Сейчас уже не помню, может быть, я вернулся в Киев, а Ватутин отправился в штаб фронта, который располагался западнее. Наверное, так, поскольку я один возвращался в Киев, это мне хорошо помнится. Проехал Белую Церковь, дальше ехать было невозможно, потому что на полпути к Киеву заносами была совершенно забита дорога. Валил снег, и дальше я пробиться не смог. Решил заночевать в ближайшем селе. Нашел первую попавшуюся хату. Постучались. Уже наступила ночь. Ответил женский голос, нам открыли дверь. Я зашел с товарищами, которые меня сопровождали, и сказал, что хотел бы до утра побыть в вашей хате. Женщина была одна с ребенком, сынишкой лет восьми.

Хата была похуже прибрана, чем обычно встречается в украинских хатах, чистеньких и беленьких. Тут дом был ниже того среднего уровня чистоты и опрятности, который существовал там обычно. Говорю: «Разрешите переночевать». Она: «Пожалуйста, пожалуйста, будь ласка» (отвечала только по-украински). Я ей не отрекомендовался, не назвал себя, потому что мы только что освободили эти районы, и я еще не знал, что́ тут за люди. Зашел просто какой-то военный в генеральской форме, и она приняла меня именно как военного. Мы покушали (у нас было свое, что покушать) и ее угостили.

Потом она разговорилась и рассказала мне о таком, чего я не знал. Когда немцы наступали здесь в 1941 году, то прижился у них в селе один красноармеец. Когда еще стояло много советских войск, он питался на общей красноармейской кухне, а когда советские войска отступили, остался, и все узнали, что это был бандеровец, националист. Он стал комендантом и рассказывал, что он прошел какие-то курсы на Западе, где его и других обучали и немцы, и украинцы-бандеровцы. Его доставили самолетом и сбросили на парашюте значительно раньше, чем отошли советские войска, у этого села. До поры до времени он скрывался в поле, в картофеле. Она рассказывала и о жизни под врагом, но бытовые вопросы не представляли особого интереса. Зато интересно, что немцы ко всему этому готовились заранее. Они, это мы и раньше знали, снюхались с бандеровцами. Бандеровцы были для них поставщиками агентуры: давали людей, которых выбрасывали на парашютах в тыл наших войск, и заранее распределяли, кто станет комендантом и в каком селе. Этот «красноармеец» ожидал, когда в село вступят немецкие войска. Тут он сразу явился (как это и произошло) и доложил, что комендант уже на месте и приступил с исполнению своих обязанностей.

Крестьянка сказала: «Дюже поганый был человек». Ну, и я не сомневался, что это поганые люди. Мы, говорит, поняли по его выговору, что этот человек с Западной Украины: «Вин не так размовлял, як наши, киевски украинци». Одним словом, это был засланный человек из рядов той агентуры Бандеры, которая пошла в услужение к Гитлеру. Бандера в то время верил, что Гитлер «освободит» Украину и там будет создано украинское национальное правительство, Украина станет независимой от Москвы, самостийной. Но все эти мечты были развеяны Гитлером. Показал он им самостийну Украину! На деле гитлеровцы никаких правительственных украинских органов не создавали, а назначали своих управителей и комендантов.

После освобождения нами Киева националисты начали ставить себя в оппозиционное положение по отношению к гитлеровцам. Все это свидетельствует о том, что Гитлер настолько был убежден, что победа ему обеспечена, что ни в каких местных сателлитах или каких-то союзниках, хотя бы националистах, заклятых врагах социалистического строя, не нуждался. Он считал, что все будет решено немецким оружием. Поэтому – все для немцев, все должно быть подчинено немцам, в том числе украинские националисты. Они должны знать свое место, а судьбу Украины будет определять фашистское руководство.

ЦК КП(б)У и правительство УССР в то время находились в Харькове. Как только мы освободили Харьков, сразу приступили к воссозданию советских и партийных органов. Были заняты необходимые помещения и временно укомплектованы ЦК КП(б)У и Совет Народных Комиссаров Украины техническим персоналом. Развернулась работа по налаживанию жизнедеятельности республики. Много мне приходилось тогда разъезжать. С осени 1943 года я бывал попеременно и в Харькове, и в Киеве. Спустя некоторое время я поставил вопрос перед Москвой и Сталиным о том, что правительство Украины надо перевести в Киев. Мне тоже было бы удобнее находиться поближе к линии фронта, так как я время от времени выезжал во фронтовой штаб проинформироваться о положении дел, узнать, как движутся военные дела.

Не помню сейчас, в каком месяце, но мы перебрались в Киев. Некоторые лица в Киеве чувствовали себя еще плохо: немцы частенько летали над городом, особенно разведывательные самолеты. Бомбили же Киев мало, подвергли только очень сильной бомбардировке железнодорожную станцию Дарница. Немцы оставили много шпионов, и, когда 1-й Польский корпус[546] эшелонами переправлялся на западный берег Днепра, они сильно его бомбили. Может быть, они и не знали, что это польские войска, потому что любые войска, которые переправлялись или концентрировались, они подвергали бомбежке. Реже бывали случаи, когда они сбрасывали бомбы на город. Обычно летали через Киев на Дарницу; Дарница лежит на левом берегу Днепра возле Киева. Поэтому взрывы и пожары в ней освещали Киево-Печерскую лавру. Полеты вражеских самолетов через Киев нервировали киевлян. Конечно, этому чувству поддавались и те люди, которые работали в ЦК партии и Совнаркоме УССР.

Помню, как вдруг приехали ко мне военные и докладывают: «Надо создать в Киеве подземный командный пункт». Я не понял их и говорю: «Зачем нам сейчас здесь подземный командный пункт, когда фронт удаляется на запад и мы уверены, что враг не вернется к Киеву?» Мне отвечают: «Есть приказ. Давайте выберем подходящее место». Стали судить и рядить. В Киеве можно выбрать много таких мест, потому что город холмистый и удобен для создания подземных сооружений. Сначала я считал, что командный пункт надо расположить на склонах берегов Днепра. Потом от этой мысли отказался: там плавуны, может произойти подвижка грунта, если мы начнем копать тоннели. Кроме того, нам сказали, что подземелье должно иметь выход в какое-то приличное помещение. Тогда решили расположить его неподалеку от здания бывшего штаба Киевского Особого военного округа. Потом там размещался ЦК КП(б)У. Построили какое-то, я бы сказал – недостаточно хорошо оборудованное помещение. Позже я узнал, что это была затея Сталина. Когда наши войска уже освободили Киев, он, как говорится, уже в зеркало смотрел, как он выглядит в качестве командующего освободительными войсками и т. п. Поэтому он решил, что выедет поближе к войскам. Для этого ему нужно было место для штаба; он решил расположить его в Киеве.

Глупейшая затея. Не знаю, для чего это было нужно. По делу, для удобства командования этого не требовалось. Если же искать место именно с этой точки зрения, то надо было строить такой командный пункт гораздо западнее. Да и вообще затея эта родилась после очередного обильного ужина, который сопровождался бутылками с «Цинандали», «Напареули», а здравого смысла тут не было никакого. Я знал, что Сталин никогда особенно не рвался к линии фронта. И затея была никудышная, и, конечно, Сталин никогда там не появлялся. В мою бытность Первым секретарем ЦК КП(б)У Сталин вообще на Украине не бывал. Он только проезжал через Украину, когда отправлялся на отдых в Сочи. А однажды, когда отдыхал в Крыму, тоже проехал через Украину. И еще когда состоялась его встреча с Рузвельтом и Черчиллем в Ялте, он проехал через Харьков (я его тогда там встречал). Конечно, во время Гражданской войны он бывал на Украине, когда являлся членом Военного совета Юго-Западного фронта, которым командовал тогда Егоров.

Что касается командного пункта, то нам впоследствии пришлось его завалить, потому что мы боялись осадки почвы, в Киеве – это опасное явление. Местность там холмистая. Мы опасались, что осада может привести к разрушению расположенных близко зданий, в том числе здания ЦК партии и театра имени Франко. Впрочем, убежище сослужило свою службу, до того как его ликвидировали: в нем укрывались от вражеских налетов.

Не помню точных чисел, но, видимо, в марте (я определяю по распутице; была невероятная распутица) наши войска предприняли очередное мощное наступление и опять сбили немцев с их позиций. Враг не выдержал натиска и бежал, оставляя огромные военные обозы, а также многих людей, которых немцы тянули за собой. Одни – это люди, которые проштрафились перед украинским народом и сами бежали с немцами; другие – кого угоняли насильно. Сразу нам трудно было определить, кто там виноват, а кто нет. Потому что в таких случаях, даже если он сам бежал, спасая свою шкуру, то все равно прикрывался на словах, что его мобилизовали, ему приказали и т. п. И вот мне вдруг докладывают, что в обозе брошенных немцами лиц оказался Гмыря, знаменитый артист, певец с прекрасным голосом. Я прежде уже говорил, что на время фашистской оккупации он оставался в Харькове. Потом он объяснял, что кто-то из его близких был болен. Очень трудно выяснить сейчас правду, да я и не хочу делать это, потому что все, кто оставался, как по сговору, аргументировали свое поведение одинаково: жена больна, отец болен, мать больна, а он не мог их бросить, и т. д. Одним словом, сказали мне, что Гмыря со всем своим имуществом находится в этом обозе. Я приказал сейчас же доставить его в Киев. Доставили.

Потом я специально разговаривал по этому вопросу со Сталиным, потому что сам решить его не мог. Ведь Гмыря – грандиозное имя! Когда немцы заняли Харьков, мы получили сообщение (по радио, что ли, враги передавали), что Гмыря пел в зале перед собравшимися там офицерами немецкой армии. Возможно, что этого и не было, а просто немцы хотели афишировать, что известный украинский артист выступает перед немецкими офицерами. Теперь я сказал Сталину, что надо нам определить наше отношение к Гмыре. Он очень хороший артист. Лично я его биографии не знал, но, кажется, консерваторию он окончил в 1939 году. Говорю: «Мы хотели бы оставить его в киевской опере. Но нужно ожидать больших возражений со стороны Ивана Сергеевича Паторжинского[547]. Паторжинскому Сталин очень симпатизировал. Да он и заслуживал этого. Паторжинский был хорошим артистом и хорошим певцом, он отлично пел и играл, имел сочетание сильного голоса и артистической манеры поведения на сцене. Тем не менее Сталин согласился со мной: «Да, возьмите Гмырю в Киев».

Я не ошибся: сейчас же зазвучали голоса, что с изменником Родины мы не будем вместе петь! Я знал, откуда это исходит: тут был и патриотизм, но была и конкуренция. И мы разъяснили, что Гмыря виноват в том, что не отступил с нами, раз имел такую возможность; однако сейчас трудно расследовать это дело, да мы и не хотим, ибо трудно сделать заключение, стремился ли он остаться. Да, факт налицо, и это, конечно, плохо. «Но, – говорил я, – мы ведь всю Украину оставили. Так что те, кто остался, сами имеют какое-то право обвинять нас за то, что мы ушли и оставили их. Поэтому копаться сейчас в этом, отыскивая виновных и наказывая всех тех, кто оставался при немцах, надо с умом. Иначе придется наказывать миллионы. Они остались, потому что у них другого выхода не было. Требуется подойти более серьезно, более здраво при оценке фактов и определять свое отношение отдельно к каждому лицу, которое оставалось на территории, занятой немцами».

Так Гмыря сохранился в Киевском оперном театре. Спустя какое-то время я встретился с ним уже под конец войны. Он-то хотел встретиться еще во время войны, но я тогда считал, что это не вполне удобно для меня. И только когда я был в Закарпатье, а Гмыря оказался там, я сказал, чтобы он явился ко мне на квартиру. Он сам хотел излить мне свою душу. Но, чтобы не вызывать его на это (а это неприятно любому человеку), я хорошо угостил его и попросил спеть. Он пел. Только после этого я спросил: «Ну, что вы хотели сказать?» – «После всего того, что я услышал от вас, мне больше нечего сказать, кроме благодарности. Я очень вам благодарен и никогда не забуду вашего отношения ко мне в тяжелую для меня минуту, которая возникла после того, как узнали, что я остался на территории, занятой немцами». Гмыря вновь занял почетное место в театре, опять обрел должную форму артиста и человека, с большой пользой трудился, часто выступал в концертах, да и сейчас еще выступает. Когда я узнаю, что его пение передают по радио или по телевизору, пользуюсь этим случаем, слушаю и наслаждаюсь его голосом.

Был в ту пору еще один крупный певец на Украине – Донец[548]. В паре они пели с Паторжинским. Тоже имел хороший голос. Не знаю, по каким причинам, но за ним укрепилась среди партийного актива и особенно чекистов «слава» антисоветского человека и националиста. Он не подвергался аресту. Но когда в 1941 году нависла угроза, что Киев будет захвачен немцами, его у нас арестовали. Никаких конкретных данных к тому, кроме сугубо интуитивных, не имелось. Я находился в обществе от него на довольно приличном расстоянии и потому не знал ни его души, ни настроений. И только по агентурным сведениям получалось, что он настроен антисоветски, что он украинский националист.

Арестовали его, руководствуясь теми мотивами, что, дескать, немцы знают о его политических, антисоветских настроениях и после захвата Киева могут его использовать. Чтобы не предоставить врагу такой возможности, его и арестовали, и вскоре он умер. Может быть, если бы не было войны и ареста, то человек долго еще жил бы и работал на пользу своему народу. Уже по окончании войны я возвращался несколько раз к вопросу о Донце. Думается, что имели место наветы. То был плод искусственно вызванного подозрения. В каждом человеке видели нераскрытого врага. А Донец по характеру был человеком крутым, своенравным. Как мне потом рассказывали, он перед властью не низкопоклонничал, держал себя с достоинством, может быть, проявлял даже высокомерие. Видимо, это и послужило поводом оценить его как антисоветского человека.

Весной 1944 года наши армии, продолжая наступать, подходили к Одессе. Я очень беспокоился за Одессу, в каком она находится состоянии и какие там имеются разрушения. Это крупный город. Да и просто хотелось побывать в Одессе непосредственно после того, как она будет освобождена. Поэтому я договорился с командующим войсками, а тогда на этом фронте командовал Малиновский, и полетел к нему. Он доложил об обстановке, и мы выехали в только что освобожденную Одессу[549]. Сразу же посмотрели, целы ли здание обкома партии на берегу моря, Одесская опера, да и вообще город. На меня произвел хорошее впечатление тот факт, что Одесса сравнительно не очень сильно пострадала. Оперный театр был цел, только где-то снаряд расковырял угол. Рассказывали множество всяких анекдотов о вражеской оккупации. Одессу занимали румыны, поэтому возникло много антирумынских анекдотов, а одесситы ведь умеют сочинять смешные истории.

Вот я сейчас думаю: как это получилось, что Одессу освобождал Малиновский, а не Толбухин? Видимо, Толбухина оставили освобождать Крым, а Малиновский, то есть войска 3-го Украинского фронта, пошел на запад, и таким образом ему была предоставлена честь освободить Одессу, в которой он провел детство, живя у своей тетки. Не могу утверждать, что произошло именно так, сейчас у меня многое стерлось в памяти, искать же по печатным материалам, как я считаю, не стоит того.

Наш 1-й Украинский фронт вышел к марту на линию старой границы УССР с Польшей до 1939 года. Хотя мне все еще отводилось помещение в месте расположения фронтового штаба, я ездил туда только временами, а в армиях вообще уже не имел возможности бывать, хотя мне и хотелось. Я понимал верность указания Сталина, что мне надо сосредоточить усилия на организации работ по восстановлению промышленности и сельского хозяйства республики. Это было для Украины на том этапе главное, а вопросы наступления и разгрома противника уже, как говорится, лежали в кармане. Тут все было обеспечено.

Не помню точно числа, когда перед весной мне сообщили, что ранен Николай Федорович Ватутин[550]. Меня это очень огорчило, хотя и сказали сначала, что жизни его рана не угрожает. Ранен он был в ногу, а при каких обстоятельствах, мне тогда не доложили. Прошло какое-то время, и сообщили, что Ватутин вагоном едет в Киев. Я встретил его. Он чувствовал себя, как любой раненый, и был уверен, что вскоре вернется к делу. Ему, кажется, предлагали лечиться в Москве, но он решил остаться в Киеве, потому что здесь был ближе к фронту и мог не прекращать своей деятельности командующего войсками. Приехали врачи, в том числе Бурденко[551], крупнейший хирург. Большего и лучшего желать в те времена не приходилось. Бурденко, осмотрев Ватутина, сказал мне: «Ничего страшного, его рана не опасна, мы его, видимо, сумеем поставить на ноги, и он приступит к исполнению прежних обязанностей». После ранения Ватутина командование войсками 1-го Украинского фронта принял Жуков[552]. Сначала он командовал временно, пока не выздоровеет Ватутин.

Затем мне доложили, при каких обстоятельствах и где был ранен Ватутин. Оказывается, его ранили украинские националисты, бандеровцы. Они воспользовались неосторожностью, непредусмотрительностью не только Ватутина, но и людей, которые отвечали за его охрану. Он находился в каком-то населенном пункте, откуда ему нужно было переехать в другое место. Решил ехать ночью. Была непролазная грязь. Вообще-то мы на фронте чаще всего переезжали с места на место на рассвете или в вечерних сумерках, а тут – ночью. Впереди командующего ехал «виллис» с автоматчиками, потом сам Ватутин, тоже в сопровождении автоматчиков. Где-то на развилке дорог машины разминулись: шедшая впереди направилась в одном направлении, Ватутин – в другом. Ватутин проезжал через какую-то деревню, когда раздалась пулеметная очередь, и командующий был ранен. Не помню сейчас, нападавшие сумели захватить машину или убежали. Потом мы поймали тех, кто стрелял в Ватутина, но уже после войны. На допросах, как мне докладывали, они говорили, что узнали, что ранили (либо убили) именно Ватутина, потому что какие-то вещи и документы попали к ним в руки.

Лечение командующего шло довольно успешно. Я каждый день приезжал к нему. Он чувствовал себя хорошо, уверенно выздоравливал, уже начал заниматься делами и был даже назначен день, когда он сможет официально приступить к исполнению прежних обязанностей и вернуться во фронтовой штаб. Но вот как-то он говорит мне: «Что-то температура у меня поднялась, и я плохо себя чувствую». Врачи, осмотрев его, сказали, что, видимо, это рецидив малярии. Он болел малярией раньше, да и на фронте, когда мы были с ним там вместе, тоже болел ею. Я ответил: «Жаль. Она, видимо, измотает вас, ну, ничего не поделаешь». Через день-два процесс стал нарастать. Тогда врачи сказали: «Это не малярия, это – более серьезное явление, возникло заражение раны». Это всех встревожило. Заражение раны – нагноение, гангрена, ампутация конечности или смерть. Надо было срочно лечить.

Врачи считали, что следует применить пенициллин, но они могли, как мне рассказывали, тогда сделать это только с согласия Сталина, а Сталин воспротивился. Я с ним лично не разговаривал по вопросу пенициллина, но врачи сказали мне, что Сталин отверг пенициллин. Мотив выдвигался такой: пенициллин был не советским (у нас его не имелось), а американским, и Сталин считал, что пенициллин может оказаться зараженным: из США могут послать зараженный пенициллин, чтобы ослаблять наши силы, так что лечить этим лекарством такого крупного военного деятеля, как Ватутин, недопустимый риск.

Не мне тут судить, судить должны были врачи. Врачи же мне говорили, что если бы ему был дан пенициллин, то это могло повернуть ход болезни в иную сторону и спасти Ватутину жизнь. Но врачи так и не смогли ничего добиться. А положение раненого ухудшалось. Когда я однажды пришел к нему, Бурденко, отведя меня в сторону, сказал, что единственный выход – операция, и как можно быстрее. Придется отнять ногу. «Мы возлагаем на вас большую надежду. Вам нужно поговорить с Ватутиным раньше, чем нам. Вы сошлетесь на нас и скажете ему о такой необходимости. Он питает к вам большое уважение, доверие, и вы сумеете найти слова, чтобы убедить его согласиться на операцию». И я поговорил с Ватутиным: «Николай Федорович, ваша рана дала осложнение. Врачи говорят, что нужна ампутация, придется отнять ногу. Я понимаю, что́ это значит для каждого человека. Но генерал без ноги возможен. А пожалеешь ногу, и потеряешь голову. Выбор один: жизнь или ампутация. Ампутация сохранит жизнь. Если ее не сделать, остается смерть. Прошу вас согласиться на операцию». Он ответил довольно спокойно: «Да, я согласен. Скажите врачам, пусть делают так, как считают нужным. Я готов хоть сейчас».

Я сейчас же передал его слова Бурденко. У того был помощником тоже крупный хирург, сейчас не помню его фамилию, он, собственно, и делал ампутацию ноги под наблюдением Бурденко. Провели операцию. Я пришел туда после операции, и мне сообщили о результатах. По-человечески говоря, это была страшная картина: не просто человек без ноги, а открытая рана… Для медиков это – довольно впечатляющее зрелище с профессиональной точки зрения, а на других лиц производит неприятное впечатление. Опять стали лечить Ватутина. Все делали, буквально все, чтобы состояние его здоровья улучшилось. Не знаю, сколько дней протянул он еще в таком виде, когда опять мне позвонил Бурденко (или его ассистент) и попросил, чтобы я приехал, потому что Ватутин уже находился в тяжелейшем состоянии. Он метался, поднимался на руках, требовал блокнот, карандаш и пытался написать какую-то телеграмму, обращался к Сталину с просьбой спасти его и тому подобное.

Когда я подошел к нему, он метнулся навстречу, обнимал, целовал, был в полусознании, но хотел жить и обращался к каждому, кто мог в какой-то степени помочь отвоевать его жизнь. А я ему сказал: «Николай Федорович, Сталин знает и все сделает, что надо». Действительно, я со Сталиным специально говорил о Ватутине по телефону. Потом Сталин меня же и упрекал, что мы допустили смерть Ватутина. Это я-то допустил! Тут и Бурденко ничего не смог сделать, а что я могу, простой человек, не медик? Сталин сам запретил использовать пенициллин, но об этом он тогда мне не сказал: понимал, что произведет плохое впечатление. А я позднее не спрашивал Сталина об этом, потому что не хотел его как бы упрекать.

Когда я уходил из госпиталя, то сказал Бурденко: «Мое впечатление таково, что Николай Федорович умирает». Бурденко ответил, что больной еще несколько дней может пожить. Я повторил: «Думаю, что этой ночью и даже вечером он скончается». Действительно, мне через несколько часов позвонили: «Приезжайте, у Ватутина очень тяжелое состояние, мы хотели бы, чтобы вы приехали». Когда я приехал, Николай Федорович был при смерти. Так оборвалась жизнь этого замечательного человека[553], преданного Коммунистической партии, Советскому государству и своему народу, честнейшего, преданнейшего, трезвого во всех отношениях и сугубо принципиального. Я не много видел военных, чтобы они были такими хорошими коммунистами, каким являлся Николай Федорович Ватутин. Так я расстался с ним, потеряв хорошего товарища и верного друга. Я не был столь близок с ним до войны, но сблизился во время войны, глубоко уважал его и уважаю память о нем.

Когда его хоронили, я поставил вопрос о том, чтобы поставить ему памятник. Сталин согласился. Стали готовить памятник. Какую же надпись на нем сделать? Я предложил написать примерно так: «Генералу Ватутину от украинского народа», – ибо считал, что это – самое почетное: он ведь воевал на Украине, освобождал украинские земли от гитлеровцев. И это было принято. Когда стали готовить надпись, вдруг в Москве тоже подняли тот же вопрос. Тогда руководил делами культуры в стране кто-то с украинской фамилией, хотя сам и не украинец[554]. И вот он вдруг звонит мне и говорит, что надпись, предложенную мной, нельзя делать. «Почему?» – «Это будет националистическая надпись. Это, наверное, Бажан ее придумал, а ведь Бажан – националист». «Постойте-ка, – говорю, – не Бажан, а я предложил. Бажану тоже понравилось, этого я и не отрицаю. Но какой же здесь национализм – благодарность от украинского народа русскому человеку? Так это же награда, это, наоборот, украинские националисты с ума сойдут, если на памятнике русскому человеку сделать надпись от украинского народа». Мне потребовалось много усилий, чтобы отстоять текст надписи, и я только тогда победил, когда обратился к Сталину и сказал, что это возмутительно. Сталин ответил: «Пошлите их к черту! Сделайте, как вы предлагаете, и все». Так мы и поступили. Памятник стоит посейчас как память о жизни и деятельности Ватутина, как признание украинским народом его заслуг в борьбе с агрессором.

Образованные люди занимаются вопросами культуры в Советском Союзе. Но тот человек показал свое невежество и политическую малограмотность. Тут как бы наоборот. Повторяю, у настоящего украинского националиста глаза бы затмило и помутнело в голове, если русскому генералу чеканить на памятнике надпись: от украинского народа. К тому же эта надпись свидетельствует, кроме того, о слиянии в едином порыве мыслей и поступков украинского и русского народов в общей борьбе против захватчиков. Действительно, так оно и было, потому что умирали ведь на одном поле и за одно дело и русские, и украинцы, и татары, и евреи, и башкиры, и белорусы, и представители других народов. Здесь проявилось их политическое и моральное единство, когда все народы СССР поднялись против врага, на защиту нашей Родины. Когда я бываю в Киеве, то всегда хожу к памятнику Николаю Федоровичу и отдаю ему должное уважение, высказываю свое почтение и признательность.

После Жукова командовал 1-м Украинским фронтом Конев[555]. Я впервые встретился с ним до войны, какое-то возникшее с Коневым дело разбирал Сталин, а я случайно присутствовал при этом. Тогда возник спор Конева с секретарем партийного комитета края или области. Потом я встретился с ним уже во время войны: он пришел с 19-й армией в первые дни войны к нам в округ, когда мы стояли еще на границе, но его армию быстро перебросили от нас в Белоруссию. Затем я встретился с ним на Курской дуге. А совсем недавно мы вместе с ним праздновали нашу общую победу – освобождение Киева. Я знал Конева с хорошей стороны и был доволен, что командование войсками принял именно он. Конечно, Жуков был посильнее, тем более что уже тогда он фактически подготавливал и решал все вопросы в Ставке. Сталин? О, Боже упаси, чтобы кто-то заикнулся о том, что решает вопросы не он, а Жуков. Однако, во всяком случае, я тогда именно так думал и полагаю, что так оно и было.

При Жукове я, оставаясь членом фронтового Военного совета, продолжал свою деятельность, направленную на восстановление разрушенного хозяйства Украины, и по-прежнему изредка ездил в штаб фронта, иногда по нескольку дней бывал там вместе с Жуковым. Наши войска в это время уже вышли к Тернополю[556]. Помню, позвонил мне Жуков и сказал, что тогда-то начнется наступление и что он хотел бы, чтобы я приехал к нему. Я с удовольствием отправился. Мне и самому хотелось посмотреть на наступление наших войск в победном 1944 году. Имелась уже абсолютная уверенность в нашем успехе. Прибыл я в штаб фронта, пробыл там не один день, как следует ознакомился с обстановкой. Ранним утром в день наступления мы вместе с Жуковым должны были находиться на командном пункте и контролировать, как проходит операция. Сели на «виллис», отправились. Не знаю почему, но немного запоздали к началу артподготовки.

Когда спешили на командный пункт, то объезжали какие-то кустарники, и вдруг сзади нас ухнуло орудие. Оно буквально ошарашило нас и мощным выстрелом, и колебанием воздуха. Это и было как раз начало артиллерийской подготовки. Загудела артиллерия, потом полетела авиация, заработали эрэсы. Картина была очень впечатляющая. Немцы были разбиты, и наши войска рванулись на Тернополь и Черновцы[557]. Тернополь какое-то время был в окружении, ибо немцы превратили его в хорошо укрепленный опорный пункт. Из-за этого Тернополь очень пострадал. Я бы сказал, что из всех украинских городов больше других пострадал именно Тернополь. Немцы оказались там в окружении, мы их бомбили, а авиационные бомбы сильнее разрушают городские сооружения, чем артиллерия, потому что дают более мощный взрыв и происходит сотрясение почвы. Из-за этого дома не только разрушаются от прямых попаданий, но и трескаются.

Когда мы продвинулись вперед, я оставался при штабе еще несколько дней. А мне потом сообщили, что буквально рядом с местом, где располагалась моя квартира, нашли укрытие, по-украински «схрон», бандеровцы. Конечно, мы никаких бандеровцев не видели и вообще ничего не знали об укрытии. Они сделали там яму вроде погреба и замаскировали ее. Наши разведчики, которые выбирали место под штаб, недостаточно тщательно проверили этот участок. Были ли там в тот миг бандеровцы, сомневаюсь, потому что им трудно было бы там находиться: ведь нужны питание, вода и прочее. Но что у них там был схорон, это установлено точно. Пока я работал при штабе, наши войска успешно продвигались на юг и запад.

У истоков Западного Буга вновь завязались упорные бои. Противник хотел опереться на эту реку и дать нам сражение, чтобы задержать продвижение наших войск ко Львову и Перемышлю, и проявил большое упорство. Тем не менее мы далеко продвинулись на левом крыле фронта, и вражеская группировка севернее Каменец-Подольского была разгромлена, оставив много трупов и вооружения. В одном месте я видел немецкую военную новинку – стоявшие у стены рядами фаустпатроны, то есть ручные противотанковые гранатометы, частично в ящиках, целый склад. Видимо, как их подвезли, так и, не успев раздать солдатам, бросили. Там действовала танковая армия под командованием Рыбалко[558], и очень хорошо действовала. Помню, уже летом стали мы обсуждать план, как двигаться на Львов[559]. Я знал подступы к этому городу. На Львов наступать с севера или с востока трудно. Он расположен в котловине меж предгорий, а с севера его прикрывает пойма рек Южный Буг и Петлев. Дальше на север простирается абсолютно ровная местность. С востока тоже тянется поле, а ближе ко Львову начинаются холмы. Очень удобный город в смысле организации обороны. Сначала мы попытали счастья захватить Львов врасплох, но это не удалось: противник навязал нам бой. Было решено не упорствовать и не тратить время, не класть там живую силу, преодолевая налаженную оборону, а ударить прямо на Перемышль. Пусть Львов окажется в тылу наших войск. Тем самым мы вынудим противника уйти из Львова без боя. Так потом и получилось.

Для этого танковую армию Рыбалко, которая на подступах ко Львову ввязалась в бой, понадобилось развернуть севернее, выведя ее из боя с тем, чтобы повернуть ее на запад через Жолкву и Яворив к Перемышлю. Вместе с танковой армией должна была наступать еще севернее 13-я армия Пухова[560], очень хорошего человека и хорошего военного. Он командовал этой армией еще на Курской дуге. Я принимал участие в рассмотрении и утверждении этого плана. Потом поехал к Рыбалко, чтобы на месте ознакомиться с положением войск. Когда стал подъезжать, танки шли мне навстречу: их уже повернули, и они двигались в новом направлении. Неожиданно налетели самолеты и начали их бомбить. Я ехал вместе с секретарем Львовского обкома партии (сейчас председатель Комитета народного контроля на Украине, толковый и энергичный человек)[561]. Он был генералом, членом Военного совета какой-то армии, а когда мы стали подходить ко Львову, попросил, чтобы его, освободив от военной должности, дали нам, с тем чтобы утвердить его секретарем Львовского обкома КП(б)У. И вот началась бомбежка, загорелись танки, мы выскочили из машин. Рядом виднелась отрытая щель. Этот генерал, худенький такой, р-раз боком прямо в эту щель и притерся, как клин. Я засмеялся: «Здорово выработался инстинкт самосохранения от бомбежки». – «Да, – говорит, – сколько уже воюем, всяко приходилось».

Доехал я до Рыбалко. На крыльце домика, где он размещался, стоял генерал Рязанов[562]. Я его знал, еще когда он в начале войны был полковником и вывез из Киева секретные бумаги ЦК КП(б)У, которые ему вручил Бурмистенко. Теперь он командовал штурмовой авиацией фронта, и у него, по-моему, были на вооружении Ил-2. Я его спросил: «Это что за самолеты бомбят наши колонны?» Он: «Это наша авиация». Тут же дает позывные и связывается с ведущим этих самолетов, чтобы отвернуть их в сторону. Потом я вновь его спросил: «Как же это могло случиться, что наша же авиация бомбит свою танковую колонну?» – «Мы сами о том гадали и пришли к такому выводу: летчикам дали задание разбомбить передний край и все, что движется против нас под Львовом. Когда мы повернули танки, то они пошли отсюда на северо-восток, прямо по дороге от Львова. Наверное, наши летчики и приняли их за танковые колонны противника и стали бомбить». В таких случаях, когда приходилось попадать под бомбежку своих же, то всегда говорили: «Спасибо им, что плохо бомбили и на этот раз!» Не помню, какие у нас были жертвы. Если и были, то незначительные, потому что танкисты успели выскочить и разбежаться. В танках, по-моему, тоже существенных потерь не было. Я видел только две-три машины, охваченные огнем.

Приехал я к Рыбалко. Он располагался со своим штабом неподалеку от станции Красное, восточнее Львова. Когда я к нему вошел, ему докладывали обстановку. Совершенно другое было в армии настроение, чем в 1942 году, – полная уверенность, что мы быстро пойдем вперед.

Шла перегруппировка войск, меняли направление движения, я поехал в 13-ю армию, к Пухову. Я не видел его с 1943 года, когда воевал еще под Курском. Я приехал к нему как раз, когда наши танки развернутым строем двигались за пехотой в сторону Перемышля. Спрашиваю его: «Где наши войска?» Он показал по карте: «Они уже подходят к Перемышлю». – «А кто перед вами? Кто сдерживает вас сейчас?» – «А никого нет перед нами. Противника тут нет. Надо, чтобы танки побыстрее двинулись и не дали опомниться врагу. Но там заболоченное место, трудное для танков. Сейчас наши саперы работают над тем, чтобы укрепить это место. Тогда танки Рыбалко двинутся дальше, и мы займем Перемышль». У него не было в том никаких сомнений, и мне было приятно его слушать. Пожелав ему успеха, я вернулся в штаб.

Между прочим, когда я ехал к нему, то догнал маршевую роту не то батальон. Они устроили привал, и я подошел к ним, чтобы побеседовать. Состоялся интересный разговор. Чувствовалось совершенно иное настроение, не такое, как в 1941 году: раздавались прибаутки, солдатские шутки. Чуть не в каждой роте имелся свой Теркин. Очень хорошо и метко схватил Твардовский эту фронтовую фигуру и замечательно написал поэму, сильную по содержанию и зеркально отражавшую жизнь, бои, настроение воинов Красной Армии.

Вскоре наши войска заняли Перемышль[563]. Немцы, почувствовав угрозу с тыла, сами выскочили из Львова, и наши войска вступили в него. Я сейчас же поехал туда. Он представлял для нас особый интерес: абсолютное большинство городского населения было польским, украинцев было там очень мало. Крестьянство же вокруг Львова было все украинским, а в городе, в результате особой политики, которую проводило Польское государство, жили в основном поляки. Мне рассказывали, что украинцы не могли даже получить работу по уборке или мощению улиц во Львове. Проводилась политика ополячивания, чтобы укрепиться в том споре, который издавна велся там между украинцами и поляками. Польское правительство делало все, чтобы опереться во Львове на польское население. Поэтому мы боялись, что там могут возникнуть какие-то местные органы, которые окажутся враждебными Советской власти. Надо было поспешить, чтобы наши люди приступили к руководству городом. Так мы и сделали. Сейчас же были утверждены секретарь обкома партии и председатель облисполкома. Потом стали подбирать кадры для районов, создавать другие государственные и партийные органы. Провели необходимые собрания.

Помню, как во Львове ко мне кто-то зашел и сообщает: «Товарищ Хрущев, я проезжал сейчас мимо вокзала и видел, как гражданские лица растаскивают вооружение. Один человек нес ручной пулемет». Я сейчас же взял машину и поехал туда. Застал такую картину: неизвестные люди действительно растаскивают пулеметы и винтовки. Во Львове – польское население, немцы разбиты и отступили отсюда, а население вооружается. Против кого вооружается? Ведь не против отступавших. Значит, против нас. Тотчас были приняты срочные меры, чтобы прекратить это безобразие и организовать сбор «ничейного» оружия. Но все-таки его растащили немало. Частично оно потом, видимо, попало и в руки бандеровцев. Польское же население не смогло создать во Львове какой-то своей военной националистической организации. Армия Крайова, которая подчинялась эмигрантскому польскому правительству в Лондоне, конечно, готовилась к борьбе против Красной Армии, против Советской власти. Львов для нее был периферией.

В предгорьях Карпат наступали 38-я армия Москаленко, 1-я гвардейская армия Гречко и еще одна армия, ее командующим раньше был грузин Леселидзе[564]. Я знал его не очень хорошо, так как эта армия прибыла к нам, когда я уже не участвовал активно в работе Военного совета фронта и поэтому близко не сумел познакомиться с ним. Эти три армии на левом крыле фронта отстали в продвижении. Условия обороны в горах выгодны для противника, и там он навязывал нам затяжные бои. В данной связи Сталин, когда я приехал в Москву, очень хвалил 13-ю армию Пухова и очень критиковал отставших: «Что же они, такие-сякие, хваленые ваши командующие, топчутся на месте?» Говорю ему: «Да ведь я и Пухова хвалил, и других хвалил. Но, товарищ Сталин, я был у Пухова и лично знаю, что перед Пуховым оказалась пустота: противника там нет, поэтому он и продвигался совершенно свободно. Кроме того, там равнина, и по ней его сопровождает танковая армия Рыбалко, так что все естественно. А другие движутся в предгорьях и в горах. Там легче организовать оборону и труднее выбить противника, который упорно сопротивляется».

Сталин в такие вопросы не вникал, не хотел разбираться. Не знаю, сознательно ли делал это или просто не понимал. Иными словами, раз не продвигаются – значит, плохие; если продвигаются – значит, хорошие. А какие условия возникали для той или другой армии на одном или другом направлении, он порою не хотел слушать и в таких случаях не вдавался в изучение обстоятельств, почему именно такие сложились условия на каком-то участке фронта.

Во Львове продолжалась организация новой жизни. Среди поляков выделились активисты, которые хорошо сотрудничали с коммунистическими организациями и стали отличными агитаторами. Помнится, особенно выделялся один человек, врач по профессии, истинный умница. Я его сам слышал, когда мы проводили митинг в городе. Выступил он замечательно, умную речь сказал. И я тогда предупредил чекистов: «Вы создайте соответствующие условия для него и охраняйте его негласно, чтобы он этого не заметил. Боюсь, что его убьют польские националисты». Увы, так и случилось. Те подослали ему «подарок» от его друга из Варшавы. Он стал разворачивать посылку и, как рассказала нам потом его жена, заметил ей: «Что за упаковка? Не бомба ли это? Не адская ли машина?» Тут раздался взрыв, он был сражен наповал, а жена контужена, но осталась жива. Убийц, конечно, найти не удалось. Так мы потеряли хорошего друга, ценного еще и тем, что он был поляк. Среди поляков во Львове не так-то много имелось наших сторонников, особенно активных агитаторов и хороших ораторов, в которых мы очень нуждались.

Заняв Перемышль и Львов, наши армии продолжали наступать. Войска, которые продвигались левее, в Предкарпатье, заняли Дрогобыч с нефтепромыслами и нефтезаводами. Я сейчас же выехал в Дрогобыч, а потом поехал в Борислав, буквально по следам отступавшего противника. Вскоре этот участок – Борислав и южнее него – отошел в полосу 4-го Украинского фронта. Командовал его войсками Петров, из бывших учителей, хороший командующий[565]. Вскоре после войны он умер. У него было характерное подергивание головы, вроде тика. А членом Военного совета у него в те месяцы был Мехлис[566], человек архиэнергичный. Его энергия, как буря, иной раз сметала все – и враждебное, и полезное. При разборах операций обычно докладывал больше Мехлис, чем командующий. Он сковывал инициативу командующего. Вторым членом Военного совета фронта был генерал, чью фамилию я сейчас забыл.

Как-то они с Мехлисом решили поехать в войска и поспорили. Второй член Военного совета говорит: «Предлагаю поехать вот этой дорогой, а не той, которой предлагаете вы, товарищ Мехлис. Та дорога находится под артобстрелом, и мы там не ездим». Мехлиса это подзадорило: «Как так? Именно этой дорогой и поедем, она короче, и мы приедем быстрее». Они выехали на разных машинах. Получилось так, что Мехлис проскочил удачно, а у второго генерала при прямом попадании снаряда машина была разбита, а сам он погиб. Так по упрямству и глупости Мехлиса потеряли генерала. Вот цена задорного хвастовства: «Я ничего не боюсь!» Действительно, Мехлис был очень смелым человеком, нужно отдать ему должное. Но смелость, которая выливается в безрассудство и ведет к ненужным потерям, не может быть оправдана.

В Дрогобыче и Бориславе, куда я приехал, нефтепромыслы оказались разрушенными, но два завода по переработке нефти, которые мы законсервировали еще до войны (они принадлежали какой-то иностранной фирме), остались совершенно целыми. Мы смогли быстро пустить их в ход, как только в том возникла потребность. А потребность возникла только тогда, когда были восстановлены скважины и опять началась добыча нефти. Впрочем, заводы были устаревшие, и я не знаю их дальнейшей судьбы.

Теми неделями наши войска, продолжая наступать, перевалили через Карпаты и уже спускались на равнину к реке Тисе. Когда я узнал, что завязываются бои в районе Мукачева, то решил отправиться в штаб 4-го Украинского фронта, чтобы встретиться с командующим войсками и с Мехлисом. У нас, украинского руководства, имелись виды на Закарпатье, потому что там жили украинцы, их родину еще называли в старину Червона Русь. Поэтому, как только я узнал, что наши войска вступили в Мукачево, сейчас же выехал туда, чтобы разобраться на месте: какой там существует партактив? Какие партии? Каков состав населения – сколько проживает украинцев, венгров, чехов и представителей других народов, если таковые там есть? В принципе они должны были быть, потому что эта область много лет находилась в составе прежней Австро-Венгрии, а после Первой мировой войны вошла в состав Чехословакии. Каждое новое государство старалось убить национальные чувства украинской части населения Закарпатской Украины, доказав, что оно не украинцы. То их называли русинами, то Червоной Русью, но никогда не называли их просто украинцами или даже русскими. Действительно, они отличались даже от карпатских гуцулов, хотя по одежде, бытовой культуре, нравам они были близки к горным гуцулам.

До войны я бывал в этом районе, но, конечно, не в Закарпатье, хотя через перевал добирался до самой границы. Там проходили две довольно приличные дороги. По ним обеим я проезжал к проходившей по перевалу границе и теперь понадеялся, что помню их, почему и не взял проводника, однако ошибся; сбился с пути и вместо того, чтобы проехать на перевал западной дорогой, которая вела в Ужгород, попал на юго-восточную дорогу. Ночью, когда я подъехал к перевалу, меня поразило, что нигде никого нет, буквально ни души, никакого движения, и такая стоит жуткая тишина в лесу. Мы останавливались, опять ехали, снова останавливались, прислушивались. Никого! Со мною была только охрана, которая всегда меня сопровождала. Обратный путь потребовал времени. Только поздним вечером мы спустились с Карпат. Найдя штаб фронта, я рассказал командующему, зачем приехал. Он доложил об обстановке. Затем пришел Мехлис. С ним мы были старые знакомые и давние приятели, еще по Москве, когда я учился в Промышленной академии, а он был редактором газеты «Правда». Мехлис: «Ведем бой в Ужгороде. Противник сопротивляется, но, наверное, мы его выбьем завтра утром».

Я остался ночевать у них, а утром поехал к Ужгороду. Противник еще держался на западной окраине города и вел минометный огонь по его центру. Мукачево я осмотрел, когда мы с Петровым проезжали через него. Хороший, маленький, чистенький городок, славные постройки. Ужгород тоже очень мне понравился. Села по дороге показались не типично гуцульскими, но с хорошими постройками. Позже я узнал, что это были мадьярские села. Они совершенно другого типа, дома стояли фундаментальные: кирпичные и каменные. Гуцулы были оттеснены венграми дальше в горы и имели курные дома без труб, печной дым выходил из-под крыш. Тут я вспомнил свое детство: в нашей деревне Курской губернии тоже были курные хаты.

В Ужгороде я познакомился с Иваном Ивановичем Туряницей[567], коммунистом, рабочим-табачником из Мукачева. Тогда он был местным лидером и проводил линию на вхождение Закарпатской Руси в состав УССР, создавал там новые партийные и административные органы. Первоначально возникло особое правительство закарпатской области – Народный совет. Мне Туряница понравился. Он был известным человеком в компартии Чехословакии. Когда Закарпатье являлось частью Чехословакии, Туряница вел партийную работу среди закарпатских лесорубов. Там вообще было много рабочих. Мне рассказывал Мануильский, что когда он в 20-е годы начал работать в Коминтерне и ездил в Чехословакию как посыльный Коминтерна[568], то тоже встречался в Карпатах с лесорубами. «Проводил я собрание с лесорубами, – вспоминал он, – а это был год 1928-й, не то 1930-й. Коминтерн тогда проводил ту линию, что, пока не существует революционной ситуации, надо переходить от призывов к восстаниям к другим методам действий, к массовой работе. Я выступил с докладом перед коммунистами-лесорубами. Они слушали меня, сопели, потом стали выступать. Говорили по-украински (а Мануильский сам украинец и хорошо говорил на этом языке): “Вот доповидач (докладчик) каже, шо немаэ революционной ситуации, але нам трэба зброи” (но оружие нам нужно). Я опять им доказываю, что если нет сейчас революционной ситуации, то и оружие ни к чему. Они твердят свое: “Давайте оружие”. Одним словом, у этих лесорубов боевой был дух. Там жила беднота, значительно уступавшая по уровню жизни не только чехам, но и словакам, тоже небогатым. Ну а о венграх и говорить нечего. Венгерское население было зажиточным».

Теперь я, естественно, подбадривал Ивана Ивановича, считая, что его политическая линия правильная. Но, как говорится, аппетит приходит во время еды. Туряница создал вооруженные дружины и захватил некоторые районы, которые до войны принадлежали Румынскому королевству. Правда, жители этих районов, в основном крестьяне, сами приходили и просили, чтобы их включили в состав Советской Украины. Я тоже встречался с ними. Они доказывали, что они украинцы. Но тут ничего конкретного нами не предпринималось, Иван же Иванович послал туда своих уполномоченных на собственный страх и риск.

Румынским лидерам это было весьма неприятно. Те районы расположены далеко в горах, добраться туда непросто. Если говорить в шутку, то Иван Иванович начал вести захватнические действия. Когда воссоздалось Чехословацкое правительство и его люди приехали в Мукачево, он и их выкурил. После того как наши войска туда продвинулись, эти люди перебрались западнее, кажется, в Кошице. Вообще тогда у всех украинцев возникла сильная тяга к воссоединению. Ко мне даже в Киев приезжали представители какого-то района Словакии, заселенного украинцами, и просили их район тоже присоединить к УССР. Я им: «Это невозможно. Если вы, коммунисты, строили свою жизнь вместе с чехами и словаками, то это заденет чехов, а особенно словаков, потому что получится уменьшение территории Словакии. Хотел бы, чтобы вы правильно меня поняли. Стройте социализм, создавайте государство трудящихся вместе с Компартией Чехословакии. Вы должны объединиться с ними и свое будущее созидать вместе с другими народами, которые населяют Чехословакию».

Они уехали из Киева недовольные. Я, конечно, докладывал об этом Сталину. Однажды он позвонил мне и говорит: «У вас там Туряница?» Я: «Нет, не у нас, он к нам не имеет никакого отношения, это наш сосед». – «Ну, рассказывают, что вы все-таки имеете на него влияние. Передайте ему, пусть он отзовет свои вооруженные отряды с территории Румынского королевства. Кроме того, он там какие-то районы занял и на левом берегу Тисы. А эта территория отойдет к Венгрии». Я сейчас же передал все Ивану Ивановичу. У нас с ним была налажена связь. Конечно, я не мог ему приказывать, а мог только советовать. И он сейчас же все сделал, как посоветовали.

Я уже работал после войны в Москве, когда узнал, что Иван Иванович умер. Я очень сожалел о том: он был еще молод и мог бы еще славно поработать. И я порекомендовал Киеву: «Подумайте, ведь он заслуживает того, чтобы как-то отметить его деятельность в Закарпатье. Он сыграл там положительную роль под конец войны». Его заслуги перед Коммунистической партией Советского Союза в целом и Коммунистической партией Украины в частности немалые. Впрочем, так и не знаю, что в этом плане было сделано.

Когда Закарпатье стало одной из областей Советской Украины, люди работали там хорошо. Создавались колхозы и совхозы, возникла новая промышленность, построили электростанцию. Там текут, впадая в Тису, реки Теребля и Рика. Между ними – небольшое расстояние. Их течения соединили тоннелем и, использовав возникший перепад высот, построили небольшую ГЭС, сейчас не помню, какой мощности, но для того района она временно решала энергетическую проблему.

Итак, Украина была освобождена.

Вперед, к победе!

Летом 1944 года наши войска уже вышли на ту западную границу СССР, которую мы получили в 1939 году в результате перехода восточных территорий Польши, населенных украинцами и белорусами, в состав БССР и УССР. Сначала на этом участке действовал 1-й (если смотреть с севера) Белорусский фронт. Войсками в 1944 году там командовал Рокоссовский, а начальником штаба фронта был Малинин. Я поехал к ним[569]. Почему?

В составе этого фронта находилась 1-я армия Войска Польского[570]. Командовал ею генерал Берлинг. Он написал письмо Сталину с жалобой, что к ним плохо относятся украинцы, и довольно резко разговаривал со мной по телефону, заявив, что украинцы не понимают событий и проявляют недружелюбие к Польской армии. Я решил поехать к этому генералу, чтобы поговорить с ним лично. Я прежде был с ним знаком, и у нас существовали хорошие отношения. Я сообщил Берлингу, что звонил Сталину. Берлинг извинялся: «Я не хотел причинить вам никаких неприятностей. Собственно, и не произошло ничего особенного, я приму необходимые меры». – «Я тоже, – отвечаю, – приму со своей стороны меры».

Мы с ним поговорили, после чего я сказал Сталину (но не жаловался), что имели место случаи, когда польские солдаты самовольно брали сено или выпускали скот на посевы, и из-за этого возникали конфликты. Одним словом, всякая война ведется за счет крестьян. Некоторые польские воины со своей стороны тоже, видимо, плохо относились к украинскому населению, а те в свою очередь отвечали им тем же. Так, довольно любезно, закончили мы беседу с Берлингом и потом поддерживали добрые отношения до самых последних дней, пока этот генерал командовал армией.

После войны по отношению к нему, на мой взгляд, была проявлена бестактность: его оттерли и даже третировали. Он присылал мне письма, где изливал свои чувства и горечь: писал, что, несмотря на то что он командовал 1-й армией Войска Польского, его теперь незаслуженно считают человеком, который не поддерживает в Польше новое[571]. Правда, он был человеком старого склада и достался нам как бы в наследство после краха польских вооруженных сил в 1939 году. Тогда он попал к нам в плен и находился где-то в лагерях. Когда его назначили командующим, он еще не сочувствовал строительству новой, социалистической Польши, оставался буржуазным интеллигентом и стоял на позициях прежних порядков. Но время идет, и он, по-моему, потом переменил свои взгляды.

Вообще же я очень часто встречался с польскими товарищами, когда они приезжали в Киев. Некоторые из них, переходившие линию фронта, сразу попадали к нам в Киев. Потом у нас формировалась 2-я армия Войска Польского, и я знал многих людей из этой армии. Командовал ею генерал Сверчевский[572]. Среди прочих я встречался с Берутом[573], равно как и с другими поляками. В Киеве жила Ванда Львовна Василевская, которая возглавила Союз польских патриотов[574]. Ему в идеологическом отношении подчинялось Войско Польское. Таким образом, Киев превратился в какой-то не то правительственный, не то просто руководящий центр польских армий, но номинально, конечно, так как военные директивы они получали от командующих войсками фронтов, в состав которых входили.

После разговора с Берлингом я заехал в штаб к Рокоссовскому, там был и Жуков. Войска находились под Ковелем, готовились к наступлению. Погода стояла весенне-летняя, прекрасная. У меня там дел не имелось, я вообще никакого отношения не имел к этому фронту, ибо был членом Военного совета 1-го Украинского фронта. Поэтому когда прибыл, то в шутку заявил командующему: «Прибыл провести инспекцию. Есть жалобы со стороны колхозников, что войска производят потраву посевов. Так ли это? Надо проверить». Ну, они все понимали шутку. «Проверяй», – говорят. Шутили легко. Ведь это было уже «другое время»: мы, как говорится, сидели в седле и занесли ногу через нашу границу на запад. Тогда много писали в западной печати: «Перейдут ли границу советские войска или остановятся? Будут ли они и далее преследовать войска противника или прекратят войну?» Это на Западе так рассуждали. У нас же таких проблем не возникало. Все мы стояли на позиции полного разгрома немецких войск на любой территории и их капитуляции.

Наступил вечер. «Где тут, – спрашиваю, – у вас можно переспать?» А тогда спать можно было под каждым кустом. Они: «Вот Жуков уехал, вы и займите его место, он очень неплохо устроился». Я пришел туда, где спал Жуков. Он обтянул свою кровать марлей от комаров. Крестьянки так закрывают детей в люльке от мух. Я им: «Неплохо. Вот что значит наступать, что значит бить противника. Это не такая обстановка, как когда мы с Жуковым в первые дни войны были на фронте под Тернополем. Нам тогда было не до устройства с удобствами, чтобы спокойно поспать и чтобы комары не кусали». Даже в такой детали сказывалась теперь перемена ситуации.

От Рокоссовского я звонил начальнику штаба нашего 1-го Украинского фронта Соколовскому[575]. Сейчас не помню, что вызвало такую необходимость. Он на меня производил очень хорошее впечатление. Впервые я с ним повстречался в 1944 году, когда мы готовились к какой-то операции и Соколовский делал о ней доклад. Он сразу произвел на меня благоприятное впечатление: доложил обоснованный оперативный план на высоком уровне и с глубоким знанием дела. С тех пор и доныне я отношусь к этому человеку с большим уважением. Да и всегда с уважением выслушивал его мнение, когда он работал начальником Генерального штаба после смерти Сталина.

Наши войска, перейдя в очередное наступление, вступили на территорию Польши, 1-й Белорусский фронт освободил в июле г. Хелм, потом Люблин. Новое Польское правительство – Польский комитет национального освобождения – переехало в Люблин и расположилось там. Мне Сталин сказал: «Вы поддерживайте контакт с поляками. У вас находится Василевская, и ей надо оказать всемерную поддержку». Я считал, что это абсолютно правильно, и сделал все, что было в наших силах. Когда новые польские руководители в чем-то нуждались и в случае, если они обращались именно к нам, мы старались, как могли, удовлетворить любые их просьбы.

У нас возник как раз тогда вопрос, какой установить порядок обмена населения Польши и УССР, с тем чтобы поляки, проживающие на Украине, переехали при желании в Польшу, а украинцы, проживающие в Польше, – на Украину. Это касалось, конечно, и Львова, куда мне пришлось тогда несколько раз выезжать. В это же время я был председателем Совета Народных Комиссаров УССР и секретарем ЦК КП(б)У. В данном качестве я несколько раз прилетал в Люблин, где мы вели переговоры с поляками и потом подписали соответствующее соглашение. Я подписывал его с советской стороны, а с польской – Берут. Белоруссия тоже вела переговоры, в Люблин приезжал Пономаренко, занимавший тот же пост в Белоруссии, что и я на Украине, – председателя Совета Народных Комиссаров БССР и секретаря ЦК КП(б)Б[576].

Когда я прилетел для подписания соглашения, стоял август, и у нас уже поспели арбузы. Собрались в Люблине различные польские лидеры и представители их партий. Я прилетел с дарами, привез, в частности, арбузы, угощал их арбузами и дынями. Для них всех это было тогда деликатесом. Они вообще не выращивали бахчевых культур. Это произвело на них хорошее впечатление. Вспоминаю в данной связи смешной инцидент. Там находился представитель левого крыла крестьянской партии, Витос, его брат был прежде лидером этой партии[577]. Сам он из кулаков, имел мельницу и был, что называется, себе на уме. Видимо, там просто использовали его фамилию. Он сотрудничал с нами, но с оглядкой, неискренне. И вот, когда мы обедали, я предложил ему дыню: «Вот, господин Витос, берите дыню. Называется этот сорт “колхозница”». Он посмотрел на меня, прищурив глаза, разрезал дыню и повторил: «Колхозница?» – «Да». – «Почему же, – спрашивает, – она не красного цвета?» Ну и ну, если дыня называется «колхозницей», то почему она должна быть красной? Он вроде бы хотел меня уколоть насмешкой. Конечно, он выступал против колхозов и против социализма, а пошел вместе с нами потому, что мы помогали освободить Польшу и изгнать немцев.

Впрочем, это были уже внутренние вопросы, относившиеся к нашим польским товарищам, Польской рабочей партии, которую возглавлял Гомулка, а позднее – Берут. Гомулки[578] в Люблине не было, он находился в Варшаве, в подполье. Всеми вопросами, о которых я говорю, занимался, как председатель нового правительства, Берут, а главнокомандующим Войска Польского был назначен генерал Роля-Жимерский[579]. Он хорошо относился к нам, и настроения у него были прокоммунистические, хотя он и не был коммунистом. У нас расхождений с ним не имелось. Правда, потом бедняга оказался в опале. На меня он производил доброе впечатление. В Польше он был позднее арестован и даже находился в заключении. Я не знаю, в чем он обвинялся. До меня доходили слухи, что его якобы обвинили в том, что он являлся иностранным агентом. Но это я передаю неточно. Очень хорошим другом был этот Жимерский. Я и по окончании войны поддерживал с ним добрые отношения, когда он стал в Польше уже маршалом.

Как я говорил выше, была достигнута договоренность между Советским правительством и поляками, какие области отойдут к Польше, а какие войдут в состав СССР. Среди районов, отходивших к Польше, часть была населена украинцами. Украинцы, жившие там, очень болезненно переживали это известие, особенно на Хелмщине. Хелмщина была в составе Российского государства до Первой мировой войны, и там существовало сильное влияние русских. Население же там было украинское. Тогда уполномоченным, кем-то вроде посла при новом правительстве Польши, был Булганин. Поэтому когда я прилетал в Люблин, то всегда останавливался у Булганина. Ведь мы с ним приятели. Я ему предложил: «Давай поедем в Хелм».

Поехали. Зашли в собор. Нас встретил священнослужитель, забитый такой человек. Мы были в генеральской форме, и он обратился к нам: «Вот, отдают Хелм Польше. Все соборы тут выстроены русскими, православными людьми. Теперь мы лишаемся всего». Он не просил, а со слезами на глазах доказывал, что это неправильно, что это несправедливо. Он хотел объединения с Советским Союзом, с Россией, чтобы сохранить православную церковь, чтобы собор не был приспособлен католиками под костел. Мы же просто посмотрели и уехали. Мы ведь уже знали, что этот вопрос решен, а вступать с ним в спор мы тоже не хотели.

Когда я побывал в Люблине, я в первый раз увидел те печи, в которых фашистами сжигались трупы заключенных. Там не Освенцим, там другой лагерь[580], но и в нем стояло несколько печей. Мы приехали с Булганиным как раз тогда, когда разрывали ямы с трупами. Жуткая была картина! Там стояли также сараи, в которых были навалены горы обуви. Я видел огромный сарай, заваленный женскими косами. Одним словом, все было немцами рассортировано и производило жуткое впечатление. Смотришь, и даже как-то не верится: неужели люди могли совершать такие преступления? Тогда как раз работала комиссия, которая производила расследование, все это осматривала и протоколировала. Но в первый раз я сам лично увидел такую жуткую картину. Потом я других таких мясорубок не осматривал, однако читал о них.

1-й Украинский фронт вышел на Вислу. Мне позвонил командующий войсками фронта Конев и сообщил, что такого-то числа мы будем наступать на сандомирском направлении к Висле. (Сандомир расположен на берегу Вислы в 200 км к югу от Варшавы и в 150 км к северу от Кракова. – С. Х.) «Приезжайте!» Я тотчас полетел туда. Меня тянуло познакомиться с делами и посмотреть на наступление. Главное – именно посмотреть, потому что я считал, что моего участия в рассмотрении и утверждении этой операции не требовалось. Все было продумано. Конев в то время пользовался полным доверием как хороший вояка, умеющий командовать и организовывать наступление войск. Прибыл я рано утром и еще затемно выехал на командный пункт к Коневу. В назначенный час началась артподготовка. Такого огня я ранее не видел. Особенно сильное впечатление произвели на меня массовые залпы эрэсов на заключительном этапе артподготовки. Буквально осветилось все поле, когда ударили эрэсы. Авиация наша действовала безнаказанно. У нас тут было уже полное господство в воздухе. Когда закончилась артиллерийская подготовка и наши войска двинулись вперед, мы вышли из командного пункта. Еще слышались только какие-то беспорядочные артиллерийские выстрелы.

Я спросил: «Далеко ли располагается от нас какой-нибудь командующий армией?» Конев: «Отсюда неподалеку командный пункт генерала Жадова»[581]. – «Я поеду к Жадову. Дайте мне проводника, чтобы не напороться на мины». Поехал к Жадову. Он находился на своем командном пункте. Спрашиваю его: «Что там перед вами, товарищ Жадов?» Отвечает: «Передо мной? Да вон поднялись наши солдаты и пошли вперед, как говорится, в рост, не кланяясь. Сопротивления почти нет. Огонь ведет лишь одно вражеское орудие, на левом фланге. Все, что осталось от противника живого, разбежалось». Такая была там, я бы сказал, радостная картина: мы выжили их, разбили, раздавили!

Теперь – об ином. Шел 1944 год. Стояла поздняя весна или же начало лета. Солнечным днем, каких в Киеве бывает много, я вдруг услышал гул и увидел, что летит большая группа самолетов, выстроившихся в колонну и необычно сверкавших белизной. Таких самолетов раньше я не видел. У нас имелись до войны белые самолеты, фронтовые бомбардировщики СБ. Но во время войны их было уже очень мало. Да эти и размерами были гораздо больше. Я понял, что это летят американские самолеты. Я читал, что в США создали «воздушные крепости». Они-то и летели в направлении Киева. Я, конечно, хотел думать, что это американские самолеты. Но возникла и тревога: черт их знает, может быть, это немцы летят? Самолеты пролетели несколько севернее Киева и взяли курс в сторону Полтавы. Уже потом я узнал, что по договоренности с президентом Рузвельтом была создана американская военно-воздушная база под Полтавой, где приземлялись американские самолеты[582]. Они вылетали из Африки, бомбили вражеские войска или военные объекты в Германии и садились у нас, заправлялись, загружались бомбами и опять летели на боевое задание. Это называлось «челночной работой» бомбардировочной авиации США.

Однажды немцы проследили, куда после бомбежки улетали американские самолеты. Видимо, как-то пристроились в хвост этим бомбардировщикам и точно разведали аэродром у Полтавы. Может быть, у немцев были там шпионы. Возможно, и то и другое. Одним словом, они узнали, что американская авиация базируется под Полтавой, и налетели на этот аэродром[583]. Мне докладывали, что немцы уничтожили там много самолетов, пострадало много людей. Главным образом наши люди, потому что обслуживающий персонал был наш, советский. Вот такой имел место эпизод. Потом мы частенько наблюдали, как эти самолеты летали над Киевом. Они вылетали ночью, а возвращались после бомбежки в светлое время.

Через штаб партизан Украины мы узнали, что бандеровцы создают собственные партизанские отряды. Нам точно сообщили, что базируются они в районе Ровно. Там глухие леса, глухое Полесье. В Полесье имелись наши большие украинские партизанские отряды. Командовал ими Бегма. Он умер где-то года два тому назад. Какое-то время перед войной он работал первым секретарем Ровенского обкома партии[584]. Поэтому его в войну туда и перебросили, с тем чтобы он организовал партизанские отряды. Действовал он хорошо. Он-то и сообщил, что рядом с ним в лесах находится очень крупный отряд бандеровцев, а возглавляет этот отряд Тарас Бульба. То есть вожак взял себе имя гоголевского героя. У Бегмы даже появились с ним контакты: приходили люди от них и приглашали наших к себе. Мы поручили Бегме поподробнее узнать, какие у бандеровцев планы, как они действуют и пр. Сказали, что можно пригласить самого Бульбу, если он, конечно, явится в ваш отряд. Приглашение было послано, но Бульба не пришел.

Когда мы более детально все разведали, то выяснилось, что бандеровские отряды просто стоят и ничего не делают, против немцев не действуют. Мы поняли, что они собирают у себя людей, недовольных немецкой оккупацией, которые могли бы прийти в наши, советские партизанские отряды. Они создали тем самым для таких людей отдушину и принимали к себе, но бездействовали. Мы определили, что они накапливают силы для борьбы против Красной Армии, но не тогда, когда она станет наступать и очищать от врага нашу территорию, а когда она уже продвинется вперед. Тогда-то они и развернут свои действия в нашем тылу.

Когда мы освободили Ровно, я поехал туда поговорить с Бегмой и с тем командующим, чьи войска освобождали Ровно. Я сейчас не помню, кто освобождал Ровно[585]. Я приехал в Ровно в конце зимы 1944 года. Поля были покрыты снегом, было холодно. Приехал я, поговорил с военными (штаба армии там не было, размещался штаб дивизии), и они мне рассказали, что противник пока невдалеке и ведет артиллерийский обстрел Ровно. Вечером я решил вернуться в Киев. Меня уговаривали остаться, но я не согласился. Выехал на север и направился вдоль нашей старой границы с Польшей.

В каком-то месте размещалась наша тыловая снабженческая база. Я приехал туда уже ночью. В помещении было страшно много народу. Окинул я всех взглядом и подумал: «Сколько же тут переодетых бандеровцев? И они тут подкармливаются, обогреваются, а заодно шпионят». Меня заранее предупредили, что хотя не было тревожных случаев, но замечено, что здесь орудуют бандеровские силы, поэтому дорога небезопасна. Тем не менее я решил той же ночью поехать дальше, чтобы там не ночевать. Приехал в какой-то городок на старой границе, где и заночевал. Вероятно, поступил правильно.

Летом и осенью 1944 года наши войска успешно продвигались на запад. Я теперь все реже бывал в штабе фронта: много было дел в республике. Хотя мне и хотелось, но не мог вырваться на фронт. А мне очень даже хотелось порою просто взглянуть на территории, которые мы освобождали. Это была уже не советская земля, а Польша. Наступил январь 1945 года. Мне позвонил Сталин: «Можете приехать?» Я: «Могу». – «Приезжайте. Вы очень нужны». Я сейчас же вылетел в Москву.

Сталин встретил меня в приподнятом настроении. Говорит: «Польские товарищи просят оказать им помощь в налаживании жизни и деятельности городских учреждений, особенно в налаживании водопровода и канализации, без чего города жить не могут. Освободили мы Варшаву, а они в беспомощном положении: вся Варшава в руинах, и они там ничего не могут сделать. А вы уже накопили опыт быстрого восстановления в освобожденных городах самого необходимого». Отвечаю: «Хорошо. С удовольствием поеду в Варшаву. Разрешите мне взять с собой инженера по коммунальному хозяйству и инженеров по электростанциям. В первую очередь надо дать электрическую энергию, воду и восстановить работу канализации: город не может жить без этих трех компонентов».

Я пригласил тогда с собой Страментова[586]. Я знал его как энергичного инженера-организатора. Потом пригласил инженеров по электростанциям, водопроводу и канализации. Этих людей я, кажется, взял в Москве, а может быть, кое-кого и из Киева, и вместе с ними вылетел в Варшаву. Тогда Временное польское правительство, Комитет национального освобождения, как раньше оно называлось, размещалось в пригороде Варшавы – Праге, на правом берегу Вислы. Премьером был Осубка-Моравский, секретарем ЦК Польской рабочей партии – Гомулка, а президентом Варшавы, как он тогда назывался, – Спыхальский, имевший звание генерала[587]. Он произвел на меня благоприятное впечатление: молодой, энергичный, деятельный человек. По образованию он инженер-архитектор. Получилось хорошее сочетание: архитектор стал главой восстанавливаемого города Варшавы.

Прежде Спыхальский занимал ответственные должности в Гвардии Людовой и Армии Людовой, созданных коммунистами Польши, и являлся одним из организаторов их вооруженных отрядов. Даже занимая гражданский пост президента столицы, Спыхальский ходил в военной форме. Президента Крайовой Рады Народовой Берута я встречал не раз и ранее, а со Спыхальским встретился в первый раз.

Мы условились, что наши инженеры вместе с польскими разобьются по участкам на группы. Одни взялись обследовать, в каком состоянии находится электростанция, сколь быстро можно ее восстановить и получить ток, другие принялись за водопровод, третьи – за канализацию. Все самое главное для людей. Расчистку города вели сами поляки, наших услуг тут не требовалось. Во главе всего дела я поставил теоретика и практика городского строительства Страментова. Он имел дело и с польскими специалистами, и с нашими. Конкретные вопросы, которые возникали, советские инженеры прежде всего обсуждали именно со Страментовым, а потом уже Страментов докладывал мне, и наши специалисты обсуждали далее ход работы с польскими товарищами. Вскоре мне доложили радостную весть: в электростанции, которая, по словам поляков, была полностью разбита, фактически разрушено только ее здание, а оборудование можно будет пустить, получим ток. Внешний осмотр показал, что машины на ходу. В таком же состоянии были механизмы, подающие воду, ее тоже можно быстро подать. И канализация не была как будто бы разрушена. Это было радостно слышать.

Когда спустя несколько дней детально обследовали состояние машин и опробовали турбины, я в шутку сказал Беруту: «Не отдадите ли в уплату за нашу консультацию и помощь половину энергии, которую мы восстановим в Варшаве, для Киева?» Тогда в Киеве с электричеством обстояло дело очень плохо, электростанция была разрушена. Хотя и был в городе свет, но не всюду. У поляков положение оказалось лучше, электростанция меньше разрушена. Варшава получила электричество, получила воду. Берут сиял, благодарил нас, просил передать благодарность Сталину. Он говорил очень искренне. Я считаю, что он был честным коммунистом, преданным делу марксизма-ленинизма. Но у него имелась та слабость, что он чересчур мягкий, добрый, доверчивый человек. Это приводило к осложнениям: люди, которые рядом с ним работали, нехорошо пользовались этими чертами его характера.

Берут порекомендовал мне: «Нашей партией руководит крупный деятель коммунистического движения товарищ Веслав, то есть Гомулка. Я хотел бы попросить вас подъехать к нему на квартиру, потому что он сильно болен и не выходит на улицу». Отвечаю: «Хорошо, с удовольствием поеду, познакомлюсь с ним». Мне дали проводника, и я отправился к Гомулке. Не помню, конечно, на какой он жил улице. Помню только большую комнату, мрачную и закопченную. Там стоял какой-то камелек, чтобы можно было согреться, печное отопление не работало. Его жена стирала белье, когда я пришел. Гомулка сидел в кресле, и щека у него была повязана черным платком. Поговорили. Гомулка тогда не особенно владел русским языком, но с ним все же можно было объясниться, да и переводчик помогал.

Товарищ Веслав рассказал, как он оценивает положение дел в стране и как организуется работа Рабочей партии. На меня Гомулка произвел впечатление человека с трезвым умом, знающего, с чего начать и как поставить деятельность партии, да и правительственных органов. Одним словом, произвел впечатление крупного политического и государственного деятеля. «Пока, – говорил он, – я болен, но вот я поднимусь, и скоро поднимусь, тогда включусь полностью». Когда я рассказывал Сталину о своей поездке, то сообщил и о Гомулке. Мы его прежде не знали. Мне неизвестно, слышал ли Сталин о нем. Наверное, тоже не слышал. Я дал ему высокую оценку и хорошо охарактеризовал его перед Сталиным.

Захотелось мне побывать в Лодзи. Лодзь уже была освобождена от фашистов. Лодзинские текстильные предприятия еще до Первой мировой войны славились на всю Россию (Варшава и Лодзь входили тогда в состав Российской империи). Лодзь – это крупный промышленный пролетарский центр. Вот почему мне хотелось взглянуть на нее. И я сказал об этом Гомулке. Он: «Хорошо, поезжайте». Видимо, польские руководители договорились между собой, потому что Осубка-Моравский предложил со своей стороны: «И я с вами поеду». Я ему: «Пожалуйста». Отправились мы на автомашине в Лодзь. Это довольно далеко от Варшавы, но дорога была очень хорошая. В пути я, конечно, видел разрушения, которые война принесла Польше, но особенно больших разрушений не заметил.

Прибыли в Лодзь, заехали в гостиницу, хорошо оборудованную, некогда богатую, но холодную: отопление не действовало, а мы должны были заночевать в этой гостинице. Здание нас не грело, а только защищало от ветра. Это был настоящий ледник, и мы, чтобы согреться, натянули на себя все одежды, которые у нас имелись под рукой. Вечером появился Роля-Жимерский, ужинали вместе. А на второй день осмотрели город. Лодзинские фабрики не работали. Вообще ничто в городе не функционировало, все было дезорганизовано, хотя разрушений в Лодзи я тоже не видел. Во всяком случае, таковые не запечатлелись в моей памяти. Сравнивая разрушенные Киев, Харьков, города и шахты Донбасса, Полтаву с тем, что я заметил здесь, я пришел к выводу, что Польша «отделалась» довольно легко, за исключением Варшавы.

Варшава лежала в руинах, сохранились целыми лишь отдельные дома. Люди жили в развалинах и в подвалах. Все было завалено щебенкой от развалившихся верхних этажей; люди делали лазы в руины, как-то устраивались там и жили. Я поднялся на самолете, чтобы осмотреть Варшаву с воздуха. Ведь трудно представить себе масштабы разрушений, когда едешь по улицам: и слева, и справа развалины – все равно что едешь в горах или меж скал. Когда я поднялся в воздух и сделал несколько кругов над Варшавой, то увидел ужасное зрелище: все разбито, особенно район гетто, где фашисты собрали евреев и там их уничтожили, разрушив там буквально все, что поддавалось разрушению. Другие районы города пострадали, может быть, меньше, но тоже лежали в развалинах.

В один из воскресных дней варшавяне организовали уборку улиц, чтобы обрести возможность пользоваться ими, ходить и ездить по ним. Берут предложил мне: «Давайте и мы поработаем, хотя бы символически». Мы пришли в отведенный заранее район, где уже собрались рабочие, служащие. Тогда их так не разделяли, а просто говорили обо всех – варшавяне, но не в том смысле, как мы говорим «киевляне», то есть жители Киева: нет, вкладывали в это слово особый общественный смысл. Приходили с плакатами и лозунгами, призывавшими восстановить полностью Варшаву. Приступили к делу. Работали все дружно, но люди питались плохо, и особых успехов трудно было ожидать. Мы тоже немного поработали, действительно – символически.

Вместе с Берутом были там Спыхальский и другие руководящие товарищи, всех и не помню сейчас. Особо запомнился мне лишь один пожилой человек. Мне сказали, что он по образованию архитектор. Тогда он входил в актив коммунистов, а потом как-то быстро сошел со сцены, и когда я позже приезжал в Варшаву, то его уже не встречал. Что с ним случилось? Он был заметно старше других. Может быть, годы сказались? У меня создалось о нем впечатление как об умном человеке, если судить по его высказываниям… Так я был приобщен Сталиным к восстановлению Варшавы сразу же после изгнания оттуда немцев. Мне было приятно уезжать из польской столицы, оставив после себя хорошо выполненную работу.

Полагаю, что польские специалисты могли все сделать сами и, видимо, сделали бы. Но меня послал Сталин. Значит, вопрос исчерпан. Впрочем, у нас действительно уже имелся необходимый опыт: мы восстанавливали Харьков, Донбасс, Киев, другие места, знали, с чего надо начинать. На нас уже не производил убийственного впечатления, морально мешающего работать, вид разрушенных городов. Посмотришь: да ведь все разрушено, все в развалинах, а городские машины совершенно непригодны к делу. Но расчистим, уберем, вытащим битый кирпич, удалим пыль, доберемся до починки машин и прочего городского хозяйства, восстановим… Глядишь – город обрел нормальный вид. Польские электростанции тоже быстро были восстановлены и стали давать электроэнергию, полностью удовлетворявшую нужды Варшавы, причем не только удовлетворявшую запросы города и промышленности, но даже с резервами.

Вернувшись в Москву, я доложил Сталину о результатах. Сталин остался очень доволен моим докладом. Ему было тоже приятно, что мы оказали Польше помощь и что это должно оставить хороший след в памяти польского народа, особенно жителей Варшавы. Конечно, Сталин не говорил мне о другом обстоятельстве, но я и сам понимал, что после советско-германских договоров 1939 года у поляков еще не затянулись слишком свежие раны, и Сталин хотел это как-то смягчить, сделав все возможное для того, чтобы облегчить Польше заживление былых ран.

Осубка-Моравский, как мне рассказали польские коммунисты, был пэпээсовцем, то есть членом социалистической партии, и к нему у них не было полного политического доверия. Но он все-таки, вместе с каким-то количеством других пэпээсовцев, пошел на сотрудничество с Польской рабочей партией и был выдвинут на высокий государственный пост премьера. Сам он из кооператоров, много занимался вопросами кооперации. Мне трудно о нем судить как о личности, хотя я встречался с ним и после войны. Он был тогда моим гостем. Это Сталин мне как-то порекомендовал: «Пригласите Осубку-Моравского с польской делегацией к себе на Украину и хорошо примите их». К нам приезжали тогда, помимо Осубки, Берман и, кажется, Минц[588]. Они побывали в Киеве, Запорожье, потом я слетал с ними в Одессу. Мы делали буквально все, чтобы расположить их в нашу пользу и создать хорошие условия для добрых взаимоотношений между руководством СССР и Польши, проложить дорогу к дружбе и взаимоуважению наших народов.

На фоне Берута и особенно Гомулки и Спыхальского Осубка не производил, впрочем, сильного впечатления. О Циранкевиче[589] я слышал уже тогда как о молодом, но видном деятеле ППС, однако сам его не видел. Его в 1945 году в Варшаве еще не было, так как он находился в гитлеровском концлагере. Я познакомился с ним позже. О Циранкевиче мне много говорила Василевская – замечательная полька, интересный человек, хороший писатель с сильной волей и глубоким умом политического деятеля. Я с большим уважением относился к ней, но в том разговоре она меня огорчила. Я сказал ей: «Ванда Львовна, сожалею, что скоро настанет время, когда мы с вами редко будем встречаться». – «Почему вы так думаете?» – спросила она со своим заметным польским акцентом. Она не очень-то владела русским языком. «Как почему? Польша освобождается, вскоре освободится Варшава, и вам, очевидно, надо будет переехать туда, чтобы руководить делами». А она в ту пору стояла во главе Союза польских патриотов, и Войско Польское подчинялось ей по идеологической линии. «Нет, – отвечает, – я из Киева никуда не уеду. Из Киева я уеду лишь тогда, когда Польша станет 17-й союзной республикой СССР» (в СССР входило тогда 16 союзных республик).

И она мне потом много раз это повторяла. И действительно, никуда из Киева не уехала. Я даже немного жалел, что не уехала, ибо чувствовал, то в Польше она была бы полезнее. Но, видимо, большим тормозом ее отъезда являлся Корнейчук[590]. Она сблизилась с Корнейчуком и вроде бы вышла за него замуж, хотя официально не оформила в государственном ведомстве этот брак. Ванда положительно влияла на Корнейчука и удерживала его от многих неверных поступков, особенно питейного свойства. В последнем Корнейчук всегда был несдержан. Правда, в первые дни войны и она сама злоупотребляла тем же. Видимо, от тяжелых переживаний: утрата Родины, отступление советских войск, потеря Украины. Потом она обрела прежнюю силу воли, сама взяла себя в руки и хорошо влияла на Корнейчука. Бывало, тот за обедом потянется ко второму бокалу коньяка, а Ванда только взглянет на него, и он отдергивает руку. Мне это нравилось. Это было полезно для них обоих.

Хочу коснуться также Варшавского восстания 1944 года. Об этом много писали. Говорили, что мы, советские, повинны в том, что восстание потерпело поражение. Политические деятели западных стран часто возвращались к этому эпизоду, чтобы восстановить поляков против СССР: вот, мол, русские не подали руку помощи, когда Бур-Коморовский[591] бился против немцев буквально рядом с советскими войсками. Коморовский был взят немцами в плен. Но, несмотря на то, что являлся организатором восстания в Варшаве в наиболее критический момент для немецких оккупационных войск в Польше, лично он отделался испугом, а потом на Западе активно действовал против Советского Союза и народной Польши.

Я сейчас могу высказать на этот счет лишь сугубо свои соображения. Каких-нибудь конкретных фактов насчет того, как решался вопрос о нашей помощи восставшим и насколько имели почву обвинения, которые Запад в данной связи бросал Сталину, не знаю и даже не могу утверждать, что они имели место, хотя противная сторона вполне могла их обосновать. Как складывались тогда общие обстоятельства?

Советские войска подошли к Варшаве, имея за собой новое польское правительство в Люблине. Польское эмигрантское правительство сидело в Лондоне, возглавлял его Миколайчик[592]. Естественно, что Запад, а главным образом Лондон, готовил свое правительство для Польши. Эти люди хотели, используя наши войска, нашу силу, нашу кровь, разгромить немцев и освободить Польшу, но чтобы Польша осталась капиталистической, прозападной страной. Они хотели лишить ее народ возможности построить новую, народную, социалистическую, рабоче-крестьянскую Польшу. Таков был замысел Черчилля. Естественно, Сталин в этом вопросе сердцем и душой был за то, чтобы Польша стала социалистической; если и не буквально советской по форме, то по существу; чтобы там взяли верх рабочий класс в союзе с крестьянством; чтобы там победила ленинская политика.

Когда наши войска подошли к Висле и в Варшаве вспыхнуло восстание, начался большой шум насчет того, что мы должны оказать варшавянам помощь. Но ведь шла война. Что такое оказать помощь? Там стояли немцы, они защищались, перед нами лежала широкая и глубокая река Висла. Тут не такое легкое дело: захотел и ворвался! Напомню, что когда мы подошли к Киеву, то тоже остановились перед Днепром. Надо было сначала попробовать переправиться через Днепр, а потом уж разгромить немецкие войска и выбить их из Киева. На это мы потратили немало времени. Я рассказывал, как мы два раза предпринимали наступательные операции с Букринского плацдарма, а потом вынуждены были перегруппироваться севернее и ударить с другого плацдарма.

Видимо, и здесь, перед Варшавой, у нас возникли такие же трудности. Варшаву брали не в лоб, не прямо переправлялись туда из Праги – пригорода Варшавы, а форсировали Вислу севернее, обошли Варшаву и вынудили немцев оставить город. Конкретных же условий тех дней, когда враг находился еще в Варшаве и мы как бы смотрели через реку друг на друга, находясь на разных берегах, я не знаю. Но я понимаю доводы и противной стороны. Она имела полную возможность вдолбить кое-кому в голову, что мы, советские, сознательно не предприняли никаких действий, потому что не в наших интересах было укреплять Бур-Коморовского. Ведь он потом воевал бы против нас в Варшаве, если бы мы не признали его власти. А мы бы, конечно, не признали ее.

Инспирировал же это восстание Черчилль через Миколайчика. Он хотел поставить нас перед фактом: мы пролили кровь, подошли к Варшаве, прогнали немцев, а в польской столице уже есть правительство страны во главе с Миколайчиком. Устранять существующее правительство – значит вызвать осложнения между союзниками, резкие трения, что, конечно, было нежелательно. Вот такой была там ситуация, как я ее понимаю. Но, повторяю, никаких фактических оснований той или иной версии не знаю.

Когда немцы были изгнаны оттуда, Миколайчик приехал в Варшаву и стал заместителем премьер-министра. Я с ним познакомился в Москве, когда польское руководство приезжало, чтобы побеседовать со Сталиным. Потом Сталин дал обед в его честь. Нужно сказать здесь правду, что Армия Крайова, которая создавалась людьми, возглавлявшимися Миколайчиком, была разветвленной и сильной. Потом мы с ней столкнулись, и она много нам принесла беспокойства. С действиями Армии Крайовой мы встретились еще во Львове.

Зимой 1944/45 года наши войска успешно продолжали наступление и вступили на территорию самой Германии. Я частенько перезванивался по телефону с командующим войсками 1-го Украинского фронта Коневым. Он держал меня в курсе дел, но какой-либо необходимости моего присутствия во фронтовом штабе, конечно, не имелось. А я был тогда по горло занят гражданскими делами на Украине, хотя меня тянуло, очень даже тянуло время от времени побыть с военными товарищами, послушать их, посмотреть на немецкую землю. Я никогда в Германии до того не был, а хотелось взглянуть в глаза немцам, прочесть на их лицах, как они переживают вступление наших войск на их землю, каково им отведывать войны, которую навязал нам Гитлер. Теперь война перенесена на территорию самой Германии, и немецкий народ страдает от того, что́ принес нам.

Могут сказать, что виноват Гитлер, а не немецкий народ. Это верно. Я это понимаю, и всегда понимал, и различал их. Немецкий народ был одурачен или опьянен шовинизмом (не знаю, какое выражение больше тут подходит; видимо, оба) и поддержал Гитлера. Если бы немецкий народ не поддержал Гитлера, то и Гитлер не удержался бы. Армия Германии не только воевала против нас, но и проявляла очень большое упорство в боях, а ведь состояла она из немцев. Выдвинутые Гитлером идеи завоевания жизненного пространства и господства немецкой нации, нацистский дурман ослепляли людей. Поэтому-то мне и хотелось посмотреть, как идет отрезвление немцев и вообще – идет ли оно.

Однажды я, созвонившись с Коневым, вылетел к нему. Штаб фронта находился в каком-то населенном пункте Германии, перед Одером. Наши войска вели бои в районе Бреслау. Бреслау был окружен, но немцы оказали там упорное сопротивление, шли довольно затяжные бои[593]. Я решил по прибытии в штаб фронта поговорить с командующим и с давними товарищами. Мне хотелось побывать в Силезии, ибо там действовала 38-я армия Москаленко. Потом я хотел проехать в 60-ю армию, которой командовал Курочкин[594]. Черняховский, который командовал ею раньше, был назначен командующим фронтом и в Восточной Пруссии погиб. Это был очень многообещающий молодой генерал[595].

Итак, я полетел в Германию. Командующий воздушной армией Красовский[596] сообщил мне, где можно приземлиться. Нас встретили и направили в штаб. Он находился в немецком поселке. Когда мы туда ехали, то было видно, что все дороги усыпаны пухом и перьями. Я спросил: «Что это значит?» – «А это, – объясняют, – немцы, когда отходили, бросали свое имущество, включая перины и подушки. Видимо, солдаты выпустили из них пух и использовали материю на портянки».

В районе расположения штаба я никаких немцев вообще не видел. Либо они бежали, либо были выселены. Мне знакомы немецкие постройки: стоит дом и тут же к нему примыкают конюшня, коровник, другие службы, посреди двора навозная яма. Я встречал такое устройство у колонистов на Украине, где издавна жили большие колонии немцев.

Из штаба я поехал к Курочкину и Москаленко. Не помню, у кого из них заночевал, однако помню, что штаб одной из армий был расположен в поселке какого-то рудника, у угольных копей. Я сравнивал их с донбасскими. Глазами шахтера тут был воистину рай земной. Копи – в лесу, прекрасное место, хорошие постройки для служащих и для рабочих, значительно лучшие бытовые условия, чем на шахтах, на которых работал мой отец и где я провел свои детство и юность.

Командующие армиями докладывали обстановку. Положение везде было блестящим: войска продвигаются вперед, настроение – лучше некуда, победа уже маячила перед глазами. Я, собственно говоря, и поехал-то больше взглянуть на условия жизни в Германии и встретиться с населением, а не заниматься военными делами. Но и тут я с населением тоже не встретился. Все или бежали, или были выселены. Как правило, мы и в собственной стране выселяли местных жителей из района, где размещался штаб. Действовали жесткие правила, установленные Сталиным на этот счет. Насколько они были необходимы, трудно сказать. Это делалось, чтобы не было рядом шпионов.

В это время снег оставался только в лесах, а остальная земля уже освободилась от него, и я увидел в полях огромное количество буртов. Спросил: «Это картофель?» Ведь немцы любят картофель и хорошо его выращивают. Они прямо в поле делали большие бурты, в которых картошка хранилась очень долго. Это я знал и по опытам, которые мы производили на Украине. Но не так, как я видел здесь. Вот уже сейчас, когда я пенсионер, вышел я как-то пройтись на лыжах. На поле грузили кормовую свеклу, она была забуртована еще осенью. И мне просто обидно было смотреть, как безграмотно и бесхозяйственно это было сделано. Огромное количество свеклы сгнило, потому что ее плохо забуртовали. Я сказал местным работникам: «Разве буртуют без доступа воздуха?» Они слегка прикрыли свеклу соломой, а потом набросали земли, не оставив никакой вентиляции. Конечно, все внутри задохнулось и сгнило. У немцев же было сделано по-немецки. Нужно отдать должное немецкой культуре земледелия, вообще высокой немецкой культуре. Я смотрел на их поля и завидовал, что у них все так хорошо. Картошки было много, а ведь шел 1945 год, год поражения Германии в войне.

Конев мне рассказал о дальнейших планах фронта. Он в это время уже ни на что не жаловался. Считал, что его войска дерутся хорошо и обеспечены всем, чем требуется, чтобы они могли успешно выполнять свои задачи. Я возвращался с фронта через Познань и еще какие-то города, которые теперь отходили к Польше. Эти города были побиты очень сильно. Потом поехал в Краков, откуда вернулся в Ужгород, а из Ужгорода прилетел в Киев.

По польской земле я решил ехать на автомашине. Когда же проехал, получше изучив на ходу обстановку, то понял, что сильно рисковал: наших войск там уже не было, дорожное движение было слабым, а Армия Крайова начинала разворачивать свои действия. Ближе к границе Советской Украины орудовали бандеровцы. Это было еще только начало, однако уже имелись случаи нападения на наших людей и их уничтожения, убийств партийного, государственного и особенно чекистского актива. Чекисты сами охотились за бандеровцами и сами же платили своей жизнью в борьбе с врагами Советского Союза.

О Кракове не могу сейчас сказать ничего иного, кроме того, что это был совершенно нетронутый город. Польские деятели ставили спасение Кракова в заслугу советским войскам. Об этом много писали. На пути от Кракова до Ужгорода я тоже не увидел больших разрушений, и у меня сложилось впечатление, что в результате быстрого продвижения наших войск, а также слабого сопротивления польской армии в 1939 году, когда тут наступали немцы, здесь не было затяжных боев и, следовательно, не появилось и крупных разрушений. То был последний раз, когда я вылетал в штаб фронта. Я порадовался тогда за ход событий вместе с командующим войсками фронта, командующими родами войск, командармами Москаленко и Курочкиным. Все они чувствовали себя на седьмом небе. Не просто «наша взяла»! Но мы уже близки к завершению войны, к полному разгрому гитлеровской армии; к нашему вступлению в Берлин, к победе! Это была награда нам за страдания, перенесенные страной ранее.

Я вернулся в Киев. Командующий войсками 1-го Белорусского фронта Жуков[597] мне тогда часто звонил. Мы поддерживали с ним дружеские связи. Он радовался по телефону: «Вот такой-сякой Гитлер, скоро я его в клетку посажу и привезу тебе. Когда буду его доставлять в Москву, то пошлю через Киев, чтобы ты тоже на него посмотрел». Я со своей стороны желал Жукову успеха и радовался вместе с ним. Я был уверен, что если командует войсками Жуков, то их наступление прочно обеспечено. Когда Германия капитулировала, Жуков мне опять позвонил: «Не могу выполнить своего обещания: погиб этот гад, и труп его сожгли. Мы нашли труп обгоревшим».

С Коневым я тоже разговаривал тогда по телефону, и он тоже рассказывал мне о своих делах. Но в это время я имел бо́льшую связь с Жуковым, чем с Коневым, потому что личные отношения у меня с Жуковым были более близкими. С Коневым я познакомился только во время войны, а до войны я его видел только один раз. Жуков же был командующим войсками Киевского Особого военного округа. Мы с ним встречались и по службе, и на дачу ко мне он заезжал, и на охоту мы ездили вместе. Так что у меня сложились с ним добрые отношения. Я относился к нему с большим уважением и высоко ценил его как командующего. Он заслужил того.

Когда завершилась великая эпопея войны народов СССР против гитлеровского нашествия, смешались воедино радость от уничтожения врага и высокое чувство морального удовлетворения от нашей победы. Фраза из Священного Писания, когда-то повторенная Александром Невским: «Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет», – в то время была у всех на устах и наконец-то воплотилась в жизнь в результате нашей победы. Когда я узнал, что Германия капитулировала, радость моя была невероятной. Да и все у нас радовались. Это многократно описано, и я лучше не скажу, чем было рассказано писателями и художниками о том, что имело место в Москве на Красной площади. Военных там буквально душили в объятиях радости. Победа! Всеобщее ликование! Целовались, обнимались, торжествовали. Я тоже переживал все это.

Хотя я хорошо знал Сталина и то, на что могу рассчитывать в ответ, но спешил позвонить ему и поздравить и его с победой. Позвонил. Меня быстро соединили, и Сталин снял трубку. Я его поздравляю: «Товарищ Сталин, разрешите поздравить вас с победой наших Вооруженных Сил, с победой нашего народа, с полным разгромом немецкой армии», и пр. Уж не помню дословно, что я тогда говорил. И что же? Сталин сказал мне в ответ какую-то грубость. Вроде того, что отнимаю у него время, обращаясь по такому вопросу. Ну, я просто остолбенел. Как это? Почему? Очень я тогда переживал и ругал себя: зачем я ему позвонил? Я ведь знал его характер и мог ожидать чего угодно. Знал, что он захочет показать мне, что происшедшее – уже пройденный этап, что он думает уже о новых великих делах. Поэтому, мол, чего там говорить о вчерашнем дне? Он теперь ломает себе голову о завтрашнем дне.

Я считаю, что это была актерская игра. Сталин очень умело и хорошо играл такую роль. А поскольку он был к тому же грубый человек (не я первый говорю о его грубости: еще Ленин, который отлично его знал, в своем завещании упомянул о грубости Сталина, о его нетерпимости), то вот так и получилось.

Я потом долго переживал происшедшее. Как же так? Что же он, действительно лишен всякого чувства радости? Или притворяется? Но ведь не лишен он чувства страха! Я видел, в каком состоянии находился Сталин в первые дни войны. Он тогда был совершенно деморализован: какая-то бесформенная протоплазма. Он чуть не отказался от своих постов, от активных действий. А членам Политбюро высказал такие слова: «Ленин создал наше государство, мы же его про… Все погибло. Я ухожу». Сел в машину и уехал из Кремля к себе на дачу. Потом за ним поехали туда, как рассказывал мне позднее Берия, уговаривали его, призывали, чтобы он обрел прежние силы и приступил к деятельности, потому что победа возможна, не все потеряно, у нас остались еще огромная территория и большие ресурсы.

И вот наконец долгожданная победа! Но сейчас он вроде бы не радуется. Показывает: «Что это ты меня поздравляешь? Я-то заранее знал, что именно так будет». Однако я-то видел его и в другой ситуации и твердо знал, что он в свое время так не думал, а думал даже хуже, чем лица из его окружения. А тут он теперь такое отмочил коленце: не принял поздравления…

Послевоенные размышления

На 24 июня 1945 года в Москве был назначен Парад Победы. Я тоже приехал в Москву. Мне хотелось посмотреть, как пройдут войска по Красной площади, порадоваться вместе со всем народом в столице нашей Родины. Не помню, звонил ли мне Сталин, чтобы я приехал, или же я сам просто взял да поехал. Прибыл к нам Эйзенхауэр[598]. Он тоже стоял тогда на Мавзолее. В тот раз я впервые встретился с Эйзенхауэром, в ту пору еще не президентом США, а верховным главнокомандующим силами союзников в Западной Европе.

Как прошел парад, не мне сейчас описывать. Его видели многие, он запечатлен в кинокартинах и художниками. Это действительно был парад большой радости. Потом Сталиным был дан обед. Там находился и Эйзенхауэр, и все наши видные военные. Английского командующего, кажется, не было. У Сталина сложились хорошие отношения с Эйзенхауэром и еще лучше с Рузвельтом. С Черчиллем же были плохие отношения и очень скверные с Монтгомери[599]. Сталин относился к нему плохо, и я считаю, что для того имелись у Сталина большие основания.

Хочу высказать здесь свою точку зрения на наши взаимоотношения с союзниками, с которыми мы вместе воевали против гитлеровской Германии. Франция почти не воевала после 1940 года, а вскоре после своего освобождения вышла из масштабной войны в связи с ее окончанием. Реально оставались боевыми союзниками на протяжении 1941–1945 годов США и Англия. Я считаю, что большую роль в ходе войны сыграл Черчилль. Он понял угрозу, нависшую над Англией, и делал все, чтобы натравить немцев на Советский Союз, втянуть СССР в войну против Германии. А когда Гитлер счел возможным напасть на нас, Черчилль первым заявил, что Англии необходимо заключить договор с СССР, чтобы объединить наши военные усилия. Сталин поступил правильно: он принял это предложение, и установились соответствующие контакты, которые были оформлены договорами. Спустя какое-то время вступили в войну США. Сложилась коалиция трех великих держав: Советского Союза, США и Англии.

Япония выступила в конце 1941 года против США, Англии, Нидерландов и других стран, которые имели свои колонии в Азии и на Тихом океане. Тут уже мы получили военное облегчение, смогли использовать наши войска с Дальнего Востока и обрели уверенность в том, что Япония не будет воевать против нас. Теперь наш Дальний Восток уже не находился под непосредственной угрозой. Это создавало возможности для маневра, для лучшего использования наших вооруженных сил, хотя и тогда мы должны были учитывать возможность какого-то удара со стороны Японии. Япония же вначале успешно наступала и была уверена, что скоро добьется решающей победы. Но это были «неразумные победы», и, когда она застряла в войне и американцы остановили ее продвижение, стало видно, что Япония не в состоянии организовать нападение на Советский Союз.

Англия и США делали все, чтобы оказать нам материальную помощь всех видов, главным образом военную – вооружением и другим материальным обеспечением, нужным для ведения войны. Мы получили очень существенную помощь. Это было, конечно, не великодушие со стороны Англии и США и не то, что они хотели помочь народам Советского Союза, вовсе нет. Они оказывали нам помощь, чтобы мы перемалывали живую силу общего врага. Таким образом, они нашими руками, нашей кровью воевали против гитлеровской Германии. Они платили нам, чтобы мы могли продолжать воевать, платили вооружением и материалами. С их точки зрения, это было разумно. И это действительно было разумно, да и нам выгодно. Ведь нам тогда приходилось тяжело, мы платили очень дорогую цену в войне, но вынуждены были это делать, потому что иначе воевать были неспособны. Тут возник взаимный интерес, и у нас установились и налаживались далее хорошие отношения и обоюдное доверие.

Хотел бы высказать свое мнение и рассказать в обнаженной форме насчет мнения Сталина по вопросу, смогли бы Красная Армия, Советский Союз без помощи со стороны США и Англии справиться с гитлеровской Германией и выжить в войне. Прежде всего хочу сказать о словах Сталина, которые он несколько раз повторял, когда мы вели между собой «вольные беседы». Он прямо говорил, что если бы США нам не помогли, то мы бы эту войну не выиграли: один на один с гитлеровской Германией мы не выдержали бы ее натиска и проиграли войну. Этой темы официально у нас никто не затрагивал, и Сталин нигде, я думаю, не оставил письменных следов своего мнения, но я заявляю тут, что он несколько раз в разговорах со мной отмечал это обстоятельство. Он не вел специально разговоров по этому вопросу, но когда возникала беседа непринужденного характера, перебирались международные вопросы прошлого и настоящего и когда мы возвращались к пройденному этапу войны, то он это высказывал.

От Сталина трудно было ожидать объективности. Он был человеком очень субъективным. Да и вообще в политике, между прочим, субъективизм, личность играют большую роль. Иной раз бывает полезно оценить, что было сделано правильно, подойти объективно к прошлому, взвесить все влиявшие на дело факторы, с тем чтобы вернее оценить пройденный этап и на будущее находить правильные решения. В данном случае считаю, что заключение Сталина было правильным. Когда я слушал его, то полностью был с ним согласен, а сейчас – тем более. Поэтому хочу аргументировать со своей стороны то, что говорил Сталин, и то, что я сам тогда видел и понимал.

Как протекала война? Надо войти в наше положение, мысленно проанализировать пройденный нами путь после нападения Германии, особенно после того, как Гитлер вынудил нас оставить Белоруссию, Украину и огромные области Российской Федерации, включая Северный Кавказ с его нефтеносными районами. Правда, основные нефтеносные районы оставались там в наших руках, но они были фактически выведены из строя, оборудование демонтировано, прекратились добыча и переработка нефти[600]. Сложились тяжелые условия для промышленности. Кроме того, мы лишились возможности экономически использовать территории, которые достались противнику.

Возьмем хотя бы Украину. Какой удельный вес в СССР занимала в 1941 году украинская металлургия? Я сейчас не имею статистических данных, но думаю, что тогда Украина вырабатывала как минимум 50 % всей стали, если не больше[601]; занимала ведущее место по добыче угля; имела большой удельный вес в производстве хлеба, овощей, мяса. Мощными были украинская машиностроительная промышленность, химия.

Была фактически выведена из строя ленинградская промышленность: судостроение, танкостроение, приборостроение. Это была промышленность с высококвалифицированными рабочими и большим количеством научно-исследовательских институтов, мозговой центр всей технической мысли Советского Союза. Он был парализован и дезорганизован, реально блокирован. Вопрос стоял уже не о производстве, а о том, как людям выжить физически. Много тысяч ленинградцев умерло, лишь частично они эвакуировались. Стала работать с перебоями горьковская промышленность, ибо попала в сферу действия немецкой авиации. Московская промышленность тоже была дезорганизована. Производство самолетов вывели из Москвы, производство моторов – тоже, производство автомашин в Москве прекратилось. Да мало ли что делала Москва с ее мощным квалифицированным потенциалом?

Харьков: крупнейший тракторный завод, второй в СССР по силе после Сталинградского; потом машиностроительные, паровозостроительные заводы. Харьковская промышленность давала много средств ведения войны, и все это осталось в руках противника. Воронеж – крупный промышленный город. Там большой авиационный завод, и он тоже фактически прекратил производство: не тогда, когда противник вторгся в Воронеж, а еще ранее его оборудование было вывезено, завод же использовался как мастерские фронтового значения для ремонта самолетов, а не их производства.

Мы лишились самых мощных баз по производству самолетов, танков, моторов для тракторов и автомашин. А Сталинградский тракторный завод? Мы и его потеряли. Там же находился крупнейший орудийный завод, который давал легкую и тяжелую артиллерию для армии и военно-морского флота, включая береговую артиллерию дальнего боя. Можете себе представить, какая надвинулась на нас катастрофа? Мы оказались без средств передвижения, у нас не стало заводов, которые обеспечивали нас автомобильным транспортом, особенно тягачами, без которых нельзя воевать. Нет тяги! Приходилось ориентироваться на лошадей, возвращаться в прошлое. Значительная часть артиллерии у нас перешла на конную тягу. Кроме нас, в эту войну только румыны воевали с артиллерией, которая передвигалась на волах. Значит, и нам полностью переходить на волов и лошадей? Вот какое возникло положение.

При современной технике и современном вооружении немецкой армии, когда немцы захватили почти всю Европу с ее промышленным потенциалом, создавалась тяжелая для нас ситуация. Если оглянуться, то скажу, что, когда мы отступали, я не мог представить себе, как же мы сумеем выйти из этого положения. Часть оборудования эвакуировали на восток, но еще надо найти помещение, установить и смонтировать оборудование, а это требует большого времени. Наши люди героически справились с такими трудностями. Они творили чудеса. Порой буквально в сараях монтировали оборудование и приступали к производству вооружения. Но, как бы там ни было, потеря времени была неизбежна.

Тут американцы и англичане предприняли усилия, чтобы не дать нам выйти из строя, чтобы противник не разгромил нас, чтобы мы не оставались беспомощными. Они нам давали самолеты, автомашины, вооружение. Когда я увидел машины, которые мы стали получать, то глазам своим не поверил. А мы их получали в довольно-таки большом количестве. Эти цифры у нас пока что не опубликованы. Их хранителем, если не в письменных материалах, то в памяти, является сейчас Микоян. Он выполнял соответствующие функции представителя СССР, имел дело с США и Англией при получении по ленд-лизу военного снаряжения и промышленного оборудования. Ленд-лиз – это особый кредит военного времени, за который предусматривалось рассчитываться на льготных условиях после окончания войны.

Одним словом, к нам потекли всякие товары. Как-то Анастас Иванович рассказал, сколько он получил дюралюминия, стали, бензина, самолетов, материалов для производства самолетов, сколько другого военного имущества и вооружения. Это была очень существенная помощь. Прежде всего автомашины. Мы обрели возможность обеспечить подвижность наших войск, что в современных условиях является решающим условием для успешной войны. Немцы против Франции и против нас широко использовали подвижность своих войск, наносили удары рассекающими клиньями, а потом окружали наши войска, уничтожали их или пленили и двигались дальше, совершая марши на большую глубину для нового окружения. Они наводили панику на гражданское население, да и военные были напуганы, подвержены боязни окружения. Это затем нашло, между прочим, отражение в нашей военной и художественной литературе.

А дальняя бомбардировочная авиация? В начале войны мы фактически ее не имели. Она была у нас, так сказать, символической. Иной раз несколько самолетов добирались до Берлина. Но это же не систематическая бомбежка. Такой бомбежкой нельзя нарушить производственный потенциал противника. Это была капля в море, булавочные уколы, а были нужны мощные налеты на промышленные центры. У нас для этого не было возможностей. Я уж не говорю о том, что, когда мы отступили и Ленинград остался в окружении, то потеряли возможность бомбить административный центр Германии – Берлин (только Балтийский флот обладал самолетами, способными долететь до столицы Германии), не говоря уже о районах Западной Германии. Они находились в безопасности, и мы для них никакой угрозы не представляли. Другое дело – налеты английской авиации. А когда вступили в войну США, которые поставили свою промышленность на рельсы удовлетворения запросов войны, то огромный потенциал американской промышленности создал реальную угрозу для Германии. Думаю, что Гитлер, видимо, представлял себе, что это – начало его конца.

Вот я ссылаюсь тут на Сталина, критикую его. Но деятельность Сталина имела две стороны. Он делал много хорошего и полезного для нашей страны, это всеми признавалось, и я это сейчас тоже признаю. Но как человек, который был поставлен на такой высокий пост, который я занимал, я должен был все анализировать, вскрывать недостатки, промахи и злоупотребления властью, превышение этой власти со стороны Сталина. Вот одна сторона дела. Теперь я беру и другую сторону, положительную. Сталин, когда США вступили в войну, сказал в беседе: «Ну, сейчас пойдет война моторов». Но он говорил это и раньше. Были ли это его собственные слова или они были сказаны кем-то до него, не знаю. Ясно, однако, каждому среднеразвитому человеку, что война сейчас, на современном этапе, действительно война моторов. У кого больше моторов, у кого больше возможностей держать эти моторы на ходу, то есть иметь в достаточном количестве горючее, тот и выиграет войну. Конечно, США, у которых совершенно исключалось всякое нарушение их промышленной деятельности, имели огромный экономический потенциал и такие возможности. И они эти возможности использовали.

А нам это было выгодно с точки зрения поставки материалов и вооружения. Конечно, поставки обогащали капиталистов, на них наживались монополии США. Но они помогали нам. США создали мощные воздушные силы. У них появился самолет «летающая крепость», замечательный самолет, лучший в мире. Американцы на таких самолетах вторгались в воздушное пространство противника даже без сопровождения истребителей, а наши бомбардировщики могли так поступать только ночью, днем же должны были иметь прикрытие. Без прикрытия они могли действовать в пределах фронта, используя внезапность нападения. И мы несли довольно тяжелые потери от зенитной артиллерии и истребительной авиации немцев. Американцы же без прикрытия налетали на территорию противника и подвергали бомбардировке его промышленные центры, что имело огромное значение. Эти самолеты были вооружены крупнокалиберными пулеметами – хвостовыми, бортовыми и лобовыми.

В 1943 году, когда мы наступали под Киевом, авиация у противника была уже довольно жиденькая и не представляла такой серьезной силы, как в начале войны. В 1944 году я редко выезжал на фронт. Но я вообще не слышал жалоб, что немецкая авиация не дает нам покоя. Мои фронтовые приятели (с ними я поддерживал телефонную связь, они приезжали в Киев или я иной раз приезжал на фронт) говорили: «Вы не можете себе даже представить, сейчас мы ездим и днем, и ночью, и нас авиация противника не беспокоит». Чья это была заслуга? Американской авиации. Она вывела из строя немецкие заводы, которые производили самолеты. Металл у немцев был, и бензин имелся, но разрушены были авиационные заводы. Разве этого мало? Разве маленькая помощь? И другие их заводы, которые производили вооружение, США очень настойчиво, упорно и со знанием дела разрушали. Это была большая поддержка нам. А помощь, которую мы получали в виде готовых танков? Помню, получили мы английские танки под Сталинградом (сейчас уже забыл их название). Их боевые качества были невысокими, но это все же был танк. Пехотинец был прикрыт броней, смелее шел в атаку и лучше наносил удары по врагу. Эти танки уступали нашим по броне, но в ходовой части превосходили их.

В этой связи вспоминаю возмутительные случаи с нашими танками. Во время Сталинградской битвы получили мы танки, а они, не пройдя и 100 километров, остановились в пути, у них вышла из строя ходовая часть. Я тогда написал записку Сталину, и Сталин принял суровые меры. В частности, сделал перестановку в руководстве, ответственным за производство танков был назначен Малышев[602]. Заострили внимание на качестве ходовой части танков, а не только на их количестве. Но ее качество оставалось отвратительным. Зимой 1943 года, когда немцы стремились прорвать кольцо окружения вокруг Сталинграда, пришла к нам гвардейская армия Малиновского. В ней имелось три корпуса, а в каждом корпусе – по танковому полку. И из этих танковых полков ни один не вышел на линию фронта: все танки стояли на дорогах и ждали, пока их приведут в подвижное состояние. Если бы дошел хоть один танк из трех, то мы имели бы танковый полк, а так не получилось ни одного полка в результате низкого качества производства. А ведь воевать надо было! Противник имел достаточно вооружения. Оно было порой хуже нашего, но его было значительно больше. Да и не все у немцев было хуже нашего. Простой патриотизм – он больно бьет, если на нем основывать политику и не анализировать факты. Следовательно, и на будущее нельзя строить иллюзий, а надо исходить из реальных фактов.

У нас нет соответствующих сведений. Они не появились в печати из-за чувства ложного стыда. Это неправильно. Считаю, что было бы полезно, если бы такие работы были опубликованы. Может быть, даже подготовлены каким-то научным институтом, который провел бы глубокий научный анализ былого. Надо изучать прошлое, чтобы не допускать тех ошибок, которые были допущены раньше, и исключить их в настоящем и будущем. К сожалению, Сталин в то время уже стоял на неправильных позициях. Он многое признавал, но сам перед собой, в туалете. А высказать это где-то публично, чтобы другие услышали, он считал унизительным. Нет, это не унижение! Признание заслуг своего партнера не принижает наших заслуг. Наоборот, объективное заявление подняло бы нас еще выше в глазах всех народов и ни в какой степени не принизило бы наших достоинств, наших успехов, наших побед, значения тех решающих ударов, которые мы нанесли по общему врагу. Но это было для Сталина невозможно. Он старался прикрыть нашу слабость, полагая, что это делает нас как бы сильнее противника: пусть нас больше боятся. Это глупый вывод, неправильный. Противника не обманешь: он умеет считать, умеет анализировать, а наш народ все понял бы правильно.

Возможно, Сталин боялся, что откровенность в этом вопросе когда-то обернется и против него: почему не предвидел? Это уже другой вопрос. Думаю, что надо было бы пойти на откровенное признание, не щадить себя, потому что лучшая помощь стране и делу, которому ты служишь, – не прикрывать недостатки, а вскрывать их, даже с болью, чтобы народ все увидел. Тогда народ правильно поймет тебя, оценит и поддержит, если нужно, то и простит ошибки, которые были допущены. Если люди искренне анализируют ошибки, следовательно, они не будут их повторять. Могут сказать: «Вот Хрущев критикует Сталина, а сам в этих вопросах анализа и критики на Сталина же и ссылается». Верно. Впрочем, полагаю, что мои товарищи, с которыми я вместе работал под руководством Сталина, тоже оставят какие-то воспоминания. Если они будут объективны, то не побоятся перед историей рассказать о недостатках Сталина, обо всем том, что они знали. Сталин же то, о чем я сейчас рассказываю, обычно говорил не один на один, а и в беседах, в которых участвовало 5, 7, 10 человек. Не все члены Политбюро принимали обычно участие в заседаниях Сталина. Сталин всегда выбирал какую-то группу, которую он приближал к себе, а какую-то группу как бы в порядке наказания некоторое время не приглашал. В такую группу мог попасть кто угодно. Одних он приглашает сегодня, а завтра пригласит тех, которых не приглашал вчера.

То, о чем говорил Сталин на этих заседаниях, являлось правильным, глубоким и трезвым признанием на основе сопоставления всех фактов, определяющих, быть нам на свете или не быть, победить или же проиграть войну. Когда там Сталин хорошо оценивал роль наших союзников, я был абсолютно согласен с ним и считал, что это – правильный анализ фактов. Сказать это никогда не поздно. Ведь новое поколение, которое сменит современное руководство страной, обязательно осмелится объективно осветить начало войны. Сейчас это уже не имеет принципиального значения. Все равно наши вчерашние союзники сегодня стали нашими противниками. Признание их помощи нам с точки зрения материального обеспечения и вооружения в то время не отражает нынешнего состояния дел, потому что сейчас мы находимся в другом положении. Шутка ли сказать, дожили до такого времени, когда нас считают второй державой по промышленному потенциалу в мире! Мы действительно являемся такой державой.

Мне британский премьер Макмиллан[603], когда я в свое время беседовал с ним, говорил: «Ну что сейчас Англия? Англия сейчас уже не та, когда она была владычицей морей и определяла мировую политику. Теперь все решают две страны – США и СССР». Почти в таких же выражениях мне сказал это де Голль, президент Франции, человек трезвого ума. Он сказал: «Господин Хрущев, сейчас США и Советский Союз – вот два великих государства. Франция не имеет того величия, какое имела в прошлом. Теперь она уже не может определять мировую политику». Таково признание нашей мощи, нашей роли и значения в мировой политике. Поэтому нисколько не умалило бы нашего достоинства признание, что в прошлом эти страны оказали нам такую помощь, которая существенно повлияла на исход войны.

Повторяю: они оказали нам помощь не ради победы дела социализма, идей марксизма-ленинизма. Для них стоял вопрос о жизни или смерти. Они нам помогали для того, чтобы наша армия не пала под ударами гитлеровской Германии, а, опираясь на более современное вооружение, перемалывала бы живую силу врага, тем самым ослабляя и себя. Это ведь тоже было в интересах наших союзников. Они хотели выбрать подходящее время и активно включиться в войну против Германии тогда, когда Советский Союз уже не обладал бы мощью и не занимал бы решающего положения при решении мировых проблем после разгрома Германии. Поэтому их помощь – это не любовь к нашему народу и не проявление уважения к нашей государственной системе, а результат трезвого взвешивания возникшего тогда положения для западных стран.

Ситуация сложилась так, что мы стали союзниками с ними, чтобы выиграть эту войну против общего врага. Англия и США хотели воспользоваться ситуацией и использовать наши государственные и главным образом людские ресурсы, с тем чтобы чужими руками перемолоть силы общего врага, добиться победы и получить возможность самим вершить судьбы мира. Этим они и руководствовались, когда помогали нам. Они не стыдились того, что идут на союз с социалистическим государством – заклятым врагом капитализма. И Сталин, нужно отдать ему должное, тоже пошел на это. Конечно, не от хорошей жизни, а потому, что иного выхода не было, никакого выбора не было. Но это был путь к спасению. Единственный путь, чтобы выжить и выиграть войну. Так я оцениваю этот вопрос, и такое же мнение я слышал от Сталина. Он подробно не разбирал тот период войны. Но не требуется больших усилий, чтобы прийти к такому заключению. Он понимал это и говорил об этом.

Я надеюсь, что моя точка зрения найдет отражение в исследованиях тех историков, которые попробуют объективно разобраться в обстановке, сложившейся в 1941–1943 годах. Впрочем, и в 1944–1945 годах американцы многое нам давали. Уже после войны Жданов съездил в США, и мне сказали, что после этого по ленд-лизу мы получили мощный прокатный американский стан и этот стан решено смонтировать на заводе им. Ильича в Мариуполе, потом этот город назвали Жданов[604]. Я туда съездил. На монтаже работали японцы. Монтаж был организован узлами, чтобы быстрее ввести стан в строй. Помню, говорил я с японцами, спрашивал об их жизни. Потом мы шутили над тем, что нам пленные японские солдаты отвечали: они приехали сюда помогать русским, их прислал помогать микадо. Они считали себя не пленными, а посланцами микадо (императора).

Итак, мы получали от союзников оборудование, корабли, много военного снаряжения. Это сыграло важную роль в войне. Почти вся наша артиллерия была на американской тяге. Как-то уже после смерти Сталина я предложил: «Давайте все машины, которые мы производим, дадим нашим военным, потому что просто неприлично смотреть: идет парад, а тягачи – американские». Почти вся наша военная техника, которая стояла в ГДР, тоже была на американских «студебеккерах». Это неудобно, это для нас позор. Уже сколько лет прошло, как кончилась война, а мы все еще ездим на американской технике.

Хочу тут подчеркнуть, какое количество этих машин и какого качества мы получили. Представьте, как без них мы бы наступали? Как двигались бы от Сталинграда до Берлина? Я не представляю себе. Наши потери были бы колоссальными, потому что не было бы никакой маневренности у наших войск. Кроме того, мы получали много стали и дюралюминия. Наша промышленность была подорвана, частично оставлена врагу. В этих условиях помощь от США имела очень большое значение.

В оказании нам помощи проявили большое упорство и англичане. Они доставляли грузы кораблями в Мурманск и несли при этом большие потери. Там пролег длинный путь, на котором безнаказанно разгуливали немецкие подводные лодки. Германия захватила Норвегию и подошла вплотную к нашему Мурманску. Поэтому многие машины англичане и американцы перегоняли к нам и через Иран[605]. Это было гораздо выгоднее, потому что южный путь был безопасен. Корабли разгружались в Персидском заливе, а дальше машины своим ходом двигались к нам. Кроме того, самолеты из США летели своим ходом через Аляску, Чукотку и Сибирь. Там получились довольно большие грузопотоки.

Конечно, это не все полностью решало, но без этого не оказалось бы и главного решения дела. Из крови наших бойцов и техники со стороны США и Англии в совокупности складывалось обеспечение победы, обеспечение действий Красной Армии, которая дралась и наносила сильнейшие потери нашему общему врагу. Продукты питания мы тоже получали тогда в большом количестве. Ходило немало анекдотов, в том числе неприличных, об американской тушенке. И все-таки она была вкусной. Много появилось на этот счет прибауток, но тушенку-то мы ели. Без нее нам было бы очень трудно кормить армию. Ведь мы потеряли самые плодородные земли – Украину и Северный Кавказ. Это надо себе представить, как трудно было в таких условиях организовать обеспечение продовольствием всей страны.

Кроме того, мы получили от союзников много новых технических устройств, о которых вообще не имели понятия. Для противовоздушных сил мы получили электронный прибор – радиолокатор. Командующий военно-воздушными силами говорил мне, что этот аппарат прибыл из Англии. Раньше мы оборудовали противовоздушную оборону из приборов только прожекторами и «слухачами», довольно грубыми и сложными. О современном электронном оборудовании мы и понятия не имели, англичане же его имели и какое-то количество передали нам. На командном авиапункте меня обучали военные, как можно следить за авиацией противника по экрану этого аппарата.

Одним словом, надо честно признать вклад наших союзников в разгром Гитлера. Нельзя хвастать: вот мы шашки вынули и победили, а они пришли к шапочному разбору. Такая точка зрения верна, если рассматривать лишь вклад союзников с точки зрения высадки десантников, то есть непосредственного участия американских и английских войск в борьбе против Германии на Европейском континенте. Тут будет верно. Но техника и материалы, которыми они помогали нам, – другой вопрос. Если бы они не помогали, то мы бы не победили, не выиграли эту войну, потому что понесли слишком большие потери в первые дни войны. Теперь – о десантах союзников. Мы ждали второго фронта в Европе в 1942 году и в 1943 году. Особенно он был нужен в 1942 году, когда нам приходилось очень тяжело. Я говорю в основном о нашем участке – Юго-Западном и Южном фронтах, где в 1942 году наносился врагом главный удар. Противник поставил задачу лишить нас нефти и пробиться через Кавказ в Иран. Он был недалек от реализации своих планов. Конечно, если бы наши союзники высадили десант именно тогда, то наши потери были бы гораздо меньшими.

Сейчас мне трудно судить о намерениях союзников в то время. Было ли решение не высаживать десант продиктовано желанием переложить еще больший груз на плечи Советского Союза и еще больше нас обескровить? Этого я не исключаю. Или же было так, как они нам объясняли: что они еще недостаточно подготовлены, что у них еще недостаточно развито производство вооружения и они не готовы к высадке мощного десанта? Что им нужно еще какое-то время? Думаю, что имело место и то и другое, но больше первого. Больше было желания обескровить нас, обескровить своего союзника, с тем чтобы включиться в войну как следует уже на завершающем этапе и потом вершить судьбы мира. Воспользоваться результатами войны и навязать всем свою волю: не только врагу, но и союзнику. Это я вполне допускаю. И это, видимо, сыграло немалую роль.

Если рассматривать с классовых позиций, то союзникам было неинтересно усиливать нас. Их интересы заключались в том, чтобы своевременно использовать СССР, несмотря на то что он базируется на социалистических принципах. Так уж сложилась наша общая судьба, что нам понадобилось объединить свои усилия. Каждый из нас поодиночке или совсем не смог бы выиграть войну, или же выиграл бы, но с гигантскими потерями и очень большой затяжкой во времени. Поэтому стороны шли на такой союз и, прилагая совместные усилия в борьбе против общего врага, оставались в то же время на своих классовых позициях.

Мы тоже считали, что нам было бы полезно стать значительно сильнее своих союзников к концу войны, чтобы наш голос звучал еще внушительнее при решении международных вопросов. Если бы это удалось, то не так был бы решен вопрос о Германии, как он был решен в Потсдаме. В Потсдаме решение явилось компромиссным. Оно основывалось на соотношении сил, которое сложилось к концу войны. Особенно сказалось это на статусе Берлина и Вены. Эти города находились в зоне, которую занимали советские войска. Казалось бы, эти города должны целиком входить в нашу зону. Однако союзники целиком нам их не отдали. Эти города были разделены на четыре сектора: мы получили четвертую часть, а три части получили Англия, США и Франция. Это тоже свидетельствует о соотношении сил, которое сложилось к концу войны.

О многом, конечно, американцы и англичане думали еще тогда, когда пошли на союз с нами. Особенно стала эта проблема беспокоить их, когда наша армия выдержала немецкий удар и при напряжении всех сил перешла в наступление, весьма устойчиво чувствуя себя на всех фронтах. Когда мы уже двигались на запад и подошли к Германии, союзники вынуждены были поспешить открыть Второй фронт в Европе, потому что они теперь боялись, что мы можем продвинуться значительно дальше на запад от тех границ, которые были определены Сталиным, Рузвельтом и Черчиллем на встрече в Тегеране (состоявшейся в период с 28 ноября по 1 декабря 1943 года. – С. Х.), когда намечались зоны оккупации для каждой страны, участвовавшей в войне. Все это тоже надо учитывать, указывая и на достоинства союзников, их вклад в общее дело разгрома гитлеровской Германии, и на их классовую позицию.

Теперь хочу рассказать насчет высказываний Сталина относительно взаимоотношений с союзниками в процессе войны, конкретно – с Рузвельтом и Черчиллем. Франция не имела крупных сил в Европе, и Сталин стал уделять ей внимание, в сущности, начиная с Потсдамской конференции и после нее. Его внимание занимали раньше главным образом Рузвельт и Черчилль. Сталин, по его собственным словам, больше симпатизировал Рузвельту, потому что президент США с пониманием относился к нашим проблемам. Сближала Рузвельта со Сталиным и его нелюбовь к английской монархии, к ее институтам.

Сталин как-то рассказал о таком эпизоде. Когда во время Тегеранской конференции главы держав встретились за обедом, Рузвельт, подняв бокал, предложил выпить за президента Советского Союза господина Калинина. Все выпили. Спустя какой-то срок Черчилль, тоже подняв бокал, объявил тост за короля Великобритании. Рузвельт сказал, что он пить не будет. Черчилль обиженно насторожился, а тот – ни в какую: «Нет, я пить не буду. Я не могу пить за английского короля. Я не могу забыть слова моего отца». Оказывается, когда отец Рузвельта уезжал в Америку из Европы, то уже на пароходе он сказал сыну про британского короля: «Он наш враг». Сын не забыл этого и, невзирая на этикет, так и не поднял бокала.

При деловых разговорах и возникавших спорах очень часто Сталин встречал поддержку со стороны Рузвельта против Черчилля. Таким образом, у Сталина симпатии сложились явно в пользу Рузвельта, хотя Черчилля он тоже ценил и относился к нему с уважением. Это был крупный политический деятель не только Англии, он занимал одно из ведущих мест в сфере мировой политики. При неудаче конца 1944 года в Арденнах, когда немцы серьезно угрожали союзным войскам на Втором фронте, Черчилль обратился за помощью к Сталину, с тем чтобы мы оттянули на себя немецкие армии. Для этого нам нужно было провести внеочередную наступательную операцию. Ее мы провели, хотя она планировалась у нас на значительно более поздний срок[606]. Это стало демонстрацией дружбы и помощи союзнику, у которого сложилась тяжелая обстановка. Это было Сталиным проведено очень хорошо, он умел понимать и такие дела и проводить их в жизнь.

Помню, как Сталин несколько раз возвращался к характеристике Эйзенхауэра. Он отмечал его благородство, рыцарский подход к взаимоотношениям с союзником. Несколько раз я слышал такие высказывания при беседах в узком кругу у Сталина уже после войны, но еще до моего переезда в Москву.

Когда я вновь начал работать в Москве и чаще бывал у Сталина, он стал часто приглашать меня, когда уезжал в отпуск на Кавказ. Я чувствовал, что он просто не терпит одиночества и даже боится его. У него появлялся физический страх перед одиночеством. Это было для всех нас довольно накладно (говорю о членах руководства страны, которое окружало Сталина). Отдыхать вместе с ним и обедать считалось великой честью. Но это еще и большая физическая нагрузка.

Однажды я с ним вместе отдыхал целый месяц. Он меня поместил буквально рядом с собой. Приходилось и жить рядом, все время вместе обедать и ужинать. Но это внешняя сторона дела. А если бы знали, что это означает на деле, какие это физические нагрузки, сколько нужно было съедать и вообще потреблять того, что вредно или неприятно, лишь бы не нарушить личных отношений! Отношение к тебе демонстрировалось самое хорошее, дружеское, и приходилось идти на жертвы. Но такая жизнь была отчасти полезна тем, что велись беседы, из которых можно было извлечь для себя пользу и сделать различные политические выводы.

В ходе таких бесед я неоднократно слышал от Сталина очень лестные отзывы о порядочности Эйзенхауэра. Сталин говорил, что когда мы наступали на Берлин, то если бы со стороны союзников был не Эйзенхауэр, а какой-то другой верховный командующий их войсками, мы бы, конечно, Берлин не взяли, просто не успели бы. Его бы заняли раньше нас американцы. И это действительно так, потому что немцы сосредоточили главные силы против нас и охотно готовы были сдаться Западу. Сталин обратился к Эйзенхауэру с письмом, в котором говорилось, что, согласно межсоюзническому договору и с учетом крови, которая пролита нашим народом, мы хотели бы, чтобы наши войска вошли первыми в Берлин, а не союзные. Как говорил Сталин, Эйзенхауэр тогда придержал свои войска и прекратил наступление. Он предоставил нашим войскам возможность разбить немцев и занять Берлин. Таким образом, мы получили приоритет, захватив столицу Германии. Другой человек на это не пошел бы. А ведь если бы Берлин был захвачен американцами, то тогда, по словам Сталина, по-другому решался бы вопрос о судьбе Германии, а наше положение значительно ухудшилось бы. Эйзенхауэр проявил такое рыцарское благородство и был верен слову, данному нам Рузвельтом. Он уважал память о Рузвельте. В это время новым президентом стал Трумэн[607], которого Сталин и не уважал, и не ценил. И, видимо, правильно делал, потому что тот заслуживал такого отношения. А вот еще один факт, о котором рассказывал Сталин, тоже относящийся к концу войны, когда немцы были уже приперты нашими войсками к стене капитуляции и не могли оказывать сопротивления, должны были слагать оружие и сдаваться в плен. Многие из них не хотели сдаваться в плен нашим войскам и двинулись на запад с тем, чтобы сдаться американцам. Опять последовало обращение Сталина к Эйзенхауэру: было сказано, что советские войска проливали кровь, разгромили врага, а противник, который стоит перед нашими войсками, сдается в плен американцам: это несправедливо. Эйзенхауэр приказал тогда не брать немцев в плен (кажется, это было в Северной Австрии, где у нас наступал Малиновский) и предложил командующему германскими силами сдаться в плен русским, так как именно русское оружие победило его армию. Так и получилось.

Сталин рассказывал также, что он обратился с аналогичной просьбой к Черчиллю. На участке в Северной Германии, который занимал Монтгомери, немцы тоже убегали от войск Рокоссовского к англичанам. Сталин попросил, чтобы их англичане не брали в плен и вынудили сдаться нашим войскам. «Ничего подобного! – возмущался Сталин. – Монтгомери забрал себе их всех и забрал их оружие. Так наши войска разбили немцев, а результат разгрома пожинал Монтгомери». И Эйзенхауэр, и Монтгомери – оба представители буржуазного класса. Но они решили по-разному и по-разному соблюдали принципы партнерства, договоренности, слова, чести. Когда я имел дело с Эйзенхауэром, то всегда передо мной как бы стояли его былые действия. Я помнил слова, сказанные Сталиным, и верил им. Ведь Сталина заподозрить в симпатиях к кому-либо никак было нельзя. В классовых вопросах он был неподкупен и непримирим. Это у него была очень сильная политическая черта, за которую он пользовался среди нас большим уважением.

Под конец войны Сталин очень беспокоился, как бы американцы не перешли через линию разграничения союзных войск. Я уже говорил, что против нас было организованное сопротивление немцев, а американцы спокойнее наступали и легко пересекли линию разграничения. Сталин сомневался, уступят ли они, сдержат ли слово, данное Рузвельтом. Они ведь могли сказать, что их войска останутся там, куда вышли, и это будет теперь разделительная граница оккупационных районов. Но нет, американцы отвели свои войска назад и расположили их по линии, которая была намечена в Тегеране, еще до победы над Германией. Это тоже свидетельствует о порядочности Эйзенхауэра. Из таких вот фактов складывалось хорошее отношение Сталина к Эйзенхауэру. Поэтому Сталин и пригласил Эйзенхауэра на Парад Победы и выразил наше признание его заслуг награждением его высшим военным орденом СССР – «Победы». Это очень высокая награда. Правда, тем же орденом был награжден фельдмаршал Монтгомери. Но в данном случае налицо формальное выполнение нашего долга по отношению к союзнику, потому что англичане тоже награждали наше начальство своими орденами. Здесь имела место лишь официальная взаимность, а Эйзенхауэра Сталин выделял особо. Потом я не раз встречался с Эйзенхауэром, но об этом я расскажу в другом месте.

Сейчас хочу высказать свои соображения на тему, были ли созданы условия в СССР для того, чтобы все отдать нашей Красной Армии, дабы она могла противостоять врагу. Следовательно, вопрос конкретно стоит так: могла ли Красная Армия противостоять гитлеровской армии и, как тогда говорили Ворошилов и Сталин, не уступить ни пяди земли врагу? Могла ли бить врага только на его территории? Был такой лозунг. Весь мир чувствовал ложность этого лозунга, необеспеченность СССР реальной силой. Но могли ли мы сделать его реальностью? Безусловно, могли. Другое дело, что, помимо экономики, очень остро зависело это, особенно в начальный период войны, от проблемы военных кадров. Мы бы легче справились с фашистами, если бы в 30-е годы не были уничтожены наши военные кадры. Кадровый состав командиров Красной Армии был истреблен в очень большой степени.

У меня нет точных количественных данных, сколько офицеров различных званий было уничтожено. Но если посмотреть на высший командный состав, то видно, что почти весь он – от командующих войсками военных округов до командиров дивизий – был истреблен. А ведь это были люди, которые обладали хорошими знаниями, многие из них окончили военные академии, а некоторые – и по две академии: общевойсковую и специальную. Средний командный состав имел среднее военное образование. Но самое ценное в этих кадрах было то, что они прошли Гражданскую и другие войны, обладали важным опытом. Они не имели нужных знаний раньше, когда участвовали в Гражданской войне, но после окончания Гражданской войны получили теоретические и специальные военные знания и накопили большой опыт командования соединениями, а до того прошли солдатскую и офицерскую школу Первой мировой войны, в Красной Армии стали командирами разных степеней и рангов, участвовали в военных играх, военных маневрах. Все у нас было сделано, что только можно было сделать, с этими кадрами, чтобы научить и должным образом натренировать этих людей. Они вполне соответствовали своему назначению и готовы были выполнить свой долг перед Родиной.

К сожалению, эти люди были истреблены, после чего были выдвинуты на командные должности люди, не обладавшие ни знаниями, ни опытом. Поэтому они во время войны уже на поле брани проходили стажировку и обучались вождению войск. А это совсем не то, что в мирных условиях. Правда, тут созревание шло быстрее, но обходилось народу дороже. Когда разыгрывается на карте та или другая операция, подсчитывают: столько-то тысяч людей погибло; но тут условные потери. На фронте же погибали не условно, а безусловно. Если бы сохранились кадры, которые прошли должную школу еще до войны, то мы понесли бы значительно меньшие потери. Это каждому понятно, и это обязательно нужно учитывать при анализе событий начального периода войны. К сожалению, никто не приподнимал этой завесы. Люди, которые были уничтожены в 30-е годы, считались «врагами народа». Вот почему их гибель не ставилась в вину тем, по чьей вине эти люди были загублены; наоборот, их уничтожение даже возводилось в заслугу.

Ну ладно, тогда все мы были обмануты, все верили, что прозорливость «отца и вождя советского народа великого Сталина» спасла нас от врагов. Но потом-то, на XX съезде КПСС, все эти вопросы были подняты и неопровержимо освещены. Неопровержимые факты могут быть предоставлены в распоряжение всем, кто захочет произвести глубокий анализ свершившегося. Однако еще и сейчас остались люди, которые буквально дрожат перед загаженными кальсонами Сталина, по-прежнему становятся перед ним во фронт и считают, что исторически тогда были неизбежные потери и что они говорят о величии того, кто не остановился перед потерями, а вывел нашу страну туда-то и туда-то, на такой-то рубеж, добился того-то и того-то. Я даже не знаю, как называть людей, которые так рассуждают. А если бы не было тех потерь и злоупотребления властью? Разве было бы хуже? Вспомним, что говорил Ленин о Сталине. Что Сталин нетерпим, поэтому нужно его отстранить от партийной власти. Если бы это было сделано, то война за спасение СССР стоила бы нам во много раз меньше, чем стоила при «отце родном, величайшем и гениальном вожде».

Подготовка к ведению войны – это не только занятия на местности, проведение операций на картах, тренировка и муштровка людей, хотя без этого нельзя подготовиться к войне. Если не создать необходимых материальных условий, не создать экономического фундамента, то никакая война не может быть выиграна. Главное – это вопросы материального обеспечения и производства вооружения: авиация, артиллерия, танки, стрелковое оружие, инженерные средства, другое оружие – все то, что нужно для разгрома врага и отражения его нападения. Некоторые средства нужно иметь на всякий случай: химическое и бактериологическое оружие. К счастью, Вторая мировая война прошла без применения таких средств[608], но в Первой мировой войне использовались газы. Если бы у нас не имелось заранее таких средств, а противник применил бы их, то для наших армий создалось бы бедственное положение. Следовательно, это оружие, необходимое в прошлом, необходимо готовить, увы, и в настоящем, и даже на будущее, пока существуют противоположные общественные системы. В какой-то степени мы просто вынуждены накапливать такие средства войны и держать их про запас.

Итак, я высказался относительно репрессированных военных. Мне трудно перечислить их всех, хочу остановиться лишь на некоторых из них. Возьмем Гамарника[609], заместителя наркома обороны СССР. Это был большой политический деятель и очень хороший организатор, человек, который принимал непосредственное участие в создании Красной Армии. Его роль как заместителя наркома обороны тоже была весьма велика.

Скажут, что Гамарник не был казнен. Знаю, Гамарник сам застрелился. Но он предвидел, что будет казнен. К нему пришли, чтобы его арестовать, и он застрелился. Палачи пришли тянуть его на плаху, и он решил, что лучше будет покончить жизнь самоубийством. Это был честнейший человек.

Егоров[610] – крупнейший военачальник. Еще в Гражданскую войну он командовал Юго-Западным фронтом. Тухачевский[611] в возрасте 27 лет руководил рядом фронтов. Какие операции поручал лично Ленин проводить Тухачевскому? Кронштадтская, против Антонова, против Колчака[612], против Деникина[613], против белополяков. Когда его казнили, сколько всякого ничтожного лепета произносилось в его адрес теми людьми, которые не доросли не только до его пупа, но и до его коленок. А они лягали его.

Если в Гражданскую войну какая-то операция проводилась под командованием Тухачевского, то потом персонально валили все неудачи именно на Тухачевского. Однако после тех операций, которые, как считали эти критики, были провалены в результате того, что Тухачевский оказался «не на высоте», другие, даже более сложные операции, связанные с вопросом и жизни, и смерти Советской страны, Ленин неизменно поручал Тухачевскому. Он его ценил, и ценил правильно. Я с Тухачевским встречался, хотя знал его не столь близко, но и не очень далеко. Когда я работал секретарем Московского городского и областного комитетов партии, мы с ним перезванивались и встречались, причем не только на пленумах: я с ним не раз выезжал в поле, где он показывал мне в деле некоторые военные новинки. Я говорю о новинках, которые имеют отношение к вооружению Красной Армии и ее инженерному оборудованию. У меня осталась самая добрая память о Тухачевском.

Теперь – Якир[614]. Якир был раньше студентом, не имевшим до 1917 года никакого военного образования. Он не был на мировой войне, а во время Гражданской начал свою военную карьеру с создания какого-то отряда. Вооружались тогда, кто чем мог, а главным оружием трудящихся была ненависть к старому строю и преданность новому строю, во имя которого и шла война. Отряд Якира вырос затем в дивизию. Он командовал ею, оставаясь на Юге, где был отрезан от основных сил Красной Армии, пробился к основным силам, прошел как бы сквозь строй белогвардейцев и вывел дивизию к своим. Потом успешно руководил группами войск. Кончилась Гражданская война, и он занимал высшие командные посты в Красной Армии, командуя войсками Украины и Крыма, других округов, а затем был арестован и казнен.

Эйдеман[615]. Он был поэтом и был воином. Тоже выделялся как крупный военачальник. Возглавлял Осоавиахим, когда был арестован и тоже казнен. Я сейчас забыл фамилию того военного, по национальности эстонца, который был офицером царской армии, но прошел вместе с нами всю Гражданскую войну, а затем командовал войсками Московского и других военных округов. Я знавал его в Москве. Он тоже считался крупнейшим военачальником, тоже был арестован с Тухачевским и Якиром и казнен вместе с ними[616]. А Блюхер?[617] Сейчас в газетах без конца твердят: Блюхер получил первым орден Красного Знамени, Блюхер сделал то-то, Блюхер сделал то-то. Никто не осмеливается, однако, рассказать, как окончил жизнь Блюхер. Где он был, когда шла война с Гитлером? А он был уже мертв. Почему? Он сам умер? Нет, тоже был казнен как «враг народа». Это был рабочий, имел профессию слесаря, приобрел военный опыт в Первую мировую войну унтер-офицером, а потом вырос в крупнейшего военачальника, командовал в Гражданскую войну соединениями, был нашим советником у Чан Кайши, которому мы тогда доверяли как военному и политическому деятелю, командовал войсками Дальневосточного военного округа, являлся грозой для врагов и надежным щитом Страны Советов. Сейчас ему ставят памятник. Как же не стыдно тем, которые не хотят сказать народу правду, что Блюхер пал от руки того, о ком Ленин сказал, что ему нельзя доверять? Да, памятник Блюхеру нужен. Но памятник ему должен ставиться такой, чтобы все знали, что нас лишила возможности использовать талант Блюхера в войне против немцев не естественная смерть человека.

Я недавно вновь смотрел кинофильм «Железный поток» по одноименной книге. Это была первая книга о Гражданской войне, которую я в свое время прочел. Написана она талантливым писателем Серафимовичем, а теперь эта книга вышла на экран. Я смотрел этот фильм не в первый раз, но, как всегда, волновался и переживал, все время вспоминал этого мужественного и умного человека, командующего авангардом Таманской армии. В книге его назвали Кожух, а на деле это Ковтюх[618], человек, проявивший ум, военный талант и мужество: он вывел Таманскую армию, прорвался из белого окружения. Зрители восхищаются талантом этого человека и его бойцами – крестьянами и кубанскими казаками, которые выходили из окружения со своими семьями. Спрашивается, где же Ковтюх? Что он делал во время этой войны? Нет Ковтюха. Он тоже попал в число «врагов народа» и был расстрелян. Можете себе представить? Если бы Ковтюх был жив и возглавлял бы воинские соединения в борьбе с немцами, какую пользу принес бы? Когда его арестовали, он имел звание комкора, крупное воинское звание. Так разве только Ковтюх? А другие?

Они тоже погибли от руки Сталина как «враги народа». Теперь всем им вернули доброе имя. Это сделано после XX съезда партии. Но сейчас многое замалчивается. Я считаю, что нужно не только вернуть, но и показать их всех как мучеников террора, который проводился Сталиным под лозунгом борьбы с «врагами народа». Чего же он стоит? Какой он гений? Какой же он «отец родной» советского народа, каким его провозглашали на митингах и повторяли это, где надо и где не надо? В литературе он тоже выведен «отцом родным». Нет, прежний покров будет сорван, и Сталин будет показан перед советским народом нагим, займет именно соответствующее ему место в истории.

Еще один крупный военачальник, тоже выходец из народа, – Федько[619]. И его тоже нет. В последнее время своей деятельности он командовал войсками Киевского военного округа и стал заместителем наркома обороны. Потом был арестован в 1938 году и тоже погиб, как и другие честные люди, объявленный «врагом народа». Я сейчас уже не помню, рассказывал ли я когда-нибудь раньше об Иване Наумовиче Дубовом[620]. Дубовой – выходец из пролетарской семьи. Его отец – донецкий шахтер с дореволюционным партийным стажем. Мне говорили, что во время Первой мировой войны Иван окончил школу прапорщиков и стал офицером. Потом началась Гражданская война, и вот он уже заместитель начальника дивизии, а начальником был Щорс. Я познакомился с Дубовым позже, на съездах Компартии Украины. Он всегда был участником этих съездов. Особенно близко я с ним познакомился в 1928–1929 годах, когда работал в Киеве, заведуя орготделом Окружного комитета партии, а Дубовой был помощником командующего войсками Украинского военного округа. Он очень дружил с Николаем Несторовичем Демченко[621], секретарем Окружного комитета партии Киева. А я в свою очередь уважал этого человека, часто с ним встречался, выезжал вместе с ним в войска. Дубовой был ближайшим другом Якира. Я радовался, что вот такие у нас сейчас имеются командиры в Красной Армии, душой и телом преданные делу революции, Советской власти и социализма.

Когда же началось разоблачение «врагов народа», погибли Якир, Тухачевский и другие, то спустя какое-то время Сталин разослал нам их «показания». Он иной раз делал это. Редко, но рассылал. Читаю я эти «показания» Дубового. Оказывается, они собственноручно написаны Дубовым. Он там писал, что убил Щорса, так описывая место, где тогда вела бой дивизия, которой командовал Щорс: «Мы со Щорсом лежали и наблюдали за боем. Вдруг пулеметчик противника повел огонь в нашем направлении. Пули довольно хорошо ложились вокруг наших бойцов. Мы тоже были под обстрелом этого пулемета. Я сзади был, а Щорс впереди, он повернулся: “Ваня, Ваня, а у беляков-то пулеметчик хороший, смотри, как он метко ведет огонь”. Потом он еще обернулся и что-то хотел мне сказать. Тут я убил его – выстрелил ему в висок. Убил, чтобы после него самому занять его место, то есть получить командование этой дивизией».

Вы можете себе представить, насколько я был возмущен? Я уважал этого человека, и вдруг он сделал такую подлость. Я ругал себя: каким же я оказался слепцом, как же я мог не увидеть! Ведь когда я его знал, он уже был убийцей Щорса! Теперь, после XX съезда партии, когда мы подняли архивы, взяли те дела, по которым людей объявляли «врагами народа», расстреливали и душили, я увидел, что все это были ложь и обман. Так я оказался во второй раз обманутым: в первый раз был ложный обман, когда я считал Дубового честным человеком, а он «признался» в своих преступлениях; а вторично я оказался обманутым уже убийцей этого человека, то есть Сталиным.

Я вполне допускаю, что это были собственноручные показания Дубового, которые он сам написал и сам рассказал о своих «преступлениях», признался в убийстве Щорса – ближайшего друга. Тогда же я узнал, как делали «врагом народа» Мерецкова[622]. Он тоже собственноручно написал показания, в которых признавался, что является английским шпионом, врагом народа и прочее. Его показаний я не читал, в 1941 году Сталин уже не нуждался в том, чтобы его поддержали другие лица в руководстве, он просто сам вершил суд и уничтожал людей. Шла война; мне эту историю рассказал Берия, то есть источник довольно точный. Бывало, когда о ком-нибудь говорили как о стойком человеке, Берия высказывался так: «Слушайте, дайте мне его на одну ночь, и он у меня признается, что он английский король». Уж он-то знал, как этого можно добиться, да и не раз добивался. Тогда, при жизни Сталина, он только говорил так, а позднее, когда мы подняли архивные материалы, арестовали и осудили Берию, то увидели, какими методами он достигал своей цели.

Так вот, Берия еще при жизни Сталина рассказывал об истории ареста Мерецкова и ставил освобождение его себе в заслугу: «Я пришел к товарищу Сталину и говорю: “Товарищ Сталин, Мерецков сидит как английский шпион. Какой он шпион? Он честный человек. Война идет, а он сидит. Мог бы командовать. Он вовсе не английский шпион”». Я и сейчас не могу понять, кто же его арестовал? Берия валил все на Абакумова[623]. Но кто этот Абакумов? Человек Берии. Он в своей деятельности прежде всего отчитывался перед Берией, а уж потом перед Сталиным. Следовательно, Абакумов не мог арестовать Мерецкова, не посоветовавшись с Берией и без санкции Сталина. «И вот, – продолжает Берия, – Сталин сказал: “Верно. Вызовите Мерецкова и поговорите с ним”. Я вызвал его и говорю: “Мерецков, ты же глупости написал, ты не шпион. Ты честный человек, ты русский человек, как ты можешь быть английским шпионом? Зачем тебе Англия? Ты русский, ты честный человек”. Мерецков смотрит на меня и отвечает: “Я все сказал. Я собственноручно написал, что я английский шпион. Больше добавить ничего не могу и не знаю, зачем вы меня опять вызвали на допрос”. – “Не допрос. Я тебе хочу сказать, что ты не шпион. Ступай в камеру, посиди еще, подумай, поспи, я тебя вызову”. Его снова увели в камеру. Потом, на второй день, я вызвал Мерецкова и спрашиваю: “Ну что, подумал?” Он стал плакать: “Как я мог быть шпионом? Я русский человек, люблю свой народ и верю в свой народ”. Его выпустили из тюрьмы, одели в генеральскую форму, и он пошел командовать на фронт».

А теперь, когда я видел Мерецкова в последний раз, это был уже не Мерецков, а его тень. Раньше он был молодой генерал, физически крепкий, сильный человек, а теперь он еле ходит, «скрипит». Я узнал, что его в очередной раз наградили в связи с 50-летием Советских Вооруженных Сил. Это, конечно, награда по заслугам. Но здоровье-то отнял у него Сталин, и он из честного человека был превращен во «врага народа», в английского шпиона, спасся чудом, и я не знаю, как это пришло в голову Берии. Думаю, что он хотел его вернуть в строй как талантливого полководца, хотел вернуть его армии, чтобы он делал свое дело, командовал войсками и громил вражеские полчища, которые вторглись в нашу страну.

Но Берия – это такая бестия. Не исключаю, что он мог так поступить еще и с дальним прицелом: ведь два века никто не живет, а талантливый полководец Мерецков вновь займет соответствующее место в Вооруженных Силах в свое время, сможет лично ему пригодиться. Берия был очень коварен, и я не исключаю, что с его стороны тут был шаг большой политики, предвидение возможности опереться на него и других «своих» военачальников в будущем, когда Берия будет нуждаться в этом.

Много потребовалось бы мне времени (да я и все равно не смог бы), чтобы перечислить всех, кто погиб в результате Сталинского вероломства и террора. Впрочем, для моих воспоминаний этого, вероятно, и не требуется. Может быть, когда-нибудь, уже для наших потомков, историки покопаются в архивах и извлекут все на свет. Это все станет доступно, и они обнародуют тайные факты, чтобы люди их знали и чтобы они не допустили возможности повторения такого.

История иной раз повторяется, особенно вот в таких делах. Тут нельзя благодушествовать, нельзя считать, что это пройденный этап, который никогда не повторится. Надо клеймить содеянную гнусность, надо разоблачать ее авторов, надо не замалчивать событий, не приглаживать историю, а, наоборот, поднимать и обострять чувство ответственности у народа, у партии, с тем чтобы исключить повторение того, что было сделано Сталиным. Ведь Сталин сделал с превышением то, о чем Ленин предупреждал, причем предупреждал очень четко. Несмотря на его предупреждение, Сталин все-таки втерся в доверие народа, а потом быстро вернулся к тем методам действий, о которых упоминал Ленин, предупреждавший, что может произойти злоупотребление властью. Так и случилось.

Возвращаюсь опять к тому, что если бы кадры, которые были обучены, выращены партией и прошли школу Гражданской войны, остались бы в живых и занимали в войсках соответствующие места, то совершенно иначе пошло бы дело при нападении Гитлера на Советский Союз. Недаром нам в войну потребовалось выдвижение новых командиров. Наверное, имели место две, три, а где-то и четыре смены командного состава. Я знаю людей даже пятой смены. Многие из них заслуженно вырывались вперед. Это были способные и честные люди, преданные Родине. Но им нужен был опыт, а опыт этот они приобретали в ходе войны за счет солдатской крови и материального ущерба для ресурсов Родины. Такое учение стоило огромного количества жизней и разорения страны. В конце концов мы выжили, победили, на собственных ошибках научились командовать по-настоящему и разбили врага. Но чего это стоило? Если бы не произошло того, что сделал Сталин, когда выдумал «врагов народа» и уничтожил честных людей, я убежден, что нам победа стоила бы во много раз дешевле, если, конечно, это слово морально допустимо с точки зрения оценки количества крови тех человеческих жизней, которые пришлось положить во время войны. Все бы произошло значительно дешевле и гораздо легче для нашего народа.

Сейчас таких работ еще не написано, никто таким анализом не занимался. Многие историки получают кандидатские и докторские ученые степени за анализ событий, которые мало интересны. Иной раз смотришь: состоится защита диссертации на такую-то тему, а тема достаточно сомнительная для науки. Порою бывают такие темы. А вот провести бы ту работу, о которой я мечтаю. Она еще ждет своих исследователей и, конечно, будет осуществлена, но, видимо, не сразу.

Что касается наших прежних кадров, то полагаю, что, возможно, при их наличии противник и не решился бы навязать нам войну. А если бы война возникла, то велась бы действительно больше на чужой территории, чем на нашей. Итак, умение использовать человеческие ресурсы, правильно организовать войска, верно командовать, быть на высоте положения в военной тактике и стратегии – одно из решающих условий победы. Но только одно. Вторая сторона дела – экономика. Насколько развита страна экономически и в какой мере экономика может служить базой механизации и вооружения армии, от этого в современных условиях тоже зависит победа. Прошли времена, когда князья выводили свои дружины с пиками, топорами, вилами и булавами драться с врагом. Теперь налицо война механизмов, моторов, артиллерии, авиации, танков и противотанкового оружия, инженерных войск. Она идет на земле и на воде, под землей (мины, убежища) и под водой, в воздухе. Если одна сторона будет владеть всем, что создали современная наука и техника, а другая станет опираться только на мускульную и волевую возможности человека, возникнут неравные условия.

Так имела ли Красная Армия эту инженерно-техническую материальную базу до войны? Если нет, то возникает следующий вопрос: имели ли мы общую возможность создать соответствующую военно-техническую базу, вооружение, средства защиты и нападения? Без всяких колебаний я категорически отвечаю: «Да, имели!» Наш народ, рассматривая окончание Гражданской войны как передышку борьбе с империалистами, стремился использовать ее, чтобы создать могучую индустрию, перестроить народное хозяйство, пробежать в короткий срок путь, который капиталистические страны проходили за десятки лет. Наш народ затягивал животы поясами, голодал и холодал, жил в нужде, но не жалел средств на создание такой индустрии и вооружение армии, с тем чтобы враг не мог даже подступиться к нашим границам.

Помню время, когда я вернулся с фронтов Гражданской войны в начале 1922 года. Как только пришел, меня партийная организация направила заместителем управляющего рудниками французской компании, туда, где я в 1912–1914 годах работал слесарем. А управляющим этими рудниками был мой ближайший друг Егор Трофимович Абакумов. Это не тот Абакумов[624], который был министром внутренних дел, а другой, который стал одним из руководителей угольной промышленности СССР. Тяжелое время переживали мы в 20-е годы. На рудниках был голод, в 1922 году отмечались отдельные случаи людоедства. А деревня еще сильнее была разорена, чем промышленность. Вот какое возникло положение. Но народ поверил партии, потому что знал, что нам навязала разруху наша собственная и мировая буржуазия, которая поддержала контрреволюцию и организовала интервенцию. Лозунги партии были понятны каждому неграмотному. Мы тогда не только клали животы ради новой жизни, но иной раз брали грех на душу и говорили, что в старое время, дескать, жилось хуже.

Грех потому, что хотя и не все, но высококвалифицированные рабочие в том районе Донбасса, где я трудился, до революции жили лучше, даже значительно лучше. Например, в 1913 году я лично был обеспечен материально лучше, чем в 1932 году, когда работал вторым секретарем Московского комитета партии. Могут сказать, что зато другие рабочие жили хуже. Наверное, хуже. Ведь не все жили одинаково… Да, мы сознательно шли на лишения, потому что мы выжимали буквально все ради раскручивания индустриализации. Надо было выиграть время. Порой это требовало просто нечеловеческих жертв. Но и на это шел народ и создал современную промышленность. Однако использовать эту промышленность как следует мы не сумели. Наша армия оказалась к началу войны и без квалифицированного командного состава, и без соответствующего вооружения, необходимого для отражения наступления противника и разгрома его еще на границе СССР.

Думаю, что нашим историкам понадобится проанализировать результаты потерь не только военных кадров, уничтоженных Сталиным, но и в народном хозяйстве. Сколько же там погибло честнейших людей, партийных, профсоюзных и других работников промышленности! Тысячи и тысячи… Самые квалифицированные люди были загублены: директора заводов, главные инженеры, начальники цехов, секретари районных и городских партийных комитетов, председатели рай– и горсоветов, секретари первичных партийных организаций. Погибли безвинно сотни тысяч людей. Я, конечно, не смогу их перечислить, я могу здесь назвать лишь отдельных людей, из числа тех, которых знал.

Вот, например, Иван Тарасович Кирилкин[625] – директор Рутченковских рудников, где я раньше был рабочим, а потом заместителем управляющего. Как я уже рассказывал, я поступил на эти рудники в 1912 году. Тогда они принадлежали французской компании, которая потом продала их (кажется, «Брянскому акционерному обществу»). После революции они стали государственной собственностью, и их назвали Рутченковскими. Одно время они носили название Краснотворческих, но это слово не прижилось. Их называли Рутченковские копи по фамилии владельца местных земель, крупного помещика. Кирилкин был управляющим этими рудниками в 1925–1926 годах. А потом Ивана Тарасовича назначили директором Макеевских металлургических заводов, и он со знанием дела руководил ими. А заводами, которые принадлежали раньше англичанину Юзу, командовал Базулин, всем известный Вася Базулин, местный рабочий. Он неплохо управлял этими заводами, опираясь на актив, на инженеров. А затем наступил 1937 год. Погиб Иван Тарасович. Я так и не нашел следов, где и при каких обстоятельствах он погиб. Базулин тоже исчез с горизонта.

А в Москве сколько же директоров заводов, сколько инженеров погибло? Только, бывало, и докладывают мне: вот, проглядели «врага народа». Партийная организация бьет себя в грудь: проглядели! Таких «врагов народа» набралось столько, что уже и Орджоникидзе[626] не смог переварить это и застрелился. Покончил с собой честнейший человек рыцарского склада характера.

Как мне передавал в разговоре Анастас Иванович Микоян, перед тем как застрелиться, Серго ходил с ним вечером по аллеям Кремля и говорил: «Не могу больше, не могу мириться с тем, что творится. Бороться со Сталиным я тоже не могу и не вижу сейчас возможности продлевать свою жизнь». И вот Серго застрелился. А как же Сталин? Сталин этот случай ловко обставил по-своему. Я в то время был секретарем Московского городского и областного комитетов партии. В один из выходных дней мне звонит Авель Софронович Енукидзе и говорит: «Товарищ Хрущев, приезжайте ко мне в Кремль. Срочный вопрос». Приезжаю. Спрашиваю: «В чем дело?» – «Умер, – говорит, – Серго». – «Как умер? Я его видел недавно». – «Скоропостижно скончался. Вы же знаете, что он был больной человек. Создана правительственная комиссия по организации его похорон, и вы входите в эту комиссию, а я в ней председатель. Мы должны сейчас подготовить предложения для ЦК о порядке проведения похорон». Имелся соответствующий трафарет для таких похоронных дел, мы быстро обсудили вопрос и дали свои предложения. Не помню сейчас точно, но, кажется, я выступал от Московского комитета партии на этих похоронах.

Я очень жалел Серго. Он пользовался большим уважением в народе, а мне лично было его жаль еще и потому, что я чувствовал его хорошее, теплое отношение ко мне. Серго ко мне относился с некоторым отцовским покровительством, а я нуждался в этом, к тому же было приятно. Ведь всякому человеку приятнее доброе слово, чем окрик или грубость, которые тогда были в ходу… Похоронили. Я так и считал тогда, что Серго скоропостижно скончался в выходной день. Говорили, что он позавтракал, прилег на диван и уже не поднялся. Он действительно лег на диван, но застрелился.

Столько лет я и другие были обмануты на этот счет Сталиным. Зачем ему понадобилось обманывать? Видимо, чтобы не будить лишних мыслей в головах наших людей, почему такой человек, как Серго, ближайший к Сталину человек, вдруг застрелился. Видимо, не от хорошей жизни? И это – человек, который прошел через испытания подпольной борьбы, ссылок. А в годы, когда СССР на подъеме, когда, казалось, только и надо, что работать да радоваться, вдруг решил уйти из жизни и уничтожил сам себя. Значит, была причина. Без причины такой человек не мог умертвить себя, потому что это был коммунист высокого толка и особого воспитания, с высокоразвитым чувством чести. Я так говорю, опираясь на мнение и самого Сталина: беспринципный в вопросах морали, Сталин его осуждал как раз за это. Когда я узнал, что Серго застрелился, мне многое стало понятнее из того, что я слышал от Сталина о Серго: Сталин всегда старался приуменьшить его роль в революции и в борьбе за развитие экономики СССР.

А Завенягин[627] Авраамий Павлович? Мой приятель, с которым я познакомился в 1922 году, когда вернулся из Красной Армии. Он тогда был в Юзовке секретарем уездного комитета партии. Потом я пошел учиться в Юзовке на рабочий факультет, а Авраамий Павлович поступил в Горную академию и с блеском ее окончил. Это был интересный человек и хороший работник. Он трудился на многих постах. Потом Орджоникидзе выдвинул его своим заместителем по черной металлургии. И вдруг Завенягин исчез. Я обеспокоился, где же Авраамий? Ни слуху ни духу. Но через какое-то время опять всплывает Завенягин. Позднее он стал заместителем Председателя Совета Министров СССР. Последняя его должность (по совместительству) – министр среднего машиностроения СССР. Иначе говоря, он занимался атомными делами. А умер он, пострадав от облучения атомными зарядами. Где же пропадал в свое время Завенягин? Оказывается, отбывал ссылку. Мне потом рассказывали, что Сталин его вызвал и выразил ему свое недоверие: «Вот, Завенягин, на тебя есть показания». И куда-то сослал его за тридевять земель[628]. Там он трудился и отличился. Честный был человек, с умением мог использовать свои знания и энергию. Потом, правда, Сталин вернул его, и он опять стал работать в Москве.

Я сейчас и не решаюсь называть всех зря пострадавших по фамилиям. Во-первых, я забыл фамилии многих директоров заводов, инженеров и начальников цехов, которые были уничтожены в те годы в Москве. Их, наверное, были тысячи. Во-вторых, просто не в курсе дела: где эти люди, куда подевались? Но делаю такой вывод: если бы эти кадры не были уничтожены, а продолжали свою деятельность на пользу нашей страны, создавая средства производства и средства вооружения Красной Армии, применяя разумно и со знанием дела промышленный потенциал, то мы использовали бы с толком все условия, чтобы создать нужное вооружение и в нужном количестве, так что Красная Армия была бы обеспечена не хуже, а лучше немецкой. Мы имели для этого все возможности.

Хотел бы показать это наглядно. К примеру, мы сумели создать нужное количество вооружения уже в ходе войны, к середине 1943 года. Как раз тогда мы разгромили на Курской дуге огромнейшую армию гитлеровцев, вооруженную до зубов самым современным оружием. Я не припоминаю, чтобы там в составе наших наземных войск использовалось какое-то иностранное оружие, если не говорить об автомобилях. Я видел под Сталинградом отдельные экземпляры английских и американских танков, но советские танкисты по боевым качествам всегда ставили на первое место наши, отечественные танки, особенно Т-34. Артиллерия, пулеметы, винтовки, автоматы были нашими, отечественными. Следовательно, смогли же мы создать замечательное оружие в нужном количестве, чтобы вооружить нашу армию к середине 1943 года? Далее, мы получали наше оружие в нарастающем количестве, хотя ранее оставили врагу обширную территорию – Украину с Донбассом, Белоруссию, другие районы с их заводами и сырьем.

Но и это еще не все. Мы лишились тогда промышленной, научной и технической базы блокированного Ленинграда и эвакуированной Москвы – двух центров индустрии союзного значения. Лишились мы Ростова, Воронежа, Сталинграда, Северного Кавказа. Если сделать сейчас выборки из статистических данных, то районы, которые оказались оккупированы немцами, давали чугуна, стали, угля и нефти значительно больше половины всего их производства в СССР. Вероятно, процентов 60 или 70, если взять металлургию. И вот, лишенный всей этой базы, наш народ, вывезя кадры и оборудование, какое успел, нашел возможность смонтировать это оборудование, порою на чистом месте, где-нибудь в сараях, и наладил заново производство танков, артиллерии, автоматического оружия, винтовок, пулеметов, мин, взрывчатки и прочего. Колоссальная была проделана работа для того, чтобы дать армии все необходимое.

В чем же дело? Почему не все успели сделать до войны? Как только определилось, что война с фашистской Германией у нас будет, а это определилось с приходом Гитлера к власти в 1933 году, мы должны были непрерывно наращивать производство боевой техники и подготовиться к неизбежной войне. В 1936–1939 годах, когда шла война в республиканской Испании, мы стояли лицом к лицу со своим врагом, оказывая помощь революционным силам Испании. Наши люди сталкивались там с немецкими и итальянскими фашистами, которые воевали на стороне мятежника Франко. Но вот наступил 1939 год. Был подписан договор Риббентропа – Молотова, как тогда называли его на Западе. И Сталин сказал нам: «Обману, обману Гитлера». Следовательно, он считал, что Гитлер все равно нападет на нас, но он-то выиграет нужное время, подписав этот договор. Вместо того, чтобы сразу столкнуться лбом с Гитлером и вызвать огонь на себя, мы подписанием этого договора миновали опасный рубеж, создав условия для столкновения Гитлера сначала с западноевропейскими странами. Это и был тот выигрыш времени, о котором говорил Сталин.

Сталин именно так оценивал тогда сложившееся положение. Хочу думать, что он его понимал как раз так. В таком случае он должен был приложить все усилия, чтобы, подписав договор о ненападении, а затем новый договор – о дружбе и границе с Гитлером, сейчас же развернуть работу нашей промышленности, научных учреждений, конструкторских бюро по производству требуемого вооружения, развернуть дело на полный ход, на все обороты. А мы имели достаточно времени с 23 августа 1939 года по 22 июня 1941 года. Я считаю, что это был прямой предвоенный период. Неизбежность войны была ясна каждому, мало-мальски думающему человеку; стоял только вопрос времени. А время определялось Гитлером. Нужно было использовать это время и максимально развить производство средств ведения войны.

Если бы мы это сделали (беру 1939 год, 1940 год и почти половину 1941 года, то есть 2,5 года, именно то время, за которое мы потом потеряли, отступая, полстраны по промышленному потенциалу), то сумели бы раньше наладить выпуск вооружения и заранее обеспечить армию всеми средствами ведения войны. Значит, если бы мы с толком использовали полученную передышку, то к 1941 году имели бы то, что получили в 1943 году, и Красной Армии этого было бы достаточно, и даже с лихвой, чтобы разгромить немцев еще на наших границах и не допустить вторжения фашистских орд в пределы Советского Союза.

Конечно, мы не бездельничали, а трудились. Однако использовали передышку не так, как следовало. Это знает история. Мне, близко стоявшему к армии, хорошо известно, что, как только началась война, рабочие на Украине сами пришли в ЦК партии и потребовали: «Дайте винтовки!» А я ничего не смог предложить им, ибо винтовок не было, и обратился с этой просьбой к Москве. Москва сказала (к телефону подходил Маленков): «Нет винтовок. Те, что были в Москве, осоавиахимовские винтовки с дырочками, мы восстановили, заклепали дырочки и отдали Ленинграду. А вы должны теперь ковать оружие сами. Делайте ножи, пики и прочее». Можете себе представить? Немцы обрушились на нас с такой боевой техникой, а нам говорят: «Куйте пики, куйте ножи, громите врага, который наступает с танками». Только наш народ, наша армия, наша партия смогли выдержать такое испытание! Несмотря на тяжелейшие условия, армия сопротивлялась, отходя, но и при отходах перемалывала живую силу противника и его технику. Тут шли в ход и бутылки с горючим, и мины, и всякие другие выдумки, на которые пошел народ, защищавший свою родную землю, честь и богатство.

А если бы мы полностью использовали передышку? Имел ли Сталин право, игнорируя опасность, сохранять прежние темпы работы промышленности по производству вооружения и на том же уровне, на котором она была до подписания договоров с Германией? Нет, не имел такого права. Ведь он сам сказал, что обманет Гитлера. Следовательно, был уверен, что Гитлер нападет на нас. А раз нападет, нужно с толком использовать время, пока Гитлер завяз на Западе, с тем чтобы развернуть производство средств уничтожения врага, дать их в нужном количестве и создать резервы. Тут надо бы вставить цифровые данные об уровне производства чугуна, стали, проката, развития машиностроения. Цифр этих у меня под рукой нет.

Разумеется, сказанное не противоречит рассуждениям о том, что мы победили с учетом помощи нам боевых союзников. Как не противоречит сказанное и тому, что мы сами производили массу вооружения для разгрома врага. Не знаю, получали ли мы артиллерию от союзников. По-моему, нет. Самолеты, автомашины получали. Автомашинами мы не только оснастили армию, но даже после войны поступило в народное хозяйство большое количество американских автомобилей. Морской транспорт у нас в значительной степени тоже был американским. Часть кораблей мы вернули США после войны.

В принципе же тот факт, что мы отступили далеко от границы и дали противнику возможность занять и разорить Украину, Белоруссию, часть Российской Федерации, явился результатом просчетов и неумелого руководства. Вероятно, многие люди, которым доверили дело, были достаточно примитивны. Еще раз напомню о Кулике. Кулик, занимавшийся вопросами вооружения армии, был именно примитивным человеком. Сталин потом его расстрелял. Повторяю в который раз, что это было преступно, он не заслуживал расстрела. Но что Кулик был недостоин назначения на столь высокий пост, несомненно. В этом я давно не сомневался и говорил это Сталину еще до войны.

А теперь о технике. В 1940 году танк Т-34 был уже принят на вооружение и прошел нужные испытания. Раз мы находились в таком состоянии, что вот-вот грянет война, надо было не на одном 75-м Харьковском заводе заниматься этим танком, а сейчас же разработать массовую технологию, создать технологическое оборудование, выделить ряд заводов и развернуть широкое производство Т-34. Тогда в начале войны мы могли бы каждый месяц давать Т-34 столько, чтобы обеспечивать минимальную в них потребность. У нас не было также достаточно зенитных пулеметов, а уж пулеметы-то производить мы умели, да и промышленность наша готова была дать их столько, сколько нужно. Хлопали ушами.

Я уже говорил раньше, что после заключения договора о ненападении с Германией Сталин поставил вопрос о строительстве новых заводов по производству зенитных пулеметов. Заводы, конечно, не были выстроены к началу войны, не построили их и во время войны. Производство таких пулеметов перенесли на другие заводы, так что в дальнейшем потребности армии были удовлетворены. Почему же это не было сделано в 1939, 1940 годах? Имелось ведь достаточно времени. У нас не хватало и дивизионной артиллерии. Под Сталинградом к нам приходили пополнения без пушек. Помню, прибыла дивизия (при ней служил сын Долорес Ибаррури) не только без артиллерии: она не была даже вооружена в должном количестве пулеметами. Кто отвечает за это? Говорят, Сталина подвели. Значит, когда Сталин уничтожал военные, хозяйственные, партийные и научные кадры, интеллигенцию, это подсказывал ему его гений? А то, что он допустил, чтобы наша армия не имела в начале войны нужного количества винтовок, не говоря уже о другом вооружении, тут его подвели другие. Отчего же столь неодинаковый подход к оценке гениальности и провалов вождя?

Я же считаю, что случившееся – преступно. Тут проявляется моральное потворство, рабская психология: все прощать сильному и искать слабого, который «подвел» сильного, чтобы слабого бросить в мясорубку, вдобавок к тому, что этой мясорубкой уже было раньше уничтожено. Думаю, что партия сделает правильные выводы и завершит то дело, которое было начато на XX и XXII партсъездах; что будут названы все виновные и таким образом правильно проинформирована советская общественность, с тем чтобы не допустить в дальнейшем повторения этого. Вот мое мнение о наших поражениях в первые годы войны, наших потерях, нашем отступлении. Поражения, которые как бы готовились «в союзе» с Гитлером. Гитлер использовал подозрительность, недоверие и вероломство Сталина и подбросил ему материалы о том, что наши известные военные – немецкие агенты. Сталин поверил, и заработала машина истребления. Так враг сумел лишить нас военных кадров. А мы ему в этом помогли. Высшего накала уничтожение честных советских людей достигло в 1937 году, том единственном предвоенном году в рамках пятилеток, когда промышленный план не был выполнен. А Гитлер учел задержку в развитии нашей промышленности, готовясь к войне с СССР.

Сталинисты (эта кличка станет позднее, я знаю, самой оскорбительной, самой ругательной) сегодняшнего дня лакируют Сталина как гения и как вождя. Это вреднейшие люди. Они, вольно или невольно, не только прикрывают преступления, которые были совершены, но и прокладывают путь в будущее таким же методам, которыми пользовался Сталин. Открыл это «движение» сталинистов с середины 60-х годов маршал Захаров[629]. По его пути идет маршал Конев[630], а за ними плетется в хвосте Гречко[631] на своих длинных ходулях. Это позор!

У Захарова мог иметься какой-то личный осадок по отношению ко мне, хотя у меня никогда не было с ним столкновений и я никогда ему не сказал ни одного плохого слова во время войны, да и от него не слышал. Уже в 1960-е годы я действительно говорил Малиновскому, что надо Матвея Захарова освободить от обязанностей начальника Генерального штаба. Но ведь я это не сам сделал единолично, боже упаси! Когда я возглавлял руководство страной, то все вопросы проводил через заседание Президиума ЦК, все важные решения обсуждались и с этим предложением все согласились. Чем я мотивировал? Возрастом и физическим состоянием человека. Нельзя оставлять начальником Генерального штаба человека, который на заседании через пять минут после его открытия клюет носом или просто спит. Как же можно доверять оборону страны людям, которые физически износились? Это не их вина. Возраст есть возраст.

Держать в должности людей, которые физически не могут с должной энергией работать на пользу армии, нельзя. Поэтому я и сказал, что надо найти Захарову другой, тоже почетный пост. И он был назначен начальником Академии Генерального штаба. Это не только почетно, но и ответственно: создавать кадры, учить людей. Там его возраст не мешал, ибо там преподает ряд профессоров, преподавателей, да и он сам, человек знающий, грамотный, честный и преданный, понимал, какие отдавать распоряжения. Видимо, человеческая обида иной раз заглушает разум и лишает возможности правильно уразуметь акцию, которая не обязательно является приятной. Но надо же понимать, что осуществляется в интересах дела!

Его преемником назначили маршала Бирюзова[632], который погиб, когда летел с делегацией в Югославию. Захаров был выше его по уровню военных знаний, зато Бирюзов – моложе и энергичнее. Сейчас Захарова вернули на прежний пост. Считаю, что эту комбинацию произвели за счет интересов страны, за счет улучшения руководства, за счет улучшения работы по подготовке армии. Потому что, увы, стар товарищ Захаров. А почему такую позицию занял Конев? Конев – это человек особого склада ума и особого характера. Он единственный из крупных военачальников, кто «откликнулся» на материал, который был разослан Сталиным по делу «врачей-вредителей», арестованных под конец жизни Сталина. Конев в ответ на эти псевдоматериалы прислал Сталину письмо, в котором солидаризировался с разосланной фальшивкой, хотя это была липа. Он укреплял Сталина в мысли о правильности ареста врачей и даже подтверждал это на примере собственной персоны, что его вроде бы врачи тоже неправильно лечили. Это просто позор для честного человека! Не могу примириться с тем, как это мог культурный человек согласиться с бредом, который был выдуман Сталиным. Потом все рассеялось, как дым. Никаких преступлений не было, и все эти люди, крупнейшие врачи, освобождены.

А Гречко? Это – КВД (то есть куда ветер дует). Я много приложил усилий, чтобы его приподнять. Тот же Конев упрекал меня, что Хрущев покровительствует Гречко, выдвигает его, поддерживает его, что именно Хрущев предложил присвоить ему звание Маршала Советского Союза уже после войны, и пр. А потом с Гречко произошло удивительное превращение! Я многих видел, перед моими глазами прошел не один Гречко, и могу сказать, что в ряду людей-хамелеонов он тоже типичный хамелеон. Да, господа хорошие, какой бы вы пост ни занимали, какие бы у вас ни имелись личные заслуги, нельзя становиться на ложный путь, история этого не прощает. Вы только оставите неверную память по себе, потому что не были честны перед самими собою и вводили в заблуждение народ, прикрывая злоупотребления Сталина и обеляя его тем фактом, что наша страна ведь победила!

Да, народ добился победы, партия добилась ее. А Сталин? Сталин в своих идеях, в своем мировоззрении, понимании дел был, конечно, партийный человек. Но его методы, формы работы основывались на уничтожении людей, расстрелах, пытках, вымогательствах признаний в несуществующих преступлениях. Не может возникнуть двух мнений в оценке личной деятельности Сталина, подробности которой выявились в полной мере уже после его смерти. Многие стороны этой деятельности заслуживают морального осуждения, а может быть, и суда истории. На этом хочу закончить свои воспоминания о ярком периоде борьбы нашего народа за преобразование нашего общества на социалистических началах.

Мы добились больших успехов в строительстве, создании могучей индустрии, перестройке сельского хозяйства, подъеме культуры, науки, искусства. Народ пробудил свои силы и создал такую сильную державу, какой является Советский Союз. Сегодня мы не слабее любой страны. Хотя промышленность США сильнее нашей, но наши Вооруженные Силы вооружены не хуже, а может быть, даже лучше американских. Пусть это будет серьезным предупреждением для всех авантюристов, милитаристов и агрессоров. Если они развяжут войну, то такая война выйдет им боком. Я не говорю о каких-то европейских противниках СССР, таких, как Западная Германия. В сравнении с нами любая страна Европы без США – просто нуль. Сейчас никакой здравомыслящий человек, как бы он ни был ослеплен ненавистью к Советскому Союзу, не может думать об агрессии против СССР. Вот дальнее последствие победы Октябрьской революции в 1917 году.

Дальний Восток после Великой Отечественной войны

Сейчас на дворе 1969 год, и я хочу продиктовать свои воспоминания об окончании войны, о победе над Японией, о том, как непросто складывались послевоенные отношения с этой страной.

Потерянные в результате Русско-японской войны 1904–1905 годов права на собственность в Маньчжурии и Корее вернулись к нам. Та война закончилась поражением царской России, и Япония навязала, как известно, кабальный мирный договор[633]. Соответствующие пункты, касающиеся нас, были включены сначала в текст Сан-Францисского мирного договора с Японией, но без учета всех предложений СССР, и мы в 1951 году не подписали его. Очень трудно, на мой взгляд, найти какую-то логику в нашем подходе к заключению мирного договора. Имело значение одно: нам нужно было признать, что главные усилия для разгрома Японии были приложены США. Этот факт понятен каждому знающему факты и мыслящему человеку. В результате вероломного нападения со стороны Японии именно США понесли главные потери, хотя были затронуты также интересы Англии, Нидерландов и других стран европейских колонизаторов: Япония захватила некоторые колонии этих стран. Не нам переживать за это. Что касается нас, то на протяжении всего времени вплоть до Второй мировой войны Япония проводила враждебную политику в отношении СССР. И не только враждебную, а наглую, вымогательскую, нетерпимую. Мы же тем не менее вынуждены были терпеть. Кроме того, мы понимали, что дело не только в Японии: милитаристская Япония действовала на Востоке, нацистская Германия – на Западе. Надо было вести дипломатическую игру, лавировать, чтобы обеспечить мир и не вызвать противников на войну. Нельзя было допустить войну СССР на два фронта: на Западе и на Востоке. Мы были тогда еще слабы для такой войны. Даже в 1945 году мы соблюли трехмесячный интервал. Впрочем, я никогда не слышал от Сталина (он не рассказывал этого при мне), как конкретно был оформлен договор СССР с союзниками о нашем участии в войне против Японии после разгрома гитлеровской Германии.

Когда этот момент наступил, наши войска перешли маньчжурскую границу. Главнокомандующим этими войсками был назначен Василевский. Фронтами руководили Малиновский, Мерецков, Пуркаев. Больше других дали войск Малиновскому. И мы разгромили Квантунскую армию Японии. Правда, после того, как Япония уже была, собственно, разбита, ибо на нее были сброшены американцами две атомные бомбы. Япония металась в предсмертной агонии и искала возможность как-нибудь выйти из войны. Буквально в последний месяц событий и мы включились в войну с нею. Я присутствовал в Москве при разговоре, когда Сталин торопил военачальников как можно скорее начать операции против Японии, иначе она капитулирует перед США и мы не успеем включиться в войну. У Сталина были тогда сомнения, станут ли американцы держать данное ими ранее слово. Думал, что могут и не сдержать. Обговоренные между нами условия были таковы: мы получаем территории, которые были отторгнуты от России Японией в войне 1904–1905 годов, если сейчас станем участвовать в этой войне с Японией. А если не будем участвовать? Если еще до нашего вступления в войну Япония капитулирует?[634] Складывается другая ситуация, так что американцы могут пересмотреть обязательства, которые они нам дали. Скажут: вы не участвовали, и мы вам ничем не обязаны.

Если бы оставался жив президент Рузвельт, у Сталина было бы больше надежд. Рузвельт был умным руководителем и считался с Советским Союзом. С ним Сталин не раз делал дела, и у них сложились, как говорил сам Сталин (видимо, так оно и было), хорошие личные отношения. Они были куда лучше, чем взаимоотношения с другим нашим союзником Великобританией и лично с ее лидером Черчиллем. Но Рузвельта летом 1945 года уже не было в живых, он умер весной, а войну с Японией завершал Трумэн. Трумэн был неумный человек и стал случайно президентом. Он вел разнузданно реакционную политику, а в отношении Советского Союза его политика стала потом просто нетерпимой.

Когда Япония капитулировала, я сейчас точно не могу вспомнить, но наш представитель, кажется, в этом не принимал участия, он прибыл только на официально-парадную церемонию подписания капитуляции. И это не случайно. Мы ведь не воевали на тихоокеанских островах, если не говорить о Сахалине и Курилах; наших войск там никогда не было. Наши претензии на решение послевоенной судьбы Японии вызвали раздражение союзников по отношению к нам, а Сталин, переоценивая свои возможности, отвечал им той же неприязнью. Одним словом, отношения с США начали портиться. Нас нередко игнорировали, с нами порою не считались, нас пытались третировать. Первым третировал нас Трумэн. Это вытекало из его характера и умственных способностей. Умный президент не вел бы себя так вызывающе и не восстанавливал бы Советский Союз против Соединенных Штатов Америки.

Что касается территорий, то американцы, нужно отдать им должное, сдержали свое слово. Когда проект мирного договора с Японией был составлен, мы тоже получили там место для подписи. Соблюдение наших интересов было предусмотрено, как и оговаривалось ранее протоколом, подписанным еще Рузвельтом. Нам надо было подписать этот договор. Я не знаю, что сыграло главную роль в нашем отказе: самолюбие Сталина, гордость за наши успехи во Второй мировой войне или то, что Сталин переоценил свои возможности и влияние на ход событий. Но он закусил удила и отказался подписать договор. Кому была выгода от нашего отказа? Правда, мы фактически территории Южного Сахалина и Курильских островов получили. Наши войска стояли там, реализация соответствующих пунктов договора как бы уже произошла. Но юридического подтверждения она не обрела и не была закреплена в мирном договоре. Раз мы не подписали договор, то и не сумели воспользоваться им для закрепления принятых решений[635].

Сталин был недоволен, и справедливо недоволен, политикой Трумэна. Но одно дело быть недовольным и другое – совершать неправильные действия, которые наносят вред нашему государству. Нас пригласили подписать мирный договор с Японией, а мы отказались. Сложилась неясная обстановка, которая тянется до сих пор. Мне лично это совершенно непонятно. Тогда было непонятно и сейчас непонятно. Сталин не советовался с нами, да и вообще не считался с другими людьми. Он был слишком самоуверен. Тем более после разгрома нами гитлеровской Германии. Тут, как раньше говорилось, он изображал лихого казака Кузьму Крючкова. Люди младшего поколения могут не знать этого газетного героя. Во время Первой мировой войны был создан армейский герой, Донской казак Кузьма Крючков. Изображали на иллюстрациях в журналах и газетах, как он поднимал на пику сразу по 10 немцев. Лучше бы Сталин изображал не его, а Василия Теркина, известного героя поэмы Твардовского, если уж искать аналогию, а не точное сравнение. А Сталин изображал именно Кузьму Крючкова. Ему море по колено, ему все нипочем. Что захочет, то, дескать, и получит. Но в то время война уже кончилась. Главный враг, для разгрома которого мы были нужны Западу, был разбит. Теперь Запад начал уже мобилизовывать и сплачивать свои силы против Советского Союза. И когда мы отказались подписать мирный договор с Японией, это не только не огорчило былых союзников, но оказалось для них выгодным.

Были созданы Дальневосточная комиссия и Союзный совет для Японии, которые наблюдали за положением дел в этой стране после капитуляции японской армии[636]. В них были и советские представители, но мы занимали там, на мой взгляд, незавидное место, как нищий на свадьбе у богача.

Наши представители в Дальневосточной комиссии и Союзном совете для Японии никакого влияния на ход событий не имели, американцы их третировали. Я сейчас конкретного подтверждения не могу привести, факты выветрились из памяти, но было так. Это нас раздражало, да и не только Сталина. Но ничего не поделаешь, там первенствовали США. Не войну же объявлять им из-за этого? Немыслимое дело! Да и возможностей таких у нас не было. Вообще из-за подобного умные государственные деятели войн не объявляют. Однако отношения между союзниками не только заморозились, но и все время накалялись.

А если бы мы дали ранее правильную оценку сложившихся после разгрома японского милитаризма условий и подписали бы мирный договор, разработанный американской стороной без нашего участия, но с учетом наших интересов, мы бы сразу открыли в Токио свое представительство, создали посольство. Наши люди имели бы контакты с японцами на новой основе. Наше влияние как-то возросло бы. Думаю, что в те дни, когда только что был подписан мирный договор, существовали более хорошие условия установления контактов с прогрессивной общественностью в Японии и доведения сути нашей политики до сознания ее общественности, чем сейчас. Главной силой, которая разгромила Японию и разрушила ее военщину, были США. Но своими действиями они нанесли материальный и моральный ущерб Японии, особенно в результате применения атомных бомб. Это было первое в истории такого рода зверство, совершенное против человечества! А мы не использовали тогда выгодный момент, сами себя изолировали и тем самым позволили агрессивным силам США натравить японцев против Советского Союза. После того как наши представители удалились из Японии, много лет мы не имели там никаких представителей. Это большая потеря. Мы сами, проявив тупость, непонимание, создали наилучшие условия для антисоветской пропаганды со стороны врагов как внутри Японии, так и в США. Огромный пропагандистский аппарат, находившийся на Японских островах, был нацелен против Советского Союза. Так поплатились мы за проявленное нами совершенно необъяснимое упорство. Я и сейчас толком не пойму, чем оно было вызвано.

Помню, уже после войны приезжала по какому-то случаю делегация из США. Возглавлял ее государственный секретарь Бирнс[637]. Я был в то время в Москве и присутствовал на обеде, который Сталин дал в его честь. На этом обеде присутствовал и лидер лейбористов Англии Бевин[638]. Он раньше входил в военный кабинет Черчилля. Влиятельный человек. В какой атмосфере проходил обед? Сталин как хозяин стола объявлял тосты и при этом буквально третировал Бевина. Мы позднее, когда обменивались мнениями, возмущались этим. Ведь Бевин вышел из рабочих, он был шофером и докером. А когда Сталин за столом делал в его адрес какие-то совершенно недопустимые намеки, предпринимал булавочные уколы, Бевин стыдил Сталина: «Я первым поднял голос в защиту Советской России. Это я организовал в свое время забастовку английских докеров под лозунгом «Руки прочь от Советской России!». Так и было, он говорил правду, об этом писали все газеты.

Чем было вызвано такое поведение Сталина? Трудно объяснить. Думаю, что Сталин, как говорится, закусил удила, считал себя вершителем мировой политики. Поэтому он столь несдержанно вел себя в отношении этого представителя союзной страны, нашего партнера по войне. Зато он очень любезно держал себя в отношении Бирнса. Правда, его любезность тоже имела обратную сторону. Сталин, ухаживая за Бирнсом и говоря ему всякие приятные слова, в то же время позволял себе отпускать шуточки, направленные против президента США Трумэна. Это было совершенно недопустимо: любезничать в лицо с представителем Трумэна и поносить самого Трумэна. Бирнс же как-то «уворачивался», не принимал комплиментов в свой адрес. А Сталин сравнивал Трумэна и Бирнса в невыгодном для президента свете. Даже Берия, когда мы после обеда беседовали, возмущался: «Слюшай, как это можно, как это можно? Ведь еще сегодня, как только Бирнс выйдет от нас, все станет известно Трумэну». Видимо, так и произошло. Трумэн как бы подогревался нами в своих антисоветских настроениях и антипатии к Сталину.

После подписания мирного договора с Японией были постепенно ликвидированы органы, созданные для наблюдения за ней[639]. Мы входили в них, пусть на положении, не соответствующем статусу великой державы, но все же присутствовали там. А после подписания мирного договора с Японией ею были установлены обычные дипломатические отношения со странами, подписавшими договор[640]. Наши представители еще какое-то время пребывали в Токио, не хотели уезжать оттуда, пользовались правом державы, которая тоже принимала капитуляцию Японии. Наконец американцы попросили, чтобы мы ушли вон. Мы сопротивлялись. В конце концов, наши люди были там буквально блокированы. Им были созданы невыносимые условия жизни. И при этом они ничем, по существу, не занимались, их никуда не пускали, с ними не считались. В результате наши люди уехали домой.

Что же получилось? После разгрома Японии мы обрели то, что было утеряно царской Россией в результате поражения России в войне с Японией 1904–1905 годов. Наша честь великой державы была восстановлена. Наши войска участвовали на завершающем этапе операций в разгроме японской армии, нам надо было проявить трезвость: все-таки главные затраты и материальных средств, и живой силы пришлись в войне с Японией на США. Если сравнивать, то мы меньше затратили в войне против Японии, чем американцы и англичане при разгроме гитлеровской Германии. Их вклад соответственно был побольше, хотя они тоже пришли к победе над Германией, уже завоеванной СССР, завоеванной кровью советских людей и истощением наших ресурсов. Конечно, они, согласно договору о ленд-лизе оказывали, нам существенную помощь. Даже Сталин признавал это в нашем кругу, я об этом несколько раз от него слышал: «Если бы нам американцы и англичане не помогли по ленд-лизу, то мы бы одни не смогли справиться с Германией, мы слишком много потеряли».

Почти каждый солдат знает, как шли дела в Маньчжурии под конец Второй мировой войны. Наши самолеты приземлились с десантом в Мукдене, и был захвачен в плен император Маньчжурии Пу И, ставленник Японии[641]. Одно это само по себе говорит о том, в каком состоянии находился противник. Император не успел даже уехать из Маньчжурии и был захвачен нашими солдатами, которые прибыли туда на транспортном самолете! Разве сравнимо это с тем, что происходило на германском фронте? Конечно, иное дело, что в других местах Маньчжурии и мы пролили немало крови. А когда после подписания мирного договора наших представителей, собственно говоря, выдворили из Японии, то вплоть до самой смерти Сталина абсолютно никаких контактов с нею у СССР как бы и не было. А это кому было выгодно? Произошло же это по нашей вине. Если бы мы подписали договор, то завели бы в Японии свое посольство, имели бы мы контакты с японской общественностью, налаживали бы торговые и деловые отношения с японскими фирмами и предприятиями. А мы такой возможности лишились. Вот то, чего как раз хотели американцы. Они желали, чтобы наших представителей там не было, и вообще стремились изолировать нас. Эта политика, впрочем, проводилась фактически с первых дней возникновения Советского государства: вражеское окружение, интервенция, непризнание; но теперь мы сами попались на эту удочку, в угоду агрессивным силам США. Да и не только США, а и всех антисоветских сил в мире. Вот такое положение мы создали по своему недомыслию в результате какого-то затемнения сознания и переоценки собственных возможностей. Противник же наш, по тому времени – США, этим воспользовался.

Когда мы после смерти Сталина, в середине 50-х годов начали расчищать политическое поле и убирать осколки, оставшиеся после Второй мировой войны в Европе и в Азии, то сразу столкнулись с еще не нормализованными отношениями с Японией. У нас не было с нею никаких прямых контактов, и это наносило ущерб нашей политике и экономике. Американцы же были представлены в Японии не только посольством: они как оккупанты были там почти хозяевами, вели себя нагло, строили базы, проводили антисоветскую политику, настраивали японцев против нас. Одним словом, делали все, что диктовали оголтелые монополисты и милитаристы, дышавшие ненавистью к странам социализма, в первую очередь к стране, первою поднявшей марксистско-ленинское знамя борьбы рабочего класса и добившейся больших успехов в этой области.

Хочу теперь рассказать, как мы решили ликвидировать это наследие Сталинских времен, убрав осколки ошибочной политики. Эту политику Сталин строил вместе с Молотовым. Внешнеполитические взгляды Сталина и Молотова – это все равно, что взгляды Молотова и Сталина. Кто у них был первой Скрипкой? Безусловно, Сталин. Но Молотов вторил ему, как мог, во весь голос. Между прочим, Молотов – скрипач. Я не могу оценить, насколько хорошо он играл на скрипке, но слышал, как он играл. Сталин иной раз подтрунивал над ним в этой связи, иногда просто издевался. Когда Молотов был до революции в ссылке в Вологде или еще где-то[642] (Молотов сам про это рассказывал, а я был слушателем), то пьяные купцы в ресторан зазывали его. Он играл им на скрипке, а они ему платили. Молотов говорил: «Вот был заработок». Сталин же, когда раздражался, бросал Молотову: «Ты играл перед пьяными купцами, тебе морду горчицей мазали». Тут я тоже, признаюсь, был больше на стороне Сталина, потому что считал, что это унижало человека, особенно политического ссыльного. Тот играет на скрипке и ублажает пьяных купцов! Можно ведь было поискать пути материального самообеспечения и другим трудом. Ну, ладно, это попутно.

Итак, когда я поднял вопрос о ненормальном положении с Японией, то разговаривал с Микояном, Булганиным, Маленковым и другими. Все мы в этом вопросе оказались едины: надо искать пути, как поставить свои подписи под мирным договором и таким способом официально ликвидировать состояние войны СССР с Японией. Мы хотели иметь возможность послать в Токио посольство, которое проводило бы необходимую работу в Японии. Только Молотов проявил непонимание, выказал запальчивость и резкость, такие же, как при заключении мирного договора с Австрией[643]: «Как же так? Они и того не сделали, и этого не сделали… Поэтому и мы не можем!». Одним словом, повторял все аргументы, которыми прежде руководствовался Сталин, когда отказался поставить нашу подпись под мирным договором. Мы Молотова убеждали: «Вячеслав Михайлович, поймите же, чего сейчас мы можем добиться в создавшемся положении? Какое может быть наше влияние в Японии? Поправить пройденное невозможно, старое ушло невозвратимо. Единственное, что еще можно поправить, – добиться, чтобы приняли нашу подпись к протоколу мирного договора. Тогда все встанет на должное место». Мы ведь, собственно, получили все, что было предусмотрено протоколом[644]. Наши интересы фактически учтены, и мы это уже реализовали. Осталось единственное: мы все еще находимся юридически в состоянии войны с Японией. Нет ни японского посольства в Москве, ни нашего в Токио. Кому выгодно наше отсутствие в Токио? Надо же понимать, что выгодно это только США. Они господствовали и ныне господствуют в Японии. Наше возвращение будет выгодно прогрессивным японцам, а невыгодно американцам. Сразу же, как только наше посольство появится в Токио, оно, как магнит, станет притягивать силы, недовольные реакционной политикой. Так мы начали бы оказывать влияние на политику Японии. Ведь в Японии, естественно, существует большое недовольство американцами. Достаточно вспомнить о Хиросиме и Нагасаки! Больные люди, которые облучились, но остались еще живы. Мертвые, конечно, недовольство выражать не могут. А их родственники? Японцы ничего не могли тут поделать, потому что были обессилены. Американцы после войны вели себя в Японии нагло, их солдаты проявляли грубость и насилия, всяческие художества. Да и сейчас это еще случается. «Поэтому, – говорил я, – если мы будем упорствовать, отказываться от поиска контактов и возможностей подписать мирный договор, который нас устраивает, то это подарок лишь американцам. Им и желать более нечего от нас, это самое лучшее: мы будем выражать недовольство, а им предоставим абсолютную свободу действий в проведении политики. Они восстанавливали Японию в еще большей степени против СССР, указывая, что советские захватили то-то и то-то, но не подписали мирный договор; видимо, имеют еще какие-то намерения… А никаких других особых намерений даже у Сталина не было!».

Вот с какими трудностями столкнулись мы и какую оппозицию встретили со стороны Молотова. Но она не вызывала у нас гнева, а мне было просто жаль Молотова. Я недоумевал: как же это можно? И этот человек при Сталине занимался вопросами дипломатии? Представлял столько лет нашу внешнюю политику в самых ответственных ситуациях? Был наркомом иностранных дел и даже главой правительства? И такая ограниченность, такое непонимание простейших вещей? Да, ограниченность. Я и сам удивляюсь, откуда такое? Если с ним просто о чем-то разговаривать (а у меня даже дружеские отношения сложились ранее с Молотовым), то видно, что умный человек. Поговорить с ним доставляло мне удовольствие. О хороших отношениях, сложившихся у нас с Молотовым, свидетельствует и такой факт. Я всегда называл его на «Вы»: «Вячеслав Михайлович, Вы». А он мне как-то говорит: «Слушай, давай перейдем на “ты”? Будем называть друг друга по имени и перейдем на “ты”. Я первое время испытывал какую-то неловкость. Потом привык. Он особенно хорошо был расположен ко мне после устранения Берии. Когда был дан обед в честь моего 60-летия в кругу руководства страны, то Молотов произнес там в мой адрес очень дружескую речь, причем особенно подчеркивал мою роль и заслуги в организации устранения Берии.

Не хочу играть в скромность, но скажу, что устранение Берии было проведено своевременно. Если бы мы не сделали этого, то совершенно по-другому направлению развивались бы все события внутренней и международной политики Советского Союза. Этот изверг и палач расправился бы со всеми нами, и он уже был близок к такой расправе. Все убийцы, которые выполняли его тайные поручения, были уже собраны им в Москве и, видимо, успели получить или должны были получить задания. После ареста Берии эти люди были названы нам пофамильно. Я сейчас их фамилий не помню. Те события очень сблизили нас, потому что Молотов хорошо понимал Берию и знал, на что тот способен. Понимал, что, начни Берия действовать, головы Молотова и Хрущева полетели бы в первую очередь. Эти головы Берии надо было снять, чтобы развязать себе руки. Было бы пролито море крови, еще больше, чем при Сталине.

Я отвлекся, чтобы рассказать, какие у меня были хорошие, не просто доверительные, а даже дружеские отношения с Молотовым. Поэтому у меня лично не было никаких причин быть недовольным Молотовым. Но факты политики, столь разное понимание простых вещей, истин для каждого, даже не искушенного в политике человека меня обескураживали. Казалось, и другого выхода-то нет, нельзя найти другого решения. Конечно, лишь единственное решение бывает полностью разумным, но могут быть и компромиссные решения. Компромисс с учетом условий, в которых может быть проведено единственно правильное решение. В данном же случае заключение мирного договора вообще не требовало никакого компромисса. Отказ – это затемнение мозгов и проявление тупоумия. В конце концов мы стали предпринимать дипломатические шаги к установлению контактов с японским правительством. Нельзя было обойти США при этом, потому что протокол-то находился там и от США зависела возможность подписания договора. Когда мы сообщили, что хотим подписать мирный договор, США отказались. Ведь протокол был составлен руками Америки, и там наша подпись была, как говорят канцеляристы, уже заделана. Надо было только расписаться. Но нам в этом отказали.

Японцы тоже вели линию против нашего подписания. Я говорю о японцах, проводивших антисоветскую политику. Тогда именно они были у власти, те, которые были угодны США. Америка фактически определяла подбор людей и комплектование ими высших государственных органов в Японии и оказала решающее влияние на японскую позицию. Естественно, японцы стали бороться против пунктов мирного договора, фиксирующих переход Курильских островов и Южного Сахалина к Советскому Союзу, а также против прочих выгод, которые предусматривались в нашу пользу. Вот почему мы так и не получили возможности подписать договор. Не захотели нашей подписи не японское правительство, ни американское. Какую позицию занимала по этому вопросу Англия, у меня не отложилось в памяти. Видимо, занимала подчиненную позицию, не решающую. Антисоветская политика по японскому вопросу в это время определялась США. А у нас отношения с США были тогда обострены до невозможности.

Казалось бы, простое дело: исправить ошибку, которая была совершена Сталиным и Молотовым, проявить желание подписать мирный договор с Японией и подписать его? На деле же оказалось, что одного нашего желания мало. И это было понятно. Почему? Да потому, что недругам было выгодно, чтобы мы не имели советского посольства в Токио, не имели возможности оказывать влияние на японские общественность и правительство. Напротив, США развернули активную деятельность по закреплению своих позиций в Японии. Были подписаны договоры о военных базах[645]. В резкой форме подтверждалось пребывание американцев на территории Японии. После войны еще не остыли страсти, и США наслаждались победой над Японией, а в 50-е годы Япония уже сама прикрывалась силами США от Советского Союза. Главным врагом Японии стал Советский Союз. Вот как обернулось дело!

Когда Молотов по вопросу о подписании мирного договора с Японией буквально становился на дыбы, я его абсолютно не понимал, смотрел на него и думал: «Что такое? Почему?» Потом, после принятия нами решения, Молотов уже не возражал. Ведь существовало партийное решение. Но понял ли он сам суть дела или нет? Я никогда не возвращался позднее к тем неприятным разговорам. Такой опытный дипломат, каким мы его считали, и вдруг оказал нашей стране медвежью услугу. Мы же пресекли это, решив по-своему. А теперь жизнь показала, что мы поступали правильно, хотя нам и не предоставили возможности подписать мирный договор. Мы подписали декларацию о прекращении состояния войны между Советским Союзом и Японией[646], и только. Юридически это можно толковать как перемирие. Конечно, лучше, если бы мы имели подписанный нами мирный договор. Правда, сейчас наши отношения нормализовались и развиваются так, как развивались бы, если бы был подписан мирный договор, но юридическая сторона дела остается прежней.

Итак, мы создали в Токио свое посольство и получили тут равные права с другими странами, которые находятся в состоянии мира с Японским государством. Таким образом, было восстановлено нормальное положение, стали хорошо развиваться различные контакты, даже очень хорошо, я бы сказал. Сейчас забыл фамилию японского премьер-министра той поры, либерального человека[647]. Когда он пришел к власти, то приехал к нам, в Советский Союз. С ним приезжал, кажется, еще министр земледелия и рыболовства, не старый, можно даже сказать – молодой человек, и очень активный. У нас состоялись переговоры относительно возможности подписать все-таки мирный договор с Японией. Я нетвердо сейчас помню, говорилось ли об этом с премьер-министром или же с министром, хотя и очень влиятельным. Вспоминаю, но не могу восстановить это в своей памяти, а к газетному источнику сейчас не в состоянии обратиться.

Повели мы переговоры. Премьер проявлял много внимания к делу и прилагал все усилия к тому, чтобы нормализовать отношения с СССР. Он был сторонником подписания мирного договора. Но внутренние силы Японии, а самое главное, влияние США, которые давили на общественность и на правительство Японии и держали японскую внешнюю и внутреннюю политику в шорах, не позволили сделать это. Японцы могли делать тогда только то, что им негласно рекомендовали американцы. Правда, самим приездом японской делегации были заложены основы, которые обещали принести хорошие плоды. Но, к сожалению, улучшение отношений не получило дальнейшего развития. Реакционная сторона была сильна, а США проводили политику изоляции СССР. Да и сейчас проводится эта агрессивная антисоветская политика. Может быть, если бы тот премьер пожил бы дольше и укрепился у власти, то общественное мнение Японии могло измениться. Но он был уже стар и очень болен. По возвращении в Японию он вскоре умер. Таким образом, его усилия по нормализации наших отношений, по фиксации новых, хороших отношений подписанием мирного договора не увенчались успехом.

Во время его визита японской стороной был поднят также вопрос об уступке нами двух небольших Курильских островов[648], непосредственно прилегающих к Японским островам. Мы долго совещались тогда в руководстве СССР и пришли к выводу, что стоит пойти навстречу желаниям японцев и согласиться с передачей этих островов (сейчас не помню их названий), но при условии подписания мирного договора Японии с СССР и выведения войск США с Японских островов. Иначе было бы непонятно, просто глупо передавать эти острова такой Японии, которая сама фактически находится под оккупацией. Несмотря на подписание мирного договора, она как бы оккупирована войсками США. Мы бы передали острова японцам, а США превратили бы их в свои военные базы. Мы хотели одного, а получили бы другое. И поэтому мы сказали: «Поймите, что мы не можем выполнить вашу просьбу. Когда будут выведены американские войска и прекратится действие военного союза Японии с США, направленного против СССР, тогда можно будет говорить о передаче вам островов».

Хочу сказать еще несколько слов, чтобы было понятно, почему мы решили пойти в те годы на уступку Японии, точнее – тому премьеру, который приехал к нам и проводил политику сближения и дружбы с Советским Союзом. Мы считали, что такая уступка не имеет особого значения для СССР. Там лежат пустынные острова, которыми пользовались только рыбаки и военные. Оборонного значения при современной военной технике эти острова тоже не имеют. Когда мы получили ракеты, которыми можно поражать врага на тысячи километров, острова утратили значение, которое они имели ранее для береговой артиллерии. Экономического значения они тоже никакого не имеют. По-моему, и никаких полезных ископаемых там не было найдено. Зато дружба, которую мы хотели завоевать со стороны японского народа, наша взаимная дружба имела бы колоссальное значение. Поэтому территориальные уступки с лихвой перекрывались бы теми новыми отношениями, которые сложились бы между народами Советского Союза и Японии.

Мы хотели усилить влияние этого премьера в японской внутренней и международной политике, считали, что она должна развиваться в сторону укрепления дружеских отношений с Советским Союзом. Вот главное, чем мы руководствовались, когда решали этот вопрос. Я и сейчас полагаю, что это было правильное решение, что оно сыграет полезную роль, если мы будем и дальше развивать политику мирного сосуществования и крепить дружбу с Японией. Правительства уходят и приходят, они меняются, а народы остаются.

Дело затянулось. Сейчас очередной премьер-министр Японии Сато[649] во время своей поездки в США и встречи с президентом Никсоном достиг какого-то соглашения о выводе американских войск. Непонятно, конкретно какая там достигнута договоренность, но об Окинаве они договорились[650]. Как это осуществится на практике, надо еще посмотреть, не торопиться с выводами. Во всяком случае, США не расстанутся полностью с территорией Японии, не выведут целиком свои войска и не прекратят действие военного договора с Японией, направленного против СССР. Тогда и наше упомянутое соглашение с премьер-министром Японии, видимо, не будет реализовано. На этот счет я уже ничего не могу сказать, потому что это вопрос той ситуации, которая сложится в будущем, в процессе развития наших отношений с Японией. Это будет зависеть и от позиции руководства Советского Союза, даваемых им оценок ситуации.

Но о том, что была допущена грубая ошибка, когда мы не подписали мирный договор с Японией, свидетельствует многое. Когда в 60-е годы были испорчены наши отношения с Китаем (я входил тогда в руководство страны), я узнал, что Мао Цзэдун принимал какую-то японскую делегацию. Не помню, были ли это промышленники или политические деятели. В беседе с Мао японцы подняли вопрос об их претензиях к Советскому Союзу, в том числе о Южном Сахалине и Курильских островах. Мао Цзэдун согласился с их претензиями: «Да, мы поддерживаем вас. Ваши претензии имеют силу и законные основания».

Я познакомился с некоторыми материалами, опубликованными уже после возвращения той делегации в Японию. Японцы публиковали в своей печати сообщения о том, что Мао с пониманием отнесся к их национальным чаяниям, к претензиям в адрес Советского Союза. Вот вам конкретные плоды нашей былой ошибки. Конечно, возмутительный поступок со стороны Мао Цзэдуна. Он не только не поддержал СССР, но натравливал общественность Японии на нас и поддерживал их стремление отторгнуть от нас Курильские острова и Южный Сахалин. Ведь Япония никаких исторических оснований к этому не имела. В свое время, когда Россия была слаба, были учинены захваты, осуществленные японцами[651].

Соединение усилий таких могущественных и богатых стран, как Советский Союз и Япония, предоставило бы много возможностей расширения и углубления наших связей, а на этой базе – расширения дружбы, укрепления братских отношений между нашими народами. Японский народ потерял Окинаву, американцы ее оккупировали. А обратный шаг с нашей стороны, возвращение Японии двух островов, как мы считали, мобилизует общественное мнение Японии в пользу дружбы с СССР и направит народные силы Японии против оккупантов, против тех, кто втянул Японию в военный союз и преследует военные цели. Вот сумма вопросов, которыми мы руководствовались, когда шли на такой шаг, думая, что уступка, которую мы сделаем Японии, политически оправдана и окупится с лихвой. И еще одно подтверждение тому же. Не случайно Мао Цзэдун вдохновлял против нас японских политических деятелей, с которыми он беседовал, укреплял их претензии к нам. Тут пошла борьба за то, чтобы Япония и Китай нашли взаимопонимание хотя бы в тех вопросах, которые не служат мирным целям. Но это проявились уже личность, характер Мао. Он, к сожалению, остался и сегодня этому верен, вершит дела не в пользу социализма, а во вред братским отношениям, которые сложились у нас с Китаем. Все народы СССР хотели бы их восстановления. Думаю, что это сбудется, потребны только время и терпение.

Сейчас я, читая газеты и слушая радио, полагаю, что дипломатические отношения СССР с Японией, экономические связи развиваются нормально. Мы долго вели в свое время переговоры о прямом воздушном сообщении из Европы с Японией по самому краткому маршруту, через воздушное пространство СССР. Нам не удавалось решить вопрос. Уже в самом конце моей деятельности мы достигли договоренности на базе какого-то суррогата, все же пришли к тому факту, что полеты состоятся, но на наших самолетах и под нашим контролем[652]. И здесь тоже на японцев давили США, они не хотели этого. Но существовало и другое: нас самих сдерживали навязанные нам во времена Сталина практика и неправильное понимание вещей. Вот скажут: «Опять на Сталина все валят!». Нет, я не валю. Нужно ведь признать: столько лет мы воспитывались в духе того, когда даже малейшее послабление казалось недопустимым. Как это так: иностранец поднимется в воздух и пролетит через Советский Союз? Надо будет пролететь через СССР буквально от восточной его границы до западной. Мы считали, что зарубежные разведчики буквально вывернут нам нутро, все будут знать о нас. Конечно, мы тоже смотрели тогда на вещи упрощенно. Сами же осуждали Сталина, а смотрели его глазами, руководствовались его практикой и его ложным, неправильным, больным пониманием событий. Надо беречь суверенитет. Надо не давать возможности разведчикам империалистических держав работать против нас, эта мысль всегда свежа и правильна. Но нужно все-таки иметь и чувство меры. Разведчики останутся, пока существуют разные социально-политические и экономические устройства в государствах, пока мир будет разделен, как сейчас. Пока существуют антагонистические общественные устройства, сохранится их борьба, и разведки будут стремиться делать свое дело. Здесь, как говорится, надо «держать ухо востро». Но это не значит, что мы должны пойти на самоизоляцию, которая выгодна только крупным капиталистическим державам, лидерам западного мира вроде США. Вот что я хотел сказать. Думаю, что эта тема представляет общий интерес, ибо речь идет о значительных вехах в развитии наших отношений с Японией.

Япония сегодня – третья страна в мире по размерам производимой продукции. Она стоит сразу же за СССР и довольно быстро развивает свою экономику. Так что с Японией надо считаться и надо прилагать усилия к созданию между нами нормальных отношений, насколько возможно их создать при различном социально-политическом устройстве. Японии выгодно укреплять экономические и дипломатические связи с нами, это бесспорно, потому что мы – самая близкая к Японским островам страна, к тому же богатая природными ресурсами, в значительной степени могущая удовлетворять запросы промышленности Японии в сырье. Например, когда я входил еще в руководство, японцы проявляли особый интерес к нашему лесу. Скажут, что немудрено. Япония нуждается в сырье, а мы нуждаемся в покупателе и в товарах, которые может нам поставлять Япония. Да, японцы предложили тогда: мы вам поставим оборудование по переработке леса, выработке целлюлозы и получения на основе полученной целлюлозы пряжи из искусственного волокна. Оно по техническим характеристикам было бы наилучшим для производства корда автомобильных покрышек из всего, что производится за границей. Условия действительно выгодные и для той, и для другой стороны. Они нам поставят в кредит все оборудование. После его монтажа на Дальнем Востоке мы должны будем платить им целлюлозой из перерабатываемого леса. Что может быть более выгодно? Проценты тоже, как говорится в капиталистическом мире, были божеские. Да и другое сырье мы могли бы поставлять в Японию.

Япония вообще очень интересная страна, с сильно развитой промышленностью. Я это повторяю сейчас с осадком горечи. Ведь если принять во внимание, что Япония была разбита в войне, не имеет природного сырья и обладает гораздо меньшим населением, чем мы, то как оценить, что она так шагнула вперед не только в производстве промышленных товаров, но и в технике, в производстве тончайших и точнейших приборов? Не знаю, на каком уровне они сейчас находятся в оптике, но в конце моей деятельности Япония занимала тут одно из первых мест (может быть, самое первое место в мире). Помню, как наши инженеры-оптики ездили в Японию, привезли оттуда образцы продукции и нам показывали. Наши специалисты смотрели раскрывши рты. Я спросил: «Сколько это стоит?». Услышал ответ: «Ничего. Это просто дали нам в подарок». Тогда я сказал: «Если это дали в подарок, так имейте в виду: то, что они нам дали, уже снято с производства. Никогда фирма не даст образцы, которые сейчас по-новому находятся в производстве, потому что это может создать конкуренцию их фирме».

Все это вполне закономерно: конкуренция, прибыль! Да, многое свидетельствует, говорит о том, как далеко шагнула техническая мысль в Японии. А транзисторные приемники? Японские считаются самыми лучшими. Говорят, с ними конкурируют западногерманские. Тоже ведь разрушенной была страна! Все это заставляет нас подумать об организационных формах, о работе наших научно-исследовательских институтов и многом другом. Видимо, здесь существует у нас какой-то большой дефект. Количество инженеров и ученых, если подходить к делу чисто арифметически, у нас, видимо, не меньше, чем в Западной Германии и Японии. Статистика гласит даже, что мы выпускаем во столько-то раз больше инженеров и техников. А сколько у нас докторов и кандидатов наук? Тем не менее результаты технической и научной мысли, на основе которой создаются прогрессивные машины и приборы, приходится приобретать за границей. И сейчас остается такое же положение. Это заставляет нас думать, и не только думать, а хорошенько проанализировать ситуацию, чтобы поправить дело.

Победа будет за тем общественным строем, который сумеет лучше использовать возможности научно-исследовательской мысли и инженерно-конструкторских усилий. Кто обеспечит наивысший уровень производства и самую высокую производительность труда, тот и победит. Материальные блага, которые может получить человек при той или другой общественной системе, капиталистической или социалистической, определяются уровнем развития науки и техники, инженерной мысли, станочного оборудования и приборов, увеличивающих производительность труда. Я не скрываю, что говорю это с завистью: мне и завидно, и обидно, что мы, прожив уже 52 года после Октябрьской революции, хотя достигли огромных успехов и преобразили свою страну, до сих пор не можем похвастать передовыми позициями в технике и науке. Наша техника и наука сделали невероятно большой шаг вперед. Но все же ученые, наверное, лучше меня знают и чувствуют, как подпирают нас ученые капиталистических стран. Это не какое-то свойство социалистических или капиталистических условий. Никак невозможно согласиться с тем, что капиталистические порядки создают лучшие условия для развития науки и техники. С этим я не смогу согласиться. Нет, имеются какие-то у нас организационные дефекты, которые нужно нащупать и устранить, чтобы мысли ученых реализовались и были поставлены на службу социалистическому обществу.

Интересы японского народа созвучны интересам советского народа. Если бы Япония стала дружественной страной по отношению к СССР, то она от этого только выиграла бы и экономически, и политически. Сейчас действующий договор Японии с США преследует главным образом военные цели. Такие договора ведут к истощению материальных ресурсов страны и могут вовлечь Японию в военную катастрофу, более ужасную, чем пережил японский народ во Вторую мировую войну, когда на него свалились две атомные бомбы. Ведь если разразится война, неизвестно, сколько и каких бомб обрушится на Японские острова. Что останется тогда от Японии? Дружба же с Советским Союзом, устранение с Японских островов военных сил США принесли бы облегчение. Создались бы возможности использования природных ресурсов для развития экономики, повышения жизненного уровня народа. Япония обрела бы возможность получать сырье из соседней страны, находящейся под боком у нее: лес, нефть, газ, руду, уголь. Многое еще можно назвать.

О военных мемуарах

Несколько дней назад я совершенно случайно встретился с Иваном Христофоровичем Баграмяном[653]. Мне было очень приятно его повидать. Ведь я уже много лет не видел его. Накоротке мы обменялись с ним различными мнениями. Неожиданно он поднял вопрос о книге мемуаров Жукова[654], высказал ряд замечаний и заявил, что в ней допущены очень большие искажения и отступление от истины. Тут же он сказал, что написал воспоминания и маршал Москаленко[655], причем написал просто гадкую книгу. Я не стал его выспрашивать и как-то уточнять, в чем же выражается эта гадость. Но вообще-то Москаленко может такое сделать. Я его знаю и с хорошей, и с плохой стороны. С хорошей знаю в том смысле, что он человек, преданный делу, воевал неплохо, проявлял настойчивость и энергию, не щадил себя. Плохие его стороны – нервозность, неуравновешенность, вспыльчивость, грубость, даже больше чем грубость. Оскорбления, которые он наносил своим подчиненным, всем известны. Люди, которые находились у него в подчинении, неоднократно жаловались мне на то, что он груб, оскорбляет их. Вот его обычный лексикон: «Враг народа! Предатель! Подлец! Судить надо! Расстрелять надо!». Это человек настроения, который очень поддается влиянию. Он на все способен. Особенно если почувствует, что это выгодно для него, что такая гадость как-то оплачивается, то он пойдет на нее.

Его беспринципность особенно поразила меня во время истории с отставкой Жукова в 1957 году. Я с доверием относился к Жукову во время войны и многое сделал для поднятия его репутации и авторитета в глазах Сталина. Когда в 1957 году обсуждался вопрос о пресечении попытки Жукова организовать военный путч с целью захвата власти в руки военной хунты, то Москаленко активно выступал с обвинениями в адрес Жукова. Уже не на общем заседании пленума ЦК КПСС, а в более узком кругу лиц, когда Москаленко со страстью обвинял Жукова за поползновение к захвату власти, а Жуков с его солдатской грубостью, с его солдатской прямотой (а я верю Жукову, что он сказал правду) бросил ему: «Что ты меня обвиняешь? Ты же сам не раз мне говорил: чего смотришь? Бери власть в свои руки, бери!».

Когда я услышал это, то был поражен. Такого я никак не ожидал от Москаленко. Жукову не было смысла лгать. Да и Москаленко никак не смог парировать такое серьезное обвинение, фактически в государственной измене. Когда я рассказал об этом Малиновскому[656], Малиновский по собственной инициативе внес предложение об освобождении Москаленко от занимаемых постов.

Но я сказал: «Родион Яковлевич, вряд ли нужно так поступать. Это же Москаленко! Если будет нормальная обстановка (а я был уверен, что она нормализуется), то Москаленко станет честно выполнять свои обязанности». Малиновский посмотрел на меня с каким-то удивлением. В его взгляде читалось удивление потому, что то, что сказал Жуков и не отрицал Москаленко, – подсудное дело. Заговор! А я сказал тогда членам Президиума ЦК: «Давайте не будем сейчас следовать государственному принципу, хотя следовало бы провести следствие и судить Москаленко. Надо принять во внимание ту роль, которую он сыграл при аресте Берии, когда мы прибегли к его помощи, и он честно выполнил все, что ему поручили. Поэтому давайте простим ему данный эпизод».

Это я рассказал, чтобы показать, кто есть Москаленко. Существуют несколько Москаленко. Один – это генерал, который честно командовал войсками, попадая во всевозможные переплеты на первом этапе войны. Затем он командовал армией, и его активная роль была заслуженно отмечена. Я лично вносил предложение о присвоении ему, уже после смерти Сталина, звания Маршала Советского Союза. Другой Москаленко – настоящий истерик. Я уже рассказывал анекдотический случай, как при нашем отступлении его выгнала колхозница из своего коровника, где он прятался, переодевшись в крестьянскую свитку, и он, сам украинец, выступил после этого против украинцев, кричал, что все они предатели и всех их надо выслать. Вот неуравновешенность этого человека.

А есть и третий Москаленко – приспособленец, алогичный и беспринципный человек. Таким он показал себя в деле с Жуковым. Но в чем конкретно выражалась та гадость, о которой говорил Баграмян, я не знаю.

Что касается Жукова, то Баграмян при нашей встрече, говоря о книге Жукова, рассказал, что неправильно, искаженно изложено проведение Барвенковской операции в 1942 году. Жуков пишет, что когда эта операция докладывалась Сталину, то при этом присутствовали Тимошенко, Баграмян и сам он, Жуков. Иван Христофорович возмущенно заметил: «Но там ничего не говорится о Вашем присутствии. И еще меня удивило, как он пишет, что присутствовал там, хотя я отлично помню, что Жукова при этом не было». Почему же он так написал? Вряд ли сам Жуков мог написать, что он присутствовал. Допускаю, что это не Жуков написал. Я ведь знаю его, Жуков не пойдет на ложь. Это, видимо, дело рук редакторов, которые ему «помогали». Книга изобилует такой «помощью», искажающей факты, порой вопреки здравому смыслу.

«А вот еще, – продолжал Баграмян, – в книге описывается, как Сталин звонил на фронт и разговаривал с Вами в присутствии Жукова, предупреждая Вас о том, что по данным Ставки на нашем фронте намечается угроза прорыва противника на нашем левом фланге, то есть в направлении Славянск – Барвенково. Я же помню, что такого звонка не было, я отлично помню, как развивались события на нашем фронте. Это выдумка!». Да, это чистая выдумка. Однако она ничего не давала Жукову. Следовательно, это опять же выдумка не Жукова, а кого-то иного, кому было выгодно вставить такой эпизод при описании операции. Все очень характерно. Кто же эти редакторы, кто? Ведь не Сталин звонил мне тогда, а, наоборот, я позвонил Сталину после того, как он отменил решение командования фронтом о приостановке наступления и перегруппировке войск для прикрытия нашего левого фланга в направлении Славянска. Сталин тогда вообще не подошел к телефону, а мне предложили, чтобы я передал то, что хочу сказать, через Маленкова. Я изложил Маленкову нашу аргументацию и опять поставил вопрос об утверждении нашего решения как единственно правильного. Сталин передал через Маленкова, что надо выполнять прежнее решение Ставки. Я вновь доказывал, что это делать нельзя. Сталин опять передал мне через Маленкова, что решение об отмене наступления было принято командующим войсками фронта Тимошенко в результате моего давления на него. Я в ответ доказывал, что товарищ Сталин хорошо знает характер Тимошенко: заставить его, надавить на него невозможно. К тому же у нас никакой размолвки по этому вопросу вообще не было, тут наше единодушное мнение. «Нет!» – заявили мне. Разговор на этом закончился. Весь разговор происходил в присутствии Баграмяна. А наутро, когда мы встретились с Тимошенко, он ничего мне не сказал. Видимо, ему неприятно было возвращаться к данной теме. Мы сели в машину и поехали на фронт.

Вот какая была история в тот злополучный для нас день нашего наступления в направлении на Красноград. Чем оно кончилось, известно. Оно кончилось гибелью наших войск.

Спрашивается, зачем Жукову сейчас понадобилось возвращаться к этой операции? Лично он в ней не участвовал, а был, как говорится, сбоку припека. Видимо, кто-то был заинтересован в том, чтобы вложить Жукову в уста небылицу насчет того, как якобы в присутствии Жукова Сталин звонил Хрущеву и предупреждал его об угрозе немцев с фланга. Если такой звонок действительно был, то почему Сталин позвонил Хрущеву, а не командующему войсками фронта? Этот вопрос ведь относится к компетенции командующего. Конечно, имели место случаи, когда Сталин по тем или другим вопросам оперативного характера звонил и мне. Но как раз в этом случае не он звонил, а я домогался разговора со Сталиным, и при этом присутствовали свидетели – Молотов, Маленков и другие. Микоян как-то, уже после войны, в разговоре за столом у Сталина и находясь под довольно большим градусом, сказал: «Товарищ Сталин, а ведь Хрущев тогда правильно предупреждал Вас». Сталин так глянул на него, что даже я испугался, и ответил: «Для чего ты поднимаешь этот вопрос, Анастас Иванович?» Ведь это был ежик в горло Сталину. Он же знает, скольких тысяч жизней стоило его упрямство.

Как рассказывал мне Анастас Иванович, когда я разговаривал по телефону с Маленковым, Сталин заметил: «Чего Хрущев, гражданский человек, сует свой нос? Что он понимает в военных вопросах? Мне военные уже доложили обстановку». Спрашивается, кто те военные, кто дал такой совет Сталину, который стоил многих тысяч жертв? Думаю, что это мог быть Василевский, к которому я тогда тщетно взывал о помощи. Василевский[657] сейчас написал воспоминания. Я их не читал и читать не буду. Вряд ли он скажет правду, хотя он на меня производил впечатление очень порядочного человека. Но вряд ли он наберется мужества рассказать, как эта операция была задумана, как она проводилась, какие меры принимало командование фронта. Не хватит у него мужества признать, что он, работая в Генеральном штабе, не разобрался, доложил Сталину о необходимости отменить решение Военного совета фронта и продолжить проведение этой операции. Но находились там и другие, потому что Василевский не сам лично следил за обстановкой на фронтах. У него имелись «направленцы», как называли генералов, которые наблюдали за определенными направлениями на фронте и докладывали ему. Кто конкретно? Сейчас трудно сказать. Это мог быть Штеменко[658]. Тогда Штеменко был офицером соответствующего направления. Мое предположение основывается на том, как Штеменко защищает точку зрения Генерального штаба относительно этой операции и обвиняет во всех грехах фронтовое командование.

Вот эти-то штабисты сейчас в мемуарах Жукова подпудривают его воспоминания, навязывают ему чужую точку зрения, подправляют и редактируют тексты. Они, видимо, и были замешаны. А сейчас они хотят войти в историю чистенькими и свалить вину с больной головы на здоровую, в данном случае на меня. Почему-то Тимошенко оказывался здесь в стороне, а Хрущев фигурирует. Тоже не случайно. Конечно, я как член Военного совета пользовался равными с ним правами при решении тех или других вопросов. Но командующий здесь не должен быть лишь каким-то свидетелем, если он командующий войсками.

Хочу обратить внимание и на такой факт. Люди, которые сейчас редактируют ход истории и подкрашивают ее под свои вкусы, знали Сталина, знали его крутой характер. Вот Жуков пишет, что Сталин мне позвонил и предупредил о том, что нам угрожает с левого фланга противник, а я его не послушал. Значит, это я несу ответственность за провал операции. Но это противоречит словам Сталина, которые мне передал Маленков насчет того, что я «навязал» Тимошенко решение об отмене директивы Ставки о наступлении. Если даже считать, что моя вина доказана, то, спрашивается, почему же Сталин сделал вывод обратного характера? Ведь Сталин злился не на меня, а на Тимошенко[659].

И это вскоре проявилось. Когда наши войска вынуждены были отступить за Дон, а противник, заняв Ростов, прорвался через Дон на Северный Кавказ и начал развивать наступление в сторону Сталинграда, Сталин позвонил мне (тут и я уже говорю, что мне позвонил Сталин): «Вы должны сейчас же собраться и переехать со своим штабом в Сталинград. Там организуется Сталинградский фронт, мы утвердили Вас членом Военного совета Сталинградского фронта. Но Вы должны назвать командующего войсками нового фронта». Я отказался предложить командующего, ссылаясь на то, что это функция Ставки. Сталин: «Я назначил бы Еременко[660], но он в госпитале. Подошел бы Власов, но он в окружении. Поэтому назовите Вы».

Отказывался я, отказывался и в конце концов назвал Гордова[661]. Гордов был утвержден командующим войсками Сталинградского фронта. О Тимошенко же Сталиным не было сказано ни слова. В чем дело? Поражение на Дону обернулось опалой для Тимошенко. Значит, Сталин, помня, как я настаивал на отмене решения о наступлении у Барвенково после провала той операции, одумался и понял, что Хрущев был прав. Вот он и перенес свой гнев на командующего войсками фронта за то, что не проявил твердости, хотя у него не было недостатка в твердости. В результате Сталин, видимо, сделал вывод, что надо сменить командующего войсками фронта. Меня же, члена Военного совета того же фронта, на которого сейчас редакторы валят ответственность за провал операции, Сталин взял да и утвердил членом Военного совета Сталинградского фронта.

На Сталинградском фронте я был до конца его существования. Потом был утвержден членом Военного совета Южного фронта, и мы с Еременко, а затем с принявшим у него командование Малиновским освободили Ростов и продвинулись к Таганрогу. Потом меня забрали с Южного фронта и назначили членом Военного совета Воронежского фронта. Когда его преобразовали в Первый Украинский, я опять остался членом Военного совета. Мы провели Курскую операцию, и хорошо провели. Это был перелом в войне. Затем освободили Киев, и я оставался членом Военного совета этого фронта до конца войны, до полного разгрома Гитлера. Если бы Сталин считал меня виновным, он бы мне никогда не простил, а, как говорится, поставил бы мне в строку. В то же время я не говорю, что там была именно моя личная точка зрения. Это была точка зрения и командующего войсками, и начальника штаба фронта, вообще всего фронтового руководства, а в первую голову Баграмяна, который проявил большое упорство, стараясь добиться отмены Сталиным решения Ставки. Уверен, что найдутся объективные люди, которые разберут ход операции и дойдут до первоисточников. Правда, не существует записей телефонных переговоров, которые я вел со Сталиным через Маленкова. Но имеется наш приказ о перегруппировке войск, который Сталин отменил, хотя тоже устно[662].

И снова о мемуарах. Я сейчас мало читаю мемуары военных лиц. Я не хочу, не могу их читать, не могу равнодушно переносить неправду. Я очень хорошо знаю, как начиналась война и как она проходила, с какими трудностями и с какими жертвами, и при чтении подобной литературы нервы мои не выдерживают. Но кое-что я все-таки знаю. Очень много существует искажений в описании проведенной войны, много вранья, много неправильного. Видимо, есть люди, которые заинтересованы в этом. Вот они и подтасовывают факты так, как им выгодно, с тем чтобы показать собственное Я: какие они были умные, как они все предвидели. Но ведь не пишут о том, как они «все предвидели», а мы оказались не подготовленными к войне, хотя эти люди и тогда сидели в штабах и формировали по своей линии политику обороны страны.

В своем преклонном возрасте я постоянно возвращаюсь к прожитому, у меня теперь другого нет. У меня осталось только прошлое. Будущее для меня определяется только могилой, которой я не боюсь, и не только не боюсь, но и желаю ее. Скучно, скучно жить в моем положении.

Часть III. От Дня Победы до XX съезда КПСС

Первые послевоенные годы

В 1944 году вся Украина была освобождена от гитлеровских захватчиков и их союзников. Мужское население соответствующих возрастов было призвано в Красную Армию. Наша армия продвигалась с боями вперед, и пополнение шло главным образом за счет мобилизации тех людей, которые остались ранее на оккупированной врагом территории. Эти люди в своем большинстве с пониманием относились к выполнению гражданского долга, и их не приходилось особенно «уговаривать» идти драться с гитлеровской Германией. На долю тех, кто оставался дома – стариков, инвалидов и непригодных к военной службе, главным образом женщин, – сразу же выпало восстановление народного хозяйства, особенно сельского.

В промышленности, прежде всего угольной и металлургической, часть рабочих и инженерного персонала была освобождена от мобилизации. Туда же мобилизовывались женщины, особенно молодые девушки. Они шли туда охотно. Объяснение тому двоякое: с одной стороны, большую роль играли патриотизм и агитация Коммунистической партии, что нужно восстанавливать промышленность, что в этом состоит единственное спасение, возможность подъема жизненного уровня народа. С другой стороны, в восточно-украинских промышленных районах снабжение было все-таки как-то организовано, например, питание населения было лучшим, чем в других районах Украины, особенно в 1946 году.

Угольной промышленностью занимался у нас Егор Трофимович Абакумов, специально откомандированный к нам как хороший знаток Донбасса. Тогда был взят правильный курс на строительство мелких шахт, на разработку верхних пластов, или, как их называют шахтеры, хвостов, то есть таких пластов, которые почти выходят на поверхность. Неглубокие шахты в старое время называли мышеловками. Было намечено побыстрее пройти несколько сотен таких шахт и за счет мелкой механизации, неглубоких разработок и наклонных стволов срочно получить нужное количество угля. И этот уголь был получен!

Восстанавливались также металлургия, машиностроение, местная промышленность. Восстановление шло ускоренными темпами. Можно поражаться житейской цепкости людей, полному пониманию ими необходимости приложить все усилия, чтобы в ближайшее же время возродить промышленность и сельское хозяйство. Война окончилась, постепенно прошли торжество Победы и радость народа по этому поводу, вернулись уцелевшие люди на заводы, в шахты, совхозы и колхозы. Восстановление пошло теперь еще более быстрыми темпами. Но не без проблем.

1946 год был очень засушливым, сельское хозяйство Украины сильно пострадало. Пострадали и другие республики, но о них я меньше могу рассказать. А Украину-то я знал. К осени того года вырисовывался ужасно плохой урожай. Я все делал для того, чтобы Сталин своевременно понял это. Неурожай был вызван тяжелыми климатическими условиями, а кроме того, слабой механизацией сельского хозяйства, подорванного отсутствием тракторов, лошадей, волов. Недоставало рабочей тягловой силы. Организация работ тоже была плохой; люди вернулись из армии, взялись за работу, но еще не притерся каждый как следует к своему месту, да и квалификация у одних была потеряна, а другие совсем ее не имели. В результате мы получили очень плохой урожай.

Не помню, какой нам тогда спустили план: что-то около 400 млн пудов или даже больше. План устанавливался волевым методом, хотя в органах печати и в официальных документах он «обосновывался» научными данными, то есть снятием метровок[663] и пересчетами биологического урожая со скидкой на собственные потери, на затраты содержания людей, скота и на товарные издержки. При этом исходили главным образом не из того, что будет выращено, а из того, сколько можно получить в принципе, выколотить у народа в закрома государства. И вот началось это выколачивание. Я видел, что год грозит катастрофой. Чем все закончится, не трудно было предугадать.

Когда развернули заготовки и окончательно вырисовался урожай, можно было уже более или менее точно определить возможности заготовки зерна в фонды государства. К тому были приняты все меры, какие только возможны. Колхозники с пониманием отнеслись к выполнению своего долга и делали все, что в их силах, чтобы обеспечить страну хлебом. Украинцы сполна выстрадали и в гражданскую войну, и при коллективизации, и когда республика была оккупирована. Они знали, что значит для страны хлеб, и знали ему цену, понимали, что без хлеба не получится восстановление промышленности. Кроме того, срабатывало доверие к Коммунистической партии, под чьим руководством была одержана Победа.

Но сверху к людям относились иначе. Я получал письма от председателей колхозов просто душераздирающие. Запали мне в память, например, строчки такого письма: «Вот, товарищ Хрущев, выполнили мы свой план хлебозаготовок полностью, сдали все, и у нас теперь ничего не осталось. Мы уверены, что держава и партия нас не забудут, что они придут к нам на помощь». Автор письма, следовательно, считал, что от меня зависит судьба крестьян. Ведь я был тогда председателем Совета народных комиссаров Украины и первым секретарем ЦК КП(б)У, и он полагал, что раз я возглавляю украинскую державу, то не забуду и крестьян. Я-то знал, что он обманывается. Ведь я не мог ничего сделать при всем своем желании, потому что, когда хлеб сдается на государственный приемный пункт, я не властен распоряжаться им, а сам вынужден умолять оставить какое-то количество зерна, в котором мы нуждались. Что-то нам дали, но мало.

В целом я уже видел, что государственный план по хлебу не будет выполнен. Посадил я группу агрономов и экономистов за расчеты. Возглавил группу Старченко[664], хороший работник и честный человек. Я думал, что если откровенно доложить обо всем Сталину и доказать верность своих соображений цифрами, то он поверит нам. И мне удалось по некоторым вопросам преодолеть бюрократическое сопротивление аппарата и апеллировать непосредственно к Сталину. И прежде я действовал так, хорошо подобрав материалы и логично построив свои доказательства. В результате их правдивость брала верх. Сталин поддерживал меня. Я надеялся, что и на этот раз тоже докажу, что мы правы, и Сталин поймет, что тут не саботаж. Такого рода термины не заставляли себя ждать в Москве, где всегда находили оправдания и для репрессий, и для выколачивания колхозной продукции.

Сейчас не помню, какое количество хлеба я считал тогда возможным заготовить. Кажется, в записке, которую мы представили в Центр, мы писали о 180 или 200 млн. пудов с лишним. Это было, конечно, очень мало, потому что перед войной Украина вышла на ежегодный уровень 500 млн пудов. Каждому было ясно, что страна крайне нуждается в продуктах. И не только для собственного потребления: Сталин хотел оказать помощь новодемократическим странам, и особенно Польше и Восточной Германии, которые не смогли бы обойтись без нашей помощи[665]. Сталин имел в виду создать будущих союзников. Он уже обряжался в тогу военачальника возможных будущих походов.

А пока что назревал голод. Я поручил подготовить документ в Совмин СССР с показом наших нужд. Мы хотели, чтобы нам дали карточки[666] с централизованным обеспечением не только городского, а и сельского населения каким-то количеством продуктов и кое-где просто организовали бы питание голодающих. Не помню сейчас, сколько миллионов таких продовольственных карточек мы просили. Но я сомневался в успехе, потом что знал Сталина, его жестокость и грубость. Меня старались переубедить мои друзья в Москве, и мы договорились, что если я подпишу этот документ на имя Сталина (а все такие документы адресовались только Сталину), то он даже не попадет ему в руки. Мы условились с Косыгиным (тогда Косыгин занимался этими вопросами). Он сказал, что вот столько-то миллионов карточек сможет нам дать.

Я долго колебался, но в конце концов подписал документ. Когда документ поступил в Москву, Сталин отдыхал в Сочи. О документе узнали Маленков и Берия. Думаю, что они решили использовать мою записку для дискредитации меня перед Сталиным, и вместо того, чтобы решить вопрос (а они могли тогда решать вопросы от имени Сталина: многие документы, которых он и в глаза не видел, выходили в свет за его подписью), они послали наш документ к Сталину в Сочи. Сталин прислал мне грубейшую, оскорбительную телеграмму, где говорилось, что я сомнительный человек: пишу записки, в которых доказываю, что Украина не может выполнить госзаготовок, и прошу огромное количество карточек для прокормления людей. Эта телеграмма на меня подействовала убийственно. Я понимал трагедию, которая нависала не только лично над моей персоной, но и над украинским народом, над республикой: голод стал неизбежным и вскоре начался.

Сталин вернулся из Сочи в Москву, и тут же я приехал туда из Киева. Получил разнос, какой только был возможен. Я был ко всему готов, даже к тому, чтобы попасть в графу врагов народа. Тогда это делалось за один миг – только глазом успел моргнуть, как уже растворилась дверь, и ты очутился на Лубянке. Хотя я убеждал, что записки, которые послал, отражают действительное положение дел и Украина нуждается в помощи, но лишь еще больше возбуждал в Сталине гнев. Мы ничего из Центра не получили. Пошел голод. Стали поступать сигналы, что люди умирают. Кое-где началось людоедство. Мне доложили, например, что нашли голову и ступни человеческих ног под мостом у Василькова (городка под Киевом). То есть труп пошел в пищу. Потом такие случаи участились[667].

Кириченко (он был тогда первым секретарем Одесского обкома партии) рассказывал, что, когда он приехал в какой-то колхоз проверить, как проводят люди зиму, ему сказали, чтобы он зашел к такой-то колхознице. Он зашел: «Ужасную я застал картину. Видел, как эта женщина на столе разрезала труп своего ребенка, не то мальчика, не то девочки, и приговаривала: “Вот уже Манечку съели, а теперь Ванечку засолим. Этого хватит на какое-то время”». Эта женщина помешалась от голода и зарезала своих детей. Можете себе это представить?

Такое же положение было в Молдавии. Сталин послал в Молдавию Косыгина, он тогда был министром торговли и занимался вопросами карточек. Косыгин вернулся, доложил, что там люди голодают и страдают дистрофией. Сталин возмутился и тоже на него накричал, а потом до самой смерти, встречаясь с ним, в шутку говорил: «Вот мой брат-дистрофик».

Косыгин тогда был очень худым. Так его некоторые и звали в те времена (в узком кругу, естественно, подражая Сталину).

Я докладывал обо всем Сталину, но в ответ вызывал лишь гнев: «Мягкотелость! Вас обманывают, нарочно докладывают о таком, чтобы разжалобить и заставить израсходовать резервы». Может быть, к Сталину поступали какие-то другие сведения, которым он тогда больше доверял? Не знаю. Зато знаю, что он считал, будто я поддаюсь местному украинскому влиянию, что на меня оказывают такое давление и я стал чуть ли не националистом, не заслуживающим доверия. К моим сообщениям Сталин стал относиться с заметной осторожностью. А откуда поступали другие сведения? Их докладывали чекисты или инструкторы ЦК ВКП(б), которые разъезжали по районам. Какая-то правдивая информация все же просачивалась к Сталину, но обычно ее очень боялись давать и припрятывали, чтобы «не нарваться», не поставить себя под удар, потому что Сталин реагировал очень резко. Он считал, что все под ним благоденствуют. Как писал Шевченко: «От молдаванина до финна на всех языках все молчит, бо благоденствует». Только Шевченко писал о времени Николая I, а тут Иосиф I.

Сталин поднял вопрос о том, что нужно созвать Пленум ЦК партии по сельскому хозяйству. Уж не помню, сколько лет не созывали пленумов. Наверное, с 1938 года, когда обсуждали в очередной раз вопрос о борьбе с врагами народа, а потом перегибы, которые были допущены в этой борьбе. Сталин тогда играл благородную роль борца против перегибов, которые сам же организовал. Итак, теперь он поднял вопрос о пленуме насчет подъема сельского хозяйства. Начали обсуждать, кому поручить сделать доклад. На заседании Политбюро Сталин рассуждал вслух: «Кому сделать доклад?» Тогда за сельское хозяйство персонально отвечал Маленков. «Маленкову? Он занимается этим делом. Какой же он сделает доклад, если даже терминов сельского хозяйства не знает?» Это было сказано при Маленкове. Причем абсолютно правильно. Удивительно только, как Сталин, зная Маленкова, поручил ему заниматься сельским хозяйством. Это меня давно интересовало. Ответить трудно. У Сталина все могло быть…

Вдруг он говорит мне: «Вы будете делать доклад». Я испугался такого поручения: «Товарищ Сталин, мне не поручайте, прошу вас». «Почему?» «Я мог бы сделать доклад об Украине, которую я знаю. Но я же не знаю Российской Федерации. О Сибири вообще понятия не имею, никогда там не был и не занимался этим делом. Собственно говоря, до Украины я вообще никогда не занимался сельским хозяйством, я сам ведь промышленник, занимался много промышленностью, а также коммунальным хозяйством Москвы. А Средняя Азия? Да я никогда не видел, как хлопок растет». Сталин настаивал: «Нет, вы сделаете доклад». «Нет, товарищ Сталин, очень прошу вас, освободите меня. Я не хочу ни подводить ЦК, ни ставить себя в глупое положение, взявшись сделать доклад на тему, которой я, собственно, не знаю. Доложить Пленуму я не смогу».

Он еще подумал: «Ну, хорошо, давайте поручим Андрееву». Андреев когда-то занимался сельским хозяйством и создал себе в партии славу знатока деревни. В сравнении с другими членами Политбюро он, конечно, лучше знал сельское хозяйство, хотя я был не особенно высокого мнения о его познаниях. Этот довольно сухой человек и формалист обычно пользовался различными бюрократическими записками, строил свои сообщения на основе записок других таких же знатоков сельского хозяйства. Во всяком случае, я был доволен, что меня миновала чаша сия. И Андрей Андреевич был утвержден докладчиком от ЦК на Пленуме. Тогда он являлся членом Политбюро и секретарем ЦК. Имелся еще какой-то комитет по сельскому хозяйству – некая надстройка между ЦК и Советом Министров СССР. Андреев был председателем этого комитета, а я числился его заместителем и членом одного из бюро в комитете. Данный суррогат был создан Сталиным. Не знаю, для чего он был нужен, и в чем конкретно заключалась его роль.

Подошло время, созвали Пленум[668]. Андрей Андреевич сделал доклад. Доклад получился стройный, логично построенный, как обычно у него бывало. Пленум проходил в Свердловском зале Кремля, президиум там маленький, сидели только члены Политбюро. Я находился рядом со Сталиным и видел, как он внимательно слушал. Объявили перерыв. Мы зашли в комнату отдыха, где собирались члены Президиума попить чаю. Иной раз там же и обедали, обменивались мнениями. Сели за стол, подали нам чай, и Сталин спрашивает меня: «Каково ваше мнение о докладе?» Говорю: «Докладчик осветил все вопросы». «Но вы же сидели совершенно безучастно. Я смотрел на вас». «Если вы хотите, чтобы я сказал вам правду, то, на мой взгляд, в докладе нужно было по-иному поставить вопросы. Затронуто все, но в трафаретном порядке». Он вскипел: «Вот вы отказались докладывать, а теперь критикуете». Я видел, что Сталин недоволен мной.

Началось обсуждение доклада. Многие выступили в прениях, я тоже. Совершенно не помню сейчас, какие вопросы я поднимал, скорее всего, говорил о текущих делах восстановления хозяйства Украины. Скажу лишь об одном. Тогда я считал важнейшими вопросами механизацию и семенное дело. В то время действовал закон о «первой заповеди» колхозника: сначала выполнить обязательства по поставкам государству, потом засыпку семян и фондов, потом – для распределения по трудодням. Я считал, что нужно нарушить эту заповедь, которую выдумал Сталин, и в первую очередь засыпать семена. Ведь в старое время единоличник, даже умирая, не съедал семена, потому что это будущее, это жизнь. Как же мы берем эти семена у крестьянина, а потом вынуждены давать ему же для посева зерно? Но уже неизвестно, что это за семена и из какого района пришли, насколько они акклиматизированы.

Мое выступление вызвало ярость Сталина. Была создана специальная комиссия, и Андрея Андреевича назначили ее председателем, а меня ввели в состав комиссии. Но еще более тяжелая туча нависла надо мной после выступления Мальцева[669], опытного работника, действительно хорошо знающего сельское хозяйство Урала. Он прекрасно вел свое хозяйство, а в выступлении рассказал, как у них обстоит дело, и какие хорошие урожаи яровой пшеницы он получает. Как только он сказал о яровой пшенице, я сразу же почувствовал удар в самое больное место. Я ведь знал, что Сталин, не разобравшись, тут же вытащит вопрос о яровой пшенице и бросит его мне в лицо. Я-то выступал против сева яровой пшеницы в обязательном порядке: она менее урожайна на Украине, особенно на юге, хотя в некоторых колхозах она неплохо удавалась. Поэтому я считал, что пусть ее сеют колхозы, кто может, но не надо записывать обязательным решением, что каждый колхоз должен в определенных процентах посеять яровую пшеницу: ведь она иной раз даже семена не возвращала. Сталин этого не знал и знать не хотел. Хотя перед войной я как-то докладывал ему о яровой пшенице, и он тогда согласился со мной, после чего было принято решение не обязывать все колхозы Украины сеять яровую пшеницу.

Как только был объявлен перерыв и мы зашли в комнату для отдыха, Сталин нервно и злобно бросил мне: «Слышали, что сказал Мальцев?» – «Да, товарищ Сталин, но он же говорил об Урале. Если у нас, на Украине, самая урожайная культура – озимая пшеница, то на Урале ее совсем не сеют, а сеют только яровую пшеницу. Они ее изучили, умеют ее возделывать и получают хороший урожай, да и то не все хозяйства. Мальцев – это же мастер, академик в своем деле». – «Нет, нет, если там яровая дает такой урожай, то тут у нас, – и он ударил себя по животу, – вот какие глубокие черноземы, урожай будет еще лучше. Надо записать в резолюцию». Говорю: «Если записывать, то запишите, что я отказывался. Все знают, что я против яровой пшеницы. Но если вы так считаете, то тогда записывайте и Северному Кавказу с Ростовской областью. Они в таком же положении, как и мы». «Нет, запишем только вам!». Дескать, я должен проявить инициативу, чтобы за мной пошли другие. В работе созданных на Пленуме комиссий, когда обсуждали этот вопрос, я тоже принимал участие, но не до конца. Пленум закончился, все разъехались по местам, и мне тоже надо было уехать. Дописывали резолюцию Маленков с Андреевым.

Перед отъездом я на комиссии снова поставил вопрос о том, что нужно отменить решение о «первой заповеди» колхозника, и предложил, чтобы семенной фонд засыпали параллельно сдаче зерна государству в определенной пропорции. Конечно, тут была с моей стороны уступка. Но я считал, что даже так будет полезно, а то вообще ничего не оставляли. Все же в каких-то процентах пойдет зерно и государству, и в семенной фонд. Уехал я. Звонит мне Маленков спустя несколько дней и говорит: «Резолюция готова. Твое предложение о порядке засыпки семенного фонда в колхозах и в совхозах в резолюцию не включили, будем Сталину докладывать. Как ты считаешь, докладывать твое предложение отдельно или же совсем ничего ему не говорить?» Явно провокационный вопрос. Все знали, включая Сталина, что я этот вопрос поднимал на комиссии, боролся за это, а теперь, когда ставится вопрос докладывать Сталину, то, если бы я сказал не докладывать, это оказалось бы проявлением трусости. Говорю: «Нет, товарищ Маленков. Прошу доложить товарищу Сталину мою точку зрения». «Хорошо!».

Доложили. Я узнал из нового звонка Маленкова, что Сталин был страшно недоволен и мое предложение не приняли. Сталин просто взбесился, когда узнал о нем. После пленума Сталин поднял вопрос о том, что надо оказать помощь Украине. Сказал и смотрит на меня, ждет моей реакции. Я промолчал, и он продолжил: «Надо подкрепить Хрущева, помочь ему. Украина разорена, а республика огромная и имеет большое значение для страны». Я про себя прикидывал: «Куда он клонит?» «Я считаю, что надо послать туда, в помощь Хрущеву, Кагановича. Как вы на это смотрите?» – спросил он, обращаясь ко мне. Отвечаю: «Каганович был секретарем ЦК КП(б)У, знает Украину. Конечно, Украина – это такая страна, что там хватит дела не только для двух, а и на десяток людей». «Хорошо, послать туда Кагановича и Патоличева[670]». Патоличев в то время был секретарем ЦК ВКП(б). Отвечаю: «Пожалуйста, это будет хорошо». Так и записали. Сталин предложил разделить посты председателя Совмина Украины и Первого секретаря ЦК КП(б)У. В свое время их объединили по его же предложению, а я тогда доказывал, что не нужно этого делать. Так было сделано на Украине и в Белоруссии. Не знаю, было ли проведено это и в других республиках. Сталин предложил: «Хрущев будет Председателем Совета Министров Украины, а Каганович – Первым секретарем ЦК. Патоличев же будет секретарем ЦК по сельскому хозяйству». Я опять говорю: «Хорошо».

Собрали мы пленум на Украине. Пленум утвердил назначения, каждый сел на свое место и занялся своим делом. «Прежде всего, – говорю я Кагановичу и Патоличеву, – надо нам подготовиться к посевной. У нас нет семян. Кроме того, нам надо получить что-то, чтобы людей накормить: они же умирают, появилось людоедство. Ни о какой посевной не может быть и речи, если мы не организуем общественное питание. Вряд ли сейчас мы получим такое количество зерна, чтобы выдать ссуду, придется питать людей какой-то баландой, чтобы они с голоду не умирали. Ну и семена тоже надо получить». Поставили мы вопрос перед Москвой. Чтобы обеспечить урожай в 1947 году и заложить зерно на 1948 год, следовало срочно получить семена. Если мы не получили бы семян, то нам и делать было бы нечего, потому что все вывезли из деревни по первой сталинской заповеди.

Уже давно было подсчитано, что нам необходимо. Мы вновь обратились с просьбой к Сталину и получили какое-то количество семян и продовольственную помощь. Шел уже февраль. В ту пору на юге начинается в отдельных местах сев, а в марте уже многие южные колхозы сеют хлеб. Так что в марте мы должны были быть готовы к массовому севу на юге, а в Киевской области заканчивали сев в апреле. Говорю Кагановичу: «Давайте подумаем, что делать». Он: «Надо поехать по Украине». Отвечаю: «Надо, но это сейчас не главное. Ты давно не был на Украине, вот и поезжай, а я останусь в Киеве. Сейчас ведь важно не то, что я поеду и где-то побуду в одном, двух, трех или пяти колхозах. Это никакого значения не имеет. Протолкнуть по железной дороге семена, вытолкнуть их в области, а из области в колхозы – вот сейчас главное, от чего будет зависеть успех посевной». Так мы и договорились. Каганович поехал в Полтавскую область, а я остался в Киеве диспетчером на телефоне – проталкивать семена и грузы, связанные с обеспечением посевной: запасные части, горючее, смазочные материалы. О минеральных удобрениях тогда речи не велось, их в стране практически не было.

Каганович, когда поездил по колхозам, убедился, что его должность Первого секретаря ко многому обязывает: положение очень тяжелое, колхозники шатаются от ветра, неработоспособны, истощены голодом и мрут. Потом он делился со мной впечатлениями об одном колхозе и о председателе этого колхоза Могильниченко. «Что за человек, – говорит, – не понимаю. Суровый, настойчивый. Наверное, у него будет урожай. Как выехал я в поле, уже пахали землю. Увидел я, что мелко пашут, и сказал: “Что же вы мелко пашете?”» Надо было знать Кагановича, чтобы понимать, как он сказал: гаркнул на председателя. А тот, хорошо знающий свое дело, ответил: «Як трэба, так и роблю». «Вот сейчас вы мелко пашете, а потом будете хлеб просить у государства?» «А я, – отвечает, – никогда, товарищ Каганович, у государства хлеба не просил. Я его сам государству даю».

Я еще раньше предложил Кагановичу: «Ты едешь на село, пусть с тобой теперь поедет Коваль. Это агроном, он очень хорошо знает сельское хозяйство, и поэтому ты обращайся к нему за советами, он тебе подскажет. Он знающий свое дело человек». Коваль был тогда министром земледелия УССР. И вот Коваль увидел, что «наших бьют», бьют Первого секретаря, и кто? Председатель колхоза. Он к нему: «Что вы говорите, товарищ Могильниченко? Вот я – агроном, министр земледелия Украины, и я считаю, что вы пашете неправильно». Могильниченко глянул на него искоса и ответил: «Ну и что, что вы агроном и министр? Я, як трэба, так и буду пахать». И остался при своих убеждениях. Спустя год я к нему поехал специально познакомиться с ним и колхоз посмотреть. Да, этот человек действительно знал свое дело. Я увидел богатейший колхоз, который не только не имел недоимок, а за полгода вперед сдавал авансом государству все сельскохозяйственные продукты.

Что же обеспокоило Кагановича? Каганович сказал мне: «Боюсь, что действительно у него будет хороший урожай по такой мелкой пахоте». Дело заключалось в том, что Каганович приложил руку к борьбе против мелкой пахоты. Тогда велись буквально судебные процессы против буккера – орудия для поверхностной вспашки почвы. Сторонников пахоты буккером осуждали и ликвидировали. А тут вдруг Каганович встречает мелкую пахоту. Противозаконно! Между прочим, в свое время в Саратовской области развивалась теория буккера, и там какой-то профессор пострадал за нее, был сурово осужден, посажен в тюрьму, если не расстрелян.

Вот так началась вновь наша совместная деятельность с Кагановичем, теперь уже на Украине. Он искал какие-то возможности показать себя и решил, что должен отличиться в том, что Украина максимально перевыполнит план по росту промышленной продукции, особенно в местной промышленности. Когда Госплан УССР предложил свои цифры, я их рассмотрел раньше (как председатель Совета Министров) и вынес на заседание Политбюро ЦК КП(б)У. Каганович на этом заседании все время смотрел то на цифры, то на меня: согласен ли я с ним? Я говорю: «Лазарь Моисеевич, можно принимать эти цифры, можно». – «Нет, ты посмотри, какой рост!» – «Так это же не годовой прирост в нормальных условиях, а годовой план по восстановлению промышленности и роста производства продукции на этой основе. Поэтому это посильно. Ведь за прошлый год мы добавили вот такой-то процент». Вместо того, чтобы увеличить цифры, он еле-еле согласился принять такие, ибо боялся, что они гарантируют ему провал: он не хотел принимать план, который будет не выполнен, а хотел низкого плана, чтобы перевыполнить его. Куда легче занести в план заниженные цифры, а потом кричать, что план не только выполняется, но и перевыполняется. К сожалению, это очень распространенный способ действий в нашем хозяйстве. Думаю, что им еще и сейчас пользуются, и довольно широко.

Мне не повезло: я весной 1947 года простудился и заболел воспалением легких, лежал с кислородными подушками, еле-еле выжил. Это помогло в какой-то степени Кагановичу развернуть свою деятельность без оглядки, потому что я его все-таки связывал: он вынужден был считаться со мной. А тут он распоясался, причем дал волю своему хамству. Буквально хамству. Он довел, например, до такого состояния Патоличева, что тот пришел ко мне, когда я еще лежал в постели, вскоре после кризиса, и жаловался: «Не могу я! Не знаю, как быть». Потом он не выдержал и написал письмо Сталину с просьбой освободить его от работы на Украине, потому что он не может быть рядом с Кагановичем. Его, по-моему, послали работать в Ростов. Патоличев ушел с Украины.

Мое здоровье пошло на поправку. Я еще пролежал, наверное, месяца два, если не больше, и вернулся к труду. Однако и у меня очень плохо сложились отношения с Кагановичем, ну просто нетерпимые отношения. Он развернул бешеную деятельность в двух направлениях: против украинских националистов и против евреев. Сам – еврей, и против евреев? Или, может быть, это было направлено только целевым образом против тех евреев, которые находились со мной в дружеских отношениях? Скорее всего, так. Работал у нас, в частности, редактором одной газеты Троскунов[671]. Каганович освободил его от должности. Он его не только третировал, а просто издевался над ним. Это был честный человек, который во время войны редактировал фронтовую газету, и на соревнованиях фронтовых газет его издание получило признание как лучшее. Троскунова я помню еще по Юзовке, когда я учился на рабфаке, а он и там работал в газете. Кажется, я даже ручался за него, когда он вступал в партию. Вот это ему и вышло потом боком.

Что касается националистов, то, когда я поднялся после болезни, ко мне сразу потекли многочисленные жалобы. Они затрагивали вопросы политического характера, и я как председатель Совета Министров практически ими не занимался. Эти вопросы входили в компетенцию партийного руководства республики. В ЦК мы их обсуждали, иногда доходило дело и до меня, но главным образом они решались в Секретариате ЦК, в работе которого я не принимал участия. На заседаниях же Политбюро ЦК КП(б)У эти вопросы ставились редко. Однако все, что я мог сделать, чтобы ослабить нажим Кагановича на псевдонационалистов, я делал.

Пошел поток записок Кагановича Сталину по «проблемным вопросам». В конце концов дошло до того, что однажды Сталин позвонил мне: «Почему Каганович шлет мне записки, а вы эти записки не подписываете?» «Товарищ Сталин, Каганович – секретарь республиканского ЦК, и он пишет вам как Генеральному секретарю ЦК. Поэтому моя подпись не требуется». «Это неправильно. Я ему сказал, что ни одной записки без вашей подписи мы впредь не будем принимать». Только положил я трубку, звонит мне Каганович: «Сталин тебе звонил?» – «Да». – «Что он сказал тебе?» – «Что теперь мы вдвоем должны подписывать посылаемые в Москву записки». Каганович даже не спросил, о чем еще говорил Сталин: мы поняли друг друга с полуслова. Однако мне почти не пришлось подписывать записки, потому что их поток иссяк: Каганович знал, что его записки никак не могли быть подписаны мною. Те же, которые он все же давал мне, или переделывались, или я просто отказывался их подписывать, и они никуда не шли дальше.

Для меня лично главное заключалось в том, что Сталин как бы возвращал мне свое доверие. Его звонок был для меня соответствующим сигналом. Это улучшало мое моральное состояние: я восстанавливался полноправным, а не только по названию, членом Политбюро ЦК ВКП(б).

Относительно плана: план хлебозаготовок мы выполнили, сдав около 400 млн пудов зерна. Урожай был по тому времени неплохой. Правда, план был все же небольшой, но ведь и хозяйство республики было войною разрушено. Поэтому на общем фоне сельского хозяйства СССР после войны это были хорошие цифры.

Осенью 1947 года Сталин вызвал нас с Кагановичем к себе. Еще до того, когда мы выполнили план, попросили, чтобы он принял нас в Сочи, где он отдыхал. Мы туда к нему слетали. А теперь, когда Сталин вернулся в Москву, он сам нас позвал и поставил вопрос о том, что Кагановичу нечего делать на Украине, его надо отозвать в Москву. Таким образом, меня восстановили и как Первого секретаря ЦК КП(б)У. Я был, конечно, рад и с большим рвением взялся за знакомую работу. Дела у нас пошли хорошо. Сельское хозяйство на Украине восстанавливалось значительно быстрее, чем в других местах, потревоженных войной. Мы соревновались тогда с Белоруссией. Украина опережала ее во всех отношениях. Конечно, Белоруссия была страшно разрушена. И все же этот факт поднимал значение Украины вместе с авторитетом украинского руководства. Я был доволен.

1949 год – последний год моего пребывания на Украине. Сталин позвонил мне, чтобы я приехал в Москву, и сказал, что я вторично перехожу на работу в общесоюзную столицу. Оглядываясь, скажу, что украинский народ относился ко мне хорошо. Я тепло вспоминаю проведенные там годы. Это был очень ответственный период, но приятный потому, что принес удовлетворение: быстро развивались, росли и сельское хозяйство, и промышленность республики. Сталин мне не раз поручал делать доклады на Украине, особенно по вопросам прогресса животноводства, а потом отдавал эти доклады публиковать в газете «Правда», чтобы и другие, по его словам, делали то же, что мы делали на Украине. Впрочем, я далек от того, чтобы переоценить значение собственной персоны. Напряженно трудилась вся республика.

Я неплохо знаю Украину. И раньше считал, и сейчас считаю, что она по сравнению с другими республиками имеет высокий уровень развития сельского хозяйства и сравнительно высокую культуру земледелия. Не знаю, правда, как оценить культуру хлопководства в Средней Азии. Сравнивая Украину с другими республиками (не имею в виду Прибалтику, потому что Прибалтика тогда только недавно вошла в состав СССР), скажу, что Российская Федерация, Белоруссия и другие республики уступали Украине. Это, видимо, исторически так сложилось. В РСФСР же выделялась в лучшую сторону Кубань: там тоже отличные земли и высокая культура их обработки. Так что успехи УССР я приписываю всему украинскому народу.

Я сейчас не буду дольше распространяться на данную тему, но это, в принципе, очень легко доказать. Я сам русский и не хочу обижать русских, а просто констатирую, что на Украине выше культура земледелия. Сейчас идет нивелировка, всюду прилагаются большие усилия для подъема земледелия, затрачиваются большие средства. Новая техника, минеральные удобрения, все другие элементы, от которых зависит уровень сельскохозяйственного производства, усиленно финансируются, чтобы выровнять культуру земледелия по республикам и поднимать ее с каждым годом все выше и выше, полностью обеспечить потребности народа в продукции сельского хозяйства.

Снова в Москве

Мотивировка отзыва меня с Украины в Москву в 1949 году, на мой взгляд, – результат какого-то умственного расстройства у Сталина. То есть не самый факт моего отзыва, а причины, побудившие Сталина срочно перевести меня. Я тогда находился во Львове. Украинские националисты убили писателя-интернационалиста Ярослава Галана[672], и я проводил собрание среди студентов Лесотехнического института. Студент, который убил Галана, учился в этом институте, поэтому я и решил поговорить с его однокашниками.

Вдруг меня вызвал к телефону Маленков: говорит мне, что Сталин передает, чтобы я срочно прибыл в Москву. «Как срочно?» «Как только можешь. Прилетай завтра». И назавтра я прибыл в Москву. Сталин встретил меня очень хорошо: «Ну, – говорит, – что же вы будете долго сидеть на Украине? Вы там превратились уже в украинского агронома. Пора вам вернуться в Москву». И начал рассказывать: мы тут считаем, что вам надо опять занять пост первого секретаря Московского городского и областного партийных комитетов. У нас плохо обстоят дела в Москве и очень плохо – в Ленинграде, где мы провели аресты заговорщиков. Оказались заговорщики и в Москве. «Мы хотим, чтобы Москва была опорой ЦК партии, поэтому вам полезнее работать здесь. Вы станете секретарем сразу МК и ЦК партии». Я, конечно, поблагодарил за доверие. Сказал, что с удовольствием приеду в Москву, потому что был доволен своей прежней работой в столице, одиннадцать лет назад. Я считал, что такой срок работы на Украине вполне приличный и мне будет полезно переместиться.

Когда я вернулся от Сталина, Василевская и Корнейчук[673], находившиеся в Москве, зашли ко мне. Я рассказал им о состоявшемся разговоре. Ванда Львовна расплакалась, буквально разревелась. Я никогда еще не видел ее в таком состоянии. Она: «Как же вы уедете с Украины? Как же так?» Полька оплакивала тот факт, что русский уезжает с Украины! Несколько курьезно. Видимо, это объяснялось тем, что у меня сложились очень хорошие, дружеские отношения с ней. Я ее очень уважал. Это была замечательная женщина и замечательная коммунистка. И она платила мне таким же уважением. Я не скрываю этот штрих, может быть, немного тщеславный, но, безусловно, приятный для меня. Данное событие всплыло у меня в памяти, и я решил о нем рассказать.

Относительно сталинской мотивировки его решения: в подтверждение неблагополучия дел в Москве он вручил мне некий документ: «Вот, ознакомьтесь, а потом поговорим». Я не стал читать тут же – это был большой документ – и положил его в карман. Назавтра прочел. Это оказалось анонимное заявление, хотя и с подписями, но анонимное по своему характеру. Сейчас не помню, чьи там стояли подписи. В тексте говорилось, что в Москве существует группа заговорщиков против ЦК и Советского правительства, а группу эту возглавляет секретарь Московского комитета и ЦК партии Попов[674]. Далее указывалось, кто входит в группу: секретари райкомов партии, часть председателей райисполкомов, директора заводов, инженеры. Я сразу почувствовал, что готовил бумагу с умыслом либо сумасшедший, либо мерзавец. Положил я записку к себе в сейф и решил не говорить Сталину о ней какое-то время, считая, что чем больше пройдет времени без такого разговора, тем будет лучше.

Когда я уезжал на Украину, чтобы оформить переход в Москву, Сталин сказал мне: «Вы к моему 70-летию вернетесь в Москву?» (то есть в декабре). «Безусловно. Приеду, сейчас же соберу Пленум ЦК КП(б)У, изберем новое руководство, и я вернусь». Ранее я уже согласовал с ним, что буду рекомендовать Первым секретарем ЦК Мельникова[675]. Сталин согласился, хотя и не знал его: доверился мне. Приехал я в Москву перед самым празднованием юбилея, 21 декабря. Отпраздновали мы 70-летие вождя, я был избран секретарем Московского областного и городского партийных комитетов и приступил к делу.

А вскоре Сталин спросил меня, сам вспомнив: «Я давал вам заявление. Вы с ним ознакомились?» И смотрит внимательно на меня. «Ознакомился». «Ну, и как?» А у него была такая привычка: посмотрит на тебя, потом носом дернет вверх: «Ну, и как?» Отвечаю: «Это мерзавцы какие-то написали или сумасшедшие». «Как так?» Он очень не любил, когда относились с недоверием к такого рода документам. «Товарищ Сталин, я абсолютно убежден, что данный документ не имеет ничего общего с действительностью. Я лично знаю многих людей, которые названы заговорщиками. Это честнейшие люди. Кроме того, я абсолютно уверен, что Попов тоже не заговорщик. Он неумно вел себя. Бесспорно, оказался не на должной высоте. Но он не заговорщик, а честный человек, в этом я не сомневался и не сомневаюсь. А если бы он даже стал заговорщиком, то те люди, которые, как написано, входят в его заговорщическую группу, сам не знаю, что сотворили бы с ним».

Видимо, мой уверенный тон повлиял на Сталина: «Вы считаете, что документ не заслуживает внимания?» «Безусловно, товарищ Сталин, не заслуживает. По-моему, тут провокация или безумие». Сталин выругался, и на том все кончилось. Можете себе представить: если бы подстраиваться под настроение Сталина, захотеть отличиться и завоевать его дополнительное доверие, то это очень легко было бы сделать. Нужно было только сказать: «Да, товарищ Сталин, это серьезный документ, надо разобраться и принять меры». Достаточно было бы такого заявления с моей стороны, и сейчас же он приказал бы арестовать Попова и «его группу». Они, конечно, на допросах «сознались» бы, вот вам заговорщическая группа в Москве, а я стал бы человеком, которому, возможно, приписали бы, что, дескать, он пришел, глянул, сразу раскрыл и разгромил заговорщиков. Ведь это же низость! А фактически именно так получилось у других людей в Ленинграде.

Стал я работать в Москве. Но все же знал, что раз Сталин нацелился на Попова как заговорщика, то уже не успокоится, пока не доконает его. Посоветовались мы с Маленковым, и я предложил: «Давай переведем Попова за пределы Москвы, подберем ему хорошую должность». Так и сделали, послали его, с временным интервалом, директором крупного завода в Куйбышев. Сталин иногда вспоминал: «А где Попов?» Когда-то он был любимцем у Сталина. Отвечаю: «В Куйбышеве». И Сталин успокаивался. Видимо, все-таки думал: «А не ошибся ли Хрущев, не остался ли этот заговорщик поблизости, и не продолжает ли он свою деятельность в столице?». Он бы никогда не примирился с этим, но когда узнавал, что Попов в отдалении, то успокаивался.

Мне потом передавали о негодовании Попова против меня. Умер он, что его осуждать? Он же не понимал, что ему меня не только не ругать надо, а наоборот. Если бы не я, он бы погиб, потому что Сталин уже подготовился к этому. Ведь и меня-то он вызвал потому, что получил документ против Попова и поверил этому документу. Я спас Попова, но вот бывает так, что человек не поймет и проявляет недовольство теми, кто подставил свою спину в его защиту. А ведь я тогда рисковал. Если бы Сталин мне не поверил, то мог бы подумать, что и я вхожу в заговор вместе с Поповым.

Такие наступали опять времена. После войны мы постепенно как бы возвращались к мясорубке 1937 г., к методам тогдашней «работы».

* * *

Только что передали по радио трагическую весть о том, что погиб Гагарин. (Первый космонавт Юрий Алексеевич Гагарин погиб 27 марта 1968 года. – С. Х.) При каких обстоятельствах, ничего не сообщили. Очень жаль. Сообщили только, что он погиб в результате авиационной катастрофы. Видимо, еще не известны причины катастрофы, еще требуется техническая экспертиза. Но это уже причина, а сам факт гибели такого замечательного человека бесспорен. Очень жаль. Хороший был, смелый человек, первым полетел в космос.

* * *

Возвращаюсь к прерванному столь печальным известием рассказу о моей работе в Москве. Когда я стал секретарем ЦК ВКП(б) и Московской парторганизации, Кузнецов-Ленинградский[676], как мы его между собой называли, был арестован. Развернулась охота за ленинградцами, Ленинградская парторганизация вовсю громилась. Сталин, сказав, что мне нужно перейти в Москву, уже сослался тогда на то, что в Ленинграде раскрыт заговор. Он вообще считал, что Ленинград – заговорщический город.

В то время много людей было направлено в Москву из Горьковской области. Председатель Совета Министров Российской Федерации Родионов[677] тоже был из Горького. Думаю, что Жданов, который много лет работал там и знал тамошние кадры, выдвигал их. Хороший был председатель, нравился он мне: молодой, энергичный человек, имел собственные мысли, перспективный. Но тоже был арестован. И не только он, многие были схвачены. Я много лет не работал в Москве и поэтому не знал людей из числа арестованных. Более или менее знал Кузнецова. Очень хорошо знал Вознесенского[678]. Вознесенский не был еще арестован, когда я прибыл в Москву, но уже был смещен с прежних постов. Он ходил без дела и ожидал, чем это кончится, что принесет ему завтрашний день.

Сталин к Вознесенскому раньше относился очень хорошо, питал к нему большое доверие и уважение. Да и к Косыгину, и к Кузнецову, ко всей этой тройке. Тогда считалось, что вот тройка молодых – Вознесенский, Кузнецов и Косыгин. Они идут нам на смену. Сталин стал их продвигать. Кузнецов должен был заменить Маленкова. Вознесенского он сделал первым заместителем председателя Совета Министров СССР, то есть своим первым заместителем, и поручил ему председательствовать на заседаниях Совмина. Косыгин занимался проблемами легкой промышленности и финансов. Полагаю, что гибель этих людей (без Косыгина) определилась именно тем, что Сталин стал их выдвигать, готовя смену старым кадрам. Прежде всего, значит, замену Берии, Маленкову, Молотову, Микояну. Они у него уже не пользовались тем доверием, как раньше.

Как конкретно удалось сделать подкоп, подорвать доверие к новым людям, натравить Сталина на них, его же выдвиженцев, мне сейчас трудно сказать. Могу только делать выводы из своих наблюдений и отдельных реплик, которые слышал при разговорах между Маленковым и Берией. Кроме того, я видел, как вели себя Маленков и Берия у Сталина, когда заходила речь об этих людях. У меня сложилось впечатление, что как раз Маленков и Берия приложили все усилия, чтобы утопить их. Главным образом тут действовал Берия, а Маленкова он использовал как таран, потому что тот сидел в ЦК партии и ему были доступны вся информация и документы, которые передавались Сталину. Ряд документов преследовал цель направить гнев Сталина против «группы молодых»: они заранее знали, как будет реагировать Сталин.

В тюрьме уже сидел тогда Шахурин[679], нарком авиационной промышленности во время войны. Я очень хорошо знал Шахурина, когда он находился на партийной работе и был, в частности, парторгом ЦК на 30-м авиационном заводе. В качестве наркома его заменил Дементьев[680]. Я знавал и того, и другого и хорошо относился к ним, считая, что они очень толковые инженеры и организаторы производства. Шахурина посадили за то, что во время войны делали «плохие самолеты». Это случилось, когда я был еще на Украине, и поэтому я не знал подробностей. Потом Маленков рассказывал мне, что якобы соответствующую записку написал (или лично наговорил отцу) Василий Сталин: делали такие-то самолеты и такие-то у них имелись недостатки, а виноват в этом нарком Шахурин.

Косвенно задело это и Маленкова, которому по линии Политбюро во время войны было поручено наблюдать за работой авиационной промышленности. Теперь ему вменялось в вину покровительство плохой работе наркомата. Кое-что тут было справедливо, потому что погоня за количеством шла в ущерб качеству. Но ведь шла война! Во многих отраслях промышленности приходилось так поступать. Такого рода рассуждения задним числом привели к аресту Шахурина и к временному освобождению Маленкова от работы в ЦК. Его послали тогда, кажется, в Ташкент[681]. Но он там недолго пробыл и быстро вернулся. Многие сейчас и не помнят, что имел место такой факт. Возвратил же его в Москву Берия. Когда Маленкова в Москве не стало, Берия, как он сам рассказывал, шаг за шагом продвигал перед Сталиным идею возврата Маленкова. В конце концов его вернули, и он опять занял свой пост секретаря ЦК партии.

Какой существовал повод к аресту Кузнецова и других? Я не могу знать всех деталей, но что-то знаю и хочу об этом рассказать. Сейчас многое звучит просто неправдоподобно и даже вызывает удивление, что такие причины могли вызвать гибель людей и целых партийных организаций, которые все брались под подозрение. Вот факты. Еще до войны (не помню, в какие годы) в ЦК было создано Бюро по Российской Федерации. Возглавлял это бюро, кажется, Андрей Андреевич Андреев. Не знаю, при каких обстоятельствах это бюро перестало существовать, и снова возникло такое положение, что РСФСР не имела своего высшего партийного органа, который разбирал бы текущие вопросы экономики и прочего. Все они были розданы по союзным наркоматам, только некоторые вопросы третьестепенной важности рассматривались Совнаркомом РСФСР. Частично из-за этого Российская Федерация и работала значительно хуже, чем другие республики.

Как-то после войны, приехав с Украины, я зашел к Жданову. Тот начал высказывать мне свои соображения: «Все республики имеют свои ЦК, обсуждают соответствующие вопросы и решают их или ставят перед союзным ЦК и Советом Министров СССР. Они действуют смелее, созывают совещания по внутриреспубликанским вопросам, обсуждают их и мобилизуют людей. В результате жизнь бьет ключом, а это способствует развитию экономики, культуры, партийной работы. Российская же Федерация не имеет практически выхода к своим областям, каждая область варится в собственном соку. О том, чтобы собраться на какое-то совещание внутри РСФСР, не может быть и речи. Да и органа такого нет, который собрал бы партийное совещание в рамках республики». Я с ним согласился: «Верно. Российская Федерация поставлена в неравные условия, и ее интересы от этого страдают».

«Я, – продолжал Жданов, – думаю над этим вопросом. Может быть, надо вернуться к старому, создав Бюро по Российской Федерации? Мне кажется, это приведет к налаживанию партийной работы в РСФСР». Говорю: «Считаю, что это было бы полезно. Даже при Ленине внутри СССР не было ЦК партии по РСФСР. Это и правильно, потому что если бы у Российской Федерации имелся какой-то выбранный центральный парторган, как у других республик, то могло возникнуть противопоставление. Российская Федерация слишком мощная по количеству населения, промышленности, сельскому хозяйству. К тому же в Москве находились бы сразу два центральных комитета: один – межреспубликанский, а другой – для РСФСР. Ленин на это не пошел. Видимо, он не хотел создать двоецентрие, не хотел столкнуть такие центры, а стремился к монолитности политического и партийного руководства. Так что ЦК для РСФСР не нужен, лучше иметь Бюро». «Да, – говорит Жданов, – видимо, целесообразнее создать такое Бюро».

Жданов перед своим отъездом на Валдай, где он отдыхал и лечился, позвонил мне в Киев: «Вы были в Москве, но я с вами не успел поговорить. У меня имеется важный вопрос. Теперь я уезжаю, поговорим тогда, когда вернусь с Валдая». Я пожелал ему всего хорошего. А в скором времени получил известие о том, что Жданов умер. Таким образом, то, о чем он хотел поговорить, осталось для меня загадкой. Он мне в Киев звонил редко, как и я ему из Киева. У нас более всего возникало кадровых вопросов или по сельскому хозяйству. Телефонный перезвон с Москвой у меня существовал, но не со Ждановым, а с Маленковым. А теперь обвинили «группу Кузнецова» в Ленинграде, будто там проявили «русский национализм» и противопоставили себя общесоюзному ЦК. Что-то в этом духе, точно не помню, а документов я не видел. Почему же у меня сложилось такое впечатление? Я слышал соответствующие разговоры между Маленковым и Берией, а иной раз и у Сталина. Сталин задавал какие-то вопросы Маленкову, и их разговор вертелся вокруг этого.

У меня же как-то с Маленковым возник следующий разговор. Я тогда разрабатывал вопрос о том, чтобы создать на Украине республиканские министерства угольной промышленности и металлургической промышленности. А за отправное брал реалии ленинского периода. Когда Ленин еще был жив, то после гражданской войны на Украине был создан Комитет по каменноугольной промышленности. Возглавлял его Семен Шварц[682], старый большевик. Я в то время служил еще в Красной Армии. Видимо, речь идет о 1921-м и начале 1922 года. Когда я вернулся на рудники и стал работать на Рутченковских копях, угольную промышленность Донбасса возглавлял Георгий Пятаков[683], крупный политический и хозяйственный деятель. Он считался видным экономистом и слыл авторитетом. Потом его заменили, не знаю точно, по каким причинам, но главной была, конечно, политическая, потому что Пятаков являлся ближайшим человеком у Троцкого, с которым шла тогда острая борьба. Видимо, это и сказалось на том, что Пятакова переместили из Донбасса. Его там заменил Чубарь. Тогда на губернских партийных конференциях пели много частушек на злобу дня. Встречались и такие слова: «Шлет ЦК нам Чубаря. Что у нас изменится?».

Уголь в те годы главным образом добывали в Донбассе. Наверное, процентов 80 занимала донбасская доля в общей добыче советского угля. Я считаю, что и сейчас надо бы создать на Украине объединенное правление по углю, вернувшись к тому, что было при Ленине и сразу после Ленина. На Украине находилась и Югосталь. Ее возглавлял Иванов[684], тоже старый большевик. Довольно толстый был человек. Югосталь размещалась в Харькове, а Комитет по каменноугольной промышленности – в Бахмуте (теперь Артемовск). Потом он тоже переехал в Харьков, и там возглавил его Рухимович, а Чубарь уже стал председателем Совета народных комиссаров Украины.

Рухимовича я очень уважал. Это замечательный человек, старый большевик, очень простой и доступный, рассудительный и умный. Донбассцы – шахтеры, включая их руководство, которое соприкасалось с лидерами, – с очень большим уважением относились к Рухимовичу. Он часто проводил совещания работников угольной промышленности, и я всегда выезжал на эти совещания, когда был заворгом Сталинского окружного парткомитета. Рухимович лично знал меня и хорошо ко мне относился. Видимо, я был ему полезен, потому что активно работал в своем округе. К тому же я был местный человек, вырос среди шахтеров и знал условия производства как на рудниках, так и на заводах металлургической промышленности.

Вот и хотел я в конце 40-х годов создать кое-что украинское по углю, металлу и железнодорожному транспорту. Поехал в Москву и прежде, чем свои документы подписать и отдать Сталину, решил посоветоваться с Маленковым. Вижу, Маленков на меня странно смотрит, и глаза у него на лоб лезут: «Что ты делаешь? Да ты что?» «А что?» «Спрячь свои документы и никому больше о них не говори. Ты знаешь, что сейчас в Ленинграде происходит то-то и то-то? А основным обвинением приписали ленинградцам, что они проявляют самостийность: самовольно собрали в Ленинграде ярмарку и распродавали залежалые товары». Но я не увидел в том никакого преступления и никакого проявления российского национализма. Мы то же самое делали у себя в Киеве. У нас имелась ярмарка, где продавались залежалые товары, которые в магазинах уже не находили покупателей, а здесь шли с уценкой, со скидкой. Существовал завал всяческой дряни, которую бесконтрольно производил кое-кто после войны. От нее избавлялись. И вот это безобидное и полезное дело было, видимо, в соответствующей форме преподнесено Сталину, с политической окраской.

А кто же это сделал? Конечно, Берия и Маленков. Сталину вообще немного было нужно при его болезненной подозрительности. Начал разматываться клубок. Уж не знаю, как конкретно он разматывался, но размотался, что называется, до сердцевины. И оказалось необходимым, с точки зрения Сталина, пресечь «враждебную акцию», для чего арестовать прежде всего Кузнецова и председателя Совета Министров Российской Федерации Родионова. Они к тому же поставили вопрос о создании каких-то республиканских органов, которые якобы должны были работать, не подчиняясь союзным органам. Одним словом, им вменили в вину противопоставление периферии центру.

Начались аресты. Арестовали массу людей в Ленинграде, а также тех, кого ЦК брал из Ленинграда, выдвигая на посты в других местах. Например, в Крыму тогда руководство было создано из ленинградцев, и там тоже всех арестовали. Вознесенского освободили от всех его должностей, ибо он тоже ленинградец. В общем, раскрыли кубло, как говорят в народе, то есть звериное логово. Выдумали ленинградское заговорщическое гнездо, которое, дескать, преследовало какие-то антисоветские цели. Опять возникло в стране трагическое положение, да и в партии. Эта зараза репрессий легко могла охватить кого угодно.

Сейчас у меня возникла мысль: не сфабриковано ли было письмо, которое мне дал читать Сталин, по заданию Берии и через его агентуру, чтобы припугнуть Сталина, что не только Ленинград, но и Москва имеет заговорщиков? Сталин решил тогда меня вызвать, чтобы я возглавил Московскую партийную организацию. Но если так, то я, ознакомившись с письмом, пресек дело для москвичей, уверенно сказав Сталину, что это выдумка проходимцев или же бред сумасшедших. Если так, значит, я оказался преградой для распространения арестов на Москву. Не то и в Москве, не знаю, сколько было бы потеряно голов из партийного и хозяйственного актива.

Правда, в столице этот процесс в какой-то степени уже начался. Когда я вернулся в Москву, были проведены большие аресты среди работников ЗИС (Автомобильного завода имени Сталина). Возглавлял «заговорщическую организацию американских шпионов» помощник Лихачева, директора Автозавода им. Сталина. Не помню сейчас его фамилии, но я лично знал этого паренька – щупленького, худенького еврея[685].

Я познакомился с ним случайно, после войны. Как-то встретил я Ивана Алексеевича Лихачева и спросил: «Как здоровье?». «Работаю, – говорит, – но чувствую себя неважно». «Приехал бы ты к нам в Киев, отдохнул бы, у нас очень хорошо, приезжай, когда захочешь, я всегда буду рад, создадим тебе условия для отдыха». «Хорошо, – отвечает, – воспользуюсь этим приглашением». И вот однажды Иван Алексеевич позвонил мне: «Могу приехать. Хотел бы и помощника взять с собой». «Приезжай с помощником, пожалуйста, вези кого хочешь». Я их устроил, и они отдыхали в Киеве.

Лихачев с помощником часто приходили ко мне на квартиру или бывали на даче в выходные дни. Таким образом я и познакомился с помощником. Обычный человек, старательно выполнявший поручения Лихачева. Я и не думал, что он является, как его потом обозвали, главой американских сионистов, через которого те организуют свою работу в Советском Союзе. Его арестовали, и он, конечно, сознался. Я-то знаю, как «сознавались» люди, что они английские, гитлеровские и другие агенты. Это было не признание, а вымогательство, нужное тем, кто преследовал корыстные цели.

Дошло дело и до Лихачева. Лихачев был тогда министром, кажется, автомобильного транспорта. Сталин поручил Берии, Маленкову и мне втроем допросить Лихачева. Вызвали Лихачева, стали его допрашивать. Мне было больно видеть это, но я ничего не мог поделать, потому что обвинение основывалось на «документальных данных», на «показаниях» людей, которые работали с Лихачевым. Это ведь считалось неопровержимым доказательством. Допрашивали его в помещении для заседаний Бюро Совета Министров СССР в Кремле, на третьем этаже. Там был раньше кабинет Ленина, стояли ленинский стол и кресло. Да и сейчас, по-моему, стоит в отдельном углу это кресло, перевязанное черной ленточкой.

Когда ему предъявили обвинение, Лихачев стал что-то говорить в свое оправдание, а потом разахался и упал в обморок. Его окатили водой, привели в чувство и отправили домой, потому что допрашивать уже было невозможно. Рассказали Сталину, как все было. Сталин послушал, посмотрел на нас и обругал Лихачева. Он очень хорошо относился раньше к Лихачеву. Называл его Лихачом. Он перенял это от Серго Орджоникидзе. Лихачев был любимцем Серго, и Серго всегда его звал Лихачом. И Сталин тоже стал его называть Лихачом. Видимо, сказалось хорошее в ту пору настроение Сталина, и оставили Лихача в покое. Иван Алексеевич вернулся к работе и пережил Сталина.

Но с зисовцами расправились. Абакумов[686], то есть нарком госбезопасности, сам вел дознание. А уж если Абакумов лично допрашивал, сам вел дело, то все быстро признавались, что они заядлые враги Советского Союза. И все они были расстреляны. Вот какая существовала в Москве атмосфера в то время, когда я вторично приехал туда с Украины. Сталин уже постарел. Подозрительность стала развиваться в нем все больше, и он стал еще опаснее. Да и мы смотрели на него уже не так, как в первые годы разоблачений «врагов народа», когда считалось, что он сквозь стены и железо все видел насквозь. Уже было поколеблено в нас прежнее доверие к нему. Но после разгрома гитлеровских войск вокруг Сталина сохранялся ореол славы и гениальности.

Помню дни, когда Вознесенский, освобожденный от прежних обязанностей, еще бывал на обедах у Сталина. Я видел уже не того человека, которого знал раньше: умного, резкого, прямого и смелого. Именно смелость его и погубила, потому что он часто схватывался с Берией, когда составлялся очередной народнохозяйственный план. Берия имел много подшефных наркоматов и требовал львиной доли средств для них, а Вознесенский как председатель Госплана хотел равномерного развития экономики страны. Не он, а страна не имела возможности удовлетворить запросы тех наркоматов, над которыми шефствовал Берия. Но не наркоматы выступали против Вознесенского, а Берия.

Берия, как близкий к Сталину человек обладал большими возможностями. Нужно было знать Берию, его ловкость, его иезуитство. Он мог выжидать, выбирая момент, чтобы подбросить Сталину либо доброе, либо худое, в зависимости от собственных интересов, и ловко этим пользовался.

А за обедами у Сталина сидел уже не Вознесенский, но тень Вознесенского. Хотя Сталин освободил его от прежних постов, однако еще колебался, видимо, веря в честность Вознесенского. Помню, как не один раз он обращался к Маленкову и Берии: «Так что же, ничего еще не дали Вознесенскому? И он ничего не делает? Надо дать ему работу, чего вы медлите?» «Да вот думаем», – отвечали они. Прошло какое-то время, и Сталин вновь говорит: «А почему ему не дают дела? Может быть, поручить ему Госбанк? Он финансист и экономист, понимает это, пусть возглавит Госбанк». Никто не возразил, но проходило время, а предложений не поступало.

В былые времена Сталин не потерпел бы такой дерзости, сейчас же заставил бы Молотова или Маленкова взять карандаш, как обычно делал, и продиктовал бы постановление, тут же подписав его. Теперь же только говорил: «Давайте, давайте ему дело», но никто ничего не давал. Кончилось это тем, что Вознесенского арестовали. Какие непосредственно были выдвинуты обвинения и что послужило к тому толчком, я посейчас не знаю. Видимо, Берия подбрасывал какие-то новые материалы против Вознесенского, и, когда чаша переполнилась, Сталин распорядился арестовать его.

Организовать это Берия мог с разных сторон. По партийной линии подбрасывал материалы Маленков, по чекистской линии – Абакумов. Но источником всех версий был Берия, умный и деловой человек, оборотистый организатор. Он все мог! А ему надо было не только устранить Вознесенского из Совета Министров. Он боялся, что Сталин может вернуть его, и Берия преследовал цель уничтожить Вознесенского, окончательно свалить его и закопать, чтобы и возврата к Вознесенскому не состоялось. В результате таких интриг Вознесенский и был арестован. Пошло следствие. Кто им руководил? Конечно, Сталин. Но первая скрипка непосредственной «работы» находилась в руках Берии, хотя Сталин думал, что это он лично всем руководит.

Почему я так считаю? Потому что Абакумов – это человек, воспитанный Берией. Его Сталин назначил в госбезопасность тогда, когда Берия был освобожден от этой работы, чтобы сосредоточить свое внимание на Совете Министров СССР. Сталин хотел, чтобы Министерство госбезопасности непосредственно ему докладывало все дела, и Абакумов лично ему и докладывал. Сталин мог и не знать, но я был убежден, что Абакумов не ставил ни одного вопроса перед Сталиным, не спросив у Берии, как доложить Сталину. Берия давал директивы, а потом Абакумов докладывал, не ссылаясь на Берию и получая одобрение Сталина.

Атмосфера сгущалась. В нашем государстве полагается, чтобы серьезные вопросы обсуждались или на Политбюро, или в Совете Министров. Такое обсуждение было необходимо, чтобы избежать крупных ошибок. Но этого не было и в помине. Никаких заседаний не созывалось. Собирались у Сталина члены Политбюро, выслушивали его, а он на ходу давал директивы. Иной раз и он заслушивал людей, если ему нравились их мнения, или же рычал на них и тут же, никого не спрашивая, сам формулировал текст постановления либо решения ЦК или Совета Министров СССР, после чего оно выходило в свет. Это уже сугубо личное управление, это произвол. Не знаю, как и назвать это, но это факт.

Помню, что Сталин поднимал не раз вопрос о Шахурине, который был в заключении. Сидел и Главный маршал авиации Новиков[687], тоже посаженный после войны за то, что принимал «недоброкачественные самолеты», то есть по тому же делу авиастроения.

Новикова я лично знал. Он почти всю войну прокомандовал нашими Военно-Воздушными Силами. Скажу о его недостатках: он пил больше, чем надо. Но это был человек, преданный Родине, честный, сам летчик, знавший свое дело. У Сталина, видимо, шевелился червячок доброго отношения к Шахурину и Новикову. Смотрит он на Берию и Маленкова и говорит: «Ну что же они сидят-то, эти Новиков и Шахурин? Может быть, стоит их освободить?» Вроде бы размышляет вслух. Никто ему, конечно, ничего на это не отвечает. Все боятся сказать «не туда», и всё на этом кончается. Через какое-то время Сталин опять поднял тот же вопрос: «Подумайте, может быть, их освободить? Что они там сидят? Работать еще могут». Он обращался к Маленкову и Берии, потому что именно они занимались этим делом.

Когда мы вышли от Сталина, я услышал перебрасывание репликами между Маленковым и Берией. Берия: «Сталин сам поднял вопрос об этих авиаторах. Если их освободить, это может распространиться и на других». Разговор шел в туалете, где мы собирались мыть руки перед обедом и порою обменивались мнениями. Туалет был просторный, так что иной раз мы собирались там и перед заседаниями, и после заседаний. Перед заседаниями говорили о том, что предстоит, а после обеда обсуждали, с какими последствиями прошла трапеза.

Когда я обдумывал этот вопрос, мне пришла в голову мысль: о каких других говорил Берия? Он, видимо, боялся, что если будут освобождены Шахурин и Новиков, то как бы Сталин не вернулся к вопросу о Кузнецове и Вознесенском, над которыми суда еще не было. Этого боялись и Берия, и Маленков. Тогда все «ленинградское дело» окажется под вопросом. Хотя они согласны были, видимо, освободить Шахурина и Новикова, которые не стояли на пути ни Маленкова, ни Берии. Правда, Маленков боялся и слово замолвить о Шахурине и Новикове, потому что его тоже обвиняли по этому же вопросу. Ведь он покровительствовал наркомату авиапромышленности и допустил, что появилось много «недоброкачественных» самолетов, в результате чего мы теряли лучшие кадры во время войны.

Со мною о «ленинградском деле» Сталин никогда не говорил, и я не слышал, чтобы он где-то в развернутом виде излагал свою точку зрения. Только однажды он затронул этот вопрос, когда вызвал меня с Украины в связи с переходом в Москву и беседовал со мной о «московских заговорщиках». Маленков и Берия все же не допустили освобождения Шахурина и Новикова. Следовательно, не были освобождены и люди, арестованные по «ленинградскому делу». Не зная подробностей этого дела, допускаю, что в следственных материалах по нему может иметься среди других и моя подпись.

Происходило это обычно так: когда заканчивалось дело, Сталин, если считал необходимым, тут же на заседании Политбюро подписывал бумагу и вкруговую давал подписывать другим. Те, не глядя, а опираясь лишь на сталинскую информацию, тоже подписывали. Тем самым появлялся коллективный приговор. Правда, в «ленинградском деле», если рассматривать прежнюю практику борьбы с «врагами народа», была применена уже широкая судебная процедура: не только следователи вели следствие, но и приезжал прокурор, потом был организован суд, на который приглашался актив Ленинградской парторганизации, на суде велся допрос подсудимых, потом им давали последнее слово. Ну и что? А в 30-е годы на открытых процессах разве обстояло по-другому?

Сталину рассказывали (я присутствовал при этом), что Вознесенский, когда было объявлено, что он приговаривается к расстрелу, произнес целую речь. В своей речи он проклинал Ленинград, говорил, что Петербург видел всякие заговоры – и Бирона[688], и зиновьевщину, и всевозможную реакцию, – а теперь вот он, Вознесенский, попал в Ленинград. Там он учился, а сам-то родом из Донбасса. И проклинал тот день, когда попал в Ленинград. Видимо, человек уже потерял здравый рассудок и говорил несуразные вещи. Дело ведь не в Ленинграде. При чем тут зиновьевщина? В 20-е годы имелась совсем другая основа политической борьбы: шла борьба взглядов о путях строительства социализма в СССР, тогда можно было занимать либо ту, либо другую позицию. Я тоже занимал тогда сталинскую позицию и боролся против Зиновьева. А Бирон – вообще иная эпоха. Это же несовместимые понятия.

Не помню, что говорили в последнем слове Кузнецов и другие ленинградцы, но, что бы они там ни говорили, фактически их приговорили значительно раньше, чем суд оформил и подписал приговор. Они были приговорены к смерти Сталиным еще тогда, когда их только арестовывали. Много людей погибло и в самом Ленинграде, и там, куда выехали из Ленинграда для работы в других местах. Косыгин тоже висел на волоске. Сталин рассылал членам Политбюро показания арестованных ленинградцев, в которых много говорилось о Косыгине. Кузнецов состоял с ним в родстве: их жены находились в каких-то кровных связях. Таким образом, уже подбивались клинья и под Косыгина. Он был освобожден от прежних постов и получил назначение на должность одного из министров. Раньше он был близким человеком к Сталину, а тут вдруг все так обернулось и такое получилось сгущение красок в «показаниях» на Косыгина, что я и сейчас не могу объяснить, как он удержался и как Сталин не приказал арестовать его. Косыгина, наверное, даже допрашивали, и он писал объяснения. На него возводились нелепейшие обвинения, всякая чушь. Но Косыгин, как говорится, вытянул счастливый билет, и его минула чаша сия.

Это могло случиться с любым из нас. Все зависело от того, как взглянет на тебя Сталин или что ему покажется в такой момент. Порою говорил: «Что это вы сегодня на меня не смотрите? Что-то у вас глаза бегают». Или еще что-либо в таком роде. И все это произносилось с таким злом! Разумный следователь не ведет себя так даже с заядлым преступником, а тут произносилось за дружеским столом. Сидим мы, едим, а он вдруг награждает такими эпитетами и репликами людей, которые по его же приглашению сидят за его столом и ведут с ним беседу. Тяжелое было время!

Вокруг некоторых личностей

Приложил руку к этим нехорошим делам и Щербаков[689]. Хочу вспомнить в данной связи один эпизод, когда Щербаков слыл «умелым строителем» Красной Армии, попав в когорту таких строителей неизвестно за что. В период нашего отступления на фронтах войны, особенно в начале 1942 года, печаталось много критических статей, в которых вскрывались недостатки в Красной Армии и критиковались конкретные факты отступления. С очень острыми критическими статьями выступал тогда, в частности, Александр Петрович Довженко[690] – замечательный кинорежиссер и хороший публицист. Он обладал ясным умом и острым пером. Поэтому его статьи были хлесткие, причем они находили одобрение и похвалу у Сталина. В 1943 году он написал киносценарий «Украина в огне». Очень впечатляющий сценарий. Большинство эпизодов для этого сценария он заимствовал из своих статей. Уже само название «Украина в огне» привлекало внимание. Действительно, вся Украина лежала тогда в огне. Автор не скупился на резкие замечания в адрес Красной Армии, а особенно критиковал тех людей, которые отвечали за ее боевую подготовку, и показывал, что подготовка не соответствовала современным условиям.

Довженко представил сценарий в ЦК. Я с ним ознакомился. Читали также Маленков и другие лица, сейчас уже не помню, кто именно. Довженко хотел его напечатать, чтобы затем создать на его основе кинокартину. Когда однажды Сталин вызвал меня в Москву, то спросил: «Вы читали сценарий Довженко?» «Да, – говорю, – читал». Правда, я его не прочел, но прослушал. Довженко сам прочитал мне его. Тогда были напряженные для меня минуты, шли тяжелые бои, и я не мог сосредоточить свое внимание на тексте. Это произошло в начале наступления немцев на Курской дуге, в июле 1943 года. На три четверти мои мысли были заняты ходом битвы, а Довженко не все прочитал мне и иногда говорил, что вот такое-то место я полностью взял из такой-то своей статьи, а вот это из такой-то. Мне показалось, что вещь острая и отвечающая потребностям времени, вскрывающая наши недостатки.

Итак, Сталин вызвал меня: «Вы знакомы со сценарием?» – «Знаком». Я рассказал Сталину, при каких обстоятельствах смог с ним ознакомиться. Сталин посчитал, что тут просто была с моей стороны отговорка, и начал критиковать текст. Он так разносил Довженко, что я поражался: ведь Сталин раньше очень хорошо относился к этому автору, ценил и поддерживал его, несмотря на то, что прежде встречались некоторые люди, которые подозревали Довженко или даже прямо обвиняли его в украинском национализме и прочих грехах. Такие грехи тогда модно было отыскивать, и существующие, и несуществующие, почти в каждом культурном человеке украинской национальности. Внес свою лепту в это и Каганович во время своей деятельности на Украине. Это он заявил, что каждый украинец – потенциальный националист. Вот глупость!

Как-то вечером Сталин пригласил меня к себе. Щербаков тоже приехал к нему. Начался разбор названного сценария. Тут я понял, в чем дело. Маленков молчал, хотя знал сценарий и дал ему свое благословение. По-моему, он даже лично принимал Довженко. Щербаков произнес прокурорскую речь, подстрекая Сталина и разнося произведения Довженко как «крайне националистические», в которых якобы критиковались все советские основы. Сталин сразу озлобился. Не стану говорить о себе. Но понятно, с учетом характера Сталина, что пришлось мне выдержать в том случае. А Сталин не ограничился разбором и предложил мне вызвать ряд украинских руководителей, членов правительства и секретарей ЦК по пропаганде, кроме того, лично Корнейчука, Бажана, Тычину и, кажется, Рыльского. Довженко тоже присутствовал. Сталин разнес Довженко в пух и прах. Кончилось тем, что будущее Довженко как деятеля искусства было буквально подвешено, грозило даже большее. Мне Сталин предложил, чтобы мы на основе этого «обмена мнениями» подготовили резолюцию о неблагополучном положении на идеологическом фронте Украины.

Мы, украинское руководство, составили резолюцию и через день-два пришли к Сталину. Все сделали сами. Помимо нас, никто не принимал участия в деле из числа членов ЦК ВКП(б). Вручили резолюцию Сталину, а он при широком составе участников рассмотрел этот проект. К моему большому удовлетворению, сказал: «Да, хорошо, вполне приемлемо, принять!». Правда, резолюция была составлена нами в собственный адрес очень самокритично. Но она была хороша уже тем, что мы ее сами составляли, как говорится, сами себя высекли, однако так, чтобы было не очень больно. И такая резолюция была принята. Щербаков чувствовал себя на седьмом небе. Позднее мне долго-долго пришлось кашлять этим произведением Довженко. При всяком удобном случае Щербаков злобно подстрекал Сталина, напоминая ему о сценарии.

Мне рассказывали, что когда Горький возглавлял Правление Союза писателей СССР, то к нему подсадили Щербакова в качестве секретаря, и тот занимался вопросами идеологии, чтобы вся работа в СП СССР велась Горьким в определенном русле. Однако Максим Горький был не таким человеком, чтобы им руководил Щербаков. Кончилось тем, что Горький потребовал убрать его. Вот лишь одно из свидетельств ядовитого, змеиного характера Щербакова. Я лично впервые узнал его, когда он в 1942 году стал начальником Главного политуправления Красной Армии. Деятельность его сводилась в основном к тому, что он выдирал, правдами и неправдами, сведения о ходе боевых операций на каждый день (у него для этого было создано особое бюро) и, пользуясь тем, что втерся в доверие к Сталину, подавал их раньше, чем оперативный отдел Генерального штаба. А ведь это в чистом виде функция оперативного отдела! Так всех работников оперотдела удалось поставить в зависимое положение от Щербакова. Вскоре начался период наших побед на фронте. Освобождение советских городов, успешное продвижение наших войск – все это преподносил Сталину первым Щербаков, и все это он «обеспечивал». Это смешно звучит сейчас, но тогда именно так и обстояло дело. Я Щербакова оцениваю по заслугам, причем с очень плохой стороны. Конечно, главный виновник все-таки Сталин. Он создал обстановку, в которой стало возможно такое.

Довженко же сразу был как будто посажен в холодный колодец. У него упало настроение, к нему изменилось прежнее отношение. Одним словом, он попал в опалу. Сказалось это и на его деятельности. Мне просто жалко было смотреть на него, но я ничего не мог сделать, потому что подвергся еще большей критике, чем Александр Петрович. И такое положение сохранялось почти до самой смерти Сталина. Потом мы опять возвысили Довженко по заслугам и вернули его, насколько это было возможно, к полезной деятельности. Он опять начал создавать кинокартины, а после его смерти по названному сценарию его женой Солнцевой была выпущена очень хорошая картина[691]. Я был искренне доволен, когда смотрел ее. От нее действительно веяло духом Довженко.

Я считал его честным, преданным и прямым человеком. Иной раз он мог высказать вещи, неприятные для руководителей. Но ведь это хорошо, потому что лучше выслушать все от честного человека, чем от врага. Другу можно разъяснить, если он не прав, или учесть его правильное замечание. После смерти Александра Петровича я порекомендовал украинцам: «Назовите Киевскую киностудию именем Довженко, потому что он очень многое сделал для развития кино на Советской Украине; много тут поработал и, безусловно, наиболее достоин того, чтобы его имя красовалось на знамени Киевской киностудии». Так и поступили.

А вот еще один штрих, характерный для Довженко. После того, как был арестован Берия, он попросился ко мне на прием и рассказал такую историю: «Я хотел бы, чтобы вы знали о факте, который очень меня занимает. Однажды меня пригласил к себе кинорежиссер Чиаурели[692], автор фильма “Падение Берлина”. Этот режиссер опирался на личную поддержку Сталина и Берии. Не случайно он сделал кинокартину, где Сталин осуществляет основную работу главы Ставки в зале, где стоят пустые стулья. Только Сталин налицо, а с ним Поскребышев, заведующий секретным отделом ЦК партии. Подхалимское произведение искусства! Скажу от себя, что после смерти Сталина и ареста Берии мы предложили Чиаурели, чтобы он покинул Москву. Он переехал куда-то на периферию и продолжал трудиться. Не знаю, какое место занимает он сегодня в искусстве и насколько правильные выводы сделал из того, на что ему указали».

А Александр Петрович продолжал рассказ: «Чиаурели мне и говорит: “Товарищ Довженко, я бы вам посоветовал зайти к товарищу Берии. Берия очень вами интересуется. Вам будет полезно побывать у него и послушать его”. Зачем он мне это рекомендовал? Я не пошел и не был у Берии, потому что никаких вопросов у меня к Министерству внутренних дел не имелось. Зачем я пойду туда?» А я Александру Петровичу сказал: «Он вас посылал для того, чтобы сделать вас агентом Берии. Он правильно считал, что Довженко – влиятельный человек и на Украине, и в искусстве. В тех акциях, которые Берия планировал по Украине, вас сделали бы союзником, чтобы опираться и на вас при проведении кровавых операций. Эти операции могли быть только кровавыми, потому что других методов Берия не признавал».

Щербаков же продолжал свою гнусную деятельность. Не знаю, насколько он органически был подвержен пороку пьянства. Не думаю, что ему самому оно нравилось. Но так как это нравилось Сталину, то он и сам глушил крепкие напитки, и других втягивал в пьянство в угоду Сталину. Помню такой инцидент. Берия, Маленков и Микоян сговорились с девушками, которые приносили вино, чтобы те подавали им бутылки от вина, но наливали бы туда воду и слегка закрашивали ее вином или же соками. Таким образом, в бокалах виднелась жидкость нужного цвета: если белое было вино, то белая жидкость, если красное вино, то красная. А это была просто вода, и они пили ее. Но Щербаков разоблачил их: он налил себе «вина» из какой-то такой бутылки, попробовал и заорал: «Да они же пьют не вино!». Сталин взбесился, что его обманывают, и устроил большой скандал Берии, Маленкову и Микояну. Мы все возмущались Щербаковым, потому что не хотели пить вино, а если уж пить, то минимально, чтобы отделаться от Сталина, но не спаивать, не убивать себя. Щербаков тоже страдал от этого. Однако этот злостный подхалим не только сам подхалимничал, а и других толкал к тому же. Кончил он печально. Берия тогда правильно говорил, что Щербаков умер потому, что страшно много пил. Опился и помер.

Сталин, правда, говорил другое: что дураком был – стал уже выздоравливать, а потом не послушал предостережения врачей и умер ночью, когда позволил себе излишества с женой. Но мы-то знали, что умер он от того, что чрезмерно пил в угоду Сталину, а не из-за своей жадности к вину. У меня осталось самое неприятное впечатление об этом человеке, недобропорядочном и способном на все что угодно. Совести он не имел ни малейшей капли. Все мог сделать для того, чтобы поднять собственную персону, и кого угодно готов был утопить в ложке. А Сталину это нравилось. Он любил нас стравливать, и он взращивал и укреплял внутренние подлые задатки Щербакова.

Когда я вновь перешел работать в Москву, для меня, конечно, было большой честью работать непосредственно под руководством Сталина и напрямую общаться с ним. Я сказал бы, что это было полезно и для работы. Ведь от Сталина мы набирались и немало полезного, потому что он являлся крупным политическим деятелем. Особенно получалось хорошо, когда он находился в здравом уме и трезвом состоянии. Тогда он давал окружающим много полезного советами и указаниями. Скажу правду, что я высоко ценил его и крепко уважал. Но страдать приходилось здесь больше, чем на Украине, где я был на отшибе. Почти каждый вечер раздавался мне звонок: «Приезжайте, пообедаем». То были страшные обеды. Возвращались мы домой к утру, а мне ведь нужно на работу выходить. Я старался поспевать к 10 часам, а в обеденный перерыв пытался поспать, потому что всегда висела угроза: не поспишь, а он вызовет, и будешь потом у него дремать. Для того, кто дремал у Сталина за столом, это кончалось плохо.

Просто невероятно, что Сталин порою выделывал. Он в людей бросал помидоры, например во время войны, когда мы сидели в бомбоубежище. Я лично это видел. Когда мы приезжали к нему по военным делам, то после нашего доклада он обязательно приглашал к себе в убежище. Начинался обед, который часто заканчивался швырянием фруктов и овощей, иногда в потолок и стены, то руками, то ложками и вилками. Меня это возмущало: «Как это вождь страны и умный человек может напиваться до такого состояния и позволять себе такое?» Командующие фронтами, нынешние маршалы Советского Союза, тоже почти все прошли сквозь такое испытание, видели это постыдное зрелище. Такое началось в 1943 году и продолжалось позже, когда Сталин обрел прежнюю форму и уверовал, что мы победим. А раньше он ходил, как мокрая курица. Тогда я не помню, чтобы случались какие-то обеды с выпивкой. Он был настолько угнетен, что на него просто жалко было смотреть.

Вот еще один эпизод, характеризующий Сталина. Уже с другой стороны. После войны дела на Украине пошли быстро в гору. Республика восстанавливала сельское хозяйство, промышленность, соответственно улучшалось и отношение Сталина к украинским руководителям, включая меня как председателя Совета народных комиссаров УССР и Первого секретаря ЦК КП(б)У. Однажды разгорелся спор о тракторном заводе. Микоян докладывал касательно дизельного трактора КД-35, который был создан в Белоруссии. Хороший трактор, но дорогой. Микоян хвалил этот трактор. Сталин спросил о моем мнении, и я тоже его похвалил. Правда, я видел, что трактор еще недоработанный и маломощный, зато с дизелем. Сталина тоже подкупало, что трактор дизельный, потому что горючее будет дешевле. И вдруг у него мелькнула мысль (или кто-то подсказал ему), что хорошо бы перевести и другие заводы на производство дизельных тракторов. И он предложил перейти на выпуск таких тракторов прежде всего Харьковскому заводу.

Я пытался доказать, что делать этого нельзя. Нарком тракторной промышленности Акопов[693] тоже выступал против и вооружал меня необходимыми цифровыми данными. Но Сталин был неумолим и записал свою идею в решение Политбюро.

Данная идея была, однако, столь непопулярна, что даже все остальные члены Политбюро, в том числе и Берия, что случалось редко, тоже заняли нашу с Акоповым позицию. Разгорелись споры. Спустя какое-то время Сталин, вспомнив, спросил: «Как, перевели Харьковский завод на выпуск КД-35?» «Нет, – говорю, – не перевели». Он страшно возмутился, устроил большой скандал. Акопову записали выговор за невыполнение решения. Тут Берия, Маленков и Микоян махнули рукой: посчитали, что ничего не сделаешь, раз Сталин хочет этого.

Я же продолжал борьбу. Раз Сталин, отдыхая в Сочи, вызвал меня туда с Украины. Я приехал. Там уже были Маленков, потом прибыли Берия с Молотовым. Он опять поставил вопрос об этом тракторе и разносил меня, как говорится, в пух и прах. А я ему доказывал: «Товарищ Сталин, не делайте этого, это будет вредно. Посмотрите, КД-35 имеет 35 лошадиных сил, а мы уже сейчас производим на Харьковском заводе 54-сильные трактора. В день выпускаем 100 тракторов. Если начнем переходить на новую модель, то начнем с нуля, потеряем много времени, а ведь нам не хватает тракторов. Будет подорвано сельское хозяйство, снизится производительность труда. Сейчас один тракторист работает на тракторе в 54 силы, а станет работать на тракторе в 35 сил. 54-сильный трактор тянет пятилемешный плуг, а тот потянет в лучшем случае трехлемешный, а то и двухлемешный. В два с лишним раза понизится производительность труда при вспашке». Но Сталин был неумолим.

Берия и Маленков шепчут мне: «Не упорствуй. Что ты лезешь на рожон? Ты же видишь, что без толку». Я остался при своем мнении. И вот интересно (что тоже было характерно для Сталина): этот человек при гневной вспышке мог причинить большое зло. Но когда доказываешь свою правоту и если при этом дашь ему здоровые факты, он в конце концов поймет, что человек отстаивает полезное дело, и поддержит. Для меня оказалось неожиданностью то, что произошло, когда Сталин осенью приехал в Москву и я тоже приехал туда из Киева. Собрались мы. Вижу, Сталин пребывает в хорошем настроении. Ходит, как всегда, по своему кабинету. Мы расселись, каждый на обычное место. Вдруг он говорит: «Ну что же, ребята? (в исключительных случаях он пользовался этим словом). Может, уступим ему, черту?» – и показывает на меня пальцем.

Панибратское обращение свидетельствовало о его хорошем расположении к человеку. «Давайте, – продолжает, – уступим ему по тракторам». А я потом ему говорил: «Товарищ Сталин, вы сделали доброе дело. Мы бы сейчас лишились тысяч тракторов, потому что фактически завод в Харькове прекратил бы их выпуск».

Да, бывали такие случаи, когда настойчиво возражаешь ему, и если он убедится в твоей правоте, то отступит от своей точки зрения и примет точку зрения собеседника. Это, конечно, положительное качество. Но, к сожалению, можно было пересчитать по пальцам случаи, когда так происходило. Чаще случалось так: уж если Сталин сказал, умно ли то или глупо, полезно или вредно, все равно заставит сделать. И делали!

Некоторые сталинисты считают, что это хорошее качество вождя. Я же полагаю, что это плохое качество. Сейчас, когда я пишу свои воспоминания и стараюсь припомнить наиболее яркие моменты прошлого, то вспоминаю и те, которые вредно сказались на жизни общества. О положительном в жизни СССР я сейчас не говорю потому, что эта сторона дела хорошо описана в нашей печати, может быть, даже с некоторой шлифовкой, с приукрашиванием. Уже сама по себе история развития нашего советского государства, победа социализма в СССР говорят о положительных вещах. Если взглянуть на пройденный нами путь за 50 лет, чем мы были и чем стали, то все будет ясно.

Разница же в оценке пройденного пути состоит в том, что некоторые считают буквально, что все победы – заслуга Сталина. Да, есть в них заслуга Сталина, и большая. Но это были успехи народа, основа которым – Ленин, его идеи. Поскольку применяли ленинские идеи, то они и дали положительные результаты, несмотря на сталинские извращения ленинских позиций и ленинских указаний. Марксистско-ленинская теория, как самая прогрессивная, обогатила наш народ, укрепила и вооружила его. Именно на основе этой теории мы добились своих результатов.

Моя же задача мемуариста, как я полагаю, рассказать о негативных сторонах событий. Тут не ошибки, тут злоупотребления. Если бы не было злоупотреблений, допущенных Сталиным, то мы имели бы еще во много раз более высокие достижения. Вот почему на этом я и сосредоточиваю свои воспоминания с тем, чтобы помочь исключить возможность повторения того, что было вредно и для рабочего класса, и для крестьянства, и для советской интеллигенции, для всего трудового народа СССР и для других социалистических стран, потому что Советский Союз как бы внедрил свои ошибки и сталинские злоупотребления во все братские страны.

Один из недостатков Сталина

Крупным недостатком Сталина являлось неприязненное отношение к еврейской нации. Он как вождь и теоретик в своих трудах и выступлениях не давал даже намека на это. Боже упаси, если кто-то сослался бы на такие его высказывания, от которых несло антисемитизмом. Внешне все выглядело пристойно. Но, когда в своем кругу ему приходилось говорить о каком-то еврее, он всегда разговаривал с подчеркнуто утрированным произношением. Так в быту выражаются несознательные, отсталые люди, которые с презрением относятся к евреям и нарочно коверкают русский язык, выпячивая еврейское произношение или какие-то отрицательные черты. Сталин любил это делать, и выходило у него типично.

Помню, в начале 50-х годов возникли какие-то шероховатости, что-то вроде волынки среди молодежи на 30-м авиационном заводе. Доложили об этом Сталину по партийной линии. И госбезопасность тоже докладывала. Зачинщиков приписали к евреям.

Когда мы сидели у Сталина и обменивались мнениями, он обратился ко мне как к секретарю Московского горкома партии: «Надо организовать здоровых рабочих, пусть они возьмут дубинки и, когда кончится рабочий день, побьют этих евреев». Я присутствовал там не один: были еще Молотов, Берия, Маленков. Кагановича не было. При Кагановиче он антисемитских высказываний никогда себе не позволял. Слушаю я его и думаю: «Что он говорит? Как это можно?».

В детстве, живя в Донбассе, я был свидетелем еврейского погрома. Шел я из школы (а я ходил в школу с рудника, где работал отец, версты за четыре). Был хороший солнечный осенний день. Случается в Донбассе такое бабье лето: как снег, летит белая паутина. Красивое время. Мне с товарищами повстречался извозчик на дрогах, остановился и заплакал: «Деточки, что делается в Юзовке!». Мы не знали, кто он такой, и почему он нам стал вдруг говорить, что там происходит. Мы ускорили шаг. Как только я пришел домой и бросил сумку с тетрадками, то побежал в Юзовку. От нас до нее было несколько верст. Когда я прибежал туда, то увидел много народу на железнодорожных путях. Там стояли большие склады с железной рудой. Ее привозили про запас из Криворожья и сваливали, готовили на зиму, чтобы не происходило перебоев в работе домен. Возникла естественная преграда пути. Через нее прокладывали тропы: карабкались по ней шахтеры, когда ходили в Юзовку на базар и преодолевали гору красной руды. На горе стояла толпа.

Смотрю, прибыли казаки, заиграл рожок. Я никогда прежде не видел войск, это было для меня в новинку. Как заиграл рожок, тут рабочие из бывалых солдат заговорили, что дан сигнал приготовиться к стрельбе, сейчас будет залп. Народ хлынул на другую сторону склона. Солдаты же не пропускали в город рабочих.

Прогремел залп. Кто кричал, что стреляют вверх, кто кричал, что стреляют холостыми и только для острастки, но какие-то солдаты стреляют боевыми патронами. Орали, кто как мог. Потом наступила пауза, и народ опять хлынул на солдат. Уже поздно вечером люди разошлись. Я слышал потом разговоры рабочих с нашей шахты, которые попали в Юзовку. Они рассказывали, как там грабили евреев, и сами приносили какие-то трофеи: кто – сапоги, целый десяток, кто – платье. Другие рассказывали, как пошли толпой евреи с какими-то знаменами и несли на себе своего царя! Их встретили русские с дубинками. Тут еврейский царь спрятался в кожевенном заводе. Завод подожгли. Он действительно сгорел. А в нем, дескать, сгорел их царь. Столь примитивное понимание дела отсталыми рабочими было использовано черносотенцами и полицией, которые натравливали рабочих на евреев.

На второй день прямо из школы я побежал в Юзовку: посмотреть, что там делается? Никто никого не задерживал, народ валил по всем улицам местечка. Грабили. Я видел разбитые часовые магазины, много пуха и перьев летало по улицам. Когда грабили еврейские жилища, то распарывали перины, а пух выбрасывали. Шла старушка и тащила железную кровать. Этой же улицей шли солдаты. Один солдат подскочил: «Бабушка, я тебе помогу». И помог ей нести чужую кровать. Пронесся слух, что имелся приказ: три дня можно делать с евреями, что угодно. И целых три дня такому грабежу не оказывалось никаких препятствий. Я услышал, что много побитых евреев лежит в заводской больнице, и решил со своим дружком сходить туда. Пришли мы с ним и увидели ужасную картину: лежало много трупов в несколько рядов. Только через три дня власти начали наводить порядок, и погром был прекращен. Никаких преследований грабителей не было. Действительно, три дня были предоставлены громилам-черносотенцам, и никаких последствий ни грабежи, ни убийства не имели[694].

Потом многие рабочие опомнились, поняли, что тут была провокация. Они разобрались, что евреи вовсе не враги рабочих, что среди евреев есть участники и лидеры рабочих забастовок. Главные политические ораторы были тогда из еврейской среды, и их охотно слушали рабочие на митингах. А когда поздней осенью я уезжал в деревню вместе с братом отца Мартыном, который работал на шахте и с которым мать и отец отправили меня (они тяготели к земле, у них сохранилась мечта вернуться в деревню, заиметь свою хату, лошадь, полоску и стать «хозяевами»), я во второй раз с отцовского рудника вернулся к деду в Курскую губернию. Уехал в деревню как раз тогда, когда в Донбассе начались забастовки, развевались красные флаги и проходили митинги. Возвратился я из деревни, и мне рассказали о местных событиях, называли даже фамилии активистов, в абсолютном большинстве евреев. Об этих ораторах отзывались очень хорошо, тепло. То есть уже после того, как рабочие были одурачены и часть их участвовала в погроме, они стыдились того, что произошло, стыдились, что допустили погром и не приняли надлежащих мер, не противостояли черносотенцам и переодетой полиции, которая организовала погром. Это было позором.

И вот теперь, когда Сталин сказал, что надо дубинками вооружить рабочих и побить евреев, а потом мы вышли, Берия иронически говорит мне: «Ну что, получил указания?» «Да, – отвечаю, – получил. Мой отец был неграмотный, но он не участвовал в погромах, это считалось позором. А теперь мне, секретарю ЦК партии, дана такая директива». Я-то знал, что хотя Сталин и дал прямое указание, но если бы что-либо такое было сделано и стало бы достоянием общественности, то была бы назначена комиссия и виновных жестоко наказали. Сталин не остановился бы ни перед чем и задушил бы любого, чьи действия могли скомпрометировать его имя, особенно в таком уязвимом и позорном деле, как антисемитизм. После войны Сталин часто заводил подобные разговоры, мы к ним привыкли. Слушали, но не запоминали и ничего не делали в этом направлении.

Однажды к Сталину приехал Мельников[695], избранный после меня секретарем ЦК Компартии Украины. Коротченко тоже с ним был. Сталин пригласил их к себе, на «ближнюю» дачу. Он их усиленно там спаивал и достиг цели. Эти люди в первый раз были у Сталина. Мы-то знали его. Он всегда спаивал свежих людей. Они охотно пили, потому что считали за честь, что их угощает сам Сталин. Но здесь главное заключалось не в проявлении гостеприимства: Сталину интересно было напоить их до такого состояния, чтобы у них развязались языки и они болтали все то, что в трезвом виде, подумав, никогда бы не сказали. У них, действительно, развязались языки, и они начали болтать.

Я сидел и нервничал: во-первых, я отвечал за Мельникова; это я его выдвигал. А уж о Коротченко и говорить было нечего. Я его знал как честного человека, но довольно ограниченного. Сталин тоже знал его, но за стол у Сталина Коротченко попал в первый раз. В то время Сталин уже не обходился без антисемитизма и начал высказываться в этом духе. Он попал на подготовленную почву внутренней готовности у Мельникова. Они с Коротченко пораскрывали рты и слушали вождя. Кончился обед, мы разъехались. Те двое убыли на Украину.

Когда я перешел работать в Москву, состоялось решение Политбюро ЦК, что я должен наблюдать за деятельностью ЦК КП(б)У. Мне присылали все украинские газеты. Я просматривал центральные органы печати, а мои помощники докладывали мне обо всем, что заслуживало внимания в других изданиях. Вскоре после упомянутого обеда мой помощник Шуйский[696] приносит мне украинскую газету и показывает передовую. В ней критиковались какие-то недостатки и назывались конкретные люди, человек 16. И все фамилии были еврейскими. Я возмутился: как можно допускать такое? Тут я сразу догадался, откуда ветер дует. Мельников и Коротченко поняли как указание ту критику, которую Сталин высказал при них в адрес еврейской нации, и начали конкретные действия. Стали искать конкретных носителей недостатков и использовали газету. Ведь если вести борьбу, то уж вести ее надо широким фронтом, мобилизовать партию и массы.

Я тут же позвонил Мельникову: «Прочел вашу передовую. Как вам не стыдно? Как вы посмели выпустить газету с таким содержанием? Ведь это же призыв к антисемитизму. Зачем вы это делаете? Имейте в виду, если Сталин прочтет эту передовую, то не знаю, как она обернется против вас – секретаря ЦК на Украине. Центральный Комитет КП(б)У проповедует антисемитизм! Как вы не понимаете, что тут материал для наших врагов. Враги используют это позорное явление: Украина поднимает знамя борьбы с евреями, знамя антисемитизма». Он начал оправдываться. Потом разрыдался. Я говорю: «Если и дальше так будет продолжаться, то я сам доложу Сталину. Вы неправильно поняли Сталина, когда были у него на обеде». Я, конечно, тоже тут рисковал, потому что не имелось гарантии, что телефонные разговоры не подслушиваются. Не был я уверен и в том, что Мельников сам не напишет Сталину про то, что Хрущев дает указания, противоречащие тем, которые он получил от Сталина, когда находился у него на «ближней». Сталин, видимо, мне бы этого не спустил.

Вскоре моя супруга Нина Петровна получила из Киева письмо и рассказала мне такую историю. В Киеве есть клиника для детей, больных костным туберкулезом. Возглавляла эту клинику профессор Фрумина[697]. Она часто бывала у нас на квартире, когда мой сын Сергей болел костным туберкулезом, и очень много приложила усилий к тому, чтобы вылечить его. Сейчас у Сергея никаких признаков болезни нет, он выздоровел полностью. Приписывали это главным образом Фруминой. Был тогда еще один видный специалист по костному туберкулезу в Ленинграде, и мы попросили его совета насчет лечения. Он тогда сказал Нине Петровне: «Что же вы ко мне обращаетесь? У вас есть Фрумина в Киеве. Лучше ее это дело никто не знает». Теперь в своем письме Фрумина сообщала, что ее уволили с формулировкой о несоответствии занимаемой должности.

Я возмутился и позвонил опять Мельникову: «Как вы это могли допустить? Уволить заслуженного человека да еще с такой формулировкой. Сказать, что она не соответствует по квалификации. Вот такой-то академик медицины говорит мне, что лучше ее никто не знает костного туберкулеза. Кто же мог дать другую оценку и написать, что она не соответствует занимаемому положению?» Он опять начал оправдываться, ссылаться на кого-то. Всегда в таких случаях найдутся люди, которые подтвердят, что все сделано правильно. Я ему: «Вы позорите звание коммуниста». Не помню, чем дело кончилось. Кажется, восстановили врача в должности. Но это был позорный факт.

Потом мы несколько сдержали антисемитизм. Но именно сдержали, так как, к сожалению, его элементы сохранились. Вот сейчас я живу за городом, как затворник. Общения с людьми у меня почти нет. Общаюсь только с теми, кто либо меня охраняют, либо от меня охраняют. Мне трудно даже определить. Скорее всего, от меня охраняют. Они неплохие ребята. Разговариваю я с ними, и у них часто проскальзывают в беседах позорные слова. Видимо, не дается людям должного разъяснения, а тем более не дается отпора столь позорному явлению. Почему так происходит? Во-первых, антисемитизм у нас в старое время проявлялся на очень высоком уровне. Сколько было погромов! Люди старого поколения помнят Пуришкевича[698], который как черносотенец держал первенство по этой линии в Государственной думе. А уж при Советской власти Сталин тоже поддерживал антисемитскую бациллу и не давал указаний, чтобы в корне ликвидировать ее. Он внутренне сам был подвержен этому гнусному недостатку, который носит название антисемитизма.

А что сказать о жестокой расправе с заслуженными людьми, которые подняли вопрос о создании еврейской автономии в Крыму? Да, это было неправильное предложение. Но так жестоко расправиться с ними, как расправился Сталин? Он мог просто отказать, разъяснить людям, и этого оказалось бы достаточно. Нет, он физически уничтожил всех, кто активно поддерживал их документ. Только Жемчужина выжила каким-то чудом и отделалась долголетней высылкой. Безусловно, такая акция стала возможна только в результате внутренней деятельности бациллы антисемитизма, которая жила в мозгу Сталина. Произошла расправа с Михоэлсом[699], величайшим артистом еврейского театра, человеком большой культуры. Его зверски убили, убили тайно, а потом наградили его убийц и с честью похоронили их жертву: уму непостижимо! Изобразили, что он попал под грузовую автомашину, а он был подброшен под нее. Это было разыграно артистически. А кто сие сделал? Люди Берии и Абакумова по поручению Сталина.

Таким же образом хотели организовать убийство Литвинова[700]. Когда подняли ряд документов после смерти Сталина и допросили работников МГБ, то выяснилось, что Литвинова должны были убить по дороге из Москвы на дачу. Есть там такая извилина при подъезде к его даче, и именно в этом месте хотели совершить покушение. Я хорошо знаю это место, потому что позднее какое-то время жил на той самой даче. К убийству Литвинова имелось у Сталина двоякое побуждение. Сталин считал его вражеским, американским агентом, как всегда называл все свои жертвы агентами, изменниками Родины, предателями и врагами народа. Играла роль и принадлежность Литвинова к еврейской нации. Если говорить об антисемитизме в официальной позиции, то Сталин формально боролся с ним как секретарь ЦК, как вождь партии и народа, а внутренне, в узком кругу, подстрекал к антисемитизму.

Вот еще один эпизод. В военные годы было создано Совинформбюро для сбора всевозможных материалов о нашей стране, о действиях Красной Армии, о борьбе против гитлеровской Германии и для распространения этих материалов в нашей и западной прессе, главным образом в США. Так как там очень влиятельны круги еврейской нации, то и у нас в Совинформбюро входило немало евреев, занимавших высокое положение в стране. Заместителем начальника, а потом и начальником там был прежний генеральный секретарь Профинтерна, заместитель наркома иностранных дел Лозовский[701]. Возник также Еврейский антифашистский комитет. Среди прочих в него вступил по рекомендации свыше Герой Советского Союза генерал Крейзер[702]. В этом комитете состоял и Михоэлс. Он был родственником академика-философа Митина[703]. В этот же комитет, конечно, входила и жена Молотова Жемчужина.

Лозовский не раз обращался ко мне, когда я приезжал в Москву, а иной раз звонил по телефону с просьбой, чтобы пропагандистам дали материалы о зверствах гитлеровцев на Украине. Я поручал, кому следует, и эти материалы посылались в США, где они широко использовались для пропаганды успехов Красной Армии и описания зверств, которые творили захватчики на Украине. Деятельность Лозовского была ярко положительной. Он был очень активный человек и настойчиво домогался: «Давайте материалы, давайте материалы!». Мы же в 1944–1945 годах были очень заняты восстановлением хозяйства, и нам порою было не до того. А он напирал: «Вы поймите, насколько важно для нас показать лицо нашего общего врага, описать его зверства, показать трудности восстановления наших городов и сел».

Думаю, что данная организация, изучавшая зверства гитлеровцев, была создана по предложению Молотова. Но, может быть, сам Сталин предложил организовать ее. Она активно занималась вопросами пропаганды, и ее деятельность, как и деятельность Еврейского антифашистского комитета[704], была явно в интересах нашего государства, нашей политики, Коммунистической партии, справедливо считалась полезной и необходимой. Когда освободили Украину, в ЕАКе составили документ (не знаю, кто явился инициатором), в котором предлагалось Крым (после выселения оттуда татар) превратить в еврейскую автономию в составе РСФСР[705]. Обратились с этим предложением к Сталину. Вот тут и разгорелся сыр-бор. Сталин расценил дело так: налицо акция американских сионистов; члены этого комитета – агенты сионизма, которые хотят создать свое государство в Крыму, чтобы отторгнуть его от Советского Союза и утвердить там агентуру американского империализма. Был дан простор воображению.

Помню, как мне по этому вопросу звонил Молотов, советовался. Молотов, видимо, был втянут в это дело через Жемчужину. Наиболее активную роль в комитете играли Лозовский и Михоэлс. Сталин же буквально взбесился. Через какое-то время начались аресты. Схватили Лозовского, позднее Жемчужину. Был дискредитирован Молотов. Соответствующие материалы рассылались членам ЦК, и там все было использовано, чтобы дискредитировать Жемчужину и уколоть мужское самолюбие Молотова. Помню грязный документ, в котором говорилось, что она была неверна мужу, и даже указывалось, кто были ее любовниками. Много было написано гнусности.

Начались гонения на этот комитет, что послужило еще одним толчком к подогреванию антисемитизма. Сюда же приплеталась выдумка, будто евреи хотели создать свое особое государство, выделиться из Советского Союза. В результате встал вопрос вообще о еврейской национальности и ее месте в нашем государстве. Пошли расправы. Не знаю, сколько тогда людей было арестовано по этому делу. Применялись и другие методы. Сталин опять начал практиковать тайные убийства. Повторю, что Михоэлс был убит тайно. Не знаю, по какому поводу он выезжал не то в Смоленск, не то в Минск, возможно, его специально туда вывезли. Одним словом, там нашли его труп. Было инсценировано его убийство. В действительности его труп выбросили на улицу, а там организовали наезд машины на него[706]. При его похоронах наша общественность отдала ему должное. Но она не знала, как погиб этот человек. А его убийцу (мне говорил Маленков) наградили.

Долго тянулся следственный процесс по делу этого комитета, и в конце концов все кончилось трагически. Лозовский был расстрелян, а ряд лиц сослали. Я думал тогда, что Жемчужину расстреляли, потому что об этом никому ничего не докладывалось и никто в этом не отчитывался. Все доложили Сталину, а Сталин лично сам казнил и миловал. О том, что она жива, я узнал уже после смерти Сталина, когда Молотов сказал, что Жемчужина находится в ссылке. Все согласились, что ее надо освободить. Берия, освободив ее, торжественно вручил ее Молотову. Он рассказывал мне, как Молотов приехал к нему в министерство и там встретился с Жемчужиной. Она была еле жива, он обнял ее. Берия рассказывал с какой-то иронией, но Молотову и Жемчужиной выражал сочувствие, демонстрируя, что вроде это была его инициатива освободить ее.

Теперь – о вопросе по существу. Нужно ли было создавать в Крыму еврейскую автономную республику? Я считаю, что раз уже имелась Еврейская автономная область[707], то вряд ли нужно что-то еще создавать в Крыму.

А мы все питались тогда рассуждениями Сталина и поддавались его влиянию. Мысль Сталина про шпионаж появилась потому, что Крым – морская граница, доступная иностранным судам. Он считал, что никак нельзя допустить это с точки зрения обороны. Мы ведь всегда стояли на той точке зрения, что надо укреплять оборону, а не ослаблять ее. Правда, данный вопрос по существу никогда не обсуждался, а только высказывались точки зрения об осторожности и бдительности. Тут-то и была проявлена Сталиным «бдительность», и он пресек поползновения мирового сионизма, его попытки создать опору в нашей стране для борьбы американского империализма против нас. Если встать на эту позицию, то не надо было разрешать создавать эту республику. Так оно и было решено. Но официального обсуждения и решения никакого не было, а вот аресты начались. Хватали людей, которые сыграли большую роль во время войны по сбору антифашистских материалов. Все пошло насмарку, а честные люди были уничтожены. Вновь позорное явление!

После этого и возник упомянутый процесс на Автомобильном заводе имени Сталина. Там тоже искали происки американского империализма через сионистов, работающих на заводе. Конечно, чистейшая чепуха. Тут результат произвола и абсолютной бесконтрольности Сталина. Не существовало органов, которые могли бы контролировать его деятельность. ЦК партии – номинальное учреждение, которое ничем не связывало Сталина и никаких решений не могло выносить, если Сталин не благословлял их. Его бесконтрольность и привела к тому, о чем предупреждал Ленин, когда говорил, что Сталин способен злоупотреблять властью и поэтому нельзя его держать на высоком посту Генсека. Плоды, которые мы вкусили, подтверждали правильность заключения Ленина, которое он сделал в последние годы своей жизни.

Вот я говорил о гибели Лозовского. А 28 марта 1968 года ему была посвящена статья в газете «Известия». Там приводятся биографические данные о Лозовском, но стыдливо умалчивается, как он умер. Просто поставлен 1952 год. А что произошло в том году? Он сквозь землю провалился или на небо улетел? Позорная стыдливость. Думаю, что автор заметки хотел правдиво рассказать, как обстояло дело. И правдивость предохранила бы нас на будущее от повторения трагедии, которая разразилась в партии и у народов Советского Союза. Трагедия, в результате которой погибли тысячи советских людей, в их числе и товарищ Лозовский. Думаю, что придет время, когда все это раскроется шире и будет проведен глубокий анализ того, как это произошло, с тем чтобы впредь ничего подобного не могло повториться.

Берия и другие

После войны, когда я стал часто встречаться со Сталиным, я все больше и больше чувствовал, что Сталин уже не доверяет Берии. Даже больше, чем не доверяет: он боится его. На чем был основан этот страх, мне тогда было непонятно. Позднее, когда вскрылась сталинская машина по уничтожению людей и все средства, брошенные на достижение этой цели, а ведь именно Берия управлял этими средствами и проводил нужные акции по поручению Сталина, я понял, что Сталин, видимо, сделал вывод: если Берия делает это по его поручению с теми, на кого он указывает пальцем, то может это делать и по своей инициативе, по собственному выбору. Сталин боялся, как бы при случае такой выбор не пал на него. Поэтому он и убоялся Берии. Конечно, он никому об этом не говорил. Но это становилось заметным.

Что бросилось мне в глаза, когда мы как-то в очередной раз собрались у Сталина? Обслуживавший его грузинский персонал исчез, остались только русские. Накануне за обедом Сталин поднял раз вопрос о том, откуда набралось вокруг него столько грузин. Берия насторожился и отвечает: «Товарищ Сталин, это верные вам люди». Сталин возмутился: «Как так, грузины – верные, а русские – неверные?» «Нет, я этого не говорю, просто здесь подобраны верные люди». Сталин раскричался: «Не нужны мне эти верные люди!» И все грузины и грузинки исчезли из его окружения. То есть Сталин вернулся к тому положению, которое было вокруг него до войны. Тогда среди обслуживающего персонала на дачах и в доме у Сталина не встречалось грузин, а были одни русские.

А перед тем кого там только не было! Шашлычник[708] какой-то жарил шашлыки, его называли русским именем, но внешность у него была типично грузинская… Я был поражен, когда как-то приехал с фронта в Москву, смотрю, а он ходит уже в генеральской форме, уже генерал-майор. Войну он закончил генерал-лейтенантом. Потом объявился какой-то старый приятель, с которым Сталин еще в школе учился. Этот «генерал» занимался снабжением: привозил вино, баранину и другие продукты. Берия говорил о нем: «Духанщик, зато старый приятель Сталина». Потом на него посыпались ордена. Приедешь с фронта, смотришь, а у него еще прибавились один-два ордена, видно по планкам. Возмутительное явление! Когда Сталин сказал, чтобы рядом не было грузин, исчез и этот человек. Люди, которые видели это, полагаю, возмущались, как и я. Но все мы молчали, потому что критиковать за введенный порядок было бесполезно.

Помню, как Сталин учинил мне разнос в присутствии того духанщика, генерал-лейтенанта, который пьянствовал со всеми нами. Одно дело, когда он поставлял яства и напитки, и другое – пить с человеком, которого никто не знал, и вести при нем сокровенные разговоры о государственных делах. Однажды прилетел я с фронта, и мне нужно было назавтра же улететь. Я сговорился со Сталиным, что улечу рано утром. Поэтому мне очень не хотелось напиваться у Сталина, а затем в тяжелом состоянии уезжать и лететь к себе. Стыдно было бы на аэродроме встречаться с людьми, потому что обязательно встретится кто-то, и ты станешь с ним говорить, а он увидит, в каком ты состоянии. Это было позорно. И я решил как-нибудь отделаться от обеда, не оставаясь надолго, а было уже поздно (правда, по сталинскому исчислению суточного времени, было еще рано), два часа ночи. И я говорю: «Товарищ Сталин, разрешите откланяться. Я завтра хочу улететь пораньше, как договорился с вами». – «Завтра?» – «Завтра». Пауза.

И вдруг он понес: «Вы отвечаете за смерть генерала Костенко, который погиб в 1942 году». «Да, я отвечаю, потому что я член Военного совета фронта и отвечаю за гибель каждого генерала и солдата. Но это война, всегда кто-нибудь гибнет». А он о его смерти и узнал-то от меня. Я раньше Костенко ему расхваливал. Сам он никогда его не видел. А он – опять и опять. Не помню, сколько времени он мурыжил этот вопрос, буквально издевался надо мной. Мне было очень стыдно. Другие же члены Политбюро, зная все, так к этому относились: сегодня – меня, завтра – другого… Так Сталин и действовал: шел по кругу.

Но рядом находился еще и духанщик, с которым я никогда, как говорится, гусей не пас и никаких дел с ним не имел. И вот – быть наказанным, стоять без вины виноватым и в таком издевательском положении при постороннем. Только Сталин мог позволить себе такое. Совершеннейшая бесконтрольность! Мы говорили порою, что он когда-нибудь дойдет до того, что станет штаны при нас снимать и облегчаться за столом, а потом говорить, что это в интересах родины. Он, безусловно, был уже тронутым. Мне кажется, что у него была как-то нарушена психика, потому что раньше он вел себя довольно строго и держал себя, как положено человеку, занимающему столь высокий пост.

Так вот, когда его доверие к Берии было подорвано, все грузины враз исчезли. Сталин уже не доверял людям Берии. Но в результате своего болезненного состояния он не доверял уже и русскому обслуживающему персоналу, ибо его тоже подбирал Берия, который долгое время работал в органах госбезопасности, все кадры ему были известны, все перед ним подхалимничали, и ему легко было использовать этих людей в своих целях.

Теперь Сталин, находясь за столом, не ел и не пил, пока кто-либо другой не попробует из этого блюда или из этой бутылки. А он находил к тому повод. Идет, например, дегустация вина: грузины прислали, надо попробовать старое вино. Конечно, он прекрасно знал нашу «дегустацию» и ни во что ее не ставил, а сам диктовал, хорошее вино или плохое. Но ему требовалось, чтобы мы попробовали, а он выжидал: человек не падает, тогда и он немножко выпьет, посмакует, а потом начинает пить как следует. Хочет он что-нибудь откушать, так на этот случай у каждого из нас имелось «любимое блюдо», и каждый должен был первым попробовать его. «Вот гусиные потроха. Никита, вы еще не пробовали?» «Нет», – отвечаю, а сам вижу, что он хочет взять, да боится. Тут я попробую, и он сразу начинает есть. «Вот несоленая селедка». Он любил несоленую, а потом каждый солил себе по собственному вкусу. Я возьму, тогда и он берет. И вот так каждое блюдо обязательно имело своего дегустатора, который выявлял, отравлено оно или не отравлено, а Сталин смотрел и выжидал.

Дегустировали все, кроме Берии. Потому что Берия, даже когда обедали у Сталина, получал обед со своей кухни, который ему привозили. Матрена Петровна, которая подавала обед, говорила: «Товарищ Берия, вот ваша травка». Все смеялись, а он ел эту траву, как едят в Средней Азии, брал рукой и клал в рот. Не знаю, как грузины едят плов, рукою или нет, но Берия ел, беря руками.

А как мы ездили на отдых? Несколько раз и я был принесен в жертву. Берия подбадривал: «Послушай, кому-то надо же страдать». Страдания заключались в том, чтобы поехать отдыхать в то время, когда Сталин отдыхал на Кавказе. Это считалось наказанием для нас, потому что это был уже не отдых. Все время надо было находиться со Сталиным, проводить с ним бесконечные обеды и ужины. Сталин ко мне хорошо относился и, когда ехал в отпуск, часто меня приглашал: «Поедемте. Вам тоже нужен отпуск». «Поехали, я рад», – отвечал я, хотя предпочел бы не ехать. Сказать же это ему было совершенно невозможно. Вспоминаю отдых в Боржоми. По-моему, он тогда единственный раз отдыхал в Боржоми. Он позвонил мне оттуда. Я находился в Сочи, а Микоян – в Сухуми. Всех, кто отдыхал на Кавказе, плюс Берию, который в то время работал, он вызвал к себе, и мы собрались в Боржоми. Дом был большой, но плохо оборудованный. Там прежде размещался музей. Поэтому спален не было, и мы жили очень скученно. Я тогда спал в одной комнате с Микояном, и мы оба чувствовали себя плохо, во всем завися от Сталина. У нас-то были разные режимы дня: мы уже набродились, нагулялись, а он еще спит. Когда поднимается, тогда и начинается день.

Как-то Сталин вызвал нас и говорит: «Приехал Ракоши[709] отдыхать на Кавказ». Ракоши приезжал туда не в первый раз. «Он звонил, просился ко мне». Мы молчим. «Надо сказать, чтобы он приехал». Позвонили Ракоши, а Сталин нам говорит: «Откуда Ракоши знает, когда я отдыхаю на Кавказе? Всегда, когда я на Кавказе, он тоже приезжает. Видимо, какая-то разведка информирует его». Уже и Ракоши попал в число подозрительных. «Надо, – продолжает, – отучить его от этого». Приехал Ракоши. Он тоже участвовал в обедах с попойками. И раз, когда подвыпил, говорит: «Слушайте, что вы этим делом занимаетесь? Это же пьянство». Назвал вещи своими именами.

Мы и сами знали, но находили для себя оправдание: мы – «жертвы». Но нас это все же обидело, и Берия сказал Сталину, что Ракоши говорит, будто мы пьянствуем. Сталин в ответ: «Хорошо, сейчас посмотрим». Сели за стол, и начал он Ракоши накачивать, влил в него две или три бутылки шампанского и другого вина. Я боялся, что Ракоши не выдержит и тут же умрет. Нет, выкарабкался. Утром он кое-как проснулся (а он договорился со Сталиным, что уезжает) и попросил себе завтрак отдельно. Сталин позавтракал в одиночку. Ракоши не пошел к Сталину завтракать, и тот подшучивал: «Вот до какого состояния я его довел!»

Но потом Ракоши стал в глазах Сталина подозрительным человеком: откуда он знает, когда Сталин отдыхает на Кавказе, и почему не ест вместе с ним? А ведь для Ракоши ничего не составляло позвонить в Секретариат ЦК, и ему сказали бы, что Сталин сейчас на Кавказе. Сталин в тот раз еще какое-то время отдыхал в Боржоми, и мы с Микояном еле-еле вырвались от него. Сталин принимал там стариков грузин, с которыми когда-то был знаком в детстве. Особенно ему запомнился некий железнодорожник. Я его не видел, но потом Сталин мне рассказывал: «Принимал я его, и он говорил о том, что творится в Грузии. Это возмутительно». Тот железнодорожник рассказал, что много молодых людей, получив образование, нигде не работают: в Грузии подходящей работы не могут себе найти, а уехать из Грузии не хотят и бездельничают. Еще он говорил о спекуляции. Видимо, честный, хороший был старик, коммунист.

Сталин возмутился. Шефствовал над Грузией Берия, который ранее много лет проработал секретарем ЦК Компартии Грузии, покровительствовал ей и к Грузии никого не подпускал. Информировал Сталина о Грузии тоже только Берия, а тут прорвался сквозняк и обернулся гневом Сталина. Недостатки же, с которыми надо было бороться в Грузии, я отнюдь не приписываю ни в какой степени национальным особенностям. Тут сказались условия, в которых пребывает Грузия, райский уголок Советского Союза, где растут цитрусы. Там много соблазнов для спекулянтов: тепло, виноград, много человеческих прелестей. Естественно, оттуда не так-то легко уехать, тем более если человек плохо воспитан. Если бы там жили люди другой нации, то те же пороки стали бы присущи этой другой нации. Иногда я, к примеру, много раз сейчас слышу от охраны: «Везде грузины. Везде они спекулируют». Я же всегда им говорю, что если бы русские там жили, то они делали бы то же самое.

В мою бытность в руководстве развернулась в стране спекуляция лавровым листом. Я тогда сказал Мжаванадзе[710]: «Вы расширьте насаждения лавра, где только можно». И крымским руководителям предложил то же самое. Вскоре исчезла спекуляция лавровым листом. Вот лучший способ борьбы со спекуляцией: отсутствие дефицита. Но имеется такая продукция, которая растет только в Грузии и в небольшом количестве, особенно на приусадебных участках. Естественно, появляется соблазн побольше заработать. Так что это вопрос не национальный, а бытовой. Если где-то спекулируют овощами, разверните производство этих овощей. Это же доступно государству, используйте парники, оранжереи. Станет экономически невыгодно завозить издалека эти продукты, потому что дешевле будет получить их на месте. Вот и облагородится нация, не будет мозолить глаза людям и потеряет марку спекулянтов.

Сталин же это не хотел понимать и считал, что с порождениями такого характера надо бороться административными мерами, вплоть до арестов и высылок. Примерно в то время, после встречи со стариком железнодорожником (не знаю, насколько эти события связаны между собой), у Сталина начало формироваться недоверие к Берии. Сталин сформулировал тогда антимингрельские постановления[711]. В них говорилось, что мингрелы, то есть западные грузины, имеют какую-то заговорщическую организацию и проводят политику на сближение с Турцией, на выход из состава Грузии. Явная чушь, плод болезненного воображения! Это постановление было направлено против Берии, потому что Берия – мингрел. Сталин это неоднократно подчеркивал и резко делил грузин на западных и восточных, картлийцев, говорил, что мингрелы – «не настоящие грузины».

Тогда секретарем ЦК Компартии Грузии был прежний редактор газеты «Заря Востока», который после Берии занял этот пост[712]. Берия, конечно, его рекомендовал. Я считаю, что он был неплохим человеком, хотя знаком я с ним был на расстоянии. Развернулась травля. Дошло до того, что Сталин поставил вопрос о высылке антиобщественных элементов из Грузии в Сибирь. Этого «не понимал» секретарь ЦК, ибо не видел к тому оснований и поэтому не прилагал должного усердия. Сталин бесился, и все это выливалось на голову Берии, потому что он был под рукой. В принципе – оправданный спрос, потому что секретарь целиком зависел от Берии и делал все, что тот скажет.

Кончилось тем, что Берия поехал в Грузию «наводить порядок». Потом рассказывал нам, сколько десятков тысяч грузин было выслано. Берия блеснул, но Сталин опять был недоволен. Инициатива исходила от Сталина, Берия же заплатил за восстановление своего престижа в его глазах кровью грузинского народа. Надо было доказать Сталину, что его ввели в заблуждение, что там, как и всюду, есть паразитические элементы, но с ними надо бороться другими средствами. Это можно было бы Сталину доказать, если бы за это дело взялся сам Берия. А Берия пошел по обычному для него кровавому следу. Что ему стоила жизнь тысяч людей, которые заплатят своими головами или пойдут в ссылку и будут влачить там жалкое существование, неся клеймо изменника Родины? Для него страдания народа ничего не стоили. Для него главное – карьера, собственное положение. И он умел пользоваться слабостью Сталина, используя свою жестокость и личные аморальные качества ради достижения цели. Когда Берия приехал из Грузии и доложил о результатах своей деятельности, Сталин стал опять к нему благосклонен.

Разве это мыслимое дело? Я за то, чтобы арестовывать, судить, высылать и сажать в тюрьму уголовных преступников. Но надо, чтобы следствие и суд проводились по всем нормам закона, чтобы суды были открытыми, чтобы каждому можно было убедиться, что данные люди виновны. Тогда никто не встанет на защиту наказанных, и общественность искренне поддержит действия карающих органов. У нас тоже «присоединяли» свой голос в поддержку обвинения. Но как? Кто-то докладывает, бьет себя в грудь, божится, клянется, сам не разобравшись, что там действительно враги народа. Резолюцию принимают, руки поднимают. Это ведь не осуждение по существу. Голосуют за уничтожение людей, не зная состава преступлений, не зная даже этих людей. Никаких настоящих судебных процессов у нас не было, закрытые суды проводились в 30-е годы тройками. Что это за тройка? В нее входили те, кто арестовывал, они же вели следствие, они же выносили приговор. Все люди, которые потеряли свои головы во времена Сталина, были судимы такими или им подобными субъектами.

И вот – мингрельское дело. Я абсолютно убежден, что оно выдумано лично Сталиным в борьбе с Берией. Но так как он уже был болен, то оказался непоследователен в проведении намеченных планов, и Берия вывернулся, откупился кровавой поездкой в Грузию. Он сам тогда набился поехать туда. Из нас же кто-либо вмешиваться в дела Грузинской республики не мог, это было под строгим запретом. Все это накладывало еще один отрицательный отпечаток на нашу жизнь. Чем больше находится руководство под общественным контролем, тем лучше оно трудится и предохраняется от поступков, которые несовместимы с социалистическим мировоззрением, с социалистическими порядками.

Семья Сталина. Светланка

Сегодня 30 марта 1968 года. Похороны Юрия Гагарина. Мы потеряли чудесного человека. До глубины души жаль расставаться с тем, кто был еще в расцвете сил и мог долго служить народу. Но смерть не считается ни с чем, и сегодня народы всего мира будут прощаться с Гагариным. Обстоятельства его гибели мне непонятны[713]. Зачем ему нужно было вдруг полететь на самолете? Сообщение было скупым, формальным, казенным. Никаких подробностей, чтобы сориентироваться, как же это могло случиться. А может быть, он тренировался с какой-то аппаратурой, которую нужно было проверить в воздухе? Сейчас мне трудно судить, но с течением времени все станет известно. Даже если этот полет был необходим для подготовки будущего освоения космоса, то, видимо, очень плохо была осмотрена материальная часть самолета. Многое зависело от квалификации технического персонала, если гибель произошла в результате отказа техники, которая сработала не так, как нужно было. Это зависело от людей, которые готовили полет и не обеспечили безаварийности. Последовала катастрофа с безвременной гибелью человека, дорогого народам Земли. Горько читать.

Характер Сталина был крутым, нрав – грубым. Но его грубость вовсе не отражала его злобность лишь в данном случае или его отношение к конкретному человеку. Это была какая-то злобность вообще, врожденная грубость, хотя, видимо, скорее тут результат воспитания и влияния среды. Его грубость я на себе испытывал много раз. При всем том, что Сталин ко мне относился хорошо. Если бы он относился плохо и питал какое-то недоверие, то ведь он имел возможность легко расправиться со мной, как расправлялся со всеми неугодными ему. Пусть он послал мне грубейшую телеграмму по поводу заготовки хлеба после войны, о чем я уже говорил (там он сообщил мне, что я сомнительная личность), но не расправился со мной!

Я бы даже сказал, что он относился ко мне с каким-то уважением. Не раз после своих грубостей он выражал мне свое расположение. Но Боже упаси, чтобы это было каким-то извинением. Нет, эта форма выражения чувств была чужда его характеру. Ведь он допускал оскорбления даже по отношению к самым близким людям. Хочу в подтверждение рассказать о таком эпизоде. Это было уже, наверное, в последний год его жизни. Мы собрались у Сталина, когда он пригласил нас встретить Новый год у него на «ближней». Чего-либо особого в тот Новый год по сравнению с другими вечерами, которые мы у него проводили, не происходило. Собрался тот же состав людей, но внутреннее настроение было, конечно, повышенным. Новый год! Обедали, закусывали, пили. Сталин был в хорошем настроении, поэтому сам пил много и других принуждал. Выпили изрядное количество вина. Затем он подошел к радиоле и начал ставить пластинки. Слушали оркестровую музыку, русские песни, грузинские. Потом он поставил танцевальную музыку, и все начали танцевать.

У нас имелся «признанный» танцор – Микоян, но любые его танцы походили один на другой, что русские, что кавказские, все они брали начало с лезгинки. Потом Ворошилов подхватил танец, за ним и другие. Лично я никогда, как говорится, ног не передвигал: из меня танцор, как корова на льду. Но я тоже «танцевал». Каганович – танцор не более высокого класса, чем я, да и Маленков. Булганин когда-то хорошо танцевал, видимо, в молодости. Он вытаптывал в такт что-то русское. Сталин тоже передвигал ногами и расставлял руки. Я бы сказал, что общее настроение было хорошим. Только Молотова не было с нами. Молотов был городским танцором. Он воспитывался в интеллигентной семье, потом был студентом, плясал на студенческих вечеринках, к тому же любил классическую музыку и сам играл на скрипке, вообще был музыкальным человеком. В моих глазах плохого ценителя он являлся танцором первого класса. Мы пели и подпевали пластинкам, которые заводил Сталин.

Потом появилась Светланка[714]. Так ее Сталин называл, и мы вслед за ним. Я не знаю, вызвали ли ее по телефону или она сама приехала. Она попала в стаю немолодых людей, мягко говоря. Приехала трезвая молодая женщина, и отец ее сейчас же заставил танцевать, хотя она устала. Я видел, что она танцует еле-еле. Отец требует, а она не может. Она встала и прислонилась плечом к стене около радиолы. К ней подошел Сталин, и я тоже. Стояли вместе. Сталин пошатывался, говорил: «Ну, Светланка, танцуй. Хозяйка, танцуй». «Я уже танцевала, папа. Я устала». Он взял ее пятерней за волосы и потянул. Смотрю, у нее краска на лице выступила, и слезы появились на глазах. Так жалко было смотреть на нее. А отец тянул ее, потом дернул за волосы. Это считалось проявлением любезности отца. Безусловно так, потому что он любил Светланку. Васю он тоже любил, но и критиковал за пьянство и за недисциплинированность. А Светланка училась хорошо, и поведение ее как девушки было хорошим. Я ничего дурного никогда не слышал о ней, и Сталин гордился ею. Просто таким способом он выражал отцовские чувства. А делал это грубо не потому, что хотел сделать ей больно. Но он не умел иначе.

Я заговорил о Светлане потому, что сейчас она несчастна. Не могу понять, как она решилась на такой шаг, непростительный для советского человека: оставила Родину, оставила детей, дала повод сплетничать врагам социализма и использовать ее имя, имя дочери Сталина, во вред нашей стране, нашему обществу. Она объясняет это в книге, которую написала. Я слышал отрывки по радио и читал пересказ в изложении наших журналистов. Конечно, неумная книга, неразумно написанная. Видимо, она создавалась в результате душевного и физического надлома. Не думаю, что Светлана изначально была религиозной. А там она пишет, как крестилась. Странно. Не могу примириться с этим. Тут проявилось, на мой взгляд, какое-то болезненное состояние.

Я с большим уважением относился к ее матери и хорошо ее знал. Учился с ней вместе в Промышленной академии, где я был секретарем партийной организации, а она студентами была избрана партгрупоргом. Поэтому она часто приходила ко мне за разъяснениями по тому или другому политическому вопросу. Тогда жизнь в Промышленной академии была бурной. Это были 1929 и 1930 годы, шла борьба с «правыми», а Промышленная академия была засорена ими и одно время неофициально поддерживала их. Потом эта академия стала твердыней Центрального Комитета партии, и в этом моя роль была, как говорят в таких случаях, не последней. Отбрасывая скромность, скажу, что моя роль в том была первой. Поэтому меня и выбрали секретарем партийной организации: я возглавил группу, которая твердо стояла на позициях той генеральной линии партии, которую проводил в 20-е годы Сталин.

Это, видимо, сближало со мной Надю. Потом мы стали называть ее Надеждой Сергеевной. Когда мы вместе учились или беседовали по партийным вопросам, она ничем не выказывала своей близости со Сталиным, умела себя держать. Когда же я стал секретарем Московского комитета партии, чаще встречался со Сталиным и бывал у него на семейных обедах, то понял, что о жизни Промышленной академии и о моей роли там Аллилуева рассказывала Сталину, который при разговорах со мной иной раз напоминал мне о событиях, о которых я никогда не вспоминал или даже забыл. Тогда-то я понял, что это Надя рассказывала о них мужу.

Полагаю, что именно это определило отношение ко мне Сталина не только тогда, но и позднее. Я называю это лотерейным билетом. Я вытащил счастливый билет и поэтому остался в живых, когда мои сверстники, однокашники и друзья, с которыми я вместе работал в партийных организациях, в большинстве своем сложили голову как «враги народа». И я сам себе задавал вопрос: «Почему меня пощадили?» Тот факт, что я действительно был предан делу партии, не вызывает сомнения. Ведь я-то знаю это. Но и те товарищи, которые работали со мной, тоже были преданы делу партии, сплошь и рядом принимали такое же участие в борьбе за генеральную линию партии, выступали за Сталина. И все-таки они безвинно погибли. Вероятно, Сталин наблюдал за моей деятельностью глазами Нади, с которой я был на равной ноге. Она видела меня почти каждый день, с уважением относилась к моей политической деятельности и обо всем рассказывала Сталину, что и послужило основой его доверия ко мне.

Иной раз он нападал на меня, оскорблял, делал грубые выпады. И все же скажу, что до последнего дня своей жизни он ко мне относился все-таки хорошо. Говорить о какой-то любви со стороны этого человека невозможно. Это было бы слишком сентиментально и не характерно для него. А его уважение ко мне выражалось в той поддержке, которую он мне оказывал.

На семейных обедах у Сталина в начале 30-х годов бывали, кроме него самого и Надежды Сергеевны как хозяев, мать и отец Аллилуевы – родители Нади[715], ее брат с женой, сестра Анна Сергеевна с мужем Реденсом (начальником Управления внутренних дел Московской области), очень хорошим товарищем, поляком по национальности. Сталин и его расстрелял, несмотря на то, что должен был бы отлично знать его и доверять ему. Эти обеды проходили, как все семейные обеды. Мне было приятно, что меня приглашали на них. Приглашали туда и Булганина. Сталин сажал нас рядом с собой и проявлял внимание к нам.

В отличие от него Надя была по характеру совсем другим человеком. Она очень нравилась мне своей скромностью, этим хорошим человеческим показателем. Когда она училась в Промышленной академии, то очень немногие люди знали, что она жена Сталина. Аллилуева, и все. У нас учился еще один Аллилуев, горняк, ей не родственник. Надя никогда не пользовалась какими-то привилегиями, она не приезжала на машине и не уезжала в Кремль на машине, ездила трамваем и старалась вообще ничем не выделяться в массе студентов. Это было умно с ее стороны: не показывать, что она близка к человеку, который в политическом мире считался лицом номер один.

Вася Сталин[716] – умный мальчик, но своенравный. Еще в ранней молодости он стал пить. Учился он как попало, вел себя недисциплинированно и приносил много огорчений Сталину. Тот его, по-моему, порол за это и приставлял к нему для наблюдения чекистов, которые присматривали за ним. Светланка была другой. Она всегда, бывало, бегала по дому, когда мы приходили. Сталин называл ее «хозяйкой», и мы стали ее называть так же. Одевали ее нарядно. Помню на ней украинский костюмчик с вышитой сорочкой или сарафаном. Выглядела она, как нарядная куколка. Светланка очень похожа на мать: волосы темно-каштановые, лицо с мелкими крапинками. Правда, волосы у матери были несколько темнее, чем у дочери.

«Хозяйка» росла на наших глазах. Когда мы приходили, Сталин говорил обычно: «Ну, хозяйка, угощай. Гости пришли». И она убегала на кухню. Сталин рассказывал нам: «Когда она на меня рассердится, то укоряет: “Пойду на кухню, пожалуюсь на тебя повару”. А я ей отвечаю: “Да уж пожалей меня, не жалуйся, мне ведь это так просто не пройдет!” И тогда она еще настойчивее говорила, что скажет повару, если с ней плохо будут обращаться».

Яков, старший сын от первой жены Сталина, грузинки, был уже в ту пору человеком взрослым. По специальности инженер. Я Якова не знал. Когда я стал ходить к Сталину и бывать у него на квартире, Яков заглядывал туда редко. Он жил отдельно, имел свою семью, и я видел его за семейным столом всего несколько раз, причем он всегда был один. При мне никогда он не был у отца с женой и с дочерью.

После того, как Надя покончила жизнь самоубийством, Василий и Светлана всегда представали перед нашими глазами, когда мы приходили на квартиру к Сталину. Я постепенно привык к Светлане, привязался к ней, относился к ней как-то по-родительски. Мне было по-человечески жаль ее как сиротку. Сталин был груб, невнимателен, у него родительской нежности не чувствовалось. Он был сухим, корявым в личных отношениях человеком. Везде, где повернется, оставляет неприятный след при контактах с людьми. Задиристый имел, агрессивный характер.

Когда мне передали, уже в наши дни, что Светлана уехала в Индию и не захотела вернуться в Советский Союз, я не поверил: как можно? Это, видимо, очередная клеветническая «утка» буржуазных журналистов. Прошло несколько дней, и исчезли всякие сомнения в том, что она не вернется. Мне посейчас жаль ее. Как это сказано у Некрасова: «Ей и теперь его [лес] жалко до слез, сколько там было кудрявых берез». Конечно, она не береза, а живая душа. Тем более жалко, что так сложилась ее судьба, сложная судьба. Ведь она лишилась матери в детском возрасте и воспитывалась сама и с няней. Отец уделял ей очень мало внимания. Отдыхал он всегда один и никогда не брал детей с собой. Она росла, не чувствуя родительской ласки. Даже котятам приятно, когда мать облизывает их на солнышке. Любые звери требуют ласки. А человек? В результате на внутреннее содержание девушки, которая была лишена этого, наложились какие-то психические наслоения.

Вышла она замуж[717]. Я не знал ее мужа. Морозова, по-моему. Фамилия у него русская, сам он еврей. Некоторое время Сталин его терпел, хотя я никогда не видел, чтобы Морозов был приглашен тестем в гости. Когда у них родился сын, думаю, что Сталин его никогда и не видел. И это тоже откладывало отпечаток на душу Светланы. Потом разгорелся приступ антисемитизма у Сталина, и она была вынуждена развестись с Морозовым. Он умный человек, хороший специалист, имеет ученую степень доктора экономических наук, настоящий советский человек.

Когда Сталин потребовал от Светланы, чтобы она развелась с мужем, он, видимо, сказал примерно то же и Маленкову. Его дочь, очень приятная девушка Воля[718], вышла замуж за Шамберга, сына друга Маленкова. Его отец – прекрасный партийный работник и высокопорядочный человек. У Маленкова проработал много лет в аппарате. Все резолюции, которые поручались Маленкову, готовились Шамбергом, грамотеем и умницей. Я много раз встречал Шамберга-сына у Маленкова, и он мне очень нравился: и молод, и способен, и образован. Тоже был экономистом. И вдруг мне рассказала жена Маленкова, Валерия Алексеевна, к которой я относился с большим уважением, что Воля разошлась с первым мужем и вышла за архитектора. Не стану сравнивать, кто из них хуже или лучше, это личное дело. Жена сама определяет, какой муж у нее лучше: первый или второй. Я же считаю, что и второй был хорошим парнем. Он был моложе жены на несколько лет. Воле это могло нравиться. Но оставить сына отцовского друга? Мне это было и непонятно, и неприятно.

Маленков не был антисемитом. Да он и не говорил мне, что Сталин ему что-то сказал на этот счет. Но я убежден, что даже если Сталин ему прямо ничего такого и не сказал, то когда он услышал, что Сталин потребовал, чтобы Светлана развелась со своим мужем, потому что тот еврей, то Маленков «догадался» сам и заставил сделать то же самое свою дочь. Тут налицо проявление самого низкопробного, позорного антисемитизма. Я лично Маленкову это не приписываю, перед нами холуйское услужение: если Сталин так сделал, то и он так поступит. Вообще же я считал, что Маленков был нормальным по взглядам человеком и не болел упомянутой позорной болезнью.

Светлана тоже вторично вышла замуж. Это уже Сталин захотел, чтобы она вышла замуж за сына Жданова, Юрия, сейчас ректора Ростовского университета[719]. И он нравился мне: умный, образованный, рассудительный человек. И Сталину он нравился, зато он не понравился Светлане, и уже после смерти Сталина они все же разошлись. Я опять переживал это. Мне просто не хотелось слышать, как люди злословили о ней, что она проявляет непостоянство. Затем она долгое время жила одиноко. У нее остались двое детей: сын от первого мужа и дочь от второго.

Примерно за год до окончания моей политической деятельности Микоян как-то сказал мне, что к нему приходила Светлана и просила его совета: она хотела бы выйти замуж за журналиста-индуса. Микоян сказал, что она его любит, индус старше ее, но она давно с ним знакома, и он порядочный человек, к тому же коммунист. «Она, – говорит, – просила, чтобы я и у тебя узнал, каково твое отношение к этому?» Я ответил: «Если она считает, что он достойный человек, пусть выходит замуж. Выбор за ней, а мы здесь ни при чем, мы не будем вмешиваться. То, что он не гражданин Советского Союза, не может служить препятствием. Пусть решает сама». И она вышла за него замуж. Я узнал об этом, когда уже находился на пенсии, и был доволен, поскольку хотел, чтобы она устроилась наконец в своей личной жизни.

Как я узнал, этот индус умер. Светлана поехала похоронить его на родине и не вернулась. Я был буквально потрясен. Несколько дней не верил этому, пока не получил неопровержимых подтверждений. Ее книгу[720] я целиком не читал. Западное радио передавало выдержки из нее, которые были ему выгодны. Может быть, такие места и не характерны для всей книги, но то, что было передано, мне показалось по меньшей мере странным. Как советский человек, выросший в наших условиях, да еще дочь Сталина, мог написать такое? Она ведь воспитывалась в окружении советских людей, и я бы не сказал, что это было только окружение Сталина. Правда, толком я не знаю, что за люди были у нее воспитателями. Помню, что там маячила одно время красивая грузинка, но она вроде бы промелькнула и исчезла. Кто-то сказал мне, что это воспитательница[721] Светланы. Не знаю, что это за воспитательница, и откуда она появилась. Пронесся слух, что это было подставное лицо Берии, подосланное не то к Светлане, не то к Сталину. В школе Светлана училась хорошо и не вызывала нареканий.

Полагаю, что получился результат надлома психики у молодой женщины. Еще бы… Раньше умерла мать, и при каких обстоятельствах! Она понимала, что мать погибла в результате тех взаимоотношений, которые создались между нею и отцом. И не просто умерла, а покончила жизнь самоубийством. Сплетничали даже, что Сталин ее убил. Я и сейчас не могу сказать, где тут правда, потому что знаю две версии: одна – что Сталин ее застрелил; другая, более вероятная версия, что она застрелилась в результате оскорбления, нанесенного ее женской чести. Конечно, о каком-то варианте и Светлана знала и сильно переживала, на нее это подействовало. Потом вышла замуж и развелась, осталась с сыном. Снова вышла замуж и сама уже оставила второго супруга, сохранив от него дочь. Для молодой женщины это не очень-то нормально.

Да и с собственным отцом у нее были сложные отношения. Отец любил ее, но свои чувства выражал звероподобными приемами, вроде нежности кошки с мышкой. Это тоже могло надламывать душу ребенка, потом девушки и, наконец, женщины-матери. Затем стряслась смерть отца, вскрылись его злоупотребления властью, что тоже было для нее страшным потрясением. Сложившиеся обстоятельства терзали ее душу и влияли на ее психику. И вот последняя капля, переполнившая чашу: смерть третьего мужа, похороны.

О том, что произошло дальше, мне передавали такие люди, которые сами пользовались лишь слухами. Почему она не вернулась? Я говорю о версии, потому что достоверно мне ничего не известно. Она после похорон мужа пришла в наше посольство. Послом в Индии был Бенедиктов[722]. Я хорошо знал его: «выдержанный» человек. Она хотела задержаться в Индии на несколько месяцев, а Бенедиктов посоветовал ей немедленно выехать в Советский Союз. Когда посол рекомендует гражданину тотчас убыть домой, это сразу настораживает любого человека. Тем более что Светлана знала все манеры, которые у нас в такой связи проявлялись. Значит, к ней выражается недоверие. А оно может кончиться плачевно для лица, которое хотят как можно скорее вернуть на родину. Тут не забота о человеке, а политическое недоверие, унизительное и оскорбительное отношение, которое выводит из равновесия даже уравновешенных людей.

А Светлана не была уравновешенной, как это видно и по содержанию ее книги. Она была надломлена и обратилась за помощью к иностранной державе, пошла к американскому послу, уехала в Швейцарию, а оттуда в США. Глупый поступок, который нельзя ничем оправдать. Но глупо поступили и с ней. Грубо. Это – полицейская мера со стороны людей, которые должны были бы проявить такт и уважение к личности женщины и гражданина. Что, по-моему, нужно было бы сделать? Я убежден, что того не получилось бы, если бы с ней поступили иначе. Когда она пришла в посольство и сказала, что ей необходимо побыть в Индии месяца два или три, надо было ответить: «Светлана Иосифовна, зачем три месяца? Возьмите себе визу года на два или три. Можете взять и бессрочную визу, живите здесь. Когда захотите, приедете домой, в Советский Союз». Нужно было дать ей свободу выбора и тем самым морально ее укрепить, показать, что к ней относятся с доверием.

Я убежден, что если бы с ней так поступили и даже если бы она имела уже написанной свою книгу, она бы ее либо не опубликовала, либо переделала. Но ей показали, что она находится под подозрением. Умная женщина сразу поняла это. Политическое недоверие к ней, дочери Сталина, переполнило чашу. И она бросилась в омут эмигрантской жизни, лишила себя родины, рассталась со своими детьми и друзьями. Очень, очень печально. Мне жаль Светлану. По-прежнему называю ее так, хотя она давно уже Светлана Иосифовна. Так ужасно закончилось ее существование как нашего, советского человека. Безумно жаль!

Существуют примеры в подтверждение моей правоты. Когда я возглавлял правительство, молодой пианист Ашкенази[723] получил первую премию на Московском музыкальном конкурсе имени Чайковского. Он был женат на англичанке, которая училась у нас в консерватории, и у них появился ребенок. Они поехали в Англию, где живут родители его жены. Мне говорили, что она родом из Ирландии, но английская подданная. Ашкенази – хороший пианист, я слушал его игру и потом поздравлял его, когда ему была присуждена премия. Теперь же я его слушаю по радио. Так вот, он пришел в советское посольство в Лондоне и сообщил, что его жена отказывается теперь ехать в Советский Союз, а он ее очень любит, у них дитя, и он спросил, как ему быть. Посол сейчас же доложил о происшедшем в Москву, а мне передал затем Громыко, что получена такая-то телеграмма от нашего посла.

Я посоветовался с товарищами и предложил: «Дадим ему загранпаспорт на такой срок, какой он сам захочет. Он сможет с этим паспортом всегда приехать в Советский Союз, если пожелает. Это единственная разумная возможность. Если мы будем насильно добиваться, чтобы он вернулся, то он, видимо, не вернется. Он же не антисоветский человек, но мы его искусственно сделаем антисоветским, потому что раз он не выполнит нашей воли, то противопоставит себя Правительству СССР. Сейчас же найдутся комментаторы и толкователи, которые начнут обрабатывать его в антисоветском духе. Зачем нам плодить таких людей? Что вообще случится, если он станет жить в Лондоне, а сюда будет приезжать на концерты? Он же музыкант, человек свободной профессии, будет на родине выступать с концертами и останется гражданином Советского Союза». Все согласились. Так мы и сделали. И мне приятно, когда я сейчас включаю радио, слышать, если объявляют, что в Москве выступает пианист Ашкенази. Приятно, что мы сохранили честное имя крупного пианиста за нами, за Советским Союзом, и заодно не разрушили семейную жизнь.

Может быть, настанет время, когда он и другие такие же люди захотят приехать и обосноваться у нас. А может случиться, что они обоснуются за рубежом, я этого не исключаю. Ну, и что? Полагаю, настала пора, когда нужно предоставить возможность гражданам Советского Союза жить, где они хотят. Если желают выехать в какую-либо страну, пожалуйста! Невероятное дело после 50 лет существования советской власти держать людей под замком. Мы, коммунисты, считаем, что капиталистический строй – это проклятье. Люди труда обрекаются там на капиталистическое рабство. Мы строим социализм и во многом преуспели в этом строительстве, а дальше еще больше преуспеем. Наш строй, безусловно, самый прогрессивный на данном этапе развития человечества. Значит, если сравнивать «по-библейски» – это рай. Но рай не в том смысле, когда все сыплется из рога изобилия, а ты только подставляй рот. Нет, такого рая нет, и когда он будет, я даже не знаю. Но ведь все оценивается относительно. Так чего же мы сами себе противоречим? Строим хорошую жизнь, а чтобы удержать людей в этой хорошей жизни, держим границу за семью замками?

Иной раз и не враги, а наши, советские зубоскалы говорят: «Чего же в рай дубинкой гоните?» Эти слова мы слышали, и когда принудительным порядком проводилась коллективизация, и в других случаях. Считаю, что пора лишить таких врагов социализма аргументов. Почему мы не доверяем людям – строителям социализма? Надо показать, что все они являются вольными гражданами, свободными строителями новой жизни, что они созидают социализм в результате своих убеждений, а не принуждения или таких условий жизни, когда им податься некуда. Это позорит нас. Пришло время ликвидировать такой позор.

Вот Югославия. Она не богаче нас живет. Я, когда в последний раз был в Югославии, беседовал с Тито, и об этих беседах с удовольствием сейчас вспоминаю. Я его расспрашивал: «Как у вас дела с границей?» Он: «Граница у нас такая: подъезжает человек, говорит, куда он едет, и все, никакой проверки. Отъезжающий выполняет элементарные формальности, поднимается шлагбаум, машина въезжает в Югославию или выезжает из нее. То же относится к людям, которые приезжают из других стран в Югославию. И так же свободно выезжает за границу каждый югослав». Он рассказывал, что у них многие шахтеры едут работать в Западную Германию. Говорят: «Поеду заработать на машину». И что случилось с Югославией? Она исчезла от этого? Нет.

Между прочим, когда я поставил вопрос о том, чтобы восстановить добрые отношения СССР с Югославией, то необходимость этого никак не мог понять Суслов. Он старался доказать, что в Югославии нет социализма, что это не социалистическая страна. Я ему: «Давайте проанализируем. Создадим комиссию, пусть она изучит по элементам, какие общественные признаки существуют в каждой стране, которая является капиталистической или которую мы называем социалистической». Такая комиссия была создана и представила соответствующие документы. Я заранее был убежден в итогах ее выводов, но хотел, чтобы авторитетная комиссия все наглядно проанализировала бы. Такие документы лежат в Центральном Комитете партии. В них доказано, что в Югославии налицо признаки социализма, что на этих основах построено югославское государство. Так почему бы нам не последовать примеру Югославии и не открыть свои границы?

Если это невозможно, то какая же тогда у нас свобода? Могут сказать, что, мол, у нас классовый состав общества. Но это относилось к давнему периоду нашего существования. Сейчас, через 50 лет после того, как ликвидированы враждебные классы, эти аргументы, как говорится, для дураков. Для мыслящих людей это позорная аргументация.

Ну, а если бы мы позволили Светлане самой решать и она бы не вернулась? Ну, что же, жалко было бы, но ничего не поделаешь. Ведь она не вернулась и при существующем порядке выдачи виз. И еще один эпизод из области того наследия, которое цепями лежит на сознании руководителей СССР. Наша балерина номер один, лучшая балерина не только в Советском Союзе, но и мирового балетного искусства Майя Плисецкая[724]: какова ее судьба? Когда выезжал за границу Большой театр, ее всегда исключали из списка отъезжавших. Мне докладывали, что ей нельзя доверять, что она может не вернуться. Я ее лично не знал, и я с ней никогда не разговаривал, не имел представления о ее настроениях. Конечно, было бы неприятно, если бы такая балерина, как Плисецкая, покинула Советский Союз. Это была бы демонстрация, а для нас болезненный укол.

И вот однажды, когда готовилась к выезду за границу очередная балетная труппа, я получил как секретарь ЦК партии письмо от Плисецкой, довольно большое и искреннее. Она писала, что она патриотка, что ее обижает и оскорбляет недоверие, которое ей выражается, и заверяла в своей честности. Встал вопрос: как быть? Я размножил ее письмо, и все члены Президиума ЦК партии прочитали его. Я предложил включить ее в список. Выражались сомнения, что она может не вернуться. «Да, может. Но она говорит, что этого не случится. И я ей верю. Нельзя жить без доверия. Если она написала нечестно, а просто, чтобы вырваться, ну, что же, переживем». Она поехала. Я был вознагражден, не знаю, во сколько крат, когда она с блеском выступила за границей и вернулась, приумножив славу советского балетного искусства, нашей культуры. А если бы мы продолжали ее «не пущать»? Мы бы искалечили человека или сделали бы из нее антисоветскую личность. Потому что самое хрупкое – это психика человека, и ее надо оберегать, чтобы не надломить. Неосторожный шаг может вывести любого из равновесия, и он окажется роковым шагом в жизни. Я был горд правильным решением, и мне было приятно, что балерина правильно оценила доверие.

Еще один случай: с известным пианистом Рихтером[725]. Тоже встал вопрос его выезда за границу. Мне докладывают, что есть возражения. По-моему, Фурцева[726] докладывала мне, что наша госбезопасность возражает. Какие же основания? У него в Западной Германии живет мать, и неизвестно, вернется он или не вернется. Конечно, потеря такого крупного музыканта, как Рихтер, – ущерб для страны. Это ведь в музыкальном мире человек номер один. Что же делать? Я говорю: «Пусть он едет». Высказывалась мысль потребовать от него, чтобы он не заезжал в ФРГ. И я сказал: «Если он выедет за пределы наших границ с вырванным у него обязательством не заезжать в Западную Германию и не встречаться с матерью, то глупее этого ничего не может быть. Наоборот, надо посоветовать ему: «Вы не видели мать столько лет, поезжайте, повидайтесь с ней». Надо, чтобы он не почувствовал, что мы против этого». Рихтер поехал в Западную Германию, встречался с матерью. Мне рассказывали, что мать чуть ли не бросила его и уехала, когда немцы оккупировали Украину. Она жила тогда, кажется, в Одессе. А сын вырос здесь. И он вернулся.

Потом он ездил по Америке с концертами. Там ему подарили чудесный рояль. Пришла Фурцева и говорит: «Как быть? По нашим законам, чтобы перевезти рояль через границу, надо заплатить большую пошлину. Рихтер не в состоянии будет, видимо, заплатить ее». Я: «Передайте от меня тем, кто занимается на границе пошлинами, что надо оформить все так, чтобы пошлину с него вообще не брали. Раз он в США получил в премию рояль, то не нам ставить препятствия для владения подарком. Если мы его лишим подарка, то у него сохранится в душе горький осадок, огорчение. Для музыканта иметь хороший инструмент – большая радость. Не лишайте его этой радости, он заслуживает ее, большего заслуживает!» А Фурцева тоже была довольна, что так решен вопрос. Сейчас Рихтер много выступает повсюду, разъезжает, и не знаю, существует ли вообще вопрос в связи с его гражданской честностью.

Могут ли возникнуть случаи, когда наше доверие будет обмануто? Могут. Среди 200 с лишним миллионов человек, конечно, найдутся и чистые, и нечистые. Нечистые уйдут на поверхность, как всякое легкое вещество, которое плавает на воде, и они волнами будут отбиты от наших берегов. Пусть себе плывут по течению. Могут принять схожее решение и люди, о которых нельзя говорить плохо. Одни могут проявить какое-то временное колебание. Другие же просто захотят попробовать зарубежную жизнь, в каких-то проявлениях привлекательную. Пускай! Нельзя захватить власть, построить частокол, и не изволь подходить даже к нему, а не то что переходить через частокол. Нельзя! Вспомните Ленина. Мы врагов в первые годы революции и советской власти сами высылали за границу, а для желающих выехать были открыты все возможности: пожалуйста, берите чемоданы и уезжайте! И уезжали.

Помню, в 1919 году я был в Красной Армии и служил в Курске, многие переселялись оттуда на Украину[727]. В красноармейском «устном вестнике» ходили анекдоты о том, как переходили эту границу, скрывали личные ценности, и какие находили люди потайные места, чтобы спрятать небольшие, но очень ценные вещи. Может быть, эта правда сдобрена солдатскими молодежными выдумками. Но такие факты были. Люди уезжали открыто. А теперь, спустя 50 лет, мы тем более должны создать такие общественные отношения, чтобы не видеть в каждом человеке невозвращенца. Стоять на другой позиции – значит позорить наши идеи, наше учение, наш строй. Я резко против этого.

То, что подобный метод был применен к Светлане, меня очень огорчает. Я думаю, что еще и сейчас не все потеряно, что она еще может вернуться, у нее может окрепнуть мысль возвратиться к своим детям. Пусть бы она хотя бы имела такую возможность, знала, что если захочет вернуться, то сможет, и ей не будет поставлена в укор ее слабость. Осуждая Светлану за то, что она приняла неразумное решение, я осуждаю и тех, кто не подал ей руку, чтобы помочь ей найти правильное решение, и своими глупыми шагами толкнул ее на неверный поступок.

Последние годы Сталина

После Великой Отечественной войны с каждым годом становилось заметнее, что Сталин слабеет физически. Особенно заметно сказывалось это в провалах его памяти. Иной раз сидим за столом, и он, обращаясь к человеку, с которым общался десятки, а может быть, и больше лет, вдруг останавливается и никак не может припомнить его фамилию. Он очень раздражался в таких случаях, не хотел, чтобы это было замечено другими. А это еще больше стимулировало угасание его человеческих сил. Помню, однажды обратился он к Булганину и никак не мог припомнить его фамилию. Смотрит, смотрит на него и говорит: «Как ваша фамилия?». – «Булганин». – «Да, Булганин!» – и только тут высказал то, что и хотел сначала сказать Булганину. Подобные явления повторялись довольно часто, и это приводило его в неистовство. Свое зло он вымещал потом на лицах, которые работали с ним, прошли вместе большой путь и, к сожалению, явились также свидетелями неповинной гибели многих честных людей. Такие лица, как Булганин и Маленков, наверное, многого не знали. Они действовали, помогали развитию пагубного процесса, но действовали как бы вслепую. Корни были делом рук Сталина, и все материалы насчет необходимости расширения «мясорубки» и приводились им лично, и оформлялись, и объяснялись тоже им лично. Такие пояснения обосновывали необходимость этих мероприятий якобы в интересах революции, закрепления ее завоеваний и продолжения дела строительства социализма. Одним словом, все объяснялось весьма благими намерениями. Не знаю, был ли Сталин сам, хотя бы частично, введен в заблуждение. Я же в этом сомневаюсь, ибо чувствую и знаю, вспоминая его фразы и различные высказывания, что это делалось им сознательно, с целью исключить возможность появления в партии каких-то лиц или групп, желающих вернуть партию к ленинской внутрипартийной демократии, повернуть страну к демократичности общественного устройства. Он этого не допускал. К людям он относился, как Бог, который их сотворил, относился покровительственно-пренебрежительно. Бог сотворил первого человека из глины, как нас учили в детстве согласно Библии. Поэтому какое же уважение может быть к глине? Сталин говорил, что народ – навоз, бесформенная масса, которая идет за сильным. Вот он и показывал эту силу, уничтожая все, что могло давать какую-то пищу истинному пониманию событий, толковым рассуждениям, которые противоречили бы его точке зрения. В этом и заключалась трагедия СССР. И именно это совпадало с предупреждением Ленина, что Сталин – человек нетерпимого характера и способен злоупотреблять властью. Сколько уже раз я это повторяю! У меня эти слова все время остаются в памяти. Какое же это было ленинское предвидение! И как глупо поступила наша партия, не послушав его и не сделав должного вывода на первом же послеленинском пленуме своего ЦК или хотя бы на съезде. Истории оказалось угодно, чтобы партия и советский народ прошли путь строительства социализма через трагедию сталинского времени.

Помню, как Сталин отдыхал в последний раз в Новом Афоне. Это был 1951 год (знаю это, потому что в 1952 году он в отпуск не ездил, а раз Сталин не поехал, то и из руководства тоже никто не ездил в отпуск, а в 1953 году он умер; следовательно, то был 1951 год). Он пригласил меня, как часто случалось и раньше, к себе. Я тогда отдыхал, кажется, в Сочи, оттуда приехал к нему в Новый Афон, и мы затем отдыхали вместе. Потом он позвонил Микояну, который отдыхал в Сухуми. Тот тоже приехал. Так мы вдвоем и жили у Сталина. Не помню, сколько дней мы там прожили, но долго. Однажды, еще до обеда, Сталин поднялся, оделся и вышел из дома. Мы присоединились к нему и стояли втроем перед домом. И вдруг, без всякого повода, Сталин пристально так посмотрел на меня и говорит: «Пропащий я человек. Никому не верю. Сам себе не верю». Когда он это сказал, мы буквально онемели. Ни я, ни Микоян ничего не смогли промолвить в ответ. Сталин тоже нам больше ничего не сказал. Постояли мы и затем повели обычный разговор.

Я потом все время не мог мысленно отвязаться от этих слов. Зачем он это сказал? Да, все мы на протяжении длительного времени видели его недоверие к людям. Но когда он так категорично заявил, что никому и даже сам себе не верит, это показалось ужасным. Можете себе представить? Человек, занимающий столь высокий пост, решающий судьбы всей страны, влияющий на судьбы мира, и делает такое заявление? Если вдуматься, если проанализировать под этим углом зрения все зло, содеянное Сталиным, то станет понятно, что он действительно никогда и никому не верил. Но тут есть и иная сторона дела. Одна – не верить, это его, так сказать, право. Конечно, это создает тяжелое душевное состояние у человека, имеющего такой характер. Но другое, когда человек, который никому не верит, обладает характером, толкающим его поэтому на уничтожение всех тех, кому он не верит.

Вот почему в его окружении все были временными людьми. Покамест он им в какой-то степени еще доверял, они физически существовали и работали. А когда переставал верить, то начинал «присматриваться». И вот чаша недоверия в отношении того или другого из людей, которые вместе с ним работали, переполнялась, приходила их печальная очередь, и они следовали за теми, которых уже не было в живых. Собственно, так и случалось раз от разу с теми, кто работал рядом с ним и вместе боролся в рядах партии над ее сплочением. Потом почти все эти люди были уничтожены. Возьмем, к примеру, того же Каменева… Не знаю, какие в ранние годы были у Сталина отношения с Троцким. Ленин в предсмертной записке упомянул, что в партии два самых выдающихся человека – Троцкий и Сталин. И тут же Ленин написал об отрицательных чертах Сталина.

Признание Сталина в том, что он никому, даже сам себе, не верит, приоткрывает завесу над некоторыми причинами той трагедии, которая разыгралась в бытность его руководителем партии и страны. А сталинский период – очень долгий. И вот полетели головы честных людей, совершенно ни в чем не повинных. Их имена поднимают, чтобы народ их вспомнил. Они возвращены в историю XX съездом партии. Но сейчас стыдливо и позорно скрываются причины гибели этих людей и покрывают виновника злодейства. Это, конечно, неразумно, но факт налицо.

Возвращаясь к ушедшему времени, еще раз скажу: дело дошло до того, что Сталин стал считать шпионом Ворошилова! Наверное, лет пять он не приглашал его ни на какие высокие заседания, какие собирались, прежде всего на заседания Политбюро. Впрочем, настоящих заседаний уже не происходило, а имели место эпизодические собрания, буквально на ходу, перед обедом или перед ужином, хотя там решались вопросы и текущего порядка, принципиальные, крупнейшие. Ворошилов туда доступа уже не имел. Изредка он прорывался явочным порядком, то есть сам приходил, а иной раз звонил. Но это случалось очень редко.

Подозревать, что Ворошилов – английский шпион? Это же величайшая глупость. Не знаю, до чего надо дойти в недоверии к людям, чтобы обрести такое состояние души. Сталин не верил тому самому Ворошилову, с которым много лет вместе воевал и работал рука об руку. Честность Ворошилова перед партией, перед рабочим классом ни в какой степени не может подвергаться никакому сомнению. Другой вопрос – оценка его деятельности на посту наркома обороны. Она показала его несостоятельность как наркома, потому что Красная Армия не была подготовлена к войне и не только в результате неоправданного уничтожения кадров: она была не подготовлена должным образом и по вооружению. Боевая техника, вооружение, их запасы не соответствовали всем материально-техническим возможностям СССР и задачам эпохи. Ведь мы по уровню производства могли создать необходимые резервы и вести войну без нужды не один и не два года. А у нас вначале винтовок, сколько нужно, не оказалось! Не было многих самых простейших вещей для армии в нужном количестве. Мы испытывали по 1942 год голод на оружие. Остро чувствовали нехватку зенитных средств и в результате терпели большой урон от нападений врага с воздуха.

Бесспорно, Ворошилов оказался не на высоте. Не знаю, как это объяснить, но я во всяком случае не чувствовал, что он имел должное прилежание в своей работе наркомом. Сравню его с Кагановичем. Этот менее располагал меня к себе как человек. Однако если говорить о прилежании и трудоспособности, то Каганович – это буря. Он мог иной раз и здоровое дерево сломать в результате такого ураганного характера. Работал, насколько хватало сил, совершенно не щадил себя и не считался со временем, все отдавал работе в партии и для партии. Конечно, он был карьеристом. Но это другой вопрос, а я говорю сейчас о стиле его работы. Ворошилов же – иной человек. Его всегда можно было увидеть на всех празднествах. Он демонстрировал себя и свою выправку, а реально военному делу уделял мало внимания.

Когда трудились Гамарник, Тухачевский и другие, которые по-настоящему ведали политической работой, экономикой, боевой техникой армии, дело двигалось и без Ворошилова. Когда же они были уничтожены и пришли на их место такие лица, как Мехлис, Щаденко и Кулик, недостойные своих постов, Наркомат обороны превратился, честное слово, в дом сумасшедших, не то в собачник какой-то, если иметь в виду его руководителей. Однажды (я уже рассказывал об этом) меня буквально затащил за рукав Тимошенко на заседание Главного военного совета РККА. Тогда он командовал войсками Киевского Особого военного округа, и мы с ним приехали в Москву. Тимошенко – человек с хитрецой. Он, видимо, хотел, чтобы я как член Военного совета КОВО посмотрел на этот собачник, как они друг другу впивались в горло, рвали друг друга по пустякам, но не занимались настоящим делом.

Кто в том был виноват? И Ворошилов, и Сталин. Я думаю, что в то время Ворошилов уже не пользовался должным доверием у Сталина. Зачем же нужно было брать ему таких людей? Они по своему характеру (не говорю об их политической и государственной преданности стране: это были безупречно честные люди) оказались совершенно нетерпимыми друг к другу, поэтому и согласованной деятельности у них никак не могло быть. А кто страдал? Страдали армия, народ, страна. Но, может быть, Сталина именно устраивала их междоусобная грызня?

Теперь о Молотове. О нем всегда говорили, что это – дубинка Сталина. Молотов был выдвинут Председателем Совета Народных Комиссаров СССР после Рыкова в 1930 году. Я тогда учился в Промышленной академии и состоял в партактиве Бауманского района Москвы. Когда мы получили информацию о назначении Молотова, по Москве ходили всякие слухи. В то время существовали еще сторонники и Бухарина – Рыкова, и Зиновьева – Каменева. Имелись и сторонники Сырцова – Ломинадзе, близкие к тем, кто поддерживал Бухарина. Я сейчас и не помню конкретно, в чем были расхождения между ними. То были люди одного политического направления. Молотов же был выдвинут вместо них как самый верный и непоколебимый друг и соратник Сталина. Он сам заявил так на том Пленуме ЦК, на котором была названа его кандидатура. А когда я работал секретарем Московского городского и областного партийных комитетов и меня не раз Сталин вызывал к себе, то там чаще всего я встречал Молотова. Я считал, что Сталин и Молотов – это самые близкие, неразлучные друзья. В отпуск они всегда уезжали тоже вместе.

Я и сейчас не могу ничего сказать о том, какие причины вызвали тот факт, что Сталин отвернулся от Молотова. Конечно, если вспомнить о его жене Жемчужиной, которую Сталин посадил, то Молотов до конца не соглашался в этом вопросе и со Сталиным, и с Пленумом ЦК. Когда на Пленуме стоял вопрос о ее выводе из состава ЦК партии, все проголосовали «за», а Молотов воздержался. Он не голосовал «против», но воздержался. Это взорвало Сталина. Правда, и после всего этого Молотов остался со Сталиным. Однако событие на Пленуме наложило отпечаток на дальнейшее отношение Сталина к Молотову. Если принять во внимание характер Сталина, то ясно, что бесследно для их отношений такой инцидент не мог пройти. И все-таки у них сохранялась близость и продолжалась совместная работа.

Но потом Сталин начал со злостью лягать Молотова. Особенно хорошим барометром неустойчивости Молотова служил Каганович. Каганович с подначивания Сталина как бы играл роль цепного пса, которого выпускали, чтобы рвать тело того или другого члена Политбюро, к которому, как он чувствовал, Сталин питал какое-то охлаждение. Каганович всегда неприязненно относился к Молотову. Я слышал от Кагановича, что он его очень не любил, даже ненавидел. Но и знал свое место: Молотов есть Молотов. В послевоенное время Каганович начал нападать, и очень резко, на Молотова, а когда бывал на заседаниях Ворошилов, то и на Ворошилова. Нас, других, это раздражало. Это я говорю о себе, Булганине и даже Берии. Мы были недовольны Кагановичем и иной раз подавали контрреплики, сдерживая его. Тут Каганович сразу поджимал хвост, он был трусливым человеком.

Теперь положение Молотова стало незавидным, но он держался хорошо и по всем принципиальным вопросам высказывался смело. Я бы сказал, что он был единственным человеком в Политбюро, который порою возражал Сталину по тому или иному вопросу. Такие возражения не возникали в порядке политической драки. Драки там не было, а его замечания и некоторое проявление им упорства по тому или другому вопросу мне у Молотова нравились. Поэтому я к нему относился с очень большим уважением, хотя с точки зрения действенности его работы, умения работать у меня имелось критическое о нем мнение. Эту недейственность отмечал не только я, но и другие товарищи. Однако политическая линия Молотова, ее направленность была безупречной, и это все перекрывало.

Когда в последние годы жизни Сталина Молотов утратил его доверие, то Сталин, отдыхая как-то в Сухуми, поставил вдруг такой вопрос: Молотов является американским агентом, сотрудничает с США. Сейчас просто невозможно даже представить, что такое могло прозвучать. Молотов тут же начал апеллировать к другим. Там был и я, и Микоян, и все сказали, что это невероятно. «А вот, помните, – говорит Сталин, – Молотов, будучи на какой-то Ассамблее Организации Объединенных Наций, сообщил, что он ехал из Нью-Йорка в Вашингтон. Раз ехал, значит, у него там есть собственный салон-вагон, как он мог его заиметь? Значит, он американский агент». Мы отвечали, что там никаких личных железнодорожных вагонов государственные деятели не имеют. Сталин же мыслил по образу и подобию порядка, заведенного им в СССР, где у него имелся не только салон-вагон, а и целый отдельный поезд. То есть считал, что такой же порядок существует в капиталистических странах.

Он резко отреагировал на недоверие, проявленное к его высказываниям, и сейчас же продиктовал телеграмму Вышинскому, находившемуся тогда в Нью-Йорке[728]: потребовал, чтобы Вышинский проверил, имеется ли у Молотова собственный вагон? Тут же телеграмма была послана шифровкой. Вышинский срочно ответил, что по проверенным сведениям в данное время у Молотова в Нью-Йорке собственного вагона не обнаружено. Сталина этот ответ не удовлетворил. Да ему и не нужен был ответ. Главное, что у него уже засело в голове недоверие, и он искал оправдания своему недоверию, подкрепления его, чтобы показать другим, что они слепцы, ничего не видящие. Он любил повторять нам: «Слепцы вы, котята, передушат вас империалисты без меня». Так ему хотелось, так ему нужно было. Он желал удостовериться, что Молотов – нечестный человек.

Спустя какое-то время в такую же опалу попал Микоян. Я и сейчас не могу сказать, в чем его обвинял Сталин. Молотов – тот вроде американский агент, потому что он в США имел вагон и, следовательно, там жили его истинные хозяева. Ну, а Микоян? Агентом какой страны он был? Я уже после смерти Сталина не раз шутил и спрашивал Анастаса Ивановича: «Слушай, скажи, какой страны ты агент? Уж ты, наверное, если агент, то не какой-то одной страны?» Анастас Иванович, сам любивший пошутить, на шутку отвечал шуткой. Вот так мы шутили. Но это стало шуткой уже после смерти Сталина. А при Сталине, если бы он еще полгода пожил, то отослал бы Молотова с Микояном к прадедам, куда отсылал всех «врагов народа», расправился бы с ними. Вот до чего дело дошло!

Если рассматривать Сталина как могучий, несгибаемый дуб, то этот дуб сам себе обрубил все ветви. А когда нет ветвей, исчезает листва, то нарушается питание ствола, гниют корни, и дерево обречено на гибель. Тем людям, с которыми Сталин вместе работал, переорганизовывал партию и вел народ, он потом начал выражать недоверие, выдумал «врагов народа» и стал рубить им головы. Одни люди, которых он считал самыми к себе приближенными и на которых он опирался, стрелялись, вроде Орджоникидзе, или же он их казнил, как Рудзутака, Рыкова, Каменева, Чубаря, Станислава Косиора. Кажется, из всех входивших в Политбюро один лишь Петровский, будучи смещен, чудом остался живым. Чудо надо искать в том, что по своей старости Петровский уже не являлся политическим лидером, был политическим деятелем в прошлом и не представлял никакой угрозы. Видимо, это определило его судьбу, и он остался в живых.

Корейская война

Хочу теперь рассказать о том, чему я был свидетелем в связи с корейскими делами. Кажется, в 1950 году, когда я вновь работал в Москве, либо чуть раньше, до моего возвращения в Москву, приезжал к нам Ким Ир Сен[729] со своей делегацией. Он, ведя беседу со Сталиным, поставил вопрос, что хотелось бы прощупать Южную Корею штыком, и говорил, что там при первом же толчке из Северной Кореи произойдет внутренний взрыв и установится народная власть, такая же, как в Северной Корее. Сталин не противостоял этому. Ведь это импонировало сталинской точке зрения, его убежденности, тем более что тут ставился внутрикорейский вопрос: Северная Корея хочет протянуть дружественную руку своим братьям, которые находятся в Южной Корее под пятой Ли Сын Мана[730].

Сталин договорился с Ким Ир Сеном, что тот подумает, подсчитает все и опять приедет с конкретным планом. Не то было уже условлено, когда он приедет, не то он должен был прибыть, как только подготовит свои соображения. Ким Ир Сен приехал и докладывал Сталину, что совершенно уверен в успехе этого дела. Сталин выражал некоторые сомнения, его беспокоило, ввяжутся ли США или пропустят мимо ушей? Оба склонились к тому, что если все будет сделано быстро, а Ким Ир Сен был уверен, что все произойдет быстро, то вмешательство США окажется исключенным, и они не вступятся своими вооруженными силами.

Сталин все-таки решил запросить еще мнение Мао Цзэдуна[731] о предложении Ким Ир Сена. Должен четко заявить, что эта акция была предложена не Сталиным, а Ким Ир Сеном. Тот был инициатором, но Сталин его не удерживал. Да я считаю, что и никакой коммунист не стал бы его удерживать в таком порыве освобождения Южной Кореи от Ли Сын Мана и американской реакции. Это противоречило бы коммунистическому мировоззрению. Я тут не осуждаю Сталина. Наоборот, я полностью на его стороне. Я и сам бы, наверное, тоже принял такое же решение, если бы именно мне нужно было решать. Мао Цзэдун тоже ответил положительно. Сейчас дословно не помню, как был сформулирован запрос Сталина. По-моему, он спрашивал, как тот относится к существу подобной акции, и вмешаются ли США или нет? Мао ответил одобрением предложения Ким Ир Сена и выразил мнение, что США, видимо, не вмешаются, так как тут сугубо внутренний вопрос, который должен решаться самим корейским народом.

Помню, как за обедом на сталинской даче много шутили. Ким Ир Сен рассказывал нам о быте корейцев, о климате Кореи, об условиях выращивания риса и рыбной ловле. Много говорил он хорошего о Южной Корее и доказывал, что после воссоединения своих половин Корея станет более полноценной, будет иметь возможность обеспечить сырьем всю свою промышленность, а также потребности народа в пище за счет рыбной ловли, выращивания риса и других сельскохозяйственных культур. Мы все желали Ким Ир Сену успеха и ожидали, что успех будет им реально достигнут. Мы и прежде вооружали Северную Корею. Но на том обеде не обсуждали, какие именно средства вооружения уже были выделены Северной Корее. Мне лично это было неизвестно. Но я, само собой разумеется, считал, что нужное количество танков, артиллерии, стрелкового вооружения, прочих боевых средств и инженерного оборудования Ким Ир Сен получил или получит. Наша авиация прикрывала Пхеньян и находилась там.

Мне осталось совершенно непонятно, почему, когда Ким Ир Сен готовился к походу, Сталин отозвал наших советников, которые были раньше в дивизиях армии КНДР, а может быть, и в полках. Он отозвал вообще всех военных советников, которые консультировали Ким Ир Сена и помогали ему создавать армию. Я тогда же высказал Сталину свое мнение, а он весьма враждебно реагировал на мою реплику: «Не надо! Они могут быть захвачены в плен. Мы не хотим, чтобы появились данные для обвинения нас в том, что мы участвуем в этом деле. Это дело Ким Ир Сена». Таким образом, наши советники исчезли. Все это поставило армию КНДР в тяжелые условия.

Настал назначенный момент, началась война[732], и успешно. Северокорейцы быстро продвигались на юг. Но того, что предполагал Ким Ир Сен, что при первых же выстрелах будет внутренний подъем южан, разгорится восстание и свергнут Ли Сын Мана, этого, к сожалению, не произошло. Очищение Южной Кореи от сил клики Ли Сын Мана осуществлялось только вследствие продвижения войск Северной Кореи. Сопротивление было слабым. Тут Ким Ир Сен оказался прав: строй у южан был непрочный и сам не мог обеспечить себе защиту. Это свидетельствует о том, что в Южной Корее лисынмановский режим не пользовался поддержкой. Но внутренних сил сопротивления для восстания все же не хватило. Видимо, организационная работа по его подготовке была поставлена слабо. А Ким Ир Сен считал, что Южная Корея вся покрыта коммунистическими парторганизациями, они ждут лишь сигнала и тотчас поднимут народ на восстание. Нет, восстания не получилось.

Заняли Сеул. Армия КНДР успешно продвигалась вперед. Мы все радовались и желали Ким Ир Сену новых достижений, потому что это была по характеру освободительная война и к тому же не война одного народа против другого, а война классовая: рабочие, крестьяне и интеллигенция КНДР под руководством Трудовой партии, которая стояла и стоит на социалистических началах, боролись с капиталистами. То есть эта война была прогрессивным явлением. Однако, когда армия Ким Ир Сена подошла к Пусану, ей не хватило духу, а Пусан – последний крупный портовый город на юге. Его надо было бы взять, и тут война сразу бы закончилась. Таким образом, возникла бы единая Корея, не осталась бы она разделенной. Появилась бы, безусловно, более мощная социалистическая Корея, с хорошей промышленностью, богатым сырьем и сильным сельским хозяйством. Но этого так и не произошло.

Когда на юге завязались упорные бои, я очень переживал, потому что мы получали донесения о трагическом состоянии духа у Ким Ир Сена. Я крепко сочувствовал ему и опять предложил: «Товарищ Сталин, почему бы нам не оказать более квалифицированную помощь Ким Ир Сену? Он сам – человек невоенный, хотя и партизан». Ведь он, размышлял я, революционер, который хочет драться за свой народ и освободить всю Корею. Хочет, чтобы она была независимой. А тут наступила война уже с американскими вооруженными силами…

Наш посол в КНДР Штыков[733], бывший второй секретарь Ленинградского обкома ВКП(б), во время Великой Отечественной войны получил звание генерал-лейтенанта. Хотя и генерал военного времени, но опять не профессиональный военный, без соответствующего военного образования, его советы никак не смогут заменить квалифицированного военного человека, подготовленного к ведению боевых операций. А у нас есть маршал Малиновский. Он командовал в войну войсками Забайкальского фронта. Почему бы сейчас не посадить где-нибудь Малиновского с тем, чтобы он инкогнито разрабатывал военные операции, давал бы нужные указания и тем самым оказывал бы помощь Ким Ир Сену? Может делать то же и генерал Крылов[734], который командует войсками Дальневосточного военного округа.

Сталин вновь очень остро реагировал на мои предложения. Я был поражен! Ведь он благословил Ким Ир Сена, не удерживал его, а вдохновлял на этот путь действий. Ким Ир Сену дали наше соответствующее вооружение. Одним словом, мы всецело стояли на его стороне. Без нашей помощи он, конечно, ничего бы и начать не мог. Полагаю, что наше вооружение являлось решающей помощью. Но если бы мы еще оказали помощь квалифицированными людьми, которые трезво могли учитывать соотношение сил на поле боя, то, безусловно, Северная Корея победила бы. Думаю, что если бы Ким Ир Сен получил от нас еще один, максимум два танковых корпуса, то ускорил бы продвижение на юг и с ходу занял бы Пусан. Ведь даже американская пресса потом писала, что если бы Пусан был занят с ходу, то в Вашингтоне на этот случай было решено не вмешиваться в конфликт более крупными вооруженными силами США, чем те, которые уже участвовали в войне. Но ничего этого так и не произошло.

Получилась большая заминка в операциях армии КНДР, и именно тогда был нанесен удар десантными войсками США. Они отбили Сеул, затем продвинулись дальше, перешли 38-ю параллель – ту разграничительную линию между Северной и Южной Кореей, которая была установлена. Сложилось отчаянное положение для Северной Кореи и лично для Ким Ир Сена. Наш посол присылал трагические донесения о душевном состоянии Ким Ир Сена. Он считал, что уйдет в горы и будет вести партизанскую войну, но не сдастся врагу.

Когда нависла такая угроза, Сталин уже смирился с тем, что Северная Корея будет разбита и что американцы выйдут на советскую сухопутную границу. Отлично помню, как он как-то в связи с обменом мнениями об обстановке, которая сложилась в Северной Корее, сказал: «Ну, что ж, пусть теперь на Дальнем Востоке будут нашими соседями Соединенные Штаты Америки. Они туда придут, но мы воевать сейчас с ними не будем. Мы еще не готовы воевать». Никто больше никаких реплик ему не подал, и вопрос этот далее не обсуждался, потому что Сталин целиком вел это дело лично, этот вопрос как бы считался персонально за Сталиным.

Если тогда наши войска и были там, то они лишь прикрывали аэродромы. Сейчас точно не помню, находились ли эти аэродромы на территории КНДР или располагались на территории Маньчжурии. Нам, в частности, принадлежали там Порт-Артур и Дальний. На первых порах, когда война развязалась, наша авиация успешно справлялась с задачами по прикрытию городов и электростанций, не допускала их бомбежки и сбивала самолеты американцев. В основном наша авиация имела там на вооружении истребители МИГ-15 – новые самолеты с реактивными двигателями, очень маневренные и хорошие. Американцы уже в ходе войны перевооружили свою авиацию и ввели в дело новые истребители, более мощные и быстроходные[735]. Против них наш МИГ-15 оказался слаб, и мы стали терпеть поражения в воздухе. Американцы теперь прорывались в небо КНДР и бомбили ее безнаказанно, а мы уже не обеспечивали прикрытия и утеряли прежнее господство в воздухе.

В ту пору к нам прибыл Чжоу Эньлай[736]. Я не присутствовал при его встрече со Сталиным. Сталин находился тогда на юге, и Чжоу полетел прямо туда. Об этих переговорах я узнал позже, когда Чжоу улетел домой. Сталин же, когда вернулся в Москву, рассказал, что Чжоу Эньлай прилетал по поручению Мао Цзэдуна посоветоваться, как быть, и спрашивал Сталина, двигать ли на территорию Северной Кореи китайские войска: у северокорейцев уже не было войск и надо преградить путь на север южнокорейцам и американцам или же не стоит?

Сначала Чжоу и Сталин пришли к выводу, что Китаю не стоит вмешиваться. Но потом, когда Чжоу Эньлай готовился улететь, кто-то проявил дополнительную инициативу (то ли Чжоу по поручению Мао, то ли Сталин), и они опять вернулись к обсуждению этого вопроса, после чего согласились с тем, что Китай выступит в поддержку Северной Кореи. Китайские войска уже были подготовлены к тому и находились на самой границе с КНДР. Собеседники считали, что эти войска вполне справятся с делом, разобьют американские и южнокорейские войска и восстановят былое положение. Итак, Чжоу улетел, я его не видел и не слышал. Поэтому рассказываю только о том, что узнал позднее со слов самого Сталина.

Я даже точно не помню, прилетал ли действительно Чжоу Эньлай или кто-то другой? Видимо, это был он. К тому же я считал его тогда самым умным человеком по сложным делам, главным «посыльным» Мао Цзэдуна, гибким и вполне современным человеком, с которым можно о многом говорить и вполне понимать друг друга. Так был решен вопрос о том, что Китай вступает в эту войну. Но добровольцами. Он не объявлял войны, а послал туда добровольцев. Этими добровольцами командовал Пэн Дэхуай[737]. Мао дал очень высокую оценку Пэн Дэхуаю: говорил, что это лучшая, самая яркая звезда на китайском военном небосклоне.

Развернулись новые бои. Китайцы сумели остановить продвижение южнокорейцев и американцев. Сохранились документы, в которых Пэн докладывал обстановку Мао Цзэдуну. Пэн составлял обширные телеграммы, в которых излагал планы военных действий против американцев. Там обозначались рубежи, намечались сроки и указывались силы, которые потребны. Он категорически заявлял, что враг будет окружен и разбит, что ему будут нанесены решающие фланговые удары. Одним словом, несколько раз в этих планах, которые сообщались Пэном Мао, а Мао присылал их Сталину, войска США громились, и война завершалась.

К сожалению, война не закончилась. Китайцы терпели большие поражения. Мы получили сообщение, что при одном из воздушных налетов на командный пункт погиб китайский генерал, сын Мао Цзэдуна[738]. Так Мао потерял сына в Северной Корее. А бои продолжались, носили очень упорный и кровавый характер. Китай нес большие потери, поскольку его боевая техника и вооружение значительно уступали американским. Тактика китайских действий была построена главным образом на использовании живой силы и в обороне, и в наступлении. Война приняла затяжной характер. Потом линия фронта стабилизировалась. Обе стороны как бы остановились, обе проявляли упорство в обороне. Постепенно северокорейцы вместе с китайцами стали медленно оттеснять южнокорейцев и американцев, заняли Пхеньян и отогнали врага к 38-й параллели.

Когда Сталин умер, война еще длилась. Я ход этой войны освещаю сугубо схематично, потому что я говорю все по памяти, а документов, в которых решались вопросы оказания военно-технической помощи северокорейцам, я вообще никогда не видел. Их у нас, наверное, никто не видел, кроме Сталина. Но основы нашей политики там я знал. Документы, которые мы получали от нашего посла в КНДР, я читал все.

В то время я уже получил от Сталина «право гражданства» и начал читать всю почту для Политбюро. Сталин распорядился, чтобы мне рассылали такие документы, а раньше я подобной почты не получал. Например, когда я после войны работал на Украине, то никакой почты для Политбюро не имел, кроме документов по тем вопросам, которые непосредственно касались Украины или меня лично. Теперь же я получал текст донесений от Пэн Дэхуая, которые Мао пересылал затем Сталину, а Сталин их рассылал нам. Таким образом, я мог лучше узнавать положение дел, сложившееся в Корее.

Об окончании войны в Корее я расскажу позднее.

Дело врачей

Расскажу о так называемом деле врачей. Однажды Сталин пригласил нас к себе в Кремль и зачитал письмо. Некая Тимашук[739] сообщала, что она работает в медицинской лаборатории и была на Валдае, когда там умер Жданов. Она писала, что Жданов умер потому, что врачи лечили его неправильно: ему назначались такие процедуры, которые неминуемо должны были привести к смерти, и все это делалось преднамеренно. Конечно, если так было на самом деле, то каждый должен возмутиться подобному злодейству. Тем более, речь идет о врачах. Это же совершенно противоестественно: врач должен лечить, оберегать здоровье человека, а не убивать жизнь.

Если бы Сталин в ту пору оставался нормальным, то он по-другому отреагировал бы на это письмо. Мало ли какие письма поступают от людей с нарушенной психикой или от тех, которые подходят к оценке того либо другого события или действия, того либо другого лица с ложных позиций. Сталин же был чрезвычайно восприимчив к такой «литературе». Думаю, что Тимашук тоже была продуктом сталинской политики, которая внедрила в сознание всех наших граждан ту дикую мысль, что мы не просто окружены врагами, но что едва ли не в каждом человеке, который рядом, нужно видеть неразоблаченного врага.

Сталин, призывая к бдительности, говорил, что если в доносе есть 10 процентов правды, то это уже положительный факт. Но ведь только 10 процентов! А поддаются ли вообще учету проценты правды в таких письмах? Как подсчитать эти проценты? Призвать осуществлять подобный подход к людям, с которыми ты работаешь, это значит создать дом сумасшедших, где каждый будет выискивать о своем приятеле несуществующие факты. А ведь именно так и было, и это поощрялось. Натравляли сына против отца, отца против сына, и называлось это классовым подходом.

Я понимаю, что классовая борьба нередко разделяет семьи, и очень жестоко. Она ни перед чем не останавливается. Классовая борьба может определить общественную позицию того или другого члена семьи. Я считаю, что это в порядке вещей, потому что речь идет о лучшем будущем, о построении социализма. А это не парадное шествие, но кровавая и мучительная борьба. Я-то это знаю, я сам участвовал в острейшей классовой борьбе. С 1917 по 1922 год, когда шла Гражданская война в Советской России и на Дальнем Востоке, я понимал необходимость такого подхода. Тем более что и после разгрома белогвардейцев еще долго бушевали недобитые крупные и мелкие банды. Кишел бандитами Северный Кавказ, был буквально насыщен ими.

Однажды я принимал участие в совещании по борьбе с бандитами. Его проводили командующий 9-й Кубанской армией Левандовский[740] и начальник политотдела Фурманов[741]. После совещания участники совещания фотографировались. Я тоже присутствую на фотографии. Мне прислала ее сослуживица по политотделу армии Вера, сейчас пенсионерка. Я очень доволен, что она жива и здорова, хотя и не знаю, как миновала ее чаша репрессий, когда в 30-е годы была общественная мясорубка.

Вот тогда, до 1922 года, была действительно классовая борьба. Банды пополнялись главным образом за счет офицерства, которое собралось на Северном Кавказе, убежав туда со всей Советской России. Да и местных, казачьих офицеров имелось там немало. Шла кровавая, классовая борьба. Хотя даже в те дни Ленин с его прозорливостью проявлял гуманность и делал все для того, чтобы перетащить на нашу сторону колеблющихся и укрепить их на положительной позиции, поддержать, сделать сперва нейтральными, а потом постепенно втянуть в активную деятельность по строительству новой жизни. Такую линию я понимаю и одобряю.

Но этот этап давно пройден. И вот, пожалуйста: классовые вредители. Их мнимое появление есть продукт неразумной политики. Да, Жданова лечили кремлевские врачи. Надо полагать, что все лучшие светила, какие были известны в медицинском мире СССР, привлекались для работы в Кремлевской больнице. Кто лечил Жданова конкретно, я сейчас не помню. Не в этом дело! И вот начались аресты. Был арестован среди других академик медицины Владимир Никитич Виноградов[742], которого, когда он был уже освобожден, я узнал получше, ибо он не раз потом консультировал меня. Арестовали Василенко[743], крупнейшего терапевта. Я мало знал его лично, но слышал о нем очень хорошую характеристику от академика Стражеско[744], которого я весьма уважал.

Стражеско я знал по Киеву. Это было крупнейшее светило медицины в масштабе не только Советского Союза, но и мирового значения. Это он, когда заканчивалась Великая Отечественная война, попросил меня отозвать Василенко из армии, чтобы тот пришел работать в клинику, которой заведовал Стражеско. Он прямо говорил: «Василенко – мой ученик, и я хотел бы, чтобы он остался после меня, чтобы клиника перешла в надежные руки». Свою клинику Стражеско создавал еще до революции, и она давно пользовалась славой. У него там в свое время лечился, между прочим, видный демократ Михаил Коцюбинский[745].

Вместе с Виноградовым и Василенко арестовали большую группу врачей, которые работали в Кремлевской больнице и имели какое-то касательство к лечению Жданова. Арестовали их, и тут же Сталин послал для публикации письмо Тимашук со своей припиской, в которой он мобилизовывал гнев широких масс против врачей, которые «учинили такое злодеяние» и умертвили Жданова. У Жданова давно было подорвано здоровье. Не знаю точно, какими недугами он страдал. Но одним из недугов был тот, что он утратил силу воли и не мог себя регулировать, когда надо остановиться в питейных делах. На него порою жалко было смотреть. Помню (а это было редким явлением), как Сталин иногда покрикивал на него, что не следует пить. Тогда Жданов наливал себе фруктовую воду, когда другие наливали себе спиртные напитки. Полагаю, что если за обедом у Сталина тот его удерживал, то что было дома, где Жданов оставался без такого контроля? Этот порок убил Щербакова и в значительной степени ускорил смерть Жданова[746].

Я ни в какой степени не ставлю на одну доску Щербакова и Жданова, хотя к Жданову наша интеллигенция питала большое недружелюбие за его памятные доклады о литературе и музыке. Конечно, Жданов сыграл тогда отведенную ему роль, но все-таки он выполнял прямые указания Сталина. Думаю, если бы Жданов лично определял политику в этих вопросах, то она не была бы такой жесткой. Ведь нельзя палкой, окриком регулировать развитие литературы, искусства, культуры. Нельзя проложить какую-то борозду и загнать в эту борозду всех, чтобы они шли, не отклоняясь, по проложенной прямой. Тогда не будет борьбы мнений, не будет критики, не появится, следовательно, и истина, а возникнет мрачный трафарет, скучный и никому не нужный. Он не только не станет манить к себе, располагать людей пользоваться достижениями литературы и искусства, но отравит отношение к ним, культура омертвеет.

Одним словом, врачи были арестованы. Отовсюду в газету посыпались письма, в которых врачи клеймились как предатели. Я понимаю авторов писем. Письма соответствовали настроению людей, которые верили, что если сам Сталин рассылает такой документ, то, следовательно, преступление доказано. А оно возмущало каждого. Маршал Конев[747], сам уже больной человек, прислал Сталину длиннющее письмо, в котором сообщал, что врачи его тоже травили, тоже неправильно лечили, применяя те же лекарства и методы лечения, о которых говорилось в письме Тимашук и посредством которых Жданов был сознательно умерщвлен.

Просто позор! Видимо, многие члены Президиума ЦК КПСС чувствовали несостоятельность этих обвинений. Но они не обсуждали их, потому что раз про это сказал Сталин, раз он сам «ведет» этот вопрос, то говорить больше не о чем. Когда же мы сходились не за столом Президиума и обменивались между собой мнениями, то больше всего возмущались письмом, полученным от Конева, потому что если люди, обвиняемые в смерти Жданова, оказались за решеткой, то письмо, которое прислал Конев, клеймило не только тех, которые уже были «выявлены», но толкало Сталина на расширение круга подозреваемых и вообще на недоверие к врачам. Шутка сказать! После разгрома врага во Второй мировой войне, после того, как давно родилась своя, в советское время рожденная, получившая после 1917 года образование и воспитание интеллигенция, вдруг ее представители, врачи, оказываются вредителями и по отношению к ним выдвигается недоверие. Неслыханная жестокость!

Вспоминаю ранние годы своей юности. В Донбассе свирепствовала в 1910 году холера. Много умерло шахтеров на той шахте, где работали мой отец и я. Заболевшие шахтеры сразу попадали в холерный барак, откуда никто не возвращался. Тогда поползли слухи, что врачи травят больных. Нашлись и «свидетели», которые видели, как кто-то шел мимо колодца и высыпал туда какой-то порошок. Всякие нелепые вещи можно было тогда услышать. А еще раньше, в 1902 году, в Макеевке возник даже «холерный бунт». Темное население избивало врачей. И вот теперь, в 1952 году, опять поднимают голову темные силы, ведется травля врачей, и даже маршал Конев прилагает к этому руку.

Конечно, это произошло в результате болезненного характера человека и некоего «сродства душ». А у Конева и Сталина, действительно, имело место частичное сродство душ. Потому-то Конев посейчас переживает, что XX съезд партии осудил злодеяния Сталина, а XXII съезд партии еще «добавил». Считаю, что мы, члены Президиума ЦК партии, мало сделали в конце 1952 года. В этом я и себя упрекаю. Надо было проявить больше решительности в то время, не позволить развернуться той дикой кампании. Увы, после драки кулаками не машут, и я беру и на себя вину за то, чего тогда не доделал. А нужно было бы доделать в интересах нашего народа, в интересах партии, в интересах нашего будущего.

Начались допросы «виновных». Я лично слышал, как Сталин не раз звонил Игнатьеву[748]. Тогда министром госбезопасности был Игнатьев. Я знал его. Это был крайне больной, мягкого характера, вдумчивый, располагающий к себе человек. Я к нему относился очень хорошо. В то время у него случился инфаркт, и он сам находился на краю гибели. Сталин звонит ему (а мы знали, в каком физическом состоянии Игнатьев находился) и разговаривает по телефону в нашем присутствии, выходит из себя, орет, угрожает, что он его сотрет в порошок. Он требовал от Игнатьева: несчастных врачей надо бить и бить, лупить нещадно, заковать их в кандалы.

Василенко, кажется, был в то время в Китае. Его отозвали. И, как только он переехал советскую границу, ему надели кандалы. У меня отложилось в памяти, что все эти несчастные врачи «сознались» в преступлениях. Но я не могу осуждать людей, которые фактически клеветали сами на себя. Слишком много предо мною прошло разных лиц, честных и преданных нашей партии и революции, которые «сознавались». Один из примеров – видный наш военачальник Мерецков[749], который доживает свой век, согнувшись в дугу. Он тоже некогда «признался», что является английским шпионом. Вот и врачи попали далеко не в лучшее положение и, естественно, «признались».

В октябре 1952 года открылся XIX партсъезд. Я сделал на нем доклад об уставе партии и заболел, не мог выйти из дому, когда обсуждался мой доклад. Наверное, день или два не выходил на улицу. Ко мне приехал профессор медицины, прослушал меня. Это был человек, как говорится, в возрасте, старый доктор, опытный. Он пользовался не только медицинской аппаратурой, но прослушивал работу моего сердца, прикладывая ухо непосредственно к груди, а делал это бережно, ласково и утешал меня. Буквально трогали внимание и заботливость этого человека. И его, наверное, сцапают, размышлял я, когда открылось «дело врачей». Я тогда поднялся быстро на ноги и успел поучаствовать в конце работы XIX съезда партии. Не в том дело. Я боялся, что таких людей, как этот врач, всех загребут. Раз дают показания, то Сталин никого не пощадит. Виноградов тоже лечил Сталина (а врачи лечили его редко). Но Сталин не пощадил Виноградова, арестовал, приказал бить. Да там всех били. И все они попали в общую кашу. Так возникло позорное «дело врачей». Какое же это счастье, что оно потом лопнуло, как мыльный пузырь![750].

XIX съезд Коммунистической партии страны

Заканчивался 1951 год или, кажется, начинался 1952 год, не помню, в каком точно месяце, Сталин собрал нас у себя и высказал мысль, что пора созывать съезд ВКП(б). Нас уговаривать не требовалось. Мы все считали невероятным событием, что съезд партии не созывается уже 12–13 лет[751]. Не созывались также пленумы ЦК партии, партактивы в союзном масштабе, другие крупные совещания партработников[752]. ЦК не принимал никакого участия в коллективном руководстве делами СССР, все решалось единолично Сталиным, помимо ЦК. Политбюро ЦК подписывало спускаемые ему документы, причем Сталин часто даже не спрашивал мнения его членов, а просто принимал решение и указывал опубликовать его.

На этот раз договорились, что надо собирать съезд партии. Наметили его созыв на осень 1952 года. Сталин не сразу определил повестку дня съезда, а мы между собою обменивались мнениями, возьмет ли Сталин отчетный доклад на себя или кому-то поручит его. Мы гадали, кому он может поручить сделать доклад? Думали, если он не возьмет доклад на себя, почувствовав, что слаб физически и не сумеет простоять нужное время на трибуне, то, возможно, он раздаст текст в письменном виде и не станет зачитывать. Это тоже было возможно. Кажется, так практикуют в лейбористской партии: там доклады печатаются и заранее раздаются участникам съезда.

Я считал, что это неплохая практика, потому что разница между напечатанным текстом и тем, что зачитывается докладчиком, очень малая. К тому же не всегда у нас бывало, что докладчик является автором этого материала. Ведь к составлению отчетного доклада на партсъезде привлекается очень много ведомств и различных лиц. Потом, на каком-то этапе, весь материал сводится воедино, и будущий докладчик приводит его в надлежащий вид. Тут, конечно, докладчик вкладывает в дело свое «я». Потом он вносит проект доклада на утверждение руководству, где даются к тексту поправки. Затем документ принимается за основу. Такая практика была у нас раньше и, видимо, существует и сейчас.

Когда Сталин, наконец, определил повестку дня, то сказал, что отчетный доклад поручим Маленкову, об уставе – Хрущеву, а о пятилетке – председателю Госплана СССР Сабурову[753]. Вот и была таким способом принята повестка дня съезда. Как Сталин нам сказал, так и записали, никаких замечаний не возникло.

Признаюсь, когда мне поручили готовить доклад об уставе ВКП(б), я задрожал. Это была для меня большая честь, но она меня не радовала, потому что я знал, сколь трудно подготовить толковый доклад по такому вопросу и еще труднее провести его через утверждение. Я заранее знал, что все «набросятся» на мой текст, особенно Берия. А он и Маленкова потянет за собой. Так оно и случилось.

Стали готовить доклады. Был подготовлен и доклад по уставу. Тексты с правкою утвердили. Мой доклад был сильно сокращен и в таком виде дошел до Сталина, а первоначального текста он не увидел, так как Сталин поручил просмотреть мой и Сабурова доклады Маленкову, Берии, мне и еще кому-то. Берия все время повторял мне: «Зачем это? Слюшай, ну зачем? Это все надо короче, короче!». В результате много материала было исключено. В конечном счете мой доклад занял около часа. Тем не менее суть его не пострадала. Текст сократили за счет всяческих примеров, а это, как говорится, беллетристика: там приводились доказательства того или другого общего положения. Тут я в какой-то степени подражал Жданову. Жданов делал доклад по уставу на XVIII съезде партии, и у него там имелось очень много примеров. Не знаю, насколько они были необходимы, но я полагал, что такой стиль уже апробирован, и шел тем же путем.

Спрашивается, почему Сталин не поручил сделать отчетный доклад Молотову или Микояну, которые исторически занимали более высокое положение в ВКП(б), чем Маленков, и были известными деятелями? А вот почему. Если мы, люди довоенной поры, рассматривали раньше Молотова как того будущего вождя страны, который заменит Сталина, когда Сталин уйдет из жизни, то теперь об этом не могла идти речь. При каждой очередной встрече Сталин нападал на Молотова, на Микояна, «кусал» их. Эти два человека находились в опале, и самая жизнь их уже подвергалась опасности.

Открылся съезд. Были сделаны доклады, началось их обсуждение. Прения были короткими. Да, собственно, и не имелось условий разворачивать по-настоящему прения, обсуждение поставленных вопросов. Среди других проблем обсудили и доклад о пятой пятилетке[754]. То была самая плохая из всех пятилеток, которые когда-либо у нас принимались. На мой взгляд, очень неквалифицированно она была подготовлена и так же доложена съезду. Тотчас после смерти Сталина мы вынуждены были взять на себя ответственность за процесс выполнения этой пятилетки, внеся серьезные коррективы в план[755]. Это невероятное дело – корректировать решение, утвержденное съездом партии. Но мы вынуждены были так поступить, потому что ни в какие ворота эта пятилетка не лезла. Мы рассылали предложения о корректировке делегатам прошедшего ранее XIX съезда партии, ища демократическую форму внесения изменений в план пятилетки. И мы их внесли, потому что этого требовала жизнь, так что мы не должны были противиться здравому смыслу, опираясь лишь на то, что съездом план уже утвержден. То есть мы пошли по пути, которым должен был следовать каждый разумный человек.

XIX съезд завершался. Нужно было проводить выборы руководящих органов партии. Вся подготовительная работа уже была проделана аппаратом ЦК. Так делалось всегда. Все члены будущих руководящих органов еще до начала съезда подбирались аппаратом. Так же подбирались делегаты самого съезда. Определяли, сколько надо выбрать в ЦК партии рабочих, колхозников, представителей интеллигенции, кого избрать персонально. Одним словом, вся структура и состав ЦК разрабатывались заранее. А потом, когда шли выборы на съезде, сразу рекомендовалось, кого именно избрать. То есть практически не выбирали людей, как это было когда-то, в первые годы советской власти, а сообщали на места, что вот такого-то следует провести на съезд, потому что имеется в виду выбрать его в состав ЦК или членом Центральной ревизионной комиссии, и т. д. Вся работа за съезд уже была проделана. К сожалению, такая практика сохранилась доныне.

Так же проходили выборы на XX съезд КПСС. Еще осталась эта уродливая «демократия». Подобные методы в принципе неправильны, а сейчас они просто нетерпимы. Надо искать новые формы работы. Я старался найти такие новые формы и на XXII съезде партии пытался внести соответствующие коррективы в устав КПСС. Тогда тоже обсуждался новый текст устава, и доклад по нему делал Козлов[756]. Но производили мы все это очень робко. Хочу, чтобы правильно поняли, почему робко. Мы сами, руководители страны, являлись продуктом той же революции, а потом были воспитаны в эпоху Сталина. Сталин был для нас величиной неимоверного значения. И мы считали, что не следует выдумывать что-то, а нужно учиться у него и подражать ему. Уже потом мы воочию увидели его недостатки и все-таки психологически не могли освободиться от прежнего состояния, не решались искать что-то кардинально новое, с тем чтобы вернуть партию на ленинские рельсы и восстановить партийную демократию. Это было нам очень трудно, мы шли тут как бы ощупью.

А на XIX съезде партии такая практика была вообще в порядке вещей. Выбрали новый ЦК. Закончился съезд. Спели «Интернационал». Сталин выступил, держал речь под конец несколько минут. Тогда все восхищались им, радовались, как гениально им все сказано, и тому подобное. Закончил он свою речь, сошел с трибуны, съезд был закрыт, и члены Политбюро пошли в комнату Президиума ЦК. Сталин говорит нам: «Вот, смотрите-ка, я еще смог!» Минут семь продержался на трибуне и счел это своей победой. И мы все сделали вывод, насколько уже он слаб физически, если для него оказалось невероятной трудностью произнести речь на семь минут. А он считал, что еще силен и вполне может работать.

Закончился съезд[757]. Вдруг ночью созывают нас и начинают голосовать поправку: маршала Говорова[758] и еще трех человек забыли избрать кандидатами в члены ЦК. Сталин потом вспомнил о них и уже после съезда вставил их в списки членов, выбранных на съезде органов партии. Казалось, хорошо, что он об этом заботится. Плохо другое: что он насиловал устав, насиловал теорию и практику строительства партии, принимая решения один, без всякого обсуждения. Тут он выдумал, что тех людей забыли или пропустили при напечатании списка. Конечно, ничего не было пропущено, и это легко было доказать. Он сам задним часом подумал: а отчего вот этих не избрали? И распорядился.

Еще сильнее мы были поражены следующим фактом, тоже довольно показательным. Формировались руководящие органы партии: Президиум ЦК, его Секретариат, Комитет партийного контроля при ЦК. Это был самый ответственный момент: создать из избранных членов ЦК руководящие органы. Смотрим, созывается Пленум ЦК, но никакого предварительного разговора о Политбюро Сталин не поднимал. Каков будет состав Президиума? Ни численности, ни персонального состава не сообщает – ничего не известно! А на Пленуме Сталин, выступая, разделал «под орех» Молотова и Микояна, поставив под сомнение их порядочность. В его речи прямо сквозило политическое недоверие к ним, подозрение в какой-то их политической нечестности. Ну и ну!

Начались выборы. Мы переглядываемся. Я смотрю на Маленкова: если кто и должен был готовить кандидатуры, то именно Маленков. Сталин не знал людей персонально, за исключением той верхушки, в которой вращался. Поэтому должен был неизбежно прибегнуть к помощи аппарата. Мы спросили о новых людях у Маленкова. Он нам сказал: «Я ничего не знаю, мне никаких поручений не было дано, и я никакого участия в этом не принимал». Мы удивились: «Как же так? Кто же тогда готовил кандидатуры?» Сталин сам открыл пленум и тут же внес предложение о составе Президиума ЦК, вытащил какие-то бумаги из кармана и зачитал их. Он предложил 25 человек, и это было принято без разговоров и без обсуждений. Мы уже привыкли: раз Сталин предлагает, то нет вопросов, это Богом данное предложение; все, что дает Бог, не обсуждают, а благодарят за это.

Когда он читал состав Президиума, мы все смотрели вниз, не поднимая глаз. 25 человек, трудно работать таким большим коллективом, решая оперативные вопросы. Ведь Президиум – оперативный орган и не должен быть очень большим. Когда заседание закрылось, мы переглядывались: как же это получилось, кто составил такой список? Сталин не знал людей, которых он назвал, и сам не мог составить этот список. Я, признаться, подозревал, что сделал это Маленков, только он скрывает и нам не говорит. Потом я его по-дружески допрашивал: «Слушай, я думаю, что ты приложил свою руку, хотя это продукт не только твоего ума, а были и поправки со стороны Сталина». Он: «Я тебя заверяю, что абсолютно никакого участия не принимал. Сталин меня к этому не привлекал и никаких поручений мне не давал, я никаких предложений не готовил». Мы оба еще больше удивились. Участия Берии я не допускал, потому что там имелись лица, которых Берия никак не мог бы назвать Сталину. И все-таки я его спросил: «Лаврентий, ты приложил руку?» Нет, я сам набросился на Маленкова, думал про него. Но он клянется и божится, что тоже не принимал участия.

Молотов исключался, Микоян – тоже. И Булганин ничего не знал. Вертелись у нас в голове разные мысли, но без результата. Мы доискивались, кто же автор? Конечно, Сталин. Но кто ему помогал? Мы-то не участвовали. Поскребышев еще заведовал тогда секретариатом Сталина, но и он не мог сам составить такой список без помощи аппарата. Может быть, Сталин обошел Маленкова и сам привлек кого-то из аппарата. Этого мы, однако, не допускали, потому что Маленков обязательно узнал бы: в аппарате по многу лет люди работали рядом с ним и под ним. Поэтому хотя бы тайно, по секрету, но сказали бы Маленкову, если бы имели такое поручение от Сталина. Так мы и не смогли разгадать загадку.

25 человек были избраны. Не буду сейчас перечислять их. Скажу лишь, что там были разные люди, разного достоинства. Они пользовались доверием, и нельзя было сказать, что они в принципе недостойны. Но многие из них были не готовы к той деятельности, которой ранее занималось Политбюро. В этом мы не сомневались. У нас имелось твердое мнение об этой стороне дела. Тем не менее, когда Сталин предложил в Президиум 25 человек и назвал их персонально, то сказал, что Президиум громоздок и понадобится избрать из его состава бюро. Какое еще бюро? Это было вовсе не уставное предложение. Только что мы приняли Устав КПСС, и тут же он ломается. Сталин добавил, что будет оперативное бюро, которое станет собираться почаще и принимать решения по текущим вопросам. Он предложил бюро в составе девяти человек и тут же огласил его состав[759].

Когда он читал состав Президиума, я, слушая, думал: будут ли включены туда Молотов, Микоян и Ворошилов? Я сомневался. Это были люди, на которых Сталин «махнул рукой», и над их головами уже нависла опасность попасть в новоявленные враги народа. Но нет, они включены. Я радовался, уже это было хорошо. Когда же он зачитал состав бюро, то в нем не было фамилий Молотова и Микояна, однако имелся Ворошилов. Я опять ничего не понимал: как это так, Молотова нет, Микояна нет, а Ворошилов есть? Ворошилова Сталин начал подозревать значительно раньше, чем Молотова и Микояна.

Бюро сложилось такое: Сталин, Маленков, Берия, Хрущев, Ворошилов, Каганович, Сабуров, Первухин и Булганин. Итак, Ворошилов попал в бюро. Я подумал: значит, хорошо, что все хорошо кончается. Сталин в конце концов понял, что то была ошибка, когда он считал Ворошилова английским агентом или черт знает кем. Все тут зависело от воображения Сталина, кто именно является агентом и какой империалистической страны.

После XIX съезда партии

Началась работа. Но не так, как шла раньше, ибо из девяти человек Сталин по своему выбору и благоволению избрал пятерых, о чем нигде не говорилось открыто. Он приглашал к себе только тех, кого считал нужным созвать. Считалось большой честью быть приглашенным к Сталину и, наоборот, дурным предзнаменованием, если кто-то из тех, кого приглашал он прежде, не назывался. В пятерку входили Сталин, Маленков, Берия, Булганин, Хрущев. Реже Сталин приглашал Кагановича и Ворошилова, совершенно не приглашал теперь к себе Молотова и Микояна.

В целом работа в руководстве протекала так же, как до XIX съезда партии. Не имелось никакого коллектива, все решения принимались теми же методами и тем же порядком, как это вошло в практику Сталина после 1939 года. До XVIII съезда ВКП(б) еще сохранялась более или менее, до какой-то степени, демократичная практика деятельности Политбюро. Потом постепенно все сходило на нет, склоняясь к единоличному управлению. Затем появились грубые окрики, безапелляционные приказы и прочее. Это происходило после разгрома состава ЦК, избранного на XVIII съезде партии, уничтожения активнейших членов партии, «стариков», как мы их называли, тех, которые прошли дореволюционный путь борьбы по сколачиванию нашей партии, по организации рабочего класса и затем свершения Октябрьской революции.

Все зависело от воли Сталина, нам же отводилась роль статистов. Даже когда речь заходила о будущем. Последние годы Сталин порой заводил речь о своем преемнике. Помню, как Сталин при нас рассуждал на этот счет: «Кого после меня назначим Председателем Совета Министров СССР? Берию? Нет, он не русский, а грузин. Хрущева? Нет, он рабочий, нужно кого-нибудь поинтеллигентнее. Маленкова? Нет, он умеет только ходить на чужом поводке. Кагановича? Нет, он не русский, а еврей. Молотова? Нет, уже устарел, не потянет. Ворошилова? Нет, стар и по масштабу слаб. Сабуров? Первухин? Эти годятся на вторые роли. Остается один Булганин». Естественно, никто не вмешивался в его размышления вслух. Все молчали.

Мы тревожились за судьбу Молотова и Микояна. То, что их не ввели в бюро, казалось зловещим. Сталин что-то задумал. Когда он выступал на пленуме, я был поражен, что в его речи сформулированы обвинения в адрес Молотова и Микояна. Это уже не шутка! Это уже не разговор за обедом в узком кругу из пяти – семи человек. За ним выступил Молотов. Да и Микоян тоже что-то говорил. Не помню, что. В стенограмме, наверное, все осталось. Но, может быть, ничего не записывалось. Сталин мог так распорядиться. Мы были настороже, думали, что, видимо, Молотов и Микоян обречены.

Правда, после съезда Микоян и Молотов, пользуясь былой практикой, когда все мы собирались у Сталина, сами продолжали приходить туда без оповещения. Они узнавали, что Сталин в Кремле, и приходили. А если он уезжал за город, то тоже приезжали к нему. Их пропускали. И они все вместе проводили вечера на его даче[760]. Не буду сейчас возвращаться к тому, какие это были вечера, я уже рассказывал об этом. Но однажды Сталин впрямую сказал: «Я не хочу, чтобы они приезжали». Не знаю, что конкретно он сделал, но, видимо, приказал никому не сообщать, когда он приезжает в Кремль, и не говорить, где он находится, если звонят Микоян или Молотов и справляются о нем. Они разыскивали Сталина потому, что хотели тем самым сохранить себя не только как руководителей и как членов партии, а и как живых людей. Добивались, чтобы Сталин вернул свое доверие. Я это понимал, сочувствовал им и всемерно был на их стороне.

После его запрета они потеряли возможность знать, где находится Сталин, утратив возможность бывать вместе с ним. Тогда они поговорили со мной, с Маленковым и, может быть, с Берией. Одним словом, мы втроем (Маленков, Берия и я) договорились иной раз сообщать Молотову или Микояну, что мы, дескать, поехали на «ближнюю» или туда-то. И они тоже туда приезжали. Сталин бывал очень недоволен, когда они приезжали. Так продолжалось какое-то время. Они пользовались «агентурными сообщениями» с нашей стороны, и мы превратились в агентов Молотова и Микояна.

Сталин понял нашу тактику. Понять было нетрудно. Он, наверное, допросил людей в своей приемной, и там ему сказали, что они-то не сообщают, где находится Сталин, ни Молотову, ни Микояну. Но раз они приезжают и приезжают точно, следовательно, кто-то из нас их извещает, то есть из тех лиц, которых он приглашает к себе. И однажды он устроил нам большой разнос. Не называя никого персонально, он более всего адресовался к Маленкову и заявил: «Вы нас не сводите, не сводничайте!»

Экономические проблемы социализма в СССР

Часто, когда Сталин хотел поставить перед нами какой-то вопрос, он приглашал нас в кинозал. Просыпался он вечером, приезжал в Кремль (а спал он чаще всего на «ближней» даче) и вызывал нас. Звонит, бывало: «Приезжайте в кино к такому-то времени». Приезжаем. Он сам подбирал кинокартины для показа. Картины шли главным образом трофейные. Много было американских, ковбойских. Он их очень любил. Ругал их за примитивность и правильно оценивал, но тут же заказывал новые. Фильмы крутили без титров, а переводил с ходу министр кинематографии СССР Иван Григорьевич Большаков[761]. Он нам со всех языков переводил. Мы, особенно Берия, часто подшучивали над его переводами. Он ведь совершенно не знал иностранных языков. Его сотрудники рассказывали ему содержание фильмов, он старался получше запомнить и потом «переводил». В отдельных эпизодах он говорил иной раз вообще невпопад либо просто произносил: «Вон он идет» и т. п. А Берия тут же начинал помогать: «Вот, смотри, побежал, побежал», и т. д.

В таких случаях мы сообщали Молотову и Микояну: «Мы собираемся в кино». А известно было, что Сталин посещал кино только в Кремле. Там имелась комната, оборудованная уже устаревшим по тому времени прокатным оборудованием. Сейчас этим кинозалом не пользуются. Вот там-то мы смотрели кинокартины: американские, немецкие, английские, французские. Существовал большой их архив, в основном трофейных. Немцы в годы войны грабили то, что попадалось им в оккупированных странах, а потом какое-то количество кинофильмов оказалось у нас. Иной раз встречались интересные картины, но чаще всего они не нравились нам.

Смотрели мы там как-то один фильм, сейчас не помню его названия, мрачное и неприятное повествование на историческую тему. Кажется, дело происходило в Англии. Нужно было перевезти ценности из Индии в Лондон, а на морских путях свирепствовали пираты, часто погибали и корабли, и их команды. И, когда потребовалось перевезти ценности, власти вспомнили о каком-то капитане, который сидел в английской тюрьме. Это был очень смелый пират, головорез. И вот решили обратиться к нему, не возьмет ли он на себя задачу переправить ценности? Тот сказал, что согласен, если ему будет разрешено сформировать команду из людей, которые вместе с ним сидят в тюрьме, тоже бывших пиратов. Ему разрешили, дали корабль, и он поплыл в Индию. Но на обратном пути, когда получил ценности, он стал расправляться со своими сообщниками. Какой у него был метод? Он намечал к уничтожению очередного человека и ставил в своем кабинете на стол его портрет «для памяти». Когда он уничтожал его, выбрасывая за борт, появлялся другой портрет. Не помню, сколько он ликвидировал своих приближенных, но, кажется, и сам потом погиб. Говорят, имелся такой исторический факт.

Когда мы смотрели эту картину и видели вероломство этого капитана, то оно в какой-то степени напоминало нам, как исчезали люди, которые работали вокруг Сталина. Внутреннее чувство подсказывало нам: не таким ли способом гибли и «враги народа»? Обычно, когда просмотр кончался, Сталин предлагал: «Ну поехали, что ли?». Кушать мы не хотели, ведь это был уже час или два ночи, надо отдыхать, завтра рабочий день. Но Сталин о нас не думал. «Поедем?» Тут все говорили, что они «голодные», выработали уже рефлекс и врали. Ехали к Сталину, там начинался обед. Поскольку раньше мы уже позвонили Микояну и Молотову, то они потом между собой перезванивались, приезжали оба в кино, а потом вместе с нами – к Сталину. Так продолжалось, пока он не устроил нам скандал. И мы эту деятельность прекратили, потому что она могла плохо кончиться и для них, и для нас: и им не поможем, и свою репутацию в глазах Сталина подорвем. Никто на это не хотел идти, никто! Все мы без какой-либо договоренности ждали естественной развязки дикого положения, которое сложилось. Развязка наступила только со смертью Сталина.

То, о чем я рассказываю, может показаться для людей со стороны невероятным. Но вот еще один факт. Сталин столько гадостей стал говорить о Ворошилове! А потом тот не только вошел в Президиум ЦК, но и в более узкое бюро. Прошло какое-то время, как-то были мы после кино на очередном «кормлении», на ближней даче Сталина. Сталин был навеселе, он часто теперь доводил себя до такого состояния, и вдруг спросил: «Кто входит в Бюро Президиума?» Ему перечислили. Дошли до Ворошилова. «Кто, кто? Ворошилов? Как он туда пролез?» Мы молча смотрим друг на друга. Потом кто-то сказал: «Товарищ Сталин, вы же сами его назвали, и пленум избрал Ворошилова в состав бюро». Он не стал тогда дальше развивать свою мысль. Но, следовательно, подумали мы, он Ворошилову не простил, а просто по старой привычке назвал на пленуме его фамилию. Впрочем, хотя Ворошилов был избран, но не пользовался правами члена Президиума ЦК. Это выражалось в том, что Сталин не всегда вызывал его и на заседания, и на просмотр кинокартин, и на обеды, заменявшие у нас правительственные совещания. А они великой считались честью. Ворошилов теперь бывал там редко. Порой сам позвонит и приходит.

Мы ездили к Сталину очень часто, почти каждый вечер. Только когда ему нездоровилось, случались пропуски. Других причин не возникало, потому что Сталину в одиночку некуда было девать себя. Он был вроде того купца из пьесы Островского «Горячее сердце», которого играл во МХАТе Тарханов[762]. У этого купца жил какой-то приближенный, который думал, как тому заполнить его время. Купец говорил: «Ну, что сегодня будем делать?» И приближенный придумывал, что делать. Они и в разбойников играли, и всякими прочими затеями занимались. И Сталин, вроде этого купца, тоже говорил нам: «Ну, что сегодня будем делать?» Он-то уже неспособен был что-нибудь серьезное делать. Но мы должны были работать на своих постах, на которые были избраны, а кроме того, участвовать в сталинских вечерах в качествах театральных персонажей и развлекать его. Тяжелое для нас было время.

Еще до XIX съезда партии Сталин ввязался в дискуссию по языкознанию[763]. Очень странная была дискуссия. Сталин как-то принимал у себя грузина, ученого-лингвиста[764], и беседовал с ним. Тот каким-то образом пробудил в Сталине желание включиться в научный спор. И Сталин выступил против наследия академика Марра, историка и лингвиста, против его трудов. В конце концов Сталин выступил и против того ученого-грузина, с которого все началось. Раньше это был близкий к нему человек, он его не раз приглашал к себе на обед. Таким образом, в результате дискуссии появился труд Сталина по языкознанию, один из последних его теоретических трудов. Потом Сталин занялся экономическими проблемами. Он организовал диспут[765] по ним и опубликовывал свои мысли на этот счет. Тут тоже имело место оригинальное начало. Один из ученых, занимавшихся экономической наукой, с украинской фамилией Ярошенко[766], стал как бы зачинщиком: написал работу о социалистической экономике и обратился в Академию наук СССР с просьбой организовать ее обсуждение. Академия, обсуждая его работу, не оценила, как он считал, этот труд должным образом. Но он был настойчивым человеком, членом партии, кажется, со времен Гражданской войны, и написал в ЦК ВКП(б), стал буквально терроризировать всех, требуя, чтобы ЦК обсудил его сочинение, причем правильно оценил бы его.

Однажды летом в разгар дискуссии собрались мы у Сталина на даче. Там был в тот раз и Ворошилов. Шел обычный сталинский обед, мучительный, длинный. Вдруг Ворошилов (а мы-то были уверены, что он и не читал сочинения того экономиста, как и другие члены Политбюро ЦК) говорит Сталину: «Коба (он часто называл его так по старой партийной кличке), ты не читал бумагу, которую разослал Ярошенко?» И начал почему-то его ругать: вот такой он нехороший, то-то пишет и то-то. Сталин отвечает: «Нет, не читал». А сам смотрит на Маленкова и других. Тут все сказали, что не читали. Но Маленков добавил, что такая работа вроде бы находится в ЦК[767]. Выяснили, что всем членам и кандидатам Политбюро ЦК сей материал был разослан самим автором. Ворошилов очень резко стал ругать его, приговаривая: «Арестовать его надо, мерзавца, арестовать его!» И Сталин поддержал: «Ну, что это за сволочь такая? Арестовать его!»

Как же это можно? Человек написал труд, пусть даже плохой, хотя бы и вредный, но послал его в ЦК на обсуждение, считая вопрос важным. Это его точка зрения, он давний член партии, прошел большой путь, был ранее партизаном в колчаковской Сибири, сам сибиряк, хотя и с украинской фамилией. Но дан был сигнал свыше, разгромили его и спустили указание по партийным организациям. Они обсуждали дело и клеймили позором этого человека. А за что? И сами толком не знали. За то, что осмелился написать. Если бы Ворошилов не поднял тогда вопроса, тот человек продолжал бы упорствовать на своем, называл бы всех бюрократами, но тем дело бы и кончилось. А теперь кончилось тем, что действительно арестовали, исключили из партии, и он отсиживал ни за что. Его выпустили на волю после смерти Сталина. Он обращался в Московский комитет партии, высказывая негодование против МК и против меня лично. Ему, конечно, ничего не было известно о моей роли в его деле, а меня он критиковал за то, что я не вмешался и не протянул ему руку помощи.

С этим же экономистом произошел еще один эпизод, который тоже характеризует поведение Сталина. Когда Сталин начал готовить свой предсмертный труд по экономическим проблемам социализма в СССР, он всех заставил читать и изучать его. Буквально вся партия сидела и корпела над этим трудом. Он предложил также высказаться ораторам на XIX съезде партии по данному вопросу. Маленков в своем докладе уделил большое внимание его работе. То же сделали и другие выступавшие, за исключением меня. Но я не говорил о нем не потому, что я «смелый и умный» и критически относился к этому труду, а потому, что на съезде я выступал как докладчик по партийному уставу, и у меня не было необходимости притягивать за уши этот труд Сталина.

В один прекрасный день он созвал нас и начал распекать за то, что плохо подобраны люди в секретариатах. Утверждал, что через наши секретариаты идет утечка секретных материалов, которые попадают за пределы Президиума, и что надо проверить, кто и как это проделывает. Мы смотрим, ничего не понимая, и ждем, чем это кончится. Вдруг Сталин обращается ко мне: «Это у вас, через ваш секретариат идет утечка». Я: «Товарищ Сталин, уверен, что такого не может быть, у меня проверенные люди. Я им доверяю, они честные партийцы. Никак не может быть, чтобы кто-то из них разглашал секретные документы, которые я получаю как член Президиума». – «Нет, это у вас, сведения просочились через такого-то». И стал доказывать. Оказывается, какое-то положение, которое он сформулировал в своем труде, почти слово в слово совпало с формулировками в работе критикуемого им все того же Ярошенко. «Как же так получилось? Откуда он узнал? Он не мог подслушать. Значит, получил материалы, которые я диктую и рассылаю всем вам. Вот и дошло до критикуемого лица, а тот использовал мою формулировку». Тут Сталин начал горячиться.

Я понял, в чем дело. Ярошенко носил украинскую фамилию. А Сталин знал, что у меня работает помощником Шуйский, украинец, да я и сам ему об этом рассказывал, и когда он шутил, то называл его «боярин Шуйский»[768]. А я повторял иногда сталинские слова: «Вот у меня есть в секретариате боярин Шуйский». Подозрение пало и на него, и на других лиц. Сталин считал, что у меня там полно украинцев, и утечка идет через них. Когда я уразумел, то на второй день пришел в МК партии и вызвал Шуйского. «Вы знаете Ярошенко?» – спрашиваю его спокойно. «Нет, – говорит, – не знаю». «И не слышали о нем?». – «Слышал». – «Вы с ним знакомы?». – «Не знаком и никогда не встречался». – «Хорошо, найдите мне его анкету». Шуйский вскоре принес мне анкету. Я хотел посмотреть, кто этот человек и откуда, познакомиться с ним. По анкете установил, что, хотя фамилия у него украинская, еще его отец или даже дед выехал из Полтавской губернии в Сибирь. А внук был сибиряком, там родился, там воспитывался, там вступил в партию, там участвовал в борьбе партизанских отрядов против белогвардейского казачества, там прошел свой революционный путь. Это был не случайный человек в партии, а активный участник гражданской войны. Когда я познакомился с его анкетой, то понял, что Сталин действует любимым методом «оглушения»: сказал тебе и смотрит в глаза, дрогнул ты или нет?

Когда я встретился с ним на другой день, то спокойно сказал: «Товарищ Сталин, Вы спрашивали о Ярошенко, я взял его анкету. Вы знаете, он вовсе не с Украины». Это я говорил, чтобы отвести удар от себя и показать, что мой секретариат ни при чем. Там работали два украинца, Шевченко и Шуйский, безупречно честные люди. Я продолжал: «Он даже родился не на Украине, его дед уехал оттуда, а сам он от рождения сибиряк». Сталин смотрит на меня свирепо: «Вот черт!». Как-то так он выразился, но тут же смягчился. Это было у него своеобразной формой извинения за то, что напал на меня. «Так он из Сибири?» – «Да, сибиряк. А где вообще нет украинцев? Они рассеяны по всей стране. Их много и на Дальнем Востоке, и в Сибири, и даже в Канаде, и прочих странах за пределами СССР».

Я-то от себя отвел удар, но Сталин не успокоился и продолжал искать источник, откуда тот человек мог получить материал. Потом Сталин пришел к выводу, что утечка произошла через Поскребышева[769]. Это была неприятная вещь, потому что Поскребышев много лет проработал со Сталиным, был его верным псом. Как можно было допускать даже в мыслях, что тот передал материал? Что он, специальный агент экономиста, что ли? Да у него никаких связей ни с кем вообще быть не могло. Надо было знать Поскребышева! Это был неглупый человек, правда, в то время набравший уже такую силу, что зазнался. Он держал себя высокомерно, да не только высокомерно, а хамски с членами Президиума ЦК. Бывало, так огрызался на Молотова и Микояна, а то и на других… И никто из нас не мог ответить ему. Это было оскорбительно, но он держался около Сталина и первым узнавал о немилости, которая проявлялась к кому-то со стороны Сталина, потому он и нападал на человека, кто был намечен для очередного жертвоприношения.

И вдруг Поскребышев попал у Сталина на подозрение. Конечно, все материалы прошли через Поскребышева. Более того, Поскребышев писал под диктовку Сталина. Сталин обычно расхаживал при диктовке. Ему не сиделось, когда он думал. Он ходил и диктовал, но никогда стенографисткам, а Поскребышеву, Поскребышев же записывал. Он приспособился к диктовке Сталина и научился записывать за ним. Потом тут же прочитывал записанное. Если он неточно уловил слова или же у Сталина вырисовывалась более четкая формулировка, то Сталин передиктовывал, рукой Поскребышева внося исправления или добавления. Я отдаю здесь должное Сталину. До самой своей смерти, когда он диктовал или что-нибудь формулировал, то делал это очень четко и ясно. Сталинские формулировки понятны, кратки, доходчивы. Это был у него большой дар, в этом заключалась его огромная сила, которую нельзя у него ни отнять, ни принизить. Все, кто знал Сталина, восхищались этим его даром, поэтому и мы гордились тем, что работаем со Сталиным.

Это положительная сторона Сталина. Я же сейчас главным образом акцентирую внимание на отрицательном. Положительного о нем столько сказано, что если бы уменьшить все на 80 %, то и тут хватит положительного на тысячу людей. Я же говорю о том, что нанесло большой вред нашей партии, о личных характерных чертах, которые у него были и порождали действия, стоившие нам десятки тысяч голов лучших сынов страны. Многое из этого, к сожалению, лежит еще под спудом, не известно народу. Все это сейчас опять придавлено и ждет своего времени, но все равно выйдет наружу и получит правильное освещение. Я считаю, что рассказ об истине – вовсе не позор для нашей партии. Неприятно, конечно, но это процесс самоочищения, когда партия сама поднимает такой вопрос. Еще больше ее сторонников придет в ее ряды, все поймут, что это было наносное явление, не характерное в принципе для нашей партии.

Ленин предупреждал о подобном. А ведь он основоположник нашей партии, ее создатель. Он разработал ту теорию, на основе которой построено и развивается наше советское государство. Тут основа основ. Значит, если по-ленински, то нечего и опасаться. Сталин был большим человеком, много лет являлся вождем нашей партии. Но Ленин еще в начале его деятельности сказал о его недостатках, а потом жизнь подтвердила правоту Ленина. И партия сейчас исправляет ошибки Сталина для того, чтобы больше никогда они не повторились. Поэтому я и не боюсь говорить о них. Это не клевета, не принижение, а, наоборот, самоочищение.

Итак, Поскребышева Сталин удалил и выдвинул на его место другого человека. Поскребышев же, как говорится, был «подвешен». Я убежден, что если бы жизнь Сталина продлилась еще на какое-то время, то Поскребышев был бы уничтожен как предатель. Сталин нам говорил: «Поскребышев передал материал, больше никто не мог, через Поскребышева шла утечка секретных документов». Тоже мне секретность! Какая тут секретность, если все публиковалось в открытой печати? Просто Сталин был уязвлен, что его формулировка совпала слово в слово с формулировкой того новоиспеченного, как он считал, ученого. Ведь никто не имел права думать так, как Сталин, только он был единственным гением. Поэтому все новое должен сказать только он, а другие должны повторять и распространять открытые им законы. И вдруг какой-то замухрышка, как он любил говорить, никому не известный сибиряк написал то же самое?

Если бы Сталин был объективен и не столь самолюбив, стал человеком, который мог бы самокритично заняться анализом, то не потребовалось бы больших усилий, чтобы увидеть, что труд Ярошенко, «новоиспеченного» теоретика, как Сталин его называл, был написан значительно раньше, чем Сталин занялся этим делом. Его сочинение ходило в Академии наук, там обсуждали его, размножали, оно рассылалось членам Политбюро ЦК. Одним словом, автор бился во все двери, буквально кричал, требуя признания своего научного приоритета. Сталин же начал заниматься этой проблемой, когда материал того автора уже был у Сталина. Так что как раз тот автор мог бы сказать Сталину: «Ты украл у меня формулировку».

Возможно, конечно, что Сталин прочел его труд, а потом, даже сам не осознавая, продиктовал такую же формулировку. Я не говорю, что тот автор вообще был умнее Сталина. Но часто люди даже небольшого масштаба совершают открытия. Какого бы ранга человек ни был, какое бы положение он ни занимал, он может сделать любое открытие, потому что каждый великий человек перед тем, как сделать шаг, который возвеличил его, тоже был рядовым человеком. Однако Сталин такого не допускал: раз он живет, раз он вождь, то в теоретических вопросах за ним всегда должно быть первое слово, а остальные должны заниматься повтором.

Данный эпизод, как я уже рассказывал, закончился тем, что того беднягу арестовали, и он сидел. Потом мы его освободили, но я не помню его дальнейшей судьбы. Он так и не получил, видимо, должного признания. Полагаю, что, может быть, его труд заслуживал внимания. Но тут оказал большое воздействие тот факт, что наши так называемые ученые всегда исходили из положений, выдвинутых Сталиным, восхваляли его и твердили за ним зады. Они уже высказались на эту тему при жизни Сталина, и им было незачем менять свою точку зрения, роняя себя в глазах читателей. Возможно, тот человек незаслуженно не получил признания, но я не берусь судить. Тут специфическая область, пусть сами экономисты, если хотят, вернутся к его работе: подведут итоги, проанализируют и положат выводы на ту или иную полочку, кто там заслуживает, а кто не заслуживает признания.

Для Ворошилова же эпизод с экономистом тоже довольно характерен. Его можно взять за какой-то отправной элемент при анализе событий, если изучать аресты той поры. Вот ведь с какой «глубиной» характеризовали деятельность того или другого деятеля партии или ученого, когда приходили к выводу, что он «враг народа». Получалась филькина грамота. Обвинение и обоснование ареста брались буквально с неба. Смотрели на небо или в зависимости от того, какое ухо почесалось. И такие акции направляли против тысяч людей. Подобное поведение характерно не только для Ворошилова, но и для Молотова.

В 1937 году, в пик репрессий, определяли эту политическую линию Сталин, Молотов, Ворошилов, а при них бегал подпевалой на цыпочках и крутил хвостом Каганович. Каганович не был таким, как Молотов, но хотел быть даже злее Молотова. Ближе к Сталину стоял Молотов. Хотя Каганович тоже был очень близкий к нему человек, и Сталин выставлял его за классовое чутье, за классовую непримиримость к врагам как эталон решительного большевика. Мы-то хорошо узнали, что это за «решительность». Ведь это тот человек, который даже слова не сказал в защиту своего брата Михаила[770], и Михаил покончил с собой, когда у него уже не оставалось выхода, ему предъявили обвинение, что он немецкий агент и что Гитлер метит его в состав российского правительства. Просто бред! Что может быть нелепее: Гитлер намечает еврея Михаила Кагановича в Правительство России? С точки зрения фашистов, это уже само по себе преступление.

Позднее я не слышал, чтобы кто-либо говорил об этом событии, и никогда Лазарь Каганович не возвращался к трагедии своего брата, когда уже выяснилось, что произошла грубая ошибка. Ни Сталин, ни кто-либо иной не возвращались к этой истории. Просто был раньше Михаил Каганович, нарком авиационной промышленности, и не стало его, так что вроде бы и не было. Это характерно для Лазаря Кагановича. Как же он лебезил, как подхалимничал перед Сталиным после того случая.

Сталин о себе

Сталин в своих выступлениях всегда высоко отзывался о Ленине и себя называл ленинцем. В узком кругу лиц мне приходилось слышать его воспоминания о встречах с Лениным, его беседах с Лениным. Он рассказывал, какую позицию занимал Ленин по тому или другому вопросу, и всегда у него получалось так, что Ленин, узнав точку зрения Сталина, потом выступал с таким же положением, выдавая его за свое. То есть Сталин давал понять, что эти мысли он подбросил Ленину, а Ленин использовал их. Имели место случаи, когда нам просто неприятно было слушать это. Мы переглядывались, когда он явно выражал неуважение к Ленину.

Сталин в Октябрьскую революцию и в годы гражданской войны занимал, как тогда говорили, антиспецовскую, «спецеедскую» позицию недоверия к старым специалистам, которых Ленин, наоборот, призывал участвовать в созидательной работе, прежде всего в строительстве Красной Армии, потому что без офицеров нельзя построить настоящую армию. Тогда Вооруженные Силы возглавлял Троцкий. Естественно, Троцкий выполнял эту директиву Ленина и привлекал офицеров к работе. Сталин нам демонстрировал, называя конкретные случаи, как Троцкий рекомендовал вот такого-то офицера и прислал его в Царицын, а Сталин его не принял. Потом же тот оказался изменником и предателем[771].

Но ведь нужно знать то время. Тогда вообще было широко распространено недоверие к буржуазной интеллигенции, и отчасти это недоверие было оправдано. В первые дни революции интеллигенция, к сожалению, в большинстве не определила четко свою позицию и раскололась: часть эмигрировала, часть выжидала, часть саботировала, а некоторые активно включились в борьбу с Советской властью, организуя даже вооруженное сопротивление. Сначала немногие включились в новое дело. Поэтому в народе, особенно среди рабочих, было сильное «спецеедское», антиспецовское настроение, и партийным организациям приходилось очень много затрачивать усилий, чтобы сдерживать его.

К тому же очень сильной была уравнительная тенденция. Это и понятно, потому что страна была разорена, рабочие жили хуже, чем при капитализме, голодали. Кроме того, рабочие находились под влиянием победы революции, и им представлялось, что тотчас люди станут жить лучше, чем раньше, потому что раз люди равны перед законом, то они должны уравняться и в материальной обеспеченности. Наконец, когда наша партия назвала себя коммунистической и мы приступили к строительству социализма, то многие считали, что средства потребления должны быть разделены между всеми, кто трудится. А тут вдруг советская власть выделила специалистов, дала им большие оклады[772], рабочие остались при прежних окладах или более низких, чем в прежнее время. Это подогревало «спецеедство».

Специалисты имели раньше отдельные квартиры с коммунальными удобствами, рабочие же ничего этого не видели. Коммунальные услуги у них выражались в том, что воду, например, на некоторых рудниках и шахтах в Донбассе привозили в бочках, а на некоторых стояли распределительные колонки. Часто вода находилась на большом удалении, и рабочие месили грязь, идя за ней туда и обратно. На базар и специалисты, и жены их, и прислуга ездили на лошадях. Особенно против жен и прислуги злобное было настроение у рабочих. Ни одно их собрание не проходило без того, чтобы не поднимался этот вопрос. Не изменилось дело с коммунальными услугами и после победы революции.

В чем же дело? Большевики понимали, что надо привлечь буржуазных специалистов к работе, не только угрожая им, а и заинтересовывая. На первых порах это выражалось в том, чтобы в какой-то степени дать им привилегии, хотя бы и неполные, вроде тех, которые они имели при капитализме: сносные квартиры, средства передвижения и т. д. Главный инженер рудника имел пару лошадей, а инженер Гладовский, наш начальник мастерских – одну лошадь с кучером. Это, конечно, не особенно-то жирное обеспечение. Но ведь рабочие, естественно, и этого не имели. К тому же то были враждебные элементы, представители буржуазного класса, слуги капитала. Так этот вопрос усложнялся, и партии было трудно вести борьбу с антиспецовскими настроениями. Тем не менее иначе нельзя было привлечь специалистов к делу. А без специалистов, без инженерных знаний, знаний вообще, без науки нельзя построить новое общество, которое опирается именно на науку. Коммунизм – как раз такое общество. Его построение требует широких и глубоких знаний, умения организовать новое общество на основе науки, непреложного марксистско-ленинского учения. Иначе незачем говорить о коммунизме.

Прежде всего мы столкнулись с антиспецовскими настроениями в армии. В то время, как я уже говорил, Сталин был очень большим «спецеедом». И он поэтому рассказывал нам много эпизодов (я все сейчас не могу припомнить), которые как бы свидетельствовали против Ленина, потому что как раз Ленин выдвинул вопрос о привлечении спецов к построению социализма. Но это было абсолютно правильно, в этом сказалась гениальность Ленина. В такой напряженный момент он призвал всех учиться у капиталистов, привлечь буржуазных специалистов и даже призвать их в армию. Он говорил, что надо дать им нужные права, приставив к ним комиссаров, но сохранить в армии единоначалие. Шутка сказать! Бывший офицер царской армии – и вдруг единоначальник в Красной Армии. Хотя при нем есть комиссар, воинские распоряжения-то отдает именно он. Когда я служил в Красной Армии, на этой почве тоже возникала масса недоразумений. Имелись поводы к недоверию, потому что случались и измена, и предательство, и бегство таких офицеров к белым.

Это естественный процесс. Шел отбор людей старого воспитания, отбор интеллигенции, воспитанной буржуазно-помещичьим строем. Их привлекли на сторону революции. Одни пошли под страхом, другие поверили в новое общество и хотели помочь ему, третьи – потому, что у них выхода не было: нужно было зарабатывать средства к существованию, четвертые – для того, чтобы получить возможность работать в хозяйстве или в учреждениях, с тем чтобы сознательно стать агентами старых хозяев и вредить социалистическому строю. Много было разных людей, а выбора у советской власти не было. Она вынуждена была привлекать специалистов, чтобы строить новое, без чего не было возможности двигаться вперед. Вот почему ленинская позиция была совершенно правильной.

Помню такой конкретный случай, когда Сталин прямо выражал неудовольствие Лениным. Когда Сталин, по его рассказу, находился в Царицыне, он поехал на хлебозаготовки и принимал тогда же меры по организации обороны Царицына. Туда вместе с5-й армией отступил с Украины Ворошилов, и там они сошлись со Сталиным. Сталин рассказывал, что Ленин вызвал его в Москву с докладом о положении вещей. Потом Ленин ему говорит: «Батенька, я получил сведения, что вы там пьянствуете: сами пьете и других спаиваете. Нельзя это делать!» Сталин и не отрицал, что он там пил. В чем же дело? «Вот видите, кто-то ему наговорил. Это спецы наговорили, а он мне нотацию читал», – высказывался Сталин с явным недовольством. Мы между собой переговаривались: видимо, этот недостаток, от которого мы страдаем, работая под руководством Сталина, – давний порок. Он еще в те времена пьянствовал, Ленин это знал и предупреждал его.

Мне запало в душу, как Сталин рассказывал об одной своей ссылке. Не могу сказать сейчас точно, в каком году это происходило. Его сослали куда-то в Вологодскую губернию[773]. Туда вообще много было выслано политических, но и много уголовных. Он нам несколько раз об этом рассказывал. Говорил: «Какие хорошие ребята были в ссылке в Вологодской губернии из уголовных! Я сошелся тогда с уголовными. Очень хорошие ребята. Мы, бывало, заходили в питейное заведение и смотрим, у кого из нас есть рубль или, допустим, три рубля. Приклеивали к окну на стекло эти деньги, заказывали вино и пили, пока не пропьем все деньги. Сегодня я плачу, завтра – другой, и так поочередно. Артельные ребята были эти уголовные. А вот “политики”, среди них было много сволочей. Они организовали товарищеский суд и судили меня за то, что я пью с уголовными». Уж не знаю, какой там состоялся приговор этого товарищеского суда. Никто его об этом, конечно, не спрашивал, и мы только переглядывались. А потом обменивались мнениями: он еще в молодости, оказывается, имел склонность к пьянству. Видимо, у него это наследственное.

Сталин рассказывал о своем отце, что тот был сапожником и сильно пил. Так пил, что порою пояс пропивал. А для грузина пропить пояс – это самое последнее дело. «Он, – рассказывает Сталин, – когда я еще в люльке лежал маленьким, бывало, подходил, обмакивал палец в стакан вина и давал мне пососать. Приучал меня, когда я еще в люльке лежал». Об отце его не знаю, как сейчас в биографии Сталина написано. Но в ранние годы моей деятельности ходил слух, что отец его – вовсе не рабочий. Тогда придирались, кто какого происхождения. Если обнаруживалось нерабочее происхождение, то считался человеком второго сорта. И это было понятно. Самый революционный и самый стойкий – рабочий класс. Он выносил всю тяжесть борьбы на своих плечах и поэтому к другим классам и прослойкам общества, непролетарским, имел придирчивое, не настороженное, а именно придирчивое отношение. К таковым относились с большим недоверием.

Итак, говорили, что у Сталина отец был не просто сапожник, а имел сапожную мастерскую, в которой работали десять или больше человек. По тому времени это считалось предприятием. Если бы это был кто-либо другой, а не Сталин, то его бы на партчистках мурыжили бы так, что кости трещали. А тут находились объяснения обтекаемого характера. И все-таки люди об этом говорили. Я этот факт здесь просто припоминаю. Он не служит поводом для каких-нибудь особенных выводов, ибо не имеет никакого значения. Я просто рассказываю, как тогда относились к такого рода вопросам.

Помню также, как Сталин не раз рассказывал нам и о другой своей ссылке. Он попал в Туруханский край[774] и жил в одной деревне со Свердловым. Они сначала дружили, но потом, судя по его рассказам, было видно, что рассорились или разошлись. По крайней мере, перестали жить в одной крестьянской избе. Свердлов ушел оттуда, нашел себе квартиру и покинул Сталина. Сталин всегда говорил нам, что, когда они жили вместе, чалдоны, у которых они размещались в той деревне, считали, что главный – это Яшка, а не Рябой. Сталина называли Рябым, потому что у него лицо было изъедено оспой. Когда Яшка ушел на другую квартиру, они стали говорить: «Мы-то считали, что доктор главный, а оказывается, не доктор, а Рябой». Местные крестьяне называли Свердлова доктором. Он был раньше провизором и, видимо, оказывал какую-то помощь больным, какие-то были у него лекарства. Поэтому и шла о нем слава, что он доктор.

Сталин рассказывал: «Мы готовили себе обед сами. Собственно, там и делать-то было нечего, потому что мы не работали, а жили на средства, которые выдавала казна: на три рубля в месяц. Еще партия нам помогала. Главным образом мы промышляли тем, что ловили нельму. Большой специальности для этого не требовалось. На охоту тоже ходили. У меня была собака, я ее назвал Яшкой». Конечно, это было неприятно Свердлову: он Яшка и собака Яшка. «Так вот, – говорил Сталин, – Свердлов, бывало, после обеда моет ложки и тарелки, а я никогда этого не делал. Поем, поставлю тарелки на земляной пол, собака все вылижет, и все чисто. А тот был чистюля». Мы опять переглядывались. Мы сами прошли, кто – крестьянскую, кто – рабочую школу, и не были изнежены каким-то особым обслуживанием. Но чтобы не помыть ложку, тарелку или чашку, из которой ешь? Чтобы собака все вылизывала? Нас это удивляло.

Сталин много раз нам рассказывал об этом. И мы заранее знали, когда он начинал, как и что было и чем кончилась. Случались такие рассказы о его жизни в ссылках, о которых дети могли бы так сказать: «Дедушка, а может быть, ты врешь?» Мы-то привыкли, что на позднем этапе своей жизни, когда он уже плохо себя контролировал, многое выдумывал. Например, рассказывал такие вещи: «Пошел я раз на охоту. Взял ружье и пошел за Енисей. В том месте, где я жил, Енисей имел в ширину 12 верст. Я перешел Енисей на лыжах. Дело было зимой. Смотрю, на ветках сидят куропатки. (Я-то, признаться, не знаю, сидят ли куропатки на ветках? Имел я дело на охоте с куропатками, но всегда считал, что это – степная дичь и прячется в траве. Ну, не знаю. Как говорится, за что купил, за то и продаю.) Подошел. Стал стрелять. У меня было 12 патронов, а там сидели 24 куропатки. Я 12 убил, а остальные все сидят. Патронов больше нет. Я решил вернуться за патронами. Ушел назад, взял патроны и возвратился. А они все сидят». Тут я его даже переспросил: «Как, все, все сидят?» «Да, – отвечает, – все». Тут Берия ввернул какое-то замечание, поощряющее его рассказ. Он продолжает: «Я застрелил этих куропаток, взял веревку, привязал их к ней, а веревку привязал к поясу и поволок куропаток за собой».

Это мы слушали за обедом. Когда уходили и, готовясь уехать, заходили в туалет, то там буквально плевались: за зимний день он прошел 12 верст, убил 12 куропаток; вернулся – вот еще 12 верст; взял патроны, опять прошел 12 верст, снова застрелил куропаток – и назад. Это будет 48 километров на лыжах. Берия говорил мне: «Слюшай, как мог кавказский человек, который на лыжах очень мало ходил, столько пройти? Ну, брешет!» У нас ни у кого не было сомнения в этом. Зачем ему нужно было врать, трудно сказать. Имелась у него какая-то такая потребность. Но это была забавная брехня, которая, конечно, никакого вреда не приносила. Однако велись, конечно, и серьезные разговоры.

Потом я узнал, что Сталин, собственно говоря, и стрелять-то толком не умеет. Он взял как-то ружье, когда на ближней даче мы у него обедали, пошел разогнать воробьев и ранил чекиста, который его охранял. Один раз из-за его неумения обращаться с оружием у него за столом выстрелило ружье, и совершенно случайно он не убил тогда Микояна. Он сидел близко от него, выстрелом вырвало кусок земли и забросало песком и стол, и Микояна. Мы смотрели ошарашенные, никто ничего не сказал, но все были потрясены.

Сталин много говорил нам о Ленине. Он часто возмущался тем, что, когда Ленин лежал больной, а он повздорил с Крупской, Ленин потребовал, чтобы Сталин извинился перед ней. Я сейчас точно не могу припомнить, какой возник повод для ссоры. Вроде бы Сталин прорывался к Ленину, а Надежда Константиновна охраняла Ильича, чтобы его не перегружать и не волновать его, как рекомендовали врачи. Или что-то другое. Сталин сказал какую-то грубость Надежде Константиновне, а она передала Ленину. Ленин потребовал, чтобы Сталин извинился. Я не помню, как поступил Сталин: послушался ли Ленина или нет. Думаю, что в какой-то форме он все-таки извинился, потому что Ленин иначе с ним не помирился бы.

Уже после смерти Сталина в секретном отделе мы наши конверт, а в нем лежала записка, написанная рукою Ленина. Ленин писал Сталину, что он нанес оскорбление Надежде Константиновне, которая является его другом, и требовал, чтобы тот извинился. Ленин писал, что если Сталин не извинится, то Ленин не будет считать его своим товарищем. Я был удивлен, что такая записка сохранилась. Наверное, Сталин забыл о ней. Сталин сильно не уважал Надежду Константиновну. Да он не уважал и Марию Ильиничну. Вообще очень плохо отзывался о них и не считал, что они представляли какую-то ценность для партии, что они сыграли какую-то роль в борьбе за дело партии, в достижении ею победы, какую одержала партия большевиков. Мне становилось очень не по себе, когда я слышал и видел, с каким неуважением относился Сталин к Надежде Константиновне еще при ее жизни.

Крупская выступала как-то на партконференции Бауманского района в 1930 г., когда началась борьба с «правым» уклоном – с Рыковым и Бухариным. Она защищала Бухарина и Рыкова, и против нее там выступил ряд делегатов. После этого ее «прорабатывали» без опубликования выступлений в печати по всем партийным ячейкам. Прорабатывали и Марию Ильиничну. О Марии Ильиничне нечего даже было особенно говорить, потому что она была большой приятельницей Бухарина. Бухарин являлся редактором газеты «Правда», а Мария Ильинична была в редакции секретарем. Бухарина в то время все звали Бухарчик. Его любили в партии, и о нем лестно отзывался еще Ленин. Он называл его обычно «наш Бухарчик». Это был видный теоретик, который написал по поручению Ленина книгу «Азбука коммунизма», и все коммунисты того времени приобщались к марксистско-ленинской науке через изучение этой азбуки. Ее изучал каждый, вступавший в партию.

Я был воспитан в партии как молодой коммунист с послеоктябрьским стажем. Привык смотреть на Ленина с уважением, как на вождя, а Надежда Константиновна – это неотделимая часть самого Ленина. Поэтому мне было горько смотреть на нее на партактивах. Бывало, придет дряхлая старушка, ее все сторонятся, потому что она была человеком, который не отражает партийной линии и к которому надо присматриваться, потому что он неправильно понимает политику партии и выступает против ряда ее положений. Теперь я анализирую все то, что делалось в то время, и думаю, что как раз она была в этих вопросах права. Но тогда все смешивалось в одну кучу, забрасывали грязью и Надежду Константиновну, и Марию Ильиничну.

Когда я работал уже в Московском комитете партии, Надежда Константиновна занималась разбором жалоб. Не помню, в каком учреждении она тогда работала. Но обиженные и угнетенные партийцы приходили к ней с просьбами и присылали письма. Много недостатков имелось и в работе Моссовета. Тяжелые условия жизни были и у рабочих, и у служащих, и у интеллигенции. Они, если не находили выхода, обращались как к последнему прибежищу к Надежде Константиновне. Крупская сама тоже была во многом ограничена и не имела возможностей удовлетворить справедливые просьбы тех, которые обращались к ней за помощью. Поэтому она часто присылала их ко мне как к секретарю Московского комитета партии. К сожалению, даже я, занимая достаточно высокий пост, тоже был ограничен в возможностях по удовлетворению их запросов.

Общим недостатком были плохие жилищные условия. Шли с просьбами о квартирах. Каким-то сплошным кошмаром был этот квартирный вопрос[775]. Мы проводили индустриализацию, строили новые заводы и фабрики, но при этом, как правило, совершенно не учитывалось увеличение численности рабочих в Москве. Жилья строилось минимальное количество. Сколько-то домов, которые возводились, не восполняли даже амортизационных разрушений.

И вот Надежда Константиновна присылала жалобщиков ко мне, а я, что мог, делал, а потом отвечал ей, что мною сделано, или же отвечал, что мы бессильны. Иногда я лично встречался с ней, так что она меня знала как секретаря Московского комитета партии. Она правильно понимала, что я тот человек, который выражает в столице генеральную линию партии, и ко мне она относилась соответственно. Видимо, полагала, что я есть продукт последнего, сталинского поколения. Таково мое мнение. Так я думаю за Надежду Константиновну. Впрочем, так это и было. Я действительно был предан генеральной линии партии, ее Центральному Комитету и Сталину как нашему вождю, как руководителю страны и считал, что все, что у нас делается, все, о чем говорит Сталин – правильно, гениально, и надо это проводить в жизнь. И я делал все, что от меня зависело, чтобы это претворялось в жизнь.

Однако человеческие чувства проявляются даже при таком положении. Поэтому я раздваивался, когда Надежда Константиновна попадала в сферу партийного огня. Мне было ее жалко. Сталин в узком кругу объяснял нам, что она вовсе не была женою Ленина. Он иной раз выражался о ней довольно свободно. Уже после смерти Крупской, когда он вспоминал об этом периоде, то говорил, что, если бы дальше так продолжалось, мы могли бы поставить под сомнение, что она являлась женою Ленина; говорил, что могли бы объявить, что другая женщина была женою Ленина, и называл довольно уважаемого в партии человека. Та женщина и сейчас жива, поэтому я не упоминаю ее имени. Я не могу быть судьей в таких вопросах, а просто считаю, что тут налицо одно из проявлений неуважения к Ленину. Это именно не клевета, а неуважение к Ленину.

Ничего святого у Сталина не было. Даже самого Ленина, даже его имени не щадил. Сталин нигде не выступал с этим, но в узком кругу позволял себе говорить такое. И он не просто так болтал: он хотел тем самым повлиять на нашу психику, на наше сознание, расшатать безграничную любовь к Ленину, чтобы еще больше укрепить собственное положение вождя и первого мыслителя нашей партии и нашей эпохи. Сталин очень осторожно вкрапливал в сознание людей, которые находились в его окружении, мысль, что Сталин вовсе не такого мнения о Ленине, как он публично говорит о том и как пишут об этом.

Тут я должен вернуться к рассказу о Кагановиче. Больше всего меня возмущало, да и не только меня, но и других поведение Кагановича. Это был холуй. У него сразу поднимались ушки на макушке, и тут он начинал подличать. Бывало, встанет, горло у него зычное, сам мощный, тучный, и рокочет: «Товарищи, пора нам сказать правду. Вот в партии все говорят: Ленин, ленинизм. А надо говорить так, как оно есть, какая существует ныне действительность. Ленин умер в 1924 году. Сколько лет он проработал? Что при нем было сделано? И что сделано при Сталине? Сейчас настало время дать всем лозунг не ленинизма, а сталинизма». Когда он об этом распространялся, мы молчали. Стояла тишина.

Сталин первым вступал в полемику с Кагановичем: «Вы что говорите? Как вы смеете так говорить?» Но произносилось это тоном, поощряющим как бы возражения Сталину. В народе хорошо известен этот прием. Когда мать идет в другую деревню в гости и хочет, чтобы ее девочка или мальчонка пошли с ней, чтобы их там покормили, она кричит: «Не ходи, не ходи, чертенок!» и грозит ему пальцем. А когда никто не видит, манит его: «Иди за мной, иди». Он и бежит за ней. Я сам наблюдал такие картины в деревне. Сталин тоже начинал разносить Кагановича, что это он такое себе позволяет. Но видно было, что сказанное ему нравится. Сталин обычно возражал Кагановичу такими словами: «Что такое Ленин? Каланча. Что такое Сталин? Палец». А иной раз приводил такие сравнения, которые ни в какие записи не вмещаются!

Я много раз слышал повторение таких сравнений и бурное реагирование на сталинские утверждения со стороны Кагановича, которого это еще больше подогревало, и он настойчиво повторял свое, потому что видел, что у Сталина явно ложное возмущение. В этом Каганович был большой мастер. Он чувствовал, что Сталину нравится, а что нет. Вплоть до самой смерти Сталина все чаще возникал такой «спор» Кагановича со Сталиным. Никто из нас не вмешивался в этот спор. Думаю, что если бы Сталин официально согласился с Кагановичем и были бы предприняты шаги по смещению Ленина с прежнего пьедестала и постановки на него Сталина с заменой ленинизма сталинизмом, то никто бы не возразил. Хотя я убежден, что все внутренне возмущались бы.

Но Сталин чувствовал, что хотя все молчат, однако не поддерживают Кагановича. Сталин, безусловно, выделял Кагановича и считал, что именно он правильно оценивает роль и исторические заслуги Сталина. Не знаю, результат ли это старческого упадка сил и ослабленной мозговой деятельности Сталина или же это ослабление сдерживающих центров. Если раньше Сталин подавлял в себе такие мысли, то теперь они стали набирать силу, а Каганович хотел это ловко использовать. Однако этого не произошло. И очень хорошо, что не произошло.

Чтобы лучше понимать, в какой обстановке выслушивали мы, члены Политбюро, сталинские откровения, полезно будет заметить кое-что о самой этой обстановке, так как от этого во многом зависело восприятие нами сталинских слов.

В последние годы жизни у Сталина развился какой-то страх. Это я замечал по многим признакам. Например, когда мы ехали из Кремля после просмотра кинокартин на «ближнюю» дачу, то стали вдруг петлять по улицам и переулкам Москвы, пока проезжали довольно короткое расстояние от Кремля до западной дуги Москвы-реки и еще не выехали за Москву-реку. В машину со Сталиным обычно садились Берия и Маленков, а остальные рассаживались по своему выбору. Я чаще всего садился в одну машину с Булганиным.

Я спрашивал потом тех, кто садился со Сталиным: «Чего вы петляли по переулкам?» Они отвечали: «Ты нас не спрашивай. Не мы определяли маршрут. Сталин сам называл улицы». Он, видимо, имел при себе план Москвы и намечал маршрут, и когда выезжали, то говорил: повернуть туда, повернуть сюда, ехать так-то, выехать туда-то. Не надо быть умным, чтобы догадаться, что это он принимал меры, чтобы ввести в заблуждение врагов, которые могли бы покушаться на его жизнь. Он даже охране заранее не говорил, каким поедет маршрутом, и каждый раз менял маршруты. Чем это было вызвано? Недоверием ко всем и страхом за свою жизнь.

Потом мы злословили между собой, когда приезжали на «ближнюю» дачу, что там в дверях и воротах усиливались запоры. Появлялись всякие новые задвижки, затем чуть ли не сборно-разборные баррикады. Ну кто же может к Сталину зайти на дачу, когда там два забора, а между ними собаки бегают, проведена электрическая сигнализация и имеются прочие средства охраны? Мы считали, впрочем, что это все правильно: Сталин занимал такое положение, что для врагов советского строя был весьма «привлекательной» фигурой. Тут шутить было нельзя, хотя и подражать ему было бы тоже вредно. Тогда в Кремль никого из обычных граждан не пускали. Кремль был недоступен. То же самое можно сказать и о правительственных ложах в театрах. Абсолютно ни для кого они не были доступны, кроме тех лиц, которые шли туда вместе со Сталиным. Туда, где он сидел, никто и не входил без Сталина. И там тоже принимались все меры предосторожности.

Я был раз свидетелем такого факта. Сталин пошел в туалет. А человек, который за ним буквально по пятам ходил, остался на месте. Сталин, выйдя из туалета, набросился при нас на этого человека и начал его распекать: «Почему вы не выполняете своих обязанностей? Вы охраняете, так и должны охранять, а вы тут сидите, развалившись». Тот оправдывался: «Товарищ Сталин, я же знаю, что там нет дверей. Вот тут есть дверь, так за нею как раз и стоит мой человек, который несет охрану». Но Сталин ему грубо: «Вы со мной должны ходить». Но ведь это невероятно, чтобы тот ходил за ним в туалет. Значит, Сталин даже в туалет уже боялся зайти без охраны. Это, конечно, результат работы больного мозга. Человек сам себя запугал. Но тут, видимо, и Берия руку приложил.

Сталин с Берией изощрялись в убийствах людей, придумывали для того невероятные способы. Вот он и переносил все на себя: почему к нему не могут применить такие же методы люди, которые захотят его сжить со света? Думаю, что это его начало терзать. Его терзали те действия, которые он применял к людям, к которым он относился с недоверием. И все они были «враги народа». Слишком это вольное толкование, кто враг, а кто не враг. К сожалению, так было. И сейчас все это еще недостаточно разоблачено и заклеймено. Еще не разработаны те меры, которые могли бы послужить средствами предупреждения, чтобы такого не повторилось.

Так протекала жизнь в последние годы бытия Сталина. Я уже рассказывал, как он за обедом буквально ни одного блюда не мог откушать, если при нем кто-либо из присутствующих его не попробовал. У нас имелись излюбленные блюда, и повара хорошо их готовили. Харчо было очень вкусное. Его брали все подряд, и тут уж Сталин не сомневался. А что касается закусок, которые стояли на столе, то он выжидал, когда кто-то попробует. Выждет какое-то время и тогда сам тоже берет. Человек уже довел себя до крайности и людям, которые его обслуживали годами и были, безусловно, преданы ему, не доверял. Никому не доверял!

Под Новый год особенно все шло, как заведенная машина. Если же он нас вообще не вызывает день-два, то мы считали, что со Сталиным что-то случилось. Видимо, он заболел. Он страдал от одиночества, тяготился оставаться без людей, ему нужны были люди. Когда он просыпался, то сейчас же вызывал нас по телефону или приглашал в кино, или заводил какой-то разговор, который можно было решить в две минуты, а он его искусственно растягивал. Когда он нас приглашал к себе, то не всегда случалось пустое времяпрепровождение. Другой раз решались важные государственные и партийные вопросы. Но на это уходил небольшой процент времени, а потом требовалось как-то занять Сталина, чтобы он не страдал, не тяготился одиночеством, не боялся его.

Берия же все резче и резче проявлял в узком кругу лиц неуважение к Сталину. Более откровенные разговоры он вел с Маленковым, но случалось, и в моем присутствии. Иной раз он выражался очень оскорбительно в адрес Сталина. Признаюсь, меня это настораживало. Такие выпады против Сталина со стороны Берии я рассматривал как провокацию, как желание втянуть меня в эти антисталинские разговоры с тем, чтобы потом выдать меня Сталину как антисоветского человека и «врага народа». Я уже видел раньше вероломство Берии и поэтому слушал, ушей не затыкал, но никогда не ввязывался в такие разговоры и никогда не поддерживал их. Несмотря на это, Берия продолжал в том же духе. Он был более чем уверен, что ему ничто не угрожает. Он, конечно, понимал, что я неспособен сыграть роль доносчика. К тому же я знал, что Сталин и Берия значительно ближе, чем Сталин и Хрущев. Милые бранятся – только тешатся. Два кавказца между собой легче договорятся. И я думал, что тут провокация, желание втянуть меня в разговоры, чтобы потом выдать и уничтожить. Это провокационный метод поведения. А Берия был на это мастер, он был вообще способен на все гнусное. Булганин тоже слышал такие разговоры, и думаю, что Булганин тоже правильно понимал их.

Не знаю, насколько Берия позволял себе такие выражения в присутствии Молотова и Ворошилова. В присутствии Кагановича он, безусловно, этого не делал, потому что он Кагановича ненавидел и опасался, что тот все передаст Сталину. Каганович и сам обладал гнусным характером, но другим, подхалимским. Мы порою одергивали Кагановича, когда он нападал на Ворошилова или Молотова, когда почувствовал, что они потеряли доверие у Сталина и можно лягать лежачих. Это безопасно. А раз безопасно, значит, можно. Другой морали у него не было. Он уважал только того, от кого зависел и кто мог нанести ему удар.

Я подошел вплотную к последним дням жизни Сталина. Наверное, начну рассказ с того последнего дня, когда мы были у еще живого Сталина. Мы потом разъехались и больше с ним здоровым не встретились. А приехали, когда были вызваны известием, что он заболел, и провели с ним последние часы его болезни. Мы у него проводили время в последний субботний вечер, и он был в хорошем настроении, казался нам здоровым, и внешне ничто не вызывало какой-либо тревоги относительно такого конца, который наступил уже к утру. А сейчас скажу сразу, что как-то в последние недели жизни Сталина мы с Берией проходили мимо двери его столовой, и он показал мне на стол, заваленный горою нераспечатанных красных пакетов. Видно было, что к ним давно никто не притрагивался. «Вот тут, наверное, и твои лежат», – сказал Берия. Уже после смерти Сталина я поинтересовался, как поступали с такими бумагами. Начальник охраны Власик ответил: «У нас был специальный человек, который потом вскрывал их, а то так оставлять неудобно, а мы отсылали содержимое обратно тем, кто присылал».

Смерть Сталина

В феврале 1953 года Сталин внезапно заболел. Как это случилось? Мы все были у него в субботу. Происходило это после XIX съезда партии, когда Сталин уже «подвесил» судьбу Микояна и Молотова. На первом же Пленуме после съезда он предложил создать вместо Политбюро Президиум ЦК партии в составе 25 человек и назвал поименно многих новых людей. Я и другие прежние члены Политбюро были удивлены, как и кем составлялся этот список? Ведь Сталин не знал этих людей, кто же ему помогал? Я и сейчас толком не знаю. Спрашивал Маленкова, но он ответил, что сам не знает. По своему положению Маленков должен был принимать участие в формировании Президиума, подборе людей и составлении списка, но не был к тому допущен. Может быть, это сделал сам Сталин? Сейчас я по некоторым признакам предполагаю, что он при подборе новых кадров воспользовался помощью Кагановича. Внутри Президиума действовало более узкое Бюро. Президиум фактически и не собирался, все вопросы решало Бюро. Это Сталин выдумал такую, совершенно неуставную форму: никакое Бюро не было предусмотрено в уставе партии.

Для чего Сталин создал Бюро Президиума? Ему было, видимо, неудобно сразу вышибать Молотова и Микояна, и он сделал расширенный Президиум, а потом выбрал Бюро узкого характера. Как он сказал, для оперативного руководства. И туда ни Молотова, ни Микояна не ввел, то есть «подвесил» их. Я убежден, что если бы Сталин прожил еще какое-то время, то катастрофой кончилась бы жизнь и Молотова, и Микояна. Вообще же сразу после XIX съезда партии Сталин повел политику изоляции Молотова и Микояна, не приглашал их никуда, ни на дачу, ни на квартиру, ни в кино, куда мы прежде ходили вместе.

Но Ворошилов был избран в Бюро Президиума. Характерно для Сталина, что как-то, когда мы сидели у него за затянувшейся трапезой, он вдруг говорит: «Как пролез Ворошилов в Бюро?» Мы не смотрим на него, опустили глаза. Во-первых, что за выражение «пролез»? Как это он может «пролезть»? Потом мы сказали: «Вы сами его назвали, и он был избран». Больше Сталин эту тему не развивал. Однако его заявление понятно, потому что Ворошилова еще до XIX съезда он не привлекал к работе как члена Политбюро: никакого участия тот в заседаниях не принимал, документов не получал. Сталин же говорил нам в узком кругу, что подозревает Ворошилова как английского агента. Невероятные, конечно, глупости. А Молотова он как-то «заподозрил» в моем присутствии. Я находился на даче у Сталина, кажется, в Новом Афоне. И вдруг ему взбрело в голову, что Молотов является агентом американского империализма, продался американцам, потому что ездил, будучи по делам в США, в железнодорожном салон-вагоне. Значит, имеет свой вагон, продался! Мы разъясняли, что у Молотова никаких своих вагонов не могло быть, там все принадлежит частной железнодорожной компании. Вот какие затмения находили уже на Сталина в последние месяцы его жизни.

И вот как-то в субботу от него позвонили, чтобы мы пришли в Кремль. Он пригласил туда персонально меня, Маленкова, Берию и Булганина. Приехали. Он говорит: «Давайте посмотрим кино». Посмотрели. Потом говорит снова: «Поедемте, покушаем на ближней даче». Поехали, поужинали. Ужин затянулся. Сталин называл такой вечерний, очень поздний ужин обедом. Мы кончили его, наверное, в пять или шесть утра. Обычное время, когда кончались его «обеды». Сталин был навеселе, в очень хорошем расположении духа. Ничто не свидетельствовало, что может случиться какая-то неожиданность.

Когда выходили в вестибюль, Сталин, как обычно, пошел проводить нас. Он много шутил, замахнулся, вроде бы пальцем, и ткнул меня в живот, назвав Микитой. Когда он бывал в хорошем расположении духа, то всегда называл меня по-украински Микитой. Распрощались мы и разъехались.

Мы уехали в хорошем настроении, потому что ничего плохого за обедом не случилось, а не всегда обеды кончались в таком добром тоне. Разъехались по домам. Я ожидал, что, поскольку завтра выходной день, Сталин обязательно нас вызовет, поэтому целый день не обедал, думал, может быть, он позовет пораньше? Потом все же поел. Нет и нет звонка! Я не верил, что выходной день может быть пожертвован им в нашу пользу, такого почти никогда не происходило. Но нет! Уже было поздно, я разделся, лег в постель.

Вдруг звонит мне Маленков; «Сейчас позвонили от Сталина ребята (он назвал фамилии), чекисты, и они тревожно сообщили, что будто бы что-то произошло со Сталиным. Надо будет срочно выехать туда. Я звоню тебе и известил Берию и Булганина. Отправляйся прямо туда»[776]. Я сейчас же вызвал машину. Она была у меня на даче. Быстро оделся, приехал, все это заняло минут 15. Мы условились, что войдем не к Сталину, а к дежурным. Зашли туда, спросили: «В чем дело?» Они: «Обычно товарищ Сталин в такое время, часов в 11 вечера, обязательно звонит, вызывает и просит чаю. Иной раз он и кушает. Сейчас этого не было». Послали мы на разведку Матрену Петровну, подавальщицу, немолодую женщину, много лет проработавшую у Сталина, ограниченную, но честную и преданную ему женщину.

Чекисты сказали нам, что они уже посылали ее посмотреть, что там такое. Она сказала, что товарищ Сталин лежит на полу, спит, а под ним подмочено. Чекисты подняли его, положили на кушетку в малой столовой. Там были малая столовая и большая. Сталин лежал на полу в большой столовой. Следовательно, поднялся с постели, вышел в столовую, там упал и подмочился. Когда нам сказали, что произошел такой случай и теперь он как будто спит, мы посчитали, что неудобно нам появляться у него и фиксировать свое присутствие, раз он находится в столь неблаговидном положении. Мы разъехались по домам.

Прошло небольшое время, опять слышу звонок. Вновь Маленков: «Опять звонили ребята от товарища Сталина. Говорят, что все-таки что-то с ним не так. Хотя Матрена Петровна[777] и сказала, что он спокойно спит, но это необычный сон. Надо еще раз съездить». Мы условились, что Маленков позвонит всем другим членам Бюро, включая Ворошилова и Кагановича, которые отсутствовали на обеде и в первый раз на дачу не приезжали. Условились также, что вызовем и врачей. Опять приехали мы в дежурку. Прибыли Каганович, Ворошилов, врачи. Из врачей помню известного кардиолога профессора Лукомского[778]. А с ним появился еще кто-то из медиков, но кто, сейчас не помню. Зашли мы в комнату. Сталин лежал на кушетке. Мы сказали врачам, чтобы они приступили к своему делу и обследовали, в каком состоянии находится товарищ Сталин. Первым подошел Лукомский, очень осторожно, и я его понимал. Он прикасался к руке Сталина, как к горячему железу, подергиваясь даже. Берия же грубовато сказал: «Вы врач, так берите, как следует».

Лукомский заявил, что правая рука у Сталина не действует. Парализована также левая нога, и он не в состоянии говорить. Состояние тяжелое. Тут ему сразу разрезали костюм, переодели и перенесли в большую столовую, положили на кушетку, где он спал и где побольше воздуха. Тогда же решили установить рядом с ним дежурство врачей. Мы, члены Бюро Президиума, тоже установили свое постоянное дежурство. Распределились так: Берия и Маленков вдвоем дежурят, Каганович и Ворошилов, я и Булганин. Главными «определяющими» были Маленков и Берия. Они взяли для себя дневное время, нам с Булганиным выпало ночное. Я очень волновался и, признаюсь, жалел, что можем потерять Сталина, который оставался в крайне тяжелом положении. Врачи сказали, что при таком заболевании почти никто не возвращался к труду. Человек мог еще жить, но что он останется трудоспособным, маловероятно: чаще всего такие заболевания непродолжительны, а кончаются катастрофой.

Мы видели, что Сталин лежит без сознания и не сознает, в каком он состоянии. Стали кормить его: с ложечки давали бульон и сладкий чай. Распоряжались там врачи. Они откачивали у него мочу, он же оставался без движения. Я заметил, что при откачке он старался как бы прикрыться, чувствуя неловкость. Значит, что-то сознает. Днем (не помню, на какой именно день его заболевания) Сталин пришел в сознание. Это было видно по выражению его лица. Но говорить он не мог, а поднял левую руку и начал показывать не то на потолок, не то на стену. У него на губах появилось что-то вроде улыбки. Потом стал жать нам руки. Я ему подал свою, и он пожал ее левой рукой, правая не действовала. Пожатием руки он передавал свои чувства. Тогда я сказал: «Знаете, почему он показывает нам рукой? На стене висит вырезанная из “Огонька” репродукция с картины какого-то художника. Там девочка кормит из рожка ягненка. А мы поим товарища Сталина с ложечки, и он, видимо, показывая нам пальцем на картину, улыбается: мол, посмотрите, я в таком же состоянии, как этот ягненок».

Как только Сталин свалился, Берия в открытую стал пылать злобой против него. И ругал его, и издевался над ним. Просто невозможно было его слушать! Интересно впрочем, что как только Сталин пришел в чувство и дал понять, что может выздороветь, Берия бросился к нему, встал на колени, схватил его руку и начал ее целовать. Когда же Сталин опять потерял сознание и закрыл глаза, Берия поднялся на ноги и плюнул на пол. Вот истинный Берия! Коварный даже в отношении Сталина, которого он вроде бы возносил и боготворил.

Наступило наше дежурство с Булганиным. Мы и днем с ним приезжали на дачу к Сталину, когда появлялись профессора, и ночью дежурили. Я с Булганиным тогда был больше откровенен, чем с другими, доверял ему самые сокровенные мысли и сказал: «Николай Александрович, видимо, сейчас мы находимся в таком положении, что Сталин вскоре умрет. Он явно не выживет. Да и врачи говорят, что не выживет. Ты знаешь, какой пост наметил себе Берия?» – «Какой?» – «Он возьмет пост министра госбезопасности (в ту пору Министерства государственной безопасности и внутренних дел были разделены). Нам никак нельзя допустить это. Если Берия получит госбезопасность, это будет начало нашего конца. Он возьмет этот пост для того, чтобы уничтожить всех нас. И он это сделает!»

Булганин сказал, что согласен со мной. И мы стали обсуждать, как будем действовать. Я ему: «Поговорю с Маленковым. Думаю, что Маленков такого же мнения, он ведь должен все понимать. Надо что-то сделать, иначе для партии будет катастрофа». Этот вопрос касался не только нас, а всей страны, хотя и нам, конечно, не хотелось попасть под нож Берии. Получится возврат к 1937–1938 годам, а может быть, даже похуже. У меня имелись сомнения: я не считал Берию коммунистом и полагал, что он просто пролез в партию. У меня маячили в сознании слова Каминского[779], что во время гражданской войны, когда англичане оккупировали Баку, он был агентом их контрразведки, что это волк в овечьей шкуре, влезший в доверие к Сталину и занявший высокое положение. Сам Сталин тяготился им. Мне казалось, что были дни, когда Сталин боялся Берии[780].

На подобные мысли наталкивал меня и такой инцидент, хочу о нем рассказать. Как-то сидели мы у Сталина. Вдруг он смотрит на Берию и говорит: «Почему сейчас у меня окружение целиком грузинское? Откуда оно взялось?» Берия: «Это верные вам, преданные люди». – «Но отчего это грузины верны и преданы? А русские, что, не преданы и не верны, что ли? Убрать!» И моментально как рукой сняло этих людей. Берия был способен через своих людей сделать со Сталиным то, что проделывал с другими людьми по поручению того же Сталина: уничтожать, травить и прочее. Поэтому Сталин, видимо (если рассуждать за него), считал, что Берия способен сделать то же самое и с ним. Значит, надо убрать окружение, через которое Берия имеет доступ и в покои, и к кухне. В те дни Берия ходил как побитый.

Но Сталин не понимал по старости, что тогдашний нарком госбезопасности Абакумов докладывает ему обо всем уже после того, как доложит Берии и получит указания, как сообщить Сталину. Сталин думал, что он выдвинул свежего человека и тот делает только то, что велит Сталин. В ту же сторону раскрутилось «мингрельское дело». Сталин продиктовал тогда решение (и оно было опубликовано), что мингрелы связаны с турками, что среди них есть лица, которые ориентируются на Турцию. Конечно, чепуха! Я считаю, что тут имела место акция, направленная Сталиным против Берии, потому что Берия – мингрел. Таким образом, он готовил удар против Берии. Тогда много было произведено арестов, но Берия ловко вывернулся: влез в это дело как «нож Сталина» и сам начал расправу с мингрелами. Бедные люди. Тащили их тогда на плаху, как баранов.

Существовали и другие факты, которые свидетельствовали о вероломстве Берии, о недоверии Сталина к Берии. Итак, поговорили мы обо всем с Булганиным, кончилось наше дежурство, и я уехал домой. Хотел поспать, потому что долго не спал на дежурстве. Принял снотворное, лег. Только лег, но еще не уснул, услышал звонок. Маленков: «Срочно приезжай, у Сталина произошло ухудшение. Выезжай срочно!» Я сейчас же вызвал машину. Действительно, Сталин был в очень плохом состоянии. Приехали и другие. Все видели, что Сталин умирает. Медики сказали нам, что началась агония. Он перестал дышать. Стали делать ему искусственное дыхание. Появился какой-то огромный мужчина, начал его тискать, совершать манипуляции, чтобы вернуть дыхание. Мне, признаться, было очень жалко Сталина, так тот его терзал. И я сказал: «Послушайте, бросьте это, пожалуйста. Умер же человек. Чего вы хотите? К жизни его не вернуть». Он был мертв, но ведь больно смотреть, как его треплют. Ненужные манипуляции прекратили.

Как только Сталин умер, Берия тотчас сел в свою машину и умчался в Москву с «ближней» дачи. Мы решили вызвать туда всех членов Бюро или, если получится, всех членов Президиума ЦК партии. Точно не помню. Пока они ехали, Маленков расхаживал по комнате, волновался. Я решил поговорить с ним. «Егор, – говорю, – мне надо с тобой побеседовать». «О чем?» – холодно спросил он. «Сталин умер. Как мы дальше будем жить?» – «А что сейчас говорить? Съедутся все, и будем говорить. Для этого и собираемся». Казалось бы, демократический ответ. Но я-то понял по-другому, понял так, что давно уже все вопросы оговорены им с Берией, все давно обсуждено. «Ну, ладно, – отвечаю, – поговорим потом».

Вот собрались все. Тоже увидели, что Сталин умер. Приехала и Светлана. Я ее встретил. Когда встречал, сильно разволновался, заплакал, не смог сдержаться. Мне было искренне жаль Сталина, его детей, я душою оплакивал его смерть, волновался за будущее партии, всей страны. Чувствовал, что сейчас Берия начнет заправлять всем. А это – начало конца. Я не доверял ему, не считал уже его коммунистом. Я считал его способным на все, быстрым на расправу мясником и убийцей.

И вот пошло распределение «портфелей». Берия предложил назначить Маленкова председателем Совета Министров СССР с освобождением его от обязанностей секретаря ЦК партии. Маленков предложил утвердить своим первым заместителем Берию и слить два министерства, госбезопасности и внутренних дел, в одно Министерство внутренних дел, а Берию назначить министром. Я молчал. Молчал и Булганин. Тут я волновался, как бы Булганин не выскочил не вовремя, потому что было бы неправильно выдать себя заранее. Ведь я видел настроение остальных. Если бы мы с Булганиным сказали, что мы против, нас бы обвинили большинством голосов, что мы склочники, дезорганизаторы, еще при неостывшем трупе начинаем в партии драку за посты. Да, все шло в том самом направлении, как я и предполагал.

Молотова тоже назначили первым замом предсовмина. Кагановича – замом. Ворошилова предложили избрать председателем Президиума Верховного Совета СССР, освободив от этой должности Шверника. Очень неуважительно выразился в адрес Шверника Берия: сказал, что его вообще никто в стране не знает. Я видел, что тут налицо детали плана Берии, который хочет сделать Ворошилова человеком, оформляющим в указах то, что станет делать Берия, когда начнет работать его мясорубка. Меня Берия предложил освободить от обязанностей секретаря Московского комитета партии с тем, чтобы я сосредоточил свою деятельность на работе в ЦК партии. Провели мы и другие назначения. Приняли порядок похорон и порядок извещения народа о смерти Сталина. Так мы, его наследники, приступили к самостоятельной деятельности по руководству государством и партией.

Мои размышления о Сталине

Часто знакомые, товарищи или случайно встреченные мною люди, заводя беседу, спрашивают, пишу ли я мемуары. Я обычно отвечаю: «Нет». Они выражают сожаление и упрекают меня: мол, такие воспоминания будут очень нужны в будущем, чтобы лучше и глубже разобраться в жизни страны, партии, народа в тот период, когда я жил, работал, многие годы был близок к руководству, а потом входил в это руководство. Раньше, может быть, я этого не понимал и не брался за это дело. Но, видимо, люди все-таки правы, и я кое-что хочу записать дополнительно к рассказанному мною выше. Здесь я поставлю вопрос о Сталине в общей форме.

Многие спрашивают о Сталине как о человеке: и о его привычках, и о его стиле руководства. В головах ряда граждан царит путаница в вопросе о Сталине, потому что о нем говорят и доброе, и дурное. Так было и так будет, вероятно, со многими историческими личностями. Тем более что и в самой жизни у Сталина переплелось и то, и другое. Требуется разделение! И вот я хочу высказать свое мнение об общей роли Сталина во Второй мировой войне и о значении его руководства страною в тот период, а также ответить на трудный вопрос, что произошло бы, если бы Сталина вовсе не было. Этот вопрос самый тяжелый, и не только потому, что случившееся не переделаешь, но и потому, что не найдется судьи, который определил бы на точных весах, кто прав и кто не прав. Мои выводы основываются на длительном и тесном общении со Сталиным и перед началом войны, и во время войны, и после нее. Я мог наблюдать, как менялись с течением времени поведение Сталина, его оценка различных событий и своих действий, своей роли в войне. Я видел и слышал, как он поступал, что говорил в период поражений и в период побед.

Некоторые люди реагируют в первую очередь на то обстоятельство, что Сталин сделал много злого для партии и для народа, уничтожил много честных людей, даже героических, преданных делу партии, активных участников строительства социализма. А некоторые люди утверждают, что хотя это верно, но все-таки в той большой войне мы одержали победу главным образом потому, что нами руководил именно Сталин, а если бы не Сталин, то неизвестно, смогли бы мы справиться с врагом и победить его. С последней точкой зрения я никак не могу согласиться, независимо даже от моего взгляда на Сталина, независимо от того, каков Сталин, и какую он сыграл роль в организации отпора врагу, в разгроме гитлеровских полчищ. Независимо ни от чего не смогу согласиться с таким истолкованием событий потому, что это – рабская точка зрения.

Только рабам, которые не могут подняться с колен и взглянуть дальше головы господина, обязательно нужен кто-то, кто думал бы за них, все организовывал за них, на кого можно свалить в случае несчастья вину и кому можно приписать при удаче успехи. Это рабская психология. Она не только абсолютно несостоятельна, но и очень опасна. Это вообще не марксистская и не научная, а обывательская философия. Достаточно напомнить, что Сталин умер, а жизнь, борьба не прекратились, продолжаются, общество меняется, развивается, не стоит на месте.

Если начнется новая мировая война, то она будет еще более кровопролитной и потребует большего количества жертв, такого, которое трудно даже вообразить, потому что война требует жертв в геометрической прогрессии в соответствии с периодом, когда она ведется, и с вооружением, которым обладают армии. Сейчас вооружение атомное, ракетное. Одни потери имели место, когда люди сходились врукопашную и били один другого дубинками, позднее – копьями и секирами. Когда появились винтовки и пулемет, вообще скорострельное оружие, война потребовала гораздо больших жертв, потому что средства истребления стали более совершенными. Когда появились самолеты и авиабомбы, многие считали, что теперь война стала немыслимой, столько она потребует человеческих жизней! Но нет, разразилась очередная война, и в ней погибли десятки миллионов людей. Один Советский Союз потерял свыше 20 миллионов человек.

Если же начнется ракетно-ядерная война, то трудно даже сейчас себе представить, во что она выльется. Это будет не фронтовая война, то есть армии не будут стоять одна против другой. Война будет вестись и в глубоком тылу, на всей территории стран, охваченных ею, потому что сейчас доставка средств истребления уже не ограничена пространством, и можно обстреливать и уничтожить буквально весь земной шар.

Как же нам быть без Сталина? Кто теперь будет думать о нас? Кто станет организовывать армию, страну, промышленность? Ясно, что это глупые рассуждения. Народ был и остается главной силой. Конечно, роль личностей в истории человечества, включая организацию обороны, велика. Но обожествлять кого бы то ни было нельзя. И не только потому, что это извращает верную оценку, но и потому, что это размагничивает массы, притупляет их волю к победе, сковывает инициативу. Нет героя, он исчез, и что же, мы погибли? Конечно, это неправильно. Недаром поется: «Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой». Если загородиться, как щитом, каким-то героем, а потом, лишившись этого героя, вроде как обречь себя на гибель, то это будет просто вредно.

И все же, какой была роль Сталина, положительной или нет? При всей субъективной направленности его действий она была положительной в том смысле, что он оставался марксистом в основных подходах к истории, был человеком, преданным марксистской идее, все делал, что было в его силах, для победы дела рабочего класса, трудового народа, в данном случае – для разгрома гитлеровских орд. Таково было его субъективное желание. Иной вопрос, как он для этого поступал практически. Чем обернулись для страны его реальные поступки, я уже говорил. Тут и истребление командного состава, и истребление ядра большевистской партии. Уничтожены были прежде всего старые большевики ленинского поколения. Это ослабило или усилило нашу страну? Безусловно, ослабило.

После уничтожения того передового ядра людей, которое выковалось в царском подполье под руководством Ленина, развернулось далее повальное истребление руководящих партийных, советских, государственных, научных и военных кадров, а также миллионов рядовых людей, чей образ жизни и чьи мысли Сталину не нравились. Кто их истреблял? Сталин. Почему? Он считал, что это делается во имя идей партии, во имя нового общества. Он не доверял всем этим людям. Некоторые из них, конечно, перестали поддерживать его, когда увидели, куда он нас тащит. Сталин понял, что есть большая группа лиц, настроенных к нему оппозиционно.

Оппозиционные настроения – это еще не значит антисоветские, антимарксистские, антипартийные настроения. Нет, просто эти люди хотели замены Сталина в руководстве. Но этого хотел еще Ленин. Следовательно, это не антиленинцы, а люди, которые стояли на позициях Ленина, считая, что Сталин по своему характеру не может долее пребывать на прежнем посту и его следует заменить. Коммунисты, которые на XVII съезде партии проголосовали против Сталина, хотели выполнить именно то, что Ленин рекомендовал в своем завещании.

Сталин уничтожил их. Почему? Потому что он себя считал незаменимым, тем единственным человеком, который действительно является марксистом и имеет право на руководство страной. Добавлялась также его неуемная жажда власти. Но это как раз и есть те черты характера, о которых говорил Ленин в предсмертном завещании: способность злоупотреблять самой властью. И Сталин злоупотребил властью во вред Советскому Союзу и коммунистам во всем мире. Он нанес удар по марксистско-ленинским кадрам не только внутри своей страны, но и по братским партиям, по Коминтерну, по всем, кого он подозревал, что они могут сочувствовать несогласным с ним. И они тотчас стали анитимарксистами, контрреволюционерами и «врагами народа».

Он выдумал и продвинул в жизнь такое пугало, и оно сыграло свою роль. Враги народа! Вредители! Он запугал и запутал людей, которые беспредельно верили ему, верили, что он делает все на благо партии и народа. Конечно, трудно было разобраться. Ведь раньше действительно существовали и враги революции, и враги трудового народа, и вредители. Но это были не те люди, против которых он направил меч и тем самым ослабил страну, партию и армию, дав возможность врагу нанести огромный урон Советскому Союзу. Если бы Сталин так не поступил, то (я абсолютно убежден) наша армия имела бы достаточно сил и средств, чтобы разгромить врага еще на границе, коль скоро он осмелился бы напасть на нашу страну. О таком исходе усиленно шла болтовня во времена наркома Ворошилова и «Ворошиловских стрелков»: «Ни пяди земли врагу! Ни шагу назад! Если война будет навязана, то она будет вестись на территории противника!» А что потом получилось, все знают.

Конечно, Сталин хотел победы. Но когда он увидел результаты своего «труда» по уничтожению кадров, увидел, что армия обескровлена и ослаблена, а люди, которые пришли к ее руководству, недостаточно опытны, недостаточно подготовлены и не умеют командовать; и даже ранее того, когда он увидел, что наша армия получила достойный отпор от маленькой Финляндии, что ее замечательный, героический народ мужественно защищал свою страну и нанес нам большой урон; когда Сталин все это увидел, у него появился какой-то физический, животный страх перед Гитлером. И он все делал, чтобы ублажить Гитлера. Но у Гитлера имелись свои планы. Гитлер поставил целью жизни уничтожить большевизм. И поэтому умаслить его, уговорить отказаться от войны было невозможно. Тут воля Сталина была парализована волей врага.

Я часто вспоминаю рассказ Берии о поведении Сталина, когда ему доложили о начале войны. Сначала он не хотел в это поверить и цеплялся за надежду, что это провокация, приказывал даже не открывать огня, надеялся на чудо, пытался спрятаться за собственные иллюзии. Затем военные доказали ему, что прятаться поздно, и ему пришлось поверить, что действительно началась война с Германией. Ему стали докладывать о победоносном продвижении гитлеровских войск. Тут-то открыто проявилось то, что он скрывал от всех – его панический страх перед Гитлером. Сталин выглядел старым, пришибленным, растерянным. Членам Политбюро, собравшимся у него в кабинете, он сказал: «Все, чего добился Ленин и что он нам оставил, мы про… Все погибло». И, ничего не добавив, вышел из кабинета, уехал к себе на дачу, а потом некоторое время никого не принимал.

Берия рассказывал, что все остались в растерянности. Но потом решили наметить некоторые практические мероприятия. Ведь шла война, надо было действовать. Обсудив дела, они решили сами поехать к Сталину. Сейчас не помню, кто туда поехал кроме Берии, но он был не один. Сталин принял их, и они начали убеждать его, что еще не все потеряно, что у нас большая страна, мы можем собраться с силами и дать отпор врагу, убеждали его вернуться к руководству и возглавить оборону страны. Сталин согласился, вернулся в Кремль и опять приступил к работе, выступил по радио. Это было его знаменитое выступление 3 июля 1941 года. Но еще долгое время он не подписывал сам никаких директив. На всех верховных документах стояла подпись: «Ставка». А он начал подписываться как Верховный главнокомандующий только тогда, когда наши войска стали оказывать серьезное сопротивление фашистам. Вот что рассказал Берия о состоянии Сталина в начале войны.

Конечно, с таким настроением трудно было решительно предпринять что-либо, чтобы сдержать агрессивность Гитлера. Если бы Сталин умер к началу Второй мировой войны, то есть в 1939 году, то и Великая Отечественная война могла пойти по другому руслу. Страна лучше подготовилась бы к ней. А так он все взял на себя и ошибся. Трудно даже приблизительно оценить то зло, которое он принес стране. Он подчистую уничтожал все, что, как он считал, ему сопротивлялось. Смотрел, бывало, на близкого человека и говорил ему: «Что это у вас глаза бегают?» Имелись случаи, когда после этого люди кончали свою жизнь. Все зависело от его настроения. Не существовало никакого суда, никакого следствия, никакого настоящего разбирательства. С людьми расправлялись подготовленные им опричники, которые бросались на любого, достаточно было Сталину шевельнуть в ту сторону мизинцем. И он так привык к этому, что после войны говорил, когда решил расправиться с Тито: «Пальцем пошевелю, и не будет Тито». С Тито у него не вышло. Но внутри страны он загубил, уничтожил миллионы людей.

Так что, если все суммировать и подвести итоги, убежден: если бы Сталина не было, то война развивалась бы для нас удачнее. Ведь в истории много было войн. Наполеон тоже напал на Россию, подготовив огромную армию, и тоже напал вероломно. Не раз случались войны, начинавшиеся вероломным нападением. В 1812 году Александр I (нужно отдать ему должное), сам ли он пришел к разумному решению или ему посоветовали, оставил фронт и уехал в Петербург, назначив позднее командовать Кутузова. Кутузов был уже старик, который засыпал на заседаниях Военного совета. Но ему верил народ, и он знал общую верную линию. Народ все сделал для того, чтобы изгнать французов, и добился этого под руководством Кутузова. К счастью для страны и для Кутузова как главнокомандующего, тогда средства связи были слишком ограничены, и Александр I, приехав в Петербург, был физически лишен возможности вмешиваться непосредственно в дела командования. Но в наше время Сталин, находясь в Москве, имел возможность напрямую вмешиваться во все, и подчас его вмешательство стоило многих жизней на фронте. А в конце концов мы под руководством Сталина одержали победу, но с чересчур большими жертвами, неимоверными потерями. Без Сталина враг явно был бы разгромлен с меньшими потерями.

Если случится воевать в будущем, то при правильном использовании ресурсов страны, при правильной организации работы по подготовке к войне и новая война окажется для нас победной. Возможно также, что наша мощь заранее поможет избежать войны. Каждая страна имеет разведку и информирована более или менее о вооружении и общем состоянии своего противника. Перспектива столкновения с хорошо подготовленной армией охлаждает любые горячие головы. Я не могу сказать, что можно исключить войну вообще. Это вопрос классовый. Пока существуют классы, существует и возможность войны. Поэтому готовиться к войне нужно. Но если партия правильно понимает свою задачу, связана с массами, умеет организовать массы, промышленность и сельское хозяйство, то она может и должна добиться того, чтобы любая война была гибельной для той стороны, которая нападет на Советский Союз.

Тут я еще раз повторяю, что нам неприемлема рабская психология: вот родился Сталин, и мы вручаем ему свою судьбу. Тогда получается, что если он умер и страна обезглавлена, то она лишилась какого-то корня, на котором все держалось. Это глупо! Был Маркс и был Ленин, а он неровня Сталину. То был действительно вождь, который предвидел все на много лет вперед. Он, вместе с Плехановым заложив основы партии, организовал борьбу рабочего класса в России. Да, так и получилось, что он гениально все предопределил. А жил он совсем мало, но успел провести страну через гражданскую войну, во время которой выросли герои. Это были люди энтузиазма, они жили идеями Ленина, сами порою не разбираясь глубоко в сути дела. Но они хотели победы народа и верили, что Ленин стоит за народ, против буржуев и помещиков. И народ под руководством Ленина одержал победу над врагами революции.

Потом Ленин определил дальнейшее развитие нашей страны, ее промышленности и культуры. К сожалению, он очень рано умер. Народ его оплакивал, но страна-то выжила и двигалась вперед. Мы перестроили хозяйство, образование, культуру, добились многого. Если бы Сталин не нанес вреда СССР, когда начал истреблять кадры, наше продвижение вперед было бы еще успешнее. Начало такой войне с народом было положено в 1934 году, когда был убит Киров. Он был убит, я в этом убежден, по заданию Сталина, для того чтобы встряхнуть народ, запугать его: вот, дескать, враг протянул свои щупальца и убил Кирова, теперь угрожает всему руководству страны и партии.

Народ поверил во «врагов» и поддерживал тирана, который по собственному выбору, как в стаде баранов, выбирал и резал людей, кого открыто, а кто просто исчезал без следа. Разве это действия настоящего марксиста? Это поступки деспота или больного человека. Получилось, что во имя революции, во имя народа он истреблял цвет народного руководства и партии и даже сами народные массы. Подобным действиям не может быть оправдания. Произошло страшное дело, а сейчас некоторые доказывают, что только такой человек привел нас к победе, а если бы его не было, то мы могли бы погибнуть. Нет, нет и нет! Я не согласен, это рабское понимание вещей противоречит марксистско-ленинскому учению. И очень жаль, что некоторые наши крупные политические, научные и военные деятели впадают в такую ошибку.

С другой стороны, Сталин оставался в принципе (а не в конкретных поступках) марксистом. И, если исключить его болезненную подозрительность, жестокость и вероломство, оценивал ситуацию правильно и трезво. Он сам не раз в моем присутствии клеймил раболепство, говорил: «Философия противопоставления героических личностей толпе – это эсеровская философия. Люди, которые стоят на таких позициях, не марксисты. А мы верим в массы, в народ, который сам всегда выделяет в нужное время своих вождей». Только слова у него расходились с делами. Поэтому, говоря о ходе истории, надо придерживаться фактов, сопоставлять их, ничего не замалчивая, и тогда роль каждой личности на том или ином этапе будет ясна. Я хочу придерживаться именно этого принципа, хотя подчас это трудно, потому что восприятие событий каждым человеком поневоле субъективно.

Когда умер Сталин и мы остались без него, мы вначале оплакивали свое положение, находясь в состоянии психологического шока. Не все знали, что нам делать, как у нас все пойдет без Сталина. Зато ликовал Берия. Большинство в составе руководства оценивало его как зловещую фигуру. Все знали о его скверном влиянии на Сталина. И все же не Берия выдумал Сталина, а Сталин выдумал Берию. До Берии был в НКВД Ягода. Из него Сталин сделал преступника, руками его людей убив Кирова. После Ягоды был Ежов, Сталин сделал и из него убийцу. После Ежова пришел Берия и потом вместе с ним Абакумов, человек нисколько не лучше Берии, только глупее. Берия же был из них всех наиболее опасен, потому что он был умен и обладал большими способностями организатора. Тем не менее мы справились с положением, вышли из шока, вызванного смертью Сталина, и дела у нас пошли значительно лучше, чем при Сталине. Однако тут я заговорил уже о послевоенных делах.

Возвращаясь к предвоенному времени, вновь напомню, что мы начали войну при недостатке вооружения и с неотмобилизованной, не полностью подготовленной армией, хотя именно Сталин лучше всех знал, что война неизбежна. Но он был парализован Гитлером, как кролик – удавом, боялся всякого внешне заметного решительного шага по укреплению границы, считая, что Гитлер может это расценить как нашу подготовку к нападению на него. Он так и сказал нам, когда мы с Кирпоносом предложили мобилизовать колхозников для рытья вдоль границы противотанковых рвов и прочих укреплений. Сталин заявил, что это будет провокацией, это делать нельзя. Значит, хотя Сталин был убежден, что Гитлер нападет на нас, он понадеялся, что ему, может быть, удастся отвести удар от страны. Чем это кончилось, всем известно. И удар не отвел, и страну подставил.

Точка зрения, что только личность Сталина вывела страну из кризиса, созданного войной, и что армия победила в результате гениального руководства Сталина, полностью несостоятельна. Армия победила бы и без Сталина, и даже с меньшими потерями. Ведь наша армия боролась за свою землю, за свой народ, за свою жизнь, за свое будущее, а вовсе не за Сталина. Лозунг «За Сталина!»[781] – это результат неправильного восприятия вещей, настойчиво продвигавшийся в жизнь по политическим соображениям.

Сталин сам преувеличивал свою роль и воспитывал людей в подхалимском духе, осуждая при этом в узком кругу идею возвеличивания своей личности. Хотя тут же не особенно мешал Кагановичу, который за сталинским столом всегда твердил: «Вот Сталин! Сталин то, Сталин это, без Сталина мы ничто». Тут обычно Сталин поднимал голос и говорил, что это эсеровская точка зрения, и сам же побуждал Кагановича на еще большую «активность».

Я искренне сожалею о тех, кто по своему недопониманию верит, что без Сталина мы не добились бы никаких хороших результатов. Такая незрелость общественного сознания может в будущем привести к вредным рецидивам. Никто не должен рассчитывать, что народ забывает о потерях, о зле, случившемся по воле былых руководителей. Хотя некоторым «забывчивость» пришлась бы по нраву. Много написано о Чингисхане. Мао Цзэдун, например, называл его героем[782]. Много написано положительного о Наполеоне, несмотря на то, что он загубил сотни тысяч людей. Все они государственные убийцы. Они организовывали на войну народ, организовывали свои армии и вели их на смерть ради своих интересов. Это не те убийцы, которые ночью с кинжалом и револьвером убьют одного-двух людей, чтобы ограбить их. Нет, такие люди грабили целые народы, наносили вред всему человечеству. Надо вести верную воспитательную работу в осуждение этого, правильно ориентировать молодежь, воспитывать народ в духе правильного понимания роли личностей в истории, их ответственности перед историей и славить не убийц и тиранов, а созидателей мирной жизни.

Хочу теперь рассказать о тех людях, которые жили идеями марксизма-ленинизма и отдавали все свои силы для утверждения этих идей. Как могло случиться, что наши лучшие люди, которые прошли вместе с Лениным великий путь от создания партии большевиков до свершения Октябрьской революции, погибли как «враги народа», как враги партии, как враги идей социализма и коммунизма? Неужели Ленин не смог разобраться, когда подбирал этих людей и работал с ними? Неужели это была ошибка Ленина? Конечно, и великие люди могут ошибаться. Был у нас в партии провокатор от охранки Роман Малиновский[783], человек, который тоже пользовался доверием Ленина. Существовали и другие провокаторы. Но их подсылали жандармы. Люди же, о которых я говорю, прошли путь настоящей борьбы вместе с Лениным и показали себя и до, и после революции преданными делу коммунистической партии. И именно они были замучены, погибли, были уничтожены без суда и следствия в сталинское время. Некоторых из них вроде бы судили, но это был шемякин суд, который все делал так, как ему было приказано. То был суд, творивший расправу в угоду одной личности.

Постараюсь объективно осветить этот сложный вопрос, рассказав, как я понимал происходящее и что мне стало известно уже после смерти Сталина. После XX съезда КПСС была создана комиссия, которая специально занималась изучением этого вопроса. О результатах расследования она докладывала мне как первому секретарю ЦК партии. Что же выяснилось? Почему Сталин, который тоже был близок к Ленину и тоже вместе с Лениным и под руководством Ленина занимался подготовкой торжества марксистско-ленинских идей, оказался таким несостоятельным в своих поступках? Как связать одно с другим? Может быть, Сталин переродился и вообще выступил против идей социализма, а потому и губил его сторонников? Вовсе нет. Сталин оставался в принципе верен идеям социализма. Но по своему характеру он был диктатором, был человеком, который не слушал и не хотел слушать никого, кроме самого себя. Тут особенность его личности. Если такая особенность присуща маленькому человеку, страдают семья и соседи. Если же она свойственна лицу, занимающему высокое положение, страдают массы.

Люди хотели мыслить, обсуждать, советоваться. Это нормально. Но если оказывалось, что их рассуждения не совпадали с пониманием дела Сталиным, то начиналась естественная борьба идей. При обычном состоянии общественных отношений идет спор. Но в результате особенностей характера Сталина такие люди становились личными врагами Сталина, а своих врагов он называл врагами социализма. Врагов же надо уничтожать. И он их уничтожал. Некоторые люди говорят: «Ведь Сталин выступал за революцию, за коммунизм, как же он мог такое проделать?» Другие сомневаются, что злоупотребления были санкционированы Сталиным. Дескать, в них виновны Ягода, Ежов, Берия, Абакумов и их присные.

Подобные рассуждения несостоятельны, потому что ни Ежов, ни Берия не толкали сами Сталина на такой путь. Не они подбирали себе шефа, а шеф подбирал подручных по своему вкусу. Если бы Сталину не были угодны Ежов или Берия, он легко мог их заменить, это для него не составляло никаких затруднений. Сталину же нужны были и Ягода, и Ежов, и Берия, и Абакумов, чтобы спрятать концы в воду, он выдвинул Ежова и уничтожил Ягоду, выдвинул Берию и его руками уничтожил Ежова. Тем самым он считал, что теперь все его личное участие в том, что творили эти Малюты Скуратовы[784], навсегда спрятано. Сначала все было свалено на «ежовщину». На смену пришла «бериевщина», потому что Берия продолжал то же дело и с такой же свирепостью и зверством, как Ежов. Берию Сталин убрать не успел. Сам помер.

С чего же все началось? Почему Сталин вообще встал на этот путь? Ведь в первые годы после смерти Ленина Сталин пользовался в своей борьбе еще партийными методами. Да, шла борьба, существовала оппозиция, проводились дискуссии, велись диспуты. Они проходили жестко, но укладывались в нормы партийной жизни. Членам партии давалась возможность разобраться в разных точках зрения, выслушать ту и другую сторону, того или другого вождя, и каждый член партии мог определить свое отношение к ним. В этих спорах побеждал Сталин, и партия его поддерживала. Конечно, люди, которые терпели поражение, озлоблялись и были недовольны Сталиным.

И вот мы дожили до созыва XVII партийного съезда. Я помню его. Я участвовал во всех партийных конференциях и партийных съездах начиная с XIV партконференции (за исключением XVI съезда, на котором я не был избран делегатом, ибо учился в Промышленной академии, но присутствовал на его заседаниях). Перед XVII съездом развернулась дискуссия, в ходе которой, как всегда, внутри партии обсуждались тезисы отчетного доклада, чтобы подготовить членов партии к правильному пониманию решений, которые должны быть приняты на съезде. Тот съезд был особым съездом в том смысле, что к 1934 году уже не было никаких оппозиционных течений в партии[785]. Вопросы индустриализации и коллективизации сельского хозяйства уже были не темой дискуссии, а основой практической деятельности партии и народа. Поэтому сам съезд протекал очень хорошо.

Когда выдвигались кандидаты в члены ЦК, моя кандидатура тоже была предложена. Я переживал особое чувство, когда шло голосование, и я тоже наряду с другими получил бюллетень выборщика. Помню, как Каганович сказал мне, что следует проголосовать против некоторых кандидатов, выставленных в состав ЦК. Он назвал, кажется, Молотова, Ворошилова и еще кого-то и объяснил это тем, что какие-то делегаты могут проголосовать против Сталина, поэтому надо, чтобы не получилось, будто другие люди соберут больше голосов, чем Сталин. Чтобы всех в какой-то степени уравнять, надо проголосовать и против них. Мне трудно сказать, поручил ли Сталин такое Кагановичу или же Каганович действовал по собственному разумению.

Когда я получше узнал Кагановича, то потом думал, что тот мог сделать это и из собственных интересов: если другие не получат больше голосов, чем Сталин, это во всех отношениях полезно Кагановичу, так как они не получат больше голосов, чем сам Каганович. Были розданы бюллетени, все разошлись по уголкам зала, просматривали списки и вычеркивали, кого хотели. Но некоторые шли прямо к урнам для голосования и сразу опускали бюллетени. Я видел, Сталин демонстративно подошел к урне и с ходу опустил туда бюллетень. Он на него даже не посмотрел. Удивительного тут ничего нет, потому что списки еще раньше были не только просмотрены Сталиным, но и одобрены им. Зачем ему тратить время и еще раз просматривать их? Ведь имелись люди, которые следили за тем, чтобы, кроме намеченных, никто не попал в списки.

Кончился перерыв. Счетная комиссия завершила свое дело. Собралось заседание, чтобы заслушать ее отчет о результатах выборов. Это была торжественная и напряженная минута. Я даже не знаю, чего там было больше: торжественности или волнения, особенно для тех, кто был выдвинут в состав руководящих органов. Может быть, я передаю лишь собственное настроение, но думаю, что другие тоже волновались. Председатель счетной комиссии попросил убрать карандаши и блокноты и ничего не записывать, а только слушать. Он объявил, что на съезде присутствует столько-то делегатов и что столько-то из них приняло участие в голосовании. После этого начал перечислять по алфавиту, кто и сколько получил голосов «за». Дошли до Сталина. Я прикинул: он недополучил шесть голосов. Подошла очередь моей фамилии. Объявили. Вышло, что я тоже недополучил шесть голосов. То есть шесть делегатов вычеркнули мою фамилию. Я шутил сам с собой: тебе дали шесть и Сталину – тоже шесть червяков (как говорили тогда).

Я впервые выдвигался в состав ЦК. По возрасту и по партийному положению я даже не претендовал на это. Такое выдвижение казалось мне слишком высоким. И я был очень доволен, что избран в состав ЦК, а шесть контрголосов меня нисколько не беспокоили, тем более на фоне того, что Сталин тоже получил шесть против. Я возмущался лишь тем, что кто-то голосовал против Сталина. Вот как проходили те выборы. А почему я подробно на них остановился, станет яснее из дальнейшего.

Кончился съезд. Все разъехались по местам и принялись за работу. Работали мы тогда с огромным энтузиазмом. Каждый (я сужу по себе) жил не личной жизнью, а жизнью партии, интересами народа. На деньги мы не обращали внимания. Мы смотрели на это так: лишь бы не подохнуть с голоду. Все остальное было подчинено интересам дела, а себе мы отказывали в самом необходимом. Сейчас это для некоторых бюрократов, наверное, звучит странно. Но это правда. Когда до революции я работал слесарем и зарабатывал свои 40–45 рублей в месяц, то был материально лучше обеспечен, чем когда работал секретарем Московского областного и городского комитетов партии. Я не жалуюсь, а просто иллюстрирую, как мы тогда жили. Мы жили для дела революции, ради будущего коммунизма, все и вся было у нас подчинено этому. Нам было трудно. Но мы помнили, что первыми в мире строим социализм и поэтому должны затянуть ремешки потуже, с тем чтобы выделить больше средств на индустриализацию страны. Иначе главная идея революции погибнет, и враги нас задушат. Какое же это было прекрасное время! Никакие материальные трудности не шли ни в какое сравнение с великой идеей, которой мы честно служили!

Мне было особенно приятно работать в условиях Москвы, большого столичного города. С городским хозяйством я раньше не соприкасался. Для меня было столько нового и столько интересного и в хозяйстве, и в людях, с которыми приходилось общаться, обсуждать и решать различные вопросы жизни и перестройки города Москвы. Это была увлекательная работа, и я отдавался ей целиком. Домой приходил ночевать довольно поздно, а уходил очень рано. Но в те дни, о которых я рассказываю, обычное их течение было внезапно нарушено в начале декабря 1934 года, когда раздался телефонный звонок и я услышал голос Кагановича: «Немедленно приезжайте в Кремль и заходите в приемную Сталина». Там мне сообщили, что убит Киров. Его убийцами были названы троцкисты, завербованные иностранной разведкой. Нам было ясно, что Кирова убили враги революции, враги Советского Союза. Поэтому прозвучавший из уст Сталина призыв к бдительности был для нас естественным.

Массовые репрессии развернулись вскоре. Сталин всех людей, с ним не согласных, назвал «врагами народа», которые-де хотели вернуть старые порядки, в чем «враги народа» сомкнулись с международной реакцией, после чего и погибли несколько сот тысяч честных людей. Тогда каждый жил в страхе. Каждый ожидал, что вот-вот к нему постучат ночью, и этот стук окажется роковым. Не случайно Гамарник[786], когда к нему постучались ночью, застрелился. Потом его самоубийство послужило для Сталина основанием утверждать, что это был неразоблаченный враг, который понял, что до него добрались, и, не желая отдаться в руки правосудия, застрелился. А если бы он отдался? Его бы все равно пристрелили. Гамарник был умный человек, понимал, что его ждет. Его реабилитировали после XX съезда партии, как и многих других.

Но перед тем, как на XX съезде был поставлен вопрос о реабилитации невинных и о культе личности Сталина, в Президиуме ЦК прошла большая борьба. Категорически против постановки такого вопроса были Молотов, Ворошилов и Каганович. Это меня не удивляло, потому что эти люди, особенно Молотов и Ворошилов, вместе со Сталиным отвечали за все беззакония. Я убежден, что Сталин советовался с ними, и они вместе принимали решения. Безусловно, не по всем кандидатурам, обреченным на уничтожение, у них имелось единое мнение. Но они были едины в направленности самого мероприятия – варварского уничтожения членов партии. Они же были авторами лозунгов о пресловутой борьбе с «врагами народа».

Когда мы создали комиссию, которая стала подробно изучать документы, связанные с репрессиями, обнаружилась среди прочих записка Ежова Молотову. В ней перечислялись фамилии жен ряда врагов народа, предлагалось выслать их из Москвы. Молотов наложил резолюцию: «Расстрелять». И они были расстреляны. Это же ужасная вещь: даже НКВД пишет, что их надо только выслать, следовательно, за ними нет никакого преступления. Этот документ, как и ряд иных, подтверждал, что Молотов наравне со Сталиным полностью отвечал за произвол, за допущенные убийства. Так уничтожались неугодные Сталину люди, честные члены партии, безупречные труженики, прошедшие школу революционной борьбы под руководством Ленина. Это же чистейший произвол. И это все надо теперь простить и забыть? Никогда!

Еще раз о Берии

Я уже неоднократно говорил о Берии, но преимущественно в связи с какими-то не полностью касавшимися его событиями или в связи с другими людьми. А сейчас хочу рассказать специально о Берии, его роли и влиянии на жизнь советского общества. В процессе нашего знакомства и частых встреч с ним постепенно выявлялась и становилась для меня более понятной и его политическая физиономия. В первое время нашего знакомства он производил на меня очень хорошее впечатление. Мы с ним на пленумах ЦК всегда сидели рядом, обменивались мнениями, иной раз шутили, как бывает между людьми, которые поддерживают хорошие отношения.

А потом началось! Но тоже не сразу. Когда Сталин высказал мысль, что надо заменить наркома внутренних дел Ягоду, поскольку тот не справляется, он назвал взамен Ежова. Ежов был начальником по линии кадров в ЦК партии. Я его хорошо знал. С 1929 года, когда я поступил учиться в Промышленную академию, и особенно после того, как меня избрали там секретарем партийной организации, Ежов стал в какой-то степени моим руководителем, потому что Промышленная академия находилась в ведомстве отдела кадров ЦК и подчинялась напрямую ЦК через Ежова. Ему я как парторг и докладывал о положении дел в Промышленной академии. Если проходили мобилизации слушателей академии для посылки на места, сбора материалов или проведения какой-нибудь политической кампании, то это делалось ЦК тоже напрямую через меня, и никто (имеются в виду ведомство по делам высшей школы или Московский партийный комитет) не обладал правом распоряжаться у нас, брать людей для проведения той или иной политической кампании и пр. Все делалось только с разрешения ЦК. Так создались условия, когда я более или менее часто стал встречаться с Ежовым. Он производил на меня хорошее впечатление, был внимательным человеком. Я знал, что Ежов – питерский рабочий и с 1917 года являлся членом партии. Это считалось высокой маркой – питерский рабочий!

Когда Ежов был выдвинут в НКВД, я еще не знал глубоких мотивов этой акции и внутренней аргументации Сталина. Я-то лично неплохо относился к Ягоде и не видел, не чувствовал прежде какой-то антипартийности в его действиях. Но был назначен Ежов, и репрессии еще больше усилились. Началось буквальное избиение и военных, и гражданских, и партийных, и хозяйственных работников. Наркомат тяжелой промышленности возглавлял Орджоникидзе, Наркомат путей сообщения – Каганович. Там шли повальные аресты людей. Между прочим, Ежов был в дружеских отношениях с Маленковым и вместе с ним работал. Так что последний не стоял в стороне от «Ежовщины».

Начало 1938 года… Сталин вызвал меня и предложил поработать на Украине: сказал, что Косиор там не справляется. Я к Косиору относился с большим уважением. Знал его, когда еще впервые работал на Украине: он стал генеральным секретарем ЦК КП(б)У после Кагановича, в 1928 году. Каганович ушел в ЦК ВКП(б), а Косиор пришел на его место. Когда в 1929 года я подал заявление с просьбой откомандировать меня на учебу в Промышленную академию, то меня принимал по этому вопросу уже Косиор. А когда Сталин сказал мне, чтобы я заменил Косиора, на меня это подействовало плохо. Я высоко ценил Косиора и считал, что мне заменить его никак невозможно, что я еще не дорос до такого уровня. Да и национальный вопрос тоже играл роль. Я, конечно, работал раньше на Украине и даже в Киеве. Правда, тогда правительство УССР находилось еще в Харькове. Но все равно: как русский человек я испытывал некоторую неловкость. Ко мне по-доброму относились украинцы, и коммунисты, и беспартийные, однако я постоянно чувствовал тот свой недостаток, что не мог выступать на украинском языке. И я ответил Сталину: «Вряд ли целесообразно посылать туда русского человека». Однако Сталин доказывал, что русский ничем не хуже поляка. Есть же на Украине поляк Косиор, почему должен быть хуже русский?

Я очень волновался, что не справлюсь. Но не отрицаю, это предложение льстило мне: такой высокий пост мне доверяет Центральный Комитет партии! И я поехал. Косиор сдал мне дела, я принял. Он уехал и был назначен к Молотову заместителем председателя Совнаркома СССР. Прошло какое-то время, и в конце 1938 или в начале 1939 года вдруг возник вопрос о назначении меня тоже заместителем у Молотова. Сначала мне об этом позвонил Молотов, а потом сказал и Сталин, когда я приехал в Москву: «Вот, Молотов настаивает, чтобы взять вас к нему заместителем. Видимо, надо уступить Молотову. Как вы смотрите?» Я просил не делать этого: только что прижился в Киеве, украинцы меня вроде бы признали, отношения сложились хорошие. Самый главный довод состоял в том, что мы идем к войне, а я более или менее знал Украину, если сейчас туда придет новый человек, ему будет сложнее все организовывать, коль скоро разразится война. Поэтому мой уход вряд ли будет в интересах дела, а в Москву легче подобрать другого человека. Сталин согласился на заседании Политбюро: «Давайте прекратим этот разговор, пускай Хрущев остается на Украине».

В 1938 года Сталин поднял вопрос, что надо было бы «подкрепить» Ежова, дав ему первого заместителя, и спросил его об этом. Тот ответил: «Было бы хорошо». «Кого вы думаете?» «Я бы просил дать мне первым заместителем Маленкова». Такой разговор возникал несколько раз, но вопрос не решался. Наконец Сталин сказал Ежову: «Нет, Маленкова вам не стоит брать, потому что он сейчас заведует кадрами ЦК и тут нужнее». Когда Маленков возглавил кадры ЦК, Ежов сохранил шефство над ним. Таким образом, кадры оставались в то время фактически под контролем Ежова. Это было время, когда партия начинала утрачивать прежнее лицо и стала подчиняться Наркомату внутренних дел. Рубежом явилась середина 30-х годов.

Роль Комиссий советского контроля и партийного контроля, где играла видную роль Землячка[787], ослабла. Органы НКВД имели решающее слово при любых выдвижениях или передвижках партийных, государственных и хозяйственных кадров, и они всегда согласовывались с НКВД. Конечно, это позорнейшее явление, утрата руководящей роли партии! Что до Ежова, то Сталин в конце концов предложил назначить к нему первым заместителем Берию. К той поре на демонстрации обычно все выходили с плакатами, где была нарисована колючая рукавица. Такой обычай сложился после того, как Сталин сказал: «Ежов – это Ежовая рукавица, это ежевика», – и хорошо отозвался о деятельности Ежова. Но в том, что Сталин назвал Берию, проявился тот факт, что намечалась уже замена Ежова. Ежов-то все правильно понял. Понял, что приходит конец его деятельности и его звезда закатывается. А может быть, он, сам действовавший в той же манере, почувствовал, что кончается и его существование? Однако он сказал: «Конечно, товарищ Берия достойный человек, тут нет вопроса. Он может быть не только заместителем, но и наркомом». Сталин возразил: «Наркомом, я считаю, он не может быть, а заместителем у вас будет хорошим». И тут же Берию утвердили заместителем Ежова.

Так как у меня были хорошие отношения с Берией, я подошел к нему после заседания и полусерьезно, полушутя поздравил его. Он ответил: «Я не принимаю твоих поздравлений». «Почему?» «Ты же не согласился, когда шел вопрос о тебе и тебя прочили заместителем к Молотову. Так почему же я должен радоваться, что меня назначили заместителем к Ежову? Мне лучше было бы остаться в Грузии». Не знаю, насколько искренне он это говорил. А когда Берия перешел в НКВД, то первое время он не раз адресовался ко мне: «Что такое? Арестовываем всех людей подряд, уже многих видных деятелей пересажали, скоро сажать будет некого, надо кончать с этим».

Появилось решение о «перегибах»[788]. Оно приписывалось влиянию Берии. В народе считали, что Берия пришел в НКВД, разобрался, доложил Сталину, и Сталин послушал его.

Соответствующий пленум ЦК ВКП(б) (Он прошел годом ранее, 23–29 июня 1937 г. – С.Х.) был резко критичным. Каждый выступающий кого-то критиковал. Среди других помню выступление Маленкова. Он тогда критиковал одного из секретарей Средазбюро партии (тот потом был арестован). Критика была нацелена против самовосхваления. Маленков говорил, что альпинисты совершили восхождение на самую высокую точку в горах Средней Азии и назвали этот пик именем того секретаря Средазбюро.

Единственным человеком, занимавшим сравнительно высокое положение в партийном руководстве и почему-то избежавшим критики, пока оказался Хрущев. Но тут выступил Яков Аркадьевич Яковлев[789], который заведовал сельхозотделом ЦК партии, и раскритиковал меня. Впрочем, его критика была довольно оригинальной: он ругал меня за то, что меня в Московской парторганизации все называют Никитой Сергеевичем. Я тоже выступил и в ответ разъяснил, что это мои имя и отчество, так что называют правильно. Тем самым как бы намекнул, что сам-то он ведь не Яковлев, а Эпштейн. А после заседания ко мне подошел Мехлис, в ту пору еще редактор газеты «Правда», и с возмущением заговорил о выступлении Яковлева. Мехлис был еврей, знал старинные традиции своего народа и сообщил мне: «Яковлев – еврей, потому и не понимает, что у русских людей принято даже официально называть друг друга по имени и отчеству».

Потом выступил Гриша Каминский. В те дни Григорий Наумович трудился наркомом здравоохранения СССР. Это был очень уважаемый товарищ с дореволюционным партийным стажем, не раз встречавшийся с Лениным. Я с ним познакомился, когда только начинал работать в Московской парторганизации. Он в ту пору являлся одним из секретарей МК ВКП(б), потом был председателем Мособлисполкома, а затем его выдвинули в Наркомздрав России и далее всего Союза. То был прямой, искренний человек со святым чувством партийности и неумолимой правдивости. Он сказал: «Тут все, выступая, говорят обо всем, что они знают о других. Я тоже хотел бы сказать, чтобы партии это было известно. Когда в 1920 году я был направлен в Баку и работал там секретарем ЦК Компартии Азербайджана и председателем Бакинского совета, ходили упорные слухи, что присутствующий тут товарищ Берия во время оккупации Баку сотрудничал в органах контрразведки мусаватистов, не то, несколько ранее, английской контрразведки». Никто не выступил с опровержением. Даже Берия не выступил ни с какой справкой по этому поводу. Молчание, и все тут… А вскоре Каминский был арестован и бесследно исчез. Меня потом долго мучил этот вопрос, потому что я абсолютно верил Григорию и знал, что он никогда ничего сам не выдумает и от других зря не повторит. Но кто же мог вступить в конкуренцию с НКВД и ее лидерами?

Как-то в те же примерно месяцы после одного дневного заседания ЦК партии все расходились на обед. Я несколько задержался и не успел уйти. Тут меня окликнул Сталин: «Хрущев, вы куда идете?» «Иду обедать». «Пойдемте ко мне, вместе пообедаем». «Спасибо». Когда мы выходили, около Сталина вертелся Яковлев. Он вроде бы без приглашения последовал за ним и тоже оказался у него на квартире. Мы пообедали втроем. Сталин вел беседу, а Яковлев очень при этом волновался. Чувствовалось, что он переживает глубокое внутреннее чувство. Вероятно, боялся, что его арестуют, и хотел искать защиты у Сталина. Я знал Яковлева еще по работе на Украине, а познакомился с ним при оригинальных обстоятельствах. Тогда, в середине 20-х годов, назревала зиновьевско-каменевская оппозиция. Когда мы приехали на партийный съезд, то в нашу делегацию пришел Яковлев и проинформировал нас об обстановке, которая может возникнуть на съезде. Сказал, что Зиновьев, видимо, будет содокладчиком. Это сообщалось доверительно, чтобы мы понимали, что, вот, доверенный человек по поручению Сталина информирует нас. Я упоминаю об этом к тому, что этот человек был близок к Сталину и все свои силы отдавал борьбе против оппозиции, а потом старался вовсю при коллективизации. Несмотря на это, для него сложилась теперь трудная ситуация, хотя не знаю, почему. И он в своем предчувствии не ошибся, был арестован, несмотря на любезный обмен мнениями со Сталиным во время обеда на его квартире, тут же после обеда и вскоре погиб.

Пленум же, о котором я рассказываю, тогда принял решение, осуждавшее перегибы в работе НКВД. Этот пленум дал народу надежду, что кончится дикий произвол, царивший в стране и создававший у всех неуверенность: то ли будет человек жить, то ли может быть уничтожен либо просто бесследно пропасть. Я, да и многие другие беззаветно верили Сталину, и мы себя обвиняли, что мы слепцы, не видим и не чувствуем врагов, нет у нас политического нюха, нет глубокого понимания классовой борьбы, не умеем разоблачать врагов так, как это делает товарищ Сталин. Только постепенно я начинал соображать, что далеко не все так просто.

К тому времени Сталин уже неоднократно высказывал недовольство деятельностью Ежова, перестал ему доверять и хотел спихнуть на него все беззакония. Позднее Ежов был арестован. И все его заместители тоже. Людей, которые были как-то с ним связаны, арестовали. Тогда же туча нависла и над Маленковым, который был большим приятелем Ежова. Сталин знал об этом. Да и я тоже, потому что дружил с Маленковым в течение многих лет. Мы работали вместе еще в Московском комитете партии. О наметившихся подозрениях в адрес Маленкова я для себя лично сделал вывод после такого случая. Когда я однажды приехал в Москву с Украины, Берия пригласил меня к себе на дачу: «Поедем, я один, никого нет. Погуляем, ты у меня заночуешь». «Мне все равно, я тоже один». Поехали, погуляли в парке. И тут он говорит мне: «Слушай, ты ничего не думал о Маленкове?» «А что я должен думать?» «Ну, Ежова ведь арестовали». «Верно, они дружили, – говорю. – Но и ты тоже с ним дружил, и я тоже. Думаю, что Маленков – честный, безупречный человек». «Нет, нет, послушай, ты все-таки еще подумай, ты и сейчас близок с Маленковым, подумай!». Ну, подумал я, но вывода никакого особого не сделал и продолжал с ним дружить. Когда приезжал в Москву, то в выходной день всегда бывал у Маленкова на даче. От себя полагаю, что это Сталин сказал, чтобы Берия предупредил меня о Маленкове. Позднее Маленков сблизился и подружился с Вознесенским, а потом стал неразлучным другом с Берией.

После ареста Ежова Берия быстро набрал силу. Он занялся прежде всего перестановкой кадров. У нас на Украине не было тогда наркома НКВД, и он прислал исполнять обязанности наркома Кобулова[790], младшего брата того Кобулова[791], который был заместителем Берии в союзном Наркомате внутренних дел, а прежде работал с Берией в Грузии. Украинский Кобулов был еще мальчишкой, и довольно неподготовленным. Об этом можно судить хотя бы по такому эпизоду. Пришел он как-то в ЦК КП(б)У и сообщил, что выявлена группа украинских националистов, которая ведет антисоветскую работу. Я ему: «Возможно в принципе, что есть такая. Но кого конкретно имеете в виду? Назовите фамилии». «Такие-то и такие-то фамилии». И он назвал нескольких писателей и других лиц интеллигентного труда. Я хорошо знал их. И среди прочих он упомянул Рыльского. Отвечаю: «Эти люди никак не могут вести антисоветской работы. Они могут проявлять какое-то недовольство чем-то, высказывать критику, но это вовсе не антисоветчики. А в чем их конкретно обвиняют? Что вам сообщил агент?» «Они собираются, выпивают, поют песни». «Ну, и что же тут такого?» «А они поют такую песню: «Дэ ты ходышь, мия доля, не доклычусь я тэбэ». Я рассмеялся: «Вы армянин и не знаете украинской культуры. Ваш агент издевается над вами, если пишет про такие вещи. Эту песню поют тут все. Если мы с вами когда-нибудь окажемся в одной компании, то я не даю гарантии, что не присоединюсь к тем, кто ее поет. Это очень хорошая народная песня». Вот вам уровень человека, исполнявшего обязанности наркома!

В те же недели другой человек Берии поехал с тем же назначением в Белоруссию. Берия повсюду рассылал свои кадры. К той поре сложилась такая ситуация, что все кадры при выдвижении их на партийную, советскую, хозяйственную или военную работу проходили через «чистилище» в НКВД. Последний становился главным органом страны. А любые ведущие кадры вообще выдвигались только с предварительного согласия Берии. Постепенно мы с Берией все чаще встречались у Сталина, и я начинал лучше узнавать его. Я тогда относился к Берии хорошо и только позднее был поражен его двуличием. Вот лишь один из примеров. Он мог (а я поражался, как это допустимо?) у Сталина за обедом поставить какой-то вопрос, и если Сталин отвергал его, он сейчас же смотрел на кого-нибудь из присутствовавших и говорил: «Я же говорил тебе, что этот вопрос не надо выдвигать». Я просто глаза и рот раскрывал: как это можно ляпать такое при Сталине? Ведь Сталин, хотя и молчит, но видит и слышит, что Берия только что сам поставил этот вопрос. И ничего! Такое вот вероломство. По мере того, как Берия «укреплялся», его наглость и низость тоже проявлялись все отчетливее.

Раньше я слышал, что некогда заместителем наркома внутренних дел в Грузии был у Берии Реденс. Реденса хорошо знали старые кадры. Я неоднократно с ним встречался, когда он работал уполномоченным НКВД по Московской области. Кроме того, часто встречался с ним в домашней обстановке, на семейных обедах у Сталина, поскольку Реденс был женат на Анне Сергеевне, сестре Надежды Сергеевны Аллилуевой. Так что же Берия предпринял, чтобы выдворить Реденса из сталинской семьи? Сначала он задался целью вышибить Реденса из Грузии, потому что не хотел, чтобы у Сталина имелись оттуда информаторы помимо него, Берии. И он поручил своим людям заманить Реденса в какой-то кабачок. Они использовали его слабость в смысле вредной привычки, напоили, потом вывели и бросили на улице в сточную канаву. Мимо ехала милиция и увидела, что Реденс валяется в таком виде, доложила по инстанции. И дело поехало! Поставили вопрос перед Сталиным, что Реденс дискредитирует себя. Так Реденс, отозванный из Грузии, попал в Московскую область. Потом Реденса убрали и из Кремля, где он бывал, и вообще устранили.

В 1953 году, когда устранили самого Берию, ЦК КПСС получил письмо от бывшего заключенного, грузина. Он в большом письме перечислял, сколько людей в Грузии стали жертвами Берии в результате различных провокаций. Но это, конечно, стало возможным лишь после падения Берии. А раньше такое письмо наверняка перехватили бы. Резко усилила влияние Берии Великая Отечественная война. Он тогда возымел огромную силу. Сталин утрачивал над ним контроль, особенно в тяжелые месяцы нашего отступления на фронте. Берия постепенно стал грозою партийных кадров. Влиял он и на окружение Сталина. Там менялся обслуживающий персонал. Прежде лично у Сталина работали в основном русские. Подавальщицы и в войну остались русские, но появлялись и грузины. Шашлычник там какой-то жарил шашлыки[792], так он стал даже генералом, и с каждым моим приездом в Ставку я видел, как у него росли орденские колодки с лентами – свидетельство постоянных награждений за умение здорово жарить шашлык. Как-то Сталин заметил, что я присматриваюсь к колодкам на груди новоявленного генерала, но ничего не сказал, и я тоже промолчал.

А после войны – и говорить нечего! Берия стал членом Политбюро. Да и Маленков набрал силу, хотя у него периодически менялось занимаемое им положение и во время войны, и после войны. Однажды Сталин даже загнал его в Среднюю Азию[793]. Тут-то Берия и подал ему руку помощи, а затем они стали неразлучны. Сталин у себя за обедом нередко называл их, как бы в шутку, двумя жуликами, но не в оскорбительном тоне, а вроде дружески: где, мол, пропадают эти два жулика? Тут без Берии буквально ничего уже нельзя было решить. Даже Сталину почти ничего нельзя было доложить, не заручившись поддержкой Берии. Все равно Берия, если станешь докладывать при нем, обязательно любое твое дело обставит всяческими вопросами и контрвопросами, дискредитирует в глазах Сталина и провалит.

В то же время Берия не уважал и не ценил Маленкова, а преследовал в дружбе с ним личные цели. Он мне как-то сам сказал: «Слушай, Маленков – безвольный человек. Вообще козел, может внезапно прыгнуть, если его не придерживать. Поэтому я его и держу, хожу с ним. Зато он русский и культурный человек, может пригодиться при случае». «Пригодиться» было главным у Берии. Я-то с Маленковым и Булганиным дружил с той поры еще, когда работал в Московской парторганизации. Мы часто проводили тогда вместе выходные дни, вместе жили на даче. Поэтому, несмотря на то, что Маленков выказывал некоторую холуйскую наглость относительно меня во время войны, особенно когда Сталин проявлял недовольство мною, я с ним не порывал отношений.

Это недовольство Сталина мною проявлялось в период отступления: что же, мол, Украину оставляете? Он искал виновных, кто будет отвечать за поражения. Конечно, я первым должен был отвечать, раз являлся секретарем ЦК Компартии Украины. Хотя главнокомандующим-то был Сталин, но он вроде ни за что не отвечал, а только подчиненные. Приказы при отступлении подписывались – «Ставка», «Главком», и никаких имен. А уже после войны, когда все мы приехали как-то в Сочи к Сталину по вызову (я – с Украины, Маленков и другие – из Москвы) и разбирали какие-то вопросы, а потом вышли погулять, я ходил с Маленковым и сказал ему: «Удивляюсь, неужели ты не видишь и не понимаешь, как Берия относится к тебе?» Он молчит. «Ты думаешь, – продолжаю, – что он тебя уважает? По-моему, он издевается над тобой». В конце концов Маленков ответил: «Да, я вижу, но что я могу поделать?» «Я просто хотел бы, чтобы ты видел и понимал. А это верно, что сейчас ты не можешь ничего поделать». Дальше – больше. У меня созревали определенные опасения. Годы жизни Сталина шли такие, что в любой момент страна могла оказаться в тяжелом положении без вождя. Я боялся его смерти. И еще больше боялся за последствия: что потом будет в стране?

В те годы, несмотря на то, что я давно сомневался в справедливости обвинений в адрес многих «врагов народа», в целом у меня не возникало недоверия к Сталину. Я считал, что имели место перегибы, однако в основном все было сделано правильно. Я даже возвеличивал Сталина за то, что он не побоялся осложнений, провел чистку и тем самым объединил, сплотил честных людей. Тем не менее к рубежу 50-х годов у меня уже сложилось мнение, что, когда умрет Сталин, нужно сделать все, чтобы не допустить Берию занять ведущее положение в партии. Иначе – конец партии! Я считал, что могла произойти утрата всех завоеваний революции, так как Берия повернет развитие с социалистического на капиталистический путь. Такое у меня сложилось мнение.

Однажды, когда я был во Львове, Сталин позвонил мне и срочно вызвал в Москву. Шли последние месяцы 1949 года. Я ехал и не знал, что меня ждет. Могло возникнуть много неожиданных сюрпризов. Такая тогда была ситуация. Ехал я и не знал, зачем еду, куда и в каком положении буду возвращаться. Сходные переживания как-то выразил Булганин после обеда у Сталина, сказав мне: «Вот едешь к нему на обед вроде бы как другом, а не знаешь, сам ли ты поедешь домой или тебя повезут кое-куда». Он это произнес, будучи под крепким градусом. Но ведь что у трезвого в голове, то… Булганин отразил мысли многих, если не всех нас. Сложилась общая обстановка неуверенности в завтрашнем дне. Итак, выехал я в Москву. Сталин говорит: «Довольно вам на Украине сидеть. Вы там проработали много лет». – «Да, тринадцать лет. Время мне уходить оттуда, хотя отношение ко мне там очень хорошее, и я благодарен всем людям, которые меня окружали и помогали мне в руководстве на Украине». – «Мы хотим перевести вас в Москву. У нас неблагополучно в Ленинграде, выявлены заговоры. Неблагополучно и в Москве, и мы хотим, чтобы вы опять возглавили Московскую парторганизацию. Пусть Московская парторганизация будет опорой Центрального Комитета». Я ему: «Если Вы доверяете, то я сделаю все, что в моих силах, и охотно вернусь в Москву в качестве секретаря Московского комитета партии». «Нет, не только, вы будете здесь еще и секретарем ЦК».

Этот разговор состоялся как раз перед 70-летием Сталина. И он добавил: «Вы приезжайте ко дню моего рождения». Я и приехал к этому декабрьскому дню. Сдал дела на Украине, перебрался в Москву. Тут меня избрали секретарем МК, я начал работать по-новой. Быстро увидел, что мой приезд в Москву противоречил предположениям Берии и Маленкова. У меня сложилось тогда впечатление, что Сталин (он этого не сказал мне), вызывая меня в Москву, хотел как-то повлиять на расстановку сил в столице и понизить роль Берии и Маленкова. Мне даже иногда казалось, что Сталин сам боится Берии, рад был бы от него избавиться, но не знает, как это получше сделать. Перевод же меня в Москву как бы противопоставлял нас, связывая Берии руки. Сталин, как мне казалось, хорошо ко мне относился и доверял мне. Хотя он часто критиковал меня, но зато и поддерживал, и я это ценил.

После смерти Сталина

Вспоминая сегодня, 1 июня 1971 года, те дни, вынужден честно заявить, что мы получили после смерти Сталина тяжелое наследство. Страна была разорена. Руководство ею, сложившееся при Сталине, было, если так можно выразиться, нехорошим. Собрались в кучу разношерстные люди. Тут и неспособный к новациям Молотов, и опасный для всех Берия, и перекати-поле Маленков, и слепой исполнитель сталинской воли Каганович. В лагерях сидели 10 миллионов человек. Тюрьмы были переполнены. Имелась даже особая тюрьма для партийного актива, которую создал по специальному заданию Сталина Маленков. В международной обстановке не виделось просвета, шла вовсю холодная война. Нагрузка на советский народ от примата военного производства была неимоверной. Во время похорон Сталина и после них Берия проявлял ко мне большое внимание, выказывал свое уважение. Я этим был удивлен. Он вовсе не порывал демонстративно дружеских связей с Маленковым, но вдруг начал устанавливать дружеские отношения и со мной. Если, бывало, они вдвоем соберутся пройтись по Кремлю, то и меня приглашают. Одним словом, стали демонстрировать мою близость к ним. Я, конечно, не противился, хотя мое негативное мнение о Берии не изменилось, а, наоборот, укрепилось еще больше.

Существовала договоренность: составлять повестку дня заседаний Президиума ЦК вдвоем – Маленкову и Хрущеву. Маленков председательствовал на заседаниях, а я только принимал участие в составлении повестки дня. Берия же все больше набирал силу, быстро росла его наглость. Вся его провокаторская хитроумность была пущена им тогда в ход. Тогда же произошло первое столкновение других членов Президиума ЦК с Берией и Маленковым. Президиум уже изменился по составу. Мы вернулись к более узкому кругу членов, а Бюро, которое было создано Сталиным на пленуме сразу после XIX съезда партии, мы ликвидировали[794].

Берия и Маленков внесли предложение отменить принятое при Сталине решение о строительстве социализма в Германской Демократической Республике. Они зачитали соответствующий документ, но не дали его нам в руки, хотя у Берии имелся письменный текст. Он и зачитал его от себя и от имени Маленкова. Первым взял слово Молотов. Он решительно выступил против такого предложения и хорошо аргументировал свои возражения. Я радовался, что Молотов выступает так смело и обоснованно. Он говорил, что мы не можем пойти на это, что тут будет сдача позиций, что отказаться от построения социализма в ГДР – значит, дезориентировать партийные силы Восточной, да и не только Восточной, Германии, утратить перспективу, что это капитуляция перед американцами. Я полностью был согласен с Молотовым и тотчас тоже попросил слова, поддержав Молотова. После меня выступил Булганин, который сидел рядом со мной. Потом выступили остальные члены Президиума. И Первухин, и Сабуров, и Каганович высказались против предложения Берии – Маленкова относительно ГДР. Тогда Берия с Маленковым отозвали свой документ. Мы даже не голосовали и не заносили в протокол результаты обсуждения. Вроде бы вопроса такого не было. Тут была уловка.

Разошлись мы после заседания, но на душе осталась горечь. Как можно по такому важному вопросу выходить с подобным предложением? Я считал, что это – антикоммунистическая позиция. Мы понимали, конечно, что Берия использует Маленкова, а Маленков, как теленок, пошел вместе с ним в этом деле. Кончилось заседание, и вышли мы из зала втроем – Маленков, Берия и я. Но ничего не обсуждали. В тот же день я увиделся с Молотовым, и он сказал мне: «Я очень доволен, что вы заняли такую позицию. Я этого, признаться, не ожидал, потому что видел вас всегда втроем и считал, что вы занимаете единую позицию с Маленковым и Берией, думал, что Хрущев уже, наверное, заавансировался по этому вопросу. Твердая, резкая позиция, которую вы заняли, мне очень понравилась». И тут же предложил мне перейти с ним на «ты». Я, в свою очередь, сказал, что тоже доволен, что Вячеслав Михайлович занял такую правильную позицию.

А спустя некоторое время звонит мне Булганин: «Тебе еще не звонили?» Я сразу все понял без дальнейших разъяснений: «Нет, не звонили. Мне и не позвонят». «А мне уже позвонили». «И что ты ответил?» «Они сказали, чтобы я подумал еще раз: хочу ли я занимать пост министра обороны?» «А кто именно тебе звонил?» «Сначала один, потом другой. Оба позвонили». «Нет, мне не позвонили, потому что знают, что их звонок может им навредить». После этого со стороны Берии отношение ко мне внешне вроде бы не изменилось. Но я понимал, что тут лишь уловка, «азиатчина». В этот термин мы вкладывали такой смысл, что человек думает одно, а говорит совсем другое. Я понимал, что Берия проводит двуличную политику, играет со мной, успокаивает меня, а сам ждет момента расправиться со мною в первую очередь, когда наступит подходящее время.

На одном из заседаний он внес такое предложение: «Поскольку у многих заключенных или сосланных кончаются сроки заключения или ссылки и они должны возвращаться по месту прежнего жительства, предлагаю принять решение, с тем чтобы никто из них не имел права возвращаться без разрешения министра внутренних дел и оставался жить в районах, предуказанных министерством». Я возмутился и выступил против, сказав: «Категорически возражаю, это – произвол. Произвол уже был раньше допущен. Этих людей арестовывала госбезопасность, следствие вела тоже госбезопасность и судила госбезопасность. “Тройки”, которые были созданы в госбезопасности, творили, что хотели. Ни следователя, ни прокурора, ни суда, ничего не было, просто тащили людей и убивали. Теперь люди, которые отбыли срок своего наказания даже по приговору “троек”, опять лишаются всего, остаются преступниками, и им указывается место жительства Министерством внутренних дел. Это недопустимо. Все другие меня поддержали. Берия опять ловко отозвал свое предложение. Протокол подписывал Маленков, и вопрос вновь не был запротоколирован.

Тут прозвучал уже более серьезный сигнал со стороны Берии. Потом он же вносит, казалось бы, либеральное предложение: изменить такое-то решение (назывались время и его номер), которое предусматривало аресты и осуждение арестованных «тройками» на срок до 20 лет тюрьмы или ссылки. Берия предложил уменьшить срок до 10 лет. Казалось, милое предложение. Но я правильно понял Берию и сказал: «Категорически против этого, потому что надо пересмотреть всю систему арестов, суда и следственной практики. Она произвольна. А вопрос, на 20 или на 10 лет осудить, особого значения не имеет, потому что можно сначала осудить на 10 лет, а потом еще на 10 лет и еще раз на 10. Такое уже было. К нам поступают документы, гласящие, что подобные методы практикуются. Поэтому я категорически против». И Берия опять отозвал свое предложение.

Так я активно выступил против Берии по двум вопросам. По первому вопросу поддержал выступление Молотова, по второму все другие поддержали меня. Таким образом, у меня не осталось сомнений, что Берия теперь правильно понимает меня и уже намечает свои «меры», потому что он не может смириться с тем, что кто-то стоит на его пути. Такие сложились условия работы. Что же потом предложил Берия, эта бестия? Как-то мы ходили, гуляли, и он стал развивать такую мысль: «Все мы ходим под Богом, как говорили в старое время, стареем, все может случиться с каждым из нас, а у нас остаются семьи. Надо подумать и о старости, и о своих семьях. Я предложил бы построить персональные дачи, которые должны быть переданы государством в собственность тем, кому они построены». Для меня был уже не удивителен такой, не коммунистический ход мышления. Он полностью вязался с образом Берии. И, к тому же, я был убежден, что все это говорилось в провокаторских целях. А он продолжает: «Предлагаю строить дачи не под Москвой, а в Сухуми. О, какой это город!». И стал говорить, какой это чудесный город. «Но предлагаю строить в Сухуми не на окраинах. Зачем идти за город? Надо освободить в центре города большой участок, посадить там сад, развести персики». И стал хвалить, какие растут там персики, какой виноград. Потом развивал свои мысли дальше.

У него все было продумано: какой нужен обслуживающий персонал, какой штат. Все ставилось им на широкую, барскую ногу. «Проект и строительство будет вести Министерство внутренних дел. В первую голову, считаю, надо построить для Егора (то есть для Маленкова), потом тебе, Молотову, Ворошилову, а затем и другим». Я молча слушаю его, пока не противоречу. Потом говорю: «Подумать надо». Кончили разговор, и мы оба с Маленковым поехали на дачу. Ехали в машине втроем. Подъехали к повороту с Рублевского шоссе. Там мы с Маленковым должны ехать дальше налево, а Берия – прямо. И я сел с Маленковым в одну машину. Говорю ему: «Как ты на это смотришь? Это же чистейшая провокация». «Ну, почему ты так относишься к его словам?» «Я его вижу насквозь, это провокатор. Разве можно так делать? Давай сейчас не противоречить, пусть он этим занимается и думает, что его замысел никто не понимает».

И Берия начал развивать свою идею. Поручил составить проекты. Когда их закончили, пригласил нас, показал проекты и предложил начать строительство. Докладывал нам по этим вопросам известный строитель. Сейчас этот товарищ работает начальником строительства предприятий атомной энергии. Я его знал еще до войны и по событиям в войне. Берия считал его близким себе лицом, ибо он работал у Берии и выполнял то, что тот ему говорил. После новой встречи я сказал Маленкову: «Пойми, у Берии есть дача. Он нам говорит, что себе тоже там выстроит, но он не будет себе строить. А вот тебе построит, и это будет сделано для твоей дискредитации». «Нет, нет, ну что ты!». А для меня существенным был факт, что Берия предлагал построить собственные дачи обязательно в Сухуми. В проекте уже было намечено место, где будет возведена дача Маленкова. По плану предвиделось выселение большого количества людей, проживавших там. Министр, который нам докладывал, говорил, что надо выселить огромное их количество и что такая стройка – для людей сущее бедствие. Шутка ли сказать, там их собственность, сколько поколений там прожило, и вдруг их выселяют?

Берия же объяснял, что место выбрано таким образом, чтобы Маленков из своей дачи мог видеть Черное море и за Турцией наблюдать. Он даже шутил: «Турецкий берег будет на горизонте, очень красиво». А когда все разошлись и мы опять остались наедине с Маленковым, я говорю ему: «Ты разве не понимаешь, чего хочет Берия? Он хочет сделать погром, выбросить людей, разломать их очаги и выстроить там тебе дворец. Все это будет обнесено забором. Начнется клокотание негодования в городе. Всех будет интересовать, для кого это строят? И когда все будет закончено, ты приезжаешь, и люди видят, что в машине сидит. Председатель Совета Министров СССР, весь погром, все выселение людей сделаны для тебя. Возмущение проявится не только в Сухуми, оно перебросится в другие места. А это и нужно Берии. Ты сам тогда попросишь об отставке». Маленков призадумался.

Поговорил Берия о дачах и с Молотовым. Я не ожидал такого от Молотова, но Молотов вдруг согласился. Он сказал только, что ему пусть построят не на Кавказе, а под Москвой. Я был удивлен. Я-то думал, что Молотов вспыхнет и начнет возражать. Не знаю, как это получилось. И так как никто пока не высказался активно против, машина заработала. Подготовили проекты, Берия просмотрел их. После работы мы заезжали к Берии, и он показывал мне проект моей дачи. «Эй, слушай, какой хороший дом, смотри, какой». Я ему: «Да, мне очень нравится». «Возьми проект домой». Привез я проект домой и, признаться, не знал, куда его деть. Нина Петровна, жена, говорит мне: «Что это у тебя?» Я признался ей. Жена возмутилась: «Это безобразие!». Я не смог ничего объяснить Нине Петровне и сказал только: «Давай, уберем его, потом поговорим».

Итак, дело завертелось. Берия форсировал строительство, но до его ареста так ничего и не было сделано по существу. Когда же его арестовали, мы тотчас все отменили. А проект дачи долгое время валялся где-то у меня. Тогда же Берия развил бешеную деятельность по вмешательству в жизнь партийных организаций. Он сфабриковал документ о положении дел в украинском руководстве. Первый удар из числа им задуманных он решил нанести по украинской парторганизации. Я полагал, что он развивал это дело с тем, чтобы втянуть туда и мою персону. Он собирал нужные ему материалы через Министерство внутренних дел УССР и начал втягивать в подготовку дела начальников областных управлений МВД. Начальником УВД во Львове был Строкач[795]. Ныне он уже умер. Это был честный коммунист и хороший военный. До войны он был полковником, командовал погранвойсками. Во время войны работал начальником штаба украинских партизан и всегда докладывал мне о положении вещей на оккупированной врагом территории. Я видел, что это честный и порядочный человек. После войны он был назначен уполномоченным МВД по Львовской области, где действовали бандеровцы.

Позднее мы узнали, что когда к нему обратился министр внутренних дел Украины и потребовал от него компрометирующих материалов на партийных работников, то Строкач сказал, что это не его дело, а секретаря обкома партии, пусть обращаются туда. Тогда Строкачу позвонил Берия и сказал, что если он станет умничать, то будет превращен в лагерную пыль. Но в 1953 году мы сначала ничего не знали, хотя чувствовали, что идет наступление на партию, ее подчиняют Министерству внутренних дел. Записку Берии о руководящих кадрах Украины мы обсуждали в ЦК КПСС. В результате было принято решение освободить Мельникова от обязанностей секретаря ЦК КПУ, а на его место избрать Кириченко[796]. Идея Берии состояла в том, что местные, национальные кадры якобы не допускаются к руководству, что их не выдвигают, и предложил ввести в состав Президиума ЦК КПУ Корнейчука. Так и было сделано на пленуме. Но мне рассказали товарищи уже после того, как Берия был арестован, как проходил тот пленум. Корнейчук неправильно понял, почему его кандидатура была выдвинута, и начал говорить всякие словеса в пользу Берии. Не сообразил, ради чего Берия так старается.

Следующая записка Берии касалась прибалтов, потом Белоруссии. И все той же направленности. В его предложениях далеко не все было неправильным. ЦК КПСС и сам к тому времени взял курс на выдвижение национальных кадров. И мы приняли решение, что в республиках пост первого секретаря ЦК должен занимать местный человек, а не присланный из Москвы русский. Вообще же у Берии имелась антирусская направленность. Он проповедовал, что на местах царит засилье русских, что надо их осадить. Так все и поняли и начали громить не только русские, но и те национальные кадры, которые не боролись с русским «засильем». Это произошло во многих партийных организациях национальных республик.

Я не раз говорил Маленкову: «Неужели ты не видишь, куда клонится дело? Мы идем к катастрофе. Берия подобрал для нас ножи». Маленков мне: «Ну, а что делать? Я вижу, но как поступить?» Я ему: «Надо сопротивляться, хотя бы в такой форме: ты видишь, что вопросы, которые ставит Берия, часто носят антипартийную направленность. Надо не принимать их, а возражать». «Ты хочешь, чтобы я остался один? Но я не хочу». «Почему ты думаешь, что останешься один, если начнешь возражать? Ты и я – уже двое. Булганин, я уверен, мыслит так же, потому что я не один раз обменивался с ним мнениями. Другие тоже пойдут с нами, если мы будем возражать аргументированно, с партийных позиций. Ты же сам не даешь возможности никому слова сказать. Как только Берия внесет предложение, ты сейчас же спешишь поддержать его, заявляя: верно, правильное предложение, я «за», кто «против»? И сразу голосуешь. А ты дай возможность высказаться другим, попридержи себя, не выскакивай и увидишь, что не один человек думает иначе. Я убежден, что многие не согласны по ряду вопросов с Берией».

И я предложил: «Мы ведь составляем повестку дня. Давай поставим острые вопросы, которые, с нашей точки зрения, неправильно вносятся Берией, и станем возражать ему. Я убежден, что мы тем самым мобилизуем других членов Президиума, и решения Берии не будут приняты». Маленков наконец-то согласился. Я был, честно говоря, и удивлен, и обрадован. Составили мы очередную повестку дня заседания Президиума ЦК. Сейчас не помню, какие тогда вопросы стояли, прошло много лет. На заседании мы аргументированно выступили «против» по всем вопросам. Другие нас тоже поддержали, и идеи Берии не прошли. Так получилось подряд на нескольких заседаниях. Только после этого Маленков обрел надежду, что, оказывается, с Берией можно бороться сугубо партийными методами, оказывать собственное влияние на решение вопросов и отвергать те предложения, которые, с нашей точки зрения, не являются полезными для партии и страны.

Мы видели, что Берия стал форсировать события. Он уже чувствовал себя над членами Президиума, важничал и даже внешне демонстрировал свое превосходство. Мы переживали очень опасный момент. Я считал, что нужно срочно действовать, и сказал Маленкову, что надо поговорить с другими членами Президиума по этому поводу. Видимо, на заседании такое не получится, и надо с глазу на глаз поговорить с каждым, узнать мнение по коренному вопросу отношения к Берии. С Булганиным я по этому вопросу говорил раньше и знал его мнение. Он стоял на верных позициях и правильно понимал опасность, которая грозила партии и всем нам со стороны Берии. Маленков тоже согласился: «Да, пора действовать». Мы условились, что я прежде всего поговорю с Ворошиловым, поеду к нему. Имелась какая-то комиссия, в которую входили и Ворошилов, и я. Я решил использовать это обстоятельство, позвонил Клименту Ефремовичу и сказал, что хотел бы встретиться с ним, поговорить по такому-то вопросу. Ворошилов ответил, что он сейчас приедет ко мне в ЦК. «Нет, – говорю, – прошу меня принять, я сам приеду к тебе». Но он настаивал, что это он приедет. В конце концов я настоял на своем. Мы условились с Маленковым, что после разговора с Ворошиловым (это было перед самым обедом) я приеду домой, зайду к Маленкову, и мы отобедаем вместе. Мы жили тогда с Маленковым в одном доме на улице Грановского, 3 (сейчас – Романов переулок. – С.Х.), и в одном подъезде, только я на пятом этаже, а он этажом ниже, на четвертом.

Приехал я к Ворошилову в Верховный Совет, но у меня не получилось того, на что я рассчитывал. Как только я открыл дверь и переступил порог его кабинета, он очень громко стал восхвалять Берию: «Какой у нас, товарищ Хрущев, замечательный человек Лаврентий Павлович, какой это исключительный человек!». Я ему: «Может, ты зря так говоришь, преувеличиваешь его качества?» Но я уже не мог говорить с ним о Берии так, как было задумано. Моя-то оценка была совершенно противоположной, и я бы своим мнением поставил Ворошилова в неловкое положение. Он мог не согласиться со мной просто из самолюбия: только что, когда я вошел, он восхвалял его, а потом сразу перешел на мою позицию, которая сводилась к необходимости устранения Берии. И я перебросился с ним словами по вопросу, о котором официально договорился по телефону: чепуховый какой-то вопрос. И сейчас же вернулся обедать, как мы условились с Маленковым.

Рассказал Маленкову, что у меня ничего не получилось, что я не смог поговорить с Ворошиловым, как было задумано. Я полагал, что Ворошилов мог так говорить, рассчитывая, что его подслушивают, и говорил это для «ушей Берии». С другой стороны, он считал меня близким к Берии, потому что часто видел нас втроем: Берию, Маленкова и меня. Значит, и тут он говорил это для Берии, что тоже свидетельствует об обстановке, которая вынуждала людей идти на такие приемы поведения и брать грех на душу против своей совести.

Мы договорились с Маленковым, что далее я поговорю с Молотовым. Молотов был тогда министром иностранных дел. Он мне звонил несколько раз сам, говорил, что хотел бы со мной встретиться в ЦК и поговорить по вопросам мидовских кадров. Я воспользовался одним из таких его звонков и сказал: «Ты хотел со мной встретиться? Я готов. Если можешь, приезжай, поговорим с тобой о кадрах». А когда он приехал, я ему сказал: «Давай о кадрах, только не мидовских». И начал высказывать ему свою оценку роли Берии. Говорил, какая опасность грозит сейчас партии, если не остановить начатый им процесс разгрома партийного руководства. Молотов, видимо, сам немало думал об этом. Не мог не думать, потому что он сам все знал и видел похожее еще при жизни Сталина. Когда Молотов пользовался у Сталина еще доверием, я лично слышал, как он очень резко высказывался против Берии, но не при Сталине, а когда выходил от Сталина, имея в виду провокационный метод Берии. Если Берия вносил какое-то предложение, а Сталин высказывался против, то Берия тут же обращался к кому-то из сидящих: «Ну, что ты предлагаешь? Это не годится!». Так он не раз поступал с Молотовым, и Молотов реагировал очень резко.

Поэтому, как только я заговорил с Молотовым, он полностью со мной согласился. «Да, верно, но хочу спросить, а как держится Маленков?» – «Я разговариваю сейчас с тобой от имени и Маленкова, и Булганина. Маленков, Булганин и я уже обменялись мнениями по этому вопросу». – «Правильно, что вы поднимаете этот вопрос. Я полностью согласен и поддерживаю вас. А что вы станете делать дальше, и к чему это должно привести?» – «Прежде всего нужно освободить Берию от обязанностей члена Президиума ЦК, заместителя Председателя Совета Министров СССР и от поста министра внутренних дел». Но Молотов сказал, что этого недостаточно: «Берия очень опасен, и я считаю, что надо пойти на более крайние меры». «Может быть, задержать его для следствия?».

Я говорил «задержать», потому что у нас прямых криминальных обвинений в его адрес не было. Я-то мог думать, что он был агентом мусаватистов, как об этом говорил Каминский. Но такие факты никем не проверялись, и я не слышал, чтобы имело место хоть какое-то разбирательство этого дела. Правда ли то было или неправда, однако я верил Каминскому, потому что это был порядочный и сугубо партийный человек. Но в отношении провокационного поведения Берии все у нас было основано на интуиции. А по интуитивным мотивам человека арестовать невозможно. Поэтому я говорил, что его надо задержать «для проверки». Это как раз было возможно.

Итак, мы договорились с Молотовым, а потом я рассказал все Маленкову и Булганину. И мы решили, что следует форсировать ход дела, потому что нас могут подслушать или кто-либо нечаянно проговорится, сведения о наших шагах дойдут до Берии, и Берия нас просто арестует. Тогда же мы условились, что я должен поговорить с Сабуровым[797], тоже членом Президиума. Сабуров очень быстро ответил мне: «Я полностью согласен». И тоже спросил: «А что Маленков?» Об этом спрашивали все, с кем я заговаривал. Кагановича в то время в Москве не было, он находился на лесозаготовках, проверял, как идут там дела. Когда Каганович вернулся, я попросил его заехать в ЦК. Он приехал вечером, и мы сидели с ним очень долго. Он подробно мне рассказывал о Сибири, о лесозаготовках. Я его не останавливал, хотя у меня голова была занята совершенно другим. Я проявлял вежливость, тактичность, ждал, когда его тема иссякнет.

Когда я увидел, что наступил конец, то сказал: «Это все интересно, о чем ты рассказывал. Теперь я тебе хочу рассказать, что делается у нас». Каганович сразу навострил уши: «А кто “за”?» Он поставил так вопрос, чтобы разведать, каково соотношение сил. Я сказал, что Маленков, Булганин, Молотов и Сабуров согласны, так что, собственно говоря, и без него у нас имеется большинство. Тогда Каганович заявил: «Я тоже “за”, конечно, “за”, это я просто так спросил». Но я его правильно понял, и он меня понял. Затем спрашивает: «А как же Ворошилов?» И я ему рассказал, какая у меня получилась неловкость с Ворошиловым. «Так он тебе и сказал?», «Да, он стал хвалить Берию». Каганович выругался в адрес Ворошилова, но незлобно: «Вот старый хрыч. Он неправду тебе сказал. Он сам мне говорил, что просто невозможно жить дальше с Берией, что он очень опасен, что он может на все пойти и всех нас уничтожить». «Тогда нужно с ним побеседовать еще раз. Может быть, с ним поговорит Маленков? Мне-то лучше не возвращаться к этому разговору, чтобы не ставить его в неловкое положение». На том и согласились.

Каганович спрашивает: «А Микоян?» «С Микояном я по этому вопросу еще не говорил, тут сложный вопрос». Мы все знали, что у кавказцев Микояна и Берии существовали наилучшие отношения, они всегда стояли один за одного. И я сказал, что с Микояном поговорить, видимо, надо попозже. О новом разговоре я поведал Маленкову, и он тоже согласился, что с Ворошиловым в данной ситуации лучше поговорить ему. Теперь оставался Первухин[798]. Маленков: «С Первухиным я хочу потолковать сам». «Учти, что Первухин – человек сложный, я его знаю». – «Но и я его знаю». – «Ну, пожалуйста!». Он пригласил Первухина к себе и потом звонит мне: «Вызвал Первухина, рассказал ему все, а Первухин ответил, что подумает. Это очень опасно. Я тебе это сообщаю, чтобы вызвать его поскорее. Неизвестно, чем это может кончиться». Я позвонил Первухину. Он приехал ко мне, и я ему рассказал все в открытую. Михаил Георгиевич ответил: «Если бы мне Маленков все сказал так, как ты, так и вопросов у меня не возникло бы. Я полностью согласен и считаю, что другого выхода нет». Не знаю, как именно Маленков говорил ему, но кончилось так.

Таким образом, у нас со всеми членами Президиума дело было обговорено, кроме Ворошилова и Микояна. И мы с Маленковым решили начать действовать в день заседания Президиума Совета Министров СССР. На заседании Президиума Совмина я всегда присутствовал: в протоколе было записано, что я должен принимать участие в таких заседаниях. На этих заседаниях отсутствовал Ворошилов. Поэтому мы решили, созвав заседание Президиума Совмина, пригласить Ворошилова. Когда все соберутся, открыть вместо заседания Президиума Совмина заседание Президиума ЦК. Условились еще, что я перед самым заседанием побеседую с Микояном, а Маленков – с Ворошиловым.

Утром того дня я был на даче. Позвонил оттуда Микояну и пригласил его заехать за мной, чтобы вместе отправиться на заседание Президиума Совета Министров СССР. Микоян приехал, и тут я провел беседу. Она была очень длительной. Припоминаю, что мы разговаривали часа два, подробно все обговорили, а потом еще несколько раз возвращались к обговоренному. Позиция Микояна была такой: Берия действительно имеет отрицательные качества, но он не безнадежен, в составе коллектива может работать. Это была совершенно особая позиция, которую никто из нас не занимал. Пора было кончать разговор, времени оставалось только на то, чтобы прибыть на заседание. Мы уселись вместе в машину и уехали в Кремль. Приехали. Перед началом заседания Микоян зашел в свой кабинет, а я поспешил к Маленкову. Пересказав ему свой разговор с Микояном, я выразил сомнения и тревогу в связи с таким его ответом. К тому времени Маленков уже поговорил с Ворошиловым. «Ну, и как? Он по-прежнему хвалил Берию?» – «Когда я ему только заикнулся о нашем намерении, Клим обнял меня, поцеловал и заплакал». Так ли это было, не знаю. Но думаю, что врать Маленкову было незачем.

Выявился и такой вопрос: мы обсудим дело, задержим Берию. А кто именно его задержит? Наша охрана подчинена лично ему. Во время заседания охрана членов Президиума сидит в соседней комнате. Как только мы поднимем наш вопрос, Берия прикажет охране нас самих арестовать. Тогда мы договорились вызвать генералов. Условились, что я беру на себя пригласить генералов. Я так и сделал, пригласил Москаленко и других, всего человек пять. Маленков с Булганиным накануне заседания расширили их круг, пригласив еще Жукова. В результате набралось человек 10 разных маршалов и генералов, их с оружием должен был провезти в Кремль Булганин. В то время военные, приходя в Кремль, сдавали оружие в комендатуре. Мы условились, что они станут ожидать вызова в отдельной комнате, а когда Маленков даст им знать, то войдут в кабинет, где проходит заседание, и арестуют Берию.

И вот открылось заседание. Ворошилов как Председатель Президиума Верховного Совета СССР, естественно, обычно не присутствовал на заседаниях Президиума Совета Министров СССР. Поэтому его появление показалось вроде бы непонятным. Маленков, открыв заседание, сразу же поставил вопрос: «Давайте обсудим партийные дела. Есть такие, которые необходимо обсудить немедленно, в составе всех членов Президиума ЦК». Все согласились. Я, как условились заранее, попросил слова у председательствующего Маленкова и предложил обсудить вопрос о Берии. Берия сидел от меня справа. Он встрепенулся, взял меня за руку, посмотрел на меня и говорит: «Что это ты, Никита? Что ты мелешь?» Я ему: «Вот ты и послушай, как раз об этом я и хочу рассказать».

Вот о чем я говорил: на предвоенном Пленуме ЦК (23–28 июня, 1937 г. – С. Х.), когда обсуждали положение дел в партии и всех там критиковали, попросил слова Каминский, нарком здравоохранения СССР. Он вышел на трибуну и сделал примерно такое заявление: «На этом пленуме нас призвал тов. Сталин рассказать всю правду друг о друге, покритиковать друг друга. Хотел бы сказать, что когда я работал в Баку, то там упорно ходили слухи среди коммунистов, что Берия работал в мусаватистской контрразведке. Хочу сказать об этом, чтобы знали в нашей партии и проверили это». Заседание тогда закончилось, и никто больше по данному вопросу не выступал, сам Берия тоже никакой справки не дал, хотя присутствовал. Был объявлен перерыв, все разошлись на обед. После обеда пленум продолжался, но Каминский уже туда не пришел, и никто не знал, почему. Тогда это было закономерно. Многие члены ЦК, которые присутствовали на одном заседании, на второе не приходили, попадали во «враги народа» и арестовывались. Каминского постигла та же участь.

Каминского я узнал, когда стал работать секретарем Бауманского, потом Краснопресненского райкомов партии Москвы и особенно с ним сблизился, когда был избран секретарем Московского городского комитета партии в начале 1932 года. Каминский дружил с Мишей Кацеленбогеном[799] (Михайловым). Это был очень хороший человек и перспективный работник. Я его весьма уважал и тоже дружил с ним. Естественно, у меня складывалась дружба и с Каминским. Поэтому я верил, что Гриша – порядочный человек. Он был человеком какой-то особой чистоты и морали. Тем не менее, хотя никто на пленуме не дал никакого объяснения насчет судьбы Каминского, он как в воду канул. Так пропал не только Каминский. Люди исчезали десятками, сотнями, тысячами. Потом уже объявляли, что они являются «врагами народа», да и то говорили не о каждом. У меня давно в голове бродила мысль, почему, когда Каминский сделал такое заявление, никто не дал объяснения? Правильно или неправильно он говорил, было ли это или этого не было, неизвестно…

Потом я рассказал о последних шагах Берии, уже после смерти Сталина, в отношении партийных организаций – украинской, белорусской и других. В своих записках Берия поставил вопросы (эти записки находятся в архиве) о взаимоотношениях в руководстве национальных республик, особенно в руководстве чекистских органов, и предлагал выдвигать национальные кадры. Это правильно, такая линия всегда была налицо в партии. Но он поставил этот вопрос под резким углом антирусской направленности в выращивании, выдвижении и подборе кадров. Он хотел сплотить националов и объединить их против русских. Всегда все враги Коммунистической партии рассчитывали на межнациональную борьбу, и Берия тоже начал с этого.

Затем я рассказал о его последнем предложении – насчет отказа от строительства социализма в ГДР, и о предложении относительно людей, осужденных и отбывших наказание, когда он предложил не разрешать им возвращаться к месту жительства, а право определять их местожительство предоставить Министерству внутренних дел, то есть самому Берии. Тут уже узаконенный произвол! Сказал я и о его предложении вместо радикального решения вопроса о той недопустимой практике ареста людей и суда над ними, которая была при Сталине, снизить максимальный срок осуждения таких лиц органами МВД с 20 до 10 лет. На первый взгляд предложение вроде бы либеральное, а по существу узаконивающее то, что существовало. Осудить на 20 лет или на 10, положения не меняет. Пройдет 10 лет, и, если нужно, Берия еще добавит 10 лет, а потом снова 10, пока не дождется смерти неугодного человека. И я закончил словами: «В результате наблюдений за действиями Берии у меня сложилось впечатление, что он вообще не коммунист, а карьерист, который пролез в партию из карьеристских побуждений. Ведет же он себя вызывающе и недопустимо. Невероятно, чтобы честный человек мог так вести себя».

После меня взял слово Булганин. Мы с ним еще при жизни Сталина были единого мнения о Берии. Он тоже высказался в том же духе. И другие проявили принципиальность, но за исключением Микояна. Микоян высказывался последним. Он выступил (не помню сейчас деталей его речи) со следующим заявлением: повторив то, что сказал мне, когда я с ним беседовал перед заседанием, заявил, что Берия может учесть критику, что он не безнадежен и в коллективе сумеет быть полезным. Когда все высказались, Маленков как председатель должен был подвести итоги и сформулировать постановление. Но он растерялся, и заседание оборвалось на последнем ораторе. Возникла пауза.

Вижу я, что складывается такое дело, и попросил Маленкова, чтобы он предоставил мне слово для предложения. Как мы и условились, я предложил поставить на пленуме вопрос об освобождении Берии (это делает Президиум ЦК) от всех постов, которые он занимал. Маленков все еще пребывал в растерянности и даже не поставил мое предложение на голосование, а нажал сразу секретную кнопку и вызвал таким способом военных. Первым вошел Жуков, за ним Москаленко и другие. Жуков был тогда заместителем министра обороны СССР. К Жукову у нас тогда существовало хорошее отношение, хотя он на первых порах не назывался в числе тех военных, которые должны были помочь нам справиться с Берией.

В кабинет вошли человек 10 или более того. И Маленков мягко так говорит, обращаясь к Жукову: «Предлагаю вам как председатель Совета Министров СССР задержать Берию». Жуков скомандовал Берии: «Руки вверх!». Москаленко и другие обнажили оружие, считая, что Берия может пойти на какую-то провокацию. Берия рванулся к своему портфелю, который лежал на подоконнике, у него за спиной. Я схватил Берию за руку, чтобы он не мог воспользоваться оружием, если оно лежало в портфеле. Потом проверили: никакого оружия там не было, ни в портфеле, ни в карманах. Он просто сделал какое-то рефлекторное движение.

Берию взяли под стражу и поместили в здании Совета Министров, рядом с кабинетом Маленкова. И тут же мы решили, завтра или послезавтра, так скоро, как это будет возможно, созвать пленум ЦК партии, где поставить вопрос о Берии. Одновременно освободить от занимаемой должности генерального прокурора СССР, потому что он не вызывал у нас доверия, и мы сомневались, сможет ли он объективно провести следствие. Новым генеральным прокурором утвердили Руденко и поручили ему провести следствие по делу Берии. Итак, Берию мы арестовали. А куда его девать? Министерству внутренних дел мы не могли доверить его охрану, потому что это было его ведомство, с его людьми. Тогда его заместителями были Круглов и, кажется, Серов[800]. Я мало знал Круглова, а Серова знал лучше и доверял ему. Считал, да и сейчас считаю, что Серов – честный человек. Если что-либо за ним и имелось, как за всеми чекистами, то он стал тут жертвой той общей политики, которую проводил Сталин. Поэтому я предложил поручить охрану Берии именно Серову. Но другие товарищи высказались в том смысле, что нужно быть все-таки поосторожнее. Круглову же мы все не доверяли. И договорились, что лучше всего поручить это дело командующему войсками Московского округа противовоздушной обороны Москаленко. Москаленко взял Берию, поставил вокруг своих людей и перевез Берию к себе на командный пункт, в бомбоубежище[801]. Я видел, что он делает это, как нужно. На этом заседание закончилось.

Как только оно закончилось, ко мне подошел Булганин: «Ты послушай, что рассказывает мой начальник охраны». Тот тоже подошел ко мне. Говорит: «Я узнал, что только что задержали Берию, и хочу сообщить вам о том, что Берия изнасиловал мою падчерицу, школьницу седьмого класса. Год или несколько больше тому назад умерла ее бабушка, а жена получила инфаркт и слегла в больницу. Девочка осталась в доме одна. Однажды вечером она бежала за хлебом мимо дома, где жил Берия. Там она встретилась со стариком, который пристально на нее посмотрел. Она испугалась. Потом ее вызвали чекисты и привели в дом Берии. Берия усадил ее с собой ужинать, предложил тост за Сталина. Она отказывалась, но он настоял, что за Сталина надо выпить. Она согласилась, выпила, а потом заснула, и он изнасиловал ее». Я ответил этому человеку: «Все, что вы рассказали, прокурор учтет при следствии».

Потом нам дали список, в котором имелись фамилии более чем 100 женщин. Их приводили к Берии его люди. А прием у него был для всех один: всех, кто попадал к нему в дом впервые, он угощал обедом и предлагал выпить за здоровье Сталина. В вино он подмешивал снотворное. Потом делал с ними, что хотел. Когда изолировали Берию, он попросил авторучку и бумагу. Мы посоветовались (у некоторых имелись сомнения) и решили дать ему: может быть, в нем пробудилось какое-то стремление искренне рассказать, что он знает о том, в чем мы его обвинили. И он начал писать. Сначала – записку Маленкову: «Егор, такой-сякой, ты же меня знаешь, мы же друзья, зачем ты поверил Хрущеву? Это он тебя подбил», и прочее. Ко мне он тоже обратился с запиской, в которой писал, что он честный человек. Таким образом он послал несколько записок. Маленков очень волновался, когда читал эти записки. Потом стал говорить, что это они вместе с Берией предложили идею сворачивания строительства социализма в Восточной Германии, и он боится, что дело, направленное против Берии, обернется и против него. Но мы ему сказали, что сейчас обсуждается не этот вопрос. Вопрос же о Берии гораздо глубже, чем о Германии.

Когда Руденко стал допрашивать Берию, перед нами раскрылся ужасный человек, зверь, который не имел ничего святого. У него не было не только коммунистического, а и вообще человеческого морального облика. А уж о его преступлениях и говорить нечего, сколько он загубил честных людей![802]

Спустя какое-то время после ареста Берии встал вопрос о Меркулове[803], который в то время был министром Госконтроля СССР. Я, признаюсь, раньше с уважением относился к Меркулову и считал его партийным человеком. Он был культурным человеком и вообще нравился мне. Поэтому я сказал товарищам: «Тот факт, что Меркулов являлся помощником Берии в Грузии, еще не свидетельствует о том, что он его сообщник. Может быть, все-таки это не так? Ведь Берия занимал очень высокое положение и сам подбирал себе людей, а не наоборот. Люди верили ему, работали с ним. Поэтому нельзя рассматривать всех, кто у него работал, как его соучастников по преступлениям. Вызовем Меркулова, поговорим с ним. Возможно, он нам даже поможет лучше разобраться с Берией». И мы условились, что я его вызову в ЦК партии. Вызвал я Меркулова, сообщил, что нами задержан Берия, что ведется следствие. «Вы много лет с ним проработали, могли бы помочь ЦК». «Я с удовольствием, – говорит, – сделаю все, что смогу». И я ему предложил: «Изложите письменно все, что сочтете нужным».

Прошло сколько-то дней, и он написал большой текст, который, конечно, остался в архиве. Но эта записка ничем нам не помогла. Там были общие впечатления, умозаключения, вроде некоего сочинения. Меркулов пописывал кое-что, включая пьесы, и привык к сочинительству. Когда я послал его материал Руденко, тот прямо сказал, что Меркулова надо арестовать, потому что следствие по делу Берии без ареста Меркулова затруднится и окажется неполным. ЦК партии разрешил арестовать Меркулова. К моему огорчению, выяснилось, что зря я ему доверял. Меркулов был связан с Берией в таких преступлениях, что сам сел на скамью подсудимых и понес одинаковую с ним ответственность. В своем последнем слове, когда приговор был уже объявлен судом, Меркулов проклинал тот день и час, когда встретился с Берией. Он говорил, что это Берия довел его до суда.

От XIX к XX съезду КПСС

После того, как по окончании XIX съезда КПСС возник вместо прежнего Политбюро ЦК партии новый по названию орган – Президиум ЦК КПСС, Сталин сформировал из его членов широкие комиссии по разным вопросам. На практике оказалось, что эти комиссии неработоспособны, хотя я считаю, что если бы имелось надлежащее руководство ими и им были бы даны конкретные задания, а главное – были бы предоставлены этим комиссиям права, то они сыграли бы положительную роль. Но они не смогли сыграть ее, потому что были предоставлены самим себе и не существовало никакого плана руководства ими и не формулировались вопросы, которые ставились бы перед ними. Вопросы выдумывались на ходу. Одним словом, каждый играл там на своем инструменте и вступал в ту минуту, в какую хотел. Не имелось никакого дирижерского руководства.

И вот умер Сталин. Я очень тяжело переживал его смерть. Если говорить искренне, то переживал не потому, что был особо привязан к Сталину, хотя в целом был к нему привязан. Просто он старел, и неизбежная смерть ходила все время рядом с ним. Для меня это было пониманием природной безысходности: все рождается и все умирает, с этим надо считаться. Сталин был в таком возрасте, когда приходилось с такой мерой подступаться к неизбежности смерти человека. Меня тогда больше всего беспокоили состав Президиума, который оставался после смерти Сталина, и особая роль, которую занимал в нем и закрепил за собою Берия: она сулила, в моей оценке, огромные сложности работы и большие неожиданности, я бы даже сказал, катастрофические последствия. Поэтому я оплакивал Сталина как единственную реальную силу сплочения. Хотя эта сила часто применялась очень сумбурно и не всегда в нужном направлении, но все же усилия Сталина были направлены на укрепление и развитие дела социализма, на укрепление завоеваний Октября. В этом у меня не было сомнений. Он допускал варварские способы действий, но я тогда еще не знал, насколько были в полной мере его поступки необоснованными с точки зрения людей, которые без причины арестовывались и казнились.

Конечно, у меня закрадывались, как у всякого человека, сомнения: «Как же так? Из тех, кто попал под арест или в тюрьму, почти никто не возвращается и почти никто не был оправдан? В жизни так не должно случаться». Возникали сомнения, что все там обосновано, как надо в смысле правовых норм. Но Сталин – это был Сталин. Авторитет его был громаден, и у меня не появлялось мысли, что этот человек в принципе способен сознательно злоупотреблять властью.

Берия, когда умер Сталин, буквально просиял. Он переродился, помолодел, грубо говоря, повеселел, стоя у трупа Сталина, который и в гроб еще не был положен. Берия считал, что пришла его эра. Что нет теперь силы, которая могла бы сдержать его и с которой он должен считаться. Теперь он мог творить все, что считал необходимым.

Маленков? Маленков никогда не занимал собственной позиции, не играл собственной роли. Он всегда был на побегушках. Сталин довольно образно при беседах в узком кругу говорил о нем: «Это писарь. Резолюцию он напишет быстро, не всегда сам, но сорганизует людей. Это он сделает быстрее и лучше других, а на какие-нибудь самостоятельные мысли и самостоятельную инициативу он не способен». Да он, по-моему, и не претендовал открыто на это. С Маленковым еще лет за пять до смерти Сталина, в Сочи, куда я как-то приехал по вызову Сталина, я однажды резко поговорил, обратив его внимание на то, что он не занимает своей позиции и проявляет бесхребетность в отношении Берии, а Берия издевается над ним. Тогда Маленков сказал мне, что он это знает, но не видит возможности, как поправить дело и избавиться от этого. Он считал, что ему быть вместе с Берией выгодно для его персоны. Впрочем, действительно так оно и было. Он поддерживал Берию, а Берия поддерживал Маленкова. Поэтому акции Маленкова и ценились высоко, хотя Сталин очень критически относился к его личным способностям руководителя.

Булганин? Булганин относился к Берии сдержанно, и когда я с ним говорил по этому вопросу и высказывал свое отрицательное отношение к Берии, он соглашался со мною.

Вот с такими мыслями я стоял у тела Сталина. Я уже рассказывал раньше о наших действиях после смерти Сталина и об аресте Берии и не буду сейчас повторяться. А после ареста Берии и следствия по его делу произошло раскрытие тех тайных пружин, скрытых от нас, которые породили прежде столь большие злоупотребления и вызвали гибель многих честных людей. На меня, в частности, сильное впечатление произвела гибель Кедрова[804], отца академика-философа Кедрова[805]. Я лично старшего Кедрова не знал. Он был крупным политическим деятелем, одним из руководителей советских войск на Севере, который в годы Гражданской войны организовывал там оборону против интервентов. И у меня возникла потребность приподнять занавес и узнать, как же все-таки велось следствие, какие имели место аресты, сколько людей всего арестовали, какие существовали исходные материалы для ареста, и что показало потом следствие по этим арестам? Я поставил эти вопросы на заседании Президиума ЦК и предложил обстоятельно разобраться. Эти вопросы особенно волновали меня потому, что мы уже начали думать о проведении XX съезда партии.

Конечно, не рвались в бой со вскрытием тайных пружин ни Ворошилов, ни Молотов, ни Каганович. Не могу сейчас точно припомнить позицию Микояна. Кажется, Микоян не вел активной линии, но и не сдерживал процесса разоблачения несправедливостей. Одним словом, постепенно все согласились, что необходимо провести расследование дела. Создали комиссию. Возглавил ее Поспелов[806].

Еще до того я пригласил к себе генерального прокурора СССР Руденко[807] (а он как прокурор уже многие такие дела сам поднял и проверил) и спросил его: «Товарищ Руденко, по открытым судебным процессам 30-х годов насколько действительно обоснованы обвинения, которые предъявлялись Бухарину, Рыкову, Сырцову, Ломинадзе, Крестинскому[808] и многим другим людям, хорошо известным Центральному Комитету, членам Оргбюро и Политбюро? Насколько все это было обосновано?» Руденко сказал, что с точки зрения юридических норм никаких данных для осуждения этих людей не существовало. Все основывалось только на личных признаниях, а личные признания, добытые путем физических и моральных истязаний, не могут служить базой для осуждения людей.

Тогда передо мной встал вопрос: как это могло произойти? Все знали о роли Сталина, его личности, его революционности, его заслугах перед страной и качествах, которые были отмечены партией. Он имел полное основание претендовать на особую роль, потому что действительно выделялся из своего круга и умением организовать дело, и умом. Он действительно стоял выше других. И даже сейчас, несмотря на мою непримиримость относительно его методов действий и его злоупотреблений, я признаю это. Однако если бы сейчас, например, он был еще жив и состоялось бы голосование по вопросу о его ответственности за содеянное, я занял бы ту позицию, что его надо судить. Но следует и отдать ему должное. Этот человек не просто пришел к нам с мечом и завоевал наши умы и тела. Нет, он проявил в жизни свое превосходство, умение руководить страной, умение подчинять себе людей, выдвигать их и прочие качества, необходимые руководителю крупного масштаба.

Во всем, что касается личности Сталина, встречается и хорошее, правильное, и дикое, не укладывающееся ни в какие рамки. Надо рассматривать все стороны этой сложной личности. Я больше говорю здесь о темных сторонах просто потому, что восхвалений было достаточно. Главное – сделать должные выводы и не допускать, чтобы подобное могло повториться в будущем. В этом состоит цель моих записок. Любое изучение прошлого должно служить настоящему и будущему.

Напрашивается и одна параллель. Люди моего возраста помнят, как постепенно нарастало восхваление Сталина, и все знают, во что оно вылилось. Сталин умный! Сталин гениальный! Я уже не говорю о других эпитетах: и отец родной, и прочее. Во всем этом наблюдаем ныне большое созвучие тому, что в Китае говорят и пишут о Мао. Просмотрите фильмы из Китая. Я нередко вижу их по телевизору. Все приемы в очень значительной степени копируются Мао со Сталина. Закройте глаза и послушайте только высказывания китайцев о Мао Цзэдуне. Если подставить вместо «Мао» «Сталин», то получится наше прошлое. Буквально так же были организованы у нас соответствующие «спектакли». Я считал тогда, что тут налицо слабость Сталина. Но, видимо, дело не только в слабости. Видимо, такие люди, как Сталин и Мао Цзэдун, в этих вопросах очень похожи в принципе друг на друга. Они считают это необходимым, чтобы держать на высоте свой авторитет и не только подчинять себе людей, но и держать их в страхе.

И все-таки возникает вопрос: почему это произошло? Многие люди, с которыми я встречался, спрашивают: «Как же Сталин, умный человек, мог такое делать?» Я не однажды, возвращаясь к этому вопросу, искал ответ для самого себя. И у меня сложился единственный ответ, причем думаю, что он правильный. Чтобы понять корни злоупотреблений, несправедливых казней, тирании Сталина, надо вернуться к завещанию Ленина. Ленин, когда он диктовал свое завещание, ясно предвидел, к чему может привести партию Сталин, если останется в руководстве и будет занимать пост генерального секретаря ЦК. Ленин писал, что надо отстранить его от этой должности, хотя Сталин и обладает качествами, которые требуются для руководителя. Но он груб и способен злоупотреблять властью, поэтому на таком посту его нельзя держать. Он предложил выдвинуть вместо Сталина человека, который был бы более доступен, более внимателен, терпимее относился бы к товарищам по партии и не злоупотреблял своим высоким положением. Я считаю, что это была точная характеристика. А жизнь полностью подтвердила мысль Ленина. ЦК партии не прислушался к ленинским словам, не сделал соответствующих выводов и потерпел поражение. Но не только Центральный Комитет, а вся партия была наказана Сталиным его злоупотреблениями, уничтожением партийного и беспартийного актива. В этих действиях Сталина наблюдалось и что-то болезненное.

Так как я уже знал мнение генерального прокурора, что в делах открытых процессов 30-х годов состава преступления нет, и я сказал об этом на заседании Президиума ЦК, то мы решили создать специальную комиссию, а председателем комиссии я предложил утвердить секретаря ЦК товарища Поспелова. Я руководствовался тем, что он много лет проработал редактором газеты «Правда» и считался близким человеком к Сталину. Если бы Сталин к нему относился плохо, он не мог бы быть редактором «Правды». Поспелов был преданнейшим Сталину человеком. Я бы сказал, более чем рабски преданный человек. Когда мы сообщили, что Сталин умер, больше всех волновался и буквально рыдал Поспелов. На него даже прикрикнул Берия: «Что ты? Прекрати!». Одним словом, у нас не было сомнений в его хорошем отношении к Сталину, и мы считали, что это внушит доверие к материалам, которые подготовит его комиссия.

Они провели расследование, подняли документы, вызвали и допросили множество людей (и арестованных, и тех, которые вели следствие и арестовывали), просмотрели материалы, на основании которых люди заключались в тюрьмы, отправлялись в ссылку, казнились. Комиссия представила документ, в котором она расписалась под заключением, что мы столкнулись с невероятным злоупотреблением власти. Сталин сделал то, о чем никто из нас не думал и не предполагал.

Материалы комиссии Поспелова явились для многих из нас совершенно неожиданными. Я говорю и о себе, в какой-то степени и о Маленкове, Булганине, Первухине, Сабурове, других. Одновременно считаю, что больше был внутренне подготовлен к возможности вскрытия фактов такого рода, которые были освещены в записке Поспелова, Микоян. Не могу утверждать, что он знал все! Но он все-таки долгое время был ближе всех нас к Сталину, и многие люди, которые работали рядом с ним, которым он доверял и которых уважал, были уничтожены. Зная Анастаса Ивановича, его проницательный ум и его умение обобщать факты, думаю, что если он и не знал всего, то догадывался и допускал, что имелось мало обоснований к тем арестам и особенно казням, которые были произведены во времена правления Сталина.

Почему мы создали комиссию Поспелова? Я рассуждал так: мы идем к съезду партии, первому съезду после смерти Сталина. На этом съезде мы должны взять на себя обязательства по руководству партией и страной. Для этого надо точно знать, что делалось прежде и чем были вызваны решения Сталина по тем или иным вопросам. Особенно это касалось людей, которые были арестованы. Вставал вопрос, за что они сидели? И что с ними делать дальше? Тогда в лагерях находилось несколько миллионов человек. Уже прошло три года после смерти Сталина. За эти годы мы не смогли порвать с прошлым, не смогли набраться мужества, обрести внутреннюю потребность приоткрыть полог и заглянуть, что же там на деле за этой ширмой? Что кроется за всем тем, что происходило при Сталине? Что означают бесконечные аресты, суды, произвол, расстрелы? Мы сами были скованы своей деятельностью под руководством Сталина и еще не освободились от посмертного давления, хотя и не могли представить себе, что все эти расстрелы могли оказаться необоснованными, что это, говоря юридическим языком, сплошное преступление. А ведь это так!

Сталиным были совершены уголовные преступления, которые наказуются в любом государстве, за исключением тех, где не руководствуются никакими законами. Получалась двойственная ситуация: Сталин умер, его мы похоронили, а безвинные люди находились в ссылке… Следовательно, все в порядке? Продолжается старая политика, и все, что было сделано при Сталине, одобряется? Даже несправедливые аресты и казни? Людей, которые умерли заклейменными как «враги народа», никто и не думал реабилитировать.

Наиболее информированными об истинных размерах и причинах сталинских репрессий были, как я считаю, Молотов, Ворошилов и Каганович. Полагаю, что Сталин обменивался с ними мнением на этот счет. Хотя Каганович, вероятно, всех тонкостей не знал. Вряд ли Сталин с ним откровенно делился. Такой подхалим, как Каганович, да он отца родного зарезал бы, если бы Сталин лишь моргнул и сказал бы, что это необходимо сделать в интересах какого-то сталинского дела. Сталину и не требовалось втягивать Кагановича: тот сам больше всех кричал, где надо и где не надо, из кожи вон лез в угодничестве перед Сталиным, арестовывая направо и налево и разоблачая «врагов». Когда он пришел в Наркомпуть[809], то развернулся там в полную силу.

Итак, мы подошли вплотную к очередному съезду партии. Я отказывался от отчетного доклада и считал, что раз мы провозгласили коллективное руководство, то отчетный доклад должен делать не обязательно секретарь ЦК. Поэтому на очередном заседании Президиума ЦК я предложил решить, кто будет делать отчетный доклад. Все, в том числе Молотов (а он как старейший среди нас имел более всего оснований претендовать на роль докладчика), единогласно высказались за то, чтобы доклад сделал я. Видимо, тут сыграло свою роль то обстоятельство, что по формальным соображениям именно первый секретарь Центрального Комитета обязан выступить с отчетом. Если же обратиться к другому докладчику, то могло оказаться много претендентов, что вызовет сложности. После смерти Сталина среди нас не было человека, который считался бы признанным руководителем. Претенденты были, но признанного всеми лидера не имелось. Поэтому и поручили сделать доклад мне.

Я подготовил доклад, его обсудили на пленуме ЦК и одобрили. Доклад явился плодом коллективного творчества, к его составлению были привлечены большие силы в самом ЦК, из научно-исследовательских институтов и ряда других органов, а также те лица, которые обычно привлекались к составлению отчетных докладов. Начался съезд[810]. Состоялся доклад. Развернулись прения. Съезд шел хорошо. Для нас это было, конечно, испытанием. Каким будет съезд после смерти Сталина? Но все выступавшие одобряли линию ЦК, не чувствовалось никакой оппозиции, ходом событий не предвещалось никакой бури. Я же все время волновался, несмотря на то, что съезд шел хорошо, а доклад одобрялся выступавшими. Однако я не был удовлетворен. Меня мучила мысль: «Вот кончится съезд, будет принята резолюция, и все это формально. А что дальше? На нашей совести останутся сотни тысяч безвинно расстрелянных людей, включая две трети состава Центрального Комитета, избранного на XVII съезде. Мало кто уцелел, почти весь партийный актив был расстрелян или репрессирован. Редко кому повезло так, что он остался живым. Что же теперь?».

Записка комиссии Поспелова сверлила мне мозг. Наконец я собрался с силами и во время одного из перерывов, когда в комнате Президиума ЦК находились только его члены, поставил вопрос: «Товарищи, а как быть с запиской Поспелова? Как быть с прошлыми расстрелами и арестами? Кончится съезд, и мы разъедемся, не сказав своего слова? Ведь мы уже знаем, что люди, подвергавшиеся репрессиям, были невиновны и не являлись “врагами народа”. Это честные люди, преданные партии, революции, ленинскому делу строительства социализма в СССР. Они будут возвращаться из ссылки. Мы же держать их теперь там не станем. Надо подумать, как их возвратить». Мы к тому времени еще не приняли решения о пересмотре дел и возврате невинно заключенных домой.

Как только я кончил говорить, сразу все на меня набросились. Особенно Ворошилов: «Что ты? Как это можно? Разве возможно все это рассказать съезду? Как это отразится на авторитете нашей партии, нашей страны? Этого же в секрете не удержишь. И нам тогда предъявят претензии. Что же мы скажем о нашей личной роли?» Очень горячо возражал и Каганович, и тоже с тех же позиций. Это были позиции не глубокой партийности, а шкурные. Это было желание уйти от ответственности, и если состоялось преступление, то замять его и прикрыть.

Я им: «Это невозможно, если даже рассуждать с ваших позиций. Невозможно скрыть. Люди будут выходить из тюрем, приезжать к родным, расскажут родственникам, знакомым, друзьям, товарищам, как все было, и станет достоянием всей страны и всей партии, что те, кто остался в живых, были репрессированы невинно. Люди отсидели по 15 лет, а кое-кто и гораздо больше, и совершенно ни за что. Все обвинения были выдумкой. Умолчать невозможно. Потом прошу подумать и вот над чем: мы проводим первый съезд после смерти Сталина. Считаю, что именно на таком съезде мы должны чистосердечно рассказать всю правду о жизни и деятельности нашей партии и Центрального Комитета за отчетный период. Мы отчитываемся сейчас за период после смерти Сталина, но как члены ЦК обязаны сказать и о сталинском периоде. Мы же были в руководстве страны вместе со Сталиным. Когда от бывших заключенных партия узнает правду, нам скажут: позвольте, как же это так? Состоялся XX съезд, и там нам ни о чем не рассказали. И мы ничего не сумеем ответить. Сказать, что мы ничего не знали, будет ложь: ведь мы теперь знаем обо всем правду, и о репрессиях, ничем не обоснованных, и о произволе Сталина».

В ответ опять очень бурная реакция. Ворошилов и Каганович повторяли без конца: «Нас притянут к ответственности. Партия обретет право притянуть нас к ответственности. Мы входили в состав руководства, и если мы не знали всей правды, так это наша беда, но ответственны мы за все». Я им: «Если рассматривать нашу партию как партию, основанную на демократическом централизме, то мы, ее руководители, не имели права не знать. Я, да и многие другие, находились в таком положении, что, конечно, не знали многого, потому что был установлен такой режим, когда ты должен знать только то, что тебе поручено, а остального тебе не говорят, и не суй носа дальше этого. Мы и не совали нос. Но не все были в таком положении. Некоторые из нас знали, а некоторые даже принимали участие в решении этих вопросов. Поэтому здесь степень ответственности разная. Я лично готов как член ЦК партии с ее XVII съезда и как член Политбюро с ее XVIII съезда нести свою долю ответственности, если партия найдет нужным привлечь к ответственности тех, кто был в руководстве во времена Сталина, когда допускался произвол».

Со мной опять не соглашались. Возражали: «Да ты понимаешь, что произойдет?» Особенно крикливо реагировали Ворошилов и Молотов. Ворошилов доказывал, что вообще не надо делать этого. «Ну, кто нас спрашивает?» – повторял он. Снова я: «Преступления-то были? Нам самим, не дожидаясь других, следует сказать, что они были. Когда о нас начнут спрашивать, то уже будет суд, а мы – на нем подсудимыми. Я не хочу этого и не буду брать на себя такую ответственность».

Но согласия никакого не было, и я увидел, что добиться правильного решения от членов Президиума ЦК не удастся. В Президиуме же съезда мы пока этот вопрос не ставили, пока не договорились внутри Президиума ЦК. Тогда я выдвинул такое предложение: «Идет съезд партии. Во время съезда внутренняя дисциплина, требующая единства руководства среди членов ЦК и членов Президиума ЦК, уже не действует, ибо съезд по значению выше. Отчетный доклад сделан, теперь каждый член Президиума ЦК и член ЦК имеет право выступить на съезде и изложить свою точку зрения, даже если она не совпадает с точкой зрения отчетного доклада». Я не сказал, что выступлю с сообщением о записке комиссии. Но, видимо, те, кто возражал, поняли, что я могу выступить и изложить свою точку зрения касательно арестов и расстрелов. Сейчас не помню, кто после этого персонально поддержал меня. Думаю, что это были Булганин, Первухин и Сабуров. Не уверен, но думаю, что, возможно, Маленков тоже поддержал меня. Он был секретарем ЦК по кадрам, его роль в этом деле была довольно активной. Он, собственно, и помогал Сталину выдвигать кадры, а потом уничтожать их. Я не утверждаю, что он проявлял личную инициативу в репрессиях. Вряд ли. Но в тех краях и областях, куда Сталин посылал Маленкова для наведения порядка, тысячи людей были репрессированы и многие из них казнены. Тем не менее Маленков мог теперь поддержать меня.

Кто-то проявил инициативу: «Раз вопрос ставится так, видимо, лучше сделать еще один доклад». Тут все неохотно согласились, что придется делать. Я сказал им: «Даже у людей, которые совершили преступления, раз в жизни наступает такой момент, когда они могут сознаться, и это принесет им если не оправдание, то снисхождение. Если даже с этой позиции рассматривать вопрос о докладе насчет злоупотреблений, совершенных Сталиным, то такой доклад можно сделать только сейчас, на XX съезде. На XXI съезде уже будет поздно, если мы вообще сумеем дожить до того времени и с нас не потребуют ответа раньше. Поэтому лучше всего сделать второй доклад теперь».

Тогда возник вопрос, кто же должен делать доклад. Я предложил, чтобы это был Поспелов, и аргументировал свое предложение тем, что он изучил этот вопрос как председатель комиссии и составил записку, которой мы, собственно, и пользуемся. Поэтому ему не нужно готовиться: он может переделать записку в доклад и прочтет его съезду. Другие (не помню, кто персонально) стали возражать и предложили, чтобы этот доклад сделал тоже я. Мне было неудобно: ведь в отчетном докладе я ни слова об этом не сказал, а потом делаю еще и второй доклад? И я отказался. Но мне возразили: «Если сейчас выступишь не ты, а Поспелов, тоже как один из секретарей ЦК, то возникнет вопрос: почему это Хрущев в своем отчетном докладе ничего не сказал, а Поспелов выступил по такому важному вопросу в прениях? Не мог же Хрущев не знать его записки или не считаться с важностью вопроса. Значит, по этому вопросу имеются разногласия в руководстве? А Поспелов выступил только с собственным мнением?» Этот аргумент пересилил, и я согласился. Было решено, что я выступлю с докладом по теме записки. Мы устроили закрытое заседание, там я сделал второй доклад.

Съезд выслушал меня молча. Как говорится, слышен был полет мухи. Все оказалось настолько неожиданным. Нужно было, конечно, понимать, как делегаты были поражены рассказом о зверствах, которые были совершены по отношению к заслуженным людям, старым большевикам и молодежи. Сколько погибло честных людей, которые были выдвинуты на разные участки работы! Это была трагедия для партии и для делегатов съезда. Вот как родился доклад на XX съезде КПСС о злоупотреблениях со стороны Сталина[811].

Считаю, что вопрос был поставлен абсолютно правильно и своевременно. Не только не раскаиваюсь, как кое-кто может думать, но доволен, что правильно уловил момент и настоял, чтобы такой доклад был сделан. Ведь все могло произойти иначе. Мы все еще находились в шоке, а людей держали по-прежнему в тюрьмах и лагерях. Мы создали в 1953 году, грубо говоря, версию о роли Берии: что, дескать, Берия полностью отвечает за злоупотребления, которые совершились при Сталине. Это тоже было результатом шока. Мы тогда никак еще не могли освободиться от идеи, чтоСталин – отец народа, гений и прочее. Невозможно было сразу представить себе, что Сталин – убийца и изверг. Поэтому после процесса над Берией мы находились в плену этой версии, нами же созданной в интересах реабилитации Сталина: не бог виноват, а угодники, которые плохо докладывали богу, а потому бог насылал град, гром и другие бедствия. Народ страдал не потому, что бог того хотел, а потому, что плох был Николай-угодник, Илья-пророк, Берия и прочие. Мы старались обелить Сталина, отмыть, действовали вразрез с русской поговоркой, что черного кобеля не отмоешь добела. Нет сомнения, что это был черный кобель, а мы его все-таки хотели отмыть.

Здесь не было логики, потому что Берия пришел уже после того, как главная мясорубка сделала свое дело, то есть Сталин все сделал руками Ягоды и Ежова. Берия продолжал эту же «работу» по уничтожению людей, если можно назвать это работой. О большой внутренней борьбе в связи с докладом на съезде я рассказал. Главными оппонентами были Молотов, Каганович, Ворошилов. Ворошилов с почестями похоронен, и городу Ворошиловграду возвращено его имя[812]. Сколько людей погибло в результате деятельности этого человека, а сколько миллионов загублено во время войны при соучастии и по вине наркома Ворошилова. Теперь он возвратил себе титул «первого маршала». Бывает так. Это тоже я считаю результатом того, что мы еще не освободились от трепета перед Сталиным, не набрались мужества называть вещи своими именами. Преступления вообще, а особенно преступления, совершенные Сталиным и его сподручными – Молотовым, Кагановичем и Ворошиловым, нельзя прощать. Прощение – это как бы благословение: одних преступников прощаешь, а других, потенциальных преступников благословляешь на новые преступления.

Еще и сейчас иной раз встречаются люди, которые ставят вопрос: «А может быть, не надо было рассказывать о Сталине?» Это вовсе не соучастники Сталина в злодеяниях, а простые люди: они привыкли к тому, что молились на Сталина, и сейчас им трудно. Обычно такие вопросы задают старые люди. Они сжились с былым, им трудно отрешиться от прежних понятий и аргументации сталинских времен. Это тоже один из недостатков воспитания членов партии. Все методы воспитания в партии Сталин приспосабливал к себе, к своей деятельности: подчинение без рассуждений, абсолютное доверие. Идти на смерть без сомнений, конечно, во время войны хорошо, но это потом всегда поворачивается обратной стороной, потому что человек, верящий тебе без рассуждений, когда узнает, что его доверие обмануто, становится твоим же врагом. Это очень опасно. Я всегда стоял, а сейчас тем более стою за правдивость, абсолютную правдивость перед партией, комсомолом и всем народом. Только в этом заключается неисчерпаемый источник силы партии, только так можно завоевать доверие народа.

После долгой истерии охоты на «врагов народа» не сразу смогли психологически сбросить груз прежнего до 1956 года, долго еще верили в версии, которые создавал Сталин, верили, что в собственной стране мы окружены «врагами народа» и надо с ними бороться, защищать революцию. Мы по-прежнему находились на позиции обострения классовой борьбы, как это было теоретически обосновано и практически осуществлено Сталиным. А когда наконец-то пришли к решению создать проверочную комиссию и она дала свои материалы, эти материалы сделали секретными. Потом, на XX съезде партии, по ее материалам был сделан мною доклад. Копию доклада разослали по партийным организациям и приняли меры, чтобы разосланные документы не могли где-то на местах остаться, их требовалось вернуть в ЦК КПСС.

Мы дали их также для ознакомления братским компартиям. В том числе получила их ПОРП. В Польше как раз тогда умер ее руководитель Берут. После его смерти там вспыхнули волнения, и названный документ попал в руки тех поляков, которые стояли на позиции недружелюбия к Советскому Союзу. Они использовали этот документ в своих целях и размножили его. Мне говорили даже, что поляки его продавали задешево. Доклад Хрущева, сделанный на закрытом заседании XX съезда КПСС, ценился недорого. Его просто, образно говоря, покупали на базаре все, кто хотел, включая разведчиков со всего мира. Таким образом, польские товарищи «помогли» нам: этот документ был обнародован. Но официально мы его существование не подтверждали. Помню, как меня спросили тогда журналисты, что, мол, вы можете сказать по этому поводу? Я ответил им, что такого документа не знаю и пусть на этот вопрос отвечает разведка США, господин Аллен Даллес.

Сейчас я часто слушаю радио. Радио – это мой спутник во время прогулок. От него я получаю и информацию, и удовольствие. Я люблю народную музыку, народные песни. Кое-что нравится мне и из современной музыки. Но, каюсь, видимо, человек в моем возрасте больше склоняется к тому, на чем он был воспитан в молодости. Особенно в хорошее настроение прихожу от пения Людмилы Зыкиной, это моя любимая певица. Слушаю и другие передачи. Передач очень много, большинство хороших, но встречается и дребедень, которая лишь засоряет эфир.

Однажды я услышал чтение одной из последних глав романа Шолохова «Они сражались за Родину». Михаил Александрович верен своим творческим приемам: историю периода злоупотреблений Сталина, его расправ над верными и честными кадрами, воспитанными Лениным, он передает в форме беседы двух рыбаков. Сидят они и разговаривают. Один задает другому вопрос: «Как понимать товарища Сталина? Говорят, что он проглядел. А сколько людей было наказано, сколько казнено! Как мог Сталин допустить это?» «Да, трудно понять», – отвечает другой. Тогда первый опять спрашивает: «А не Берия ли тут главный виновник? Ведь он все Сталину докладывал?» И ответ: «Да, все дело в Берии».

Михаил Александрович – умный человек и хороший писатель. Но тот факт, что он навязывает подобное понимание трагедии партии и народа, когда столько людей погибло от руки Сталина, конечно, не является украшением этого автора. Тут ведь элементарная вещь: не Берия создал Сталина, а Сталин создал Берию, Сталин выдумал Берию, как раньше создал Ежова, а еще раньше Ягоду. Все они последовательно сходили со сцены. Одни «герои», созданные Сталиным, заменялись другими, и это тоже было логичным для Сталина. Сталин чужими руками уничтожал честных людей и знал, что они чисты перед народом и перед партией. Эти люди гибли в результате только того, что он их боялся и не доверял им. Поэтому надо было постепенно убирать одних душителей и заменять другими. Так сложилось три эшелона карателей: сперва Ягода, затем Ежов, потом Берия.

На Берии это оборвалось. Точнее говоря, не на самом Берии, а в результате смерти Сталина. Берия же предстал перед судом народа как преступник. Но мы тогда еще находились в плену у мертвого Сталина и, даже когда многое узнали после суда над Берией, давали партии и народу неправильные объяснения, все свернув на Берию. Нам он казался удобной для того фигурой. Мы делали все, чтобы выгородить Сталина, хотя выгораживали преступника, убийцу, ибо еще не освободились от преклонения перед Сталиным.

Впервые я по-настоящему почувствовал ложность нашей позиции, когда приехал в Югославию и беседовал там с Тито и другими товарищами. Когда мы затронули этот вопрос и сослались на Берию, они стали улыбаться и подавать иронические реплики. Это нас раздражало, и мы, защищая Сталина, вступили в большой спор, дошедший даже до скандала. Потом я публично выступил в защиту Сталина и против югославов. Сейчас всем ясно, что это было неправильно, тут у меня была позиция человека, который не осознал необходимости разоблачить до конца преступления Сталина, чтобы подобные методы действий никогда не могли вернуться в нашу партию. Тот, кто действительно хочет установления в нашей партии ленинских порядков, а не сталинских, должен приложить все силы к разоблачению Сталина и осуждению сталинских методов. Необходимы реабилитация тех честных людей, из которых многие еще не реабилитированы, и разоблачение творившихся ранее беззаконий, с тем чтобы даже призрак подобных методов не мог подняться из могилы.

Удивляюсь некоторым крупным военачальникам, которые в своих воспоминаниях хотят обелить Сталина и представить его отцом народа, доказать, что если бы не он, то мы не выиграли бы войну и подпали под пяту фашистов. Это глупые рассуждения, рабские понятия. Что же теперь, когда нет Сталина, мы подпадем под немецкое, английское или американское влияние? Нет, никогда. Народ выдвинет новых руководителей и сумеет постоять за себя, как это было всегда. Несуразность таких рассуждений не нуждается в особом доказательстве.

Помню, как выступал на каком-то собрании один наш военачальник и, говоря добрые слова о Сталине, тут же возвеличивал и Блюхера[813]. А другие, говоря о Сталине, тут же возвеличивали Тухачевского. Товарищи, надо же сводить концы с концами! Нельзя на один пьедестал ставить убийцу и его жертвы. Кто такой Блюхер? Герой гражданской войны, военный самородок, слесарь, выдвинувшийся в крупного полководца. Он получил орден Красного Знамени № 1. Одно это говорит о том, кем был Блюхер. Потом как один из лучших советских командармов он был послан в Китай военным советником к Сунь Ятсену. И вдруг он расстрелян! Нельзя говорить одновременно о Сталине и Блюхере, умалчивая о причинах гибели Блюхера. Нельзя закрывать глаза, считать, что никто ничего не видит. Подобные поступки могут вызвать только недоверие.

Когда я был как-то в Болгарии, то в одном из своих выступлений привел слова Пушкина, в произведении которого беседуют Моцарт и Сальери. Моцарт, не подозревая, что Сальери готовится его отравить, говорит: «Гений и злодейство несовместимы». Верно! Так и со Сталиным. Нельзя сочетать гения и убийцу в одном лице. Нельзя объединять тысячи жертв с их убийцей, ничего не объясняя насчет Сталина. Нельзя на одном пьедестале возводить два памятника. Злодейства были учинены Сталиным! По каким мотивам – другой вопрос. Некоторые аргументируют так: это было сделано не в корыстных личных целях, а в качестве заботы о своем народе. Ну и дикость! Заботясь о народе, убивать лучших его сынов! Довольно дубовая логика. Правда, находить аргументы, оправдывающие убийц, всегда было сложно.

В моем докладе на XX съезде партии ничего не было сказано об открытых процессах 30-х годов, на которых присутствовали представители братских коммунистических партий. Тогда судили Рыкова, Бухарина, других вождей народа. Они заслуживают того, чтобы называться вождями. Взять, например, Рыкова. Он после смерти Ленина стал председателем Совета народных комиссаров СССР, имел большие заслуги перед партией, перед народом и достойно представлял советскую власть. А его судили и расстреляли. А Бухарин? Бухарин был одним из любимцев партии. По его книгам старшее поколение членов ВКП(б) обучалось марксистско-ленинскому уму-разуму. Бухарин много лет был редактором газеты «Правда». Ленин любовно называл его: «Наш Бухарчик». Или Зиновьев и Каменев. Да, у них имелись октябрьские ошибки 1917 года. Это всем известно, но известно и другое. Зиновьев и Каменев были привлечены Лениным к работе в Политбюро ЦК партии и наряду с другими руководили ею. Когда советское правительство переехало в Москву, Зиновьев остался в Петрограде. Ему было доверено руководство колыбелью революции, городом, который поднял знамя восстания в октябре 1917 года. Каменеву же была доверена Москва. Он был, в частности, председателем Моссовета. Вот как относился к ним Ленин после ошибок, которые ими были допущены.

Иной раз слышу по радио в какой-то связи: Ленин то-то поручил Ломову[814]. А где этот Ломов? Я Ломова хорошо знал, неоднократно встречался с ним, когда работал в Донбассе, уже после гражданской войны. Тогда он возглавлял добычу угля в Донбассе. Я часто бывал на совещаниях у него, в Сталино или в Харькове, где находилось его управление. Это был очень уважаемый в партии человек с дореволюционным подпольным стажем. Где же Ломов? Расстрелян. Нет Ломова. Я уже говорил о Кедрове, Тухачевском, Егорове, Блюхере, о других. Можно составить целую книгу только из одних фамилий крупнейших военных, партийных, советских, комсомольских и хозяйственных руководителей, дипломатов, ученых. Все это были люди честные. Они стали жертвами Сталина, жертвами произвола без всяких настоящих доказательств их вины, без всяких оснований.

В вопросе об открытых процессах 30-х годов тоже сказалась двойственность нашего поведения. Мы опять боялись договорить до конца, хотя не вызывало никаких сомнений, что эти люди невиновны, что они были жертвами произвола. На открытых процессах присутствовали руководители братских компартий, которые потом свидетельствовали в своих странах справедливость приговоров. Мы не захотели дискредитировать их заявления и отложили реабилитацию Бухарина, Зиновьева, Рыкова, других товарищей на неопределенный срок. Думаю, что правильнее было договаривать до конца. Шила в мешке не утаишь! Главное достижение XX съезда партии – то, что он начал процесс очищения партии и возвращения ее к тем нормам жизни, за которые боролись Ленин и другие лучшие сыны нашей страны.

Часть несправедливо осужденных была освобождена, как только умер Сталин. Берия поднял тогда этот вопрос, подработал его, внес соответствующее предложение, и мы согласились с ним. Но оказалось, что им освобождены были главным образом уголовники: убийцы, грабители, мерзавцы и всякие другие подлые люди. Когда они вернулись по месту своего жительства, то возобновили грабежи и убийства. Ропот пошел в народе, что выпустили воров и убийц, и они делают свое грязное дело. К тому времени Берия уже был разоблачен и осужден. Поэтому именно нам приходилось давать народу разъяснения. Мы и сами видели, что сделано было неправильно, и хотя внес предложение Берия, но решение принимали правительство и ЦК, так что мы все несли ответственность за него. Сколько этих субъектов было освобождено, боюсь сказать, однако, во всяком случае, огромная армия.

Политические же заключенные и ссыльные остались в тюрьмах и в ссылках. Берия поднял даже вопрос о том, чтобы принять закон, который давал бы право Министерству внутренних дел, то есть Берии, по своему усмотрению решать, куда возвращаться этим людям после отбытия срока наказания. Я уже рассказывал, как я категорически запротестовал, и все меня поддержали. В результате свое предложение Берия отозвал. Что касается судьбы всех политических, то когда генеральный прокурор Руденко доложил мне об отсутствии вины за ними, я его спросил: «Как же так? Я сам слышал, как они признавались в преступлениях, в которых их обвиняли». Руденко улыбнулся: «Тут искусство тех, кто вел следствие и кто проводил суд. Доводили людей до такого состояния, что у них имелся единственный способ покончить со страданиями и издевательствами – признаться, а следующим шагом была смерть».

Сталин тогда принял решение о применении пыток. Помню, как-то Каганович просил меня: «Ты постарайся найти решение о пытках. Его надо уничтожить. Я помню кусок бумаги, на нем рукой Сталина было написано, что арестованных надо подвергать избиению». Нас, мол, в тюрьме били, и нам не надо щадить наших врагов. Иначе они не сознаются. Мы все подписались.

Я потом искал его в секретариате ЦК и в секретных документах, но такого документа не нашли. Видимо, Сталин его еще раньше уничтожил. Я успокоил Кагановича, что этого документа нет. Хоть я и член Политбюро, но я этого документа не видел. Видимо, он был составлен и принят, когда я еще не был членом Политбюро. А кроме того, у Сталина не все члены Политбюро участвовали в голосовании по тем или иным вопросам. К тому же Политбюро заседало нерегулярно. Все голосовалось опросом. Сталин сам решал, какой документ кому голосовать, а кому нет. Поэтому за этот документ я не только не голосовал, но его и не видел, и о нем не знал. О нем я узнал уже после смерти Сталина со слов Кагановича.

После XX съезда КПСС

Сразу же после XX съезда партии начались переживания во всех компартиях, особенно во французской и итальянской. Оно и понятно, потому что там большие, массовые пролетарские партии, а на процессах «врагов народа» присутствовали Торез и Тольятти[815], которые потом свидетельствовали на родине, что обвинения доказаны. А тут все наоборот! Это обстоятельство и заставило нас не публиковать материалы открытых процессов, хотя тут тоже никаких преступлений не имелось и приговоры носили волевой характер и не были основаны на доказанности преступлений, в которых обвиняемые «признавались».

Стали набегать тучки и в Польше. За Польшей потянулась Венгрия.

После смерти польского лидера Берута я, будучи уполномочен Центральным Комитетом КПСС, ездил в Варшаву, когда там проходил пленум ЦК ПОРП. Я на этом пленуме не присутствовал, чтобы не обвинили СССР, что он вмешивается во внутренние дела братской партии. Заседания проходили очень бурно, члены ЦК ПОРП выражали недовольство Советским Союзом. Мне об этом рассказывали близкие нам люди из их ЦК. Это нам не приносило радости, но мы считали, что проявление демократии – факт положительный. Однако через некоторое время там произошли события, которые стали нас очень беспокоить.

На пленуме, о котором я говорил, первым секретарем ЦК ПОРП избрали Охаба[816]. С Охабом у нас сложились хорошие личные отношения. Я с уважением относился к нему, да он и вполне заслуживал того: старый коммунист, прошедший школу польских тюрем. И поначалу мы считали, что он достоин доверия. Сразу после избрания Охаба первым секретарем мы беседовали с ним, и я поставил вопрос: «Почему у вас сидит в тюрьме Гомулка?[817] Может быть, вы подумали бы о его освобождении?» Когда еще во время XX съезда я о том же заговорил с Берутом, он ответил так: «Я и сам не знаю, за что он сидит и в каких преступлениях обвиняется». Охаб же начал доказывать, что освободить его невозможно. У них сидел не один Гомулка: еще и Спыхальский, и Лога-Совиньский, и Клишко[818], многие другие сидели. Это меня беспокоило, и я никак не мог понять, почему они содержатся в тюрьме. Я побеседовал почти со всеми членами руководства ПОРП, и все они доказывали, что сделать ничего не могут, нельзя тех выпускать.

Через какое-то время Охаб с делегацией поехал в Китай по какому-то случаю[819]. Когда они возвращались оттуда через Москву, я опять беседовал с Охабом. К тому времени Гомулка уже был освобожден из тюрьмы, и я спросил Охаба: не возражает ли он против того, чтобы мы пригласили Гомулку приехать в Советский Союз, отдохнуть на берегу Черного моря, в Крыму или на Кавказе, где имеются более благоприятные климатические условия для отдыха, чем в Польше. Он ответил что-то невразумительное и уехал в Варшаву. Меня это не успокоило, а даже несколько взволновало. И буквально через несколько дней мы узнали от нашего посла, что в Польше развернулись бурные события, что поляки поносят СССР и чуть ли не готовят переворот, в результате которого к власти придут люди, настроенные антисоветски. Возникала угроза нашим коммуникациям, которые проходили через Польшу в ГДР. Но события в Польше нас очень беспокоили и по ряду других причин, и мы решили принять меры, обеспечивающие нам свободный доступ в Польшу и наши связи с советскими войсками в ГДР.

Мы наметили делегацию для поездки в Польшу, а перед отъездом позвонили полякам. Обстановка там продолжала накаляться. В польской печати широко критиковался СССР, который якобы обирает Польшу, покупая у нее уголь по заниженным ценам и продавая ей железную руду по завышенным. Такие факты действительно имели место при Сталине, когда со странами народной демократии мы торговали не по мировым ценам, а по произвольно установленным. Польские руководители не рекомендовали нам приезжать сейчас. Но это еще больше подогрело наше беспокойство, раз поляки ясно показали, что не хотят с нами встречаться. И мы решили немедленно ехать представительной делегацией: Хрущев, Микоян, Булганин и еще кто-то[820].

Прилетели мы в Варшаву. Там нас встретили Охаб, Гомулка, другие товарищи. Встреча была очень холодной. На лице Охаба была заметна большая озабоченность. Все вместе поехали в резиденцию, дворец в Лазенках, где и начался разговор в резких, повышенных тонах. Мы высказали свою тревогу ростом антисоветских настроений в Польше и заявили, что полны решимости обеспечить свои коммуникации с группой советских войск в ГДР. Это был с нашей стороны откровенный нажим. Охаб вскипел: «Что вы предъявляете мне претензии? Я теперь уже не секретарь ЦК. Спрашивайте других». И показал на Гомулку. В словах Охаба сквозило неприкрытое недовольство. У нас сложилось тогда тяжелое впечатление о положении в польском руководстве. Мы не знали толком ситуации и боялись, что к власти придут люди, которые поведут антисоветскую политику. А мы не хотели, чтобы у нас с Польшей опять сложились такие отношения, как до войны, которые были еще свежи в нашей памяти.

Гомулка старался рассеять наши подозрения. Он соглашался, что положение в Польше сложное, и оно усугубляется ростом антисоветских настроений. Но он заверял нас, что дружба с СССР жизненно необходима для Польши и что наши связи нерушимы. Уверял, что в скором времени волна недовольства схлынет и положение нормализуется. Потом начали нарастать такие же события в Венгрии. Тогда у нас имелись, на мой взгляд, две компартии, в которых было неблагополучно с их руководством. В Венгрии в сталинское время тоже много людей арестовали, причем я и сейчас считаю, что не столько по инициативе Ракоши, сколько по инициативе Сталина. Это делалось через наших советников, которых Сталин насадил и в Польше, и в Венгрии, и в других братских странах. Через них он действовал там теми же методами, которыми действовал в собственной стране.

После переговоров в Варшаве мы вернулись в Москву под впечатлением какого-то нервного, но искреннего заявления Гомулки, что Польше дружба с Советским Союзом нужна больше, чем СССР – дружба с Польшей. Разве мы не понимаем своего положения, говорил он, ведь нам сейчас без СССР не удержать своих западных границ. Мы рассматриваем у себя сейчас внутренние вопросы, отношения же с Советским Союзом останутся неизменно дружескими и союзническими. Хотя он говорил это в повышенном тоне, но так, что не поверить ему было трудно. И я поверил ему, заявив своим товарищам: «Думаю, что у нас нет оснований не верить Гомулке. Он избран первым секретарем ЦК ПОРП. К нему большинство польских товарищей относится с доверием. Мне кажется, что заявление Гомулки будет поддержано другими. Ведь он говорил нам это открыто, выступив на заседании руководства. Все это слышали. Надо полагать, что раз никто не возразил, то все согласны». Однако долгое еще время ситуация в Польше была напряженной и очень нас беспокоила.

Перед нами вставали и другие стороны наших отношений с соседями. В настоящее время самый серьезный вопрос – качество нашей продукции. К сожалению, мы никак не можем догнать капиталистические страны. А чтобы успешно соревноваться с ними, сделать социализм привлекательным для людей, у нас все должно быть наилучшим. Нам же приходится идти на поклон к капиталистам. Это позор. К сожалению, возьмите наши радиоприемники, магнитофоны, автомашины. Каковы они? Вот мы отметили 50-летие Октябрьской революции покупкой у «гнилого капитализма» автозавода марки «Фиат»[821]. Такие автомашины наверняка там устарели, а капиталисты не дураки: они продают нам ту модель, которую уже снимают с производства, сами же заложили новую. К сожалению, не можем мы еще работать, как следует, не можем. Скажут, что мы были прежде отсталыми. Но те отсталые, которые жили когда-то в России, давно вымерли. Возьмите Японию: она была совершенно разорена после войны, а сейчас заняла ведущее место в мире. Спорит в вопросах технического прогресса с США и Западная Германия, тоже отчасти лежавшая в руинах.

Правда, в некоторых областях науки и техники мы находимся впереди. Например, изобрели непрерывную разливку стали[822]. Мы даже в США продали лицензию. Но такие примеры единичны в сравнении с тем, что мы там покупаем. Когда мы налегли на развитие добычи нефти, нам понадобились бурильные установки. Мы делаем хорошие установки, однако американские установки не идут ни в какое сравнение с нашими. Тут США далеко обогнали Советский Союз. Отличные бурильные установки делают и в Румынии. Я спросил об этом Георгиу-Дежа[823]. Он засмеялся: у нас, говорит, есть в США некий румын, капиталист в нефтяной промышленности. Он помог нам выкрасть американские чертежи. Получилась румынская установка по американским чертежам. Мы хотели купить в Румынии эти чертежи. Говорю Георгиу-Дежу: «Дайте нам чертежи». Он: «Возьмите». Возьмите… У румын между словами «возьмите» и «получите» – очень большая дистанция.

Вообще же румыны молодцы. Они быстро стали развивать свою промышленность, столь же быстро создали колхозы, причем хорошие. Румыния по своей культуре стояла раньше ниже других стран Восточной Европы, там было больше, например, неграмотных крестьян. Но, несмотря на это, она вскоре поднялась. Конечно, румыны имеют более выгодные природные условия, чем ряд других социалистических стран. У них, в частности, много нефти, газа, леса, хлеба. Другие социалистические страны и себя-то продовольствием не всегда обеспечивают, а румыны хлеб экспортируют. Часто на румын обижаются у нас за то, что они продают хлеб капиталистическому миру, а не отдают его другим социалистическим странам. Но если бы, к примеру, поляки имели лишнее зерно, они бы, наверное, поступили еще умнее, чем румыны. Они могли бы продавать хлеб ГДР за валютные товары. А ведь каждое государство хочет иметь валюту и выйти на мировой рынок. Поэтому на румын нельзя обижаться.

В этой связи я вспомнил, как однажды приехал к нам Гомулка и просил продать ему сверх плана пшеницу, а у нас самих было тогда хлеба в обрез. Я вижу, он хитрит, не говорит всей правды, и заметил: «Вот вы хотите купить пшеницу, а я-то знаю, что Польша продовольственной пшеницей обеспечена. Вы хотите купить у нас зерно, чтобы откармливать свиней и продавать бекон Америке». Он замялся, потом отвечает: «Да». «И вы думаете, что это умеют делать только поляки, а русские – дураки? Вы купите зерно в Канаде, у них его сколько хочешь, переводите на бекон и продавайте». «Так там же валюту надо платить». То-то. Вот в чем вопрос. Взаимоотношения между социалистическими странами тоже могли быть очень сложными и по разным поводам. После этого разговора с Гомулкой мы все же дали ему зерно. А разве это единственный такой случай, когда СССР отнимал у себя, чтобы поддержать друзей?

Сколько раз, бывало, согласуем наши планы, а потом Гомулка или еще кто-то звонит: «Товарищ Хрущев, прошу принять меня, у меня возникли острые проблемы». Приезжает. «Товарищ Хрущев, вы дали нам столько-то руды с таким-то содержанием железа, но мы план не выполняем. Помогите, дайте руду получше, с большим содержанием железа». А что это значит? Ему даем, а сами перерабатываем руду с меньшим содержанием железа. Или вот болгарские помидоры. Получаем дрянь. Болгары привыкли, что русские съедят всякое дерьмо, извините за выражение, вот и снимают помидоры еще зелеными, а краснеют они при транспортировке. Это же сущая дрянь! Они помидоры в Западную Германию тоже вывозят, но не такие, потому что там их не купят, там конкуренция. А у нас что продадут, то потребитель и съест. Ведь у болгар чудесные помидоры. Болгары – лучшие в мире огородники. Но помидоры хороши, лишь когда их снимают с грядки вечером, а утром подают на стол.

Много разных вопросов возникает в отношениях между социалистическими странами. Если их не ставить и не решать, то даже рассориться можно. Нам бывает обидно от того, что другие социалистические страны смотрят на Советский Союз как на огромную дойную корову. А ведь мы живем хуже большинства тех стран, которым помогаем. Жизненный уровень определяется потреблением на душу населения. Возьмем, к примеру, потребление мяса. В 1964 году в ГДР приходилось в год на человека до 75 кг, у чехов – до 65, у поляков под 50, следующими шли венгры потом лишь Советский Союз, а ниже нас по мясу болгары и румыны – по 26 килограммов. Я как-то сказал Ульбрихту[824]: «Вальтер, я не требую уравниловки, но поймите наше положение. Мы победители, мы разбили гитлеровскую Германию, и мы даем ГДР зерно и валютные товары, чтобы вы могли продать их за границей, купить себе мясо и обеспечить годовое его потребление в 75 кг на душу населения. А как вы заботитесь о нас?» На такого рода вопросы существенно влияют и политические соображения, особенно в отношении ГДР. Там жизненный уровень должен быть выше, чем в ФРГ. Только это может привлечь всех немцев на нашу сторону. Но пока не получается.

В данном свете интересна проблема репараций. Западные страны отменили репарации, которые им платила ФРГ, а ГДР продолжала нам выплачивать, чем могла. Когда умер Сталин, мы поставили заново этот вопрос: если мы хотим, чтобы Восточная Германия могла соревноваться по жизненному уровню с Западной, нужно дать ей возможность резко поднять свою экономику. При продолжении выплаты репараций и содержания наших войск в ГДР за ее счет это будет невозможно. И мы отменили тогда репарации, а содержание наших войск взяли на себя[825]. Полякам это понравилось, и они тоже стали драть с нас шкуру и зарабатывать на том, что наши войска в интересах самой Польши находятся на польской территории. Много сложных проблем существует и во взаимоотношениях между странами народной демократии, как их называли после войны. Польша имеет коксующиеся угли. Однажды чехи обратились к полякам с просьбой поставить им такой уголь. Поляки отказали, а сами продавали коксующийся уголь Франции. Мы вынуждены были отдать Чехословакии такой уголь из своих запасов, иначе там встанет металлургия. Поляки же у нас попросили поставить им дополнительно нефть, и мы очертили условие: дадим вам нефть по эквиваленту, если вы дадите Чехословакии коксующийся уголь. Если же не дадите, то мы отдадим нашу нефть Чехословакии, чтобы она продала ее на международном рынке и купила себе коксующийся уголь. Поляки тогда буквально за горло взяли чехов. Если мы присоединимся к такого рода действиям, то задушим поляков, у них сядет промышленность, они не смогут выйти на мировой рынок и конкурировать с капиталистами, у них сразу понизится жизненный уровень, а это приведет к взрыву народного недовольства.

Вспомнил о чехах – и сразу же о том, что у них высокоразвитая промышленность. Когда мы еще ходили под стол без штанов, чехи уже делали такие вещи, которые удивляли мир. Например, зенитные орудия, с которыми мы прошли всю войну. Нам продал их документацию перед войной знаменитый заводчик Шкода[826], а мы освоили производство и изготовляли их до 1945 года. Как-то в 1948 году Готвальд[827] отдыхал в Крыму со Сталиным. Сталин звонит мне: «Готвальд здесь, приезжайте и вы». Назавтра я прилетел. Собрались у Сталина обедать. Готвальд выпил (он имел к этому слабость) и говорит: «Товарищ Сталин, зачем ваши люди воруют у нас патенты? Вы скажите нам, и мы отдадим все бесплатно. Когда ваши люди воруют, а наши видят, что они воруют, это обижает нас. Мы можем дать вам не только патенты. Принимайте нас целиком в состав Советского Союза, мы с удовольствием вступим в СССР, и все, что у нас есть, будет общим». Сталин отказался от такого принятия, а воровством возмутился. Но на словах, ибо воровать мы продолжали, порой просто по старой привычке, как тот цыган, которого спросили: «Если бы ты был царем, что бы ты сделал?» Он и ответил: «Украл бы сразу табун коней и утек».

Еще один сложный вопрос – расходы на оборону социалистического лагеря. Казалось бы справедливым распределить их равномерно, посчитать, сколько что стоит, разложить в среднем на душу населения, и пусть каждый вносит свой пай. Думаю, что мы бы сократили тогда наполовину военные расходы Советского Союза. А что получается на деле? Мы как-то в рамках Варшавского пакта договорились, что и какая страна должна приобрести для усиления обороноспособности. Какое-то количество танков должна была приобрести Румыния, и она должна была построить сколько-то кораблей на Черном море. Потом министр обороны докладывает мне, что румыны ничего не делают, не выполняют обязательств. Тут к нам обращаются чехи: мы сделали для румын танки, а они их не покупают, говорят, что у них денег нет. Я им: «А у кого есть свободные деньги, чтобы тратить их на оборону? Ни у кого нет. Это же вынужденная необходимость». Мышление-то у румын очень простое: нас защищает Советский Союз, на нас одних никто не нападет, побоятся СССР, пусть русские и тратят деньги на оборону, а мы будем повышать свой жизненный уровень. Но это неверный подход, это чистейший национализм. К сожалению, он имеет место во взаимоотношениях социалистических стран.

Вспоминаю такой характерный случай. Мы стояли в 1943 году у стен Сталинграда. Армию Паулюса мы уже окружили, а Ульбрихт через громкоговорящую установку обращался к немецким солдатам, чтобы они сдавались в плен. Он долго пропадал по ночам, а когда приходил, мы с ним обедали, и я ему сообщал, сколько солдат сдалось. Иногда шутил: «Сегодня вам обед не положен». «Почему?» «Ни один солдат не сдался». Однажды он приходит и говорит: «Сегодня-то я обед заслужил». А я отвечаю: «Ну да, заслужил. Один солдат сдался в плен, и тот поляк». Я этого поляка лично допрашивал. Он сказал, что сдался потому, что не хочет воевать. И я ему предложил: «У нас формируется польская армия, вступите в нее?» «Нет, пойду в лагерь для военнопленных». «А кто же Польшу будет освобождать?» «Русские освободят». Спокойно так ответил. И я распорядился: «Уберите его к чертовой матери!»

Всегда русские да русские… Если такие иждивенческие настроения будут развиваться и дальше, если все будут надеяться, что русские дадут, что русские защитят, то это может печально кончиться для социалистического лагеря.

Еще один камень преткновения – пограничные проблемы. Сейчас, в свете нашего конфликта с Китаем[828], опять встал вопрос о границах между социалистическими странами. Эти проблемы существовали всегда. Но впервые в советской истории возник международный конфликт в споре с Китайской Народной Республикой. Обычно всегда удавалось решить проблему, сделав взаимные уступки и спрямляя линию границы. Когда в начале конфликта с Китаем мы искали решение проблемы, то тоже думали уступить ему какую-то территорию взамен равноценной китайской территории в районах, устраивающих обе стороны. Принесли мне перечень претензий, выдвинутых китайцами. Собрались Малиновский, Громыко и я. Думали, что мы сразу все решим. Я взял карандаш и провел линию, которая делила как бы пополам взаимные претензии. Граница получалась более выровненной.

Никаких особых сложностей мы не ожидали, потому что большинство этих районов было безлюдно: ни наши, ни китайцы там не жили. Иногда, может быть, заходили туда охотники и пастухи. Одним словом, чепуховый спор. Но китайцы именно хотели создать конфликт, отказались участвовать в переговорах и предъявили СССР абсурдные требования, заявив свое «право» на Владивосток, Памир и др. Теперь, спустя пять лет, опять мы встретились. В Пекин поехал заместитель министра иностранных дел Василий Кузнецов[829]. Может быть, опять через лет пять встретимся с китайцами. Тут уже конфликт не по существу вопроса о границах, а по существу международной «большой политики». Так что придется терпеть.

Если бы дело заключалось только в границе, то проблему можно было бы легче уладить. С Ираном у нас не было твердо установленной границы еще с царских времен. Мы установили там границу в 1955 году, уступив какие-то районы, где ничего нет, сплошная пустыня. А спор-то был! С иранцами возник только один принципиальный вопрос: судьба поселка Фирюзы[830] в Туркмении. Когда царь устанавливал границу с иранцами, Фирюза должна была отойти к Ирану. Не знаю, почему царь передумал, не уступил тогда эту Фирюзу. В советское время туркмены построили там дома отдыха. И когда иранцы теперь поставили вопрос о Фирюзе, мы им сказали: «Давайте решим по-братски. Фирюзу нам сейчас трудно отдать, там много наших домов отдыха, мы это место хорошо развили в сравнении с тем временем, когда возник впервые вопрос. Хотите, мы вместо Фирюзы уступим вам другой район?» Они согласились, подписали договор, и сейчас у нас нет там споров. Ни с какими нашими соседями, кроме Китая, у нас сейчас споров по границам нет. А чего требует Китай?

В Пекине говорят: «Требуем, чтобы в договоре о границах было записано, что прежние границы были установлены при наличии неравноправных соглашений с царской Россией». Такое никакой разумный человек не сможет подписать. Что это значит – неравноправный договор? Если я подписываюсь под такими словами, то должен, следовательно, отказаться от того, чем владел на основе подобного договора. Но все социалистические страны получили свои границы от былых царей, императоров и королей. Если с этих позиций нам строить свои взаимоотношения, это заведет далеко! Вообще в проблеме границ существует много аспектов, которые можно толковать по-разному, особенно в Европе. У нас с венграми нет пограничных споров, но в советском Закарпатье живет 120 тысяч венгров. Янош Кадар[831] не претендует на их земли. Почему? Венгры в свое время воспользовались случаем, когда Закарпатская Украина входила в состав Австро-Венгерской монархии, и вытеснили украинцев в горы, а сами заняли по Тиссе лучшие земли. Как сейчас Кадару востребовать эти земли?

Зато у венгров сильный пограничный спор с югославами. В Югославии живут два миллиона венгров. У венгров имеется спор и с румынами насчет Трансильвании. Румыны с пеной у рта доказывают, что это исстари румынская провинция, а венгры говорят, что Трансильвания всегда была венгерской, там преобладают венгерская культура и мадьярский язык. Румыны перевернули все вверх дном, чтобы начисто искоренить там все венгерское. Большой пограничный спор у Албании с Югославией. Думаю, что албанцев живет в Югославии побольше, чем в самой Албании, но Энвер Ходжа[832] очень боится Югославии. А те албанцы, которые живут в Югославии, смотрят вовсе не на Албанию и в Албанию сами не пойдут. В Югославии-то живется лучше. Да и Тито ведет политику поумнее.

Ходжа – это же просто разбойник. Это разве политик? У него один метод: надеть петлю на шею и вздернуть. Типичная сталинская политика. У него имеются тайные убийцы, которые режут оппозиционеров: поймают на дороге и зарежут. Или ворвутся в дом и зарежут. А Мехмет Шеху[833]? В Албании был прежде секретарем ЦК партии, очень умный человек из рабочих. Он являлся создателем Компартии Албании[834], а его лично задушил Шеху. Почему? Тот занимал позицию создания унии Албании с Югославией. Это была, между прочим, идея Сталина. В свое время, возможно, это было разумно, потом – нет. Но если это кого-то обижает, зачем все же душить?

Возникает также, помимо пограничных, множество иных проблем. Что же это за социализм, в котором надо держать человека на цепи? Какой же это справедливый строй, какой же это рай? В рай все сами хотят попасть. Это не рай, раз из него люди хотят убежать, да дверь заперта. Если бы, как говорится, Бог дал мне продолжить мою деятельность, я бы все двери открыл, открыл бы настежь и двери, и окна. И что, все бы вдруг уехали? Ленин-то открыл советские границы после гражданской войны. Некоторые уехали. Уехали Шаляпин, Андреев, Куприн[835], другие известные люди. А потом одни вернулись, другие долго просились обратно. Разве может весь народ уехать? А сколько к нам иностранцев приезжает и не возвращается к себе… Почему мы должны бояться всего этого?

Вот – Польша. Там все, кто пожелал уехать, уехали. И что? Многие затем вернулись. Наш посол присылал в свое время телеграммы из Израиля о том, что некоторые люди, выехавшие туда из СССР, просят разрешения вернуться. У меня есть знакомая (несчастный человек, сама при Сталине дважды сидела, мужа расстреляли, брата расстреляли и мужа ее сестры расстреляли, а в войну немцы сожгли ее мать и отца, что может быть хуже?), и она рассказывала мне, что какая-то ее родственница выехала в Израиль, погостила, посмотрела, как там живут, и сообщила, что в общем-то евреи живут неплохо, но те старые люди, которые сформировались как личности при советской власти, скучают. Она тоже хотела бы туда съездить, но остаться там жить – ни за что. Молодежь, правда, возвращаться сюда не хочет. Из-за чего? Объясняют: «Надоело нам слушать, как нас называют жидами». Что им ответить?

Вообще-то с Израилем у нас отношения складывались трудно. Израильтяне предпринимали много попыток улучшить их, но мы не смогли на это пойти из-за дружбы с арабами. Сколько раз израильский посол просил, чтобы я принял его. Мне самому хотелось его принять, но я не мог так поступить, потому что это взбесило бы арабов. В то время Израиль уже играл роль агента американского империализма на Ближнем Востоке, а арабов мы не хотели оттолкнуть от себя, хотели привлечь, вот и держали Израиль на расстоянии. Если рассматривать политическое лицо этого государства, то оно не только не хуже, а даже лучше других капиталистических стран, и с ним спокойно можно наладить нормальные отношения. Сельское хозяйство там коллективизировано не хуже, чем в Польше. В Польше тоже нет колхозов, а созданы товарищества как первая ступень коллективизации сельских хозяйств. Земля в Польше принадлежит собственникам, а доходы в товариществах получают в зависимости от количества внесенной земли.

Я никогда не был антисемитом. В Юзовке я и жил, и работал вместе с евреями. У меня было много друзей среди евреев. Еще будучи мальчишкой, я работал на заводе с одним евреем, Яковом Исааковичем Кутиковым – хорошим человеком. Он был слесарем и получал 2 рубля в день, а я был на подхвате и помогал ему за 25 копеек в день. Подлецы же бывают всех национальностей – и русские, и евреи, и кто угодно. С арабами израильтян даже нечего и сравнивать: в Израиле живут богаче. В сельском хозяйстве там внедрили гидропонику, самый прогрессивный метод ухода за растениями. Взаимоотношения с арабами складываются у Израиля очень тяжело. Если так будет продолжаться, то это кончится для Израиля плохо. Он все время беспокоит арабские страны. А из физики известно, что действие равно противодействию. В политике наблюдается то же самое. Шестидневная война 1967 года[836] должна научить арабов многому. Я вспоминаю Петра I. Когда ему шведы высекли задницу под Нарвой, он сказал: спасибо за учебу, потом разбил их под Полтавой. Пройдет время, и если израильтяне не поумнеют, то арабы разобьют их.

Впрочем, у кого организация дела хорошая, тех не бьют, те сами бьют других. В этом-то и дело: 2,5 миллиона евреев сорганизовались так, что за шесть дней разбили десятки миллионов в Египте, Сирии да еще с их союзниками. Израильский военный лидер Даян[837] был офицером английской армии. А сколько там людей, которые служили в нашей армии? В этом тоже их сила. Арабы особенно не воевали, больше на верблюдах ездили, а евреи воевали во всех войнах. Как появился Израиль? Это была идея сионистов. Года два тому назад, уже глубоким стариком, умер человек, который создал партию сионистов[838] (Англия), которая контролировала Ближний Восток, согласилась выделить район для Израиля, выселив оттуда арабов. Мы какое-то время воздерживались по этому вопросу при голосовании в ООН, а потом тоже дали директиву согласиться на создание Израиля. Сейчас там премьер-министром Голда Меир[839]. Она была прежде первым послом Израиля в СССР. Сама родилась в Одессе, шестилетней родители вывезли ее в Америку. Она хорошо знает русский язык. Когда она приехала сюда, то развила бурную деятельность среди советских евреев, и Сталин ее выслал. Тогда-то наши отношения и ухудшились.

Несколько слов о власти, о Жукове

После смерти Сталина (а я все время упор делаю на этой рубежной дате) на нас свалились заботы о безопасности страны, о вооружении армии. Свалились на наши, в государственном понимании слов, молодые плечи. Раньше мы обороной фактически не занимались. Булганин как министр обороны должен был кое-что понимать. Булганина я знал как облупленного и знал (тому пример – его неверная оценка творческих предложений Челомея), что на него целиком положиться нельзя. Дальше – больше.

Когда пришлось заменить в руководстве страны Маленкова, Молотова и всю их компанию, которая взбунтовалась в ЦК партии против антисталинского направления политики, возглавленного мною, мы вынуждены были освободить Булганина от поста Председателя Совета Министров СССР. Меня уговорили занять этот пост. Я искренне говорю, именно уговорили. Я очень не хотел, сопротивляясь против совмещения в одном лице постов Председателя Совета Министров СССР и первого секретаря ЦК партии. Председателем правительства я видел Алексея Николаевича Косыгина. На международном совещании представителей компартий 1957 года я его как наиболее вероятного кандидата на этот пост даже представил Мао Цзэдуну.

Но такая сложилась тогда ситуация: нажимали на меня буквально все, что именно так следует решить вопрос, что так будет более правильно. Я видел не только бесполезность, но и вред совмещения постов, и я даже ссылался: «Представьте мое положение, я критиковал Сталина за совмещение в одном лице двух таких ответственных постов в государстве и в партии, а теперь сам…»

Выношу этот вопрос на суд историков. Сказалась моя слабость, а может быть, подтачивал меня внутренний червячок, ослабляя мое сопротивление. Еще до того, как я стал Председателем Совета Министров СССР, Булганин внес предложение назначить меня как первого секретаря ЦК КПСС Главнокомандующим Вооруженными Силами. Тем более что в Президиуме ЦК военные вопросы, армия, вооружение относились к моей епархии. Это произошло без публикации в печати и было решено сугубо внутренним образом на случай войны. Внутри Вооруженных Сил об этом известили высший командный состав.

Осенью 1957 года вынуждены были мы расстаться и с Георгием Константиновичем Жуковым. Для меня это было очень болезненным решением. Я бы даже сказал: надрывным для меня решением. У меня чувства боролись с разумом. Чувства мои были на стороне Жукова, с ним я много, много лет проработал и относился к Жукову с большим уважением. Из военных с Жуковым я был ближе других, как и с Тимошенко, они в свое время командовали войсками Киевского военного округа, мы часто встречались и по делу, и в товарищеской обстановке, вели непринужденные беседы. Я высоко ценил его и как военного. После отстранения от руководства Молотова, Маленкова и других, кто хотел возврата к сталинским порядкам, Жуков вошел в состав политического руководства, стал членом Президиума ЦК. Он и вообще военные сыграли активную роль в подавлении инициативы молотовско-маленковской взбунтовавшейся группы[840]. Но когда Жуков вошел в состав Президиума ЦК, то стал набирать такую силу, что у руководства страны возникла некоторая тревога. Члены Президиума ЦК не раз высказывали мнение, что Жуков движется в направлении военного переворота, захвата власти. Такие сведения мы получали и от ряда военных, которые говорили о бонапартистских устремлениях Жукова. Постепенно накопились факты, которые нельзя было игнорировать без опасения подвергнуть страну перевороту типа тех, которые совершаются в Латинской Америке. Мы вынуждены были пойти на отстранение Жукова от его постов. Мне это решение далось с трудом, но деваться было некуда.

Вместо него министром обороны назначили Малиновского. Это назначение тоже проходило болезненно. В партийном руководстве возражений против Малиновского не было. Конечно, общесоюзный и мировой авторитет Малиновский имел ниже, чем Жуков. С другой стороны, маршал Малиновский отлично зарекомендовал себя во время войны и был не случайной личностью в военной сфере. Жукову в личном плане он уступал по энергии, напористости, обладая спокойным, несколько медлительным характером. Но не уступал ему по вдумчивости. Я отдал предпочтение Малиновскому по сравнению с другим прославленным маршалом, Коневым, хотя я высоко ценил и военные способности Конева. Но я считал, что Конев способен повести себя неоткровенно в отношении партийного руководства и правительства.

Когда решался вопрос, кого же назначить вместо Жукова министром обороны, Жуков поставил этот вопрос в упор, по-солдатски: «Кого назначаете вместо меня?» Я вынужден был ему отвечать, хотя мне не хотелось с ним обсуждать этот вопрос, и сказал: «Мы назначаем Малиновского». «Я бы предложил Конева», – отрубил он. Конев при этом присутствовал, и мне не хотелось его обидеть. Достоинства Конева – не меньшие, чем Малиновского. Но Малиновский не уступал ему в своих познаниях, а может быть, даже и превосходил Конева. Это люди разные по характеру.

Вот так сложилось. Я и сейчас очень уважаю Жукова, хотя он в своих воспоминаниях меня помянул недобрым словом. Я на него не в обиде. Я приписываю эти строки не ему, а тем, которые, пользуясь его материалами, создавали книжку. Эта книжка не могла быть Жуковской. То, что там напечатано, Жуков написать не мог. Он гордый и порядочный человек, на восхваления в адрес Сталина не способный. Не может Жуков, честный человек, обелять Сталина, когда известны его убийства и ущерб, который он нанес нашему народу. Столько людей партии уничтожил Сталин! Он уничтожил все хозяйственные, инженерные кадры. Тысячи уничтожил. Не найти ему, как некоторые сейчас пытаются, исторического оправдания. Это означает оправдать будущих авантюристов, которые способны на повторение такого. Нельзя оправдать хотя бы и из «благородных побуждений», ради укрепления государственности. Такими аргументами Сталин оправдывал казни Иоанна Грозного и сам стал на тот же путь уничтожения людей. Люди вроде меня, близкие к Сталину, читая «Князя Серебряного» Алексея Константиновича Толстого[841], подтвердят, что все эти проделки Иоанна Грозного явились тем, что потом буквально копировал Сталин.

С большой душевной болью пришлось нам, особенно мне, расстаться с Жуковым. Но этого требовали интересы страны, интересы партии.

Часть IV. Как сделать жизнь лучше

Строить больше и качественно

Никакими строительными делами в свои ранние годы я не занимался. Вообще у квалифицированных рабочих-металлистов России отношение к строительству было несколько высокомерное. Оно возникло, видимо, вследствие примитивного уровня строительной техники в дореволюционное время. Известь, глина, кирпич, лопата, топор – вот главные материалы и инструменты строительного дела той поры. Металлисты по уровню их техники были более передовыми. Строительные работы – удел деревенских людей. Выходцы из деревни становились каменщиками – кладчиками стен, плотниками, столярами. Работа столяра считалась у строителей более квалифицированной, а те, которые строили дома: клали стены из кирпича и выполняли плотницкие работы, по-прежнему считались «деревней». Классовое самосознание у них было тоже не на высоком уровне. Они нередко подвергались насмешкам со стороны квалифицированных рабочих, редко участвовали или почти не участвовали в забастовках и не понимали, зачем они нужны. Когда все-таки рабочие-строители начали бастовать, появился такой анекдот: пришли они к хозяину и говорят: «Барин, мы бастовать будем». – «Зачем?» – «Затем, что не станем работать». – «А чего же вы хотите?» – «Требуем, чтобы или рабочего дня прибавить, или жалованье убавить». То есть они слышали, что квалифицированные рабочие борются по поводу рабочего дня и заработной платы, но говорят по своей темноте наоборот. Хозяин отвечает: «Ребята, дня я прибавить не могу, это от Бога зависит, он установил день и ночь. А вот жалованье убавить могу». «Спасибо, барин!»

Такой анекдот рассказывали о деревенских людях, которые приходили в город на заработки. Как правило, то были сезонные рабочие, да и строительные работы велись посезонно. А вот другой анекдот, тоже гулявший в свое время. Один строитель наверху кладет кирпичи, второй подает их снизу. Верхний кричит: «Ванька, давай материал!» – «Какой еще материал?» – «Ведро с водой». – «Нету его, корова пришла и выпила». В пролетарской среде, где прошла моя юность, большим авторитетом пользовались профессии металлистов – слесарей, токарей, металлургов. Я избрал профессию слесаря. К строительному делу в какой-то степени приобщился только после Гражданской войны, когда работал секретарем райкома и потом заведовал орготделом окружного комитета партии. В Советской России начались восстановительные работы. В глубь этого дела я не вникал, считая его примитивным. Техника и материалы оставались теми же. Культура и технический уровень строительства нарастали медленно.

Учась в Промышленной академии, я поступил на факультет черной металлургии. Потом создали строительно-промышленный факультет, ректором которого стал старый большевик Каминский. Недавно позвонила его жена и поздравила меня с днем рождения, а заодно напомнила о тех годах, которые я провел в Промышленной академии. Каминского, по сравнению с нами, мы тогда уже считали стариком. Впоследствии он разделил судьбу многих старых большевиков, был уничтожен. Его супруга отсидела ни за что много лет как жена «врага народа». Я относился к ее мужу с большим уважением, а когда меня избрали секретарем партийной организации Промакадемии, мне приходилось часто с ним встречаться по нашим академическим делам. Касалось это и специализации, потому что после организации строительно-промышленного факультета ЦК партии принял решение о переводе туда студентов с других факультетов – индустриального, металлургического и текстильного. Сначала обратились с вопросом: «Кто добровольно желает?» Я не помню, чтобы на нашем факультете оказались желающие, равно как и на других факультетах. Пришлось переводить людей по партийной линии и объявить дополнительный набор.

Вот как тогда относились к строительному делу, в том числе и я: фактически по-прежнему. Тут я проявлял непонимание его важности. И только когда я в 1932 году стал работать вторым секретарем Московского городского партийного комитета, то с того времени и далее, вплоть до конца своей партийной и государственной деятельности, волею судьбы приобщился к строительному делу. Возведение жилищ и предприятий, налаживание коммунального хозяйства, прокладка дорог, строительство Московского метрополитена – все это оказалось в нашей жизни настолько острым, что меня оно засосало и увлекло. Но увлекало не строительное дело само по себе, а новый вид деятельности. Ведь сооружение новых предприятий и организация службы быта – это конкретное выражение ленинских идей строительства социализма. Оно заключается не только в изучении теории. Социализм привлекателен тем, что должен давать материальные блага трудящимся. Социализм – общественный строй, ставящий на первый план интересы трудящихся. Без материальных вещей нет и социализма. Поэтому-то рабочий класс и является главным двигателем борьбы со старым обществом за новый, социалистический строй. Мое конкретное приобщение к строительству выражалось тогда в решении оргвопросов при создании заводов, фабрик, жилищ, бытовых учреждений, школ, больниц – всего того, в чем нуждается каждый человек.

Этот вид моей деятельности усложнялся по мере того, как я последовательно становился вторым секретарем Московского горкома ВКП(б), вторым секретарем Московского обкома, первым секретарем горкома и обкома партии. На XVII съезде ВКП(б) меня избрали членом ее ЦК. Для меня участие в индустриализации страны стало увлекательной, причем конкретной работой, я ее полюбил и отдавался ей без остатка. У меня не было никакой другой жизни, кроме партийной работы. Я занимался формированием парторганизаций, нацеливал их на решение задач строительства социализма. А строительство все еще опиралось на достаточно примитивную технику. Если сейчас действуют башенные краны, то тогда мы пользовались «козой», это такое приспособление: оно набрасывалось на плечи, а на доску, которая располагалась на спине, клали стройматериал. Получалась тяжелая ноша. Человек, согнувшись и держа за ручки «козу», брел по сходням, как на корабле, с этажа на этаж, транспортируя кирпич, известковый или цементный раствор. Таковы были наши подъемные средства. Потом мы стали устраивать простейшие подъемники: поднимали груз на верхние этажи элементарными механическими средствами вроде лебедки.

Однако, независимо от этого, работа сама по себе была увлекательна тем, что ты сразу видел: построили новый дом и предоставляем людям квартиры. Правда, они тотчас переполнялись жильцами, так как жилья строилось мало. Деньги направлялись в основном на возведение промышленных предприятий. Без этого строй, рожденный Октябрем, не смог бы укрепиться в капиталистическом окружении. В Москве стали строить огромный автозавод там, где прежде стояли мастерские, завод шарикоподшипников, «Нефтегаз», «Фрезер», авиационный завод, ЦАГИ. Даже не могу перечислить все то, что тогда возводилось. Люди жили в примитивных условиях, но с энтузиазмом принимали участие в строительстве. Потом началось строительство метрополитена. Оно меня всего увлекло. Я уходил домой с работы через шахты метро и на работу приходил через метро – мне было поручено курировать это строительство.

Фактически я превратился в организационно-политического руководителя «Метростроя» без официальной должности в нем. После окончания первой очереди метро в 1935 году я был награжден первым в моей жизни орденом Ленина за № 110, в ту пору самой высокой наградой. Этот орден учредили в 1930 году и за истекшие пять лет выдали ранее только сто девять его знаков. Вот как скупо награждались тогда этим орденом люди. Тем почетнее считалась награда. Потом орденом Ленина стали награждать чаще и больше, что принизило его значение. Принизило – не значит обесценило. Нет, он высоко ценится и сейчас, но когда существует больше возможностей получения, он сияет уже не тем блеском и для окружающих, и для награжденных.

Помню, как мы приступили к строительству хлебозаводов в Москве. В столице действовали мелкие пекарни, как правило, в нижних грязных этажах домов с тараканами и прочими «прелестями». Тесто месили вручную, получалась антисанитария и еще Бог знает что… Если бы люди видели, как готовится хлеб, то потеряли бы аппетит. Мы увлеклись тогда большими, индустриальными хлебозаводами и купили для Москвы несколько таких комплектов в Англии. Потом инженер Марсаков сконструировал такой же завод[842]. Он прежде работал на Красной Пресне, где готовилось оборудование для хлебозаводов. По его проекту создали оборудование для Хлебозавода № 5. Кажется, он функционирует доныне[843]. Потом ему присвоили мое имя, и он носил его до тех пор, пока мы не приняли решения о том, чтобы перестать присваивать имена руководителей страны и других общественно-политических деятелей при их жизни городам, предприятиям, колхозам и т. д. Это было моим предложением.

Мы все тогда увлеклись тем, что увидели на Хлебозаводе № 5. Там все процессы выполнялись автоматами: дозировались мука, вода и соль, потом размешивались, тесто разогревалось, делилось, формовались изделия. Посадка в печь, извлечение буханок, их транспортировка на склад тоже были механизированы. По тому времени мы достигли высокого уровня механизации, превосходившего уровень хлебозаводов, закупленных нами в Англии. Незадолго до того А.М. Горький окончательно вернулся из Италии в Советский Союз. Он знакомился со строительством в Москве. Мы с Кагановичем сопровождали его, вместе ездили по стройплощадкам, заводам, фабрикам. Горький как бывший пекарь посещал и пекарные предприятия. На Хлебозаводе № 5 он долго наблюдал, как автомат «выстреливал» из себя готовые булки. У него слезы текли из глаз, слезы радости при воспоминании о том, что он видел некогда, и как теперь изменились условия труда.

Те хорошие времена оставались у нас тяжелыми по материальному обеспечению людей, которые жили впроголодь, зато работали с остервенением. Не совсем благозвучное выражение, но в то время оно понималось по-хорошему: трудились с самозабвением, пренебрегая личным благополучием, стремились строить, строить и строить для общества, не обращая внимания на материальное обеспечение участников строительства. Все во имя социализма, для рабочего класса, для будущего! А пока что – спартанский образ жизни.

Не хочу противопоставлять условия жизни рабочих после революции и до нее. Я не нуждался в сравнении, хотя знал, что был обеспечен лучше в дореволюционное время, работая простым слесарем: зарабатывал 45 рублей при ценах на черный хлеб в 2 копейки, на белый – 4 копейки, фунт сала – 22 копейки, яйцо стоило копейку, ботинки, самые лучшие «Скороходовские» – до 7 рублей. Чего уж тут сравнивать? Когда я вел партработу в Москве, то и половины этого не имел, хотя занимал довольно высокое место в общественно-политической сфере. Другие люди были обеспечены еще хуже, чем я. Но мы смотрели в будущее, и наша фантазия в этом отношения не имела границ, она вдохновляла нас, звала вперед, на борьбу за переустройство жизни. То были благородные порывы, которым мы с увлечением отдавались целиком, почти не имея личной жизни.

Постепенно я глубже вникал в строительное дело и признавался строителями уже «своим», потому что довольно серьезно изучил их профессию. Кое-что даже сам вносил нового вследствие смекалки и владения более совершенными навыками слесарного дела. Я подружился с инженерами, архитекторами, конструкторами, бригадирами. Особенно увлекся строительством мостов[844]. По завершению наведения мостов через Москву-реку в столице мы решили транспортную проблему на желательном уровне. И сейчас, когда я проезжаю по этим мостам, вспоминаю, что и капелька моих усилий вложена в них. Хорошо помню заседания пленумов ЦК ВКП(б), касавшиеся реконструкции Москвы. Я стал одним из участников реализации их решений. Тогда были намечены строительство метрополитена и обеспечение Москвы водой. Ее не хватало. Требовалось превратить реку Москву, которая протекает через город, в транспортную артерию и очистить ее русло. Буквально всё сбрасывалось в Москву-реку, все городские нечистоты. Мы с председателем Моссовета Булганиным, чтобы осмотреть реку, взяли милицейский катер и проехали по городской части ее течения. После этого наши сорочки пришлось отдать в стирку, настолько они были изгажены испарениями от отбросов, которые плыли по поверхности воды. Новиков-Прибой в своей книге о русско-японской войне описал гибель броненосца в Порт-Артуре. На нем погиб прославленный адмирал Макаров, но спасся представитель царя великий князь Кирилл. Матросы по этому случаю злословили: что золото тонет, а дерьмо плавает. Именно оно заполняло русло реки.

Приступили к строительству первого подмосковного водохранилища – Истринского. По тому времени это считалось индустриальным строительством, а велось грабарями. Приходили туда, главным образом, белорусские крестьяне с лошадьми, лопатами-грабарками и грабарской тележкой в виде корзины, оплетенной лозою. Она наполнялась землей. Вот и все приспособление для перемещения грунта. В современных условиях это делает ленточный транспортер или шагающий экскаватор, а тогда использовались ручные носилки или грабарка. Потом приступили к строительству канала Москва – Волга, грандиозному по тому времени. Использовались в основном те же примитивные средства, а строителями были главным образом заключенные. Если они являлись уголовниками, то к ним отношение было в какой-то мере даже гуманным. Им сочувствовали, что они попали в такое положение и стали заключенными в социалистическом государстве. На них смотрели как на продукт капиталистического общества, и считалось, что к ним надо относиться как к умственно отсталым или тяжелобольным, которым нужен в качестве лечения труд. Труд применялся ради их исправления, перевоспитания, перековки. На канале я познакомился с замечательным инженером Холидом. Его давно нет в живых, он был значительно старше меня. Холид уже применял некоторые элементы индустриализации в строительном деле, что мне очень нравилось. Он ввел метод гидротранспорта. Потом его использовали довольно широко, да и сейчас его применяют там, где он целесообразен и рентабелен.

Тогда главным архитектором Москвы был Чернышев[845], добрый, умный, мягкий и образованный человек. Может быть, даже слишком мягкий, как воск. Помню также архитекторов Алабяна, Мордвинова, Щусева и Жолтовского. Мордвинова я весьма уважал как хорошего работника и хорошего товарища. Он вступил в ряды партии по идейным соображениям, а не гоняясь за получением какой-то материальной выгоды или ради тщеславного поста. Сильное впечатление на меня производили Щусев и Жолтовский – два кита нашей архитектуры. Некоторые отдавали предпочтение Жолтовскому. Я же, высоко ценя талант Жолтовского, предпочитал Алексея Викторовича Щусева, с которым у меня сложились близкие отношения. Он впоследствии не раз приезжал по моему приглашению в Киев, и мы вели полезные беседы о реконструкции столицы Украины. Это был человек очень остроумный, с чувством юмора. Когда в Москве мы рассматривали архитектурно-художественные проекты оформления первых станций метрополитена, то он был свободен в своей критике их, так как не участвовал в конкурсе. Авторитет его был очень высок. Жолтовский тоже привлекался как консультант, он тоже не участвовал в разработке проектов первой очереди метро[846].

Помню, обсуждался проект знаменитого Фомина[847], маститого архитектора и ученого из Ленинграда. Тут столкнулись два светила – Фомин и Щусев. Щусев подошел к стенду, где были выставлены полотна Фомина, и начал выдавать замечания в таких примерно выражениях: «Что можно сказать об этом проекте? Он сделан большим мастером, но производит впечатление говядины». Фомина как будто кипятком ошпарили, он сразу встрепенулся и полез в спор. Сейчас каждый человек, пользующийся Московским метрополитеном, знает, что станция «Красные ворота» отделана мрамором грязновато-красного оттенка, цвета не очень свежей говядины. Проектировал ее Фомин и выбрал мрамор сорта «Шрош», он добывался в месторождении Шроша. Другие станции отделывались мрамором приятного серого цвета с месторождения Уфолей[848] или белого с желтоватым оттенком. Поступал и иной мрамор из разных районов страны. Материал этот казался нам прекрасным, особенно по тому времени. Весь он добывался вручную, что стоило дорого, но ведь метрополитен представлял для нас как бы историческую ценность. Отделка его вообще была богатой.

Вспоминаю, как уже после войны я пригласил в Киев архитекторов для участия в конкурсе по реконструкции разрушенной немцами центральной киевской улицы Крещатик. Консультантом позвал Щусева. Тогда ни один проект не был взят за основу, что послужило толчком к выбору нового варианта решения реконструкции улицы. Крещатик – улица историческая, парадная и нарядная. Она расположена по яру, который некогда называли Крещатый Яр: по нему древнерусский князь Владимир когда-то гнал дубинками жителей Киева к Днепру, чтобы окрестить их. Поэтому улица и называется Крещатик. После совещания, уже в узком кругу, московские и киевские архитекторы расспрашивали Щусева о Киеве. Алексей Викторович рассказал тогда много интересного. Его рассказ был записан на магнитофон, но сейчас я утерял ленту, о чем очень сожалею. Щусев был буквально влюблен в Киев, и рассказ его явился как бы поэтическим отображением его пристрастия. Киев того заслуживает, он располагает к себе людей мягким климатом, цветущими каштанами, белыми акациями, новыми нарядными зданиями и «преданьями старины глубокой». Я еще остановлюсь на возрождении Крещатика.

Когда Алексей Викторович приезжал в Киев, то всегда заходил ко мне в ЦК. «Вот, – говорит бывало, – приехал поговорить, отдохнуть; походил по Крещатику, сходил на Сенной базар, пирожков купил. Пирожки вку-у-сные. Откушал, потом пошел на Днепр, перебрался на Труханов остров, разделся, на горячем песочке полежал – замечательно отдохнул». Мне было приятно слушать его. Потом я обычно расспрашивал о различных проектах. Он высказывался так: «Никита Сергеевич, это все дело времени. Любым новым проектом возмущаются, критикуют его. Когда строилось здание киевской Оперы, сколько недоброго было написано, сколько испорчено бумаги и чернил, а сейчас к зданию другое отношение. Оно приятное, не имеет никаких отталкивающих свойств. Время проходит, люди привыкают, проект врастает в сознание зрителей». Я с ним был согласен.

То же самое могу сказать о здании Совнаркома СССР на Охотном ряду, напротив гостиницы «Москва». Проект готовил архитектор Лангман. Он работал в Наркомате внутренних дел СССР у Ягоды. Когда проект был закончен, позвонил мне Молотов как будущий хозяин здания и попросил приехать в Кремль, сказав, что Лангман[849] будет докладывать о строительстве в Охотном ряду. Молотов хотел, чтобы я принял участие в обсуждении, так как у меня уже накопился некоторый опыт в этом деле. Я узнал также, что он пригласил туда и Жолтовского. Свое участие как «специалиста» я считал лишним, но поехал с удовольствием. В зале были выставлены огромные рамы с основным проектом и его деталями. Молотов попросил сначала высказаться Жолтовского. Тот осмотрел проект (лицо у него всегда было постное, бесстрастное, морщинистое, мы его за глаза называли «Папой Римским») и сказал, что проект приемлем, но не выразителен. Тут же продемонстрировал, что понимает он под этим словом: поднял раму с проектом и поставил вверх ногами: «Можно это здание построить вот так? Можно, оно ничего не утратит, и даже никто ничего не заметит. Следовательно, проект не имеет своего лица, лишен архитектурной выразительности».

Можно себе представить, как взволновался автор, как он «окрысился» и стал защищаться, однако против Жолтовского выступать было нелегко. Если Жолтовский или Щусев кого-нибудь критиковали, то такому автору приходилось трудно. Тогда рассмотрение проекта на этом закончилось. Жолтовский и Лангман уехали, мы с Молотовым остались. Вячеслав Михайлович сказал: «Думаю, что этот проект все-таки надо принять». Я не возражал. Действительно, Жолтовский был прав в своем высказывании, но ведь каждый проект соответствует конкретному назначению. Допустим, на данном доме поставят какую-нибудь скульптуру, украсят фасад завитушкой или еще какие-нибудь штуки придумают. И что? Здание возвели по начальному проекту, и это не вызвало никаких дурных эмоций у прохожих. Наоборот, многим нравилось.

Хорошо помню архитекторов братьев Весниных[850]. Они проектировали торговые, культурные и промышленные здания. Из Ленинграда был вновь приглашен Фомин для создания Речного вокзала в Химках[851]. Руководствовались тем, что ленинградцы привнесут в Москву что-то новое. Нынешний Речной вокзал имеет отдаленное сходство с ленинградским Адмиралтейством. После окончания этого строительства архитекторы, инженеры и рабочие целую ночь пировали в помещении «вокзала пяти морей». Я высоко ценил архитектора Александра Васильевича Власова, который называл себя учеником Жолтовского, а заканчивал свое образование уже в наше время без отрыва от производства. Под конец Великой Отечественной войны я пригласил его главным архитектором в Киев[852]. Как-то мы с ним знакомились с заповедным историческим местом в городе Умань – дендропарком «Софиевка». Этот парк был очень оригинально сделан в былые времена руками крепостных. Владельцем «Софиевки» являлся граф Потоцкий. Власов влюбился в этот парк, набросал там ряд эскизов, а потом написал по ним картину и подарил ее мне. Картина служит мне памятью о прошлом и лично о Власове. Конечно, я не смогу припомнить здесь имена всех архитекторов и градостроительных инженеров, с которыми мне приходилось работать и учиться у них строительному делу.

Когда я занял пост первого секретаря ЦК КП(б)У, Сталин меня предупредил: «Я знаю о вашей слабости к строительному делу и городскому хозяйству. Это полезно и хорошо в условиях города Москвы. Но хочу дать вам правильное направление на будущее. Сами вы из Донбасса, увлекаетесь углем, металлургией, химией, будете больше уделять внимания именно этим отраслям хозяйства. Это важно, но сейчас для Советского Союза главное дело – сельское хозяйство Украины. Вы поступитесь своими привычками и больше уделите внимания организации колхозов и совхозов, с тем чтобы получить хлеб, молоко и мясо, тем более что население Украины любит это занятие. Конечно, вы должны уделять внимание и промышленным отраслям. Украина представляет собой большой промышленный комплекс, но главным для вас там будет сельское хозяйство. Уголь, металлургия, химия – уже организованные производства, в них есть сложившиеся инженерные и руководящие кадры, которые подчиняются централизованному руководству, а сельское хозяйство достаточно раздроблено, и ему надо уделять больше внимания».

Я по существу был согласен со Сталиным и принял его указание как должное. Авторитет Сталина тогда для меня был всем! Поэтому на Украине я меньше занимался вопросами строительства и меньше общался с архитектурно-строительным миром ее городов. Да и строительство в Киеве было в то время небольшим. Москва получала львиную долю капиталовложений. Имелось государственное решение о генеральной реконструкции Москвы, и она получала необходимые материальные ресурсы не через Российскую Федерацию, а напрямую. Госплан выделял их отдельной строкой. Союзная столица! Для нее урывалось как можно больше из тогдашних скудных средств, которыми мы располагали, выделяя основное на создание крупной индустрии. Развивали в первую очередь то, что укрепляло мощь СССР, а бытовые потребности слабо учитывались, чем и создавались невероятно тяжелые жилищные условия даже в Москве. Не говоря уже о других городах страны.

Потом разразилась война. Как ее наследие мы получили руины городов и промышленных центров. В Киеве больше всего разрушений оказалось на Крещатике. Лучшие здания, стоявшие там с незапамятных времен, были разрушены, хотя некоторые довоенные постройки уцелели (дом Совета Министров УССР). Правда, до войны это здание предполагалось для размещения Наркомата внутренних дел, поэтому строило его это же учреждение, а проектировал упоминавшийся мною Фомин[853]. В последний год своей государственной деятельности я, будучи в Ленинграде, встречался с архитектором Фоминым и спросил его: «Вы не имеете отношение к более старшему архитектору Фомину?» – «Да, это мой отец». – «Очень приятно познакомиться с сыном такого достойного и известного отца, я с ним был хорошо знаком»[854]. До войны было построено также новое здание для командования войсками Киевского Особого военного округа. Потом там размещался ЦК Коммунистической партии Украины. Эти дома среди немногих сохранились целыми, только на некоторых этажах в них выгорел паркет.

Во время подготовки операции по освобождению Киева от немцев я предложил создать отряды, которым поручалось бы сразу, как только войска ворвутся в город, обыскивать здания. Саперы должны были предотвратить взрывы и тушить пожары. Когда я приехал в Киев, то объехал наиболее интересующие меня районы. Мне было приятно видеть, что мы достигли своей цели: большинство зданий сохранилось. Мы их быстро привели в порядок. Но сохранилось не все. На Крещатике и на площади Богдана Хмельницкого бушевал пожар. Горели дома, взорванные и подожженные немцами, горел Киевский университет имени Шевченко. Особенно я жалел здание университета, там сгорела богатейшая университетская библиотека. Крещатик был разрушен раньше, вскоре после прихода немцев в 1941 году. Я так и не смог разобраться, кто там взрывал дома. Немцы объясняли населению, что взорвали партизаны. Я знаю, что таких заданий партизанам не было, но кто его знает? Трудно сказать. Я думаю, что это все-таки была проделка гестаповцев. Их не интересовали ни город, ни, тем более, судьбы людей, которые обрекались на тяжелые условия. Они направляли гнев людей против партизан с тем, чтобы склонить некоторых из них к сотрудничеству.

Крещатик, сердце Киева, был особенно близок мне. И я каждый день, проезжая, смотрел на его руины. Они привлекли мою энергию опять к строительным делам. Надо было, восстановив Киев, подать пример и другим городам Украины, которые также имели большие разрушения, особенно в Донбассе.

О восстановлении металлургии и угольной промышленности заботились министерства, каждое в своей отрасли. Вопросы коммунального хозяйства ложились на плечи местных руководителей, чему приходилось уделять больше внимания, чем перед войной. Капитальные работы мы тогда вести не имели никакой возможности. Все усилия были направлены на то, чтобы создать элементарные человеческие жилищные условия в городах и поселках. Мы искали пути строить экономно, популяризировали более рациональные способы кладки стен с меньшим расходом кирпича. У нас не было ни цемента, ни извести, поэтому я специально познакомился с советами тех инженеров, которые рекомендовали для строительства материалы с заполнителями, возведение не сплошных стен, а с пустотами. Мы взялись за изыскания возможностей построить больше жилой площади при меньшем использовании кирпича. Такое строительство могло вестись не выше четырех этажей, а чаще – двух, и притом на окраине города. Крещатик мы готовились восстанавливать солидно. Тут суррогаты в кладке стен не оправдались бы исторически, поэтому мы откладывали самое главное на будущее, когда разбогатеем и появятся материальные возможности капитально вести восстановление.

Когда главным архитектором Киева стал Власов, то к дорожному строительству я привлек энергичного организатора дела Страментова, видного инженера дорожных работ, который еще в 30-е годы, во время создания набережных в Москве, был директором треста. Он предложил провести вдоль Крещатика канал, выложенный кирпичом, в котором можно будет прокладывать различные коммунальные трубы, чтобы не разрывать улицу при очередной неполадке. В Москве нам надоели разрытые улицы: один строит, другой разрывает, вскрывая подземное хозяйство, потом опять закрывает. Это всегда производило на людей плохое впечатление. Население критиковало власти и правильно делало. И вот мы взялись за работу. Думаю, что Киев был единственным городом, где основное уличное городское хозяйство проложено в коллекторе. На Крещатике трудились по воскресеньям местные жители, потом мы привлекли к делу пленных немцев. Много потрудились там войска противовоздушной обороны, главным образом девушки. Они, неся службу, одновременно наводили порядок на Крещатике, разбирали завалы взорванных зданий. Крещатик расширили в сравнении с тем, каким он был до войны.

Невозможно было и дальше мириться с условиями, в которых жили люди. Эти условия и до войны были тяжелыми, а война принесла свои разрушения, и образ жизни стал невыносимым. Меня волновали вопросы механизации работ и сооружения перекрытий. Сначала нам было не до настоящего архитектурного оформления. Если во время реконструкции Москвы мы делали деревянные перекрытия, то в киевских условиях, получая сырой лес, мы не имели и такой возможности. Негде и некогда было сушить бревна. Перекрытия поражались грибком, поэтому спустя несколько лет приходилось их менять. Опять возникали адские условия жизни населения. Требовалось найти такое решение, чтобы перекрытия были и фундаментальными, и долговечными. В Польше уже тогда делали балки из керамических блоков с металлической арматурой. Балкоблоки принимали на себя большую нагрузку и были практически вечными. Их изготовление – сложная кустарная работа, но мы стали применять ее, так как другого выхода не было. Впервые данный способ у нас нашел применение в Киеве, Москва его еще не знала.

B Киеве жил замечательный инженер Абрамович. Где он сейчас? Он инженер-механик, увлекшийся керамикой. Он и работал на керамическом заводе[855]. Абрамович показал мне, какие красивые вещи можно изготовлять из керамики. Мы тогда, как говорится, нашли друг друга. Я увлекся и не раз ездил на его предприятие. Он демонстрировал мне невиданные возможности: изготовление плит, покрытых глазурью для отделки ванных комнат и туалетов, панелей для украшения домовых фасадов. У нас родилась новая идея. Глина – материал очень пластичный, и я спросил его: «Нельзя ли, сделав матрицы, отпрессовать плитки, чтобы получить нужный архитектурный рисунок, а потом плитками облицовывать здания?» Он ответил: «Конечно, можно». Изготовили матрицы, построили завод для их обжига. При этом использовали соответствующий опыт Чехословакии и ГДР, после чего и начали восстанавливать Крещатик. Главным в этом деле оставался Власов[856]. Всегда, когда я потом ездил в Киев, то ходил по Крещатику и любовался им, испытывал чувство удовлетворения от того, что туда вложена частица и моего труда.

Занимая высокий пост, я многое тогда определял. Ведь от распорядителя зависит немало. Проектов имелось много, надо было остановиться на каком-то одном, который бы больше других отвечал духу времени и своему назначению. Мне было радостно, потому что, по-моему, получались хорошие здания. Некоторые не знают, что я тоже принимал в этом деле какое-то участие. Бывают в Киеве и говорят: «Какое хорошее оформление Крещатика». Но я слышал и критику. Иные критиковали, утверждая, что архитекторы мельчат, нет строгости решения, это ухудшает художественный облик домов. Однако припоминаю слова Щусева, когда он утверждал, что признание современников найти трудно: каковы внутреннее содержание и вкус человека, таково и его мнение.

Расширяя Крещатик, мы сделали проезжую часть более свободной, раздвинули тротуары, особенно тот, который идет от Днепра на запад, левее проезжей части. Там соорудили дорожки, поставили скамейки, завели цветники, а потом посадили каштаны и немного рябины. Рябина – чудесное дерево, оно может стать отличным украшением, если подобрать подходящие экземпляры. Осенью, когда листья опадут, висящие гроздья рябины рдеют, создают впечатление нарядности.

Мы столкнулись с большими трудностями при восстановлении угольных шахт Донбасса, железорудных рудников, шахтных выработок. Не хватало крепежного леса и транспорта для его перевозки. Леса на Украине хватало, но он расположен далеко. Люди, которые имеют понятие о креплении шахтных выработок, знают, как быстро гниет лес в шахтах. Непросушенный, сырой лес уничтожается грибком буквально на глазах. Тут я вспомнил о моем старом московском знакомом, профессоре Михайлове, о его идеях улучшения железобетонных изделий[857]. Он работал тогда над созданием напряженного армирования бетона металлом. Пригласив его в Киев, я высказал ему свои соображения о том, как бы изготовить из железобетона стойки для подпорки и закрепления выработок в угольных шахтах. Михайлов подтвердил, что это вполне возможно. Почему именно его я спрашивал? Потому что еще до войны он работал по напряженному железобетону. Сложность заключалась в том, чтобы железобетонные опоры оставались не очень тяжелыми, с весом которых могли бы справиться один-два человека, работающие на креплении. Никаких механизмов у нас тогда не было, и следовало рассчитывать только на человеческую подъемную силу.

Михайлов начал работать в этом направлении и добился успеха. Мы стали экспериментировать с новыми креплениями в Донбассе. Начальником соответствующего управления был Засядько[858], но не он решал вопрос. Я обратился с личным письмом к Сталину с просьбой дать указание Госплану запланировать такие работы. Сопротивление в Москве оказалось большим: многие считали, что металл лучше бетона. Не отрицаю, металл был бы более удобен, потому что опоры и перекрытия можно делать с более тонкими стенками. Но беда заключалась в том, что металла остро не хватало. Это значило обречь новую идею на провал, потому что металла нам не давали. Я сумел доказать это Сталину, он меня поддержал, и мы начали применять при креплении шахт армированный бетон. Потом, когда шахтеры перешли на широкие лавы при подвижном креплении, они стали применять в лавах именно металл, так как короткие стойки должны быть легкими, их много раз используют, поэтому удобнее применять металл. А в описываемое время в главных штреках и в других выработках применялся железобетон. Я не раз спускался в шахты, они стали выглядеть иначе, вроде туннеля метрополитена.

Затем мы внедряли другую новинку. Кто-то из инженеров высказал идею перехода с деревянных железнодорожных шпал на железобетонные[859]. Я ее подхватил. В метро первой очереди мы делали бетонные основания и сначала даже рельсы клали на бетон. Цельная сварка проводилась на всем протяжении, без стыков. Потом консерваторы доказали необходимость стыков. Мы разобрали прежние рельсы и сделали со стыками, то есть с толчками, которые разрушают подвижной состав. И вот ряд лет спустя я опять выслушивал знакомые рассуждения о том, что следует экономичнее эксплуатировать подвижной железнодорожный состав, сваривая более длинные рельсовые плети: состав будет разрушаться не так быстро, как при старой системе укладки рельсов. Итак, вновь железобетон! Сколько новых врагов возникло, сколько потребовалось доказательств… Но мы все-таки пробили решение об укладке на пристанционных путях, где не бывает больших скоростей. Нам доказывали, что на железнодорожных путях вообще невозможно укладывать железобетонные шпалы, они не позволяют получить нужную амортизацию подвижного состава, это приведет к авариям.

К моему приятному удивлению, спустя несколько лет я узнал, что в Чехословакии делали именно такие шпалы, причем значительно лучше, чем мы. Сейчас в киноочерках люди часто могут видеть укладку путей железобетонными шпалами. Мною эта идея выдвигалась сразу же после войны. Говорю это для того, чтобы показать, что меня весьма интересовало строительство. Я искал новые, прогрессивные его способы, более экономичные. Раньше мы укладывали в транспортные пути лес, пути быстро изнашивались, железобетон – совершенно другое. И я убеждал: «Если нужна амортизация, пусть будут прокладки. На амортизирующие прокладки станем класть рельсы, а несущая часть будет железобетонной. Это увеличит срок службы, сократит расходы на эксплуатацию путей и избавит нас от бесплодного уничтожения леса, который нужен для других надобностей, где без него невозможно обойтись». У меня возникло множество противников, но в конце концов линия применения железобетонных шпал пробилась к жизни и у нас.

В Москве мне пришлось выдержать трудную борьбу во время создания последующих очередей метрополитена. Тогда перешли на строительство линий метро щитами с креплением чугунными тюбингами, скопированными у англичан. Они хорошо поддаются механизации и укладке, но это все же металл, дорогой и к тому же под землею не столь долговечный. Его разъедает коррозия, спустя какое-то время приходится все перекладывать. И тут железобетон завоевал свое законное место. Я, веря в него, предложил делать тюбинги для метро из железобетона. Поднялся несусветный гвалт. Рабочие и инженеры привыкли к старому методу крепления. Все для него было приспособлено: и литейные мастерские, и токарная обработка, и соединение тюбингов, и сверление дыр, и прочее. В конце концов я добился того, что стали изготовлять железобетонные тюбинги. Железобетон поддается формованию, как и чугун, это тоже литье. Потом бетон научились армировать и прессовать. Получили сравнительно изящные, удобные и более долговечные тюбинги. Добились огромной экономии чугуна. Механизация работ и скорость остались теми же, потому что железобетонные тюбинги той же формы, что и чугунные…

В конце 1949 года Сталин вызвал меня к себе из Львова, где я проводил митинг студентов Лесотехнического института после убийства украинского публициста Ярослава Галана[860]. Он много хорошего сделал для Советской Украины в борьбе против бандеровцев и униатской церкви. За это его и убили. Наводчиками стали националисты и местные попы. Убийцей оказался студент названного института. Он признался, кто толкнул его на это. Тогда движение Организации украинских националистов (ОУН) было в Западной Украине сильным, а особенно во Львове среди студенчества. Собрали митинг, и я пошел туда, хотя меня предупреждали, что могут быть всяческие неожиданности, вплоть до террора. ОУНовцы не останавливались и перед самоуничтожением во имя достижения своих целей. Но надо было идти! Мы вели борьбу с врагами не только арестами и судами, а и разъяснением пагубности такого пути. В то время Карпатские горы для нас были практически недоступны. За каждой скалой, за каждым кустом можно было ожидать террористов.

Во время моего выступления на митинге мне передали записку, что Сталин срочно просит меня позвонить. Закончив речь, я поехал на временную квартиру во Львове и оттуда связался с Москвой. Сталин спросил: «Когда вы можете приехать сюда?» «Если нужно срочно, то могу завтра». Разговор состоялся очень короткий, и это меня обеспокоило. Пора для меня была тяжелой. После неурожая 1946 года на Украине я оказался в опале у Сталина. И вот такой звонок… Черт его знает, в чем дело. Правда, новый звонок, от Маленкова, был для меня ободряющим. Он сказал: «Ты не беспокойся, тебя вызывают из хороших побуждений, а подробности узнаешь, когда приедешь, так что не волнуйся». Прибыл я в Кремль. Сталин предложил мне перебраться в Москву, сказав, что в Ленинграде обнаружилась измена, ведется следствие, готовится суд, в Москве тоже неблагополучно. Поэтому он хотел, чтобы я возглавил московскую парторганизацию, вновь стал секретарем Московского областного и городского партийных комитетов и заодно секретарем ЦК. До войны, занимая те же посты, я не был, однако, секретарем ЦК. Сталин спросил, как я отношусь к этому предложению, и добавил: «Довольно вам работать на Украине, а то вы совсем превратились там в украинского агронома». Я поблагодарил его и ответил, что с удовольствием перееду. Уже давно я работаю на Украине, пора возвращаться в столицу, в Москву.

Так я опять очутился в Москве, сменил Попова, в свое время выдвинутого Маленковым. Секретарь Московского парткома Александр Иванович Угаров, хороший и умный человек, которого я крепко уважал, сменивший меня в 1938 году, был репрессирован. Его как бывшего ленинградца в свое время выдвигал Жданов. После ареста Угарова Сталин срочно вызвал меня и временно сделал уполномоченным ЦК партии по Москве. Затем был проведен первым секретарем Московского парткомитета Щербаков, который оказался крайне непорядочным человеком. На Щербакова давно имелись порочащие его показания, и Сталин дал мне и Маленкову поручение: «Вы подберите вторым секретарем такого человека, который следил бы за Щербаковым и в случае чего доложил бы нам». Как раз этим вторым секретарем и был выдвинут Попов, ранее заместитель у Маленкова в отделе кадров ЦК. Потом Щербаков, которому Сталин вначале не доверял, так повернул дела, что, будучи подхалимом и цепным псом, стал «грызть» людей и буквально на спинах своих жертв выдвигался, завоевывая себе авторитет у Сталина. Это гнусный человек, если разобраться в его деятельности того времени. А Сталин, считая его хорошим строителем Красной Армии, назначил руководителем Главпура РККА. Подстраиваясь под Сталина, Щербаков «псевдоруководил» Главпуром, спился и вскоре после войны умер. Остался один Попов – неумный человек и грубый администратор. Он настроил против себя многих людей, но за это Сталин его не прогнал бы. Однако на него пришла анонимка, в которой Попов изображался заговорщиком. Конечно, никаким заговорщиком он не был.

Я принял московские дела, заняв три упомянутых поста. Выборы меня секретарем ЦК были, мягко говоря, оригинальными. Просто меня назначил Сталин, а состоялось ли хоть какое-то голосование членов ЦК, не знаю. Впрочем, где они могли проголосовать, если ни съезды партии, ни пленумы ЦК уже очень давно не собирались. В ЦК давно была уничтожена всякая партийная демократия. Что касается председателя Моссовета, то занимающий ныне этот пост Промыслов[861] тогда был начальником управления строительства столицы, а еще раньше – помощником у Попова.

Итак, я опять вовлекся в строительство. Москва после войны нуждалась в нем еще больше, чем прежде, существовала страшная квартирная теснота. Отлично помню последний год работы Попова и тогдашнее руководство Промысловым столичными стройками. К концу года было сдано жилой площади четыреста тысяч квадратных метров. В то время это считалось большой цифрой потому, что все делалось вручную. Строительство продвигалось медленно, выработка была низкой. Возводили пятиэтажные дома, но много было и одноэтажных барачного типа, все из кирпича и сырого леса. Поехав на стройки, я увидел, что перекрытия изготовлялись накатным порядком из дерева[862], лишь иногда из другого материала, а опоры и балки (как их в деревне называют – матицы) были металлическими. Меня это удивило: металла остро недоставало, к тому же металл в жилищном строительстве, когда меняется температура и вползает сырость, легко поддается коррозии. В Киеве уже широко применялись железобетонные опоры и балки, на которые и делались накаты. Применялись также перекрытия из армированной керамики. Этот метод мы позаимствовали во Львове. Там оставалось какое-то разрушенное здание технического назначения. Когда я увидел его в разрезе и таким способом ознакомился с технологией подобного строительства, то привлек к делу группу специалистов, и мы стали строить таким же образом в Киеве.

Для строительства в Москве имелись большие возможности, в Госплане легче было вырвать необходимое. И, чтобы вытеснить металл из домовых сооружений, мы перешли на железобетон. Для ускорения нововведений пригласил из Киева инженера Садовского, очень квалифицированного инженера, прекрасно разбиравшегося в деле, любившего новые материалы, следившего за иностранной литературой и тесно связанного с учеными, работавшими по железобетону. Единственный его недостаток: как администратор он был мешковат. Однако он компенсировал это глубоким знанием своей отрасли и пониманием ее задач. Сейчас иной раз он звонит мне, уведомляет о себе, а мне приносит радость возможностью услышать его голос и перекинуться фразами о былом времени, когда мы вместе трудились в Москве, восстанавливали разрушенный войною Киев.

И еще одного знающего инженера я пригласил в свое время из Москвы в Киев – Проскурякова[863], тоже специалиста по строительным материалам. Правда, вскоре его послали руководить восстановительными работами в Севастополь. Там он объединил под своим началом всех строителей, независимо от их ведомственного подчинения.

Эта идея родилась и у Сталина. Отдыхая в Ялте, он однажды поехал в Севастополь. Он увидел разрушения Севастополя, и у него родилась идея создать единую организацию для восстановления города-героя. Когда я вернулся в Москву, то туда спустя какое-то время из Севастополя возвратился Проскуряков. Он выполнил основную часть работы. Я с радостью встретил его, человека думающего и любящего новинки. Он постоянно проявлял инициативу в применении разных стройматериалов для жилищного строительства. Сейчас и он порою тоже позванивает по телефону, а я получаю от его звонков некий эликсир бодрости.

Инициатором перехода на сборный железобетон был Садовский[864]. Задумав внедрить его, мы решили собирать дом так, как собирают автомобили. До войны нечто подобное мы с Булганиным уже пытались сделать в Москве, попробовали собрать этим способом строившуюся в Замоскворечье школу. То был первый опыт блочного строительства. Изготовили большие блоки вместо кирпича и из них постарались собрать здание. Но с тогдашней культурой строительной техники мы с этим делом не справились. Казалось бы, несложная проблема? Но, когда школу собрали, увидели в стенах щели. Я сильно возмущался, что люди не справились с простой задачей, не сумев верно рассчитать размеры блоков. В те щели собака могла проскочить. Пришлось все заделывать. А такой сборки, как на машиностроительном или часовом заводе, не получалось.

Теперь я стал консультироваться с инженерами относительно применения сборного железобетона, чтобы выйти на большую строительную дорогу не только жилья, но и заводских сооружений, и встретил активное сопротивление этой идее, прежде всего со стороны Госстроя. Возглавлял его тоже хороший специалист Соколов[865]. Сейчас он на пенсии, и я познакомился с его сыном[866], который дважды приплывал ко мне по реке со своей женой на лодке. Они с отцом живут на даче вверх по течению Москвы-реки. Младший Соколов, тоже архитектор, но увлекается живописью и вместе с космонавтом Леоновым написал ряд фантастических картин на космические темы[867]. Я съездил на выставку этих картин, и он любезно подарил мне альбомное их издание. А с Соколовым-старшим я познакомился во время строительства метрополитена. Тогда он увлекался созданием насоса для подачи бетонного раствора и со своим напарником Соколовским сконструировал его[868]. Потом такой насос внедрили в жилищное строительство. С тех пор у меня сохранился контакт с Соколовым и Соколовским. Вернувшись в Москву, я встретил Соколова маститым инженером, приобретшим большой опыт и авторитет. Шефствовал над Госстроем Берия. Это усложняло ситуацию. Руководители госстроевских учреждений не особенно считались с представителями других ведомств, единственным авторитетом для них был Берия. Они неукоснительно следовали ему в кильватере. Заручившись его поддержкой, они чувствовали себя свободно, твердо стояли на своем.

Встречаясь с Соколовым, я доказывал ему свое, был убежден, что он поймет и поддержит меня, но внезапно встретил сопротивление. Как ни старался я повлиять на него, он демонстрировал свою неприступность в этом вопросе. Тут я понял, что он спросил Берию, который высказался против. Берия всегда выступал против, если любой из членов Политбюро выдвигал какое-либо новое интересное дело: возражал, а спустя какое-то время сам вносил это же предложение Сталину и наживал на чужом моральный капитал. Соколов же приводил те доводы, что это сложно, нерационально, непрогрессивно. Он, только что вернувшись из США, нигде не видел там сборного железобетона, а только монолитный. Не соглашаясь с ним, я возобновил контакт с отцом будущего президента АН СССР Келдышем, крупнейшим ученым по железобетону[869]. Но и он не поддержал нас. Моей опорой оставался только Садовский, а все крупные светила строительства и видные администраторы выступали против.

Тогда я попросил Садовского написать докладную на мое имя с полными инженерными расчетами, опровергавшими стародедовские методы. Записка была составлена убедительно и производила серьезное впечатление. Теперь я решил поговорить со Сталиным, но сначала хорошенько подковаться. Я знал, что сейчас же подключится Берия, потом спросят мнение Соколова, Келдыша и провалят мое предложение. Потому-то я и считал необходимым, чтобы написал такую докладную именно инженер с указанием всех процессов изготовления строительных деталей, сборки, затрат материалов, выгод во времени и прочего. Добавив записку от себя лично, я отправил все к Сталину. Там содержались расчеты экспериментального строительства двух заводов сборного железобетона производительностью от восьмидесяти до ста двадцати тысяч кубометров (по тем временам – баснословный объем). Один завод предлагалось построить на Красной Пресне в Москве, близ Москвы-реки, другой – в Люберцах[870].

Сталина раздражало, когда оппоненты возражали против каких-то новинок, доказывая, что вот за границей такого нет. Я знал эту черту Сталина и решил ее использовать, сделав упор на то, в чем главным образом возражает Госстрой. Инженеры всегда говорили: «Дать новому путевку в жизнь или же завалить, Госстрою ничего не стоит». И я написал, что в Госстрое ссылаются на то, что за границей сборного железобетона нет, а поэтому и нам совать сюда свой нос не следует. Госстрой стоял за старый метод – с монолитным железобетоном, который применялся и применяется и у нас, и за границей, а следовательно, он считает, что так останется и в будущем. Спустя какое-то время при встрече со Сталиным я его спросил: «Товарищ Сталин, я вам послал записку», – и рассказал о сути дела. Он ответил: «Я вашу записку читал». – «А приложение к ней, докладную Садовского прочли?» – «Я ее полностью просмотрел». – «Каково ваше мнение?» – «Очень интересная записка, расчеты я считаю правильными и вас поддерживаю».

Мне этого было достаточно, после такой поддержки все препятствия отметались. Вскоре моя записка была направлена Сталиным в Госплан. Там рассчитали, какие материалы нужны для названных заводов, и мы приступили к строительству крупнейших предприятий сборного железобетона. Единого строительного управления тогда не было, вопросами строительства занимался заместитель председателя Моссовета. Существовало много отдельных строительных управлений и трестов, включая Управление по строительным организациям, которые не подчинялись Моссовету. Это стройконторы крупных заводов или министерств. Моссовет проводил линию привлечения крупных средств на жилищное строительство, поэтому любая инициатива, которая проявлялась министерствами по строительству жилья для своих служащих, приветствовалась. Другой возможности утолить жилищный голод на те времена и не было. Проблема жилья не решена и сейчас, многие граждане ютятся в подвальных помещениях или в уплотненных до невозможности квартирах.

Главная цель состояла в организации жилищного строительства на потоке. На какие элементы будут разбиваться детали жилья? Мы сами этого не знали, не было конструктивного решения. Опять начались поиски. Заграничные примеры у нас отсутствовали. Ни в Америке, ни в Европе такого метода еще не применяли, надо было думать самим, к чему большинство инженеров-строителей не были подготовлены. Я решил привлечь к делу инженеров-механиков, у которых уже был накоплен огромный опыт конструирования машин, требующих большой точности. При сборном железобетоне требовалась именно большая точность. Я обратился к инженерам завода «Красный пролетарий». Они с энтузиазмом взялись за реализацию предложения, и я почувствовал твердую опору под ногами. Вероятно, думал я, новая конструкция будет далека от совершенства и поначалу окажется похожей на первую «паровую машину». Но постепенно она усовершенствуется, подвергнется изменениям. Всякое новое дело так начинается. Я не боялся этого. Надо приступить к делу изготовления деталей, и сразу появятся новые, лучшие решения. Так всегда происходит в инженерной практике.

Помню свою первую беседу с конструкторами-краснопролетарцами. Раньше они ничем подобным не занимались. Им надо было охарактеризовать идею и объяснить, чего мы хотим от них в смысле ее инженерного оформления. Никто прежде не занимался производством деталей сборного дома. Все привыкли к кладке кирпичом, блоками, шлакоблоками, но о крупных деталях понятия не имели, так же как не было армированного железобетона. Я себе представлял конструкцию такого дома в виде каркаса с заполнением: простенки и наружные стены из плит железобетона или блоков. То есть речь шла о переходном этапе от старого метода к сборному железобетону. Потом мы пришли к выводу, что надо делать большие панели размером в комнату. На каркас навешивали панели, получался дом полной сборки. Инженерам с «Красного пролетария» требовалось разработать опорные колонны, чтобы далее на каркас можно было навешивать железобетонные плиты с оконными и дверными проемами и замонолитить их, заделать швы так, чтобы они не продувались и не пропускали влагу. Это очень важно.

Тут появились трудности не конструктивного порядка, а исполнения: швы заделывались недобросовестно. Поступали жалобы, что квартиры промерзают, их продувает. Жилец не обязан входить в анализ того, почему продувает или протекает. Пришлось установить более серьезный контроль при приемке зданий. Наконец, «Красный пролетарий» изготовил станок-автомат, делающий металлический каркас, который потом заполнялся раствором бетона и шел в «пропарку». Теперь опоры для каркаса могли готовить уже сборными, раньше их вязали проволокой, а позже сваривали толстые элементы. Новый автомат проволоку подавал сам, она выравнивалась и тут же сваривалась. Каркас для колонны или других элементов сборного жилища вращали при сварке тоже автоматизированно. Готовое изделие сразу шло на склад, а потом на строительную площадку.

В процессе создания станков для изготовления металлических каркасов под заполнение их бетоном нужное решение нашел строитель Лагутенко[871], недавно скончавшийся. Узнав о том из газеты, я вспомнил, как много времени провел с этим замечательным новатором, который умело способствовал механизации производства сборного железобетона. Я всегда искал таких людей, как он. Лагутенко предложил делать бескаркасный дом с железобетонными несущими стенами, что при сборке окажется проще. Стены будут и защищать от внешних воздействий, и воспринимать нагрузку. У меня к каркасу было больше доверия: не разрушилось бы здание! Навесные железобетонные стены на каркасе требовали меньше металла и являлись только защитными. Они могли изготавливаться из легкого бетона либо пенобетона с легким заполнителем. Но в идее Лагутенко привлекала простота сборки: получалось настоящее панельное строительство. Решили проверить на практике и потом определить, какому направлению дадим путевку в жизнь: каркасному или панельному.

Между прочим, Лагутенко сыграл роль первой ласточки, прилетевшей к нам после холодной зимы, так как первым из инженеров-практиков пришел к нам со своими идеями. Я был доволен, рассчитывая, что последуют второй, третий, четвертый и т. д. Они принесут свои дополнения, улучшения, изменения, в конце концов выработается технология сборного железобетона. Начинать всегда трудно. У нас далеко не все получалось. За нашими неудачами зорко следили ретрограды, сторонники кирпичной кладки и монолитного железобетона. Любой просчет подвергался осмеянию, но мы верили в начатое дело.

Для строительства сборного железобетонного дома нужны приспособления и формы. Чтобы панель стала прочной, требовались вибраторы, которые бы без огрехов заполнили форму. Следующий шаг – подача заполненной бетоном формы в пропарочную камеру. Там ее обрабатывали горячим паром, а затем – стадия созревания бетона. Это длительный процесс… Нужна была камера с определенной температурой и влажностью. Подачу бетона тоже надо было механизировать. Мы применили роликовый транспортер. Раньше при изготовлении балок из досок сколачивали опалубку-корыто, туда закладывали каркас, заполняли его бетоном, начиналось естественное его созревание. Потом доски расшивали. Масса ценного дерева погибала. В поточном производстве мы перешли на металлические сборно-разборные формы. Чтобы при твердении бетон не прихватил их, разработали смазочные материалы. Далее добивались такого монолита, чтобы работали вместе металл и бетон, принимая напряжение на себя, а при изменении температуры чтобы шло равномерное расширение. Если металл будет расширяться на одну величину, а бетон на другую, то произойдет отслоение и не получится монолита, каждый материал будет работать в отдельности, что приведет к разрушению конструкции. Технологию отрабатывали на практике, в процессе изготовления деталей.

Для изготовления стен, когда думали делать их навесными на каркас, мы привлекли к конструированию станка по изготовлению арматуры научно-исследовательский институт. Я много раз ездил туда или вызывал специалистов к себе, в горком партии. Потом они уже сами стали приходить и рассказывать о трудностях и успехах. Эти люди прежде никогда не работали в области жилищного строительства. Создание каркаса для стены дома их озадачило. Когда станок был готов, меня пригласили на «Красный пролетарий». «Изюминка» заключалась в том, что работа машины напоминала изготовление тканей. Проволоку довольно толстого сечения натягивали через ролики на расставленные шпильки и в определенном месте приваривали, сохраняя заданное напряжение металла в конструкции. Идея напряженного железобетона была известна и ранее. Из него обычно изготавливали балки для перекрытий. Но технология отдавала кустарщиной, а нам требовалось организовать поточное производство тысяч и тысяч таких строительных деталей. Конвейер должен был подчиняться строгому ритму. Одно из остроумных решений при организации потока – машина, которая накручивала на каркас проволоку. Выходил каркас нужного напряжения и точных размеров.

Все это снималось на кинопленку, где-то в архивах пленки сохранились. Партийной организацией и Моссоветом прилагались усилия, чтобы поскорее получить материалы с заводов, которые нам расписал Госплан, главным образом, металл определенного сечения и качества, цемент нужных марок. К тому времени у нас было искажено настоящее или истинное представление: понятие о цементе. Каганович как министр стройматериалов, чтобы блеснуть перед Сталиным, добивался количественных результатов. Он был неплохим организатором, но еще больше имел нахальства, и, чтобы показать, что под его руководством превзошли все ожидания по выработке цемента, он завел много его марок. Был создан кладочный цемент, который в общей сумме выпускаемой продукции тоже засчитывался, но пригоден был только для кладки кирпичных стен. Известковый раствор, который достался нам в наследство от прадедов, был значительно лучше. Нам же требовался иной цемент, чтобы получить заданную расчетом прочность изделий. Мы следили, чтобы поставляли цемент качественный, с определенных заводов и определенной марки. А получая его, сразу проводили испытания: делали кубики и разбивали их, чтобы увидеть, какое давление они выдерживают.

Шло строительство железобетонных заводов, разрабатывались конструкции по изготовлению деталей, отрабатывались детали домов. Активно подключился к изготовлению железобетонных деталей профессор Михайлов. Он поставил задачу создать железобетонную плиту, тонкую и легкую, с большими ячейками квадратного сечения, способную перекрыть целую комнату. Его идея заключалась в изготовлении таких плит на вибростанках. Михайлов отдавался делу сполна. К тому времени в Москве уже организовали производство армированных железобетонных плит для потолочных перекрытий метровой ширины с горизонтальными отверстиями. Станок получили из Германии. Когда мы оккупировали часть Германии, то узнали там технологию изготовления бетонных плит для перекрытий зданий. Они хороши тем, что имеют внутри пустоты.

Технология производства их была отработана немцами, и мы сразу начали ее внедрять. Михайлов работал над собственной плитой, а мы стали изготовлять в широком масштабе пустотные железобетонные плиты для перекрытий. Их производство организовал товарищ Гинзбург[872]. Это давний и очень опытный строитель, с которым я много раз имел дело, и мне всегда было приятно встречаться с ним и слушать его высказывания по вопросам строительства. Гинзбург являлся непререкаемым авторитетом и как организатор, и как инженер. Именно он, переняв новинку у немцев, внедрил ее, и эти плиты долгое время служили нам, оказавшись удачной конструкцией.

Еще работая после войны в Киеве, я как-то, приехав в Москву, попал на строительную выставку. Мне хотелось посмотреть направление мысли инженеров-строителей. Там я наткнулся на оригинальные перегородки между комнатами. Они были для нас камнем преткновения. Мы умели быстро класть кирпичные стены. Но когда потом ставили перегородки, в основном дощатые, то их требовалось обмазать, оштукатурить известковым или цементным раствором и высушить. Голод на жилища испытывался огромный, и люди, не дожидаясь, когда здание высохнет, въезжали в него. А тут строители оказывались не на высоте. Сырое здание сохнет, растрескивается, полы рассыхаются, все требует переделки. Появилось ходячее выражение, что первый ремонт нужно производить в новом здании, потому что все делалось из некачественных материалов.

И вдруг однажды я увидел плиту-перегородку на полную стену комнаты. Она служила межкомнатной преградой. Межквартирной перегородкой являлась капитальная кирпичная стена. В смысле звукопроводности: нет капитальных стен, которые не проводили бы звука. Даже в тюремных крепостях заключенные перестукивались через толстые стены, но все-таки то был приглушенный стук. Конструктором новой стены являлся инженер Козлов, безвременно умерший в возрасте 60 лет. Я ходил около его стены, поглаживал ее и любовался конструкцией, которая решала все. Можно было готовить такие плиты, пропаривать их, чтобы получить быстрое схватывание, потом просушить, оклеить (если только аккуратно ставить, чтобы не повредить обои) и ставить готовую стену. Я постарался встретиться с Козловым, высказав ему много приятного, вроде того, что он нашел «жемчужину» для строительства. Но тут же изложил свои пожелания: надо, чтобы перегородочные плиты имели бы каркас не деревянный, как у него, а из легкого железобетона. Он-то сделал стену на гипсовом растворе. Гипс быстро схватывается, но недостаток его состоит в том, что такая конструкция будет служить только внутрикомнатной перегородкой и только в доме, в котором поддерживается определенная температура. Если же гипсовая плита почувствует влажный воздух, то стена станет сырой. Я попросил учесть это и изготовить железобетонный каркас на цементной основе соответствующей толщины с расчетом стандарта звукопроводности.

Козлов[873] выслушал меня и ответил: «Убежден, что найду такое решение». Это был плодовитый конструктор, и вскоре я узнал, что он создал нужную перегородку. Я отправился к нему на завод и любовался его плитами. Произошло большое событие в строительном деле. Кое-кто скажет: «Опять Хрущев увлекся мелочью». Ну, нет, тут не мелочи, а решающий вопрос жилищного строительства. Только строители знают, сколько на плиты уходило времени. Штукатурной, неквалифицированной работой занимались в основном люди, прибывшие на стройку из деревни. Известна притча о Колумбе: его современники ломали голову, как поставить яйцо тупым концом на гладком столе, Колумб надломил конец и поставил. Вот вроде бы столь же простую вещь создал Козлов, изготовив плиту, которая готовилась индустриально, потом привозилась в контейнере, и (когда у нас появились краны), ее ставили краном на свое место. То есть никаких штукатуров и одни отделочные работы – шпаклевочные и обойные.

Потом я высказал новые пожелания Козлову: «Подумайте, не сможете ли вы сделать наружную стену на цементной основе? Желательно, чтобы она была полегче и ребристой, межреберье же будет заполняться чем-то для утепления». Мы искали способ утепления плит с применением шлаковаты при определенных связывающих материалах. Козлов опять взялся за дело. А у Михайлова пока что не получалось, изготовить плиту с нужной глубиной и тонкими ребрами трудно. Железобетон с щебеночным или гранитным заполнителем – это вам не металл и не глина, он слишком непластичен. Козлов же сделал цементный раствор с заполнителем-песком. Чтобы схватывание было прочным, его промывали. Получилась плита с ячейками и заданными пустотами. Я был готов расцеловать Козлова. Он изобрел конвейер! Конвейер железобетонного проката с автоматизацией и вибрационной утрамбовкой! Пластичная бетонная масса предварительно уплотнялась вибраторами и, двигаясь дальше, попадала под резиновый ковер. Под его защитой конструкция проходила под прижимными металлическими вальцами, как в металлургическом прокатном стане, получая легкое добавочное уплотнение. Готовая деталь по роликам направлялась в пропарочную камеру. Образовался непрерывный поток. С другого конца камеры ритмично выползали плиты. Кранами их подавали на склад.

У меня вырвался вздох облегчения: получилась продуманная технология, позволяющая строить неограниченно. Не надо возни на стройплощадке с растворами, есть готовые детали для перекрытия, для стены и каркас здания. В сборке домов уже накапливался опыт. Основным звеном стали краны. Успешно решалось создание мостовых и башенных кранов. Особенное распространение получили башенные, как более мобильные. Заимев башенные краны, мы были на седьмом небе. Тут встал вопрос и об архитектуре. Какой облик придать домам конвейерного производства? Скрестились копья ремесленников и промышленников.

Архитекторы отражали в основном точку зрения мacтepa-ремесленника, потому что она допускает широкие возможности выбора материала, формы, обогащавших каждую деталь. Я уже не говорю о целом доме. Появляется и реализуется цель художественно оформить здание. Это очень ценно, и я выступаю в принципе за это. Но все-таки не до бесконечности, надо уметь и сдерживать себя. Чтобы получить дом, который украшал бы улицу и город, приходится тратить много сил. А всякое поточное производство остается поточным. На нем можно получить разные профили с различным орнаментом даже в бетоне, однако те художественные детали, к которым привыкли наши маститые архитекторы вроде Жолтовского, любившего капители и греческие колонны, изготовить невозможно. Эти «старорежимные», как мы в шутку говорили, архитекторы строили некогда не для народа, а для господ.

Да, сами архитекторы могут мне возразить, что я забыл, дескать, о зодчестве, которым славится Древняя Русь. О такой индивидуальной красоте, какая отличает храмы в Кижах. О художественных работах наших плотников, которые без единого гвоздя, одними топором, стамеской и рубанком делали не только добротные, а и очень красивые сооружения. Все это я знаю. Помню и о Кижах, и об узорных наличниках на крестьянских домах, и о прочих резных украшениях. Я ведь с детства видел многое в своей Курской губернии, включая родную деревню Калиновку. Она была типичной деревней с саманными домами, в оконные проемы вставлялись четырехугольные рамы, все оконца расписаны. Вокруг окон и дверей вместо наличников шла роспись синькой с вырисованными узорами. В других местах России встречалось иное убранство домов. Но разве можно сохранить индивидуальность на потоке?

Архитекторы встретили железобетон неприветливо. Всякий штамп ограничивает индивидуальность. Да простят меня архитекторы. Я много работал с ними, много их слушал, многому у них научился, часто их поддерживал. Но из песни слова не выкинешь, что было, то было. Большинство архитекторов встретило поточное производство деталей и сборку домов в штыки. Раньше чуть ли не каждый дом имел своего архитектора и не был обезличен. Архитектор рассматривал здание как памятник своего времени, вкладывал всяческие особенности и в оформление окон и дверных проемов, и в капители, и в облик фасада – во все, чем богата архитектура. Я же в те годы доказывал: «Поймите, перед нами стоит проблема дать людям побыстрее жилье. Быстро и дешево дома можно получить только на потоке. Приходится унифицировать производство деталей, это позволит наладить конвейерный их выпуск, а точность изготовления и квалифицированные сборщики обеспечат безупречную сборку».

Примером может служить автомобильное и тракторное производство. Разрабатывая какую-то модель автомашины и запуска ее в производство, мы потом такими моделями заполняем улицы всех городов страны. Несмотря на однообразие, вследствие неплохого оформления эти машины воспринимаются хорошо. «Так давайте же по примеру машиностроителей, – говорил я, – которые добились подобного результата, строить дома тоже с помощью конвейера и пользоваться квартирами по доступным ценам». Если стоимость автомобиля, производимого на конвейере, высока, то это не значит, что высока его себестоимость. Продажная цена устанавливается государством и не всегда основывается на затратах. Она определяется не только затратами, а иными экономическими соображениями. Это уже другой вопрос. Однако если каждую машину делать вручную, то она будет доступна только королям. Тем более нельзя удорожать строительство жилищ для миллионов рядовых граждан.

Мне было больно входить в конфликт с архитекторами, которых я ценил и уважал. Часть из них вскоре прониклась сознанием необходимости идти путем массового жилищного строительства. Потом был создан институт типового проектирования с мастерской, разрабатывавшей типы фасадов и как бы создававшей лицо улиц. Мы попытались найти такие архитектурные формы, чтобы как-то разнообразить дома и чтобы улицы не были скучны. Хотели выделить каждый квартал, но достичь этого было очень трудно. Изобретательные архитекторы кое-что все же делали. Потом возникло много острот по поводу того, как человек, возвращаясь слегка «под мухой», не может поздним вечером найти свой квартал, свой дом. Да ведь нетрезвый может и в трех соснах заблудиться. На этот счет бытует не одна народная поговорка. Зато мы в короткий срок давали исстрадавшимся людям жилье, и они покидали прежние подвалы и чердаки.

Я не раз выступал на митингах перед москвичами с докладами о жилищном строительстве, говорил там с азартом и жаром, заявляя, что станем собирать дома, как собирают автомашины на заводе имени Лихачева. Некоторые улыбались, считая мои слова фантазерством. Разве можно собирать дома? Помню время, когда я впервые услышал, что на конвейере собирают тракторы. Для меня это тоже было новостью, которая не укладывалась в голове, хотя я давно знал, как собирали машины на заводе, где я работал слесарем. Но там каждая машина отрабатывалась в чертежах, потом изготавливались отдельные детали. Когда же гениальные инженеры предложили массовое производство однотипных машин, это стало переворотом в машиностроении.

Вот мы и подходили к перевороту в жилищном строительстве, и мне сейчас приятно об этом вспоминать. Мы прокладывали тут дорогу, по которой потом пошли все страны мира. Когда мы искали новые архитектурные приемы застройки, я предложил изготавливать детали для украшения окон и дверей. Ведь мы могли штамповать любые узоры из бетона и железобетона, а потом их окрашивать. Конфигурацию дома трудно изменить, здесь диктовало свои законы конвейерное производство. Жилье должно быть рациональным. Характер человека, его благородство, воспитанность – это его внутреннее содержание, а внешний облик – его одежда. Но иной раз довольно красивое лицо и яркая одежда прикрывают скверное внутреннее содержание. Так же и с жильем. Я часто встречал жилье, отлично внешне оформленное, а внутренняя планировка создавала невероятно тяжелые условия для хозяйки. Разместить с толком мебель и создать бытовые удобства в таком доме сложно.

Архитекторы часто пренебрегают внутренним расположением комнат, зато охотно проектируют эркеры или всяческие завитушки. Попробуйте у овальной стены расположить типовую мебель. При замене углов овалами квартира становится нерациональной и не может быть использована во всем своем метраже, а жильцы оплачивают пустые метры. Государство тоже терпит издержки, создавая такие дома, но многие архитекторы игнорировали этот факт. Мне возразят, что я пристрастен. Извините, дорогие художники и архитекторы, мое уважение к вам сохранилось, мы вместе сделали очень много полезного, но возникали у нас и горькие минуты. Я приносил вам огорчения, но и вы не всегда доставляли мне радость. В спорах рождалась истина, которая не всегда могла удовлетворить всех. Если спор ведется на разумной основе, дело выигрывает. Полагаю, что в том споре, который я вел с архитекторами, выиграло именно дело. Мы перешли тогда на массовое строительство жилья, а сейчас то, что до конвейерного производства деталей домов казалось мечтой, изготовляется легко. При честном отношении к работе сборщиков и отделочников люди получают хорошую и удобную квартиру.

В результате перехода на железобетон напряженного армирования уменьшился расход металла на один кубометр бетона. Получились не только удешевление строительства, но и экономия металла, пошедшего потом на возведение дополнительных жилищ. Стоимость квадратного метра имеет большое значение, и экономия позволяет расширить строительство для трудящихся. Металл в те времена был особенно лимитирован. При его нехватке ни при каких условиях не получалось увеличение жилищного строительства. Сначала до войны в Москве мы строили ежегодно не больше ста тысяч квадратных метров жилья. Это мизер, но нужно принимать во внимание, что все делалось вручную, а главным строительным материалом были кирпич, известковый раствор и древесина. Древесины не хватало, и первыми ее получали промышленные предприятия, а жилье оставалось на втором плане. Пятиэтажный дом клался из кирпичей примерно за два года. Причем и жилищное, и промышленное строительство осуществлялось посезонно, чаще всего зимой все замирало. Считалось, что зимой кладка из кирпичей невозможна, потому что на морозе раствор схватывается и не происходит его отвердение. Были случаи, когда дома разваливались. А в наше время мы изыскали возможность строить дома круглый год.

Прежде редкостью являлись дома выше пяти этажей. Очень много строилось бараков. Рабочие-строители, пришедшие из деревни, размещались в барачных общежитиях с нарами и с приложением к ним в виде бытовых неудобств, которые донимали тружеников после изнурительного рабочего дня. Ко времени моего возвращения с Украины в Москву в столице за 1949 год было построено до четырехсот тысяч квадратных метров. За строительство отвечал Промыслов, который наблюдал и содействовал. Непосредственно строительство вели сотни всевозможных строительных контор, ведомств, министерств, заводов и фабрик. Строительство было разбросанным, распыленным, осуществлялось медленно. Масса старых зданий пришла в ветхость, даже дома кирпичной кладки, построенные уже после революции. Перекрытия из невыдержанной, непросушенной древесины почти все были поражены грибком. Во время Великой Отечественной войны Москва плохо отапливалась, и сырость еще больше разрушила жилье. На него возник невероятный голод. Сейчас он стал меньше, хотя еще чувствителен. Выросли потребности людей, а от этого ощущение голода острее.

Мы стали набирать темпы строительства примерно с 1950 года, но очень медленно. Нам не хватало рабочей силы, и ее негде было разместить. Недоставало строительных материалов. После войны все средства были направлены на восстановление и дальнейшее развитие промышленности, чтобы нарастить экономический потенциал и обеспечить потребности вооруженных сил. Началась холодная война. Была опасность, что империализм навяжет нам новую горячую войну. Львиную долю народных средств стала потреблять оборона. Жилье опять отходило на второй план. Первейшие потребности человека – питание, жилье, одежда, культурные запросы – слабо удовлетворялись. После смерти Сталина раскрепощенный народ начал резче высказывать свои требования. Граждане почувствовали себя вольготнее, получив возможность выражать свои мысли и свое недовольство. Это неотъемлемое право людей.

Особенно возмущали всех невыносимые жилищные условия. Однажды Молотов на заседании Президиума ЦК КПСС заговорил об этом, и у него почувствовалась паническая нотка. Я смотрел тогда на него, как на новорожденного. Он что же – только теперь узнал, что нет жилья и что люди живут в домах-клоповниках? Что в коммунальных квартирах происходят бесконечные скандалы на бытовой почве? Председателем Моссовета стал тогда Яснов[874]. Я общался с ним в Москве до войны. Он тогда работал инженером-строителем, потом участвовал в создании набережных на Москве-реке, превратился в признанного администратора, хорошо понимавшего строительное дело. Считаю, что строительство Москвы находилось в хороших руках. У каждого человека есть недостатки, не был лишен их и Яснов. До нас доходили сведения о его резкости и грубости, но в одном ему нельзя было отказать: он имел твердую административную руку властного человека и хорошо знал строительство.

В 1953 году у меня созрела мысль осуществить в руководстве строительством централизацию. В Москве жилища, построенные ведомствами, и распределялись по ведомствам, причем далеко не всегда так, как хотел бы Моссовет. Совсем не принимались во внимание инвалиды и пенсионеры. Государство в Москве представлял Моссовет, а он напрямую получал мало средств и мало строил жилья. Возникала пробка, которая не давала никакого выхода. Я и предложил ликвидировать карликовые заводы стройматериалов и строительные конторы, создав два ведомства: одно ведало бы организацией строительства, другое – производством строительных материалов и деталей. То было очень бурное заседание. Молотов буквально вскипал: «Как можно делать это при таком жилищном голоде? Разве одно управление лучше справится со строительством, чем уже существующие?» Сначала казалось, что правда на его стороне. Когда же высказались все желающие, меня поддержало большинство, а затем и сам Молотов, который снял свои возражения. Было принято решение централизовать строительство.

К тому времени уже имелись в столице два завода сборного железобетона. Кроме них Москва располагала массой других стройпредприятий. Когда их объединили, то начали перестраивать их работу, специализируя заводы на производство определенных деталей. Пришла возможность перехода на поточное специализированное производство. Это сразу увеличило выход продукции. Затем мы наметили строительство других заводов по изготовлению деталей для домов, перевели на поток производство дверей, оконных рам, паркета, линолеума. Там, где поточного производства не возникло, специализация тоже получила признание вследствие резкого роста выработки. Повысилось качество изготовления там, где руководство завода добросовестно отнеслось к своим обязанностям.

К делу были привлечены многие крупные специалисты и организаторы. Если в них не всегда совмещались эти два качества, то все равно где-то нашли себя и организатор, и новатор-ученый. Первые привлекались на административную работу, люди со стрункой ученого заняли место в экспериментальных мастерских и научно-исследовательских организациях. Тем не менее строительство жилищ из сборного железобетона не сразу пошло гладко. Столкнулись с проблемой крепления деталей: варить их или свинчивать? Особенно много трудностей возникло с замоноличиванием, чтобы создать необходимую прочность и долговечность строительства. Часто слышались нарекания на недобросовестную работу строителей, допускавших щели и прочее, так что после отделки дома на нем были видны следы лап горе-отделочников. Плохой рабочий оставлял свой фамильный знак, по которому жильцы узнавали, что тут трудился недобросовестный неряха.

Вспоминаю крестьянский рассказ об умении делать хорошую вещь. Крестьяне в Калиновке сеяли рожь, помещики – пшеницу. Как ни охранялись помещичьи посевы, но крестьянам удавалось порой уворовать что-то для себя. Один крестьянин уворовал пшеницу, размолол ее, просит жену испечь хлеб (а его семья голодала, не имея и ржаной муки) и говорит: «Если ты испечешь из белой, пшеничной муки, дети выскочат на улицу, и сразу все село узнает, что я украл пшеницу у помещика». Она успокаивает: «Я так испеку, что не будет заметно, из какой муки». Была «мастерицей».

Так – в любом деле, включая жилищное строительство. Из одинаковых материалов один сделает игрушку, а другой смастерит так, что противно смотреть. Критика же идет в адрес правительства. И правильно, а кого же критиковать? Правительство должно контролировать ход дела, заботиться, следить, повышать квалификацию работников, добиваться, чтобы все, что делается для народа, было бы добротным и долговечным. И не только долговечным, но красивым и удобным, чтобы жилище или предмет, которым пользуются жильцы дома, не огорчали живущего в этом доме, в этой квартире, а приносили ему радость. Но ничего не сделаешь, жизнь такова, одного доброго желания и одного слова не хватает. Никакое решение, никакие угрозы и наказания не помогут сразу достигнуть желаемого. Требуется общая культура, надо, чтобы человек осознал необходимость и научился строить хорошо. Он должен освоить свою профессию. Народные жалобы оборачивались против Моссовета и инициаторов нового дела. Мои кости перемывались тогда основательно. Но если тебя выдвинули на такой пост и ты обслуживаешь страну, то надо терпеть. Не всегда получаешь пышки, порою и шишки. Нередко шишек получаешь больше, чем пышек.

Из-за невероятной нужды в жилье мы вынуждены были, пересматривая проекты, ужимать все лишнее, чтобы поскорее удовлетворить большее число нуждающихся. Прежде всего возник вопрос этажности и высоты комнаты в ущерб некоторым удобствам. Размеры квартир, туалета, ванной комнаты, кухни – все подвергалось анализу инженеров-строителей. Возводились экспериментальные дома, которые мы потом осматривали, предлагая людям занять эти жилища и учитывая их замечания. Мы ограничили себя задачей создать минимально приемлемые условия для жизни людей. Мы пошли на это сознательно. Если бы мы пошли по максимуму, на широкую ногу, то почти для сорока процентов нуждающихся отодвинулись бы на годы сроки получения ими жилья. Не возникла бы масса новых семей, упала бы деторождаемость.

Я женился молодым человеком, в 1914 году мне было двадцать лет. Как только женился, получил квартиру. Следовательно, при капиталистических условиях, когда я работал рядовым слесарем, хозяин удовлетворял квартирами. И мне было больно, что я, бывший рабочий, при капитализме имел лучшие жилищные условия, чем сейчас мои собратья. У меня тогда были спальня и кухня-столовая, помещение приличное, с деревянным полом и коридором, под ним погреб, куда складывались продукты. Каждая хозяйка занималась соленьями на зиму. В Донбассе существовал более богатый овощной ассортимент, чем тот, которым пользовались в пятидесятые годы в Москве. Кроме того, рядом с домом стоял сарайчик для угля и дров. Рабочие при желании могли держать в сараях корову, свинью, кур, и многие их имели. А теперь?

Мы не могли молодоженов удовлетворить не только отдельной квартирой, а и местами в общежитии. Куда же дальше? Люди добиваются свободы, чтобы лучше жить и удовлетворять свои потребности. И граждане говорили: «Что вы нам обещаете загробную счастливую жизнь? Дайте нам хоть немного земного счастья». Пришлось поторопиться, чтобы удовлетворить элементарные человеческие пожелания. Мы специально изучили иностранную практику строительства зданий. Прежде у нас высота комнаты достигала три с половиной метра. За границей многие люди, строя себе жилье на собственные средства, делали высоту в два метра семьдесят сантиметров. Если подходить с медицинской точки зрения, то необходимо создавать условия воздухообмена. Чем больше кубатура, тем лучше условия, нет спора. В Финляндии мне показали строительство дома, владелец которого, инженер, сам давал объяснения. Я спросил его о высоте потолка. Услышал: «Два с половиной метра». «Как низко», – удивился я. Он возразил: «Предпочитаю, чтобы кубатура была увеличена не за счет высоты, а за счет площади. Это расширяет возможности размещения семьи и создания удобств».

Если перед какой-то хозяйкой поставить вопрос, что лучше – высота или большая площадь, то многие выскажутся за последнее, потому что можно будет удобнее разместить мебель и расположить семью. Другая проблема – лифты. Решили обойтись в малоэтажных зданиях без них. Разве мы не понимали того, что на лифте подниматься легче, особенно престарелым? Да, трудно жить без лифта, но еще труднее без квартиры. Если спросить холостяка или молодоженов, согласились бы они получить поскорее квартиру на четвертом этаже без лифта, зато с удобствами, то услышишь согласие. Мы хотели строить одно– или двухкомнатные квартиры коридорной системы для молодоженов и для одиноких. При разумном распределении жилплощади давать ее пожилым людям на первом или втором этаже, тем, кто помоложе – на третьем – пятом. Экономили на всем. На первых порах не все квартиры, к сожалению, оборудовались ванной, в некоторых имелся лишь душ. Конечно, многие оставались недовольны. Но разве лучше было обещать райскую жизнь за гробом? Некоторые верили в это, шли на муки и страдания, но сейчас уже таких «глупцов» становится все меньше и меньше. В наших условиях рано обещать, что наступит такое время, и люди будут пользоваться благами по потребности, а работать по возможности. Это хорошо и заманчиво, и мы в это верим, что когда-то это время наступит. Но это время коммунизма. Когда оно наступит, сейчас трудно сказать. Надо сегодня дать теплую светлую квартиру, чтобы это был не улей, в котором живут тысячи пчел. Другой раз однокомнатная квартира превращается в такой улей.

Поэтому при рассмотрении проектов мы порою пренебрегали некоторыми частными удобствами, помня о том, что масса народа в городах не знает, что такое теплый туалет. Крестьянство вообще пользуется холодным туалетом. На рудниках в старое время не знали, что такое домашняя уборная. Вспоминаю такой случай. В 1920 году мы, разгромив деникинскую армию, вышли к Новороссийску. Наш 74-й полк 9-й стрелковой дивизии занял Тамань. В мае меня и моего друга Петра Кабинета послали на курсы при политотделе 9-й армии в Краснодар. Мы, люди с рудников и из деревень, не имели понятия, что туалет может быть в квартире. В деревне это считалось неприличным, надо было ходить под сарай или за сарай. На рудниках был построен ряд нужников. Конечно, холодных, на улице. В иной из них можно было без риска зайти только на ходулях. В Краснодаре нас разместили в Доме благородных девиц с парком, прекрасными залами, спальными комнатами, тумбочками у каждой кровати. Это здание заняли боевые, но не столь благородные бойцы. Уже через два дня в туалет войти было невозможно, потому что люди не умели им пользоваться. Сначала его загадили, а потом принялись за парк. Через месяц и по парку ходить стало небезопасно. Такой была тогда наша культура. Но почему в середине двадцатого века нужно терпеть отсутствие приличного туалета?

Страдала из-за экономии и планировка. Претензии, которые мы предъявляли архитекторам и строителям, затем нам предъявляли жильцы. Встроенная мебель, чтобы не таскаться со шкафами и не загромождать маленькие квартиры, внедрялась медленно и недостаточно. А за границей она широко применялась. Заходя для обследования в квартиру, подготовленную к заселению, я не раз возмущался пятнами на обоях, плохим качеством стен. Следователям уголовного розыска не составило бы труда найти по отпечаткам пятерни человека, который произвел такую грязную работу. Однажды мы с Микояном зашли в дом, где к отделке предъявлялись повышенные требования. Там работал армянин, приехавший из Франции. Он облицовывал стену мелкими мозаичными плитками. Это был художник своего дела. К сожалению, у нас таких были единицы. Если пол укладывался ковровой мозаикой, то цемент прикипал так, что потом его невозможно было отодрать, пол оставался с цементными пятнами.

Я думаю, такие «украшения», следы «культуры» нашего строительства, к сожалению, можно найти в каждом доме. В отделке мы очень небрежны. Нередко очень хорошее здание после отделки выглядело скверно и отравляло настроение человека, получившего ордер на квартиру. До получения ордера он соглашается на все, потому что выбора нет, а берет то, что дают. Потом начинает огорчаться и брюзжать, выражает свое недовольство довольно громко. И это законное недовольство. С этим надо считаться. Предоставляя квартиры, не надо людям отравлять настроение.

Не столь давно я по телевизору видел передачу «Наши соседи»: жильцы въехали в новую квартиру, а строители вымогали у них взятки. Преступление со стороны тех, кто вымогал, и тех, кто поощрял это вымогательство. Но я больше виню тех, которые вымогают, и меньше тех, которые дают. Может быть, четверть своей жизни человек прожил в общежитии, он уже исстрадался, находясь в таких условиях, хочет поскорее устроиться, поэтому другой раз идет на преступление. Увы, это характерная черта нашей эпохи, связанная с тем, что квартиры сдаются в уродливых условиях. Утешался я тем, что к 1964 году в Москве, в результате перехода на сборное железобетонное строительство, ежегодно строили уже 3,8 миллиона квадратных метров жилья. Это по прежним временам головокружительная цифра. Дореволюционная Москва построила одиннадцать миллионов квадратных метров жилья за восемьсот лет своей истории. Мы такую же жилплощадь дали людям за несколько лет. К тому же не богачам, а трудящимся, и не общежития, а отдельные квартиры.

К примеру, даже в тридцатые годы рабочие Трехгорной мануфактуры жили в казармах и общежитиях. Спальные места были в два-три яруса. Можно себе представить атмосферу, в которой жил человек. Мне-то лично это знакомо.

Как-то, работая на заводе Боссе, я поехал монтировать горное оборудование – элеваторы и транспортеры – и зашел в двухъярусное общежитие. Никогда не забуду увиденного: некоторые рабочие правили малую нужду прямо со второго яруса вниз. С тех пор я возненавидел общежития.

Москва до начала крупного строительства в 1931 году не знала общедоступных канализации и водопровода. Устраивались разборные колонки. Мостовые, даже булыжные, были не всюду, даже в центре города. А другие элементарные условия жизни? На руднике можно сбегать в туалет, а в городе куда побежишь? В новой Москве планировались целые кварталы, прокладывали коммуникации городского хозяйства с телефоном, освещением, канализацией, водопроводом, мостовой, тротуаром и озеленением. Это строительство было значительно благоустроеннее, чем в дореволюционное время.

Теперь мы поставили задачу вывести людей из бараков, ликвидировать, срыть их, чтобы память о них осталась только в художественной литературе. Но, к сожалению, это не такое простое дело. Когда Моссовет и райсоветы стали распределять жилье, то начали поступать сведения, что получают его в первую очередь не те, которые живут в бараках или в клоповниках, а те, кто уже имеют отдельную квартиру. Они просто улучшали жилищные условия. Распределение квартир – вопрос политики, и здесь я встретился с большими трудностями. Мы наказывали людей, которые допускали это, потом предложили профсоюзам распределять квартиры, заранее выдавая ордера рабочим, чтобы они сами наблюдали за сроками и качеством строительства. Несмотря на это, мало что получалось. В условиях социалистического государства люди, улучшающие жилье, более влиятельны и имели возможность оказывать давление, находить себе каких-то ходатаев и защитников, а те, кто ютился в общежитиях, удовлетворялись в третью очередь. Где же выход? Строить больше и скорее. Это наилучший способ удовлетворения потребностей в жилье.

По метражу нового строительства мы тогда ошеломили мир. Ни одна страна не возводила столько жилья, сколько мы. Это признание было сделано мировой печатью. Я этим гордился и горжусь сейчас. Во время недавних выборов в Моссовет по телевизору транслировали предвыборное собрание. Выступал Промыслов с докладом по жилищному строительству и сказал: «Теперь мы, товарищи, будем строить только высотные здания. Пятиэтажки мы строили по указанию “сверху”, а теперь станем строить высотные». Мне было горько слушать эту болтовню ответственного человека, которого я в свое время продвигал и считал разумным. Что значит «сверху»? Он же был председателем Моссовета! Имелось ли у него какое-то другое мнение? Я такого мнения от него никогда не слышал. К тому же, в 1949 году он до меня возглавлял строительное дело в Москве. Пусть он вспомнит, какой этажности он возводил дома и с какими коммунальными условиями? Если же под словом «сверху» он имел в виду Хрущева, то я с гордостью беру на себя ответственность и убежден, что разумные люди оценят сделанное объективно.

Однажды некий архиерей объезжал свои приходы. В одном селе он не услышал колокольного звона и прочитал нотацию священнику: «Ты нарушаешь церемонию». Тот стал объяснять: «У меня на это одиннадцать причин», и начал с первой. Одиннадцатая же заключалась в том, что не было колоколов. Архиерей ему: «Чего же ты мне голову морочишь? Сразу начал бы с одиннадцатой». То же самое я сказал беспринципным политиканам, которые рассуждают без учета конкретной действительности. Не было у нас возможностей строить быстро и с большим комфортом. Не имелось колоколов. Если бы мы строили со всеми удобствами, за которые всегда я ратую, то значительно сократили бы объемы строительства и продлили бы страдания людей, вообще не имевших жилья. Приходилось выбирать из двух зол меньшее. Считаю, что оправданно. Жилищный кризис вынуждал нас изыскивать любые возможности быстрейшего удовлетворения потребностей народа в жилье. Этому было подчинено все. Ради этого в целях экономии средств мы даже отказались от продолжения уже начатого строительства метрополитена в Баку и Тбилиси, зажали ассигнования на продолжение строительства метрополитена в Киеве, лишь бы поддержать возведение жилищ первой очереди. Правильно это было сделано или неправильно? Абсолютно правильно. В некоторых городах строительство метрополитена не является первой необходимостью. Я признаю, что это самый удобный и безопасный вид транспорта. А если возникнет новая война, он станет местом убежища, как Московский метрополитен в годы Великой Отечественной войны. Но надо иметь в виду, что метро является очень дорогим удовольствием. Там, где есть возможность, надо пользоваться колесным наземным транспортом, трамваем, который еще не изжил себя, когда мы ведем обширное жилищное строительство. Москва и Ленинград в мое время не могли жить без метрополитена, поэтому им и отпускались средства на его строительство.

Баку растянулся на большое пространство, но это не концентрированный город по расположению жилья. Лучше бы средства, которые в нем ассигновались на метрополитен, обратить на жилье. Такое же положение в Тбилиси. К тому же там это было временное решение. То, что сегодня дорого и невозможно, завтра станет возможным. Сейчас, читая газеты, я встречаю всяческие прожекты. Вот такой-то город тоже решил построить метрополитен. Это хорошо, но можно и обжечь руки. Израсходуют средства, необходимые для жилищного строительства, хотя можно было бы при разумном планировании пользоваться и наземным транспортом, более дешевым. Да и с точки зрения посадки пассажиров он удобнее. Трамвай, если сделать его быстроходным и бесшумным, вполне приемлемый вид городского транспорта. Я большой сторонник и троллейбусного сообщения. В пригородах полезно пускать электропоезда большой скорости на опорах, как это делают во Франции.

Некоторые архитекторы и инженеры предлагают поднять городское транспортное движение на уровень крыши пятиэтажных домов. Они доказывают, что шум от движения можно устранить, он не передается в здания. Не знаю, насколько это возможно. Могут создаться большие неудобства для жильцов. Но это далекая перспектива, и я ее не стану затрагивать. Новые идеи возникают и будут возникать постоянно. Проблемы транспорта все больше упираются в перспективу быстрого роста городов. Уже сейчас в Нью-Йорке пешеход в час «пик» может скорее преодолеть путь, чем на автомобиле. Я всегда был сторонником разумного регулирования размеров городов. Нельзя допускать перенаселенности, надо научно обосновывать рост города.

Противник я и того, чтобы допускать чрезмерное увеличение количества учебных заведений в столицах и других крупных городах. Среднетехнические и высшие учебные заведения должны быть рассредоточены по разным городам. Это благотворно воздействовало бы и на рост культуры населения. Любой вуз облагораживает город. А такие учебные заведения, как медицинские, педагогические, пищевой промышленности и бытового обслуживания, обязательно следует рассредоточивать.

Я не знаю, сколько сейчас тысяч студентов в Москве? Обосновано ли это какими-то деловыми соображениями? Трудно доказать. Я считал, и тогда все мы придерживались линии, что не надо расширять высшие учебные заведения в столице, а надо строить их в других городах, ближе к тому виду производства, для которого они создаются. Будущие специалисты по мере необходимости на месте проходили бы практику и вообще изучали бы предмет не только в теории.

В те годы нашу политику в области строительства общественных зданий я бы назвал аскетической. Все ресурсы шли на строительство жилых пятиэтажек. Мы зажали даже строительство таких необходимых учреждений для воспитания нашей молодежи, как спортивные сооружения и клубы. Постепенно мы открывали шлюзы для этого вида строительства, но осторожно, иначе могла произойти большая перекачка денежных и материальных средств из фонда жилищного строительства. В нынешнее время именно это и происходит: строительство жилья топчется на месте, а средства вкладываются в здания отнюдь не первой необходимости. Недавно я прочитал заметку в газете о том, что в Минске создается проект закрытого футбольного поля. Плохо это или хорошо? Очень даже хорошо, но сколько это будет стоить? Надо как можно больше строить более дешевых и открытых стадионов, чтобы большее количество желающих имело возможность заниматься спортом и наблюдать соревнования. В постановлениях Совмина СССР об излишествах конкретно и резко не говорится. Такая стыдливость вредна для дела, потому что отвлекаются средства, необходимые для возведения жилья. Можно ли найти разумное оправдание тому, что в Киеве построено нечто вроде копии московского Дворца съездов? Говорят, по отделке он его превосходит. Сколько миллионов стоит это сооружение? Я боюсь сказать. Это при том, что Киев имеет незагруженные театры и дома культуры. В Киеве есть общественное сооружение (я сам был участником проводимого в нем совещания), вмещающее около пяти тысяч человек. Промышленная кооперация затем построила аналогичное сооружение вместимостью в три тысячи человек. Одним словом, для Киева такого количества помещений для концертов, собраний и митингов вполне достаточно. Нет, построили Дворец съездов! То здесь, то там отвлекаются ресурсы на строительство сооружений, в которых нет острой нужды. Я говорю: «острая нужда»… Ее всегда можно обосновать, как говорится, можно притянуть за уши. Но надо из всех нужд выбрать самые острые, а это – жилье. Сегодня – это все еще жилье. Правда, мы сбили остроту. Сотни тысяч людей получают миллионы метров жилой площади, но еще нельзя сказать, что проблема решена. Над ней придется много и долго работать.

Меня как-то один киевлянин спросил: «Верно ли, что вы были против строительства подземного ресторана на площади Калинина? Шелест, выступая на городском активе, говорил, что Хрущев был против, и тут же сказал: «А ведь сооружение очень красивое»[875]. Если дать деньги, то архитекторы могут соорудить и не такие красивые здания, а даже похлестче. Но зачем Киеву подземный ресторан? Он обходится стоимостью в пять наземных. Нельзя же во имя красоты демонстрировать глупость. Вопрос в том, что рационально. Если подсчитать, какие средства были затрачены на этот ресторан и что можно было бы на них сделать для жителей города, то неизбежно задумаешься.

Скажу и о высотном строительстве. Какая высота наиболее рациональна? Здесь тоже много субъективного. Можно теорию притянуть к нуждам практики, можно и наоборот, во имя оправдания того или другого шага. В мое время прежде всего ставилась цель: при меньших денежных и материальных затратах построить побольше жилищ. Такова была наша политика в этом вопросе. Вторая причина возведения пятиэтажек – военного характера. Должен признаться, что на меня война оказала в этой связи немалое влияние. Я видел страдания людей и многочисленные разрушения и до сих пор не освободился от картины разрушенных городов. Чем выше здания, тем при бомбежке больше разрушений и жертв.

После войны Англия под ее воздействием приняла решение не строить здания выше пяти этажей. К тому же это самое рациональное строительство, с наименьшими затратами. Если опять разразится военная катастрофа, то взрывная волна, которая распространяется веерообразной воронкой снизу вверх, сокрушит меньше. Могут сказать, что при водородных бомбах это не имеет значения. Не согласен. Они производят разрушения много бо́льших масштабов, но подчиняются тем же законам физики.

Полагаю, что пока твердый мир не обеспечен на земном шаре, данный довод сбрасывать со счетов нельзя. А зачем вообще нам строиться вверх? Мы же не Япония или Голландия, где люди вынуждены отвоевывать территорию у моря. У нас такой необходимости нет. Для жильцов чем выше, тем не лучше, а хуже, да и дороже. Если рассуждать несколько утрированно, то во сколько обходится жильцам 25-го этажа пользование туалетом? Сколько стоит подача туда воды? Скажут, а как же в Америке? Но и там небоскребы составляют меньшинство домов. К тому же в капиталистических условиях высотные здания оправданы тем, что земельная площадь под застройку стоит очень дорого, поэтому застройка и ползет вверх. Экономически это оправдывается, интересы же живущих игнорируются. Еще когда в середине тридцатых годов мы принимали решения о реконструкции Москвы, специалисты разъясняли, почему надо ориентироваться на пяти– или семиэтажные здания, и критиковали высотные дома, критиковали разумно. В США богачи в высотных домах не живут. Они строят их для коммерческих предприятий. Хочешь располагаться в центре – плати. Такой подход экономически оправдан.

У нас подходы иные и экономическая целесообразность иная. По крайней мере пока. Что будет, когда резко возрастет население городов СССР, не знаю. Все решат экономические расчеты.

После войны в Москве построили несколько высотных зданий: Московский университет, здание на Смоленской площади под Министерство иностранных дел, жилой дом на Котельнической набережной и другие. Когда их построили и доложили Сталину, какова должна быть квартплата, чтобы строительство экономически себя оправдало, то выяснилось, что большинство москвичей не смогут позволить себе оплачивать такие квартиры. Сталин предложил дать эти квартиры людям, имеющим высокие заработки, – народным артистам, видным ученым, известным литераторам. Одним словом, верхушке общества. Но даже для них квартплату пришлось снизить, и она не восполняла затраты на сооружение домов. Никакой капиталист не стал бы строить такие здания на таких условиях. Но если капиталисту это не выгодно, то почему нам подобное расточительство кажется привлекательным?

Помню, как у Сталина возникла идея построить высотные здания. Мы закончили войну Победой, нас признали победителями, к нам, говорил он, станут ездить иностранцы, ходить по Москве, а в ней нет высотных зданий. Они будут сравнивать Москву с капиталистическими столицами. Мы потерпим моральный ущерб. В основе его мотивировки лежало желание произвести впечатление. Но ведь эти дома – не храмы. Когда возводили церковь, то хотели как бы подавить человека, подчинив его помыслы Богу.

Конечно, я вовсе не придерживаюсь той точки зрения, что высотные здания совсем не нужны. Это было бы глупо. Просто я высказываюсь за рациональность во всяком деле. В подтверждение своей позиции привожу здание СЭВ, которое расположено у Кутузовского моста. В строительстве этого сооружения участвовали все страны, которые входят в экономическое объединение социалистических стран, а правительство утверждало проект. Сейчас, проезжая по этому мосту, я любуюсь этим зданием: в нем найдены хорошие пропорции. Такое высотное здание оправдано, так как экономически выгодно и красиво.

Другой пример. Если бы я имел какое-то влияние на принятие решения о строительстве высотного здания Московского университета, я был бы против. В нем огромное количество студентов и аудиторий, поэтому надо избегать лишней вертикальной транспортировки. Очень разумно в Ленинграде сделан в три этажа бывший Смольный институт. Очень целесообразно размещались люди в этом здании, а архитекторы оставили после себя хорошую память. Я не говорю, что все должно быть в три этажа. Должна быть рациональность с учетом назначения сооружения. Высотность здания для Московского университета, которое строили в чистом поле, экономически ничем не оправдана. Это было своеволие Сталина. Я хотел бы закончить свои рассуждения о высотном строительстве зданий следующими словами: многоэтажность – это вопрос вкуса, вопрос времени и, прежде всего, экономической целесообразности. Всякое создаваемое сооружение должно отвечать своему назначению. Мерилом в жилищном строительстве должны быть удобства для людей и стоимость квадратного метра жилья.

Сбивая невероятный голод на жилье, мы тогда удобства подчинили стоимости. Нужно было бы строить хорошие раздельные ванные и уборные. И ванную комнату не так делать, как делали мы, не душ или сидячую ванну, а хорошую, полноразмерную ванну, с тем чтобы можно было бы во весь рост вытянуться и понежиться в теплой водичке. Но, к сожалению, тогда этого мы сделать не могли. У нас не было возможности. Мы могли бы вместо того построить какое-то количество роскошных квартир, но именно за счет количества, что обернулось бы против нуждающихся в жилье. Одним дали бы роскошные жилища, а других оставили в подвалах и на чердаках. Это обернулось бы жестокостью.

К концу моей политической и государственной деятельности Правительство СССР готовилось к строительству жилищ с большими удобствами[876]. Когда мы беседовали об этом с главным архитектором Москвы Посохиным, он представлял проекты, которые вполне соответствовали такому назначению. Я обратился к нему с просьбой спроектировать здания в девять, четырнадцать и шестнадцать этажей. К товарищу Козлову я обратился с просьбой спроектировать детали для таких жилых зданий на своих вибропрокатных прессах.

Я попросил товарища Посохина предусмотреть в новом здании иные нормы по площади жилья, особенно прихожей, кухни, туалета и ванной комнаты. Обязательно раздельные туалет и ванная комната и встроенная мебель. Посохин тогда мне напомнил, что это выйдет за пределы установленных правительством норм.

Я ответил, что этот жилой дом – следующая ступень, на которую мы уже должны подняться, строить с большими удобствами. Конечно, здесь должны быть лифты с бесшумными муфтами, чтобы при пользовании лифтами и закрывании дверей здание не содрогалось бы. Лифты должны быть бесшумными, такими, какие умеют их делать финны.

Построили первое девятиэтажное здание. Я выезжал и осматривал его. Потом начали следующий этап – строительство 16-этажного дома из тех же деталей. Мы активно готовились к новому этапу в жилищном строительстве. Становилось невыгодно строить четырех– и пятиэтажные дома. Экономически обоснованная высотность жилищного строительства смещалась к девяти – двенадцати этажам. К этому мы и готовились. В стоимость квадратного метра входят не только собственные затраты сооружения жилого дома, но и другие: прокладка дорог, прокладка тротуаров, прокладка коммуникаций: газа, телефона, электричества и всего, что сопряжено с созданием жилого квартала. При строительстве высотностью в четыре-пять этажей пространства занимается больше, чем при строительстве девяти – двенадцатиэтажных домов. При увеличении объемов строительства центр тяжести расходов все больше смещался с самих домов на подготовку территории. В соответствии с этим мы меняли свои подходы. Теперь получалось: чем выше здание, тем оно дешевле, но не буквально, есть какой-то предел. Выше этого предела повышение этажности вновь ляжет накладными расходами на стоимость квадратного метра жилой площади. Такова диалектика строительства, и важно уловить момент, когда следует изменить устаревающую стратегию. На первом этапе жилищного строительства мы опирались на пятиэтажки, теперь стал разумен переход к зданиям в девять – двенадцать этажей при той же стоимости одного квадратного метра площади. В пятиэтажках стоимость квадратного метра достигала ста десяти рублей. В Нью-Йорке высотное здание экономически оправдывается иначе. Там застройщики скупают целый квартал, сносят все прежнее малоэтажное жилье и строят высотные здания. Им так выгоднее. В социалистических условиях должен быть другой подход. Надо не сносить пятиэтажки, а сохранять их, капитально ремонтируя, внутренне переустраивая и улучшая. Если мы придадим старым домам новый облик, встроим лифты и улучшим в них условия проживания, то не всегда человек захочет переехать оттуда в высотку[877]. Повышение этажности можно рассматривать как естественную эволюцию в строительстве. После смерти Сталина на периферии жилье строилось в один-два этажа. Спрашивается: «Почему?» Здесь никакой политики не было. Москвичи же увлеклись небоскребами. И то, и другое невыгодно, это крайности. Расчистка и всякие коммунальные услуги при одноэтажном строительстве стоят невероятно дорого. О высотках я уже говорил. На том этапе строительство трех-, четырех– и пятиэтажных домов оказалось значительно дешевле, так же как и обслуживание живущих в таком городке заводского типа. Теперь наиболее разумная высотность здания девять – шестнадцать этажей. Что будет завтра? Не знаю.

Подводя итог своим записям о строительстве, я радуюсь и горжусь, что мы освоили строительство жилья в таких грандиозных масштабах. Все это благодаря сборному железобетону. Мы первыми в мире проявили инициативу в этой области. Однако скажу, пока мы спорили, осваивали и внедряли сборное железобетонное строительство, Запад успел взяться за ум и шагнул семимильными шагами в этой сфере. Теперь нам нужно самим шагать дальше, не забывая о достигнутом. Когда в Югославии был разрушен землетрясением город Скопле, а я вскоре после него, побывав в Югославии, увидел все разрушения, то мы в порядке братской помощи послали туда саперов. Они произвели разборку зданий, которые могли быть восстановлены, и расчистку города. Мы подарили Югославии завод сборного железобетона для жилищного строительства. Думаю, что он сыграл свою роль в восстановлении города. Такой же завод мы передали правительству Афганистана. Можно сказать, что сборный железобетон завоевал себе международное признание.

Дела сельскохозяйственные

Часто и знакомые, и незнакомые, даже случайно встретившиеся со мной люди задают мне вопросы о моих взглядах на развитие сельского хозяйства[878]. О сегодняшнем дне мне трудно говорить, ибо прошло уже пять с половиною лет, как я питаюсь лишь газетными статьями и сообщениями радио. Могу поэтому рассказать о прошлом, а о настоящем высказать лишь некоторые суждения.

Несколько слов о сельском хозяйстве. Сельское хозяйство в нашей стране после революции всегда было делом трудным: из-за малости хозяйств, мелкотоварности трудно поддавалось управлению. Не было техники, только соха, правда, она встречалась уже редко, и плужок. Одноконный плужок был рассчитан на слабую крестьянскую лошадь. Плуг, позволяющий пахать глубоко, крестьянская лошадь не потянула бы. Как правило, крестьянин пахал землю плужком в упряжке одной лошадью, в одну лошадиную силу. Минеральных удобрений совсем не было, даже понятия о них не имели.

На моей родине главным образом производились пшеница на продажу и овес для соседнего конного завода. Там был прекрасный конный завод. Хозяйство велось на очень высоком уровне, хотя тракторов у помещиков в то время не было. Пахали глубоко, навоза вносили много. Видимо, у них был селекционный семенной материал, хороший, отборный, поэтому урожай получали по тому времени для крестьянина совершенно немыслимый: от тридцати до тридцати пяти центнеров пшеницы и по триста тридцать центнеров с лишним сахарной свеклы. Я мальчишкой слышал, как крестьяне вздыхали от зависти: они получают сорок – сорок пять пудов, а помещики убирают такие хлеба! В пять раз больше! Когда я работал Председателем Совета Министров, то посылал к бывшему приказчику помещика своего помощника, узнать какие же тогда собирали урожаи.

В детстве я какое-то время жил в деревне и полюбил крестьянский быт. Но в основном детские годы я провел на рудниках с отцом, который работал на угольных копях. Особенно в моей памяти сохранилась его работа на шахте Успенской, в четырех верстах южнее Юзовки. Сам я трудился в юности на машиностроительном заводе, потом на руднике, потом служил в Красной Армии. В этих районах Украины, в Донбассе, до самой революции рабочие были хорошо обеспечены продуктами питания. Если в Петербурге, Москве и других городах были очереди, то у нас таких очередей не было. Донбасс обеспечивался хлебом с Кубани, с Дона. Очереди у нас стали появляться после Октябрьской революции, когда начались саботаж и бегство торговых людей, когда началась Гражданская война. На Дону восстали казаки, Каледин. Кубанский хлеб стал нам недоступен. Таким образом, создались трудности не в результате отсутствия продуктов, а из-за дезорганизации, из-за Гражданской войны.

Надо сказать, что до революции потребление с внутреннего рынка было небольшим. Во-первых, рабочего класса и служащих было немного, основное население страны было крестьянским, которое питалось не с рынка, а из собственного хозяйства. Крестьянство России питалось очень примитивно, не все крестьяне обеспечивали себя даже хлебом, а о мясе и говорить нечего. Не было у них и денег. В Донбассе на базаре можно было купить дешево что угодно, но это не было изобилием всей страны. Изобилие сложилось в определенном рабочем районе, где платили соответствующие заработки, которые давали возможность потреблять мясо и постное масло. Основная часть населения была лишена этих возможностей. Порой продавалось последнее, с тем чтобы купить керосин. Некоторые деревни в то время пользовались еще не керосином, а лучиной. Это была примитивная жизнь бедняков. Сельское хозяйство не удовлетворяло запросов страны. Средства производства оставались те же самые: тот же плуг, та же соха и та же обессилевшая лошадь.

В начале 1922 года я из армии вернулся в Донбасс и по партийной мобилизации выезжал в село на проведение посевной кампании. Я ездил в Марьинские села. Раньше там жили богато, а в голод после 1921 года люди умирали, были даже случаи людоедства. Вся наша работа заключалась в том, что мы собирали крестьян и призывали их сеять хорошо и вовремя, а еще лучше провести сверхранний сев. То, что мы говорили, сами очень плохо понимали. Речь моя была довольно примитивной, как и речь других товарищей. Я никогда по-настоящему не занимался сельским хозяйством, и все мои познания основывались на том, что я видел в детстве у своего дедушки в Курской губернии. Сельское хозяйство в Донбассе очень многим отличается от средней полосы. Здесь оно было на высоком уровне, а крестьяне были более обеспечены. На Украине пахали, главным образом, парой коней, а другой раз, кто побогаче, даже запрягали в плуг пару волов. А самые богатые – две пары волов. Так же поступали и помещики в Курской губернии.

Я пошел учиться на рабфак в том же 22-м году, учился три года. Секретарем уездного комитета у нас был Завенягин. Когда я окончил рабфак, то секретарем окружкома (тогда уже перешли от уездов к округам) стал Моисеенко.

После окончания рабфака в 1925 году мне не дали возможности поступить в высшее учебное заведение. Хотел учиться, получить специальность. Я имел склонность к инженерным вопросам и мечтал поступить на факультет машиностроения. Как слесарь я любил свою профессию, любил машины, но мне сказали: «Нет! Надо идти на партийную работу, потому что это сейчас главное». Так я стал секретарем партийного комитета в Петрово-Марьинском уезде, смешанном по профилю производства. Это выражалось в том, что собственно Марьинский уезд был сельскохозяйственным, а угольные копи назывались Петровскими рудниками (бывшие Карповские), в честь Григория Ивановича Петровского, который, еще будучи депутатом IV Государственной думы, как-то приезжал туда. Я не могу сказать, выступал ли он, но к выступлению готовился. Меня пригласили на это собрание рабочих, которое созывалось нелегально. Потом его отменили. Подробностей я не знаю, поскольку не входил в число организаторов. Мне просто сказали, что полиция «пронюхала» о месте собрания, и Григорий Иванович сообщил, что, раз так, то оно не состоится. Я уже шел к месту сбора, а там специально выставленные люди предупреждали, что собрания не будет. Приехал туда Петровский потому, что был избран в Думу от Екатеринославской губернии, в состав которой входили рудники. Там по работе я и столкнулся с сельским хозяйством, когда, как говорится, нужда заставила.

Когда я принял дела первого секретаря укома партии, мне пришлось заниматься всем, включая сельское хозяйство. Уком располагался в поселке, на шахте № 5 Трудовская. Она и сейчас действует. Тогда это была маленькая шахта с поселком, расположенным в степи, рядом с большим и богатым селом Марьинка. Неподалеку находилось село Григорьевка, а еще ближе к рудникам – большое село Кременная. Назвался груздем – полезай в кузов! Раз избрали секретарем укома, я должен был давать универсальные руководящие указания. Так я стал человеком, облеченным ответственностью и за состояние сельского хозяйства в уезде, и за добычу угля рудниками, и за деятельность Красногоровского завода керамических изделий. В Донбассе это был тогда единственный завод, вырабатывавший огнеупорный кирпич для облицовки доменных и мартеновских печей. Мои функции заключались не в обеспечении производства сельскохозяйственных продуктов, а в выколачивании этих продуктов из крестьянских дворов.

В 1926 году на партийной окружной конференции меня избрали заведующим орготделом окружного партийного комитета. Организационная структура была такой: заведующий орготделом являлся заместителем первого секретаря. Единственным секретарем в окружкоме был тогда Моисеенко. Позже мы с ним разошлись, не сработались. Он трагически кончил свою жизнь, будучи расстрелянным в результате произвола 30-х годов. Я убежден, что он был честным человеком. В окружкоме мы тоже занимались сельским хозяйством. Оно тогда поднималось, как на дрожжах. Стимулятором послужила ленинская политика нэпа, ставшая двигателем частной инициативы. В результате сельское хозяйство быстро восстановилось до дореволюционного уровня, а кое в чем его превзошло. Продуктов в 1925 году у нас было сколько угодно и по дешевке. После 22-го года с голодом и людоедством теперь настало изобилие продуктов. Это было просто чудо! В селе Марьинка в начале весенней кампании 1922 года я проводил собрания и видел, в каком состоянии были тогда крестьяне. Они буквально шатались от ветра, не приходили, а приползали на собрания. Когда же я приехал туда секретарем райкома, их было трудно узнать. Просто чудо, как поднялись люди.

Зажиточным людям дали возможность применять наемную рабочую силу. Кулаки этим воспользовались, они получили в аренду сельскохозяйственные предприятия, мельницы. Одним словом, была предоставлена довольно большая свобода для инициативы экономического порядка, и сельское хозяйство очень быстро восстановилось. Оно полностью обеспечивало все потребности рынка. Главная наша задача теперь заключалась в соревновании с частником. Надо было обеспечить Марьинский кооператив продуктами и добиться, чтобы он лучше обслуживал население, больше продавал.

В то время председателем рабочего кооператива был Косинский Ваня, замечательный товарищ. Мы его называли «партизан». Я всегда его теребил. Как только приходил к нему, он встречал меня словами: «Опять пришел ругаться?»

Я шел к нему через базар и видел, как частник торгует мясом, и чем торгуют на наших лотках. Частник нас всегда прижимал. Он торговал лучше: лучше разделывал мясо, более привлекательно, а цена была единая, пятнадцать копеек за фунт. Та же, которая в этом районе была до войны. Частник другой раз маневрировал, продавал по четырнадцать или четырнадцать с половиной копейки.

При нэпе появилось и много соблазнов. Нэп оказывал разлагающее влияние на партийных и хозяйственных работников. Соприкасаясь с нэпманами, некоторые руководители опускались, несмотря на то, что тогда были большие строгости.

Потом, когда я работал на следующих партийных должностях в Харькове и Киеве, мы занимались сельским хозяйством сугубо директивно, тонкостей его не понимали. Как бывший рабочий, я знал свое слесарное дело, немного разбирался в металлургии, особенно в производстве кокса. Но мы обязаны были вникать в сельское хозяйство, чтобы кормить города и армию. Помещичьи хозяйства к тому времени в основном растащили, скот порезали, а помещения или разобрали по кирпичику, или использовали под детские дома для беспризорных детей, кое-где разместились коммуны. Помещичью землю делили между крестьянами. Я считаю правильным, что Ленин использовал программу эсеров, вырвал у них главный козырь, который притягивал крестьян к эсеровской партии – раздел земли.

Сельскохозяйственное производство шло само по себе, стимулятором оставался нэп. Колхозов тогда не было, существовали тозы, а также коммуны, но единицами. В Петровско-Марьинском уезде, кажется, имелась всего одна коммуна в большом селе Максимилиановке. Коммуна была хорошей. Председателем ее был Колосс. И действительно человек огромного роста, по профессии портной. Очень уважаемый человек. Заместителем у него был человек по фамилии Гомля, очень интересный, умный крестьянин-хлебопашец. Коммуна была хорошая, работали дружно, но на тех же примитивных средствах производства, которые тогда господствовали в сельском хозяйстве. Не знаю, какова была производственная направленность этой коммуны, но жили они подачками от государства. Туда собралась беднота, многие были безлошадными, и производственный уровень оставался невысоким.

Коммуна и себя не обеспечивала продуктами.

В годы нэпа мы даже экспортировали пшеницу. Помню, в 29-м году, когда я работал в Киеве, рынок обеспечивался сполна без всяких трудностей и хлебом, и мясом, и овощами, и другими продуктами.

Из Киева я выпросился у первого секретаря Центрального Комитета Коммунистической партии Украины Косиора на учебу в Москву, в Промышленную академию. Для этого я вынужден был ехать в Харьков на личную встречу с товарищем Косиором. Центральный Комитет удовлетворил мою просьбу. В 1929-м, в начале учебного года, я получил путевку, прибыл в Москву. Промышленная академия тогда размещалась на Ново-Басманной улице, а общежитие – у Покровских ворот, в доме номер 40. Весь мой краткий послужной список говорит о том, что к сельскому хозяйству я имел очень малое отношение, главным образом как потребитель. После проведения сплошной коллективизации и «сталинской победы» в колхозном строительстве, то есть сплошного извращения ленинских положений, в стране наступило полуголодное, а в некоторых местах буквально голодное существование. Продуктов не было. Даже Москву мы не могли обеспечить. Что же случилось? Насильственная, палочная организация колхозов, проведенная Сталиным, провалилась. Через какой-то период времени он понял, что получилось, и выступил с письмом «Головокружение от успехов». Успехов, конечно, никаких не было, а был полный провал политики кооперирования крестьян сталинскими методами. Ленин понимал, что производственная кооперация – это единственный путь для крестьянина. Надо было делать так, как предлагал Ленин, а это забыли, хотя он выразился достаточно образно и доходчиво. Он сказал: если бы мы имели сто тысяч тракторов и кадры, умеющие управлять этими машинами, то крестьянин сказал бы, что он за коммунию.

Ленин разработал кооперативный план, но он считал возможным взяться за его проведение в жизнь только после того, как государство создаст материальную и организационную базу. Сталин – не ленинец, хотя называл себя ленинцем. К Ленину он относился очень и очень критически. Это я знаю. В последние годы жизни, когда Сталин утратил всякие сдерживающие центры, он в узком кругу допускал недозволительные выражения в адрес Ленина. Такой неразумный сталинский подход к мужикам, к деревне и привел к наступлению голода. Нельзя было достать ни картошки, ни овощей. А рабочие помнили старые царские времена, когда картошка и капуста (особенно для меня, рабочего Донбасса) были самыми дешевыми и доступными. И вдруг после революции эти продукты стали чем-то таким особым, что их нельзя было достать. Конечно, в Москву и другие крупные города их завозили, но тоже недостаточно. В государственных магазинах их не было. Крестьяне же не могли привозить собственные продукты, потому что ликвидировали частную торговлю. Рабочих и служащих, особенно таких крупнейших городов, как Москва и Ленинград, обрекли на жалкое существование.

Советское государство вынуждено было перейти на распределение, то есть ввести карточки. Фактически вернулись к старому военному времени, когда царила продразверстка. Собственно говоря, продналог продолжал существовать, но он стал понятием условным. Потребности государства в сельскохозяйственной продукции: хлебе, молоке, мясе и овощах, – превышали возможности колхозов. Вводилась система так называемого перевыполнения плана. Что это такое? В колхоз приезжал секретарь районного партийного комитета и определял, сколько граммов выдавать на трудодень колхознику, а все остальное – сдать. Не всегда руководители придерживались и этого принципа. Вводилась разверстка по районам и областям, обязывающая прежде всего выполнить план сдачи продукции государству. Это означало – сдать все, что произвели, а на трудодни не оставалось ничего. Крестьянин за свою работу ничего не получал, и он утрачивал всякий интерес к работе в колхозе, переходил на самообеспечение. Все, чем он мог распоряжаться, было то, что крестьянин вырастил и произвел на своем приусадебном участке.

В колхозе крестьянин на работу не выходил, не работал. А если и выходил, то на трудодни он ничего не получал. Коллективизация привела к столь печальным результатам не потому, что кулаки сопротивлялись организации колхозов. Главное, крестьянин не понимал массового перехода на иной метод хозяйствования – и середняк, и даже бедняк. Не было проведено соответствующей политической, материальной и технической подготовки. Правда, тогда мы все говорили, что если сложить вместе средства производства сельского хозяйства и объединиться в артель или колхоз, то будет выгода. Это правильно, но на одном этом далеко не уедешь. Дело не в том, чтобы сложить в кучу грабли, плужки и собрать в один двор лошадей. Надо было прежде всего подготовить организаторов колхозного производства: председателей колхозов, бригадиров, звеньевых. Я уж не говорю об агрономах, их тогда у нас было очень мало, а в колхозах их совсем не было. Сельское хозяйство пришло в упадок, и мы остались без хлеба, остались без сахара. Об этом в печати не писали, лишь при встрече со знакомыми я узнал, что на Украине армейские части выгоняются на прополку сахарной свеклы. Кто хоть немножко знаком с производством сахарной свеклы, знает, что после обработки солдатами посевов свеклы сахара не будет. Эта культура требует очень большого внимания, знания и умения. В конце концов, с большими шишками, набитыми в результате палочного метода организации колхозов, который использовал Сталин, что-то построили. Если взять нашу печать тех лет, то желающие найдут достаточно объективных материалов и сделают правильный вывод: колхозы создавались по принуждению. От этого страдали и расплачивались прежде всего крестьянин и потребитель. Не было никакой необходимости форсировать это дело. От этого мы только бы выиграли экономически, политически и в военном отношении.

Можно сравнить политику, которую проводил в сельском хозяйстве Сталин, и политику, которую проводил Ленин. Кончилась Гражданская война, выбросили интервентов и перешли к восстановлению хозяйства, разрушенного Первой мировой и Гражданской войнами. Ленин видел, что разграбленное сельское хозяйство, мелкое хозяйство, которое велось с помощью примитивных технических средств, поднять трудно. В результате неурожаев 1921–1922 годов в стране наступил голод, в Поволжье – страшный голод, это стало известно всему миру. Ленин согласился принять помощь со стороны западных государств. Возглавлял международный комитет помощи голодающим Нансен[879]. Я не знаю, что и из каких государств мы получали, но из Америки мы получали муку. Донбасс получал муку, смешанную с кукурузой. Качество неважное, но в те времена вопрос стоял не о качестве, а о возможности выжить. После этого Ленин пошел на такое, казалось бы, рискованное мероприятие, как нэп, то есть решил дать возможность частнику развивать инициативу, а капиталистическим кулацким элементам – пользоваться наемной рабочей силой. Была разрешена аренда: по нашим понятиям того времени, это было отступление. Ленин тогда подвергался большой критике, главным образом со стороны партийных лидеров, которые не понимали необходимости нэпа. Чудо произошло за какие-нибудь два-три года. Мы полностью стали удовлетворять свои потребности. Я знаю, что тогда было с селом в Донбассе и что сделал Ленин в результате своей разумной политики. К двадцать пятому году я окончил рабфак, и меня послали секретарем Петрово-Марьинского уездного партийного комитета. Я видел эти села в 22-м году, в начале посевной кампании и потом, осенью двадцать пятого. Это было чудо. Наступило полное изобилие и не только хлеба, но и овощей, мяса, птицы. Перед партийными органами встала другая проблема: как одолеть частника, как вести торговлю главным образом через кооперацию. Окружным партийным комитетам мы отчитывались в том, сколько продается мяса, сала и птицы на рынке через кооперацию и сколько – частными торговцами. Но частника не трогали. Было полное административное невмешательство. Шла борьба, но экономическая. Был выдвинут лозунг: «Учиться торговать!», то есть научиться у частника обеспечить всю цепочку: от производителя до потребителя. Мы хотели торговлю захватить в государственные руки, главным образом, с помощью кооперации.

На склоне лет я считаю, что идея колхозного производства, создания производственных сельскохозяйственных кооперативов, то есть то, что предложил Ленин, исключительно интересна и очень правильна, но проведение ее в жизнь осуществлялось варварскими руками. Поэтому много наломали дров, много погибло совершенно невинных людей, которые пошли бы за партией, пошли бы в колхозы и были бы хорошими колхозниками. Из-за особого склада характера, которым наделен Сталин, допущены извращения, в результате которых погибли сотни тысяч, а может быть, даже миллионы. Я затрудняюсь назвать цифру, потому что никакого настоящего учета не велось, а люди гибли тогда в очень большом количестве. И сейчас наши некоторые теоретики и литераторы занимают просталинскую позицию, рассматривали и сейчас, видимо, продолжают рассматривать этот процесс глазами Сталина. По их мнению, это был исторический перелом от мелкого частного капиталистического производства в деревне к крупному кооперативному, то есть социалистическому хозяйствованию. Такая ломка якобы неизбежно вызывает жертвы, которые были принесены на алтарь строительства социализма в деревне и исторически себя оправдывают. Это оправдание убийцы и извращение ленинской политики в деревне. К сожалению, так зафиксировано в нашей исторической и художественной литературе. Авторы продолжают освещать прошлый путь с тех же позиций.

Пожалуй, я слишком отклонился и могу завязнуть в истории колхозного движения. Это очень интересная тема, видимо, экономисты когда-нибудь объективно исследуют, как развивались события…

Когда в 1931 году я стал секретарем Бауманского, потом Краснопресненского райкомов партии в Москве, а с 32-го года вторым секретарем Московского горкома ВКП(б), то тоже занимался промышленностью и городским хозяйством, а не сельским. В тридцать пятом году меня избрали первым секретарем Мосгоркома и обкома партии. Вот здесь-то на мои плечи и свалилась ответственность за сельское хозяйство в Московской области.

Наша область имела небольшой удельный вес в производстве сельскохозяйственных продуктов. Уровень сельского хозяйства главным образом определялся тогда через производство зерна. Московская область производила зерна мало, как и сейчас производит его мизерное количество. Посевные площади в ней небольшие, урожаи тоже очень низкие. Правда, она давала много картофеля и овощей: капусты, свеклы, моркови, – но и этими видами сельхозпродуктов потребности столицы удовлетворялись не полностью. Обеспечение овощами зависело исключительно от инициативы местных властей: председателей горисполкомов, секретарей городских партийных комитетов. В зависимости от их организаторских способностей, от их инициативы города были обеспечены овощами или же жили впроголодь. Это я знаю по собственному опыту работы в Москве. В то время, к сожалению, уже морковка считалась деликатесом. Тремя видами овощей: капустой, картошкой, свеклой, – измерялся уровень обеспеченности овощами городов и промышленных районов.

Этот ассортимент, я считаю, связан с уровнем культуры производителя. Я вспоминаю времена, когда у нас работала потребительская кооперация. Я был тогда вторым секретарем Московского городского партийного комитета. Первым был Каганович. Бадаев[880] – председателем кооперации рабочей Москвы. Овощами и картофелем у нас занимался он. Его заместителем работал замечательный человек, товарищ Лукашов, очень достойный человек, очень энергичный человек, хороший организатор. Возможностей тогда имелось меньше, чем в послевоенные годы, но город без овощей не оставался. Сейчас у нас более организованное колхозное хозяйство. Имеются большие возможности и по производству овощей в закрытом грунте: в капитальных теплицах, под стеклом или в теплицах, утепленных, с искусственным подогревом, паром или биотопливом. Одним словом, возможности сейчас большие, как материальные, так и организационные.

Тогда мы ничего этого не имели. Овощи выращивали только в открытом грунте. Имели очень ограниченное количество парников на биотопливе.

В результате целенаправленной работы, проводимой товарищем Лукашовым, Москва очень хорошо обеспечивалась овощами и особенно картофелем. Картофель привозили из Белоруссии, из Рязани, Орла и Брянска (Брянск тогда входил в состав Орловской области), картофель там был очень хороший. Лукашов приезжал и на Украину, где целые районы выращивали овощи по его заказу. Полтава выращивала морковку, соленые огурцы мы заказывали в Нежине и так далее. Овощи, даже в то время, мы получали нужного качества и нужного ассортимента, подчеркиваю, по заказу Московской кооперации. К сожалению, мы постоянно жили за счет «компании», затрат больших усилий. Это говорит о том, что систематической организованной работы в производстве овощей и их хранении, как это делается на Западе, у нас не было. Да и сейчас, по сведениям, которыми я располагаю, из бесед с людьми, мы не имеем самого необходимого.

Когда в начале 38-го я был откомандирован на работу на Украину, то там мне пришлось уделять гораздо больше внимания сельскому хозяйству. Сталин меня специально предупредил, чтобы я придерживал свою слабость и не столь тянулся к рудникам и заводам, а побольше занялся сельским хозяйством.

Украина в этом смысле находилась на особом положении как житница, дававшая стране зерно и сахар. Ее удельный вес в обеспечении страны продуктами питания был очень большим. Все земли на Украине давно освоены. Люди, приезжавшие из России, увидев, в каких условиях живут украинцы, где многие села не имеют выпасов для скота и крестьяне выпасают собственных коров на веревке и по межам, очень удивлялись. В РСФСР имелись большие луга, леса и широкие возможности для содержания личного скота.

В 1938 году коллективизация осталась в прошлом, но практически требовалось внимание к сельскому хозяйству не меньше, а больше, чем во времена, когда колхозов еще не было. К началу Великой Отечественной войны сельское хозяйство окрепло, деревня стала получать в большем количестве трактора и другую технику, хотя и не в тех размерах, которые требовались для правильной организации сельскохозяйственного производства. Украина по-прежнему поставляла стране пшеницу и другие продукты питания: мясо, молоко, сахар. Производила она также овощи и технические культуры – лен и коноплю. Когда для авиации потребовалось касторовое масло, стали выращивать касторник, то есть клещевину. На Украине я впервые встретился со словом «рицин» и познакомился со способом выращивания рицинки, как называют украинцы клещевину.

Хлеба мы тогда производили больше, чем потребляли. Помню частые звонки из Москвы от наркома финансов Зверева[881] в связи с тем, что пополнение денежного сундука страны зависело и от продажи хлебных продуктов, особенно сдобы. Она продавалась по повышенным ценам, а это определяло поступление денежных средств. Зверев требовал от нас расширить изготовление сдобных хлебобулочных изделий.

Многое зависело от погоды. Резервов у нас почти не имелось. Мы не могли их создавать из-за большой потребности страны в валюте. Если накапливалось какое-то количество хлеба, его сейчас же выбрасывали на европейский рынок, а потом валюту тратили на закупку промышленного оборудования. Проводился курс на индустриализацию, а мы далеко не все могли выпускать сами. Поэтому всячески изыскивали, что можно продать за границей, чтобы получить взамен валюту. Продавали главным образом сельскохозяйственные продукты, так как наши промышленные изделия были невысокого качества и не интересовали капиталистический рынок, что вполне понятно: мы только еще учились настоящему делу и «выезжали» на продаже сельскохозяйственных продуктов за счет «втягивания животов» и «подтягивания ремней». Вплоть до 35-го года это и не скрывалось, а иной раз руководство даже с некоторой гордостью заявляло, что мы ведем скромную жизнь во имя светлого будущего и ради победы социализма сознательно идем на жертвы.

Надвинулась война. Наш народ не забыл голод, который он пережил во время войны и после нее. На Украине, только что освободившейся от оккупации, были развалены и промышленность, и сельское хозяйство. Республика понесла огромные людские потери, лишившись самых трудоспособных кадров, имевших знания и опыт. Все приходилось воссоздавать заново. Это было необычайно тяжелое время: нищета, карточки, голод, запредельные цены.

Трудно себе представить, как наш народ выжил. Но выжил! Да еще и работал с энтузиазмом.

Катастрофически тяжелым сложился 1947 год. Сорок шестой год выдался на Украине крайне засушливым, особенно на юге. Не было дождей, а хозяйство разорено войной, колхозники были лишены и техники, и живой тягловой силы. Немцы разрушили машинно-тракторные станции, а лошадей забрала война. До войны лошадей было не так много, к тому времени хозяйство уже базировалось на механической тяге. Если бы была тяга, то и при неблагоприятных климатических условиях все-таки можно было бы получить сносный урожай. А так… План дали непосильный. Несмотря на мою борьбу и старания доказать это Сталину, он в грубой форме потребовал выполнения. Этому имеются доказательства. Я писал специальную записку, в которой объяснял сложившиеся условия и невозможность выполнить план. Сталин потребовал сделать все, чтобы план был выполнен. Предприняли все – план выполнили. Выполнить его было невозможно, но хлеб забрали, забрали весь, как говорилось в «первой заповеди» «отца и благодетеля народа».

В зиму с 1946/47 год в отдельных районах, в том числе даже в Киевской области, имелись случаи людоедства. Я уж не говорю о южных областях, Одесской и Херсонской, где создались тяжелейшие условия. Когда наступила весна и надо было проводить посевную, у нас никаких семян не было. Тогда их только начали завозить. Завозили пшеницу из тех районов, где она имелась. Никаких паспортов, никакого районирования. Научно обоснованного подхода не было и быть не могло. Приходилось принимать экстренные меры для спасения людей. Занимался этим и я как первый секретарь ЦК КП(б)У.

На местах, в республиках парторганизации чувствовали себя чуть посвободнее, чем в Москве и Ленинграде, если принимать во внимание те «антинормы» партийной жизни, которые установил Сталин. У нас собирались областные партконференции и съезды КП(б)У, регулярно проводились выборы в парторганизациях, более или менее соблюдался партийный устав. В Москве не только пленумы ЦК, но даже заседания Политбюро заменили так называемые обеды у Сталина, во время которых решались все вопросы.

Однако в начале 47-го года Сталин объявил о созыве пленума ЦК ВКП(б) на тему «О подъеме сельского хозяйства» и предложил мне сделать заглавный доклад[882]. «Доклад поручим Хрущеву», – сказал он, когда члены Политбюро собрались обедать у него на ближней даче. Я буквально взмолился, прося не поручать мне доклад. Сталин возмутился отказом: «Товарищ Сталин, поймите меня, – убеждал я, – не могу я сделать такого доклада, я знаю более или менее сельское хозяйство Украины, но совершенно не знаю сельского хозяйства Российской Федерации, Белоруссии и Закавказья, не говоря уже об азиатских республиках. Какой же я докладчик? Я стану пересказывать то, что в мой доклад сунут чиновники. Говорить о вещах, которые я не прочувствовал, не могу. Перед залом появится чтец-декламатор, а не докладчик по актуальным вопросам, о которых нужно доложить с умом, заострить внимание на главном, для чего надо понимать это главное. Прошу освободить меня от доклада». «Ну, что же, – буркнул он, – можно поручить доклад Маленкову (он тогда в составе ЦК занимался вопросами сельского хозяйства), но ведь он толком даже сельскохозяйственных терминов не знает», – размышлял вслух Сталин. Так при всех и сказал, Маленков потом долго переживал это. Но Сталин правильно сказал: Маленков, действительно, в сельском хозяйстве не разбирался. «Давайте поручим доклад Андрею Андреевичу Андрееву», – решил Сталин.

Я считал, что Андреев как прежний нарком земледелия, конечно, может сделать такой доклад. Еще на XVI съезде партии в 30-м году он блеснул знанием деревенских дел, и с того времени о нем сложилось соответствующее мнение.

Доклад всегда можно сделать, только какой? Привлекли Министерство сельского хозяйства, научно-исследовательские институты, Сельскохозяйственную академию, сельхозотдел ЦК. Они подготовили материалы. Одним словом, надергали цифры, факты – и доклад был написан.

Пленум созвали в феврале. Андреев делал доклад как член Политбюро. Я сидел в Президиуме рядом со Сталиным и внимательно слушал докладчика. Андреев и его помощники, не поднимая новых проблем, хорошо обработали официальный материал, и он последовательно и логично изложил его пленуму (заседание проходило в Малом Кремлевском (Свердловском) зале). В перерыве Сталин обратился ко мне: «Какое ваше мнение о докладе?» – спросил он, как всегда, резко.

Я ответил: «Хорошее». «Я вас толком спрашиваю, какого вы мнения о докладе?» – начал он сердиться. Я опять ответил формально. «Но вы же совершенно не реагировали на него, я следил за вами», – давил на меня Сталин. Пришлось расширить ответ: «В докладе все сказано правильно, только ничего нового. Поставленные в нем вопросы известны». Я больше не мог уходить от честного ответа. Сталин отреагировал нервно. Видимо, и сам пришел к такому же мнению. Андреев, больной, полуглухой, отставал от активной жизни, хотя оставался, в принципе, подготовленным к работе и умным человеком. Да и вряд ли в тех условиях Андрей Андреевич мог сделать хороший доклад.

Я считаю, что Андрей Андреевич из всех руководителей знал сельское хозяйство лучше других. Я отдавал ему должное, хотя и не во всем с ним соглашался. Например, по организационным колхозным вопросам. Он тогда стоял за звено, даже в зерновом хозяйстве. Работа звена отрицала технику, она базировалась на граблях, плуге, то есть на примитивных средствах производства. Это был уже пройденный этап. Вопрос был острый, вызывал большие споры. Сталин и Молотов колебались, кого поддержать: Андреева или меня.

– Для Украины, видимо, лучше бригада… А для мелких хозяйств, таких, как мы имеем в Московской области, Белоруссии и других, звено предпочтительнее, – помню, сказал мне Сталин.

– Да, видимо, так, – согласился я с ним. – Только пусть нас не «поджаривает» печать за то, что мы делаем ставку на бригаду в зерновом хозяйстве, а звено оставляем только в пропашных культурах.

Сахарная культура и другие пропашные как более трудоемкие культуры обрабатывались вручную. Поэтому там себя звенья оправдывали. Разница заключалась в количестве людей. Звено состояло из пяти – семи человек, а бригады насчитывали, в зависимости от размеров колхоза, от полутора до трех десятков человек. Бригада имела в своем распоряжении более современные орудия сельскохозяйственного производства.

Несмотря на опалу, в которую я попал перед пленумом 1947 года, где докладывал Андреев, за свое обращение к Сталину с просьбой оставить Украине часть урожая, не обрекать людей на голодную смерть, меня включили в комиссию по подготовке решения пленума. Я там настаивал на том, чтобы в решении было записано, что в первую голову надо засыпать семена, то есть создавать семенное хозяйство в каждом колхозе. Я не мог прямо предложить отменить «первую заповедь», но пытался убедить: параллельно со сдачей государству засчитывать семена в план.

Мое предложение встретило большое негодование, не сопротивление, а именно негодование Сталина. Председателем комиссии был Маленков. У меня с ним сложились очень хорошие отношения. Я уехал на Украину, когда еще не закончилось редактирование резолюции, но в основном она была обсуждена. Маленков позвонил мне в Киев.

– Докладывать товарищу Сталину о том, что ты настаиваешь на отмене «первой заповеди», – спросил он, – или ты согласишься со всей комиссией?

– Прошу доложить товарищу Сталину мое мнение, – попросил я, хотя знал, что он против. Мое мнение было доложено, но резолюцию приняли в сталинском духе. Когда я приехал в Москву, Сталин выразил большое недовольство моей позицией, но я повторил свои доводы.

Это была борьба за элементарные условия, обеспечивающие возможность ведения сельского хозяйства, прежде всего за районированные, местные семена. Местные не всегда бывают лучшими, я это понимаю, но если люди меняют местные семена на семена из других районов, они это делают только убедившись, что те лучше. Действительно, наука требует, а практика подтверждает, что в условиях развитого семенного хозяйства надо производить обмен семян, тем самым будем подниматься все выше и выше по ступенькам в создании хорошего селекционного семенного материала. Это все известно, но ни районирования, ни семенного хозяйства тогда не было, оно находилось в зачаточном состоянии. Бюрократ сразу же сможет найти факты, которыми начнет опровергать доводы Хрущева. Докажет, что даже в те времена имелось какое-то семенное хозяйство, были такие-то семена…

Это все верно, но все пребывало в зачаточном состоянии. Настоящей системы выращивания семян не было, и сейчас такая система, к сожалению, не создана.

После пленума мы ощущали тот же недостаток в сельскохозяйственных продуктах, хотя промышленность восстанавливалась бурными темпами. Народ работал с исключительным прилежанием, но что можно было поделать в деревне, где не хватало ни техники, ни рабочих рук? Да и средства вкладывались преимущественно в развитие индустрии. Максимальное количество зерна, заготавливаемое в то время у нас в стране, составляло 2,2 миллиарда, обычно же собирали миллиард восемьсот пудов. Сталин придерживался старого порядка, исчисляя заготовки зерна не в тоннах, а в дореволюционных пудах. Мы все привыкли к этому исчислению, конкретнее представляли себе величины и легче сравнивали полученное с прошлыми годами. Расходовали мы, в том числе и на прокорм, столько же, миллиард восемьсот – два миллиарда пудов. Хотя хлебом мы себя постепенно обеспечили, но резервов по-прежнему не оставалось. А без них жить нельзя. Сельскохозяйственное производство – капризная отрасль. Природа каждый год вносит свои поправки, то позволяя чуть-чуть поднакопить зерна, то создавая такие трудности, что приходится нормировать хлеб. Вертелись, как белка в колесе.

Почему, имея столь необъятные просторы, Советский Союз ощущал недостаток в сельскохозяйственных продуктах? У нас имелось мало машин и совсем мало минеральных удобрений, к тому же последние были невысокого качества, с бедным содержанием полезных веществ. Порой они содержали лишь десять процентов необходимого, а остальное являлось балластом. В тоннах их производится много, а пользы от них – на грош. И даже то минимальное количество минеральных удобрений, которое завозилось на железнодорожные станции для колхозов и совхозов, сгружалось под открытым небом, под откосами железнодорожных путей. Нередко удобрения лежали там по два-три года, часть их погибала. Мальчишки зимой катались по ним на санках, как с горок. Удобрения затвердевали и превращались в камень. Даже если бы их захотели использовать, то потребовалось бы приступить в этих кучах к их разработке заново. Полезные же вещества вообще вымылись из них дождями. Такое отношение к удобрениям свидетельствует о тогдашней низкой культуре земледелия. И колхозники, и руководители больше ценили навоз и не хотели тратить усилия на завоз минеральных удобрений. Только отдельные передовые колхозы и совхозы умели пользоваться и завозили их себе больше, чем положено. Там получались хорошие урожаи. Иное отношение к минеральным удобрениям в колхозах, которые занимались производством технического сырья – льна, конопли, хлопка. Там крестьяне не только ценили минеральные удобрения, но и боролись за их поставки.

К 1953 году Украина производила товарного зерна для государства примерно 500 миллионов пудов. Черниговская область, граничащая с Белоруссией и Россией, заготавливала примерно 19 миллионов пудов, а вся Белоруссия, имея в несколько раз большую площадь под зерновыми, заготавливала 15 миллионов пудов зерна. В целом же у нас оставались очень низкие урожаи по сравнению с западноевропейскими. Издавна в стране существовала возможность расширения посевных площадей за счет распашки целинных земель, но этого не делалось, не знаю, почему. Сталин был категорически против, запрещая производить дополнительную распашку земель и вводить их в севооборот. Возможно, он хотел сосредоточить внимание на культуре земледелия, получив увеличение производства зерна за счет роста урожайности, более интенсивного ведения хозяйства. Это правильный путь, но сложный, трудоемкий, а по времени – длительный. Необходимых знаний должны набраться и агрономы, и зоотехники, и крестьяне, научившись применять передовые методы на практике. С другой стороны, требуются иная техника и много минеральных удобрений. Одними же речами, приказами и постановлениями нельзя добиться повышения урожайности. Если нет материальной базы и необходимых знаний, то ждать повышения урожайности придется очень долго. Но Сталин не понимал и не хотел понять, что для перехода от экстенсивной формы ведения сельского хозяйства на интенсивную одного желания мало.

Он считал, что достаточно создать дефицит земли, и крестьяне начнут искать выход, создадут условия, при которых с той же земли будут получать больше сельскохозяйственных продуктов.

Умер в 53-м году Сталин. Новое руководство страны перераспределило внутри себя обязанности. Мне поручили заниматься сельскохозяйственным производством. К тому времени я уже пользовался соответствующим признанием, поскольку на Украине работа колхозов и совхозов была организована лучше, чем в других местах. Хочу оговориться. Я вовсе не приписываю это моему руководству, многое объясняется историческими причинами. На Украине культура земледелия выше, чем в других районах страны, и там было легче руководить, потому что народ уже накопил знания и опыт. Кроме того, Украина обладает хорошими климатическими условиями и черноземом. Правда, недостаток осадков порой наносил большой ущерб. Все мы зависели от дождя. Если судить по урожаям, то на юге в какой-то один год можно прослыть гением, а на следующий год оказаться круглым дураком. При дождях там получали по 30 центнеров пшеницы с гектара, что тогда считалось у нас высоким показателем. Если осенью или в апреле озимые подсушит, будет по пять – десять центнеров. Так мы были зависимы от климатических условий. Только если очень хорошо обрабатывать землю, можно добиться меньших колебаний в урожайности.

Промышленность работала более организованно, чем сельское хозяйство. Ее руководство и рабочие были лучше подготовлены, а заводские машины отвечали требованиям времени. Но сельское хозяйство очень хромало. Мы вынуждены были мобилизовать любые возможности для повышения производства зерна, мяса, молока, шерсти, сахарной свеклы. С техническими культурами, правда, дела обстояли не столь трагически. Хотя наша урожайность сахарной свеклы (по 150 центнеров с гектара) была низка по сравнению с чешской и польской: в Чехословакии до 350, а в Польше не меньше 250 центнеров с гектара. Продуктивность молочного скота оставалась у нас сверхнизкой. Я уже не говорю о жирности молока, которая в среднем достигала лишь трех процентов, а удои – по 1100 литров на корову. Несопоставимая цифра по сравнению с голландскими или датскими показателями.

Урожаи картофеля мы тоже получали плохие. Эта культура хорошо реагирует на обработку почвы и правильную постановку семенного дела. В Московской области имели в среднем по 60 центнеров с гектара: немыслимо низкий урожай для картофеля! Это говорит и о запущенности хозяйства, и о плохой организации производства. В дореволюционное время крестьяне Курской, Орловской и Черниговской губерний получали гораздо более высокие урожаи, а картофель там был отличным по вкусовым качествам и по размеру клубней. Подобное положение с картофелем объяснялось также падением трудовой дисциплины в связи с отсутствием крестьянской заинтересованности, особенно низкими ценами на него. Сталин приказал платить колхозам 3 копейки за каждый сданный государству килограмм. Стоимость подвоза на заготовительные пункты и то обходилась дороже. Затраты труда на картофель не оправдывались, пропадала всякая заинтересованность, когда колхозник на трудодень получал копейку. Тогда в деревне говорили: «Работаю за палочку». Палочку поставят в ведомости, то есть отработал трудодень, получи копейку. Некоторые колхозы, а таких было немало, вообще ничего на трудодни не давали. И крестьяне старались избежать работы в колхозе, живя за счет произведенного на приусадебных участках или добывая средства жалкого существования какими-то другими способами.

Пришлось пересмотреть цены и изменить систему заготовок. В совхозах рабочие еще имели какие-то гарантированные ставки, а в колхозах распределение велось по трудодням. Правда, у нас тогда имелись ограниченные возможности, мы были бедны. Но главное заключалось в том, что Сталин приучил нас смотреть на крестьян без уважения, как на быдло, не ценя крестьян и их труд. Он знал только одно средство работы с деревней – нажим, выколачивание сельскохозяйственных продуктов. Цены на них устанавливались ниже их себестоимости. Очень мало было тогда колхозов, которые в результате более высокой культуры ведения сельского хозяйства могли как-то себя обеспечить. Абсолютное их большинство влачило убогое существование.

Картофель – трудоемкий продукт. До того, как мы ввели квадратно-гнездовой способ его посева и обработки полей трактором в двух направлениях, он требовал много ручного труда. С нововведениями производство картофеля увеличилось, затраты труда сократились, но цена, по которой он заготавливался, продолжала оставаться 3 копейки за килограмм. После смерти Сталина мы пересмотрели закупочные цены на картофель и овощи. Правда, даже новые цены тоже не очень-то стимулировали производство. Но они хотя бы улучшили экономическое положение тех колхозов, которые вели производство на более приличном уровне. Толковые руководители, знающие дело, могли теперь получать более высокие доходы.

О целине

Я хотел бы вспомнить о большой работе, проведенной в то время, когда я находился в составе руководства страной. Это целинные земли[883]. Целинные земли – целая эпопея. Мне всегда радостно о ней вспоминать. Приезжая на целинные земли, я объезжал Казахстан, оренбургские и алтайские степи, хозяйства в Красноярском крае. Целинные земли Казахстана производили потрясающее впечатление. Это горы пшеницы и, нужно сказать, хорошей пшеницы.

Начну сначала. Встал вопрос об увеличении производства зерна. Без этого мы не могли двигаться дальше, мы не обеспечивали себя зерном. Вот тогда и возник вопрос о целинных землях. Я об этом задумался еще в 53-м году, после смерти Сталина, когда новое руководство приняло на свои плечи все заботы о стране. При Сталине мы с трудом сводили концы с концами, хлеба не хватало, надо было искать выход. Я не знаю, почему, но Сталин запрещал распахивать новые земли. Я уже останавливался на этом. После войны, в сравнении с довоенным периодом, у нас сократились посевные площади за счет земель, выпавших из севооборота в результате военных действий. Люди ушли на войну, не хватало работников, не было инвентаря, тракторов, лошадей. Выпали довольно большие площади, особенно в областях Ленинградской, Калининской, Московской и в Белоруссии. Они заросли кустарником, и их уже было трудно распахать. Мы стали искать новые возможности увеличения производства сельскохозяйственных продуктов, прежде всего зерна[884]. Наметился единственный выход – ввод дополнительных площадей в севооборот через поднятие целинных и залежных земель. Таких земель у нас обнаружилось очень много, да и сейчас они еще остались. Правда, теперь остались в основном земли, заросшие кустарником или заболоченные, которые могут быть введены в севооборот только после мелиорации.

Президиум Центрального Комитета поручил мне наблюдать за сельским хозяйством. На первом же пленуме ЦК КПСС после смерти Сталина товарищи предложили мне сделать доклад по сельскому хозяйству. Особенно на меня нажимал Маленков. Но я пока был не подготовлен к тому и отказался: ответил, что не хочу выступать без конкретных предложений, которые нужно подкрепить убедительными доводами. Просто неприлично выступать перед собравшимися по такому важному вопросу, каким является производство сельскохозяйственных продуктов, без серьезной подготовки. Тогда условились, что в сентябре этого же года я выступлю с докладом на специальном пленуме[885], посвященном сельскохозяйственным вопросам. Этот сентябрьский пленум долгое время считали у нас поворотным пунктом в развитии сельскохозяйственного производства[886]. К тому времени мы уже отменили «первую заповедь», и теперь каждое хозяйство могло заготавливать семена для себя.

Тогда же решили вопрос о приусадебных участках, освободив от налога колхозников, имевших фруктовые деревья. Сталин придумал закон, по которому каждое фруктовое дерево на приусадебном участке облагалось налогом. Я рассказывал Сталину, как, посетив свою деревню, заехал к двоюродной сестре в село Дубовицы. Она сказала, что осенью вырубит свои яблони. Перед ее окном стояли очень хорошие яблони. «Замечательные деревья», – пожалел я. «Да, – ответила она, – но я плачу высокий налог, а мальчишки все равно срывают яблоки. Осенью все срублю». Сталин носился с идеей обязать каждого колхозника посадить какое-то количество фруктовых деревьев. А тут даже плодоносящие деревья собираются вырубать. Он на меня очень зло посмотрел, но ничего не ответил. Конечно, и налог не отменил. Сталин рассматривал и колхозы, и приусадебные участки как место, где можно с крестьян стричь шерсть, как с баранов. Мол, новая отрастет. Мы, отменив этот налог, как бы открыли шлюз. Затем вообще сняли все налоги с приусадебных участков и отменили с них обязательные поставки продукции[887]. Раньше владельцы приусадебных участков поставляли государству молоко, яйца, мясо и прочее.

Однажды, когда мы с Маленковым отдыхали в Крыму, я предложил ему поехать в крымские колхозы, но не в виноградные Южного морского берега, а в степные, где и зерно производят, и сады выращивают. Он согласился. Мы приехали в какой-то колхоз, побеседовали. Один колхозник стал хвалить упомянутые решения пленума ЦК, но потом сказал так: «Запоздали вы со своим решением, вот если бы вы его пораньше приняли». «А в чем дело?» – не понял я. «Да перед самым пленумом я вырубил все свои фруктовые деревья на приусадебном участке. Тогда нас налог душил. Теперь налог сняли, был бы мне доход. Ладно, посажу новые». Он говорил о персиковых деревьях, очень выгодных.

После пленума я принимал секретарей местных партийных комитетов. Поговорил и с казахами, с секретарями обкомов. От них я узнал, что в республике имеются большие резервы по распашке земель. Земли хорошие. В некоторые удачные в климатическом отношении годы они получали по 20, а то и 30 центнеров пшеницы с гектара. И таких земель у них было очень много. Конкретно они назвать не могли, потому что эти земли не обмеряны. Тогда я поговорил с секретарем Центрального Комитета компартии Казахстана Шаяхметовым[888]. В ЦК он пришел из органов внутренних дел. Сам казах, он, безусловно, знал свой родной край. Я допытывался: какое количество земель находится в распашке? Какие площади пригодны под распашку, но не распахиваются? Какие там снимают урожаи? Каковы перспективные возможности земель, которые могут быть распаханы? Из беседы с ним я понял, что он со мной говорил неискренне, занижал возможности и доказывал, что земель, пригодных к распашке, там очень мало или даже совсем нет: все уже распахано, перспективы отсутствуют. Какие-то площади распахать можно, но не столько, сколько стране нужно. Не помню, на какой цифре он остановился: что-то в пределах трех миллионов гектаров. Конечно, это тоже большая площадь, но не та, которая нам требовалась. Однако я и ей был рад. Если ее засеять пшеницей и получить по пять центнеров с гектара, то это полтора миллиона тонн товарного хлеба. Если даже один миллион тонн соберем, это составит примерно 60 миллионов пудов. По тем временам довольно ощутимая прибавка в закрома.

Я больше полагался на мнение секретарей обкомов и критически отнесся к его мнению. Не потому, что я знал, что Шаяхметов по существу не прав. Нам позарез требовалось расширить пахотные земли, и я искал к тому возможности. А секретари обкомов именно эту возможность мне подсказали. Я больше полагался на них, они детальнее знали состояние дел и убедили меня в том, что такая возможность в Казахстане имеется. Конечно, существовал определенный риск. Урожай в Казахстане особенно зависит от метеорологических условий, как от зимних осадков в виде снега, так и от летних в виде дождя. В большей же степени он зависит там от летних осадков. Но риск этот оправдан, потери от засухи компенсируются зерном, получаемым в благоприятные годы.

Затем работники Министерства сельского хозяйства и Госплана представили сведения о наших возможностях в других районах страны. На Алтае, в Оренбургской области, иных регионах имелись большие площади, занятые под пастбища, которые никогда не распахивались. Был подготовлен цифровой материал, который подавал надежды. На сентябрьском пленуме встал вопрос не только о целинных землях. Тогда же решали проблемы заготовок, цен, другие актуальные для села вопросы. После смерти Сталина люди получили возможность свободнее высказывать свои мнения, стало легче изыскивать возможности экономического стимулирования производства. И мы договорились об увеличении оплаты труда в сельском хозяйстве, чтобы материально заинтересовать людей.

Вскоре после этого пленума приняли решение о первом этапе освоения целинных земель, сначала до восьми миллионов гектаров. Эту цифру мы изыскали с помощью секретарей обкомов партии, хотя Шаяхметов продолжал отстаивать меньшую цифру. Я потом проанализировал его позицию и понял, что он знал о всех возможностях Казахстана. Почему же секретари обкомов заняли другую позицию? У меня сложилось впечатление, что здесь имели место политические, точнее, националистические мотивы. Шаяхметов понимал, что если увеличить площади под зерно, то обработать их казахи сами не смогут. В Казахстане жило много людей других национальностей, главным образом украинцев и русских. Он понимал, и никто этого и не скрывал, что придется звать на помощь добровольцев, желающих поехать на освоение целинных земель. Мы-то были уверены, что их найдется нужное количество, а он этого вовсе не хотел, ибо тогда еще сильнее снизится удельный вес коренного населения в Казахстане. Секретари же обкомов, как коммунисты, смотрели на этот вопрос с более правильных позиций, не отрывая интересов казахского народа от интересов всех советских людей.

Когда началось освоение целины, пришлось Шаяхметова заменить. Пленум ЦК Компартии Казахстана выдвинул на его место в 1954 году Пономаренко[889], который имел большой опыт государственно-партийной работы в Белоруссии и в масштабе всей страны. Пономаренко не только хорошо знал сельское хозяйство, но и имел также широкий политический кругозор. Вторым секретарем ЦК КП Казахстана выдвинули Брежнева[890], раньше работавшего секретарем ЦК Коммунистической партии Молдавии. Так мы укрепили руководство Казахстана, исходя из того, что там предстоит большая работа. Нужно было выдвинуть людей, обладавших соответствующими размахом и подготовкой. Ведь Казахстан – очень большая республика. Впрочем, его возможности и сейчас далеко не исчерпаны.

Встал вопрос, каким способом привлечь людей на целинные земли? Имелся опыт столыпинского правительства при царе. Оно тоже занималось заселением свободных сибирских и казахских земель. Переселенцы получали льготы по налогам, а переезжали за свой счет. В наше время об этом не было даже речи, людей поднять с семьями невозможно, тем более за свой счет. Земля давно потеряла ценность в глазах крестьян. Собственность на нее отменили, земля превратилась в национальное достояние. Естественно, люди за свой счет не поедут ни на какие земли. Сняться с обжитого, оставить погосты и уехать неизвестно куда? Мы таких надежд на крестьян не питали, считая, что это нереально. Переселение за счет средств государства было единственной возможностью.

Следующий вопрос: какие хозяйства организовывать на целине? Колхозы или совхозы? На первых порах мы хотели и того, и другого. Позже остановились на совхозах как более прогрессивной системе, чем колхозы, поддающейся бо́льшему влиянию государства. Да и производство зерна там в несколько раз дешевле, чем в колхозах. Но об этом мы в деталях подумали позже, а тогда только приступали к освоению целинных земель. На первом плане пока стояли колхозы, мы стали организовывать новые и расширять те, которые уже имелись там, пополняя их состав за счет приезжих работников. Однако самый основной вопрос заключался в том, через сколько лет освоенные земли дадут желанный результат. Ответ на него означал: призывать ли туда людей немедленно, с 1954 года, или же начинать освоение земель с постройки жилья и прочего. Конечно, сначала следовало бы создать нормальные условия жизни, а потом приступать к переселению людей, создав им все необходимое. Но кто будет строить? Там же никого нет. Значит, надо мобилизовать строительных рабочих. А зерно нужно немедленно. Мы попали в заколдованный круг.

«Товарищи, давайте обратимся с призывом к советской молодежи, к комсомолу, – предложил я. – Пусть возьмутся за освоение новых земель[891]. Попросим их сознательно отнестись к потребностям страны. Я убежден, что мы встретим горячий отклик и поднимем сотни тысяч людей. Вспомним былые времена, когда люди вынуждены были жить не только в палатках, а и в окопах, жертвуя своей жизнью. Несмотря на тяжелые условия, в которые попала наша страна в первые годы войны, народ мобилизовался и сумел преодолеть все трудности. А освоение целинных земель – это труд, который будет оплачен, получат к тому же люди моральное удовлетворение от того, что они, осваивая новые земли, приумножают богатство страны. Я убежден, что найдутся энтузиасты». В Президиуме ЦК партии вокруг целины разгорелись споры, появились сомнения, особенно у таких консервативных людей, как Молотов. Он совершенно не понимал сельскохозяйственного производства. Я не помню других, возможно, кто-то ему подпевал. Всегда так бывает, находятся подпевалы. На первых порах Молотов не возражал против освоения целины, но уже «пускал пузыри»: без конца выдвигал те или другие вопросы, которые ему казались непонятными и требовали разъяснений. И все они сводились к одному: берется слишком большой размах, дело еще не созрело, а может быть, и вообще ошибочно, затраты себя не оправдают. Один из аргументов против освоения целинных земель был: «Куда мы лезем? Зачем? У нас огромные распаханные территории и лучше заняться увеличением урожайности, то есть взять другое направление».

Доводы, которые приводил Молотов, основывались больше на призывах повышать интенсивность сельского хозяйства. Осваивая целинные земли, мы обрекали себя на экстенсивное хозяйствование, брать то, что дает природа. Наши оппоненты стояли за интенсивное хозяйствование, оно требует вложения больших денег, увеличения выпуска минеральных удобрений и прочих материальных средств, необходимых для более продуктивного ведения сельского хозяйства. Что можно сказать? Это абсолютная истина, она каждому понятна, и мне в том числе. Конечно, лучше вести интенсивное хозяйство, то есть с одного гектара получать больше. Мы же выбрали путь расширения посевных площадей для получения того же количества продуктов. Первый путь не нами выдуман, он на Западе уже широко применяется.

Почему же мы отказались от такого пути? Да потому, что у нас не было возможности. Выбор, каким способом, интенсивным или экстенсивным, вести хозяйство, зависит от материальных возможностей, от культуры руководства и, прежде всего, отдельных работников. Повторяю: ведение хозяйства на интенсивной основе требует не только большой культуры, но и больших материальных затрат. Что такое интенсивное хозяйство? В моем понимании – это умение брать с пахотных земель максимально возможное. Если, к примеру, мы получали восемь – десять центнеров урожая в среднем с гектара, то при интенсивном ведении земледелия получали бы до 35 центнеров. Для этого нужны минеральные удобрения, сортовые семена, гербициды и другие средства обработки полей и сохранения урожая. Может быть, где-то нужно провести летние работы: известкование или же гипсование почвы, если она засолена. Чтобы привести почву в более плодородное состояние и получать максимально возможное на данном этапе развития сельскохозяйственной науки, нужно провести работы, требующие огромных затрат, но мы ничего этого тогда не имели. Нельзя же сразу перепрыгнуть через целый период только из-за одного желания изменить экстенсивную форму сельского хозяйства на интенсивную. Этот переход довольно медленный, он происходит путем накопления материальных средств, знаний и опыта.

Какое-то представление о ведении интенсивного хозяйства у нас было, но конкретно мы не представляли всей суммы необходимых материальных затрат, из чего слагается ведение сельского хозяйства на интенсивной основе. К тому времени отдельные бригады и звенья в колхозах и совхозах получали по 40 центнеров, но это нельзя принять за отправную точку и считать, что мы перешли к ведению хозяйства на интенсивной основе.

Это не то, что имеется на Западе. Например, англичане, французы, немцы, голландцы, шведы и норвежцы в среднем получают урожай по 30–35 центнеров зерновых с гектара. Если бы мы даже решили выделить для перехода на интенсивные формы несколько миллиардов, то получился бы пустой звук. Волевого решения и простого вкладывания денежных средств недостаточно. Надо суметь эти средства разумно израсходовать. Необходимо время, чтобы построить заводы для производства минеральных удобрений, азота, калия, фосфора и других необходимых растениям веществ.

Для строительства крупного завода требуется минимум два-три года. Кроме того, надо еще подготовить кадры, как агрономические, так и животноводческие. Колхозной массе надо привить понятие о ведении сельского хозяйства на интенсивной основе, а это довольно медленный процесс. Поэтому разговор о том, что мы расширяли площади и тем самым якобы пошли не тем путем, который проложен в западных странах, абстрактно верен, но это разговор пустой. Он свидетельствует о том, что человек судит, но понятия не имеет, что такое интенсивное хозяйство. Это не просто слова. Это материальная и духовная подготовка страны. Необходимо изменить весь уклад ведения хозяйства, а это за один год и даже десятилетие не осилить.

Взять, к примеру, Смоленскую область. Исконно русские земли, так же как Московская, Тульская, Орловская, Курская, Рязанская, Калининская. Там пахотных земель очень мало. Если даже поднять их урожайность, все равно этого добавочного количества зерна не хватило бы на удовлетворение потребностей страны. К тому же понадобились бы не только затраты, но и время. Надо корчевать неудобины, проводить мелиорацию, строить химические заводы и самое трудное – надо обучить людей пользоваться минеральными удобрениями. Должна повыситься культура ведения сельского хозяйства, а это впитывается с молоком матери. Нам же еще и «матерей» предстоит воспитать и обучить. На всё нужно время.

Я понимаю, что все это можно ускорить: организовать курсы, лекции. Все это можно сделать, но все равно человек должен ощутить потребность вести хозяйство на научной основе.

Собственно, выбора способа ведения хозяйства у нас не было. Хлеб нам был нужен не завтра, а буквально сегодня. Расширение посевных площадей давало возможность быстрого увеличения сбора зерна, уже осенью можно было получить урожай. Эта проблема стояла перед нами, и ее требовалось конкретно решать[892]. Надо было использовать без особых затрат все земли, пригодные для распашки. Как в старое время говорили: вспахать, посеять, а там, что Бог даст. Одним словом, у нас оставалась единственная возможность – расширение посевных площадей, следовательно, экстенсивный способ ведения хозяйства, какой существовал испокон веку. А возможности у нас были большие… Я считаю, что путь был выбран абсолютно правильно. В результате мы решили проблему хлеба, хотя и встретились с засухой. Но она – часть нашего бытия.

Вот и в этом году я не знаю, как сложится урожай. Пока весна тяжелая, нет осадков в Заволжье и даже в Московской области стоит сушь. Как огородник, я уже страдаю от недостатка осадков. Я шучу, но для страны засуха – не шутка. Я горжусь тем, что, занимая высокий пост в партии и правительстве, мне пришлось проводить эту политику. На то время она была единственно приемлемой. Шутка ли, какие возможности открыла целина. Надо просто знать о состоянии зернового хозяйства в те годы, о нашей недостаче зерна.

Сейчас все видят, что целина окупила себя за считанные годы. Но тогда мы далеко не были убеждены в этом. Проблема ставилась довольно робко, поскольку мы понимали, что надо что-то делать. Однако решение осваивать целинные земли приняли только в последний момент, на пленуме ЦК[893]. Там Молотов вместе со всеми проголосовали «за».

Мы поговорили с руководителями ВЛКСМ, рассказали им о цели освоения целинных земель и посоветовались о методе привлечения туда молодежи. Комсомол, как всегда, горячо отозвался на призыв. Сначала вызвались разведчики, которые поехали наметить участки под пахоту. И провести подготовительные работы. Были мобилизованы руководители, инженеры и агрономы для организации новых совхозов и колхозов. Начали агитировать опытных трактористов, составили списки лиц, изъявивших желание поехать на целину. Думаю, сохранится добрая память о том времени и тех людях, которые отказались от удобств на обжитых местах и поехали в неизвестные края жить по-походному и терпеть все невзгоды, которые приносит неблагоустроенное место. Они пошли туда во имя блага народа, это было действительно самопожертвование. Эти люди ехали на целину по личному убеждению, стремясь сделать все, чтобы обеспечить народ сельскохозяйственными продуктами.

Перед молодыми добровольцами, собравшимися в Кремле, в зале заседаний Верховного Совета, я выступил с коротким призывом и объяснил предстоящие задачи[894]. Сказал, что партия возлагает на них большие надежды. Затем собрание призвало молодежь всей страны откликнуться на новое дело. Протекало оно интересно, ребята выступали с энтузиазмом. До сих пор в моей зрительной и слуховой памяти сохранились некоторые лица и речи. Молодые люди буквально светились, их глаза горели. Я глубоко верил в молодежь, она более подвижна и способна на подвиг. Так оно и оказалось.

Возник вопрос о технике. Откуда взять технику? Ведь не могли же мы сразу увеличить производство тракторов и других сельскохозяйственных машин? Это немыслимо, для этого требовались новые заводы. Надо было искать какие-то другие возможности. И тогда мы решили на два-три года задержать выделение тракторов, комбайнов и другого сельскохозяйственного инвентаря в обжитые районы, а эту технику двинуть в Казахстан. Сейчас, оглядываясь на пройденный путь, я думаю, что это была единственная возможность. В обжитых районах имелись кадры. Поэтому на старом тракторе при обеспечении запасными частями, при квалифицированных трактористах и умелом руководстве машинно-тракторными станциями какой-то год, а может быть, даже два можно поработать. За это время мы постараемся увеличить количество выпускаемых тракторов, чтобы удовлетворять запросы как старых колхозов и совхозов, так и новых на целинных землях. Так мы и сделали. Бросили новую технику в Казахстан, двинули отряды. Военные пошли нам навстречу, поделились палатками. Мы старались создать сносные условия жизни для молодых людей. Дело пошло.

Первые добровольцы прибыли на целину, когда в степях еще лежал снег. Трактора тянули сани с первоочередными припасами и материалами, а люди шли рядом. Потом пришла весна и развернулась великая эпопея освоения новых земель. Вот и пахота. Люди по-прежнему жили в палатках.

Меня очень тянуло взглянуть на те земли, взглянуть на людей не в Кремле, а в тех условиях, в которых они жили. Там были самые примитивные полевые условия, почти такие, как в военное время. Разница лишь в том, что не рвались снаряды и не трещали пулеметы, а шумели трактора. Да еще хорошо пригревало казахстанское солнце. К тому же, являясь инициатором дела, я конкретно не представлял себе степных условий Казахстана в деталях. Хотелось на все посмотреть самому. Президиум ЦК одобрил мою поездку, и я вылетел в Казахстан. Это было мое первое пребывание в нем. Раньше лишь по литературе и по рассказам я знал о жизни восточнее Урала. А тут я сам попал в эти края и получил возможность как бы осязать происходившее. Я прилетел в Казахстан, уж не помню в какой район. Впечатление было просто невероятное. Я радовался, и, как говорится, моя душа пела. Я увидел хорошие земли, правда, влаги не хватало. По опыту работы на Украине я представлял возможности этих черноземов. Но… при условии, если выпадут осадки. Без зимних и весенних осадков эти земли очень жестоки и дают мизерные урожаи. Когда я своими глазами увидел бескрайние степи, то только тогда окончательно осознал, какие таятся здесь возможности расширения пахотных земель, а следовательно, увеличения сбора зерна.

Мне было приятно смотреть в глаза новоселам. Там собрались не только мужественные, но и личностно интересные люди. Казахские просторы огромны, из одного района в другой я перелетал на самолете. Вначале видел сверху чистое поле, потом вдруг белели палатки. Подлетаешь, смотришь, а борозды уже проложены. Неотрывно хотелось смотреть, как движется по степи трактор: казалось, этому полю нет конца и края. У целинников ходила поговорка: на одном конце поля тракторист завтракает, на другом обедает, а вернувшись, ужинает. Хотя переселенцам трудно было привыкать к сравнительно изолированной жизни, но они шли на нее с гордостью и достоинством, сыпали шутками-прибаутками, всегда сопровождающими палаточное существование. Как-то я, приехав в одну бригаду, увидел там единственную девушку, остальные были молодыми задорными парнями. Один из них, балагур, говорит: «Товарищ Хрущев, скучно тут жить, только одна девушка среди нас. Мы все за ней ухаживаем, а она от нас отворачивается. Просим, пришлите сюда девушек». Посмеялись. Но его слова отражали реальность. Когда я вернулся в Москву, я рассказал о своих впечатлениях и посоветовал комсомолу призвать на целину девушек, для них найдутся и работа, и женихи. Это очень хорошо, что на новых землях сложатся семьи, появятся дома и дети, заведется местное оседлое население и затем окажутся старожилами. ВЛКСМ обратился с призывом к девчатам, и немало их уехало на целину.

Правда, для некоторых семей это была трагедия, особенно для матерей. Как отпустить девочек, своих дочерей, из-под своего крылышка в неведомый край? Всякое в жизни может случиться… Что встретится девушке? Сможет ли она обзавестись семьей? Все эти вопросы важные, мы это понимали, но у нас другого выхода не было. Потом оказалось, большинство из девчат хорошо устроились, создали свои семейные очаги.

Вторично я побывал в Казахстане во время уборки. Меня жгуче интересовало, что там вырастили, и какова будущность новых пашен? Целина содержала много питательных веществ. Там сеяли яровую пшеницу. Первые годы получали хорошие урожаи, получали и по 20 центнеров с гектара, хотя все зависело от конкретных обстоятельств: почвы, наличия дождей, работоспособности переселенцев. На первых порах встречалось много неизвестного, пока не наладился какой-то трудовой ритм и научились определять лучшие условия для пшеницы. Местных ее сортов не хватало, а районированных вообще не имелось, их следовало создавать. Семена завозили из других районов, но чужие сорта не всегда приживались. Столкнулись с трудностями и при уборке[895]. Потребовалось дополнительно послать людей. Пришлось обращаться с призывом к комбайнерам Украины и РСФСР, главным образом Ростовской области и краев Северного Кавказа. Свой урожай там убирают довольно рано, и если умело организовать работу, то после окончания тамошней уборки можно успеть погрузить комбайны с людьми на транспорт, чтобы до созревания пшеницы в Казахстане они успели туда прибыть. Так мы и поступили. Туда же занарядили и все вновь произведенные комбайны. Но и этого оказалось недостаточно, пришлось перебрасывать дополнительные комбайны из других обжитых районов страны.

Почти каждый год я приезжал во время уборки на целинные земли. Мне было радостно: едешь по полю и видишь уже не палатки, как прежде, а белые опрятные домики. Рядом росли первые молодые деревца. Люди стали обживать эти земли, создавать для себя уют и начальный комфорт. Казахстанская степь оживляла во мне картины моего детства. Еще малышом родители увезли меня в рудничный поселок Донбасса, мы жили там в казармах. Шахта Успенская, на которой работал мой отец, занимала тогда самое западное место из освоенных в Донбассе земель, где добывался уголь. Выскочишь из квартиры, кругом тянется бескрайняя украинская степь. Не видно ни построек, ни деревьев, если смотреть на юг, а повернешь голову на север – сплошные трубы. В Казахстане же просторы еще шире, степь еще бескрайнее. Даже сейчас, вспоминая то время, я переживаю радостное волнение. Пахотные земли продолжали расширяться, стали осваиваться сибирские, оренбургские, приволжские степи. Вокруг целины поднялся всенародный шум, все искали залежь или целину. Секретари райкомов и обкомов партии объезжали свои регионы, местные жители им подсказывали, где прячутся еще не распаханные угодья.

При освоении новых земель, естественно, далеко не все шло гладко. Туда попадали и такие люди, которые приехали за «длинным рублем». Иные хотели просто переменить обстановку, потому что плохо зарекомендовали себя в старом коллективе. Попадались работники с плохими характерами, неуживчивые. И в Казахстане они не уживались: сбегали оттуда. Ну и что же? Разные люди есть и будут везде и всегда. В основном там собрались замечательные советские граждане, которые хотели хорошо работать. Возникло много различных вопросов с транспортом: о железной дороге, о шоссе. Ничего такого там пока не было. Объезжая целинные поля, я видел много такого, чего не хотел бы видеть. Когда убирали хлеб, то ссыпали зерно прямо на землю, при перевозке происходили большие потери. Токов не было, складов не было, не хватало вовсе простого брезента. Пшеницу на земле прикрывали кое-как, а чаще всего, к сожалению, вовсе не прикрывали. Рабочей силы не хватало, и поэтому потери были колоссальные.

Люди стали бить тревогу, писать письма и в ЦК партии, и в газеты. Они правильно делали. Мне было очень тяжело читать на первых порах письма: люди проявляли государственную заботу о сохранении зерна, а мы сделать еще почти ничего не могли, только слали призывы насчет бережного к нему отношения. Мешков недоставало, пшеницу в кузова автомашин сыпали навалом, не закрывая брезентом. Зерно на всех поворотах и колдобинах разлеталось, дороги были устланы пшеничной лентой. Птицам было блаженство, они жирели на глазах. Но, несмотря на все утраты, целинное производство оказалось выгодным.

Главной проблемой стало строительство жилья. Государство завезло туда лес, целинники строили сами, конечно, примитивно, но все-таки создавали для себя какой-то уют. На рудниках рабочие возводили обычно подсобные помещения около квартир, сарайчики. В таких сараях обитали тогда многие целинники. Потом мы столкнулись и с другими проблемами. О многом подсказывали сами труженики. Во время очередной поездки на целину я беседовал с агрономом местной МТС Савченко, опытным и умным работником, попавшим сюда еще до освоения новых земель. Там чередовались и старые, и новые совхозы и колхозы, которые МТС обслуживала. «Товарищ Хрущев, – сказал он, – наша МТС обеспечивает главным образом колхозы. Хочу спросить: “За что мы отдаем колхозникам зерно, собранное на целинных землях?”» Я удивился: «Как за что? За то, что они трудятся». Он улыбнулся: «Ну, нет, колхозы на целинных землях – сплошная фикция. Государство завезло сюда тракторы и другие машины, МТС пашет, сеет, а если надо, то дает и минеральные удобрения, хотя их тут мало. Потом посевы созревают, мы их убираем и затем ищем колхозников, чтобы развезти им по домам зерно в оплату за трудодни».

То была не схема, а реальная действительность. В колхозах обычно возделывались полевые культуры с вложением большого количества ручного труда, там для работы нужны люди. Чисто зерновое хозяйство на целинных землях почти полностью механизировано, на полях трудятся рабочие машинно-тракторных станций, а не колхозники. А что делали там колхозники? Если говорить о новых землях, то почти ничего. Агроном открыл мне очевидную истину. Мы-то мыслили по схеме, подходя к оценке деятельности колхозников, как в средней полосе России, и схему эту переносили на целину. Я согласился с Савченко, что целинные колхозы следует преобразовать в совхозы. Государство выплачивает рабочим совхозов их долю, а само получает больше зерна. Агроном оказался наделенным государственным умом.

Вернувшись в Москву, я поделился очередными впечатлениями о поездке, и руководство СССР вместе с общесоюзными и местными казахстанскими начальниками пришло к заключению, что в Казахстане нужны именно совхозы. К тому же колхозы создавать труднее, чем совхозы. Последним что нужно? Земля, постройки, техника и люди. Людей нам хватало, теперь на целину охотно ехали. Следовало подобрать только трактористов, комбайнеров и мастеровых по ремонту техники. Трудиться стало проще, потому что к работе приступает не колхозник без квалификации, а специалист. Стоимость совхозной пшеницы тоже была значительно ниже, чем колхозной.

Целинные земли породили много вопросов, на которые мы не знали ответа. Возник вопрос: когда, в какие сроки сеять? Сеять ли ранней весной, как мы привыкли в Европейской части, или же несколько выждать? Старожилы подсказывали нам, когда наступил наиболее благоприятный период для сева. Мы и верили им и боялись ошибиться. Почему так важны сроки? На целине дожди выпадают скупо, в определенный период времени. Надо подгадать под самые благоприятные условия для посева. Попадешь под дождь – будут всходы, ошибешься… Я сейчас точно не могу припомнить все аргументы, которые приводили знатоки местного земледелия. Затем возник новый вопрос: как пахать и как сеять? В Казахстане нередки пыльные бури.

Когда мы уже распахали большое количество гектаров целины, случились страшные пыльные бури. Поднимались в воздух тучи земли, почва выветривалась. Однажды они привели к уничтожению значительной части посевов. Давно известны средства борьбы с эрозией, апробированные на практике, в том числе посадка защитных полос из древесных насаждений: трудное и дорогое, но оправдывающее себя дело. Есть и определенные агроприемы. Людям приходится считаться с природными процессами и приспосабливаться к ним, противопоставляя свою выдумку дикой природе. В аналогичных условиях работают канадцы, которые свою засушливую зону называют районами рискованного земледелия.

Чтобы разобраться с особенностями обработки почвы, мы посылали специальные делегации в Канаду. Наши агрономы, инженеры, конструкторы сельскохозяйственных машин только по литературе были знакомы с сельхозорудиями Канады. Там применялись плоскорезы, которые не переворачивали пахотный слой, а подрезали его и обрабатывали дисковыми боронами. Мы таких методов обработки почвы не знали. До начала подъема целинных земель этой спецификой не интересовались ни специалисты, ни руководящие работники. К тому же они приехали на целину в основном из обжитых районов: с Украины, Белоруссии, Северного Кавказа. Они привыкли к своему порядку ведения сельского хозяйства, к своим климатическим и почвенным условиям и, естественно, переносили свой опыт в Казахстан, только постепенно приспосабливаясь к новым условиям. Такое не сразу дается, необходимо накопить опыт. Тут книжного знания недостаточно. В Казахстане раньше в основном пасли овец, лошадей и верблюдов. А теперь предстояло заниматься земледелием, распахивать земли, выращивать зерно. Этого опыта за плечами у руководства не было ни писаного, ни накопленного.

На целине имелись опытные, образованные местные специалисты, в том числе и селекционеры зерновых. Там я встретился с одним опытным ученым-селекционером, который был когда-то выслан из Ленинграда, Бараевым[896].

Он там прижился, ему понравились казахские степи, он увлекся работой и работал с большой пользой. Я его очень уважал. Его знания плюс опыт, приобретенный в ссылке, оказались очень полезны. Приезжая в Казахстан, я каждый раз встречался с ним, прислушивался к его советам. Тогда уже сняли все запреты, и он мог вернуться в Ленинград или в любой другой город по своему желанию, но он отказался: «Я уже привык, обжил эти места, накопил опыт и приспособился в своей научной работе к этой зоне. Поэтому я отсюда не уеду». Как говорится, «не было бы счастья, да несчастье помогло». Сталин, так сказать, оказал нам «услугу» в освоении целинных земель, выслал невиновного ученого, который привык к местным условиям, а его знания оказались очень полезными при освоении целинных земель.

Но, что бы там ни случалось и несмотря на все трудности, целинный хлеб оставался самым дешевым. Это объясняется еще и тем, что там можно было использовать мощные машины. Былой ДТ-54, необходимость выпуска которого я отстаивал перед Сталиным, давно устарел, сейчас заводы выпускают ДТ-75. Но и этого недостаточно. Нужен набор тракторов различных мощностей, а для целины с ее просторами – самых мощных.

К концу моей деятельности Кировский завод в Ленинграде создал трактор марки К-700. С его внедрением резко возрастет производительность труда, станет выше и оплата за вложенный труд. В зерновом хозяйстве чем мощнее машины, тем они производительнее, а чем они производительнее, тем дешевле продукция. Конечно, хозяйствам с небольшими площадями К-700 невыгоден. А для технических культур вообще нужна другая техника.

Освоение целинных земель – славная страница в истории советского государства. Целинные земли много лет влекли царское правительство. Оно тоже хотело заселить их и использовать. Тем самым преследовалась цель расселения людей из малоземельных районов. А это вопрос не только экономический, но и политический. В 1905 году Хомутовский район и сама Калиновка участвовали в восстании. Были разгромлены имения. Наше село громило имение генерала Шоутиса. Оно примыкало к нашему селу. Другое имение Васильченко располагалось подальше за лесом. Его тоже разгромили. Около 60 человек за это посадили в тюрьму. Так происходило повсеместно.

Вот, правительство и решило разрядить политическую обстановку, предложив крестьянам уехать в необжитые районы, таким образом создать оставшимся большую землеобеспеченность. Уезжая, крестьяне продавали землю, беднота их не могла купить, хотя и нуждалась в земле. Покупали кулаки и середняки.

Мои родственники из соседней с Калиновкой деревни выехали в Сибирь в 1908 году. Она имела двойное название: народное – Сучкино, а по писаному – Клевень. Клевень – большое село. Там жила моя тетя, старшая сестра моей матери. Она тоже выехала со своим обширным семейством в Кокчетавскую область, или, по-старому, губернию.

Я помню, как семья моей тети уезжала в чужие края. В 1908 году отец и мать нанялись в богатое имение Васильченко. Я уже был подростком, мне исполнилось 14 лет, и я там работал на пахоте погонщиком волов. Труд для моего возраста был тяжелым, надо было поднимать ярмо, запрягая волов в плуг. Это входило в обязанность погонщика, а не плугаря. Работали рядом с этим Сучкино.

В тот момент в сельскохозяйственных работах наступил перерыв, и мы занимались чисткой леса: вырубали орешник и другой кустарник. Мне, подростку, досталось стаскивать ветки в кучу. Работа не тяжелая, даже приятная. Вдруг мы заметили, что в Клевене пожар. Все побежали туда, и я тоже. Горело все село, в том числе и домик моей тетки. Потом говорили, что этот пожар устроили сами отъезжающие в Казахстан крестьяне (тогда не знали Казахстана, говорили – в Сибирь). В тот день, когда они должны были выезжать, выгорела половина села. Переселение шло болезненно. Выбирали ходоков, среди них был и муж сестры моей матери. Они заранее ездили и смотрели земли и условия, в которых предстояло жить переселенцам. Им понравилось – земли столько, сколько глаз видит, можешь брать сколько хочешь, сколько осилишь. Поехало много крестьян-переселенцев и из других деревень Курской губернии.

В царское время крестьянину, с его сохой или плугом, приходилось трудно. Не все там приживались, не все смогли освоиться, потому что для этого требовались большие физические силы и средства, а выезжала главным образом беднота.

Хотя царь поощрял переселение, но из этого получилось очень мало толку. Нужной помощи царским правительством оказано не было. Некоторые, переехав, обзаводились хозяйством, выбивались в кулаки, другие разорялись и превращались в батраков. Многие возвращались, но не в свои деревни, потому что землю продали, дома продали, хозяйство ликвидировали. Обратно вернуться в свою деревню никаких возможностей не было. Крестьяне становились батраками или шли на заводы, бросали крестьянствовать.

В советское время положение совершенно изменилось. Изменились и технические возможности, позволявшие ускоренно осваивать целинные земли. Государство выделило десятки тысяч машин, помогло добровольцам осесть на новом месте и стало снабжать их необходимым. Поэтому и результаты оказались другими. Но аппетит приходит во время еды. В ходе освоения целины у партийных и советских руководителей разгорелся аппетит. К 1960 году заново освоенных земель набралось свыше 60 миллионов гектаров. Повысился общесоюзный сбор зерна. Но это потребовало больших капиталовложений на жилищное строительство, на строительство машинно-тракторных станций, на создание совхозов. Деньги окупались с лихвой даже с учетом того, что там урожайные, малоурожайные и неурожайные годы чередуются. Однако даже в неурожайные годы целинный хлеб был не дороже того, который выращивался в обжитых районах. В целом проведенное в жизнь грандиозное мероприятие оказалось экономически выгодным.

Мы понимали, что сразу сделать всего нельзя. И люди понимали, что едут не к теще на блины, а им придется трудиться и трудиться, пока благоустроятся и создадут человеческие условия. Такое ускоренное освоение земель, возведение поселков буквально кружило голову, приятно смотреть, но не так просто и легко это давалось. Главное – не было дорог. Откуда было взяться дорогам, если там не было людей. Кочевое животноводство не требовало дорог, наоборот, дороги только лишь отнимали пастбища.

Зерновым хозяйством занимается оседлое население. Для общения между людьми, а главное, для хозяйственных нужд требуется устройство дорог. Это важный момент. Мы начали с грунтовых дорог. Потом развернули строительство железных и шоссейных дорог, элеваторов для приемки хлеба, его хранения и переработки, технологические операции старались механизировать.

Все больше и больше осваивалось земель, наравне с получением больших возможностей сбора зерна увеличивались и затраты на освоение новых земель. Руководство обжитых районов республик, областей и краев начали проявлять не то что недовольство освоением земель, жаловались на ущемление их запросов, в первую очередь в получении техники. Большинство поддерживало меня, тем более что в результате освоения целины мы посчитали возможным уменьшить поставки из других регионов. Мы тогда подходили к урожаю старой меркой. Когда стали получать далеко за два с половиной миллиарда пудов товарного хлеба, то есть того зерна, что мы засыпали в элеваторы, нам показалось, что это очень много. При Сталине, я уже говорил, засыпали миллиард 800 млн. Теперь мы дошли до трех миллиардов и думали, что можем удовлетворить все свои запросы. Мы исходили не из реальности, из тех условий, в которых жили раньше. Жизнь показала, что это неверно.

Нам казалось, что теперь можно уменьшить заготовки в старых обжитых районах. Сократились поставки хлеба из многих республик. Даже Украине, которая занимала в то время очень большой удельный вес в создании запасов зерна, мы несколько уменьшили планы заготовок. Белоруссию почти совсем освободили от поставок зерна.

В скором времени мы почувствовали, что поспешили. Хлеба не стало хватать. Почему? Потому что с развитием общества, с развитием промышленности, с развитием культуры возрастают и потребности у народа. Это надо учитывать. Народ начал роптать. После смерти Сталина у людей сняли замки с языков, они получили возможность, не оглядываясь, что их посадят, высказывать критические замечания. Я бы сказал: впервые появилась возможность более свободно говорить о своих потребностях. Я говорю – более свободно, потому что настоящим голосом еще не заговорили. Еще над всеми висело сталинское прошлое, угроза: скажешь – посадят, вопрос задашь – посадят, а не посадят, так подвергнут каким-то ущемлениям или унижениям по службе. Такие-то ущемления случались. Другой раз и в тюрьму сажали. К сожалению, это было. А наверху создавалось впечатление, что тишь и гладь – божья благодать, народ живет и благоденствует.

Одним словом, мы стали снова ощущать недостаток в зерне. Появились дополнительные требования со стороны социалистических стран. В первую очередь со стороны Польской Народной республики, а ГДР и Чехословацкую республику пришлось полностью взять на себя в удовлетворении их потребностей в зерне. Мы продолжали оказывать значительную помощь Венгерской республике и Болгарии. Все эти заботы мы взвалили на свои плечи, хотя чувствовали, что нам это не под силу, но не могли отказать. Это объяснялось политическими соображениями, желанием укрепить дружеские отношения. Кроме того, всякий раз, когда нас вынуждали решать этот вопрос, мы надеялись, что в следующем году освоим новые земли, получим больший урожай и, наконец, сможем удовлетворить свои потребности сполна.

Потребности в хлебе, если говорить о хлебе, как о пище людей, мы удовлетворяли.

Но хлеб потребляется не только на столе: это и фуражное зерно. Это мясо. Это яйца. Фуражного зерна нам очень не хватало.

Помощь друзьям истощала наши резервы. Без резервов продукции сельского хозяйства, а особенно зерна жить нельзя. Я считал, надо иметь годовой резерв, а может быть, даже и больше. Сельское хозяйство и раньше, и сейчас, и в будущем будет зависеть от природных колебаний. Конечно, урожай зависит и от техники, и от культуры обработки почвы, и от умения создавать более продуктивные сорта, и от многого другого. Но все-таки дождик есть дождик. Поэтому крестьянин всегда оглядывался на попа и шел к нему с поклоном, с просьбой вынести икону и отслужить молебен.

Мы понимали, что нам молебен не поможет, но также зависели от погоды, от того, благоприятно или нет сложатся климатические условия того или другого года, того или другого района. У нас огромная страна, где-то обязательно зальет, где-то засушит. Мы так и не смогли создать хороших резервов: для этого требовалось отказать соцстранам в помощи.

Я хочу, чтобы меня поняли. Иной раз неправильно понимает нашу помощь. Вроде мы подаем нищему. Нет, мы поставляли им хлеб, а оплата шла не валютой, не золотом, а учитывалась в общем товарообороте. Они нам продавали в оплату за полученное от нас зерно те товары, которые не могли сбыть на западных рынках. От этого мы терпели какой-то ущерб, хотя товары поставляли нам хорошие, доброкачественные. В этих товарах мы нуждались, но могли бы обойтись и без них, мы больше нуждались в создании зерновых запасов. А самое главное: у нас самих росли потребности, рос фонд заработной платы, увеличивался спрос.

Почему у нас стали расти потребности? Мы изыскали возможность для увеличения пенсий. Нельзя было дальше терпеть, когда пенсионеров, вдов и прочих людей, которые лишились трудоспособности или кормильцев, погибших на войне, держали на мизерном пайке, мизерной пенсии. А таких было много. Помню, когда я после повышения пенсий приезжал в Ростов и проходил по улице, то старые, пожилые люди пенсионного возраста буквально выкрикивали слова благодарности. У нас любят организовывать приятные начальству выкрики, этим занимаются «подписочные крикуны». Тут же люди искренне говорили: «Товарищ Хрущев, спасибо за пенсии, спасибо за пенсии!» Врачи и учителя, которым мы прибавили заработную плату, тоже благодарили.

Раз люди стали больше получать, они больше и расходовали, главным образом на самое необходимое – на питание. Увеличилось потребление хлеба, хлебобулочных изделий, как выражаются на бюрократическом языке, и других необходимых продуктов: жиров, говядины, масла. Я уж не говорю об овощах.

Однажды у нас возникли даже трудности такого порядка: увеличилась заготовка мяса, но не было холодильников, негде было его хранить.

В ответ я грустно шутил, однажды даже публично.

– У нас есть огромные нереализованные возможности по хранению мяса, – говорил я, – это человеческие желудки. Так что опасность затоваривания нам не угрожает, достаточно увеличить заработную плату, как сейчас же увеличиваются желудки.

Потребление мяса у нас держалось на очень низком уровне, и я считаю, что и сегодня оно почти на нуле. Даже среди социалистических стран мы занимали едва ли не последнее место, ниже нас потребление мяса было лишь в Болгарии и Румынии. Все другие социалистические страны потребляли на душу населения мяса больше, чем мы. Я думаю, что положение и сейчас такое же, хотя в печати нет информации. Мы ее никогда не давали, это держалось под спудом. Открытая информация мешала хвастовству о наших достижениях.

Конечно, мы добились невероятных успехов после Октябрьской революции. Это каждому глупцу очевидно. Даже враг не может этого отрицать. Но нам самим надо трезво смотреть на вещи. У нас имеются огромные недостатки в целом ряде производств, отсутствуют самые необходимые предметы потребления и продукты питания. Мы отставали. И сейчас имеем отставание от Запада. Пусть в меньшей степени, но оно не ликвидировано. Отставание объяснялось низкими урожаями, и сейчас, в сравнении с Западом, наши урожаи низки.

Самое главное, у нас не было средств. После смерти Сталина мы все еще боялись нападения капиталистических стран. Америка вела наглую политику, все время демонстрировала свое превосходство, обложила социалистические страны военными базами и даже позволяла себе полеты самолетов над территориями социалистических стран. Мы вынуждены были выделять большие средства на оборону, с тем чтобы избежать повторения мировой войны. Требовались огромные средства для вложения в науку и непосредственно в производство средств обороны. Это прежде всего ракеты, самолеты, атомные заряды, подводный флот и прочие средства ведения войны. Они обходились нам довольно-таки накладно, истощали наш бюджет. Все это снижало наши возможности.

Я возвращаюсь к главной теме – освоение целинных земель. Считаю, что их освоение послужило для нас спасением, было хозяйственной необходимостью. В то время это оказался единственный быстрый путь увеличения сбора зерна в Советском Союзе. Но не все годы приносили радость, осваивая эти земли, мы знали, что урожайные годы здесь чередуются с неурожайными. Приходилось идти на риск. Самый низкий урожай на целине получили в 1963 году. Тогда очень плохой урожай выдался не только на целине, но и по всему Союзу.

Наступило трудное время: ведь у нас не было резервов. Мы даже были вынуждены закупить зерно за границей: в Канаде, в Австралии и в США. Соединенные Штаты хотели нас прижать, но капиталистическая алчность не знает преград, и они все-таки продали нам хлеб. Им нужен был покупатель, а мы были вынуждены обратиться к Америке. Переговоров на правительственном уровне не велось, все решалось на коммерческой основе. Но и в неурожайном 63-м году мы все-таки получили на целине хлеб по себестоимости, окупавшей затраты на его обработку. А если бы мы не распахивали земли и не получили прибавку посевных зерновых площадей, в каком положении мы оказались бы тогда? Произошла бы просто катастрофа! Целина в тот год нас очень выручила. Кажется, около 400 миллионов пудов мы заготовили на целинных землях.

Я любил выезжать на целину во время уборки урожая. Едешь на автомашине и, насколько хватает глаз, видишь бесконечные поля пшеницы. Когда она выбросит колос, засеянные просторы схожи с морской водой, особенно когда гуляют ветровые волны и возникает рябь. То там, то тут островками торчат машины с людьми. 1964 год оказался из всех лет освоения целинных земель самым благоприятным и самым урожайным. После «голодного» года я просто рвался на целину. Беру «голодный» в кавычки, никакого голода у нас не было, потому что мы собрали достаточное количество зерна, чтобы прокормиться, а чего недоставало, купили за границей. У нас даже осталось зерно на следующий год. Я говорю «голодный», потому что мы не получили того, на что рассчитывали, и это, конечно, заставило нас экономить, расходовать хлеб так, чтобы меньше затратить валюты на покупку зерна.

В 1964 году предварительная информация об урожае была очень благоприятной. С нетерпением ждал начала уборки. Я сказал в Президиуме ЦК, что хочу поехать на целину, посмотреть, как идут дела. Никто не только не возражал, а, по-моему, с одобрением встретили мое пожелание. И я полетел в Казахстан.

Приземлившись, я сразу поехал по полям на машине. Не знаю большего удовольствия, чем объезд сельскохозяйственных угодий. Я никогда не получал столько эмоций, как в тот, мой прощальный год. Последний в моей многолетней деятельности в качестве партийного работника и государственного деятеля. Пшеница стояла стеной, густой щетиной. Замечательный урожай! Я говорю замечательный, многообещающий, учитывая специфические условия Казахстана.

Я ехал в открытой машине и глядел по верху стоящей пшеницы. Когда ветерок дунет, волны переливаются, колышутся стебли. Это действительно волнуется пшеничное море. Мне рассказывали, что если на пшенице при таком ветерке разостлать простыню, то она поплывет по верхушкам колосьев, как по волнам. И сейчас, когда я возвращаюсь к прошлому, меня радуют и волнуют приятные воспоминания того времени. Затем я пересел в поезд, с тем чтобы передвигаться на короткие дистанции по железной дороге. Мне хотелось осмотреть разные районы, самому убедиться, побеседовать с людьми, с работниками совхозов. Колхозы в это время там стали очень редким явлением, а созданные в начале освоения земель мы преобразовали в совхозы.

Повсюду хлеб, хлеб, хлеб. Куда ни приедешь, работают комбайны, люди в поту, с приятной усталостью, с улыбкой. Люди сознавали, что они работают для своего государства, но главным образом предвкушали хороший заработок.

Там я пережил вершину личного счастья. Я проехал большие расстояния на автомобиле, передвигался поездом, опять пересаживался на машину и все ездил, и ездил по полям. Видел прекрасный урожай, самый высокий за все годы освоения при мне целинных земель.

К тому времени в степи выросли поселки. Рядами стояли не дома, а домики вдоль улиц. В палисадниках – цветы, посадочки фруктовых деревьев попадались редко. Там было много украинцев. А украинцы, куда бы их ни забросила судьба, обязательно посадят яблоню, грушу, а перед окном – мальвы. Без этого они не могут. Уже появились детишки. Одним словом, земля обживалась. Распахивались степи, складывались семьи, уже появилось потомство, люди начали как бы врастать в эту землю. Мне было очень приятно. Я много ездил, много беседовал с людьми. Потом в Целинограде[897] состоялось большое собрание, куда съехались представители всех областей.

В каком-то районе мне сказали, что со мною хочет встретиться господин Томпсон[898], известный английский издатель, владелец 120 газет. Я охотно с ним встретился. Для меня эта встреча была приятна и выгодна. Такой «объективный и беспристрастный» издатель буржуазных газет, как Томпсон, увидел наши успехи на целине своими глазами. За границей много говорили о целинных землях и не всегда говорили правду, много врали. К сожалению, в этом сущность классовых отношений, буржуазная печать на все, что делалось и делается в Советском Союзе, смотрит через темные очки.

Я пригласил Томпсона, и мы вместе на поезде объехали несколько районов. Он присутствовал на совещаниях: двери не закрыты, пожалуйста, можешь слушать. То, что он говорил, мне было приятно слышать, он и не мог сказать другого. То, что он увидел, было очевидным для каждого человека. Я не знаю, что он написал, потому что это произошло в последний год моей деятельности, и это была моя прощальная поездка. В скором времени я стал пенсионером.

Естественно, я следил за заготовками. Я объехал районы, расспрашивал специалистов, агрономов, директоров совхозов и партийных работников.

Мы тогда произвели рекордные заготовки зерна для страны. И в каждом совхозе я интересовался урожайностью. Мелькали цифры: от 12 до 16 центнеров с гектара. Для районов рискованного земледелия на всем их протяжении – отличный показатель[899]. Подсчитано, что при высоком уровне механизации обработки полей пять центнеров с гектара обеспечивали прибыльность. Новые земли оказались для нас просто кладом.

Был образован в Казахстане Целинный край с центром в Целинограде. Мы ему выделили все, что могли, для наилучшего обеспечения материальными средствами и капиталовложениями. На первых порах, когда нельзя было распылять средства, иначе не получалось. Союзное правительство непосредственно финансировало освоение целины. Если бы финансирование шло через республику, то ущемлялись бы интересы Целинного края в пользу других областей. Мы же старались оградить целину не только от республиканского, но и от союзного Госплана, чтобы выделяемые средства не отвлекались на другие нужды. В госпланах всегда возникает соблазн удовлетворить нужду за счет соседа. Мы преграждали этот путь растаскивания средств, целевым назначением выделяя их для целины.

А как шло дело в прочих местах? В Оренбуржье, Сибири, Поволжье тоже реализовывались планы расширения посевов. Правда, не все новые земли оказались под них пригодными. Кое-где распахали участки с неглубоким полезным слоем, которые вообще не следовало включать в оборот, так что налицо – и промахи. Приходилось такие участки исключать из реестра пахотных земель, ища взамен более богатые. Пришлось нам также изыскивать новые способы обработки земель.

Наши ученые, агрономы и техники создавали новые конструкции почвообрабатывающих орудий, приспособленных к условиям целинных земель. Требовались особые комбайны, более сложные, широкозахватные агрегаты. Потом поняли, что уборку следует производить раздельным способом[900], а не так, как делали на первых порах, когда проводили комбайнирование созревших полей и гибло много хлеба.

С древних времен крестьянин приспособился к ведению зернового хозяйства: он жал серпом или косил пшеницу, вязал колосья, копнил, убранный хлеб проветривал, потом складывал его в скирды. Из скирд молотили даже зимой, получая сухое зерно. Часто пользовались овинами, в которых сушили еще не обмолоченные снопы. Мы применили этот опыт на целине. Когда там начали косить, а уж затем подбирать скошенные ряды и обмолачивать их комбайном, резко изменилось качество зерна. Оно стало сухим, облегчилась борьба с долгоносиком, проклятым бичом зернового хозяйства. Зерно обмолачивалось после просушки, когда оно некоторое время полежало скошенным в рядах, и долгоносик исчезал сам по себе. К конструкторам почвообрабатывающих и зерноуборочных машин предъявлялись более серьезные требования. Перед агрономами и селекционерами остро встала проблема новых сортов пшеницы. Селекционеры блестяще с ней справились, создав сорта, приспособленные к местным условиям и дававшие лучшие урожаи, по сравнению с семенами, завозившимися из других районов.

Существенный недостаток земледелия, и не только на целине, а и во всей Сибири – трудности с яровыми посевами. Если бы там можно было сеять осенью озимые, то появились бы иные условия уборки. К сожалению, таких сортов полевых культур, которые выдерживали бы морозы и не вымерзали, у нас не имелось. Озимые созревают раньше яровых, поэтому при неодновременной уборке нагрузка на технику распределяется равномернее. Так что же делать? Лишь будущее покажет. Яровые пшеницы в наших условиях везде по урожайности уступали озимым. К 1964 году на целине мы приобрели опыт выращивания разных культур. Казахи с давних времен умели сеять просо и получали высокие урожаи. На целине просо тоже производили при мне, но на небольших площадях. Там научились сеять горох, гречиху, сахарную свеклу и получали неплохие урожаи. Я уж не говорю о ячмене и овсе. Вообще же на целине предпочитали сеять пшеницу и горох как самые ценные в тех условиях культуры, к тому же горох имеет короткий период созревания и, как все бобовые, удобряет почву: в своей корневой системе – клубеньках, накапливая азотистые вещества. Научились закладывать на целине сады и лесозащитные полосы, набрались опыта посева льна-кудряша, который идет не на волокно: из его семян получают масло. Провели опыты посева кукурузы на силос, что открывало возможность широкого развития молочного и мясного животноводства. Наступало время вести земледелие на целине широким фронтом, не ограничиваясь монокультурой и повышая доходность сельского хозяйства. Перспектива представлялась мне хорошей, она подтверждала надежды, которые мы питали, приступая к освоению целины. Ее районы обещали стать со временем обжитыми и экономически выгодными.

После того, как в Казахстане были освоены большие земельные площади, он приобрел для СССР новое значение. До освоения целины Белоруссия по количеству населения занимала третье место, теперь Казахстан оттеснил ее. Теперь он занял второе место в стране и по производству товарного зерна, РСФСР оставалась на первом месте, но она ведь не в счет, потому что вообще: большому кораблю – большое плавание.

Некогда на Украине мы заготавливали около 600 миллионов пудов зерна. Казахстан стал заготавливать до 700 миллионов пудов и подходил к миллиарду. Это было нашей очередной мечтой. Не знаю, что показал учет за 1964 год, его проводили уже без меня, я находился на пенсии. Знаю только, что к октябрю того года заготовили около 900 миллионов пудов и приближались к желанному миллиарду. Это сказочная цифра, особенно для людей, которые знают, какие трудности возникают при заготовках хлеба. Тот хлеб был самым дешевым. Казахстан как поставщик хлеба оттеснил Украину на третье место. Я тогда прикинул: у нас есть возможность заготовить по стране около пяти миллиардов пудов хлеба.

И снова на ум приходит мой последний приезд на целинные земли во время уборки 1964 года. Мой прощальный приезд. Как я радовался успеху, радовался труду, вложенному нашими людьми! Невольно вспоминалось замечательное стихотворение Некрасова, в котором он выразил свои мысли о человеческом труде:

Чудо я, Саша, видал:

Горсточку русских сослали

В страшную глушь за раскол,

Землю да волю им дали;

Год незаметно прошел —

Едут туда комиссары,

Глядь – уж деревня стоит,

Риги, сараи, амбары!

В кузнице молот стучит,

Мельницу выстроят скоро…

Так постепенно в полвека

(я подчеркиваю, в полвека. – Н.С.Х.)

Вырос огромный посад —

Воля и труд человека

Дивные дивы творят!..

Некрасов радовался успеху русских людей, сосланных в Сибирь, которые трудились там уже полвека. Чтобы он сказал, наблюдая штурм целинных земель в Казахстане и в других местах Советского Союза? За какие-нибудь три, четыре, пять лет выросли невиданные «посады», освоены огромные площади. И не только в «кузнице молот стучал» – трещали машины, трактора, комбайны, были построены целые поселки, школы, больницы. Такое могли осуществить только советские люди, сознательно пошедшие на этот штурм. Потом им на помощь поехали студенты для летнего строительства поселков и уборки урожая. И сейчас они каждый год ездят туда. Так что освоение целинных и залежных земель продолжается. Длится то доброе дело, за которое мы взялись в начале 50-х годов.

От целины будет получена еще большая отдача. До освоения эти земли не распахивались, но тоже служили человеку. Там пасли огромные отары овец, другого скота, и это приносило определенную пользу. Когда человек начинает активно работать: пахать, сеять, наступает более интенсивная форма эксплуатации земель. Во много раз вырастают богатства, получаемые от этой земли.

Я считаю, нынешний период – только начало. С ростом культуры земледелия, с ростом культуры людей, прибывших туда и осевших там, целинные земли в будущем скажут свое главное слово. Я не раз проводил совещания в Целинограде, посвященные итогам за прошедший год или по подготовке к весенним полевым работам. Слушал выступления казахов, русских, украинцев, представителей многих народов, участвовавших в освоении целины. Встречался также с казахами-табунщиками и вспоминаю приятные минуты общения с ними. Радовали мой глаз и растущие целинные поселения.

На первых порах строились самые примитивные дома, глинобитные, саманные. Потом пошли домики сборно-щитовой конструкции, так называемые финские. В 1964 году я заезжал в поселки, которые выглядели куда более нарядно и приветливо. Спланированы они были неплохо, в палисадниках росли деревца, создавалось хорошее впечатление и вызывалось чувство уюта.

Я даже видел плодоносящие сады. Так что целинная земля начала все громче и громче заявлять о себе.

Целина стала другой. Другая, более совершенная техника, другие кадры, другие условия жизни, и я радуюсь этому. Выросла культура людей и культура обслуживания, появились больницы и детские учреждения. Построили колхозные и совхозные клубы. А тогда мы экономили, даже не экономили, а просто зажимали средства. Некоторые могут сказать, что Хрущев недооценивал быт. Нет. Я думал об этом, но прежде требовалось накормить людей, а потом уже изыскивать средства на строительство учреждений, необходимых для культурной жизни человека. Клубы, народные дома и другие учреждения необходимы. Там человек проводит свободное время с пользой для советского социалистического общества.

К сожалению, оставалось, да и сейчас еще много есть домов, которые выглядели, как старые деревенские крестьянские избы, но, конечно, более комфортные, по сравнению с той избой с земляным полом, в которой я родился и провел детство в Курской губернии. У нас в избе был и загон для скота, и курная печь. Когда горел огонь и варилась пища, в доме нельзя было находиться, дым выходил через дверь. В нынешних поселках создаются иные условия, хотя им еще далеко до того, чем пользуются люди в городе.

Если сравнить строительство на целине и в Голодной степи Узбекистана, то это опять день и ночь[901]. В Голодной степи мы строили производственные и бытовые сооружения на более высоком промышленном уровне, с применением техники и использованием французского опыта полива земель по железобетонным лоткам. Во время моего пребывания во Франции де Голль посоветовал в одном из районов посмотреть новое сельскохозяйственное приспособление. Мы прилетели в этот район. Нам показали насосную станцию и оригинальный способ полива, правда, на сравнительно небольшой площади. Вода шла по железобетонным лоткам. У нас в Средней Азии для полива хлопковых полей применяются арыки и большие распределительные каналы. Французское приспособление мне очень понравилось, просто, но мудро. На нивелировку почвы требуется меньше затрат, меньше засоряется земля, лучше сохраняется вода, идущая непосредственно на полив растений. Одним словом, колоссальные выгоды. Нивелировка у них осуществляется через высоту опор, тогда как, прокладывая канал на почве, ее делать трудно. Требуется собрать землю, поднять ее на определенную высоту, чтобы воду пускать самотеком. Не знаю, кому принадлежала идея лотков, но я воздаю должное де Голлю – система оказалась очень эффективной. Вернувшись домой, я предложил и нам перейти на лотковую систему. Думаю, что она и сейчас работает.

Руководители Узбекистана сначала тоже пошли по старому пути. Как и на целинных землях, стали создавать колхозы, переселяя узбеков с гор. Потом и они перешли на совхозы. К тому же жители гор не имели опыта выращивания хлопка, что усугубляло положение. Я несколько раз побывал в Голодной степи. Посещение ее всегда сопровождалось чувством радости от прекрасной земли, показывающей чудеса. Там добились высоких урожаев хлопка, насадили сады и стали выращивать персики, яблоки и другие фрукты.

Я предложил строить поселки городского типа из домов в три-четыре этажа со всеми удобствами: водопроводом, канализацией, газом, радио, телефоном, благоустроенными дорогами и тротуарами. Там стали возводить пекарни, рестораны, детские сады и ясли, сразу закладывая бытовые учреждения, необходимые для обслуживания человека. Люди, приходя в совхоз, обретали коммунальные удобства, нужные современному человеку: школу, больницу, клуб, кино и прочее. На целинных землях сделать это нам не удавалось, но не потому, что мы этого не понимали, а оттого, что нас лимитировали скромные материальные ресурсы. В Голодной степи уже имелось больше возможностей выделять средства на строительство. Кроме того, отдача от вложенных капиталов там оказалась невероятной. Статистики докладывали, что при урожае в 30 центнеров хлопка с гектара капиталовложения, затраченные на совхоз, окупаются сбором двух, от силы трех урожаев. Конечно, я говорю не о стоимости хлопка-сырца, за который платили совхозам, а о всей выгоде, которую получало государство при реализации готовой продукции. Сильное впечатление производили на меня поездки и в Туркмению, и в Таджикистан, и в Киргизию, где организовывались подобные хозяйства.

Я еще хотел бы сказать пару слов о хлопке. Одно время мы считали, что химическое волокно заменит хлопок, но потом все-таки вынуждены были признать свою ошибку. Химия не может заменить хлопок. Качество синтетического волокна не может конкурировать с ним. Правда, мне еще тогда докладывали, что японские ученые создали искусственное волокно, которое по своим качествам не отличается от хлопка. Ткани из этого волокна я не видел. Видимо, когда-то ученые создадут такую ткань, потому что химия имеет неограниченные возможности. Наши ученые буквально, как чародеи, создают для человека нужные материалы нужного качества. Я раньше никогда хлопком не только не занимался, но и не видел, как он растет. В первый раз, когда я приехал в Узбекистан, республикой руководил Юсупов[902]. Сам из рабочих, умнейший человек, но с характером и не свободный от ошибочных взглядов. У него имелась своя точка зрения на возделывание хлопка.

У Юсупова в характере осталось очень много от прошлого, он как мусульманин смотрел на женщину, как на рабыню, хлопкоуборочные машины не признавал. Там господствовал кетмень. Конечно, высев был механизирован, но обработка велась кетменем, сбор – в фартук или в мешок, который висел на шее у женщины. Это был исключительно женский труд. Труд тяжелый. Кетмень очень тяжел. Мне потом говорили, что работа кетменем отражается на здоровье женщин, влияет на деторождение. Возник вопрос о полной механизации возделывания хлопка. Высевать его решили квадратно-гнездовым способом, чтобы облегчить обработку и уборку. Хлопок начали сеять квадратом, кажется, 45 × 45. С обработкой поначалу возникли трудности. Тем не менее получили высокий урожай. Мы пропагандировали этот способ, но жизнь показала, что можно и без квадрата механизировать обработку хлопка. Одним словом, мы тогда поставили себе цель: вырвать из женских рук кетмень и выбросить его, добиться, чтобы всю работу делала машина. И добились. Потом резко поставили вопрос о хлопкоуборочных машинах. Наши конструкторы сначала создали двухрядные, а потом четырехрядные хлопкоуборочные комбайны. Я несколько раз выезжал в Узбекистан, знакомился с научными учреждениями, с конструкторами, побывал на полях при опробовании машин. Девушки Узбекистана сели за руль трактора и хлопкоуборочного комбайна. Это была борьба не только за хлопок, но и за культуру труда, за облегчение труда женщины на хлопковых полях.

Желаемого изобилия мы не достигли…

С вводом в оборот целинных земель мы создали большие возможности по заготовке товарного хлеба и все-таки желанного изобилия не достигли. Имею в виду не только удовлетворение потребностей советских людей, но и запросы наших друзей из других социалистических стран. Не получился у нас и выход на международный рынок, с тем чтобы продавать хлеб на Запад и приобретать необходимую валюту. Выход на международный рынок стал бы свидетельством особого роста нашего сельскохозяйственного производства. Но, к сожалению, еще на слишком низком уровне велось и ведется наше сельское хозяйство. Мы получаем только третью долю того, что может давать наша земля. Это касается и старых, давно освоенных земель. Целина вела к отдаче с большим коэффициентом, но и этого оказалось мало. Недоставало опыта, техники, минеральных удобрений, средств борьбы с вредителями, правильной селекционной работы. Тогда мы только-только приступали к разведению на целине крупного рогатого скота мясного и молочного направления. Там паслись большие стада овец для получения шерсти и баранины, бродили табуны лошадей, которые давали конину. Но это мясо в нашей стране далеко не общеупотребительно. В Туркмении и Казахстане остаются неиспользуемые резервы разведения верблюдов. Корабль пустыни как-то выпал из поля партийного зрения. Я раз обратил внимание на одном из совещаний местных руководителей на это упущение. Они меня горячо поддержали, решив побыстрее восстановить верблюжье стадо. Верблюд, питаясь колючками, дает прекрасную шерсть, хорошее мясо и молоко, может удаляться от водопоя на большое расстояние. Что получилось потом из обещаний? Не знаю.

В 1964 году я подсчитал, что по всей стране мы можем заложить на государственные склады до пяти миллиардов пудов товарного хлеба. Только Казахстан к середине осени приблизился к миллиарду пудов.

Сейчас я на пенсии и не могу знать, сколько теперь заготавливается хлеба. Иной раз публикуют цифры по районам и областям, по республикам, и я упражняюсь в арифметике, складываю цифры. Получается, что за шесть лет моего пребывания на пенсии Советский Союз ни разу не заготовлял столько зерна, сколько в 1964 году. Это, видимо, были самый высокий урожай и самые высокие заготовки, но тут надо иметь в виду некоторую специфическую терминологию. Выращенный урожай, урожай собранный и урожай, заготовленный государством, – это три разных понятия. После смерти Сталина, ликвидации машинно-тракторных станций и прочих упрощений в руководстве сельским хозяйством на пленуме Центрального Комитета мы приняли решение оценивать урожай не по колоскам, которые подсчитывали инспекторы на полях, а по заготовкам, по тому, что заложено в государственные зернохранилища. Это зерно было не просто товарным, но товарным в чистом виде, потому что, кроме зерна, заготовленного государством, еще оставалось товарное зерно в колхозах, которое тоже поступало на рынок. Я же говорил о зерне, которым располагало правительство. Да, нелегко дается зерно, обильным потом поливается урожай.

Наши потребности исчислялись тогда двумя миллиардами пудов. Появлялась возможность создать полугодовые резервы. Этот прогноз основывался не на биологической урожайности, а по заготовкам, которые осенью 64-го года уже завершались. Недавно увидел свет статистический сборник, из которого я попытался узнать, сколько же зерна было заготовлено тогда. Нет этого! Все исчисляется за пятилетку, без разбивки по годам. Данные 1964 года «спрятаны». Основываясь на состоянии торговой сети, прихожу к умозаключению, что производство зерна сегодня далеко не удовлетворяет наших потребностей. Недостает также мяса, мясопродуктов, яиц, молочных продуктов. За ними стоят очереди. Люди ищут лазейки как-то достать нужные им продукты: из провинции приезжают за ними в Москву. Даже Киев, всегда служивший зеркалом, отражающим состояние сельского хозяйства, показывает сегодняшнюю действительность в непривлекательном виде.

Когда читаешь газеты с сообщениями о работе сельскохозяйственных органов, то отмечаешь успехи: выросло производство и зерна, и других сельскохозяйственных продуктов. А рынок этого не подтверждает.

Значит, производство зерна у нас отстает от потребностей. Меня такой факт несколько удивляет. Я не могу понять несоответствия. В правительственном статистическом отчете одна цифра привлекла особое внимание. Там указывалось, что за четыре или за пять прошедших лет урожайность зерна по стране выросла на пять центнеров и в 1970 году достигла 15,4 центнера с гектара[903].

Это очень хорошая урожайность. Она должна радовать каждого советского человека. Но я не понимаю этой цифры. Объявленная урожайность не соответствует рыночному положению. Я знаю, что десять лет назад Соединенные Штаты Америки получали урожайность в среднем 16 центнеров пшеницы с гектара. Правда, кукурузы они намолачивали, кажется, 48, поэтому в среднем они получали выше, чем 16. Я думаю, если бы мы действительно имели 15,4 центнера, то сложилось бы совершенно другое положение на рынке с мясом, мясными продуктами и яйцом. Я стал думать об этом, подсчитал полученный прирост. Умножив пять центнеров на имеющееся у нас количество миллионов гектаров, которые засеваются зерном, я получил большую цифру. Очень большое количество зерна мы собираем, это прекрасная добавка к тому товарному хлебу, который раньше производился страной. Должна появиться возможность удовлетворить запросы не только по зерну, то есть по хлебопекарным изделиям, но и по продуктам животноводства.

Я не подготовился сейчас назвать точную цифру. Кажется, мы засевали зерном 130 миллионов гектаров или больше. Наверное, больше. Можете себе представить, какое огромное количество хлеба мы получили бы дополнительно к тому, который получали раньше. Это астрономическая цифра прибавки урожая[904]. Я бы даже сказал катастрофическая цифра, потому что у нас нет складских помещений для хранения такого количества зерна. При такой урожайности и при наших площадях мы полностью удовлетворили бы свои потребности и в хлебе, и в продуктах животноводства, и в молоке, и в яйцах. У нас должны появиться большие излишки. Мы должны получить возможность не только удовлетворить свои запросы, но и выйти на международный рынок, то есть предложить за границей продукты зернового и другого сельскохозяйственного производства! Рынок не подтверждает такой урожайности.

Я выражаю сомнение в этой цифре! В чем же дело? Помню, как Сталин проделывал такие фокусы: определялась урожайность, а потом урожайность произвольно завышали. Тогда оплата труда МТС зависела от урожайности, и государство было заинтересовано в завышении. Колхоз, наоборот, был заинтересован в занижении урожайности: чем она ниже, тем меньше он уплатит за работу МТС. Метод государственного определения урожайности был гибким: что захотел, то и получил. Применялись метровки: считали, сколько на одном квадратном метре поля выросло стеблей, какое на них количество колосков, сколько зерен в каждом колоске, потом эти три исходных элемента принимались во внимание при расчете урожайности. Тут всегда возможны злоупотребления. Можно подсчитывать только колосья больших размеров, в них окажется больше зерен. Все зависело от желания того, кто считал. Потом все это суммировалось и получалась общая урожайность по республике и стране в целом.

Окончательно урожайность устанавливалась в Москве Сталиным. Был такой Савельев, сейчас он уже, наверное, глубокий старик. Он работал в Комитете по определению урожайности. Мы все буквально молились на Савельева, от него зависело, сколько придется сдать зерна государству от республики. Он докладывал Сталину, что урожайность, например, по Украине, такая-то. Следовательно, Украина должна поставить хлеба столько-то. Налог не зависел от урожайности, а за работу машинно-тракторных станций платили тем больше, чем выше была урожайность. Когда урожайность не соответствовала желаниям Сталина, точнее, он хотел, чтобы Украина сдала зерна больше, то Сталин смотрел на Савельева, как удав на кролика.

– Что вы, такие-сякие, потворствуете колхозам, – гаркал Сталин, – занижаете цифры. Там «такие черноземы»… Выругается и по животу себя ладонью проведет. Затем Сталин устанавливал свою урожайность – называл цифру. Она совершенно не соответствовала действительной урожайности, но отвечала желанию Сталина. Это была «липа», поэтому другой раз забирали все без остатка. Говорили: урожайность такая-то, а ее и близко не было.

Поэтому я не только скептически относился, но просто не верил в такой метод определения урожайности. Он не соответствовал действительности и вводил правительство в заблуждение. Из него нельзя исходить, строить на нем какие-то экономические прогнозы. Даже если считать добросовестно, то это лишь биологическая урожайность, а не товарный хлеб. Такой метод годится для предварительного определения. Урожай еще надо собрать, потом привести хлеб на государственные склады, только тогда он становится товарным. От определения биологической урожайности до коммерческого хлеба лежит «дистанция огромного размера». Примешивается и политическая заинтересованность: если кому-то хочется блеснуть урожайностью, то – пожалуйста! Вот и «блещут» сейчас наши руководители всяческими цифрами, а на магазинных полках – пустота.

Поэтому я думаю, что цифра 15,4 – бюрократическая, угодническая, статистики хотели угодить высшему начальству. Она для бюрократа, как смазочное масло для машины.

Каждый видит то, что ему приятнее. За рост урожайности хвалят. Это приятнее, чем когда критикуют за то, что топчутся на месте или сползают вниз по урожайности. Я с недоверием отношусь к опубликованной цифре. Она не соответствует положению дел в торговой сети. Если бы такая цифра реально, а не бюрократически обеспечивалась, то это отразилось бы на нашем потреблении, наступило бы буквально изобилие.

Вот мое мнение. Оно сложилось на основе моего большого жизненного опыта. Я видел, как жульничали.

Знаю, что за последние годы значительно выросло производство минеральных удобрений. В свое время мы поставили задачу производить концентрированные минеральные удобрения, чтобы в них было побольше полезных веществ и поменьше балласта. Требовались гранулы. Сейчас для своего дачного огорода я пользуюсь гранулированной нитрофоской, которая содержит азот, фосфор и калий. И в соседнем колхозе, внося удобрения под посевы пшеницы, тоже пользуются нитрофоской. Следовательно, по выпуску минеральных удобрений мы выросли и по количеству, и по качеству. Но должной отдачи не чувствуется. Значит, минеральные удобрения плохо используются. Центнер удобрений при грамотном их вложении и хороших семенах даст прибавку к урожаю с гектара в пять центнеров. При толковом использовании удобрений мы получили бы в целом по стране миллионы центнеров добавочной продукции. Однако ее нет. Проблема упирается в культуру их применения и в организацию дела, которые на сегодня примитивны во многих колхозах и совхозах.

В столичных магазинах достаточно только хлеба. Но ведь не хлебом единым жив человек, и не только в духовном смысле. Сухая ложка рот дерет. Хлеб без приварка превращается в насмешку, когда нет нужного ассортимента продуктов.

Иногда я встречаюсь с людьми, и они выражают свою тревогу, рассказывают грустные анекдоты.

Вот такой, к примеру.

– Как вы считаете, может ли верблюд из Москвы дойти до Владивостока? – задал мне вопрос один из моих случайных собеседников.

Услышав такой вопрос, я почувствовал, что здесь кроется подвох.

– Я думаю, что если будут соответствующие условия и уход за верблюдом, то он может, конечно, дойти. Сил у него хватит, – ответил я.

– Нет, – засмеялся он, – не дойдет.

– Почему? – спросил я.

– Он дойдет максимум до Свердловска.

– Почему? – теперь я уже ничего не понимал.

– Съедят, – откровенно смеялся мой собеседник, удивляясь моей наивности. Этот анекдот отражает неприятное положение: наши города и поселки сидят без продуктов. Я встречаюсь с рязанскими, калужскими, калининскими, брянскими жителями. С ними говорить очень трудно. Все они громким голосом повторяют, что у них нет мяса, нет яиц, нет других продуктов и достать их нельзя. Поэтому из городов, расположенных близко к Москве, многие выезжают специально, выкраивая какой-то день, с тем чтобы купить продукты в Москве.

Целинные земли освоены, будет повышаться культура земледелия, будут повышаться урожаи, будут внедряться другие виды сельскохозяйственного производства. Одним словом, человеку послужат десятки миллионов гектаров хороших земель. Множество людей расселилось на этих землях. Эти земли из пустыни превратились в обжитой край. Я думаю, что теперь там цветут сады и звучат песни. А уж звуки работающих моторов давно переполнили целинные земли.

А дальше что? Целинные земли освоены, а родился анекдот, в котором верблюд не может дойти до Владивостока. Мясо – это продукт первой необходимости, без него жить нельзя. Одежду можно сделать поуже, покороче. И даже очень коротко, как теперь носят женщины. Потребление мяса и хлеба «укоротить» нельзя, наступит голод. Надо думать, какими путями нам идти дальше, как действительно создать полное изобилие продуктов питания для наших советских людей. При обширных пространствах нашей страны нельзя этого не иметь.

Когда я работал, то думал над этим вопросом. Не думать было нельзя. Эта проблема должна неотступно преследовать руководство страны. Я все время ломал голову: как нам поскорее выйти на широкую дорогу производства необходимых продуктов? У нас остались неосвоенными необъятные просторы заболоченных, заросших кустарником земель. Конечно, я не говорю о лесе, лес изводить нельзя, эксплуатацию его богатств следует вести на разумной основе, чтобы вырубки постоянно восстанавливались, а в некоторых районах восстановление леса должно идти с опережением. Речь я веду сейчас о другом: много земель требуется приводить в порядок, мелиорировать и тоже вводить их в севообороты. Масса участков покрыта слоем торфа, остается кислой. Без известкования и дополнительных усилий на них ничего не вырастет. Здесь все упирается в капиталовложения и технику. Еще когда я работал, то высказывал такие соображения, но не широко. Тогда главной задачей стало освоение целинных земель, нельзя было распылять средства. Ныне, закончив одно, пора браться за другое.

У нас имеются также большие площади, которым необходима ирригация. Окупаемость поливных земель очень высока. Кроме того, полив создает устойчивость при получении сельскохозяйственных продуктов. Урожай перестает зависеть от погоды, командует сам человек. У нас имеются для полива достаточные средства: электростанции, и гидравлические, и тепловые, с водохранилищами разбросаны повсюду; машиностроение способно обеспечить насосами для подачи воды; опыт устройства ирригационных систем для правильного распределения воды у нас большой. По засушливым районам текут реки: Волга, Днепр, Южный Буг.

В последний год моей деятельности в своих выступлениях по сельскому хозяйству я высказывал соображения об ирригации. К тому времени мы уже проводили ирригационные работы на Северном Кавказе, в Волгоградской области и других местах. Начали строить Северо-Крымский канал и разрабатывали вопрос об ирригационных работах на Дунае. Хотели Придунайскую низменность напоить дунайской водой, чтобы не зависеть от Господа Бога, и обеспечить постоянные урожаи. Появлялась возможность использовать воду Дуная, Днестра, Когула. Строится Саяно-Шушенская гидростанция. Она предназначается главным образом для решения энергетических проблем, но ее сооружение даст возможность использовать воды Енисея и для полива близлежащих земель. Я там никогда не был, но от специалистов слышал, что летом там очень много тепла и благоприятные условия для выращивания сельскохозяйственных культур. Там даже арбузы растут. Я уж не говорю о будущем, когда мы научимся опреснять морскую воду в крупных объемах, чтобы использовать ее и для хозяйственных надобностей. Тут возникают заманчивые перспективы.

Все это мы тогда откладывали на будущее. Только сейчас правительство приступило к следующему шагу для увеличения сбора сельскохозяйственных продуктов. Начался переход от расширения пахотных земель к увеличению урожайности. Это и есть путь интенсификации сельского хозяйства. Конечно, у нас использованы еще не все возможности по более рациональному землепользованию.

Сегодня в нашем сельском хозяйстве основная задача состоит в повышении продуктивности старопахотных земель, которые давно освоены. Урожаи там всегда были очень низкие, не больше десяти центнеров зерна с гектара. При современных культуре и сельхозтехнике, при современных биологической, агрономической, химической и бактериологической науках этого мало. Поэтому старопахотные земли, в частности для повышения культуры ведения земледелия, являются своего рода целинными землями. Это наши резервы.

То, что было нецелесообразно из-за нашей отсталости в области производства удобрений в 1954 году в начале освоения целины, сейчас выходит на первый план. Такова диалектика.

В Западной Европе получают пшеницы от 30 до 40 центнеров с гектара. Вот еще одна наша мечта.

Можем ли мы поднять урожайность до такого уровня? Безусловно, можем. Если будем умело вести хозяйство. Наши климатические условия позволяют это сделать. Что нужно для этого? Во-первых, высокая квалификация, хорошая техника, минеральные удобрения и необходимое количество хороших продуктивных семян. Мы можем сказать, что тоже имеем районы с такой урожайностью, но правильнее их называть микрорайонами. Даже если бы мы подняли среднюю урожайность до 20 центнеров, то создали бы изобилие. Появились бы только трудности сбыта и хранения такого количества зерна, но с изобилием легче справиться, чем с голодом. Такое количество зерна мы уже не сможем использовать, и встанет вопрос вывода из пахоты менее продуктивных земель. Мы начнем уходить из зоны рискованного земледелия. Тогда можно внести коррекцию и в использование целинных земель. Там окупаются затраты, но порой недостаточная получается прибыль. Эта земля вернется под пастбища, пойдет под сады.

Я уверен, что мы к этому придем. Когда только? Не знаю.

Теперь во-вторых. Что же нужно для того, чтобы обеспечить подъем урожайности на освоенных старопахотных землях? Для этого нужны техника, знания и правильная организация. Обладаем ли мы этим? Во всяком случае мы находимся на таком этапе, когда можем удовлетворить все требования, и организационные, и материальные, и духовные, и научные. Надо правильно оценить и со всей серьезностью подойти к решению проблемы резкого повышения продуктивности сельского хозяйства на старопахотных землях. Необходимо совершить скачок и внедрить интенсивные методы ведения хозяйства. Пока мы находимся на низком уровне.

Нужны, конечно, материальные средства. Располагает ли такими возможностями наша страна? Безусловно, располагает. Мы можем все сделать, если будут изысканы средства. Я говорю «изысканы», потому что желания отраслевых министерств и других ведомств в «вырывании» капиталовложений неограничены. Здесь от правительства требуются твердость в выборе цели, мужество и упорство, чтобы сосредоточиться на главном, отсечь второстепенное. Ему придется действовать, как хирургу, вырезающему опухоль и тем самым освобождающему организм человека от болезнетворных тканей, чтобы дать ему возможность нормально развиваться. В целях подъема сельского хозяйства требуется хирургическое вмешательство в финансы, дабы получить средства для подъема деревни.

На такую хирургическую операцию необходимо идти. Вопрос материального обеспечения жизни нашего народа – это одновременно и вопрос подъема культуры нашего народа, и увеличения политического престижа нашей страны, престижа нашей политической системы. После Октябрьской революции минуло 50 лет. Наш народ прошел славный путь и многого достиг, но еще есть проблемы, без решения которых не может развиваться социалистическое общество, не может стать привлекательным. Кто решится брать с нас пример, если мы не можем удовлетворить даже первейших потребностей наших людей? Чтобы верблюд мог целым и невредимым дойти от Москвы до Владивостока, необходима решимость на государственном уровне перестроить всю нашу сельскохозяйственную политику.

В который раз я возвращаюсь к минеральным удобрениям. Их надо много и высокого качества, с высоким коэффициентом содержания полезных веществ, без балласта, чтобы удобрения целиком растворялись и всасывались растениями. Это идеал. Я не знаю, насколько это вообще возможно, но я беру стандарты таких высокоразвитых капиталистических стран, как Соединенные Штаты Америки, Голландия, Западная Германия, Англия. Если бы мы обеспечивали внесение удобрений по их нормам, уверен, что мы бы имели те же урожаи, ту же продуктивность, что и они. Необходимы стимуляторы роста и продуктивности животноводства и птицеводства. Главным условием является развитие химической промышленности. Здесь ничего ни выдумывать, ни изобретать не нужно. Все это было известно на Западе еще в период моей деятельности.

Я не закрываю глаза, понимаю, что перед нами не только задача производства минеральных удобрений, не меньшее значение имеет умение использовать их. Как, под какую культуру, в каком количестве вносить? Какие минеральные удобрения полезные, а какие могут и навредить? Это большой вопрос. Здесь у нас дел непочатый край. Наряду с высоким уровнем культуры, уровнем техники, с полетами в космос, мы еще не освободились от варварских взглядов на химические удобрения. Даже те удобрения, которые мы имеем, очень часто используем нерационально, а другой раз просто губим. Поэтому необходимо обучать людей, занимающихся сельскохозяйственным производством, с тем чтобы они овладели знаниями и научились пользоваться благами ума и рук людей, создающих минеральные удобрения. Без этого материальные ресурсы останутся мертвы.

В последние годы моей деятельности дважды официально ставились вопросы о развитии химии в Советском Союзе, о развитии производства минеральных удобрений. И не только о них. Шла речь о полиэтилене и других предметах химического производства. Но для этого требуется время, много времени, потому что мы очень отстали. Те минеральные удобрения, которые мы вырабатывали и распределяли между колхозами и совхозами, по два-три года и более лежали на складах. На каких складах? Просто в отвалах у железной дороги. Хозяйства их не вывозили. Под дождем и снегом они выщелачивались и теряли свои свойства. Оставался один доломит. Его скапливалось целые горы.

Это говорит о том, что и колхозное, и совхозное руководство недостаточно ценили и понимали пользу удобрений. Свалка минеральных удобрений затвердевала, и ее потом просто невозможно было вывезти. Приходилось буквально вести разработку отбойными молотками. Мы не имели оборудования для их размельчения. Мы отставали от Запада, там уже в те времена вырабатывались гранулированные удобрения, содержащие два-три вида полезных веществ, так называемые сложные удобрения. Мы их производили с содержанием только одного химического компонента. Теперь мы все это имеем, и что же?

Возможно ли нам добиться перелома? Безусловно, не боги горшки обжигают. Надо проявить упорство и овладеть знаниями. Овладевать не только теорией, но и научиться применять ее на практике. Молодых, да и пожилых людей следует посадить за парты и обучить этим премудростям. Дело сложное, тут надо не учиться, а переучиваться, а всякое переучивание наталкивается на внутреннее сопротивление. У земледельцев накопился опыт использования органического удобрения, и они смотрят в будущее глазами прошлого. Порой, разговаривая с людьми, я натыкаюсь на полное непонимание.

– Вот коровяк… Это, да!

Так цепко держит нас старое мышление. Это дедовский взгляд. Я сейчас не хочу противопоставлять навоз удобрениям, но американцы используют минеральные удобрения. Я основываюсь на своих беседах с Гарстом[905]. Гарст, американский фермер, умеющий работать и знающий сельское хозяйство, использует все новое. Для меня Гарст – эталон. Если уж Гарст что-то делает, то это выгодно, а если он чего-то не делает, то, следовательно, надо призадуматься. Он ведет капиталистическое хозяйство, а там прибыль – это вопрос жизни и смерти. Если не идти в ногу со временем, то такой фермер в капиталистическом мире обречен на гибель.

– Господин Хрущев, я навоз на поля уже не вывожу, – сказал Гарст мне при встрече во время моего визита в США в 1959 году. – Я пользуюсь минеральными удобрениями. Навоз я сжигаю, не выгодно, дорого возить его на поля, разбрасывать и запахивать.

Я не могу утверждать, что господин Гарст абсолютно прав в своих рассуждениях. Навоз еще послужит, принесет пользу, например, улучшая структуру почвы. Это вопрос к ученым, и это вопрос практики. Я только могу сказать одно: если Гарст так поступает, это дает прибыль в ведении хозяйства и позволяет выжить при конкуренции. А если что-то выгодно для капиталистического хозяйства, то, следовательно, должно быть выгодно и для социалистического. Тут дело не в системе, не в том, кому принадлежат средства производства.

Американцы ограничивают посевы и пшеницы, и кукурузы, чтобы не затоваривать рынок, чтобы не падали цены, чтобы не разорялись фермеры. Они платят премию тем фермерам, которые сокращают посевы зерновых культур. У них запасов зерна более, чем на год.

Правда, географически Америка для произрастания растений более выгодно расположена, чем Советский Союз. Но мы тоже имеем все, чтобы не только не уступать Америке, но и превзойти по тем культурам, которые у нас произрастают лучше.

Наша химическая промышленность может дать все химические вещества, необходимые для ведения сельскохозяйственного производства на высоком уровне. Мы тоже, как и Запад, можем производить их в достаточном количестве. У нас достаточно образованных людей, получивших высшее и среднее образование по сельскохозяйственному производству. Мы постоянно увеличиваем число специалистов как в институтах, так и в техникумах по растениеводству, животноводству и птицеводству.

Если мы все имеем, что же тормозит нас? Что же не позволяет нам подняться на тот уровень, который сейчас достигнут Западной Европой? Я не имею в виду Америку. Америка по урожайности зерновых культур занимает далеко не первое место. В мое время, когда я занимался общественно-политической и государственной деятельностью, Америка получала пшеницы 16 центнеров с гектара. Это половина того, что получают западные капиталистические страны в Европе.

Снова и снова ставлю перед собою вопрос: почему же мы отстаем от западных капиталистических стран в производстве сельскохозяйственных продуктов? Причина кроется в скверной организации дела. Еще в период моей деятельности я увидел в этом главный недостаток и пытался отыскать нужные организационные формы ведения хозяйства. Наши сельскохозяйственные органы часто работали вхолостую. Союзное министерство всем диктует, что сеять, когда сеять. Бюрократическая отчетность поглощает массу труда. Между тем за все почти 13 лет, что я работал на Украине, у меня ни разу не появилось потребности обратиться в союзное министерство за консультацией. Однако министерские указания мы получали регулярно, хотя они порой противоречили здравому смыслу. Республики и области сами обладают достаточным потенциалом для ведения дел и в детализированных указаниях из центра не нуждаются, а аппарат просто должен как-то оправдать свое существование: стучать на машинках, писать, звонить, телеграфировать, посылать уполномоченных. Плодить бумаги.

Микоян как заместитель Председателя Совета Министров шефствовал над сахарной промышленностью. Украина была главным производителем сахара. В Министерстве пищевой промышленности сидел в качестве уполномоченного агроном Сторожук, знающий специалист по сахарной свекле. Он приезжал к нам по этому вопросу, когда ему вздумается. Я убежден, что телеграммы на Украину, которые подписывал Микоян насчет свеклы, составлял Сторожук. Вот получаем длиннющую телеграмму с указаниями, какие нужно проводить работы, а мы их уже закончили. Директивы были правильными, но о чем в них говорилось? Не пей сырой воды! Однако на каждую директиву следовало ответить. Когда же приезжал Сторожук, то его надо было принимать и с ним надо было беседовать. Он наставительно излагал свои взгляды. Потом уезжал. По стране ездили миллионы «сторожуков», им государство платило миллиарды рублей.

Я повторяю: Сторожук был знающим, умным человеком. Спрашивается, зачем он приехал? Для чего тратятся деньги? Зачем вообще учрежден его пост? Неизвестно. А главное, чем менее значительна должность, тем больше ее обладатель проявляет активности. Она вызывает к жизни другие должности, которые должны с ним вести переписку. Так развивается бюрократическая машина, которая вертится, но ничего не дает.

Анастаса Ивановича я сейчас не критикую. Он очень дельный, умный человек. Он стал жертвой системы, которую мы все создали. Я попытался принять какие-то меры, полагая, что союзное Министерство сельского хозяйства в существующем виде никакой пользы не приносит, а лишь проедает народные средства. В министерство по делу обращались с мест лишь ради обеспечения тракторами, автомашинами, плугами, минеральными удобрениями и прочим. Но это не имеет никакого отношения к сельскохозяйственному производству, только к техническим средствам его обеспечения. Настоящее министерство должно иметь небольшой аппарат, который будет намечать главную линию, следить за заграничными новинками и давать заказы на производство требуемого для сельского хозяйства.

Земля и наша наука

Во многих нововведениях нуждается селекционная наука. Но даже в тех условиях в зерновом хозяйстве у нас выросли неплохие селекционеры. Собственно, и сейчас на них держится сельское хозяйство. Еще до революции имелись хорошие сорта пшеницы. Например, «Украинка» славилась не только на Украине, но и в Канаде.

У этого сорта отличные хлебопекарные качества. Василий Федорович Старченко, прекрасный агроном и человек, мне рассказывал, что до революции помещики так пропагандировали сорт «Украинка»: «Хочешь маты гладку жинку, сей пшеницу “Украинку”». Много отличных сортов вывели после революции, особенно в последние годы. Лукьяненко[906] из Краснодара дал стране пшеницу «Безостая-1» с отменными хлебопекарными качествами и урожайностью. Хорошие сорта пшеницы получил селекционер Ремесло[907], работавший на Мироновской опытной станции.

В «Правде» или в «Известиях» я недавно прочитал статью по поводу юбилея товарища Лукьяненко. Подписали ее Келдыш[908], Мацкевич[909] и Лобанов[910]. С удовольствием прочел перечисление известных мне достоинств этого замечательного селекционера. Некоторые работы он сделал после моего ухода, когда я был уже на пенсии. В своей научной деятельности он неутомим и очень плодовит. Я присоединяюсь ко всем честным людям, которые приветствуют такого замечательного ученого, такого замечательного селекционера товарища Лукьяненко. Я желаю ему здоровья и успехов.

Не хочу принижать его роль, но советская земля богата хорошими учеными, селекционерами, давшими для своих зон замечательные сорта. «Безостая-1» имела очень избирательное применение. Краснодарский край – основной район, где можно было ее сеять. Она не зимостойкая. Уже в Ростовской области она не давала эффекта. Из газетной статьи видно, что Лукьяненко создал новый сорт, который позволяет расширить посевную зону выведенной им пшеницы. Он использовал сорт, созданный селекционером Ремесло, скрестил его с «Безостой-1» и получил новый, более зимостойкий сорт. Не хочу на этом задерживаться, сведения, которые дает статья, невелики.

С каждым годом моя память ослабевает. К сожалению, я уже не могу вспомнить фамилии некоторых людей, с которыми не раз встречался… Естественный процесс. Помню только их внешность. Зрительно представляю себе женщину-селекционера из Саратовской области. Стоят перед моими глазами и селекционеры целины. Я там бывал в научно-исследовательском институте, беседовал с ними. Замечательные люди. И сколько их!

О кукурузе. Кукуруза у нас высевалась на больших площадях. Ею занимались в Одесском селекционном институте имени Лысенко. Не знаю, как он теперь называется. Вел ее селекционер Мусийко[911]. Он вывел хорошие сорта. Особенно в памяти сохранилась «Одесская-10». Почему? Когда я познакомился с американским фермером Гарстом, он мне доказывал преимущества кукурузы. Он умный человек, хорошо знавший свое дело. Я ему порекомендовал поехать в Одессу и посмотреть наши сорта. После этого хотел с ним еще раз встретиться и послушать, что он скажет. Гарст поехал в Одессу и посмотрел эти сорта. Мне потом рассказывали, что, когда ему дали початок сорта «Одесская-10», Гарст поцеловал его и сказал: «Отличный початок».

– Господин Хрущев, – обратился ко мне Гарст при очередной встрече, – я видел сорта вашей кукурузы и считаю, что сейчас вы не нуждаетесь в покупке семян в Америке. У вас имеются свои высокопродуктивные сорта.

Хорошие сорта кукурузы были выведены и на Воронежской селекционной станции. В Днепропетровске тоже имелись отличные сорта. Я знал их автора Соколова[912] и с большим уважением к нему относился.

Одним словом, у нас имелись специалисты, но не было системы. Отсутствовали хозяйства, в нужном количестве выращивавшие, сортирующие, калибрующие и хранящие семена. О калибровании кукурузы я впервые услышал в середине 50-х годов от Гарста. Как у металлиста, у меня с этим словом связано определенное понятие. Это значит обтачивать, калибровать до определенного размера. Калибровка семян кукурузы – это сортировка их по размерам. Мы купили в Америке несколько калибровочных заводов, а потом сами начали их строить, главным образом на Украине и Северном Кавказе. Раньше семеноводство у нас «хромало», каждый «лапотник плел лапоть на свою ногу». А в Америке уже были специализированные хозяйства, обеспечивавшие фермеров высококачественным гибридным семенным материалом. Без этого нельзя вести кукурузное хозяйство на высоком уровне. Мы переняли опыт американцев, сразу получили хорошие результаты и организовали свое гибридное семеноводческое хозяйство.

Встречаясь с Гарстом, я не краснел за селекционеров Советского Союза, ни по зерну, ни по техническим культурам – это замечательный селекционер Кириченко[913] из Одесского селекционного института, он дал новый сорт твердой озимой пшеницы; это Пустовойт[914], который создал лучший в мире подсолнечник; это селекционеры по льноводству, по хлопку и по другим культурам. Замечательным овощеводом слыл профессор Эдельштейн[915]. Я называю только тех, с кем лично встречался.

Наши ученые добились больших успехов в области садоводства, виноградарства. Я тогда следил за этим, и сейчас из печати видно, что мы по-прежнему занимаем неплохое место. От Запада, и особенно от Америки, мы отстаем в области селекции животноводства, птицеводства и свиноводства. Американцы в этих областях добились исключительных результатов. На откорм свиньи мы затрачиваем кормовых единиц, наверное, в два раза, если не два с половиной больше, чем капиталистические хозяйства Соединенных Штатов Америки. То, что я увидел в Америке и что мне докладывали об уровне селекционной работы по птице в Англии, – это для нас в те времена казалось непостижимым.

Я помню выставку птицеводства и птицепродуктов Англии на сельскохозяйственной выставке в Москве и увидел просто удивительные вещи. Американцы вывели породу кур, которая на два с половиной килограмма корма дает килограмм привеса. Это изумительный результат. Представитель фирмы, с которым я вел беседу в свое время, рассказывал, что они продвинулись дальше и уже получили: 1200 граммов расхода корма на 1000 граммов куриного мяса. Сейчас они хотят получить один к одному: на единицу затрат кормов – единицу привеса мяса. Мы купили в Соединенных Штатах технологию производства куриного мяса. Построили фабрику в Крыму. Я бывал в этом совхозе. Там мы потерпели поражение. Где американцы затрачивают два с половиной килограмма кормов на килограмм привеса, мы затрачивали пять. Почему? Не умеем, к нашему сожалению, даже перенести к себе то, что имеется в капиталистических хозяйствах. Есть в мире прекрасные результаты и по яйценоскости кур. Когда я был в 1964 году в Венгрии, то Янош Кадар мне рассказывал, что куры, выведенные из яиц, закупленных в Западной Германии, дают 262 яйца в год. В опубликованном статистическом отчете за 1969 год я вычитал, что у наших кур в среднем получается, кажется, 130 яиц. Мне говорили, что в Америке вывели кур, которые дают около 300 яиц в год. Это невероятно.

Почти каждый день курица откладывает яйцо. Почему же наша социалистическая курица уступает капиталистической? Что, она стоит на позициях капитализма против социализма? Нет! Нет! У нас очень много хвастают, что в научно-исследовательских институтах все новое. Сколько у нас этих «куриных профессоров», кандидатов и докторов, а наша курица значительно уступает капиталистической курице. В этом вопрос. Вопрос в науке, но не в ней одной. На этом я остановлюсь позже. Меня поразил кинофильм, присланный мне в свое время немецким фермером об утиной ферме. Он добился в выращивании утиного мяса затрат кормов 2,5 или 3 килограмма на килограмм привеса. Мы считаем, что содержание уток без воды невозможно, а он на утиной ферме содержал птиц в клетках. Воду им давали только для питья. Это сразу меняет положение: дает большие выгоды в привесах, в организации содержания этой птицы. Украинцы послали к нему своих специалистов. Они там все изучили. Немец добросовестно дал все рекомендации. Я не знаю, сколько это стоило, но украинцы создали свою утиную ферму. Она, видимо, и сейчас существует на озере Супой в Яготине под Киевом. На одном из совещаний по животноводству украинцы хвастались, что Яготинская утиная ферма дает столько-то мяса и затрачивают они пять килограммов кормов на килограмм привеса. Все аплодировали. В сравнении с нашими стандартами это большой прогресс.

– Позвольте, – говорю я, – вы ездили в Западную Германию и купили там эту утиную ферму. Фирма вас консультирует и оказывает помощь. Сколько она затрачивает на килограмм привеса?

Смутился оратор и говорит:

– Три килограмма.

Я говорю:

– Позвольте, как же так, они – три килограмма, а вы – пять. Вы работаете почти в два раза хуже!

Все это вопрос науки, вопрос культуры производства и вопрос приготовления кормов, подбора необходимых элементов, которые дают больший привес. Это вопрос откормочного материала и в селекции свиней. Гибридизация показала отличные результаты как в растениеводстве, так и в животноводстве и в птицеводстве. Мы в этих вопросах отстаем, невероятно отстаем.

Если бы мы, если бы наша наука поднялась до уровня, которого достигли Германия или Соединенные Штаты Америки, то, я думаю, что на таком количестве кормов, которое мы сейчас затрачиваем, можно удвоить производство продуктов животноводства: мяса, яиц, говядины, птицы и прочее.

Молочный скот в Голландии и Дании (я особо выделяю эти страны) дает самые высокие удои, и главное, молоко с высоким содержанием жира, в среднем пять процентов, при нашем едва достигавшем 2,5–3 процентов. На каждый их литр молока нам надо надаивать два!

Еще один пример. Приезжали как-то к нам голландские фермеры, и в Курской области посетили мою родную Калиновку. Они расспрашивали, как колхозники выращивают картофель. Калиновцы, по сравнению с окружающими, находились на довольно приличном уровне, получая около 200, а другой раз и более центнеров картофеля с гектара. «А какое количество картофеля вы высеваете?» – поинтересовались фермеры. «По две – две с половиной тонны семян на гектар», – отвечают. Те изумились. Голландским фермерам это показалось невероятным, и они рассказали, что высевают только пятьсот килограммов семян картофеля на гектар. Урожаи же получают в 300 и более центнеров. Когда я узнал об этом, то просто заболел от зависти. Вот это наука! Вот это действительно система! Оказывается, как высоко в капиталистической стране поставлено семеноводство.

Во время моего визита в Египет президент Насер говорил, что они покупают семена картофеля в Нидерландах, потом выращивают ранний картофель и продают его в Западную Германию и другие страны, потому что там его охотно покупают.

Да, в Нидерландах семеноводство картофеля отлично поставлено. Специальные хозяйства занимаются им и обеспечивают остальных голландских фермеров стандартными клубнями определенного сорта и размера. Потому и получается высокий урожай при крупных клубнях. У нас тоже имеются хорошие сорта картофеля, особенно «Лорх» и «Майская роза», с хорошими вкусовыми качествами. В этой связи я бы хотел вспомнить добрым словом профессора Лорха[916]. Я с ним много раз встречался. Лорх вывел сорт картофеля, распространившегося по всей стране. Ленинградцы вырастили ракоустойчивый картофель. К сожалению, сейчас картофель, который я покупаю в магазине, поражен фитофторой, черной гнилью[917] и другими болезнями. Видимо, недостаточно мы поработали над созданием сортов, устойчивых против болезней.

Мы располагаем большими хозяйствами по выращиванию спиртового картофеля с высоким содержанием крахмала, пригодного только для переработки на винокуренных заводах. Все это не поставлено на должном уровне так, как на Западе. Достаточно напомнить, что в Московской области получают урожай картофеля до 70 центнеров с гектара. В нашей стране нет общей системы выращивания семян. И семена не ценятся колхозами и совхозами. Если же они используют специальный семенной материал, то он годами не меняется. Лишь отдельные хозяйства обновляют семена в нужные сроки, как рекомендует наука.

Когда я вернулся с Украины в Москву, то решил посетить Научно-исследовательский институт картофеля в Раменском районе. Научные сотрудники докладывали мне с большим пафосом о своих успехах. Я задал вопрос: «А какой урожай вы собираете в вашем хозяйстве?» Женщина, отвечавшая за картофель, сказала: «Шестьдесят центнеров с гектара». Эта цифра меня просто убила. «Слушайте, товарищи, как же можно дальше терпеть работу такого института, – не сдержался я, – который на своих полях получает урожай в среднем по шестьдесят центнеров, а соседние колхозы – до ста двадцати центнеров? Кто же станет брать пример с такого института? Он подает ужасный пример!» Женщина, бедняга, не ожидала моей реплики и растерялась, потом заплакала: «Мы вас ждали, радовались приезду, а Вы нам говорите такие слова!» – «А что же мне говорить? Я не могу грешить против своей совести. Такой урожай – бич для сельского хозяйства страны, особенно в Московской области, которая держит огромные площади под посевами картофеля». Это происходило в 1950 году.

Несмотря на все последующие усилия со стороны партии и правительственных органов, урожайность картофеля недалеко ушла от позорной цифры – 70 центнеров с гектара. Конечно, имелись и рекордсмены. Еще в 1938 году в Киевской области одна колхозница получила 500 центнеров картофеля и за это была награждена орденом Ленина. Но каких же трудов ей это стоило! Несмотря ни на какие награды, таких примеров имелось очень мало, они являлись исключением и получались в результате необычайно тяжелого труда и большого вложения навоза в почву. Или рекорд достигался на крохотном участке. Вот колхозница Уткина из Новосибирской области получила около тысячи центнеров картофеля с гектара, но на малой площади. Порою, я знаю, за подобными рекордами стояло надувательство: говорили об урожае, собранном с грядки, и потом его пересчитывали на гектар.

Почему же мы так отстаем от Запада? У нас скверно поставлено дело. Научно-исследовательские институты содержатся на государственном обеспечении и потому работают плохо, раз бюджетом обеспечены, независимо от успехов дела. Противники социализма делают вывод, что условия преобразования жизни на социалистических началах приводят к безответственности, снижают эффективность труда. Поэтому Советский Союз и не может выбраться из трясины, в которой находится. Мой помощник Шевченко[918] как-то беседовал с крупнейшим селекционером Юрьевым[919], возглавлявшим научно-исследовательскую станцию близ Харькова. Когда Шевченко зашел к нему в кабинет, тот сидел, задумавшись. «Видимо, размышляете над какой-то проблемой?» – спросил Шевченко. Юрьев с грустью ответил: «У меня работает доктор сельскохозяйственных наук, но абсолютный бездельник, вот я и думаю, как от него избавиться, но ничего не могу придумать, потому что закон защищает его». Наши законы предусматривают защиту человека от плохих администраторов. Недобросовестные люди оборачивают эти законы против нашей системы. Работа в научно-исследовательских институтах служит нередко кормушкой для трутней. Такие элементы «облепляют» институты, пожирается огромное количество государственных средств, а отдачи нет. Всегда найдутся ура-патриоты, которые вместо того, чтобы искать истинную причину возникновения такой ситуации, расчищать пути для глубокой научной работы, освобождаться от балласта и выдвигать на первые позиции действительно ученых, а не прилипал, продолжают доказывать недоказуемое, кричат о нашем превосходстве. Так нельзя!

Я думаю, разумный человек правильно меня поймет. Говоря об этих недостатках, против которых я всегда боролся, и сейчас вспоминаю о них с большим огорчением и даже раздражением. Я преклоняюсь перед селекционерами и учеными Советского Союза, такими как Пустовойт, Ремесло и другие. Их можно насчитать не один десяток, их, может быть, даже сотни. Гордился и горжусь трудом этих замечательных ученых, которые с большой продуктивностью работали для подъема сельского хозяйства и сейчас работают.

Несколько слов о травопольной теории Вильямса

Я очень уважал этого человека, преклонялся перед ним. Сколько я произнес в его адрес хвалебных речей… Я и лично был с ним знаком. Из академиков он, наверное, одним из первых стал коммунистом. Для меня он был не только близким человеком, но он был НАШ, наш советский ученый. К сожалению, теория его оказалась несостоятельной. Я сейчас не хочу выступать судьей. Это специальный предмет, и он требует более глубокого анализа. Видимо, теорию Вильямса[920] можно применять, но не во всех зонах нашего огромного Советского Союза. А у нас как? Если один крикнул «Ура!», то другие тоже горланят. Вот мы и горланили: «Теория Вильямса! Травопольная система!» Ее ввели во многих районах, краях, областях и республиках, а она не дала должного эффекта. Мы имели большие потери.

Хочу вспомнить историю этого вопроса. Как до революции, так и сразу после нее мы не имели возможности вести сельское хозяйство на должном уровне. Мы не имели машин, семян, минеральных удобрений и прочих необходимых компонентов, а опирались на то, что давала природа. У нас был самый примитивный, экстенсивный способ ведения хозяйства – трехполка.

Затем вместо трехполки стали вводить многопольную систему. Многопольная система мало что давала из-за отсутствия минеральных удобрений. Плохо мы знали эту систему. Началась дискуссия о наилучших способах ведения сельского хозяйства. Вильямс выдвинул теорию травопольной системы. Академик Прянишников доказывал необходимость использования минеральных удобрений. Эти «великаны» жили в одно время. Прянишников[921] убеждал, что пора строить заводы, производящие минеральные удобрения. Он не отрицал посевов клевера и других трав, улучшающих структуру почвы, но главное место в его теории занимали минеральные удобрения. Он считал, что только с их помощью можно поднять сельское хозяйство на должный уровень. Теория Вильямса подкупала тем, что почти не требовала капиталовложений. Она основывалась на травопольном обороте, чем обеспечивалось снятие высоких урожаев. А эти высокие урожаи через травополье закладывали еще более высокие урожаи на будущее. Ну, что может быть увлекательнее, особенно в то время, когда страна не располагала капиталами, не имела ни химической, ни вообще развитой промышленности.

Он предлагал так построить севообороты, чтобы два или три поля были бы заняты под травами, а остальные – под культурами. Таким образом, посевы трав (клевера или люцерны, в зависимости от района, где какая трава лучше произрастает) накапливают азот в своих корнях, создают и улучшают структуру почвы: она не распыляется, а становится комковатой. Улучшается проникновение воздуха в почву, что создает лучшие условия для роста культурных растений. Можно было решать задачу увеличения урожайности без большого количества минеральных удобрений, о которых говорил академик Прянишников.

Победил Вильямс. Все мы тогда были за него. Партия навалилась всем своим авторитетом на внедрение травопольной системы. На Украине травопольная система была внедрена наиболее последовательно. И несмотря на это, мы имели низкие урожаи и зависели от погоды. На юге Украины вообще ничего не получалось. Поля, засеянные люцерной, не давали должного хозяйственного эффекта, там получали плохой урожай. А плохой урожай люцерны – это и мало азотных удобрений в почве, и мало кормов.

К предупреждениям академика Прянишникова, который более трезво смотрел на вещи, не прислушались. Он упорно стоял на своем, требовал производства удобрений и создания почвообрабатывающих машин, не разрушающих структуру почвы: мелких плугов, борон, того, чего нам так не хватало на целине.

Вильямс отрицал полезность бороны при обработке почвы. Борона, по теории Вильямса, «вредительское» орудие производства. Им в принципе отрицалась мелкая пахота, а это неправильно. В зависимости от условий нужно пахать глубоко или пользоваться орудиями мелкой пахоты. На Украине, в засушливых районах в степи применялся так называемый буккер. Это многокорпусный плуг, но мелкий. Один известный профессор Саратовского института упорно отстаивал применение буккера. По-моему, он за это был арестован, осужден и расстрелян как вредитель. И не только он один.

Теория Вильямса господствовала довольно долго. Было принято даже специальное правительственное решение, и все стали за Вильямса. Прянишникова, к счастью, в сталинские грозные времена не репрессировали, после войны он скончался сам. Его теория так и не была признана при его жизни, хотя она подсказывала реальный путь подъема сельского хозяйства. Имелись ли хозяйства с большой отдачей, работавшие по методу Вильямса? В некоторых районах, в специальных условиях, получали высокие урожаи, но в массе его система не давала эффекта. В результате большой вред (я бы употребил даже такое слово) сельскому хозяйству был нанесен принятием травопольной системы академика Вильямса. Несмотря на то, что я долго восхвалял его теорию, я же и взял на себя ответственность за отказ от нее. Жизнь требовала пересмотреть ошибочные решения. Я должен оговориться: для некоторых районов травопольная система, может быть, и подходит.

Мы подвергли критике травопольную теорию Вильямса и сориентировались на Прянишникова.

Из архивов мы извлекли документы умершего к тому времени академика Прянишникова, замечательного человека. Он предлагал более реальные, конкретные методы увеличения урожая. Тут и навоз, и трава, и люцерна, и клевер, но в основе всего лежали минеральные удобрения. Особенно минеральные удобрения. Без них дальше двигаться оказалось просто невозможно. Что такое навоз? Навоз – это те же минеральные удобрения. Растение питается не навозом, а содержащимися в нем веществами, доступными для корневой системы. Химия может дать эти вещества в чистом виде. Может быть, на первых порах не самого лучшего качества. Но не все это понимают.

Не так давно я встречался с отдыхающими из соседнего дома отдыха. Я услышал от них такую обывательскую точку зрения: «Минеральные удобрения хуже навоза. От них в овощах появляются какие-то запахи». Эта точка зрения никуда не годится. Что такое навоз? Это дерьмо человеческое или дерьмо животных. Но когда вы кушаете редиску или капусту, едите щи, вы же не ощущаете запаха, знакомого нам от рождения.

Поле – как шахматная доска

Хочу вернуться к методу квадратно-гнездового сева. Такая мысль впервые возникла в конце 40-х годов у одного приехавшего на Украину проверяющего. Он поделился идеей со мной. Я привлек агрономов, инженеров, и стали приспосабливать сеялки так, чтобы высевать семена строго по квадрату в специальные гнезда. Это позволяло их потом обрабатывать не только в продольном, но и поперечном направлении. Поле начинало походить на шахматную доску с растениями в углах квадратов. Побудила нас к этому плохая и несвоевременная обработка пропашных культур, а от этого зависел урожай.

Все это происходило в конце моей деятельности на Украине. Когда я перешел на работу в Москву, то через какое-то время и здесь возобновили эту работу. Мне подыскали двух инженеров на заводе в Люберцах, и они начали конструировать сеялку. Если на Украине мы занимались кукурузой и картофелем, то здесь основным стал картофель. Потери урожая картофеля под Москвой – большая проблема. Основная причина потерь – несвоевременная обработка, а порой картофель вообще не обрабатывали, не окучивали. Картофель любит двукратное окучивание за сезон. Это минимум. Иначе не получить хорошего урожая. Я видел решение проблемы только в механизации процесса. И надо сказать, трудоемкого процесса. Окучивание трактором обычно делали только в одном направлении, вдоль рядка. Инженеры приспособили имевшуюся машину к нашим требованиям. Потом мы узнали, что такая машина уже создана в Америке, там ею пользовались при обработке кукурузы. Она давала квадратно-гнездовой сев. Наша машина тоже работала хорошо. Эксперименты проводились в одном колхозе Раменского района. Там председатель колхоза оказался очень понимающим человеком. Подобрал двух хороших звеньевых: тогда для выращивания пропашных культур создавались звенья. Один звеньевой был уже немолодым человеком, членом партии с 1917 года. Он мне нравился своей рассудительностью, умом. Провели посев картофеля, получили всходы, они показали идеальный квадрат. Я пригласил министра земледелия товарища Бенедиктова[922] выехать в поле. С нами поехал и Козлов[923], заведующий отделом сельского хозяйства ЦК КПСС. Я в колхозе стал уже своим человеком. Не знаю, сколько раз я выезжал в этот колхоз. Приехавших я спросил: «Как вы думаете, в каком направлении проводились посевы картофеля?» И был очень доволен тем, что они не смогли определить. И в продольном, и в поперечном направлении поле было одинаково ровным, как будто разграфлено линейкой.

На этих полях тогда получили удвоенный урожай. Он сразу окрылил сторонников нового метода. Стали приспосабливать машины для кукурузы. Картофель и кукуруза высеваются по-разному, но размер квадрата один и тот же – 70 × 70 сантиметров между растениями. Кукуруза отлично росла при таком размере квадрата. Она хорошо освещалась и хорошо проветривалась. Высокостебельное растение, кукуруза не терпит загущенного посева. В том же Раменском районе получили прекрасный урожай силосной массы. Поле привлекало внимание не только специалистов сельского хозяйства, но и просто проезжающих по дороге людей. Они останавливались около кукурузы и рассматривали это диво. Кукуруза в то время в таких масштабах в Московской области не сеялась. Правда, на огородах она встречалась давно.

Теперь конструкторы сельскохозяйственных машин всерьез взялись за работу. Они копировали американские машины. Там эту конструкцию давно отработали. Печать стала пропагандировать посев квадратно-гнездовым способом кукурузы и картофеля. Потом в порядке эксперимента мы решили испытать квадратно-гнездовой метод на посеве хлопка. Этим способом пробовали сеять даже сахарную свеклу. Там, где был хорошо проведен сев, проведена обработка в двух направлениях, получали урожай больше обычного, правда, густота стояния растений резко сократилась. При обычном способе ширина междурядья у свеклы 44,5 сантиметра, а в рядке расстояние между растениями – 15–20 сантиметров. Хорошим считалось то хозяйство, где убиралось до 100 тысяч корней, а очень хорошим – где собирали 110 тысяч корней с гектара.

При квадратно-гнездовом способе мы не могли получить столько корнеплодов, иначе трактор не смог бы пройти в поперечном направлении посева. Получали 50–55 тысяч корней. Однако в результате своевременной обработки корнеплоды получались более тяжеловесными, и в сумме их вес не только не уступал, но даже превосходил урожай, получаемый традиционными методами. Квадратно-гнездовой способ превзошел все ожидания. Но дальше экспериментов мы не пошли. Американцы шли таким же путем. Они перешли на квадратно-гнездовой способ возделывания кукурузы и хлопка, а потом отказались от него. При выращивании хлопка американцы делали междурядья шириной около метра, с тем чтобы легко проходила машина. Отказавшись от квадратно-гнездового способа, они перешли на борьбу с сорняками с помощью гербицидов. У нас о гербицидах тогда совсем не знали, поэтому нам приходилось бороться с сорняками только прополкой и окучиванием. Американцы окучивание проводили в продольном направлении, а в рядке уничтожали сорняки гербицидами. Кроме того, если поля не засорены, не требовалось поперечной обработки трактором. Хорошие хозяйства получали высокие урожаи и без квадратно-гнездового способа обработки.

Постепенно на общем фоне подъема культуры обработки пропашных культур у нас стал ослабевать интерес к квадрату. При двух или трех пропашках только в продольном направлении тоже получали хороший урожай. Хозяйства стали отказываться от квадрата, от лишних хлопот. Сейчас в газетах я не встречаю ничего интересного с точки зрения новых методов обработки полей. Одна голая пропаганда.

Немного об МТС и специализации

По предложению Молотова, Сталин создал Министерство машинно-тракторных станций (МТС), но это было неразумное предложение. Создав такое министерство, мы лишили сельское хозяйство машин. Люди, отвечавшие за выращивание сельскохозяйственных продуктов, не располагали техникой. Это «нововведение» ликвидировали еще при жизни Сталина. Потом, уже после смерти Сталина, мы передали машинно-тракторные станции колхозам. Молотов тогда с ума сходил, утверждая, что мы совершаем антимарксистский шаг, ликвидируем социалистические завоевания. Глупо, конечно. Нигде, ни в каких программах, ни в каких теоретических рассуждениях не говорится, о том, что машинно-тракторная станция является основой или каким-то необходимым элементом социалистического хозяйства.

В свое время МТС создали по предложению агронома из одного колхоза в Одесской области[924]. Об этой затее на союзном (или украинском) съезде докладывал товарищ Шлихтер[925]. Потом опыт был перенесен на всю страну. По тем временам это было прогрессивное явление. Выросли кадры и пришло время подниматься на следующую ступень в ведении сельского хозяйства. Техника оказалась оторванной от земли, от тех, кто ее обрабатывает. Такой разрыв наносил большой ущерб. Мы ликвидировали МТС[926]. Я думаю, сейчас не найдется ни одного здравомыслящего человека, разбирающегося в экономике сельского хозяйства, который считает, что это было сделано неправильно. Это было сделано в интересах подъема сельского хозяйства, но этого оказалось недостаточно.

Сейчас, на данном этапе развития нашего государства, главное – экономика. Считаю, да и раньше считал (и это не досужие размышления пенсионера), что в сельском хозяйстве должна быть введена специализация. Я подступался к этому вопросу еще во времена Сталина и после него, но никак не мог найти рычаг, позволяющий сдвинуть дело, углубить специализацию, привлечь к руководству квалифицированных людей. Я поставил вопрос в Центральном Комитете о переходе на специализированное партийное и государственное руководство. Центральный Комитет разослал проект постановления по всем обкомам и райкомам партии на обсуждение. Главная идея документа в том, что необходима специализация как в промышленном производстве, так и в производстве сельскохозяйственной продукции, а те, кто приходит к руководству, должны обладать глубокими знаниями. Я считал, что для этого нужно организовать производственные управления. Само название определяет направление: производственные управления, а в партии – крайкомы и обкомы сельскохозяйственного и промышленного производства. Это нисколько не противоречит марксизму, если отталкиваться от деловых соображений.

Я абсолютно уверен, что будущее за подобными структурами. Нельзя, чтобы партийная власть руководила сельским хозяйством без знания предмета. Раньше у нас было так, и сейчас вернулись к тому же. Чаще всего секретарями обкомов и крайкомов выдвигаются городские кадры, а не сельские. Я знаю фамилии людей, которые выдвинулись еще в мое время и постепенно приобрели знания и умение руководить сельским хозяйством. Но в своей массе секретари вышли из сферы промышленности. Эти люди хорошо знают машину, экономику, но плохо знают сельское хозяйство. А сельское хозяйство сейчас требует конкретного руководства.

Порой такой руководитель не знает дела, а изображает из себя специалиста, дает указания, и притом конкретные. А конкретные указания без знаний добра не принесут. Поэтому я считаю, что надо было разделить партийные организации по производственному принципу, а не по географическому, как у нас сейчас устроено. Тогда легче подбирать специалистов и привлекать их на партийную и государственную работу.

Скажут, что раньше мы имели административное деление без учета производственного принципа. Это правильно. Но раньше – было раньше. Вопрос политики, вопрос победы советской власти уже решен. Сейчас необходимо укреплять советскую власть, укреплять советскую государственность, укреплять социалистические элементы – здесь все решает подъем экономики, подъем жизненного уровня, подъем культуры, подъем образования и прочее. Нужно человека обеспечить всем, в чем он нуждается, и не только, чтобы он жил, а чтобы он жил и наслаждался жизнью. Для этого надо создать комфорт и изобилие. Вот то зеркало, посмотрев в которое, можно отличить социалистическое государство от капиталистического. Сейчас, к сожалению, наши люди гоняются за каждой мелочью, которая приходит из-за границы. За нее переплачивают, ею любуются, а это говорит не в нашу пользу. Мы должны преодолеть эти явления, создать социалистическое производство на более высоком уровне, чем капиталистическое. Вещи, которые мы делаем как для промышленности, так и бытовые товары, должны отличаться высоким качеством, технологичностью, удобством и удовлетворять эстетические чувства потребителя.

В последние годы мы вернулись к старому, перешли на общее административное деление и управление[927]. Снова появилось обезличенное руководство как промышленностью, так и сельским хозяйством. От этого страдает прежде всего потребитель. Страна недополучает и по количеству, и по качеству те продукты, которые нужны. Страдает не только сельское хозяйство, но и промышленность. Промышленность тоже нуждается в специализированном партийном руководстве. Если партийный руководитель является специалистом сельского хозяйства, а Козьма Прутков[928] говорил, что «нельзя объять необъятное», то он не может знать в совершенстве промышленность. Могут возразить: на предприятиях есть директора. Это верно, но у нас так заведено, что партийная организация диктует свои условия, а при отсутствии квалификации такой диктат может привести к нежелательным результатам. Поэтому надо не только выдвигать достойных людей, исключать возможность проникновения в руководство самодуров, но и находить людей, глубоко разбирающихся в деле.

Конечно, сельское хозяйство и промышленность делятся еще на тысячу специальностей, все их трудно изучить одному человеку. Во всяком случае лучше, если сельским хозяйством руководит человек, получивший специальное образование. Я думаю, что сейчас перешли на старую систему хозяйствования по другим, неделовым, соображениям.

Когда-то зиновьевская оппозиция провозгласила: «Всем безлошадным – по лошади!» Явно глупый лозунг. Лошадей, кроме тех, которыми располагало крестьянство, не было. А безлошадных набиралось, ого, сколько! Откуда же взять лошадей? Порой провозглашаются заманчивые лозунги по политическим соображениям, а то, что они несостоятельны, выясняется много позже.

Сталин, в противовес Зиновьеву, предложил перейти на 7-часовой рабочий день. Наша экономика не была подготовлена к такому переходу и понесла заметный ущерб. Потом он перевел страну назад, на 8-часовой рабочий день. Правда, когда оппозиция была уже устранена. К сожалению, были и такие примеры в истории нашей партии и государства.

Надо руководствоваться интересами народа, стоять на ленинских позициях, выбирать, что выгодно для укрепления и развития государства, что обеспечивает лучшую организацию производства в условиях социализма как в промышленности, так и в сельском хозяйстве. Я уверен, пройдет время, и мы вернемся к перестройке управления народным хозяйством. Организационные формы управления смогут стать другими. Может быть, найдут более правильное решение, отвечающее интересам и сельского хозяйства, и промышленности. Я в этом убежден, жизнь требует, и она неизбежно сломает мешающие ее развитию бюрократические надстройки. К сожалению, должно пройти время. А от потери времени страдает дело.

Мы страдаем из-за несовершенства организационной системы

Мы должны брать пример с капиталистического хозяйства в части оценки продуктивности вложенного труда. Там на первом плане – выработка на одного рабочего и себестоимость продукции. Это главное, а у нас об этом – ни звука. Ленин в свое время внедрял в сознание советского народа, что у капиталистов надо учиться торговать, учиться организации производства, что надо использовать все лучшее, накопленное в капиталистическом мире. Я считаю, что эти ленинские рекомендации и сейчас не устарели. Социализм, конечно, имеет свои преимущества, он показал эти преимущества, но, к сожалению, выработка на работающего у нас ниже, чем в капиталистических странах. Считается, и правильно считается, что капиталисты «выжимают соки» из рабочего человека, чем и добиваются высокой выработки. В социалистических условиях «выжимать соки» не надо, но нельзя допускать простоев ни человека, ни машины. Лучше по мере увеличения выработки идти по линии сокращения продолжительности рабочего дня. Если пришел работать, то надо, чтобы машина не стояла, время не тратилось зря, особенно в сельском хозяйстве.

К сожалению, сейчас по радио довольно примитивно ведется пропаганда передового опыта сельскохозяйственного производства. Пример – вчерашняя передача. По «Маяку» передавали о том, что в Белоруссии, в Гомельской области, создается крупный совхоз на осушенных землях. Сообщили, что там строятся дома, больницы, клуб, одним словом, создаются условия, которые радуют. Но главного я не услышал. Главное – это количество, качество и себестоимость продукции, которую собираются получать в том совхозе. В сельском хозяйстве у нас занято очень много народа, выработка очень низкая, особенно в сравнении с западными капиталистическими странами и с Соединенными Штатами. Но мы не должны им уступать. Сейчас мы имеем все: технические средства, машины; если чего и не имеем, так можем сделать или купить образцы и скопировать.

Главное условие победы социализма – увеличение производительности труда. Победить можно не силой, а только большей производительностью труда, большей выработкой на одного работающего. Чтобы жить лучше, чем живут люди в капиталистических условиях, надо вырабатывать на работающего не меньше, а больше. Та страна, которая больше вырабатывает, получает возможность больше давать. Нельзя дать больше, чем вырабатывается. Чтобы создать лучшие условия жизни, более высокий уровень удовлетворения материальных и духовных потребностей людей, надо обеспечить лучшее использование машин, техники, науки. Только так мы сможем обеспечить продвижение вперед. Капитализм накопил огромный производственный опыт. Используя его, всегда можно отыскать рациональное зерно, конечно, с учетом социалистических особенностей. Я когда-то беседовал с президентом американской фирмы, у которой мы купили птицефабрику. Потом ее установили в Крыму. Эта фирма гарантировала производство куриного мяса на таких условиях: на килограмм куриного мяса затрачивается два с половиной килограмма корма. Я уже упоминал об этом, когда говорил о селекционерах. Так говорит наука. Здесь требуются сбалансированные по всем элементам корма. Только так обеспечиваются нормальное развитие и максимальный привес цыплят. Наука требует строгой дисциплины. Мы купили эту фабрику. Купили оборудование и лицензию на технологию производства куриного мяса. И стали затрачивать 5 килограммов кормов на килограмм привеса, в то время когда американцы затрачивали два с половиной. Тут уже дело не в селекции, а в организации.

Какое же может быть соревнование, если, не изобретая, не открывая нового, мы не можем освоить способы научного ведения хозяйства по производству мяса птицы. Мне было просто стыдно потом разговаривать с президентом этой фирмы. Я его спросил, почему у нас такие результаты? Он ответил: «Вы же не пустили наших специалистов для монтажа. Заявили, что это секретный район. Туда иностранцы не допускаются».

Никакой запретной зоны и никаких секретов на территории Крыма нет, за исключением стоянок подводных лодок. Да и этих подводных лодок кот наплакал. В нашей стратегической концепции Черному морю не отводилось заметной роли. Военные его презрительно называли лужей. Оно простреливается ракетами, пересекается самолетами во всех направлениях, поэтому кораблям в нем выжить почти невозможно. Отказ пустить монтажников – результат бюрократического отношения к делу, «отрыжка» сталинских времен. В результате оборудование на птицефабрике смонтировали неправильно и даже не все использовали по назначению. Люди, как говорится, в глаза его раньше не видели, понятия о нем не имели. После беседы я попросил президента фирмы прислать своих специалистов. Они приехали в совхоз и поразились. Комбикорма давали цыплятам несбалансированные, низкого качества, и это приводило к их перерасходу. Минеральные прибавки и другие необходимые элементы тоже сыпали на глазок. А это тоже вело к перерасходу кормов. Необходима специализация, и глубокая специализация. Без нее нам не поднять производство, особенно животноводство и птицеводство. Сейчас мне просто стыдно и больно слушать, что Франция, по территории маленькая страна, экспортирует в нашу страну кур. Голландия еще меньше и тоже экспортирует кур. Об этом я узнал, находясь в больнице. Врачи и медицинский персонал бегали в буфет, где куры продавались. Они покупали голландских кур, а на следующий день крутили носом, эти куры имели очень сильный запах рыбы. Ясное дело, голландцы ловят рыбу, превращают мелочь и отходы в рыбную муку и дают курам в виде добавки к корму. Отсюда и запах рыбы.

Вот вам образец промышленного производства, основанного на специализации, использующего научные данные при ведении хозяйства. У нас сейчас ничего подобного нет. У нас есть комбикормовые заводы, но они примитивны. Это не заводы, а не знаю что… Для перемалывания и приготовления кормов идут подгнившее, подмоченное зерно и какие-то остатки, не пригодные для хлебопечения. Другой раз прибавки дают такие, которые не повышают качества и не обеспечивают должного привеса при минимальной затрате кормов, а просто увеличивают объем комбикормов. Не всякий комбикорм соответствует потребностям организма птицы, не всегда дает должный привес.

Президент американской фирмы мне рассказывал о перспективах. Они работали над тем, чтобы вывести породы птиц, которые бы давали привес один к одному, то есть на килограмм корма получали бы килограмм куриного мяса. Это просто сказка! Не знаю, не могу сказать, как это можно сделать, но он говорил, что в научных институтах они уже получали при затрате на 1,2 килограмма корма килограмм привеса. Мой поклон всем, кто создает такие возможности для экономного специализированного производства такого отличного продукта, как куриное мясо.

Если бы мы смогли поставить с головы на ноги приготовление кормов, то появилась бы возможность на 30–40 процентов увеличить производство птичьего мяса и яиц. Вот вам и источник увеличения выработки на одного работающего, вот вам и производительность, вот вам и снижение расходов, снижение издержек, а следовательно, и снижение цен, которым мы бы могли обрадовать потребителя. Но для этого требуются строгая специализация, подготовка людей и производство, полностью организованное на научной основе.

К сожалению, у нас этого не было и нет. Научные учреждения в этой области отстают и не хотят, видимо, учиться. В результате мы терпим большие издержки. Тот же президент фирмы, на которого я уже ссылался, тогда предлагал нам организовать и специализированное производство бекона. Он предлагал продать хозяйство на 250 тысяч голов свиней, обслуживаемых 125 рабочими в одну смену. Он гарантировал, что расходы кормов будут в три с половиной килограмма на килограмм привеса.

«У себя мы расходуем три килограмма, а вам на первых порах гарантируем три с половиной, а потом перейдете на три и даже ниже», – объяснял он мне. К производству бекона он подходил так же, как к курам, давал нам скидку на неумение вести хозяйство. У нас сейчас расходуется семь килограммов на единицу привеса свиного мяса. В лучших, идеальных хозяйствах – пять. Вот вам и соотношение: семь килограммов и три с половиной килограмма. Почти при тех же кормах можно в два раза увеличить производство свинины, на 40 процентов увеличить производство птичьего мяса. Это все дает специализация.

В свое время я докладывал на Президиуме Центрального Комитета и предлагал купить лицензию, и не только лицензию, но оборудование и технологию производства мяса. Конечно, это все окупилось бы. Мы теряем огромные деньги на перерасходе кормов, из-за отсутствия специализации, низкой производительности труда. При такой организации производство свиного и птичьего мяса, яиц у нас совершенно нерентабельно. Я считаю, что было бы выгоднее и экономически эффективнее, ощутимее для населения купить оборудование и лицензию на промышленный откорм скота и птицы, а не на производство автомобиля «Фиат». «Фиат» купят тысячи людей, а, купив лицензию и организовав откорм скота на промышленной основе, мы накормим миллионы. Здесь эффект не только экономический, но и политический. Ни для кого не секрет, что после 50 лет существования советской власти мы ощущаем недостаток в самых простых вещах, даже в мясе и яйцах. Это было бы разумнее, но, к сожалению, руководство решило иначе. Видимо, они по-другому оценивают продовольственное положение в стране, а может быть, и не знают истинного положения дел. Конечно, покупка лицензии не решит всех вопросов. Лицензия – это покупка продукта деятельности чужого человеческого ума и накопленного опыта, а надо самим ум наживать. Соревнуясь с капитализмом, мы не можем отставать в производстве продуктов питания. Наше отставание в какой-то степени является подтверждением преимуществ капиталистического способа производства над социалистическим. Это дает противникам социализма возможность бросать камешки в наш огород. Да, они имеют к тому основания, мы действительно отстаем.

Далеко за примерами ходить не надо. Из-за этого, собственно, и произошло восстание в Гданьске и других прибалтийских городах Польши. В результате недостатка продуктов и других предметов потребления произошел конфликт, вернее, восстание. Толчком к нему послужило повышение цен.

Замаскированное, скрытое повышение цен фактически проводится и у нас. Конечно, оно вызывает недовольство. При встречах люди обращаются ко мне с вопросами, на которые трудно ответить. Почему водка стала дороже? Старые марки, говорят, остались в прежней цене, но их не выпускают. Фактически замаскированное повышение цен. Правда, некоторые объясняют это борьбой с пьянством. Я тоже в свое время стоял на таких же позициях. В мое время тоже повысили цены на водку, но потребление водки от этого не уменьшилось, только бюджет пьющих стал более тощим, а семьи стали располагать меньшими средствами на покупку предметов первейшей необходимости.

Польский вопрос не столько экономический, сколько политический. Там руководители оторвались от масс и потеряли связь с народом, потеряли чувство меры. Повышая так резко цены, следовало ожидать тех событий, которые произошли[929]. О людях, которые тогда стояли у руководства, я ничего плохого сказать не могу, а тех, которые пришли сейчас, я вообще знаю мало. Я очень уважал и уважаю Герека[930], считаю его хорошим коммунистом и честнейшим человеком. Также и товарища Лукашевича[931]. Но и Гомулка тоже был не менее предан идеям коммунизма, как и другие: Лога-Совиньский, Спыхальский, – да вся их группа, потерпевшая крах. Они – не случайные люди. Эти люди прошли закалку, прошли отбор в борьбе с гитлеровским нашествием на Польшу. И они такое допустили! Но это другой вопрос.

Главное, от чего мы страдаем – несовершенное руководство сельским хозяйством. Мы по-прежнему находимся здесь в состоянии агитации: сплошные призывы в газетах, по радио и телевидению, на собраниях и в докладах. Это тоже нужно. Но откликаются на призывы только передовые люди. Чтобы труд занятых в сельском хозяйстве стал продуктивным, надо, чтобы оно велось на должном научном уровне, имело техническое обеспечение и четкую организацию дела. У нас этого нет. Наши партийные и сельскохозяйственные органы только планируют и призывают. Недавно по радио я слушал передачу об итогах совещания по сельскому хозяйству в Московской области. Выступал с докладом Конотоп[932]. Я его давно знаю как умного человека. Помню его с тех пор, когда он работал на Коломенском заводе инженером, потом стал там секретарем заводской парторганизации, секретарем Коломенского райкома партии и так продвигался далее. Как политический деятель он соответствовал своим постам. Но, слушая его доклад, убедился еще раз, что наша номенклатурная организационная структура прочна. Ведь Конотоп – инженер. Можно ли себе представить, что о развитии угольной промышленности поручат докладывать секретарю парткома, не имеющему отраслевой подготовки? Как он расскажет о ведении горных работ? Только овладев знаниями, можно вести хозяйство на должном уровне, добиться успеха. Не может секретарь партийной организации конструкторского бюро, даже имеющий инженерный диплом, докладывать о развитии ракетной техники. Нет! Он работает секретарем, но не занимает ведущего положения в науке. Тут требуются глубокие знания. Такими были Сергей Павлович Королев[933], Янгель[934] и другие специалисты, которые глубоким знанием своего дела прославляют нашу Родину.

Сельское хозяйство, как и любая другая отрасль, требует профессиональных знаний. Поэтому я предложил создать производственные территориальные сельскохозяйственные управления, которыми будут руководить крупные специалисты, отвечающие не за общий уровень сельского хозяйства, а конкретно за каждый колхоз и совхоз: как там применяют технику, используют аграрные познания, вносят минеральные и органические удобрения, применяют средства защиты растений. К сельскохозяйственному производству надо относиться так же, как к промышленному производству[935]. Я, выезжая на периферию, всегда интересовался сельским хозяйством. Куда бы я ни приезжал, всегда мне докладывал о нем партийный руководитель, а председатель облисполкома или райисполкома находились в тени. Непосредственные специалисты по отраслям тоже оставались в тени, к ним обращались только за справкой. Да, в нашей системе партия занимает руководящее положение. Но тут политическое руководство, а делом должны командовать специалисты.

Бывало меня атаковывали журналисты Запада, особенно американские: «Какая у вас выработка на одного человека? – пытали они меня. – Сколько у вас занято людей в сельском хозяйстве? Какой процент населения обеспечивает потребности страны в сельскохозяйственных продуктах?»

Конечно, все эти соотношения были не в нашу пользу. Американский фермер имел более высокую производительность и выработку. Это объяснялось не только лучшей подготовкой. Я считаю, и сегодня он лучше подготовлен. Но он и лучше вооружен. По сельскохозяйственной технике мы были, может быть, на том же уровне, только несколько ниже, но нам явно недоставало умения. К технике необходимо приложить умелые руки.

Еще одна сторона проблемы заключается в том, что у нас выдающиеся достижения отдельных умельцев не становятся общим достоянием: о них пошумят и забудут. Вот пример. Как-то американец, фермер Гарст, которого я уважал за глубокое знание сельскохозяйственного дела, предложил мне.

«Господин Хрущев, – сказал Гарст, – пришлите ко мне, на мою ферму, двух ваших трактористов. Я их обучу обрабатывать по сто гектаров посевов кукурузы без применения ручного труда». К господину Гарсту я сохраняю большое уважение за его ум, за его практичность и, я бы сказал, за его честность. Могут сказать, что Хрущев на склоне своих лет восхваляет капиталиста. Я не восхваляю, но восхищаюсь человеком, который умело вел хозяйство и не замыкался в себе, а искренне хотел нам помочь, передать весь свой опыт. Нам такая производительность труда казалась невероятной. Мы послали товарища Гиталова[936] и еще одного специалиста. Они проработали у Гарста сезон. Вернувшись, Гиталов обрабатывал один на тракторе, кажется, 120 или 140 гектаров. «Надо равняться на товарища Гиталова, – начали мы агитировать, когда Гиталов показал большие успехи как тракторист. – Надо всем работать по-гиталовски!» Выступая на одном из собраний, Гиталов сам употребил такую же фразу. Думаю, он сделал это по молодости лет, слишком саморекламно. Ну и что же вы думаете? Что, все трактористы, возделывавшие кукурузу, стали работать с его производительностью? Ничего подобного. Призыв остался призывом.

Органом, повседневно занимающимся внедрением нового, как раз и должно быть сельскохозяйственное управление. Однако оно обязано не агитировать (пусть партия агитирует), а заинтересовать людей материальным поощрением за хороший труд. Вот другой пример. В мое время на страницах наших газет часто мелькала фамилия тракториста Светличного[937], работавшего близ Краснодара. Я на месте познакомился с его работой. Он с напарником на полях сахарной свеклы достиг невероятных результатов, первым в СССР показав, что сахарную свеклу тоже можно возделывать без применения ручного труда. Светличный изучил технологию посева, обработки, уборки сахарной свеклы и применил механизацию. Он получал с гектара около 430 центнеров: сеял тракторной сеялкой, потом обрабатывал трактором без прорывки. На первых порах приходилось вручную производить разборку букетов, прореживать всходы. Сплошную строчку взошедшей свеклы он прорезал в поперечном направлении трактором, а оставшиеся кустики выпалывали вручную, оставляя необходимое количество растений. Потом ученые получили одноростковые семена, и ему удалось окончательно уйти от ручного труда. Он высевал одноростковые семена, затем на тракторе обрабатывал посевы в двух направлениях. Даже в неблагоприятные годы урожай у него не опускался ниже 250 центнеров. При этом резко снизилась себестоимость свеклы, он затрачивал какие-то копейки.

Если бы мы повсюду сахарную свеклу возделывали по методу товарища Светличного, то получали бы миллиарды рублей дополнительной прибыли на производстве сахара. Я много раз, выступая, хвалил его и призывал пользоваться его методом. Организовали курсы для обучения людей. И что же? Были какие-то последователи, но получил такие же результаты только один из них. Если Светличный достиг таких урожаев, следовательно, при тех же условиях, на тех же машинах может их достигнуть каждый. Это зависит только от подбора и обучения людей. Тут и нужен орган, который бы подбирал и обучал людей не общими призывами, а конкретно, вооружил бы их соответствующей техникой, знаниями об этой культуре и соответствующими семенами, чтобы они вели хозяйство не ниже того уровня, который уже достигнут передовиками. А такого органа у нас нет!

Подобных примеров можно назвать много. Вспоминаю товарища Кавуна, председателя колхоза из Винницкой области[938]. Он назывался «Имени XXII съезда», а раньше носил имя Сталина. Прогремел на всю страну товарищ Кавун, добившись невероятного для нас урожая гречихи. Он очень ровно вел хозяйство и получал хорошие урожаи из года в год. За гречихой у нас укрепилась дурная слава: считали, что эта культура плохо поддается агрономическим приемам. С давних времен она засевалась крестьянами в два-три срока: они гадали, какой срок больше подойдет в эту весну, чтобы получить сносный урожай. А у Кавуна из года в год выходило по 23 центнера с гектара. Гречиха – наш северный рис, к тому же медонос. Здесь одно дополняет другое: пасечники получают мед с цветущей гречихи, а пчелы обогащают урожай гречихи, надежно обеспечивая опыление, что и повышает урожай. Одним словом, эта культура должна широко входить в продовольственные ресурсы страны. К сожалению, несмотря на повышение заготовительных цен, мы не могли и сейчас не можем добиться приличных урожаев. А Кавун их получал и получает. Я предлагал изучить метод Кавуна, внедрить его в хозяйствах, сходных с Винницкой областью по климатическим условиям. Гречишные районы известны: это северные районы Украины, Курская, Орловская, Московская область и далее до Ленинграда. На юге гречиха себя зарекомендовала меньше, но и там, в южных районах Российской Федерации, некоторые колхозы получали высокие урожаи. В Курской области один колхоз получал хороший урожай и даже соревновался с товарищем Кавуном.

Одна из причин такого плачевного положения – грабительская оплата не по истинному труду. Как только мы перешли в деревне на колхозы и совхозы, у нас почти вывелся горох. Его трудно убирать. Он не поддается механизированной уборке, требуется косить вручную. У Кавуна люди косили горох по старинке, но охотно, потому что им выдавалось соответствующее поощрение. Горох надо сеять шире. Эта культура имеет очень большие достоинства, к тому же она удобряет землю, так как ее корневые клубеньки накапливают азот из воздуха. Одним словом, эта культура очень выгодна и полезна как продовольствие и как улучшающая и очищающая поля от сорняков, но мы ее не умели убирать. Сложилось понятие, что горох можно косить только вручную, только косой. Его нельзя косить, как стебельные культуры: овес, ячмень, пшеницу, рожь. Кавун изобрел свой принцип уборки, и наши конструкторы создали уборочные машины для гороха. Машины оказались несложными. Скошенный горох закатывали в валки. Я выезжал и любовался работой этих косилок, простой, но оригинальной выдумкой.

В любой отрасли хозяйства, в том числе и в сельском, сверкают брильянты народной инициативы, но они быстро тускнеют. Кто будет заниматься распространением передового опыта? Пустить на самотек? Опубликовать, поместить портрет в газетах и наградить – этого мало, потому что одни люди последуют этому примеру, а других надо подталкивать, требовать. Нужно активно распространять лучшие технологии, организовывать людей, материально, и не только материально, поощрять их, выделять лучших. А главное – требовать, особенно требовать с организаторов, с директоров совхозов, с председателей колхозов, с правлений колхозов, с бригадиров. Кто должен этим заниматься? Производственное управление. И здесь предполагается не только административные воздействия, но и другие его виды: материальная заинтересованность, общественное поощрение и прочее. Ни митинг, ни собрание, ни совещание, ни печать не помогут. Все это нужно, но без специализированного административного управленческого органа, который бы занимался конкретным вопросом, давал задание и проверял бы исполнение, дело сдвинуться не сможет.

Большое внимание я уделял кукурузе

Откорм скота и обеспечение мясными продуктами невозможны без производства кормов. Здесь очень важно выбрать основную культуру. Я считаю, в свое время в Америке абсолютно правильно была выбрана кукуруза. Это могучая культура, созданная природой. Надо только овладеть знаниями по ее выращиванию. К сожалению, наши климатические условия значительно отличаются от условий Соединенных Штатов Америки. Они меньше подходят к возделыванию кукурузы. Но наше открытие (я не стесняюсь этого слова) – выращивание кукурузы на силос. Многие зоны в средней полосе оказались подходящими для выращивания кукурузы: одни незасушливые, а другие бывают даже и увлажненные, но с достаточным количеством тепла. Я был инициатором расширения зоны посевов кукурузы, да и сейчас являюсь ее сторонником. В беседах порой встречал непонимание и возражения по этому вопросу. Я это отношу за счет того, что эти люди ведут спор без знания дела. Выращивание кукурузы возможно во всех зонах Советского Союза, за исключением северных районов. В некоторых областях Центрального района России почвенные условия тоже не позволяют эффективно выращивать эту культуру.

Приведу «зарисовку с натуры». Когда я сегодня встречаюсь с людьми и мы беседуем по текущим вопросам, то часто меня спрашивают, чем я занимаюсь? Отвечаю, что летом заполняю вакуум, в котором сейчас нахожусь после бурной политической жизни, работой на огороде. «И что Вы сеете?» – спрашивают. «Патиссоны». «А что это такое?» Поясняю. Начинается аханье. Люди не слышали о тарельчатых тыквах. «Да разве они у нас растут?» «Растут и очень хорошо, – поясняю я. – Правда, выяснил я это недавно и сам только в третий раз буду их сеять, а прежде и сам не знал, что они могут произрастать в Московской области. Вот уже два года выращиваю их и имею прекрасный деликатес к столу. В подмосковных условиях они удаются лучше огурцов. В Московской области их не выращивают. Колхозы и совхозы не заинтересованы в них, поэтому приобрести патиссоны невозможно».

Помню, когда я лежал в больнице, врачи бегали в свою столовую, где им продавали какие-то продукты. И вот завезли болгарские патиссоны. Кто банку, кто две, кто три, кто пять банок брал. Я слышал, некоторые роптали, что кто-то пять банок купил, а кому-то ни одной не досталось.

Другой вопрос, который мне задают: «А что еще Вы сеете?» – «Кукурузу». Тут реагируют по-разному, улыбаются, знают, что я заядлый кукурузник. «Да, и она растет в Московской области, но не у всех, у умного растет, у дурака – нет; она не терпит глупого обращения с собой. А тех, кто со знанием дела берется за нее, она обогащает», – заостряю я тему. Единственный бич, с которым мне приходится бороться, – грачи. Эти разбойники полюбили кукурузу, выклевывают зерна, клювами выдергивая всходы, а росток отламывают и бросают.

Как я поверил в кукурузу? У себя на даче под Москвой[939] я давно посадил кукурузу американского сорта «Стерлинг». Она выросла и дала очень хорошие початки. Тогда я пригласил министра Бенедиктова и Козлова, заведующего сельхозотделом ЦК. Он деятельный человек, я его уважал и ценил, но не во всем был с ним согласен. Мы вышли на огород посмотреть кукурузу, он поднял голову к небу, такая она была высокая, и я увидел, как это зрелище его тронуло.

«Это же силос! Это же замечательный силос!» – проговорил он. Сам зоотехник, он тут же подсчитал, сколько можно получить с гектара говядины, молока или же сливочного масла. Восторг Козлова послужил для меня толчком, и я поставил в правительстве вопрос о посеве кукурузы, правда, пока нешироко. Я предложил в качестве эксперимента посеять кукурузу в Усово, в колхозе, рядом с моей дачей. Колхоз был слабенький, бедный, разнесчастный. На трудодни ничего не давал, держался на честном слове. Я посеял в колхозе буквально грядки кукурузы. Кукуруза выросла, и выросла замечательной. На следующий год я попросил правление колхоза посеять кукурузу на поле около животноводческой фермы у дороги. Наверно, полтора или два гектара. Кукуруза снова выросла отменной. Я помню, мы туда приехали с членами Президиума ЦК во время какого-то пленума. Председатель колхоза эффектно продемонстрировал рост этой кукурузы. Он въехал в кукурузное поле верхом на коне, и мы его вновь увидели, только когда он выехал на дорогу. Вот такая была кукуруза! На ней этот колхоз стал передовым. Он избавился от кредитов, стал рентабельным, работники получали высокую оплату. Люди стали возвращаться из города. Как-то я зашел на ферму и увидел новенькую. Я спросил старшую доярку Сидорову:

– Что это за новенькая у вас?

– Она, – отвечает, – вернулась с фабрики и теперь работает дояркой. Зарабатывает значительно больше, чем на фабрике.

Вот что сделала кукуруза. Я стал рекомендовать и другим хозяйствам заняться этой культурой.

Что может быть доказательнее, чем практика? А практика показала, что кукуруза давала высокие урожаи в Эстонии, в Сибири, в Чувашии, в Московской и Ленинградской областях. Правда, в Московской области кое-где урожаи были очень плохими. Но это говорит не о том, что кукуруза не растет, а о том, что ею плохо занимались.

В разных зонах Московской области получали силосной массы до тысячи центнеров с гектара и больше, а средний урожай был от 500 до 800 центнеров. Я помню молочный совхоз «Горки-II» получал из года в год урожай по 700–800 центнеров. Хорошо, пусть будет меньше, 500. Спрашивается, какая культура в Московской области может дать больше кормовых единиц на гектар, чем кукуруза? Она не созревает на зерно, но доходит до восковой спелости. Зерно нам не нужно. Нужна кукуруза не для приготовления муки, а для приготовления силоса. Я за силосную кукурузу, потому что не видел более экономичной кормовой культуры для скота. В первую очередь для молочного скота. Кукуруза – это молоко, это говядина, это шкуры.

Уже, находясь на пенсии, я три года подряд наблюдал, как за Москвой-рекой совхоз «Горки-II» сеял кукурузу сорта «Стерлинг». Я даже поехал и сфотографировался у этой кукурузы. Она стояла, как лес. И мне было приятно, что новый директор совхоза продолжает дело. Мне говорили, что бывший директор Семенов умер. Он был сторонником кукурузы, и совхоз показывал хороший пример в приготовлении из нее силоса. Последние три года я не вижу этой кукурузы, она исчезла. Они перенесли поле чуть подальше, к мосту через Москву-реку, что неподалеку от Ильинского. Не знаю, будут ли они сеять за рекой в этом году. В прошлом году там посадили картошку. Я не ездил на поле, не смотрел, так как для этого надо сделать большой крюк. Оно находится на другой стороне реки. Я же пользуюсь биноклем и вижу, как пригоняют туда солдат, учащихся старших классов или студентов на уборку картошки.

Спрашивается, что же экономически выгоднее: сеять кукурузу для получения продуктов животноводства или картошку? Совхоз сам не может справиться с уборкой. Если приглашает людей, которые не заинтересованы в результатах своего труда. В бинокль видно одного нагнувшегося, а десяток – языками чешут. Это вполне понятно. Ни учащаяся молодежь, ни солдаты – не работники.

Кукуруза вся убиралась силосным комбайном, своевременно и без особых затрат.

Летом 1966 года я ездил под Смоленск за грибами. От скуки. Нечего делать, и волком завоешь. Вот, чтобы «не выть волком», я и поехал собирать грибы. До своего пенсионного положения я никогда грибами не увлекался. По дороге, а она была длинной, я видел отдельные участки хорошей кукурузы, а рядом – посевы подсолнечника на силос. Чахлый, низкорослый, изреженный. Значит, в силосе потребность есть, и хозяйства ищут соответствующую культуру. Но какой разумный животновод, знающий достоинства кукурузы, будет готовить силосную массу из подсолнуха? В справочниках есть сравнительные данные. Подсолнечник – бросовая культура. Сколько председатель соберет, никто его особенно не контролирует. Главное – посеять и убрать вовремя, а какой экономический ущерб он получает с каждого гектара, никого не интересует. Для районного руководства и председателей колхозов главным стал внешний показатель – сроки. По нему идет оценка. Каков же экономический эффект? Почем корма? Сколько кормовых единиц дает? Это не учитывается. Поэтому люди так недобросовестно, непорядочно относятся к работе, наносят ущерб нашей социалистической системе, не только экономический, но и политический. Если бы я был директором совхоза или председателем колхоза, я предпочел бы кукурузу такому подсолнечнику. А уж если бы взялся за подсолнечник, так я его хотя бы вырастил. В Московской области он прекрасно растет, но его кормовые достоинства низки.

Почему колхозы и совхозы выращивают то, что не всегда отвечает экономической целесообразности? Потому что руководство сельским хозяйством пущено на самотек. Мне могут возразить, что это демократия. Было бы прекрасно, если бы местное руководство правильно понимало свои задачи, исходя из экономико-географической целесообразности. Например, в Подмосковье, и особенно в поймах рек, выгодно выращивать овощные культуры, требующие полива, а там сеют ячмень или пшеницу. Ничего нельзя сказать, на поливных землях получается хорошая пшеница. Очень хорошая. В пригородах Москвы сеять пшеницу экономически невыгодно. Это ни в какие ворота не лезет. Почему делают это? Меньше забот. Посеял пшеницу, убрал. Затраты невелики. Если же посадить помидоры, кабачки или патиссоны, то они требуют ухода, их собирать приходится через день или два. Но население нуждается именно в овощных культурах. Без них хороший обед не приготовишь. В магазинах они отсутствуют, а если их завозят, то за ними стоит очередь.

То же самое происходит и с кукурузой. В целом по стране сейчас принижают достоинства кукурузы как кормовой культуры и перестают ее сеять на силос в районах, где она не дает спелого зерна[940]. На огородах в Курской губернии кукуруза росла с давних времен. Бабушка кормила меня пареной кукурузой, которая считалась лакомством. В Московской области после войны на огородах тоже росла и вызревала скороспелая кукуруза. Я поставил вопрос о том, чтобы сделать кукурузу основной силосной культурой. Нет равной ей по количеству кормовых единиц для наших зон. Селекционеры со временем сумеют вывести такие сорта, которые смогут вызревать и на зерно. Те сорта кукурузы, которые сейчас находятся на вооружении сельского хозяйства, не подходят большинству районов СССР: они вызревают, но не высыхают. Нужны сушильные заводы для доводки кукурузы до кондиции, позволяющей хранить зерно. Но зачем нам это? Для того чтобы обеспечить скотину кормами, достаточно получать 600 центнеров силосной массы и научиться ее силосовать с добавками. Кукурузная масса тоже имеет свои недостатки. В ней мало белка. Если примешивать к ней другие культуры, вносить минеральные добавки и вместе силосовать, то при кормлении скота расход силосной массы окажется меньше. Вот могучий рычаг подъема мясного животноводства.

Я никогда не скрывал, что остаюсь большим патриотом этой культуры. За ней будущее. Прочитал в газетах, что и сейчас в Сибири, на Дальнем Востоке сеется кукуруза и получают высокие урожаи.

Таких примеров можно найти очень много. Люба Ли, знаменитая и замечательная женщина из Узбекистана, вырастила кукурузу с силосной массой что-то около двух тысяч центнеров с гектара. Я был в этом колхозе и любовался посевами. Это буквально кладовая драгоценностей, потому что силосная кукуруза – это говядина, это молоко, это сливочное масло. Ее пример достоин подражания.

К сожалению, стираются из памяти фамилии лучших людей, работавших и работающих в колхозах. Помню, в Орловской области мне показали кукурузу, выращенную молодым парнем, только что вернувшимся из армии. Он получал около тысячи центнеров зеленой массы кукурузы с гектара с початками молочно-восковой спелости. Я видел в этих высоких урожаях предпосылки получения в изобилии молока, говядины, сливочного масла. По-моему, в Кабардино-Балкарии или Осетии я ездил в один колхоз, любовался кукурузой на поливных землях. Некоторые умники скажут: «А-а-а, на поливных землях…» Да, на поливных. Но и на поливных, если руки неумелые, можно не использовать их возможностей. Тот колхоз, по-моему, тоже получал урожай силосной массы кукурузы до 1900 центнеров с гектара, что было близко к рекордам Любы Ли.

Когда-то я летал на юг Украины, в Херсонскую область. Там тоже возделывали на поливных землях кукурузу на силос. Я говорю на силос, потому что это наиболее эффективное использование этой культуры в любых климатических зонах. Получали там и зерно, помнится, 80 центнеров с гектара. Это же невероятное количество зерна! Если бы мы получали половину такого урожая со всех посевов кукурузы, то вопрос с животноводством стоял бы совсем по-другому.

Что такое кукуруза? Это основа животноводства. Дать ирригационные площади под посев кукурузы – это создать мясную фабрику. Я был и сейчас остаюсь сторонником выращивания этой культуры там, где выгоднее. Решающими факторами должны стать карандаш, логарифмическая линейка, счетная машина. В свое время зоотехники мне пересчитывали урожай в молочную продукцию – это огромное количество молока, мяса и сливочного масла. Нужно иметь в виду, что при урожае в 1200–1500 центнеров силосной массы дополнительно получают в початках восковой спелости зерна минимум 50 центнеров. Если все переработать, засилосовать, то это же деликатес для скота!

При условии обустроенности поливных земель и организации на них выращивания кукурузы необходимо сразу вблизи строить мясокомбинат для переработки мясной продукции. Тогда верблюд из анекдота мог бы свободно гулять по Советскому Союзу.

Эту культуру можно использовать на корм для жвачных животных, прежде всего крупного рогатого скота. Она может дать большой хозяйственно-экономический эффект. Для этого нужны знания и организация, которая занималась бы обучением людей и их внедрением. Я против самотека. Самотек – самое легкое. Всегда можно что-то написать, хочешь – читай, не хочешь – не читай, хочешь – внедряй, не хочешь – не внедряй. Дело твое. В наших советских социалистических условиях такой метод ведет к провалу в экономике. Почему? Когда хозяйство ведется на частно-собственнической основе, рычаг, стимулирующий фермера, крестьянина, – прибыль. Если он услышит, что сосед делает что-то новое, он поедет попросит семена, поинтересуется, как он получает большие урожаи и, следовательно, извлечет бо́льшие доходы, начав внедрять у себя. У нас такого стимула нет. У нас все определяет трудодень. Он – натуральный заработок при распределении оставшейся от сдачи государству части урожая. Отработал свое – получи, кроме денежной оплаты, которая еще больше снижает заинтересованность производителя в эффективности труда. Конечно, есть правление колхоза, но оно имеет свой узкий интерес.

«Не принижаете ли вы значение сознательности людей?» – могут спросить какие-нибудь умники. Я не в таком возрасте, чтобы поддаваться пустым иллюзиям. Надо мыслить конкретно. Другой раз хозяйством заправляют умные люди, но направленность их действий не соответствует экономическому положению этого региона, и в результате снижается доходность колхозов. Почему? Хотя бы потому, что правление, председатель и агроном получают определенную ставку, значит, заработок им обеспечен. Правда, он может быть повышен в результате более продуктивного ведения хозяйства, но разница выходит небольшой. И они взвешивают, стоит ли овчинка выделки? Лучше жить поспокойнее. По принципу «посеял, убрал, отчитался». Экономический эффект у нас не подвергается анализу, отсутствует сравнение, и получается, что все кошки серы. Выделяются же те, кто лучше справился с полевыми работами на бумаге.

Один из примеров такого отношения к делу не забуду до гробовой доски. Вернувшись на работу в Москву, я как-то поехал в колхоз Егорьевского района. Секретарем райкома там была бывшая учительница. Я попросил ее отвезти меня в самый бедный колхоз. Приехали. Председателем правления выдвинули там человека из городских, но без специального образования. Одним словом, выдвиженец. «Какая культура наиболее выгодна для посева в вашем колхозе?» – спросил я его. «Овес», – отвечает. А по дороге туда я отметил, что у них песчаные земли, для овса малопригодные. «Разве овес дает высокие урожаи в вашем районе?» – допытывался я. «Нет, товарищ Хрущев, у нас урожаи очень низкие, но овес легко убирать». Такой цинизм! Отвечал коммунист, которого выдвинули ради подъема колхозного хозяйства. К сожалению, это у нас не исключение, а правило, довольно распространенное явление.

А как способствует делу советское государство? Сплошь и рядом мешает. Однажды с секретарем крайкома партии мы поехали в Сибири в хороший животноводческий совхоз. Подъезжая к нему, я обратил внимание на скошенные поля. Приехав, получил записочку от рабочих о том, что перед моим приездом там скосили рожь. Она уже налилась зерном, а ее скосили на силос, зерна теперь не будет, да и силос негодный, рожь-то уже переросшая. «Зачем вы скосили рожь?» – спросил я директора. «Мне нужна силосная масса. У меня животноводческий совхоз». – «Но если бы вы скосили раньше, то была бы силосная масса. К тому же рожь – не лучшая культура для силосования». Все безрезультатно. Захожу с другой стороны: «Какую культуру вы считаете наиболее выгодной для посевов на силос в ваших условиях?» – «Могар». – «Почему? Могар – бобовая кормовая культура. Неплохая, но отчего она выгоднее других?» – «Вовсе не выгоднее, но, если мы посеем другие культуры, к примеру, рожь, государство заберет урожай себе, а траву-могар государство не отбирает, все останется совхозу». Следовательно, наше государство воздействует на деревню не с позиций экономической выгоды, а как вымогатель. «Это свойственно социалистическому хозяйству, потому что оно не заинтересовано в прибылях», – возразят мне некоторые. Но тогда у нас ничего толкового и не получится. Следовательно, мы должны компенсировать этот недостаток.

Социализм – это учет, говорил Ленин. Можно добавить: и контроль. Он должен производиться государством, его органами. Об этом твердил нам великий Ленин. Сейчас контроля фактически нет. У нас есть Госконтроль. Но это наказывающий орган. А органом, который сможет управлять производством и контролировать хозяйство, должно стать сельскохозяйственное управление. К сожалению, их ликвидировали. Сейчас вернулись к старой бюрократической безответственной системе – Министерству сельского хозяйства. Могут сказать, что каждый должен сознательно выполнять свой гражданский долг. Это верно. Однако в условиях социалистического государства есть и воры, и жулики, и убийцы, и люди, которые недобросовестно относятся к своим обязанностям. Поэтому необходимы контроль и ответственность за исполнение, не только экономическая, но и административная, вплоть до судебной.

Возвращаюсь к кукурузе. Она выводит нас к высоким удоям молока. До применения кукурузного силоса мы имели в среднем по стране надой молока на корову до 1100 литров в год. Когда перешли на силос кукурузы в смеси с другими культурами, то в хороших хозяйствах стали получать до 4000 литров! Такие удои просто потрясали сознание людей, имевших какое-то отношение к сельскому хозяйству. Они были нашей мечтой. Мы с завистью слушали и читали о подобных удоях в Голландии, Дании и других западных государствах. Все валили на бедную нашу коровушку, которая считалась по своей породе малоудойной, не способной дать такого количества молока. Это верно, порода имеет значение. Однако и наша коровка, как ее ласково называют колхозницы и особенно женщины, имеющие собственную корову, тоже способна на чудеса. Надо ее только правильно кормить. У крестьянина прежде корова содержалась впроголодь. Весной, чтобы она не подохла, раскрывали крыши сараев и скармливали ей гнилую солому. Откуда же было взяться молоку, если к весне оставался скелет, обтянутый кожей?

Повторюсь, жвачные животные, прежде всего крупный рогатый скот, являются главным потребителем силоса. Если бы мы как следует ни взялись за силосные культуры, то не имели бы мяса. Я говорю «как следует» потому, что силосом занимались и раньше. Но силос силосу рознь. Когда едешь по полям и видишь, как они засорены, становится ясно, что силоса будет мало.

В частности, я как-то ехал по Николаевской области. Секретарем обкома там был Кириленко[941]. Когда он меня встретил, я его спросил:

– Почему у вас так засорены посевы кукурузы?

– Это, – отвечает он, – товарищ Хрущев, кукуруза на силос.

Сложилось понятие, что на силос может пойти все. Действительно, на силос могут пойти и сорняки, но без тщательной обработки посевов кукурузы нельзя получить высоких урожаев. Этого мы тогда как следует не понимали. И не только Кириленко, но и агрономы. Много позже кукурузу на силос стали обрабатывать так же, как зерновую.

Силос играет огромную роль в животноводстве, но, к сожалению, кукуруза, недавняя «королева полей», не занимает должного места. Решить проблему животноводства, не решив вопрос кормов, невозможно. И здесь, я считаю, нет эффективнее культуры, чем кукуруза. Не надо уходить от нее. В тех районах, где она, как говорится, не пошла, не дает урожаев по каким-то причинам, людей надо обучать, буквально натаскивать. Я знаю, в одном и том же районе у одного колхоза кукуруза дает высокие урожаи, а у другого – нет. Почему? Потому, что он не понимает этой культуры и не делает всего необходимого, чтобы она давала хороший урожай. Надо подготовить почву, удобрить ее, подобрать семена, своевременно посеять, не загущать. Загущенный посев не дает эффекта. Надо вовремя обработать, окучить. А теперь ее можно обрабатывать механизированным способом, как говорится, забросив тяпку за забор. Через кукурузу – самый короткий путь к изобилию продуктов животноводства: говядины и молока.

Думая, что когда-нибудь и потребители, и руководители правильно оценят достоинства этой культуры, не отрицаю и других кормовых культур, в том числе овес, вику, горох, который особенно необходим в качестве белковых добавок. Некоторые люди сейчас кричат, что я смотрел на животноводство и на кормовые культуры только сквозь кукурузные очки. Вовсе нет, я стал большим сторонником кукурузы потому, что не было лучшей культуры, и присягнул той из них, которая дает наибольший эффект от затраченного труда. Отдавая предпочтение кукурузе, тем не менее и тогда, и сейчас говорил и говорю, что надо с карандашом в руках решать, какие культуры где сеять, для каких хозяйственных надобностей, и какая культура дает наибольший экономический эффект. Это должно решаться в зависимости от специализации хозяйства и от подбора наиболее эффективных в экономическом отношении культурных растений.

В некоторых районах, там, где тепло и много влаги, конкуренцию кукурузе может составить соя. Это очень хороший питательный, белковый продукт, но он требует большого количества тепла и влаги. Еще при жизни Сталина мы пробовали сеять сою на Украине, но она дала очень низкие урожаи. Эта теплая, но засушливая зона. Сеяли сою и в Бессарабии. Когда еще до войны мы освободили Бессарабию и включили ее в состав Советского Союза, то обнаружили там большие площади, засеянные соей. Оказывается, на аренде или контрактах бессарабские крестьяне сеяли сою по договорам с немцами.

Бессарабия – район для сои не самый благоприятный. Мы все искали ей место. Лучше всего она росла в Краснодарском крае, хорошо росла на Дальнем Востоке, особенно в районе Хабаровска. И здесь требовались знания, которых не было, требовалось приведение в надлежащий порядок земель. Их там много, но они неудобные: чтобы сделать их пригодными для пахоты, надо было провести мелиорацию.

Вот еще пример. Некоторые районы Краснодарского края очень быстро продвигаются вперед по урожайности зерновых. Там пшеница приносит 50 центнеров зерна с гектара. Урожай кукурузы – в основном 25 центнеров. Можно, конечно, получить и 50, и 70 центнеров. Получали такие урожаи на Украине. Тем не менее, будучи директором совхоза или председателем колхоза, я предпочел бы пшеницу. Обработки меньше, меньше забот, меньше хлопот, а получишь по весу такой же урожай, но с более высокими хлебопекарными и мукомольными качествами. При избытке у государства зерна и его можно пускать на комбикорм, поэтому и тут пшеница выигрывает. Все должно быть в меру, как говорится, к месту и ко времени.

Вспоминаю такой факт. Однажды маршал Гречко[942] рассказал мне, что встречался со своим братом, работавшим под Харьковом директором совхоза. Брат жаловался: местные руководители перегружают совхоз посевами кукурузы. Экономически более оправдано уменьшить посевы кукурузы и увеличить посевы пшеницы, которая у них дает урожай не меньше, а даже больше.

– Негодование вашего брата – справедливо, – возмутился я. – На его месте я поступал бы так, как подсказывает экономика, а не как рекомендуют бюрократы.

Тогда секретарем Харьковского обкома был Николай Викторович Подгорный[943].

– Товарищ Подгорный, брат маршала Гречко, директор совхоза, жаловался, что область перегружает его посевами кукурузы, – сказал я ему при встрече (я попросил справку, чтобы убедиться в его правоте). Такое количество кукурузы невозможно хорошо обработать, в результате снижаются урожаи. Зачем вы это делаете? Почему не предоставите возможность колхозам и совхозам самим по своим расчетам высевать культуры, которые более оправданы для экономики хозяйства?

– Ну, а чем же мы будем скот кормить? – ответил Подгорный. – Нам же нужен силос.

– Верно. Вы меня не агитируете за кукурузу, – возразил я, – но директор совхоза говорит другое. Надо прислушаться к его голосу. Видимо, его заставляют сеять больше, чем ему требуется, превращая доброе дело в злое.

Другой пример – моя Калиновка[944]. Над ней я в какой-то степени шефствовал. Там сеяли много клевера, коноплю, получали по 30 центнеров пшеницы. Кукурузу сеяли на зерно и имели до 50 центнеров, а на силос – до 700 центнеров с гектара. На ней поднялось молочное животноводство. Значит, все решают климатическая зона и умение выбрать экономически целесообразную культуру.

К сожалению, успех нам сопутствовал далеко не везде. Типичный пример: Московская область. В одних хозяйствах кукуруза удавалась на славу, о других – неприятно вспоминать. Проезжая по дорогам Московской области, я с возмущением смотрел из окна машины на хилые посевы кукурузы, заросшей сорняками. А кукуруза не терпит засоренных полей. Отсюда и слабый результат. В таких случаях выгоднее сеять вико-овсяную смесь. В тех хозяйствах, где не умеют возделывать кукурузу, вико-овсяная смесь себя оправдала бы экономически. Но нет, всем навязывали одно и то же, убивая на корню местную инициативу. Я критиковал товарища Конотопа. Он добросовестный человек, но увлекся площадями посевов, чтобы продемонстрировать свою приверженность к этой культуре.

«Лучше сократите посевы», – много раз я говорил товарищу Конотопу. В некоторых колхозах и совхозах плохой урожай кукурузы ее только дискредитирует. Могут сказать, что я признаю: кукуруза – культура не для Московской области. Ничего подобного. К сожалению, в советских условиях рекомендации человека, занимающего высокий пост, порой приводят к обратным результатам. В том числе и в Московской области. Часто кукурузу сеяли бездумно. В угоду начальству. В печати и по радио призывали больше сеять эту культуру на силос, и тот, кто не умел ее выращивать, тоже сеял, чем и отчитывался. Этим они дискредитировали кукурузу и, прежде всего, меня, как человека, который искренне ее рекомендовал и верил в нее. Тем самым он вроде бы соответствовал запросам времени, а за урожай с него никто не спрашивал. Если было бы производственное управление, которое следило за размещением культур по зонам и хозяйственному экономическому эффекту, то сразу бы увидели, что этот человек плохо возделывает определенную культуру. Его надо или научить, или же убедиться, что эта культура для данного региона не подходит, и надо перейти на другую, более экономичную, более выгодную. К сожалению, этого нет. Верховодила отчетность: такая-то республика закончила сев, такая-то область закончила уборку, убрано столько-то гектаров, выработка на комбайн – такая-то.

Однако гектар гектару рознь! Убрать комбайном урожай в 10 центнеров и в 50 – совсем не одно и то же. Мы по-прежнему находимся на низком уровне организации сельского хозяйства и не освободились от взгляда, что им может управлять каждый. Между тем сельское хозяйство – самое сложное производство, сложнее промышленности, ибо слишком многоотраслевое. Человек имеет дело с живыми организмами и находится в большой зависимости от природы и погоды. Такое хозяйство требует особого умения.

В США есть орган, который внедряет новые научные и производственные достижения в сельское хозяйство. Там сидят крупные специалисты, которые следят за появлением всего нового и продвигают его. В капиталистическом производстве никто не может ничего навязывать фермеру, они только рекомендуют, информируют. Фермер сам обращается в эту или иную организацию с просьбой прислать специалиста, который помог бы внедрить новшества, и платит за консультацию.

У нас порой слушаешь обозревателя по радио, ученого агронома (не буду называть фамилии), а он такую «жвачку жует», проповедует избитые истины. Такая безответственная болтовня не оправдывает затрат времени на слушание радио. Конечно, хочешь – слушай, хочешь – нет. Это и называется самотек. Я категорически, всем своим существом возражаю против подобного ведения хозяйства. От самотека страдает прежде всего наш потребитель.

Нам надо создать органы по управлению сельским хозяйством, где бы работали знающие люди, которые могут вовремя подсказать, помочь крестьянину добиться большего экономического эффекта.

Наши магазины пусты…

Вчера, 28 мая 1970 года, я встречался с отдыхающими из соседнего дома отдыха. Один отдыхающий рассказывал, что в Рязани очень трудно, нет мяса. Никакой комментатор не расскажет о причинах отсутствия мяса, о виновниках этого безобразия и о том, как преодолеть эти трудности. Тут мало сказать по радио и по телевидению, необходимо предпринимать решительные действия, нужны корма, нужно выращивать скот и всем этим необходимо заниматься, управлять, а нужного государственного органа у нас, к сожалению, нет. Есть статистическое управление, которое подводит итог. Статистическое управление – это организация «что дышло, куда повернет, туда и вышло». Там сидят такие «мастера», которые могут из «говна пулю отлить», так запутать суть в отчете, что все выглядит более или менее прилично. К сожалению, статистическое управление работает на политику. Только когда совершенно невозможно скрыть правду, происходят какие-то бедствия в сельском хозяйстве, то об этом сообщают. Наша советская статистика отражает действительность, как кривое зеркало. Магазины и желудки людей лучше статистического управления свидетельствуют об истинном положении дел. Когда продуктов недостает и они плохого качества, в настроении хозяйки отражается действительное положение вещей. Отдыхающие из соседнего дома отдыха, которые собирались возвратиться домой, вздыхали, что в доме отдыха замечательно – обильно и вкусно кормили, а приедем домой – и опять надо мотаться по пустым магазинам.

Многие из тех, с кем я встречаюсь, завязывают со мной разговоры на бытовые темы. Я не ухожу ни от какого вопроса.

Однажды спросили:

– Зачем нужно было проводить изменение денежного номинала? Правительство сделало это для того, чтобы повысить цены?

Я возмутился:

– Слушайте, как вы можете так говорить? Правительство и в мыслях этих целей не имело.

– А кто это предложил? – допытывались у меня.

– Какое имеет значение, кто предложил? Инициативу проявил министр финансов, теперь покойный, Зверев. К этому имел прямое отношение Косыгин, мой заместитель, в ведении которого находились Министерство финансов и Госбанк. Он шефствовал над этими ведомствами. Мы исходили из того, что хозяйство выросло и приходится оперировать астрономическими цифрами, – начал я объяснять. – Это усложняло труд счетных работников. Мы решили изменить рубль, повысить его стоимость в 10 раз. Таким образом, то, что стоило 10 копеек, стало стоить копейку, что стоило рубль, стало стоить 10 копеек. Прейскуранты в магазинах выверили, поэтому в результате этой денежной реформы никакой товар в ценах не повысился. Это какое-то недоразумение…

– Нет, что вы, все цены возросли, – не согласились мои собеседники.

– Позвольте, спички стоили 10 копеек, теперь стоят копейку, – стоял я на своем.

Они приводили примеры товаров с новой ценой.

– Позвольте, этот товар, наверное, начал выпускаться уже после денежной реформы, – пытался я разобраться. – На него просто установили новую цену. В мое время мы на этом многих ловили, особенно местную промышленность. Сменят окраску или сделают какое-то незначительное изменение – и поднимают цены. Они стремились увеличить накопления в местные бюджеты. За это мы наказывали руководителей. Это злоупотребление, это дискредитация советской власти. Случается порой и прямое жульничество в магазинах. Жулики, воры и убийцы нашему социалистическому обществу достались в наследство от капиталистического. К сожалению, они стойко держатся. Советской власти уже больше пятидесяти лет, а мы имеем и пьяниц, и жуликов, и хулиганов, и людей, которые нарушают дисциплину. Повышение цен не связано с деноминацией рубля, ваши рассуждения неправильны.

– Пойдите в магазин: морковь и петрушку вы не купите, – не соглашались со мной. – Придется идти на рынок, а там сидит старушка и говорит: «Я не понимаю вашей реформы. Была петрушка по 10 копеек, хочешь – бери и теперь за 10 копеек». В магазине ее нет, и покупатель вынужден опять платить 10 копеек, старый рубль.

– К сожалению, это возможно, – согласился я, – но это другой вопрос, он ничего общего с денежной реформой не имеет. Опять же я хочу связать его с отсутствием организации. Государство не обеспечивает горожан зеленью в достаточном количестве и хорошего качества. Поэтому покупатели вынуждены идти к мелкому производителю и платить уже не втридорога, а в 10 раз дороже, чем в магазинах. И что же делать? Насколько сложно наполнить наши магазины эти мелочами в нужном количестве и нужного качества? Не сложно. Это мелкий вопрос, но, к сожалению, столько лет не решен!

Я помню в детстве и юности в Донбассе, на руднике не было проблемы с овощами. Там этим занимались арендаторы-овощеводы, огородники-болгары. Я считаю болгар лучшими огородниками в мире. Бывало, рано утром едет болгарин по рудничному поселку и созывает хозяек. Женщины окружали его арбу и покупали редис, укроп, сельдерей, морковку по копейке, по две копейки, по три копейки… Не было денег, он давал в кредит, потому что знал своих покупателей в лицо. Он имел хороший заработок, и люди были довольны, потому что получали товар нужного качества.

Разве сейчас мы не можем хорошо выращивать морковку, укроп, сельдерей, петрушку? Укроп был просто бросовой культурой. Ее крестьянин, я помню с детства, сеял по картошке. Во время прополки сорняки уничтожали, а укроп оставляли. А теперь люди, которые хотят купить укроп, не могут этого сделать. Если в магазинах он и есть, так это не укроп, а веник. Его еще для соленья можно использовать, и то с трудом, а для сдабривания пищи нужен зеленый свежий укроп. Такой только у частника. Частник, конечно, «стрижет» потребителя, знает, у государства в магазине его товар не купишь.

Все это мелочь, но никто за эти мелочи не отвечает. Никто за ними не следит, и, следовательно, все отдано во власть стихии. Этими мелочами мы отравляем настроение прежде всего хозяйке, да и всем. Я считаю, что этот организационный недостаток имеет политические последствия.

Кукуруза молочно-восковой спелости – тоже замечательный продукт. Потребителей на нее очень много, особенно украинцы, молдаване и русские, живущие на юге. Я не говорю о грузинах и армянах, где кукуруза является неотъемлемым видом питания. Вареную кукурузу молочно-восковой спелости можно назвать деликатесом. А ее нет! Другой раз для своей семьи мы покупаем кукурузу, которую завозят спекулянты, но это кормовая кукуруза, она грубая, ею откармливают свиней.

Наши агрономы знают, что существуют пищевые сорта. Они сладкие, нежные и вкусные. Их надо своевременно снимать, когда кукуруза достигает молочно-восковой спелости. Такая кукуруза растет и под Москвой сколько угодно. Для себя я выращиваю какое-то количество, и если попадет добрый человек к обеду, то он получает удовольствие, отведав местную подмосковную кукурузу.

К сожалению, в магазине ее нет, а москвичи бы ее съедали тысячами тонн. Вот вам и способ насыщения рынка, улучшения ассортимента пищевых продуктов. Это товар, который был бы противопоставлен массе пустых денежных знаков, находящихся на руках и давящих на государство. Вместо этого проводится открытое повышение цен. Об этом люди, с которыми я встречаюсь, все время задают вопросы. Этикетка изменилась, и цена изменилась. Продукт тот же, но цена другая, потому что название изменилось, как говорят, артикул другой. Почему такое происходит? За «артикул» люди деньги платят неохотно. Видимо, не хватает товаров. Вот и изыскивают «возможности».

Осенью в газетах хвастовства невпроворот, пишут, сколько мы заготовили картофеля. Полностью удовлетворяем потребности. Хвастовство. Тот, который пишет, видимо, сам не понимает, что пишет, а если понимает, то говорит заведомую ложь. Надо же знать, что государственная картошка из-за плохого хранения продается низкого качества, и даже пенсионеры, которые получают мизерную пенсию, стараются купить ее на рынке, где она стоит в два-три раза дороже, чем в магазине. Огромное количество людей с низкой зарплатой тем не менее вынуждены покупать ее на рынке.

– Где вы картошку покупаете? – спрашиваю я знакомых пенсионеров.

– Хожу на базар, – отвечают, – теперь там установили новые правила: торговать по цене, не более чем в 2 раза превышающей государственную. Выгоднее купить у частника, потому что у него картошка хорошая, чистая, а в магазине возьмешь в два раза дешевле, но в три раза больше выбросишь.

В свое время я потребовал, чтобы в магазинах торговали мытым картофелем и хозяйки получали бы его в чистом виде, как за границей. Какое-то время это решение выполнялось, потом все заглохло. Казалось бы, простая истина: надо у колхозов покупать картошку отборную и платить за нее дороже. Я считаю, что разницу в стоимости должно взять на свои плечи государство, с тем чтобы не повышать цены. Тогда и картошка будет хорошей, и потребитель останется доволен, и сельское хозяйство в накладе не останется. Я говорю о картошке, но это в еще большей степени относится к другим видам овощей.

Прошлой осенью я встречался с людьми, которые рассказывали мне, что на полях осталось много невывезенной, неприбранной капусты. Эти мои собеседники собирались заквасить капусту на зиму. А в магазине нельзя ее купить. Кое-кто скажет: «Хрущев на старости лет толкует о мелочах». Эти мелочи влияют на большую политику, на настроение людей. Если от кальсон не вовремя оторвется пуговица, она может испортить человеку жизнь. Маленький вопрос перерастет в большую проблему. У нас для решения всех этих вопросов имеются два пути: либо предусмотреть производство всех видов товаров и услуг через государство, либо открыть ворота частнику. Это совершенно иное направление. Я встречался со своими старыми приятелями-поляками. Они живут в Польше, но, приезжая в Москву, заходят ко мне, мы беседуем, иногда спорим.

– Ваши колхозы и совхозы работают плохо, – говорят они, – у вас нет даже картошки. У нас нет колхозов, а на рынке всего много, все можно купить по сходной цене. Советский Союз покупает картошку в Польше!

Я не знаю, так ли это. Но если так, то это большой позор для нашей колхозной системы. В чем дело? Что у нас, земли хуже, чем польские? Или наши крестьяне-колхозники и рабочие совхозов не умеют выращивать эту культуру? Поляки, имея меньшие площади, экспортируют картофель за границу, в том числе и в Советский Союз! Опять же это вопрос организационный. У нас нет органа, отвечающего за эти вопросы. Все болтают, но ничего не делают. Те, кто занимается снабжением городов продуктами, должны пойти с заказами на определенные сельскохозяйственные культуры в колхозы и совхозы. Их там должны вырастить, сдать или продать в торговую сеть. Здесь должны сидеть люди, которые занимались бы размещением этого заказа. Только так можно обеспечить изобилие на прилавках. Но бюрократическая машина работает со скрипом.

Самый действенный рычаг – экономический, но, видимо, экономические стимулы в наших советских условиях недостаточны. Заработная плата руководства совхозов, агрономов, председателей колхозов мало зависит от доходов колхоза. Главным образом все сводится к своевременному посеву и своевременной уборке, с тем чтобы не оказаться в отстающих. Экономический показатель слаб. Я не знаю, как его поднять, но надо искать. В каждой зоне должны выращиваться культуры, которые больше всего отвечают общей целесообразности. Например, для Подмосковья – это молоко и овощи. Следовательно, по этим культурам и надо оценивать, насколько умело ведется хозяйство, и не только по видам, но и по экономическим показателям. Я считаю, что в Подмосковье на некоторые овощные культуры даже выгодно давать государственную дотацию, для того чтобы цены не ложились бременем на плечи потребителя. Качество должно быть хорошее, а цены – доступны. Это будет выгодно и государству, ведь не случайно многие капиталистические государства дают дотацию сельскохозяйственным фермерам, с тем чтобы они не повышали цены.

Такое ведение хозяйства требует специально подготовленного руководства. Тут недостаточно общих директив и приказов, надо конкретно заниматься каждым хозяйством. Главным образом успех зависит от подбора кадров, их обучения. Самое главное – заинтересовать людей, и они будут работать. Здесь, как мы грубо говорим, «полицейские меры» (или административные) ничего не дадут. Необходим упорный труд. Возможно, такая работа проводится, но если судить по магазинам, то очень слабо. В печати и по радио звучат общие призывы, скучная «жвачка».

Я опять повторяю, что высокоорганизованное хозяйство не может не быть специализированным, потому что это хозяйство социалистическое… Иной способ производства, капиталистический, стимулирует, выжимая последние соки. Если бы у нас были не колхозы, а частное индивидуальное хозяйство, частная собственность на землю, сразу же появились бы кулаки. Знаете, какие у них были бы урожаи, и какие бы они выжимали доходы с каждого квадратного метра? Люди моего возраста знают, что в Подмосковье было очень много сильных кулацких хозяйств. Кулаки умели выращивать овощи, получали доход и кормили города. У нас в социалистическом хозяйстве такого стимула нет. Нет и материальной заинтересованности. Следовательно, должны быть сильные организационные начала. Сознание – конечно, большое дело, но, как показала практика, на одном сознании далеко не уедешь. Этого недостаточно, хотя еще есть люди, которые откликаются на призывы, но их тоже надо организовать и материально заинтересовать.

Сейчас введено новое планирование и экономическое стимулирование[945]. Я, встречая хозяйственных руководителей, спрашивал:

– Разъясните мне, раскройте эту форму. В чем она выражается?

– Просто экономический расчет, – отвечали умные люди.

Очень невразумительно. Из лекций по радио и газетных статей ничего понять нельзя. В чем это выражается? Я думаю, что, кроме газетной трескотни, это новшество фактически ничего не дает.

Спросят: «А что вы порекомендуете?»

Специализация в руководстве и в организации ведения дел должна быть в сельском хозяйстве при нашем социалистическом способе ведения его. Она потребна как воздух. Несмотря на все недостатки, которые мы имеем в социалистическом хозяйстве, оно показало свои преимущества перед капиталистическим. Поэтому надо прилагать все усилия, чтобы оно стало еще более эффективным и более экономичным. Я придаю исключительное значение организационному фактору. Собственно, при социализме в этом заключается основная деятельность наших управленческих органов. В частнокапиталистическом обществе главным двигателем служит прибыль. У нас частной собственности нет, поэтому мы должны заменить прибыль разумной организацией производства, разумным учетом и разумным распределением.

Найдутся люди, считающие все это мелочами. Пусть эти критики попробуют приготовить суп без овощей, без приправы. Получится похлебка, которой раньше питались русские крестьяне. Похлебка – это вода, картошка, соль и больше ничего. Я такую похлебку хорошо помню. Все крестьянство жило на ней да на щах. Но мы живем в другое время, имеем другие возможности, поэтому должны обеспечить людей всеми удобствами в жизни.

Старики могут сказать, что Хрущев предлагает сейчас возродить государственное управление колхозами. Это была бюрократическая организация, которая лишала руководителей колхозов и совхозов инициативы. Но все зависит от точки зрения. Без должного управления, а значит, без учета потребностей и организации производства мы не сможем обеспечить народ всем необходимым. Бюрократии можно поставить заслон, но для этого надо развивать самодеятельность в колхозах и совхозах. Я считал бы, что необходим при сельскохозяйственных управлениях какой-то совещательный орган типа совета производителей этих продуктов, состоящий из рабочих совхозов и колхозников. В это управление, ведающее производством сельскохозяйственных продуктов, должны входить представители колхозов. Тогда оно не только будет им приказывать, но вместе с ними принимать решения. Управление должно стать проводником запросов города, а производители-колхозы и совхозы должны обеспечить эти запросы. А пока недостает всех этих мелочей, без которых жизнь становится не в радость, все равно, как если бы молодых женщин и девушек лишить помады, лишить парикмахерских, лишить модных предметов дамского туалета. Жизнь их стала бы очень скучной, и они были бы в плохом настроении, и оно отражалось бы и на производстве, и в быту, и в общественной жизни. Мы стараемся удовлетворить их запросы, организовываем производство предметов дамского туалета.

Сейчас многое изменилось. Другой раз, смотришь телевизор (это мое главное окно в мир), а там такие франты, что появись они на улице в первые годы революции, их, я не знаю, чем бы забросали, а уж насмешками – в первую голову. Сейчас время другое. Это нравится молодежи. А мода для товара – это путевка в жизнь. Главное, надо удовлетворять потребности человека. Не случайно во времена Гражданской войны, когда высшее начальство спрашивало: «Ну, как настроение, красноармейцы?» – отвечали: «Пойдите спросите повара». Если он варит хороший борщ, то и настроение будет хорошим.

Так и укроп, сельдерей, редиска, мелкие вещицы влияют на нашу жизнь. Я уж не говорю о помидорах, салате, картофеле. Это то, что нужно хозяйке, это то, что нужно каждому потребителю.

Наша страна первой совершила полет в космос. Так можем ли мы вырастить эти сельскохозяйственные продукты, удовлетворить запросы людей? Безусловно, можем! Земля наша богата, люди умеют работать. Чего же не хватает? Не хватает организации. Кто за это должен отвечать? Прежде всего государственные органы. Если говорить конкретно о Москве, то Моссовет. За это отвечает председатель Моссовета. Они должны дать заказ, а в Мособлисполкоме должны обеспечить производство сельскохозяйственных продуктов. Они должны вырастить эти продукты и завезти их в магазины. А лучше, если бы их развозили прямо потребителям, как это делали в старину болгары. Автофургоны могли бы приезжать в квартал и подать какой-то сигнал. Говорят, во Франции так поступают разносчики. Они приходят, сигналят, а потребители выходят из квартир и покупают товар. Все это вопрос организации. Здесь можно найти очень много организационных форм. Прежде всего надо думать о человеке. Мы имеем все материальные возможности, не хватает только организации, внимания к потребителю.

Я никак не могу обойти эти мелочи. Вот еще такая: буквально вчера я слышал от прохожих, рассказывали, как на рынок приехала женщина из Воронежа, привезла мешок редиски. Везла она его чуть ли не нелегальным способом, и продукт оказался уже не той свежести. Она продавала эту редиску втридорога, а люди охотно брали. Почему? Так другой-то раз и редиски нигде нет! А что делают наши организаторы? Что делают государственные органы? И почему они не организовали в совхозах или в колхозах выращивание этой редиски?

То же самое можно сказать и о импорте помидоров. Помидоры мы завозим из Болгарии. Болгары – лучшие огородники, но наш потребитель получает невкусные помидоры. Они умеют выращивать овощи, а качество помидоров зависит не от сорта, а от того, где созрел помидор: на кусте или в вагоне, пока состав идет из Софии до Москвы[946].

Мы имеем большие возможности выращивания овощей, чем болгары. Наши Туркмения, Грузия, Армения, Таджикистан, Узбекистан – районы ранней весны. Сейчас конец мая, а там уже занимаются сбором урожая, косят ячмень. Надо создать там хозяйства, которые производили бы товарный продукт: помидоры, редис, фрукты.

Транспортировка получится дорогой, но мы должны прийти на помощь нашему потребителю. Можно часть издержек, а может быть, и полностью оплатить из государственных средств.

В капиталистических странах для поощрения производства сельскохозяйственных продуктов государство выплачивает дотацию производителям. Почему мы не может этого сделать?

В сельском хозяйстве техника совершенствуется, облегчает труд колхозников и рабочих совхозов, дает возможность повышать производительность. Сорняк теперь не надо выдергивать. На то имеются химические средства. Правда, ученые предупреждают, что некоторые из них небезопасны. Если ими обрабатывают продукты питания, эта химия попадает в организм и плохо на него влияет. Так что к применению химических средств надо подходить с разбором. Необходимо облегчать труд, но следует учитывать все условия и не заражать продукт химическими веществами. У нас и производитель, и потребитель – люди одного класса, члены одного социалистического общества. Это не капиталистическое общество. Там капиталист, производитель, подходит коммерчески, ему лишь бы продать, а что случится дальше, не его дело. Лишь бы только не попасть под суд. У нас другой подход. Каждый член нашего общества выполняет свою общественную функцию, свой общественный долг. У нас интересы производителей сельских продуктов и потребителей едины. В таких условиях производительность труда в сельском хозяйстве и в будущем будет расти не столь быстро.

Я не знаю, какие роботы можно создать для производства сельскохозяйственных продуктов. Во всяком случае, здесь больше трудностей, чем в машиностроении. Тут мы имеем дело с живой природой, с живым организмом. Как говорится, робот роботом, а человеческие руки, их ощущения необходимы для производства такого деликатного продукта. Видимо, придется производителям доплачивать за счет бюджета, чтобы не убить материальной заинтересованности в производстве сельскохозяйственных продуктов: держать закупочные цены на уровне, выгодном для производителей, не изменяя цены в магазинах. Чтобы не нарушать баланса и не снижать жизненный уровень потребителей, государству придется давать дотации совхозам и колхозам.

Сейчас много говорят о цветах. Какой праздник может обойтись без них: государственный, общественный, семейный, личный? Ими человек хочет украсить свое жилье. Цветы несут и ко дню рождения, и в связи со смертью, и к другим датам. Только по случаю развода цветов не приобретают (к сожалению, сейчас браки стали не так прочны). За цветами человек вынужден идти на рынок. Цветочные магазины имеют ограниченный ассортимент. Спрос потребителей на цветы далеко не удовлетворяется.

Всем нравится роза. Купить розу недешево. Я не знаю цены, скажу: одну розочку за рубль, а может быть, больше. Я-то не покупал, но розы получал в подарок. Когда дарят цветы, неприлично спрашивать, сколько за них заплачено, но я все-таки спрашивал. Очень дороги и не только розы, но и другие цветы. Я не знаю, правильно ли назвать продавцов цветов спекулянтами, хотя, конечно, элемент спекуляции здесь есть, так как частник пользуется рыночной конъюнктурой. На рынке покупатель платит, конечно, втридорога. Грузины привозят цветы, мандарины, лавровый лист. Одним словом, «грузин» – это сейчас нарицательное понятие, то же, что спекулянт. Сколько могу, стараюсь разъяснить, что дело не в нации, а дело в условиях. Не Грузия наживается, а отдельные грузины, которые приспосабливаются, ведут спекулятивную торговлю, пользуясь законами рынка: законом спроса и законом предложения. Пока предложение меньше, чем спрос, есть возможность поднять цены.

Ну, почему бы нам не организовать выращивание цветов? Это тоже функция Моссовета. Надо создать оранжереи. Тридцать, сорок, пятьдесят лет тому назад нам было не до цветов, мы думали о том, как согреть человеческое жилье. У нас не хватало дров, не хватало угля, не было нефти. Сейчас у нас нет недостатка в топливе и есть возможность организовывать механизированные оранжереи, выращивать в изобилии цветы и продавать их. Цена их должна складываться, исходя из затраченного труда, из себестоимости, без прибавочной стоимости. Пусть они украшают жизнь человека, а государство не наживается. Без прибыли, без отчислений от производства всех видов товаров в бюджет не будет возможности развивать экономику, но некоторые предметы могут стать исключением. Можно было бы организовать выращивание цветов и в той же Грузии, но на государственной основе. Сейчас не гражданская война, мы живем в другое время. Сейчас нельзя оправдать недостатки ни в производстве овощей, ни в производстве деликатесов, ни в производстве любых предметов не первой необходимости. Это относится и к духам, и к пудре, и к цветам. Эти недостатки компрометируют наш социалистический строй, позволяют говорить, что мы слишком упрощаем жизнь человека, не создаем ему тех возможностей, которые имеются в капиталистическом обществе. Сравнение получается не в нашу пользу, не в пользу социализма, не в пользу коммунизма. Здесь лекциями о превосходстве социалистического общества ничего не докажешь. Здесь лекций и книг недостаточно. Необходим конкретный пример. Одни выбирают путь на основе изучения истории и философии, а другие изучают и сравнивают по магазинам в Советском Союзе и в капиталистических странах. Этого игнорировать нельзя.

Можем ли мы сейчас полностью удовлетворять запросы людей? Я считаю, можем! Мы можем выделить на это больше средств, потому что сейчас созданы такие средства защиты нашей Родины, каких никогда не было. Поэтому можно было бы сейчас «зажать» расходы по этому ведомству и выделить больше средств на удовлетворение запросов человека. Создавая вооруженные силы, оснащая их современным оружием, мы затрачиваем большие средства. Это вопрос жизни и смерти нашего общества, нашего социалистического строя, но нельзя, прикрываясь этим, не удовлетворять запросов человека. Они имеют большое значение, они украшают жизнь. Человек живет, и он хочет жить и радоваться. Мы не придерживаемся взглядов Мао Цзэдуна, который не хочет видеть ничего, кроме борьбы и революции. Революцию человек делает не для революции, а для того, чтобы лучше жилось. Мы добились победы уже больше 50 лет тому назад, и наш человек имеет право не только желать, но и требовать удовлетворения своих запросов. Идею в суп не положить. Идея социализма и коммунизма, разработанная Карлом Марксом, Энгельсом, Лениным, правильна. Но идея идеей, а надо, чтобы человек хорошо питался. Надо, чтобы государство, созданное на основе научного социализма, обеспечивало потребности людей. Ведь человек, пока живет и трудится, не может не удовлетворять свои материальные и духовные потребности. Если же капитализм будет удовлетворять их лучше, чем социализм, то нам агитировать будет трудно, и мы потерпим крах. Производительность труда позволяет удовлетворять эти запросы, надо только разумно расходовать средства и, главное, правильно организовать производство предметов, в которых нуждаются люди, даже если они не первой необходимости, но они украшают жизнь. В том числе и цветы. Без цветов жизнь была бы скучной.

Есть анекдот, как цыган захотел в партию вступить. Ему отвечают, что вступить можно, но есть условия.

– Какие? – поинтересовался цыган.

– Во-первых, надо работать, – отвечают, – во-вторых, надо не воровать. (Воровская слава цыган известна.) В-третьих, не пить.

– Хорошо, – согласился цыган.

– За женщинами, за девушками не ухаживать, – продолжали ему перечислять условия.

– Если всего этого нельзя, так зачем вообще мне тогда жить? – возмутился цыган.

Я не хочу упрощать так, как упрощает герой этого анекдота, но вопросы удовлетворения сполна запросов человека очень важны. Жизнь украшается не хлебом единым.

Вот, собственно, все мои рассуждения. Может быть, еще что вспомню, эта тема очень обширна. Она меня всегда волновала. Я хотел бы, чтобы человек жил при социализме в лучших условиях. Поначалу, работая в Москве, я был далек от села, увлекался городским хозяйством и промышленностью. Не хвастаясь, скажу, что сумел разобраться в вопросах, умел слушать инженеров и опытных квалифицированных рабочих. Умел слушать ученых. Мне казалось, я понимал перспективы, правильно оценивал наши возможности, старался привлекать новаторов, инженеров, конструкторов и ученых, с тем чтобы обновлять все виды производства и двигать экономику вперед.

Сколько я встречал талантливых людей: ученых, инженеров, агрономов, животноводов, зоотехников, рабочих совхозов, колхозов! К сожалению, встречались и «тяжелые» люди. Но без этого нельзя, мир богат своим разнообразием. Человеческий мир разнообразен и в развитии, и в понимании, и в культуре. Я говорю не о той культуре, которую приобретает человек в институте или другом учебном заведении, а об общей культуре. Она важнее, потому что является достоянием более широкого круга людей, и в зависимости от нее наш народ будет набирать темпы, в своем развитии продвигаться вперед.

На этом я хочу закончить диктовать свои воспоминания о развитии сельского хозяйства. Никак не могу остановиться, настолько в свое время я был поглощен этой интересной и полезной работой. Сейчас мне уже 77 лет, когда-то в молодости этот возраст казался не только предельным, но и невозможным. Моя судьба так сложилась, что седьмой год я нахожусь на пенсии. Влачу существование пенсионера. Я, как говорится, вольный казак, ничем не занимаюсь.

Удел пенсионера – доживать свой век. Особенно тяжело тем, кто занимался бурной общественно-политической деятельностью, как это выпало на мою долю. Я обречен морально страдать об утраченной возможности с пользой трудиться. Труд в награду дает наслаждение. Человек может по-настоящему радоваться только результатам своего труда. А теперь я сижу на мели. Я не ропщу, таков удел всех людей. Каждый, независимо от занимаемого положения, стареет, сдает, силы ему отказывают, и он вынужден переходить на пенсию. Я еще в лучшем положении, чем некоторые мои сверстники. Многие постарели, раскрывают рот, как вытащенная из воды рыба, а глаза уже помутнели, язык заплетается, и память совершенно отказала. Я не буду указывать пальцем. Поэтому это не стон, это не жалоба. Я имею возможность оглянуться и высказать свои соображения о лучшей организации нашего общества.

Часть V. Заботы о безопасности страны: технические аспекты

Сталинское наследие[947]

Теперь хочу продиктовать свои воспоминания о работе, направленной на обеспечение неприступности нашей страны. Это для СССР вопрос вопросов. Мы говорим, и правильно говорим, что сейчас разорвано кольцо капиталистического окружения. Уже существует не одна социалистическая страна, а несколько. На социалистический лагерь приходится треть мирового производства. Это радует и вдохновляет тех, кто искренне борется за социализм. Но капитализм еще силен, не дает нам возможности почивать на лаврах и забывать об угрозе, еще может показать свой империалистический оскал. Поэтому нельзя ослаблять внимание к делу обороны. Это справедливо и сейчас, а особенно относилось это к тому времени, когда умер Сталин.

Он с большим вниманием следил за состоянием обороны. Считаю, что он даже преувеличивал силы противника и его намерение развязать войну. Сам пытался прощупать капиталистический мир штыком. В первую голову я имею в виду блокаду Западного Берлина, которая заставила нас убедиться в том, что не приходится рассчитывать на успех, прибегая к подобным средствам. Сталин вынужден был уступить, пойти на переговоры. Когда он попробовал блокаду, то сделал это без учета наших реальных возможностей. Плохо продумал проблему. Не знаю, кто был у него советником. Я уже входил в Политбюро, но мы ее не обсуждали. С кем Сталин ее обсуждал, мне неизвестно, но думаю, что если только с Молотовым. Больше ни с кем. Ворошилов в это время никакой политической роли не играл.

Потом – война в Корее. Ее начали северокорейцы по инициативе Ким Ир Сена, а Сталин его поддержал, как поддержал и Мао Цзэдун. То была согласованная акция. В данном деле, если говорить о собственной персоне, я тоже согласился бы с Ким Ир Сеном. Но последний переоценил свои возможности, считая, что надо только поджечь фитиль, дать толчок, и внутренние силы Южной Кореи сделают дальнейшее. Конечно, южнокорейская армия оказалась слабее и была разбита, но вмешавшиеся в войну американцы вынудили отступить северян, а значит, и Сталина, который струсил и не решился оказать решающую помощь Северной Корее, сказав: «Ну и что? Мы своих войск туда не вводили, так что теперь американцы станут нашими соседями на Дальнем Востоке, только и всего». Лишь вмешательство Китая спасло тогда Северную Корею. Это была вторая наша крупная военная неудача со времен Великой Отечественной войны.

Вот такое мы получили наследство. Сталин тогда нос повесил и стал бояться Америки. Помню, однажды, как всегда, ночью, сидели мы у Сталина на даче. Он под влиянием донесений, не известных членам ЦК партии, вдруг проявил тревогу: сгущаются военные тучи над Болгарией, американцы через посредство турок готовят на нее нападение. И сейчас же продиктовал указание болгарским руководителям приехать в Москву. Приехали Червенков[948], министр обороны Луканов, старый коммунист, прошедший антифранкистскую войну в Испании, закаленный боец. Сталин лично давал им указания, как укрепить болгарские границы. Они сводились к тому, что надо рыть противотанковые траншеи, возводить земляные укрепления. Надиктовал элементарные мероприятия, которые болгары могли сделать и без его указаний. Сталин считал обстановку предвоенной и создавал соответствующий политический накал.

Наоборот, февральские события 1948 года в Чехословакии, когда там к власти пришел рабочий класс, припугнули Англию, Францию и США. Западная Германия тогда еще не влияла на международную политику, будучи оккупированной и подчиняясь диктату оккупантов, которые проводили агрессивную политику. Почти непрерывно над Восточной Германией и Чехословакией летали их разведывательные самолеты, особенно в пограничной зоне. Такие полеты продолжались и после смерти Сталина. Затем стали облетывать территорию Болгарии и Советского Союза, нарушали нашу границу на Балтийском море и других морях, укрепили свои позиции в Турции, потому что с Турцией СССР испортил отношения, предъявляя ей при Сталине претензии. Подзуживал Сталина в турецком вопросе Берия. Предлагал официально обратиться к Турции и предъявить территориальные претензии[949]. Эта линия толкнула турок в объятия США. Американские разведчики вплотную действовали возле советского Закавказья. Какая-то их псевдонаучная экспедиция, якобы искавшая следы Ноева ковчега, изучала подступы к Армении у горы Арарат. Вот такая создалась обстановка, которую Сталин особенно после поражения в Корее расценивал как предвоенную.

Кроме того, США вели за собой еще и Иран. Там тоже располагались их базы или могли располагаться. Иран опасался нас не меньше, чем Турция, поскольку Сталин принял меры по дестабилизации иранского Азербайджана (там проживает больше азербайджанцев, чем в советском Азербайджане), чтобы Южный Азербайджан, нам не принадлежавший, как-нибудь присоединить к Северному, советскому[950]. С иранских аэродромов американская авиация всегда могла нанести удар по СССР. США внедрялись также в Афганистан и Пакистан. На океанах они преобладали своим флотом, подводным и надводным. По тому времени самыми мощными кораблями были авианосцы. Именно авианосцами янки разбили японцев на Тихом океане. Кроме того, пытаясь терроризировать нас на суше, море и в воздухе, США давили на СССР еще и экономически: требовали уплаты за услуги по ленд-лизу, не торговали с нами сами и не позволяли другим.

Все это еще больше пугало Сталина. Я считаю правильным, что он форсировал усилия по созданию нашей атомной бомбы. И мы ее создали. Этим вопросом занимался от Политбюро Берия, а непосредственно делом руководил Ванников[951]. Его министерство ведало проблемами атомной энергии. Наши ученые успешно справились с изготовлением атомных бомб. К тому же некоторую помощь мы получили через своих разведчиков за границей, вышедших на тех зарубежных ученых, которые сочувствовали нам и решили оказать нам содействие с целью противостояния США, постепенно превращающимся в мирового жандарма.

Это не умаляет достоинства нашей страны и наших ученых. Но нельзя сбрасывать со счетов и ту помощь, которую нам оказывали наши друзья. Я пока не называю их. Но эти друзья известны большинству людей, следящих за событиями того времени. Они многое претерпели, понесли наказание, но пусть останется добрая память об этих людях. Пусть эта память станет нашей благодарностью им. Они, не жалея собственной жизни, оказывали помощь Советскому государству.

Атомную бомбу мы создали. Но нельзя было считать, что мы стали наравне с США. Схватили Бога за бороду, и держат: с одной стороны Соединенные Штаты, а с другой – мы, Советский Союз. Нет, нет, ни в какой степени! У нас не было по-настоящему и бомбоносителей. Наша бомбардировочная авиация выглядела плачевно. Она была слаба, значительно слабее, чем в Соединенных Штатах. Штаты имели почти неуязвимые воздушные крепости. Они летали на дальние расстояния и бомбили не только ночью, но и днем. Мы таких бомбардировщиков, к сожалению, не имели. А о количестве атомных бомб и говорить нечего. Американцы уже в 1945 году получили атомную бомбу, мы – только в 1949-м. Разрыв в пять лет – небольшой разрыв с точки зрения овладения нами секретом производства атомной бомбы, но это огромное время, позволившее Соединенным Штатам накопить их. Мы же только взорвали атомную бомбу и взорвали ее на земле, а не в воздухе. Это была только модель. Соединенные Штаты успели взорвать две бомбы над японскими городами и накопили сотню, а может быть, и сотни атомных бомб. Поэтому военный конфликт, прямая война с американцами не обещали ничего хорошего.

Наша армия была не слабее американской, она была сильна духом. Но крепкий дух армии без хорошего вооружения быстро улетучивается, и поэтому следовало трезво оценивать положение. Сталин сделал выводы. Он, видимо, правильно оценивал соотношение сил и до трусости боялся войны с Америкой. Вот почему он торопил с созданием атомной бомбы, которую мы должны были создать, затягивая животы до предела поясами. Иначе мы просто не выжили бы и вынуждены были бы подчиниться диктату реакционных сил Запада и Соединенных Штатов Америки. Это оправданные расходы.

Но почему Сталин избрал приоритетным Военно-Морской флот? Его строительство требовало особенно больших затрат, истощало страну. Он избрал неправильное направление вложения материальных вкладов в оборону, выбрал вооружение, не главное для нашей страны. Я повторяю, для нашей страны. В результате наши возможности развивать другие виды вооружения, в которых мы традиционно сильны и которые являлись для нас более надежными и необходимыми, сократились. Он считал, что главными нашими противниками будут Америка и Англия, а они – морские державы. Без надводного флота мы не могли бы воевать против них. Сталин, видимо, сделал такой вывод. Он нам ничего не говорил, он был человеком замкнутым. Все вынашивал в себе, кого-то выспрашивал, у кого-то выуживал и делал свои выводы. Сталин поставил задачу строительства надводного флота, в первую очередь, большого количества крейсеров. Он не говорил тогда о строительстве авианосцев. Не знаю, почему. Без авианосцев в то время флот не представлял боевой ценности. Видимо, тогда нам авианосцы оказались технически недоступны, главное, не хватало материальных возможностей. Сталин решил строить крейсера, эсминцы и какое-то количество подводных лодок. По тем нашим возможностям он наметил широкую программу.

В те дни он часто повторял слова Петра I, не знаю, истинные или вложенные в его уста режиссером одноименного фильма: «Сухопутная армия – это меч в одной руке, флот – меч в другой руке. Надо обороняться обеими руками». Что-то в этом роде, точно не помню. Курс на строительство надводного Военно-Морского флота – напрасное истощение сил страны, которое не имело оправдания. Наш военный потенциал не поднимался. Строились устаревшие классы кораблей, не показавшие своих боевых возможностей даже во Вторую мировую войну. Морская война велась Америкой на иной технической основе, главным образом, авианосцами, имея в качестве подсобного средства подводный флот.

Начали подготовку кадров. Призывали в ряды ВМФ студентов старших курсов или лиц, окончивших вузы. Посылали их в военно-морские академии и училища. Готовили специалистов всех категорий, нужных для флота. Наши военные моряки доказывали, что без сильного флота противостоять в будущей войне США мы не сумеем. Каких-то конкретных сведений о мероприятиях этого рода я в ту пору не имел, хотя являлся членом Политбюро. Даже не рисковал задавать соответствующие вопросы. Такие проблемы Сталин замыкал на себя лично и не позволял большинству лиц из своего непосредственного окружения интересоваться состоянием Вооруженных Сил. Он считал все это своей привилегией, и любой интерес, проявленный кем-либо из нас к тому или иному виду вооружения, вызывал у него подозрение: Сталин свободно мог посчитать каждого из нас за вражеского агента и заявить, что ты завербован империалистами.

К концу жизни Сталина вновь расцвели подслушивание и шпионаж. Расплодились миллионы агентов. Агент за агентом следил, все на всех доносили. Всё оформлялось бумагами. А это всё рты, их приходилось оплачивать. Раз есть агент, то он должен оправдать свое звание службой. Он доносил, а по доносам арестовывали людей, сажали. Тюрьмы были забиты.

Вспоминая сегодня, 1 июня 1971 года, те дни, вынужден честно заявить, что мы получили после смерти Сталина тяжелое наследство. Страна была разорена. Руководство ею, сложившееся при Сталине, было, если так можно выразиться, нехорошим. Собрались в кучу разношерстные люди. Тут и неспособный к новациям Молотов и опасный для всех Берия, и перекати-поле Маленков, и слепой исполнитель сталинской воли Каганович. В лагерях сидели 10 миллионов человек. Тюрьмы были переполнены. Имелась даже особая тюрьма для партийного актива, которую создал по специальному заданию Сталина Маленков. В международной обстановке не было намека на просвет, шла вовсю «холодная война». Нагрузка на советский народ от примата военного производства была неимоверной.

Наша авиация тоже не отвечала новым задачам. Мы не имели стратегических бомбардировщиков. Американцы имели Б-29, лучший самолет Второй мировой войны. Мы скопировали его, создав ТУ-4. Но это была уже устаревшая модель, а американцы ушли вперед. Правда, мы запустили в производство реактивные самолеты МИГ-9, МИГ-15 и ЛА-15, легкий фронтовой бомбардировщик ИЛ-28. Однако они являлись средствами защиты, а средств дальнего авиационного нападения у нас не было, тех, которые бы могли угрожать территории Соединенных Штатов. По-настоящему мы не могли тогда угрожать даже чужим базам, которые расположились вокруг Советского Союза. Корейская война показала, что МИГ-15 по скорости отстает от американского истребителя. Наш народ, уставший от войны и изголодавшийся, нуждался в том, чтобы его накормили, одели и удовлетворили другие бытовые потребности. К сожалению, промышленный потенциал СССР уступал американскому, а ведь он – главное в войне. Современная война – война моторов, электронной техники, умов ученых: кто лучше и быстрее создаст новые виды вооружения. Мы пока уступали потенциальному противнику.

Сталин дрожал, был напуган и поэтому страну держал в боевой готовности. Под Москвой расставили зенитные 100-миллиметровые орудия. Это зенитные орудия, которые мы купили перед войной у «Шкоды». Тогда они имели калибр 85 миллиметров. Очень хорошее орудие, оно себя показало и как зенитное, и как противотанковое. Потом наши конструкторы довели его до 100 миллиметров. Это орудие ставилось и на крупные танки. Вот ими окружали, опоясывали Москву. Дежурство артиллерийскими расчетами велось круглосуточно с приготовленными у орудий снарядами. Полная боевая готовность. Вот такое положение мы имели в стране после смерти Сталина.

Не всё, как надо, понимали руководящие военные кадры, которые собрались вокруг тогдашнего министра Вооруженных Сил Булганина[952], практически невоенного человека, которому Сталин присвоил маршальское звание, не знаю, за что. Мне, например, Булганин не внушал уверенности в этом качестве, а Сталин прочил его в дальнейшем на должность главы правительства. Это уже несколько иной аспект работы. Помню, как Сталин при нас рассуждал на этот счет: «Кого после меня назначим Председателем Совета Министров СССР? Берию? Нет, он не русский, а грузин. Хрущева? Нет, он рабочий, нужно кого-нибудь поинтеллигентнее. Маленкова? Нет, он умеет только ходить на чужом поводке. Кагановича? Нет, он не русский, а еврей. Молотова? Нет, уже устарел, не потянет. Ворошилова? Нет, стар и по масштабу слаб. Сабуров? Первухин? Эти годятся на вторые роли. Остается один Булганин». Естественно, никто не вмешивался в его размышления вслух. Все молчали, но каждый в душе отмечал, что этот выбор не лучший. Никто даже и не думал, что такое может случиться. Потом, после Маленкова, Булганин был какое-то время Председателем Совета Министров. Его назначение подтвердило, что он не годится для такого поста, хотя лично Булганин – безусловно преданный партии и честный человек. Он просто не был подготовлен и оказался недостаточно крепок в моральном отношении.

Между тем страна была доведена до предела беспрестанными капиталовложениями в оборону. Военная промышленность развивалась и вширь, и вглубь. Многочисленная армия давила на бюджет. Она стоила огромных материальных средств. Отвлекались бесчисленные людские ресурсы, которые могли бы быть использованы для развития мирной экономики. На Западе это видели и еще интенсивнее разворачивали гонку вооружений, чтобы «лошадь» советской экономики не выдержала этой гонки и сдохла сама по себе. Запад надеялся также вызвать недовольство наших людей, которое приведет к внутреннему ослаблению социалистического строя. Они прилагали все усилия к тому, чтобы, если это возможно, вырвать Советский Союз из социализма, вернуть Россию на капиталистические рельсы.

Мы же пребывали в «рыхлом» состоянии, партия по существу оказалась неработоспособной, к тому же мы не могли рассчитывать на те симпатии народа, которые бы хотели иметь. Нам требовалось искать новые пути на основе марксистско-ленинской политики. Именно марксистско-ленинской, чтобы освободиться от сталинских наслоений и извращений. Надо было выявить и реставрировать идеи Ленина.

Нас беспокоила армия. Получалось нагнетание сложностей с обеих сторон. Советская Армия вынужденно продолжала расти. Только в ГДР, на этом социалистическом аванпосту, мы имели около миллиона наших военнослужащих. Потом мы, сокращая наши Вооруженные Силы, довели их в ГДР до полумиллиона. На большее не рискнули, учитывая наличие американских, английских и французских войск в Западной Германии. Вообще, поначалу мы после смерти Сталина по-настоящему к военным делам не подступались.

Не до того было. Имели забот полон рот в связи с внутренним положением. В первую очередь нас беспокоило состояние сельского хозяйства. Хлеба и мяса не хватало, масла просто не было. Да и развитие промышленности нельзя было сбрасывать со счетов. Ведь без дальнейшей индустриализации страны мы обрекали себя на отсталость и в экономическом, и в военном отношении. К счастью, советский народ-труженик понимал обстановку и поддерживал внешнюю и внутреннюю политику КПСС.

Военно-Морские Силы

Свое первое настоящее вмешательство в военные дела я датирую 1954 годом, когда, возвращаясь из поездки в Китай, наша делегация прибыла во Владивосток. По дороге мы посетили Порт-Артур. Нас просто тянуло туда. Может, в этом проявилась даже некоторая обывательская струнка. Мы в свое время, еще в детстве, столько наслышались о войне с Японией, о Порт-Артуре, о сопротивлении наших войск. Конечно, нам хотелось посмотреть своими глазами. Мы сказали о своем желании посетить Порт-Артур Мао Цзэдуну. Мао Цзэдун сразу согласился.

Порт-Артур на меня произвел совсем не то впечатление, которое у меня сложилось под влиянием литературы. Никаких особых укреплений там я не увидел. Не знаю, может быть, время другое, крепости утратили свое значение. Я был несколько разочарован. Мы, конечно, осмотрели бухту Порт-Артура, где во время Русско-японской войны в 1904 году погиб русский флот, 1-я Дальневосточная эскадра. Тогда эсминцы Японии прорвались в бухту и потопили наши корабли. Стоянка кораблей в Порт-Артуре соответствовала требованиям начала века и давала возможность хорошо защищать входы в нее. Поэтому это был результат ротозейства. Там погиб крупнейший военный инженер и флотоводец Макаров[953].

По-моему, мы прибыли в Порт-Артур поездом. Мы хотели побольше видеть, хотя бы из окна вагона. Часть пути мы ехали на машинах, потом садились в вагоны, выходили и снова садились в машины. Останавливались. Одним словом, мы хотели получить больше впечатлений от Маньчжурии.

Затем мы прибыли во Владивосток. Там мы хотели ознакомиться с состоянием Тихоокеанского флота[954] и заслушать командующего Дальневосточным военным округом о готовности к обороне Владивостока, если там вспыхнут военные действия. Округом на Дальнем Востоке тогда командовал Малиновский[955]. Позвонили в Москву, чтобы во Владивосток прибыл адмирал Кузнецов, заместитель министра обороны СССР. Его вернули из опалы. Он был наказан Сталиным и понижен в звании. Мы считали это несправедливым, Кузнецов[956] пострадал по сталинскому произволу.

Он предложил нам программу осмотра и приготовил небольшое учение на море. Мы на крейсере «Калинин», выйдя в определенный район, станем наблюдать ход морского боя с участием подводных лодок и торпедных катеров, а также сил береговой обороны. Далеко в океан мы не заплывали, шли вдоль берега. Там я впервые конкретно увидел, что такое морской бой. «Синие» (противная сторона) нападали на наш крейсер. Сначала нас атаковали подводные лодки, и предполагалось, что мы не знаем их месторасположения. Видимо, командир крейсера действительно этого не знал. Кузнецов знал, потому что сам утверждал план боя. Подводные лодки выпустили торпеды. Они прошли мимо цели, кроме одной, которая «попала» в крейсер и «потопила» нас. Потом нас атаковали торпедные катера. Они на меня произвели удручающее впечатление: много шума, много дыма, но ни одна из торпед не поразила цель, хотя атака велась с близкого расстояния. В натуральном бою катера понесли бы большие потери. Зато моряки были в восторге от учения. Наконец, мы проплыли мимо крейсера, лежавшего на боку (остаток войны, либо шторма), и сами стреляли по нему. Видимо, попали, но на меня стрельба сильного впечатления не произвела.

Лучше прошли учения в Порт-Артуре, где нам тоже продемонстрировали стрельбы. По щитам стреляли из крепостных орудий. Мы в бинокль смотрели и видели, что снаряды поразили цель.

В принципе я не сомневался, что моряки имели хорошую квалификацию и владели своим оружием. Главное, чтобы оно отвечало современному уровню. В целом от всего этого веяло стариной. Я уже видел к тому времени кинофильм об испытаниях крылатых ракет «Комета»: ракеты, выпущенные с самолета, неслись на корабли-мишени Черноморского флота, попадания были точнейшие и произвели на нас очень сильное впечатление, особенно мощь взрыва. С первой же ракеты цель была потоплена, видимо, что-то не предусмотрели, и мишень – старый крейсер – действительно затонула. Когда теперь стреляли из пушек и пускали торпеды, я, отдавая должное старому оружию, понимал и все его недостатки. Иное дело – самолеты-ракетоносцы, которые могут действовать и на море, и для охраны берегов лучше артиллерии. Свои выводы сделали и из осмотра стоянок военных кораблей в бухте Золотой Рог. От Владивостока осталось впечатление, что его бухта – идеальная стоянка кораблей, хорошо защищенная от штормов.

Тут же я сказал военным товарищам, Малиновскому, Булганину (мы были там с ними) и Кузнецову: «Совершенно недопустимо держать сейчас военные корабли в этой бухте, пригодной для мирного времени. Прежде военно-морской флот не имел такого опасного противника, как авиация, и эту бухту легко было защищать от врага. Теперь она с воздуха беззащитна и, наоборот, превращается в ловушку для кораблей, которых может тут ожидать судьба Перл-Харбора[957]. Надо срочно вывести отсюда корабли и найти им стоянку где-нибудь в бухтах на островах, чтобы корабли имели маневр, потому что здесь они заперты и не смогут отсюда выйти, если внезапно начнется война».

Поехали на прибрежные острова. Посмотрели и там военные учения и береговые стрельбы. Очень нам понравились люди. Молодежь знала свое дело и стреляла хорошо. Что касается базирования флота, то его предстояло вывести из Владивостока и расположить в другом месте. Выбор поручили Кузнецову. Начали готовиться к переезду. Это требовало больших работ для обеспечения причалов, стоянок, оборудования жилья, а также крупных затрат, но они были необходимы. Защищать Владивосток по старинке казалось немыслимым. Тут впервые начал утрачивать в моих глазах свой авторитет адмирал Кузнецов, как-то не схватывавший требований новой эпохи, хотя он был человеком еще не старым. До этого мы Кузнецова очень высоко ценили. Но, когда мы увидели просчеты, очевидные даже для нас, гражданских лиц, и он согласился с нашими критическими замечаниями… Он смотрел с позиций старого, ушедшего времени.

Из Владивостока мы поехали в Николаевск, расположенный при впадении Амура в Охотское море. Там предполагалось возвести военно-судостроительный завод. У меня зародилось сомнение. В Николаевске? В столь необжитом районе возводить завод, который легко выведут из строя во время войны? Его трудно защищать. Кроме того, требуются крупные капиталовложения, надо провести туда железную дорогу. В Николаевск уже завезли материалы и металл для конструкций. Это еще Сталин принимал решение о новом заводе. Обсудив детали замысла, мы решили, что лучше заложить необходимые нам корабли в обжитом месте.

Оттуда на эсминце отправились на Южный Сахалин по очень бурному морю. Штормило, качало, одного матроса волною смыло с нашего корабля. Я качку переношу хорошо и на проделки морского царя реагировал спокойно. Город Южно-Сахалинск понравился мне своим ласковым солнцем, хотя нам объяснили, что это – случайное совпадение. Мы осмотрели рыбную базу. Она находилась в плачевном состоянии. Мы не имели плавающих мощностей для переработки улова. Все перевозилось на берег, разгружалось и отправлялось на переработку. Рыба за это время портилась, ее выбрасывали в море или скармливали свиньям. Потом такая свинина резко пахла рыбой. Все дороги и подъезды к пристаням были ужасными. Мы еле-еле карабкались на машинах. Оборудования не хватало. Но кого винить? До Южно-Сахалинска руки не доходили, у страны оставались более глубокие раны, нанесенные войной.

Показали нам и войска Дальневосточного военного округа. Мы остановились у начальника Управления боевой и физической подготовки генерала Труфанова[958], хорошо знакомого мне по Сталинградской битве. Оттуда поехали в районный центр на сельскохозяйственную научную станцию. Нас интересовало, как на месте организовать получше производство продуктов, которые посылались в Южно-Сахалинск, особенно возможность выращивания картофеля. Картофель и овощи завозили с материка, хотя природные условия там прекрасные. Мне Южно-Сахалинск показался чем-то похожим на Украину: яркое солнце, щедрая земля, богатая дикая растительность. Тут только приложить руки, поселить людей и заинтересовать их в деле, а потом станет там житье не хуже, чем во многих районах Советского Союза. Во Владивосток мы возвращались самолетом. Микоян остался в Южно-Сахалинске. Он занимался тогда проблемами торговли и сказал: «Хочу тут еще разобраться, как и что нужно сделать, чтобы обеспечить население продуктами питания». В целом пребывание на Дальнем Востоке натолкнуло на мысль, что оборона страны находится не совсем в таком положении, как хотелось бы. Следовало подумать, как повысить обороноспособность СССР. Одновременно резко изменилась степень доверия руководства к адмиралу Кузнецову. Выходило, что мы его переоценивали. У меня зародились опасения, которые спустя некоторое время разрослись и окончательно подорвали наше доверие к адмиралу, поскольку встал вопрос о создании системы обороны на принципиально новом уровне.

Через какое-то время, дело было летом 1955 года, Кузнецов внес в ЦК партии записку с конкретными предложениями о дальнейшем строительстве военно-морского флота. Затребованная сумма составляла 110–130 миллиардов рублей на десять лет. По тому времени она представлялась колоссальной. Нам надо было хорошенько подумать, чтобы решить вопрос безошибочно. В то время судостроительная промышленность фактически прекратила выпускать гражданские суда и была переведена Сталиным на форсированное строительство военных кораблей, главным образом, крейсеров, дредноутов и эсминцев. В каком-то количестве строились подводные лодки. Главным образом сосредоточились на надводном флоте с артиллерийским вооружением.

Записку разослали, кому положено, и мы поставили вопрос на Президиуме ЦК. Пригласили туда Кузнецова и других военных. Предусматривалось дальнейшее строительство крейсеров, эсминцев и подводных лодок. Я не помню, были ли предложения о строительстве авианосцев. Главную линию составляли крейсера, а вообще отдавалось предпочтение надводному флоту. Мы перекинулись словами, но подробно обсуждать не стали, и я предложил: «Давайте этот вопрос сегодня не решать, перенесем его на следующее заседание (мы заседали еженедельно), чтобы члены Президиума могли глубже ознакомиться с предложением». Так как этот вопрос был очень крупным, то другие вопросы мы отодвинули еще дальше. Выйдя из своего кабинета, я шел по коридору, желая встретиться с теми, кто приходил на заседание. Приглашенные обычно собирались в другом конце здания. Туда из зала вышел Кузнецов, и мы пошли с ним рядом. Я тогда к Кузнецову все еще относился с большим доверием, незадолго до того по моей инициативе его реабилитировали.

Он повел себя очень нервно и обратился с довольно грубой фразой: «До каких пор сохранится такое отношение к Военно-Морскому флоту?» Я ему: «Не понял. Отношение считаю хорошим». «Почему же не решается вопрос?» «Но мы же не отказали, а только перенесли его рассмотрение. Хотим получше изучить предложение, чтобы принять правильное решение». Он возбужденно стал подавать резкие реплики. Потом мы разошлись, и каждый, сев в свою машину, направился в нужном направлении. Меня обеспокоили его нервное состояние и такой, я бы сказал, диктаторский подход к делу. Разве то, что он считает, заранее истина, и обсуждать тут нечего? То есть руководству остается только утвердить предлагаемое? Это совершенно недопустимо. Здесь видно посягательство на права правительства и Президиума ЦК. Но я перед тем, как сесть в машину, сказал все же: «Потерпите неделю, мы еще раз подробно обсудим вопрос, вникнем в суть дела и разберемся с ним».

Спустя неделю, на очередном заседании, мы вернулись к данному вопросу. Его постановка Кузнецовым представлялась мне неправильной: не решались задачи обороны страны, зато требовались затраты колоссальных средств. Я обратился к адмиралу: «Товарищ Кузнецов, давайте отвлечемся от сегодняшних условий. Если бы мы вам сейчас могли бы выложить все те корабли, какие вы просите, то какое бы место по ним занял СССР среди наиболее вероятных противников? В сравнении, например, с США и Англией? Мы смогли бы противостоять на море их объединенным силам?» «Нет, – отвечает, – мы бы им значительно уступали». Он ответил честно. «Но тогда какой же смысл тратить эти средства? Мы через десять лет получим заказанные вами корабли, однако, имей мы их даже сейчас, наш флот оказался бы слабее флотов потенциальных противников. А через десять лет станем, значит, еще слабее. Ведь США и Англия развивают свой флот и имеют больше возможностей, и материальных, и денежных. В результате мы и средства затратим, и не решим задачи обороны страны».

Все начали поочередно высказываться. Когда пришла пора сделать заключение, то руководство в результате сочло предложенное направление развития вооружения неправильным. Нам требовалось в кратчайший срок преодолеть отставание. СССР был обложен базами США и полностью накрывался его бомбардировщиками. Противник превосходил нас и в численности, и в качестве боевой техники. ВМФ для нас не был решающим, не то что для Англии. Она – островное государство, без ВМФ не может ни наступать, ни обороняться, полностью зависит от подвоза сырья с континента, ей требуется обеспечивать морские коммуникации. США без надводного флота не могут держать свои войска на Европейском континенте. Им нужно перебрасывать живую силу, боепитание и прочее. Поэтому им жизненно важен военно-морской флот. Они создали мощный транспортный морской флот. Во время войны даже оказывали нам помощь по ленд-лизу транспортными морскими средствами. Потом они у нас корабли отобрали и на наших глазах затопили. Горько нам было смотреть на это, мы так нуждались в каждом грузовом корабле, а им они не были нужны. Утопили на глазах у своих союзников, которые понесли главные потери в разгроме фашистской Германии! Их действия глубоко оскорбили наши чувства. Но мы ничего не могли поделать, корабли были их собственностью, и они могли ими распоряжаться, как хотели. Вот они и распорядились.

Я отвлекся. Когда пришла пора подвести итог обсуждению, я снова предложил: «Давайте еще раз отложим решение о строительстве нового военно-морского флота и еще раз подумаем. Видимо, в первую очередь нам следует решить проблемы авиации, создавая такие же самолеты, какие имеет наш вероятный противник». На ракеты мы тогда еще не могли по-настоящему опереться, и поэтому называли военно-воздушный флот главным оружием. Все согласились. Кузнецов буквально кипел и после этого заседания стал вести пропаганду против такого решения, дискредитируя новое руководство СССР. Он, невзирая ни на что, поддерживал линию Сталина насчет первоочередного строительства ВМФ, хотя Сталин принял эту программу без Кузнецова, когда тот был уже отстранен от командования. Стало быть, отраслевая принадлежность затуманила адмиралу глаза и мешала правильно видеть дело. Потом выяснилось, что программа Сталину была навеяна Кузнецовым в ту пору, когда он еще пользовался большим доверием. Человека тогда сместили, а его линия продолжала свой путь. Я не знаю, по каким причинам он попал у Сталина в опалу, но думаю, что из-за своего строптивого характера, который сейчас проявился в еще большей степени.

У нас сложилось впечатление, что Кузнецов решил, что, раз Сталина нет, то с существующим руководством можно всерьез не считаться. Это нас возмутило. Мы вынуждены были принять решение об освобождении его от обязанностей главнокомандующего ВМФ и лишении высшего воинского звания. Потом Малиновский говорил мне, что военные переживали за Кузнецова, потому что звание он получил давно и был активным участником войны против гитлеровской Германии и Японии. Лично мне Кузнецов нравился, я уважал его за смелость при докладах Сталину и реалистичность. Я и сейчас признаюсь, что во мне присутствовало и другое: как обаятельный человек, Кузнецов на меня производил хорошее впечатление на фоне мнения о других адмиралах, которых я знал. Оно было наилучшим, но, когда жизнь нас столкнула вплотную, пришлось интересы дела поставить выше приязни. Даже сейчас, после того, как прошло немало лет, полагаю, что наше решение тогда было неизбежным как по существу (во имя интересов страны), так и по форме (чтобы дать почувствовать некоторым строптивым военным недопустимость бонапартистских настроений).

Позднее Кузнецов написал воспоминания о войне. Они у меня лежали, но я их не стал читать, потому что после ознакомления со множеством подобных мемуаров пришел к выводу, что с большинством военных мемуаров приходится спорить, на меня они производят тяжелое впечатление, и я сильно переживаю свое несогласие, когда встречаю вранье и не имею возможности оспорить его. Особенно в случаях, когда военные подхалимничают перед «сталинскими штанами».

В конце концов мы отказались от программы, выдвинутой Кузнецовым, но продолжали завершать программу, принятую Сталиным. Мы еще не настолько изучили вопрос, чтобы окончательно признать это направление неправильным.

Когда в конце 1955 года возник вопрос об освобождении от обязанностей командующего морскими силами адмирала Кузнецова[959], встал другой вопрос: кого назначить на его место? Предложили Горшкова[960]. Я слабо знал Горшкова, но слышал много хорошего как о человеке и специалисте, знающем морское дело. Узнал я Горшкова только на завершающем этапе войны, когда он вступил в командование Дунайской речной военной флотилией. Горшков мне нравился, и я его поддерживал, считал, что он соответствует своему назначению.

Решение проблемы морского вооружения оказалось трудным. Оно заставило меня сильно поволноваться и далось особенно мучительно. Адмиралы голосовали за надводный флот. Отказываясь от программы строительства большого надводного флота, мы все переживали это, я в том числе. А может быть, я-то переживал больше других. На море наш противник имел огромный флот, преимущественно авианосцы. Отказ от соревнования на море мог привести нас к подчиненному положению, чего нельзя было допустить. Поэтому и шли болезненные поиски правильного решения.

Возьмем Вторую мировую войну. Я не касаюсь сражений между Соединенными Штатами и Японией. В Европе судьба войны решалась не морским военным флотом, а сухопутными войсками: пехотой, танками, артиллерией и авиацией. Но следующая война редко бывает похожа на предыдущую, тем более в наше время великих открытий в науке и технике. К тому же любое вновь создаваемое оружие требуется рассчитывать на длительное время. Можно сделать и такое, которое быстро устареет и спустя короткий срок пойдет в переплавку. Потребуется вновь тратить крупные средства, чтобы не отстать. Например, когда в последний период жизни Сталина усилилось строительство крейсеров обычного типа, государственные деньги уходили на ветер.

В октябре 1955 года мы вернулись к обсуждению проблем флота, теперь уже не в Москве, а на главной черноморской военно-морской базе в Севастополе. Прошло лишь несколько месяцев после обсуждения на Президиуме ЦК программы адмирала Кузнецова. Теперь мы хотели послушать строевых командиров, ознакомиться с положением дел на местах. Кроме меня и Жукова, в Севастополь приехали Булганин, Маленков и еще кто-то из членов Президиума ЦК. Мы познакомились с кораблями Черноморского флота, подводными и надводными. Флот там был сравнительно маленький, надводные корабли – старенькие. В их числе «Новороссийск» – трофейный итальянский линкор, бывший «Джулио Чезаре». Вскоре после окончания нашего совещания, 29 октября того же 1955 года, он подорвался, находясь на якоре в Севастопольской бухте, и затонул. До берега там близко, большинство людей спаслось, но много все-таки погибло, около 600 человек. Когда разбирали причины взрыва, предположили диверсию. Потом специалисты пришли к выводу, что на дне лежала немецкая мина времен войны, якорь корабля ее шевельнул, и она сработала.

Итак, началось совещание. Нас знакомили с кадрами и с состоянием флота. Затем были организованы штабные морские учения. Я запомнил командира крейсера, после «начала войны» он принял на себя командование флотом «Южной» стороны. По сценарию учений им предстояло наступать. Он весело, даже залихватски, докладывал нам, как наш ВМФ топит противника: вот он уже продвинулся к Дарданеллам, вышел в Средиземное море, двинулся к Африке, занимает ее северные берега. Когда он перечислял, какими силами действует, мне стало грустно. Я увидел, что человек не знал новых военных средств, которыми располагал Советский Союз. А я считал, что, если этим оружием обладаем мы, то их может использовать и противник. Так бесцеремонно расправляться с противником, который имеет те же средства, что и у нас, негоже. Тут можно нарваться на крупные неприятности. А тот капитан первого ранга громил врага, даже не подозревая о береговых ракетах и самолетах-ракетоносцах.

Остановив его, я сказал: «Вот вы нам с такой уверенностью докладываете, как расправились с противником и завершаете его разгром. Если прикинуть, что может случиться в действительности при начале войны, то вы бы давно лежали на дне морском». Он посмотрел на меня с удивлением. «Слушаю, как вы командуете, – продолжал я, – и даже не используете наши новые средства вооружения, да и у врага не предполагаете их наличия. Например, крылатые ракеты. Мы-то их имеем. А к противнику всегда надо относиться с уважением. Самое опасное – недооценка его возможностей и преувеличение собственных».

Он озадаченно высказался: «Товарищ Хрущев, я впервые слышу о ракетной технике». Тут я согласился: «Это верно, тут мы виноваты, всё оказалось слишком засекречено». Прервали заседание. «Давайте, товарищи, – предложил я, – возьмем с собой моряков и поедем здесь же, в Крыму, на военную базу, там познакомимся с ракетоносцами и с ракетами береговой обороны, а потом продолжим совещание. Пусть моряки внесут коррективы в оценку противника».

Когда через некоторое время продолжили совещание, то уже не возвратились к прерванным учениям, а стали обсуждать по существу вопрос дальнейшего строительства ВМФ. Решили, что так дальше продолжаться не может, что нельзя держать все в секрете, не знакомя с достижениями даже наших людей, работающих на оборону, включая высший командный состав. Изменили направление строительства ВМФ, причем сориентировались на крупного специалиста по подводному флоту, работавшего в Генеральном штабе. Он обладал собственной точкой зрения, которая не пользовалась поддержкой. Сторонники подводного флота мне, как говорится, пошептали на ухо, что надо вызвать такого-то. К сожалению, и его фамилия испарилась из моей памяти.

Вызвали его. Он оказался интересной личностью. Заслушав его аргументы, приняли решение, что в строительстве ВМФ берем за основу подлодки. Мы издавна привыкли к надводному флоту, а подводный рассматривали как подсобное средство. Я поставил перед моряками вопрос: что такое крейсер?

– Плавающая артиллерия.

– На какое расстояние должен подойти крейсер к берегу, чтобы провести артиллерийскую подготовку и высадить потом десант?.. Я сейчас не могу точно вспомнить. Военные говорили: примерно 45 километров, не больше. Разрывная сила снаряда невелика в сравнении с ядерным зарядом ракет. А на крейсере до тысячи двухсот человек команды, ее надо содержать. Внешне он выглядит очень эффектно, красиво, особенно, если команду одеть в парадную форму. Одним словом, высшему командному составу крейсера были по душе. Как выстроится на палубе личный состав крейсера при встрече адмирала, подадут команду: «Смирно!»… большое это производит впечатление! Или входит он в порт с дружественным визитом!..

Эксплуатация крейсера обходится дорого, боевое же его назначение давно утрачено. Англия когда-то была владычицей морей, имела огромный флот с тяжелыми кораблями, служившими его ядром. Прошли те времена. Появилась авиация, потом – ракеты, появились ядерные заряды. Теперь надводному флоту будет трудно выжить в случае войны.

Примерно через полгода после этого совещания, в апреле 1956 года, мы с Булганиным ездили с официальным визитом в Великобританию. Там нас пригласил Первый лорд Адмиралтейства на прием в Военно-морском колледже в Гринвиче на Темзе.

Собрался цвет военных моряков Великобритании. Я, выступая, очень категорично высказался за ракетно-ядерные войска, подчеркнул преимущества ракет и ракетоносцев, против надводного флота. Не то, что против, но сказал, что надводный флот утратил свое значение. Я употребил выражение «плавающие гробы». Наступило иное время, и на море решающей силой в борьбе против надводного флота становится авиация, вооруженная ракетами, и ракетоносцы.

Я сейчас не знаю, как этот вопрос продвинулся, какие практические результаты получены, но теоретически возможно бороться с кораблями в океане с помощью ракет, запускаемых с суши. В мое время конструктор Челомей[961] и его соратники докладывали о таких идеях. При нашем географическом положении, когда противник должен подойти к берегам, мы могли бы, опираясь на ракеты, расположенные на своей территории, охранять морские рубежи. Мы можем воспользоваться авиацией, вооруженной ракетами, и не допустить подхода к нашим границам кораблей противника с обычным вооружением. Я говорю «обычным», потому что ракеты каждая страна может запускать со своей территории. Мы это понимали тогда, а сейчас это понимает каждый.

Я сказал в своей речи, что хотя бомбардировочная авиация утратила свое значение, зенитные средства и истребительная авиация качественно изменились, вторжение воздушных сил в пределы другой страны становится невозможным. Правда, войнами в Израиле и во Вьетнаме внесены коррективы: на низких высотах ракетная техника не показала себя в борьбе с авиацией. Цель слишком быстро перемещается, и недостает времени с тем, чтобы ее использовать для поражения цели. Но я уверен, что в дальнейшем наука найдет средства поражать цель на любой высоте.

Однако я говорил о «классической» войне, в которую могут быть втянуты страны с одинаковым уровнем развития индустриальной мощи и вооружения. Тут бесспорно преимущество ракетно-ядерного оружия и подводного флота.

Насколько я припоминаю, прием у лорда Адмиралтейства происходил в субботу. В воскресенье мы поехали к Идену в Чеккерс[962], на дачу. Мне нравился Иден, его трезвый ум. Когда мы приехали, он спросил:

– Что вы там в своей речи (я не помню дословно) пугали наших военных?

– А вам доложили о моей точке зрения?

– Да, – говорит, – мне докладывали.

– Ну, и как вы относитесь?

– Я, – продолжал Иден, – с вами согласен. Сейчас военно-морской флот утерял свое былое значение. Настолько изменились средства ведения войны, что он, конечно, уже не представляет той мощи, как в былые времена. Но я не могу этого говорить, потому что у нас флот – единственное средство обороны. Я не могу выступать и против бомбардировочной авиации, хотя она тоже отжила свой срок. У нас нет других средств. (Тогда у них не было ядерного оружия и ракет.) Поэтому мы пока рассчитываем на это оружие, и я не могу морально разоружать своих военных. Это был не подробный разбор военных концепций, а переброска репликами, шутками. Но я думаю, что Иден правильно нас понимал, и мы Идена правильно понимали. Мы, конечно, тогда умышленно преувеличивали свою ракетную мощь, но все делали, чтобы нарастить именно такое оружие, хотя пока имели его в недостаточном количестве. Поэтому преимущество в вооруженных силах, особенно в авиации, тогда, конечно, сохранялось на стороне вероятного нашего противника, то есть Соединенных Штатов Америки и его союзников.

Возвращаюсь к обсуждению проблем советского военно-морского флота.

Тяжелый корабль, крейсер, еще недавно – «хребет» военно-морского флота, один действовать не может, он должен обязательно следовать в составе эскадры, иначе его потопят. А подводные лодки могут действовать и в одиночку, и группой. Они не нуждаются в прикрытии. Если огневую мощь крейсера сравнить с подводной лодкой, имеющей ракеты, то последняя выиграет. Она может подплыть на нужное расстояние, произвести выстрел не только по кораблям или по берегу, но и поразить цели в глубине страны. Например, американские «Поларисы» в мое время стреляли на 2 тысячи километров, а сейчас ракеты могут посылаться на еще большее расстояние. Таким образом, подводная лодка, стоящая во много раз меньше, чем крейсер, и имеющая много меньшую команду, обретает много большую огневую мощь и к тому же обладает возможностью скрытного хождения по морским просторам.

Подводный флот менее уязвим. Я говорю менее, потому что и подводные лодки тоже можно потопить, против них тоже имеются средства. Сейчас уже имеются средства обнаружения подлодок под водой, и создали меткие устройства бомбометания. Всегда усиление одного средства вызывало противодействие. Артиллерийский снаряд боролся с броней. Чем толще навешивали броню на корабль, тем мощнее становился артиллерийский снаряд, который пробивал эту броню. Как мне докладывали артиллеристы, броня потеряла свое значение. Нет такой брони, которая могла бы выдержать удар не только ядерного, но и ракетного неядерного заряда. Теперь чем больше брони, тем больший груз тянет корабль ко дну. Сейчас тяжелая броня – просто привесок.

Я не знаю, насколько сейчас развилась гидролокационная техника и как далеко сейчас удается просматривать и прослушивать толщу морей с тем, чтобы обнаружить подводные лодки. Мне это неизвестно, но, видимо, ученые работают в этой области. Рыболовецкие корабли на большом расстоянии обнаруживают косяки рыбы. И тогда имелось в виду, что подводные лодки не являются абсолютно неуязвимыми, но они значительно менее уязвимы, чем надводные корабли.

Мы решили поставить строительство подводных лодок буквально на конвейер, создать мощный подводный флот, которым мы могли бы угрожать противнику на морях и океанах. У нас главный противник – морской. Это Соединенные Штаты Америки. Им требуется преодолеть большое расстояние, чтобы добраться до Европы, перевезти сюда десанты, снабжать оружием и припасами свои войска. Следовательно, им не уйти от воды. Вот тут подводный флот для нас особенно важен.

Поставив производство подлодок на поток, мы особое внимание сосредоточили на создании ядерного двигателя, чтобы обеспечить им автономное плавание, и получили первые результаты: ввели в строй атомные подводные лодки. Здесь немалую роль сыграли ученые, работавшие над атомными двигателями для подводного флота. Хотя я несколько раз встречался с ними и хорошо их знал, но сейчас припоминаю только академика Александрова[963]. Атомные двигатели для подлодок были нашей заветной мечтой, с ними подводный флот мог плавать во всех океанах. У нас-то нет заморских баз. Наш флот, выйдя из своих портов, вынужден, избороздив океаны, возвращаться туда же. Длительность пребывания в подводном состоянии могли обеспечить только атомные двигатели. Без них мы бы не создали подводный флот, который стал бы грозой на всех морях и океанах. Грозой, конечно, для наших противников. Навигационные средства позволяют подводным лодкам хорошо ориентироваться под водой, как это продемонстрировали подлодки, совершившие плавание подо льдами Северного Ледовитого океана. Наша подлодка всплывала там в полыньях, в свободном ото льда пространстве, а потом вновь погружалась и спокойно возвращалась на свою базу. Когда я в июле 1962 года совершал поездку по Северу, там как раз встречали эту подводную лодку. Мы беседовали с командиром корабля и осматривали лодку. Корабль восхищал нас своими возможностями в сравнении с прежними[964].

Теперь, уже находясь на положении пенсионера, я читаю газеты, слежу за военными учениями. Я читал, что наши подводные лодки с ядерным вооружением совершили кругосветное путешествие. Из печати узнаю, что мы в этом деле в последние годы добились хороших результатов. Я считаю, что это произошло в результате принятых тогда правильных решений. Конечно, с подводных лодок трудно вести артиллерийскую подготовку для высадки десанта. В современных условиях с десантом вообще возникают большие трудности, хотя имеются средства, позволяющие после взрыва атомной бомбы преодолевать зараженное пространство. Это все-таки довольно трудное и опасное для войск дело, но ничего не поделаешь, необходимо создавать средства, которые позволяли бы преодолевать пространство и после взрыва атомной или водородной бомбы.

Тогда же задумали мы определить свое отношение к авианосцам. Из надводных это самый сильный корабль. Он имеет на своей палубе авиацию, которая может действовать в довольно большом радиусе: она производит разведку, она может вести огонь по надводным кораблям. Хорошо было бы иметь такие корабли, но это оказалось нам не по средствам. Лучше не распыляться. Авианосцев мы могли бы иметь единицы, в то время как у противника их уже десятки. К тому же мы, страна в основном континентальная, которой не следует забывать о пехоте, ракетной артиллерии, стратегической авиации, межконтинентальных ракетах с ядерными зарядами. Не стану скрывать, что именно мне пришлось вынести на своих плечах основную тяжесть борьбы, поддерживая молодые силы в ВМФ против тех, кто жил по старинке и оказывал сопротивление. Признаться, потом, когда мы уже приняли решение, у меня все-таки сосало под ложечкой, но, как говорится, по одежке протягивай ножки. Надводный флот мы сохранили для охраны побережья. Имея сторожевые корабли, торпедные катера и ракетные катера, которые стреляют на десятки километров, можно решить эту задачу. Они должны противостоять чужим подводным лодкам.

Могут спросить: «А как насчет наступательных операций?» Но нам с нашей мирной политикой незачем дублировать средства ведения войны, имеющиеся у США. Мы против империалистических войн, мы за ленинский принцип мирного сосуществования. Вопросы внутреннего устройства каждого государства – внутренний вопрос народа и, прежде всего, его рабочего класса, который вырос сейчас в могучую силу. Он взял на свои плечи тяжесть борьбы за прогресс в развитии общественной жизни в каждой стране. Соединенные Штаты Америки – империалистическая агрессивная страна, она развивает надводный морской флот, авианосцы, потому что ведет войны за тысячи километров от своих границ. Ей без авианосцев никак нельзя. Подводные лодки не дают возможности высаживать большой десант, как это требуется Америке. Правда, взамен транспортных надводных кораблей можно использовать авиацию. Самолет сейчас поднимет сотни человек и в довольно короткое время может сосредоточить большие силы, если удастся овладеть территорией для высадки десанта. Но мы для себя целей высадки десанта в другие страны не ставили и сосредоточились на обороне с возможностью нанесения удара по противнику стратегическими ракетами, полагая, что тем самым обезопасились от разумного противника. Что такое – разумный противник? Тот, который понимает, что если он нападет на СССР или его союзников, то сам получит разгромный ракетно-ядерный удар. Эта стратегия оправдала себя в мое время и является главным фактором, сдерживающим агрессора.

При обсуждении программы строительства ВМФ возник вопрос, как поступить с крейсерами, которые у нас уже имелись на вооружении?

Нужно сказать, к нашему, я бы сказал, позору, у нас тогда оставалось немало крейсеров, в том числе безнадежно устаревших. Буквально старые галоши, как моряки их называли. Некоторые из них сохранились еще от Первой мировой войны, тихоходы, не игравшие почти никакой боевой роли. Но перед смертью Сталина были заложены и новые корабли. Их постройка заняла почти все мощности нашей промышленности. Требовалось принять решение по этим кораблям, вводившим народ в огромные расходы при их нулевом боевом значении. Хороши они только для морских парадов в Ленинграде, Севастополе и Владивостоке. Эффектное и красивое зрелище. Но деньги тратятся на ВМФ не для того, чтобы он участвовал в парадах.

Западные страны, в первую очередь США и Англия, после окончания войны значительную часть своих надводных кораблей, крейсеров отдали на слом и на переплавку в мартеновские печи, а те, что поновее, поставили на прикол, что тоже довольно дорогое удовольствие: содержать их в состоянии, позволяющем в нужный момент использовать. Мы решили часть старых кораблей уничтожить, а крейсеров, которые не успели достроить, у нас было немного, два или три. Если бы они вступили в строй, то ни в океанах воду не замутили бы, ни наших противников не испугали бы, зато оказались бы хорошими источниками опустошения советских карманов. Я не хотел брать ответственность за них на одного себя, административно подавляя мнение военных специалистов, и предложил министру обороны обсудить проблему у себя. Обсуждение длилось долго. О результатах мне докладывал начальник Генерального штаба маршал Соколовский[965]: «Мы пришли к единственно правильному решению – эти корабли не стоит заканчивать. Хотя осталось затратить небольшие средства, чтобы ввести их в строй, но дело заключается еще в тех средствах, которые придется выделять на их содержание. Оно ляжет тяжким бременем на бюджет, а расходы бесперспективны. В случае войны эти корабли не сыграют заметной роли».

Ух, как трудно оказалось принимать такое решение. Сколько миллионов затратили – и вдруг уничтожить?

Я предложил министрам обороны, водного, морского транспорта и руководителям рыболовного флота подумать, нельзя ли как-либо их использовать. Может быть, переделать их в пассажирские? Они отвергли такую мысль: невыгодно экономически и неэффективно для работы. «Не использовать ли их как рыболовные»? – не успокаивался я. Изучили вопрос и снова отвергли: оказалось, что дешевле построить новые. «Тогда задействовать как туристические базы?» Перебрали всяческие варианты, а итог оставался прежним. Пришлось пойти на болезненное решение: уничтожить ценности, созданные своими руками. Так был начат безоговорочный поворот к созданию мощного подводного флота. Вот так решился главный вопрос перевооружения нашего Военно-морского флота, и я считаю, что решение мы приняли правильное. Сейчас, оглядываясь на пройденный путь, мне кажется, что иного, собственно, не было дано. Решение оказалось самым рациональным и самым выгодным, и не только с точки зрения бюджетных затрат, но и в главном: в обеспечении боевых возможностей флота. Один крейсер равнялся стоимости нескольких подводных лодок. А каждая подводная лодка в огневом отношении становилась в несколько раз мощнее надводного корабля, крейсера.

Я считаю наше решение правильным. И американцы вскоре изменили свое отношение к подводному флоту. Сейчас подводные лодки – это пусковые установки, обеспечивающие запуск ракет из подводного положения. Их трудно вывести из строя, потому что подводная лодка – подвижная ракетная установка, она имеет преимущество даже перед ракетными шахтами. Шахты на земле не скроешь, сейчас с космических кораблей фотографируется вся поверхность земного шара. Очень трудно сейчас держать в секрете, где расположены наши ракетные установки. Их, видимо, знает наш противник, и мы знаем тоже о расположении его ракетных установок. Иное дело – подводные лодки. Где они базируются, можно разведать, а где находятся в боевой готовности на случай нападения на противника, трудно определить. Больше возникает трудностей для поражения противником подвижных подводных стартовых устройств. Кроме того, подводная лодка имеет возможность вести борьбу с надводным флотом. Вооруженная ракетами, она действует на большем удалении от противника, чем старые подводные лодки с торпедами на вооружении.

Правда, некоторые существовавшие на флоте крейсера мы перевооружили, сняв с них классическую артиллерию и поставив ракеты. Но и это оказалось нерациональным, потому что корабли не обрели необходимых качеств. И мы стали широко продавать их: крейсеры, эсминцы и сторожевики.

К примеру, крейсер «Орджоникидзе»[966] продали Индонезии. Это островное государство нуждалось в таком вооружении. Хороший крейсер. На нем мы с Булганиным в апреле 1956 года посетили Великобританию. Новый по тем временам крейсер отвечал последним требованиям. Английские военные тогда очень им интересовались.

Да, болезненно проходило изменение нашей военно-морской доктрины. Большое значение в новой военно-морской стратегии мы придавали бомбардировочной авиации, вооруженной ракетами «воздух – корабль». Это тоже береговое оружие, но действующее на большом удалении. Я говорю «на удалении», потому что все-таки радиус авиации ограничен. Ракетоносцы и бомбардировщики без дозаправки в воздухе (а этого мы тогда делать не умели), не могут далеко удаляться от своих берегов. Скорость, высота полета не оставляют им надежды прорваться через плотную завесу зенитного огня. Нам оставался доступен Северный Ледовитый океан, но выходить в Северное море, не говоря уже об Атлантике, было опасно. В Тихом океане мы тоже могли действовать только в прибрежной зоне.

Расскажу, как мы сделали уступку самим себе, решив построить все же несколько современных крейсеров, вооруженных ракетами: ударными – для нападения, и зенитными – для защиты. Уступая военным морякам, отчаянно переживавшим тот факт, что мы лишились крейсеров, я высказал мнение, что нам следует достроить несколько штук на случай, если потребуется представителям СССР прибыть на военно-морском судне за границу. Но пусть такие корабли отвечают всем требованиям современной науки и техники. С данной целью заложенные ранее ракетные большие эсминцы переименовали в крейсера. Испытывали их в Белом море.

Мы с Малиновским, Горшковым и другими специалистами тоже вышли в море и наблюдали за испытаниями. Это было в июле 1962 года. Головной из этих кораблей – «Грозный», произвел хорошее впечатление ходовыми качествами и вооружением, но остался без брони, военные единогласно отвергли ее, потому что броня уже не могла соревноваться с мощными зарядами и только отягощала корабль, ухудшая его скорость и маневренность. А какова его боевая цена? Погода тогда стояла прекрасная, люди на корабле были в приподнятом настроении. Заразившись им, я спросил Горшкова: «Как вы оцениваете этот корабль? Мы можем сделать таких сколько нужно. Конечно, со временем, сразу их из котелка не вынешь, это ведь не гречневая каша. Но если бы такой же корабль имелся у противника, у нас возникли бы затруднения?» «Нет, – ответил Горшков, – он бы моментально был пущен ко дну. Мы бы его потопили ракетоносцами или подводными лодками. Если же он прорвался бы к нашим берегам, мы пустили бы в ход ракетные катера».

Так что эти корабли в бою ненадежны. Конечно, абсолютно надежного оружия нет. Против всякого оружия можно найти средство его уничтожения. Даже межконтинентальные ракеты с ядерными зарядами можно сбивать противоракетами. Можно сбивать и спутники Земли. А ликвидация такого корабля не представляла трудности для страны, имеющей современные средства нападения и защиты. У нас появились четыре подобных корабля. Но мы морякам так и сказали: «Лишь для того, чтобы встречать и провожать гостей и самим ходить по морю в гости. Красиво на крейсере выйти в море, прихвастнуть перед иностранцами». Подводная лодка такого впечатления произвести не может. Людей на ней мало, и сама она – просто плавающая сигара. Один крейсер послали на Балтику, другой – на Черное море, третий – во Владивосток, четвертый – на Север. Правда, это удовольствие дорогое. Но большой стране приходилось идти на издержки, связанные с престижем. Читая в газетах о наших военных делегациях, прибывающих с дружескими визитами в различные страны, встречаю названия как раз тех кораблей, о которых рассказал.

По данным печати (я не знаю, насколько ей можно верить), другие страны тоже имеют корабли такого типа. Возможно, для подобных целей, а возможно, для тренировки мозгов конструкторов Военно-морского флота. Это тоже необходимо, чтобы не разучиться, вдруг когда-то возникнет нужда, наука даст выгодное решение в создании надводных кораблей.

Уже под конец моей деятельности встал вопрос: не настало ли время создать ВМФ с авианосцами, эсминцами, а также с кораблями-матками, которые несли бы на себе ракетные катера? Военные идею создания корабля-матки не поддержали, и я придержал их строительство.

Можно считать, что авианосец, несущий на себе истребители и бомбардировщики, подобен этому кораблю, только на нем место самолетов занимают ракетные катера. Назначение самолетов – атака кораблей противника с воздуха, то же и у катеров, только с моря.

Во время кризиса в Конго в 1960 году[967] возникла проблема присутствия чужих флотов в «горячих точках» у берегов разных континентов. Вот американцы постоянно держат свои 6-й и 7-й флоты возле Африки и Азии. А не надо ли нам тоже посылать туда свой флот, чтобы он сдерживал агрессивные силы? Мы поручили Генштабу проработать возможный состав такого флота и определить его стоимость. Малиновский потом высказался против этого. Оказалось, что затраты на создание такого флота не оправдаются. Если бы мы стали на путь соревнования с США в данной сфере, то нам потребовались бы многие миллиарды расходов почти впустую. Лучше пустить их на иное, более отвечающее запросам наших людей.

А как сейчас? Эта доктрина, если ее можно так назвать, сохраняется? Я думаю, что сегодня сохраняется такая же закономерность. Дело не в личности, а во времени, в котором мы живем, в развитии науки и техники. Я не вижу более рационального способа обеспечения обороны на море.

Не знаю, строят или не строят сейчас авианосцы? Если да, то мне трудно понять целесообразность капиталовложений в этот вид морского вооружения. И сегодня нам соревноваться в их строительстве с противной стороной (теперь уже можно сказать, со странами НАТО) очень тяжело, придется выложить большие капиталы. А эффективность – та же, как и в мое время, когда мы отказались от надводного флота.

Если военных не контролировать, а дать им возможность развернуться в собственное удовольствие, то они вгонят страну в бюджетный «гроб». На них всегда надо иметь узду и не позволять им пускать пыль в глаза, чтобы добиться своего. Они стараются запугать правительство силами противника. И не только у нас. В США и прочих западных странах наблюдается та же картина.

Самолеты и ракеты

Мы все больше внимания обращали на ВВС, особенно на бомбардировщики. Ильюшин сконструировал реактивный двухмоторный бомбардировщик. Не стратегический, а фронтовой. Артем Микоян и Михаил Гуревич[968] создали реактивный МИГ-15. Он использовался как наш лучший послевоенный истребитель и в корейской войне показал на первых порах свое превосходство над истребителями американских марок, но продержался недолго. Американцы быстро запустили в строй самолеты с большей скоростью и стали бить наши истребители, безнаказанно врывались в воздушное пространство Северной Кореи. Позднее появились МИГ-17, МИГ-19 и сверхзвуковой МИГ-21.

Одновременно решался вопрос обороны собственной территории от воздушного нападения. Зенитные ракеты Лавочкина[969] были установлены на московском кольце противовоздушной обороны[970]. Возглавляли эту работу талантливые конструкторы из КБ, где работал сын Берии Сергей[971]. Очень большие средства затратили на то, чтобы защитить Москву ракетным поясом, чтобы противник не прорвался к столице. Позднее вместо стационарных ракет, требующих много времени на подготовку к запуску, мы создали подвижные комплексы, которые легче рассредоточить, так что вражеским разведчикам труднее установить, где они находятся. Строительство кольца ПВО сразу же всем стало известным. Иностранцы, пролетая на пассажирских самолетах, видели все с воздуха, хотя мы и маскировали его, как только могли. Я и сам, когда летал, многократно видел с воздуха и установки, и дороги к ним.

Потом приняли решение о создании такой же обороны вокруг Ленинграда. Когда появились подвижные установки зенитных ракет, мы отказались от строительства ленинградского кольца ПВО.

Самой тяжелой была задача доставки ядерной бомбы к целям, расположенным на большом удалении от нашей территории. Для этого Туполев[972] сконструировал, вернее скопировал с американского Б-29, бомбардировщик ТУ-4, потом создал свой реактивный бомбардировщик ТУ-16. Позднее появился дальний турбовинтовой бомбардировщик ТУ-95.

Мы не раз обсуждали вопросы создания дальних бомбардировщиков с Андреем Николаевичем. Я к нему относился с доверием и глубоким уважением. Он говорил, что не сможет создать самолет, который нам требуется, поскольку самолетостроительная наука этого пока не позволяет. Добавлю, что, когда Сталин потребовал от Туполева в свое время построить бомбардировщик, отвечавший задаче бомбежки территории США, Туполев прямо отказался: «Я такого самолета не могу построить». Это делает ему честь, хотя он ранее, во время войны, сидел в заключении, но, тем не менее, не брался за невозможное.

Сталин привлек к этой работе Мясищева[973], одного из учеников Туполева, очень талантливого инженера.

Он создал свой бомбардировщик, назывался он М-3, потом появилась его модификация М-4. Но этот бомбардировщик оказался, как Туполев и предупреждал, не отвечающим своему назначению. Он долетал до Соединенных Штатов, но вернуться не мог. Мясищев выдвинул идею: сбросив бомбы на США, сесть в Мексике. Мы ответили шуткой: «Мексика – не наша теща, сесть там означает в лучшем случае лишиться самолета». Идея оказалась «подмоченной», не давала уверенности в успехе и требовала больших затрат на реализацию. Начались испытания его модели. Проходили неудачно, несколько летчиков погибло, и у летного состава возникло недоверие к самолету. Требовалось искать другое решение. Но какое?

Правда, уже началось строительство ракет. Занимался этим тогда еще не знаменитый Королев[974]. Я постоянно вспоминаю Сергея Павловича как человека, который вывел нашу страну в космос. Когда стало очевидно, что бомбардировщик Мясищева не обеспечивает контрудара по США, осталась надежда только на ракеты.

Чтобы достать Англию, мы имели ракету Королева Р-5. А как все-таки добраться до Америки? Я с большим уважением относился к Мясищеву. Но он не смог осуществить невозможное. Откликнулся с предложением насчет боевой дальней крылатой ракеты талантливый Лавочкин. Истребители Лавочкина летчики полюбили во время войны. Вскоре после нее он взялся за создание ракеты. Она получилась сложной: беспилотный самолет поднимался ракетой-ускорителем на определенную высоту, потом отделялся и летел дальше на реактивном двигателе. Идея получила шифр «Буря».

Ho проблема оставалась: как все же нам быть? При жизни Сталина я Королева лично не знал. Познакомились мы с ним, когда его межконтинентальная ракета находилась на выходе. Устинов[975] доложил мне, что конструктор Королев приглашает посмотреть на его баллистическую ракету. Мы решили поехать туда почти всем составом Президиума ЦК партии. На заводе нам показали эту ракету. Честно говоря, руководство страны смотрело тогда на нее, как баран на новые ворота. В нашем сознании еще не сложилось понимание того, что вот эта сигарообразная огромная труба может куда-то полететь и кого-то поразить взрывным ударом. Королев нам объяснял, как она летает, чего может достичь. А мы ходили вокруг нее, как крестьяне на базаре при покупке ситца: щупали, дергали на крепость. Могут сказать, вот какие собрались невежды в техническом отношении. Увы, в то время подобными невеждами оказывались не только мы, но и все люди, впервые сталкивавшиеся с ракетной техникой.

Руководство прониклось доверием к Королеву. Он сказал, что дальность полета его ракеты составляла примерно 7 тыс. километров. Это нас устраивало, потому что значительная часть территории США накрывалась ею. Конечно, мы не собирались, получив такую ракету, начать войну. Мы только хотели пригрозить своей ракетой в ответ, если США задумают напасть на нас. Они проводили тогда крайне агрессивную политику. Королев запустил свою ракету. Он назвал ее Р-7, «семеркой». Она взлетела удачно, хотя первый экземпляр до цели не долетел, взорвался. Тогда аварии случались нередко, и на земле, и при взлете, но обходилось без жертв. Без аварий новая техника редко пробивается в жизнь. Приходится даже сознательно идти иной раз на неизбежный риск. Наконец, Королев очень хорошо справился со своей задачей. Ракета стала летать надежно, и мы в 1957 г. запустили в космос искусственный спутник Земли. Весь мир встрепенулся. Кто встретил эти полеты радостно и с восхищением, а кто ужаснулся, что мы вышли на такой технический уровень.

На первом плане среди конструкторов выделился Сергей Павлович Королев. Я много встречался с этим интересным и страстным человеком. Вот уж кого нельзя причислить к непротивленцам злу! Королев умел проталкивать нужное, азартно отстаивал свои идеи. Это хорошо. Я, слушая его, восхищался. Кто первым проложил дорогу в космос? Путь к Луне? Королев! Надо было видеть его, когда он докладывал, чувствовать его горение, ощущать ясность его ума. Замечательный конструктор!

Я еще хотел бы назвать его товарища Глушко[976]. Глушко сыграл очень большую роль в ракетостроении, он создал двигатель для ракеты Королева. Это не меньший вклад в дело ракетостроения, чем вклад С. Королева! Его двигатель, образно говоря, потряс весь мир. Не имея двигателя, мы не запустили бы и ракету. Преуменьшать роль людей, которые работают над двигателем, несправедливо. Я помню, один летчик сказал перед войной, кажется, знаменитый Лакеев[977]: «С хорошим двигателем я могу и на гробу летать». Конечно, не надо подходить к сему упрощенно: что, дескать, с таким двигателем можно летать и на метле. Обе части должны друг другу соответствовать. Потом Королев с Глушко разошлись, рассорились. Очень жаль.

Почему же они не сошлись навсегда? Их стали раздирать разногласия, им оказалось трудно вместе работать.

Я старался их помирить. Как-то пригласил обоих к себе на дачу с женами. Мне хотелось, чтобы они отдавали свою энергию на пользу стране, а не разменивались на мелочные споры. Но из этого ничего не вышло. Королев потом совсем порвал производственные связи с Глушко и выбрал Кузнецова[978], еще сравнительно молодого, но очень талантливого конструктора авиационных двигателей. Несмотря ни на что, именно Королев останется в памяти землян как человек, дерзнувший первым оторваться от Земли, первым направить человека в космос.

К сожалению, не удалось послать советского человека на Луну, но послали туда научные приборы советского производства. Все это сделал Королев. Он крупный ученый и очень интересный человек. В этом недюжинном человеке и специалисте сочетались глубокое знание предмета, прекрасные организаторские способности, неограниченная воля и пробивная сила. С ее помощью он успешно продвигал дело вперед. Из жизни его вырвала нелепая смерть. Я знал, что он лег в больницу, и знал, что готовится к операции. Слышал от врачей, что операция несложна. Хирурги уже вымыли руки, считая, что все закончилось благополучно, как вдруг в результате шока Королева не стало[979]. А он был в расцвете творческих сил и сколько мог бы еще сделать для человечества!

Вернусь в тот памятный 1957 год. Наши ракеты привели США в трепет. Теперь СССР стал способен перебросить через океан ядерную бомбу ракетой, в то время неуязвимой. Да и сейчас, я считаю, что она почти неуязвима, хотя теоретически можно сбивать ракеты, наука позволяет это делать. В свое время я выступал и говорил, что мы создали противоракетную ракету, которая может в муху попасть. Но, это больше красивая фраза. Я ею воспользовался в ходе полемики, чтобы отрезвить наших противников и продемонстрировать, что мы вооружены ракетами: и как средствами нападения, и как средствами защиты. Теоретически перехват ракет возможен. Происходит ведь в космосе стыковка ракет, следовательно, и ракета ракету может поразить, если поставить заряд. Но это трудная задача, а в те годы еще не имелось ракет дальнего действия, и о средствах их истребления пока не думали.

У Правительства СССР запуск ракеты Сергея Павловича Королева вызвал вздох облегчения. Правда, сразу проблема обороны нашей страны не была решена. У нас имелось слишком мало ракет, и они были чересчур дорогими. Мы изготовляли их лабораторным способом, в мастерских. Серийное производство не было налажено. Кроме того, подготовка ракеты к пуску в боевых условиях требовала много времени. Поэтому «семерка» и не стала в дальнейшем боевой ракетой. Ее запуск осложнялся тем, что перед стартом требовалось установить устройство, которое направило бы ее на цель. А, чтобы обеспечить точность попадания, требовались две стационарные радиоустановки наведения на расстоянии в 500 километров от стартовой позиции.

«Семерка» запускалась после заправки и соответствующей подготовки со столообразного наземного старта. Я поставил задачу перед Сергеем Павловичем: «Если наступит кризисный момент, когда нам придется использовать ракеты, то противник не оставит нам времени на подготовку. Нельзя ли что-нибудь сделать, чтобы ракета заранее находилась в подготовленном состоянии?» «Нет, пока мы это сделать не можем», – ответил он. Секрет заключался и в том, на каком горючем действуют ракеты. Мы запускали их на керосине и кислороде, американцы – боевые ракеты на порохе, а космические – на водороде и кислороде. К водороду специалисты относятся по-разному, но у него теплотворная способность выше, и поэтому, казалось бы, он лучше. Однако у нас техника еще не была подготовлена к выработке водорода нужных кондиций.

Свою мысль о необходимости держать ракеты в готовности я высказал и другим лицам. Они дошли через Устинова до другого ракетного конструктора, Янгеля[980]. Янгель тогда еще не находился на «большой высоте». Спустя какое-то время Устинов доложил, что Янгель берется сделать ракету моментального действия на кислоте, и ракета будет стоять на боевом взводе.

Я ухватился за это предложение. Это как раз то, без чего мы не сможем обеспечить оборону страны! Правда, кислота разъедает баки, и ракета долго не простоит заполненной. На заправку нужно время, а его нам противник мог и не дать. «Мы пойдем на расходы по замене баков, – сказал я. – Сколько времени простоит ракета, пока кислота не разъест металл? Станем выбрасывать баки и ставить новые, это все равно оправдает себя». Когда Янгель сообщил о том, как он считает возможным решить задачу постановки ракеты на боевой взвод, Королев вскоре узнал об этом. Он считал себя ведущим в ракетостроении. И вдруг за решение проблемы, от которой он отказался, берется еще не признанный конструктор? Королев встретился со мной: «Прошу отдать эту ракету мне, – сказал он, – я сделаю ее на кислоте, и она будет стоять на боевом взводе даже без дополнительных направляющих радиоустройств, которые выносятся зa 500 километров от ракеты». «Очень хорошо, делайте, – ответил я, – но только кислородную, то есть вашу же улучшенную ракету. А передать Вам ракету на кислоте, которую предложил Янгель, ему будет в обиду. Вы отказались. Янгель взялся за дело, а теперь Вы хотите все забрать в свои руки. Это невозможно. Ведь идея родилась в его бюро, пусть он и решает свою проблему. Начнется соревнование: Вы станете готовить на кислороде ракету моментального действия, а он – на кислоте». Королев был человеком волевым, по выражению его лица было видно, что мои слова ему очень не понравились. Но он умный человек, понимал, что я говорю правильно, и согласился. Так начала решаться проблема создания боевых ракет дальнего действия, межконтинентальных. Но пока что имелись ракеты только у Королева, а у Янгеля – одни идеи.

Тем временем сдвинулись дела у Лавочкина. Он доложил, что его сложная ракета «Буря» готова к испытаниям. Потом мы узнали, что подобным же путем шли и США. Очевидно, общая мысль выработалась из научных данных, которыми пользовались все конструкторы и ученые. Не думаю, что тут был результат шпионажа. Начались испытания. Я сейчас точно не помню, прошли ли испытания первой ракеты успешно или, как часто бывает, первый блин получился комом, ракета взорвалась. Главное, Лавочкин нас тоже подбодрил своим сообщением. К сожалению, ракета Лавочкина уступала по боевым качествам королёвской. Затем предложил соответствующие услуги и Мясищев. Его крылатая ракета называлась «Буран». Правда, он выступил со своим предложением, когда мы уже поверили в ракету Королева и считали именно ее нашим будущим оружием межконтинентального действия. Тем самым отказывались от создания дальних бомбардировщиков М-3 и предложили закрыть работу над ними, остановившись на том их количестве, которое уже имелось. Эти несколько штук участвовали в нашем воздушном параде. На Западе их окрестили «Бизон». Увы, нас «Бизон» не удовлетворял.

Почему появилось так много разных проектов межконтинентальных ракет? Мы решили одновременно тремя или четырьмя конструкторскими бюро решать проблему создания межконтинентальной ракеты: у одного не удастся, так у другого получится, а мы возымеем возможность выбора наиболее удачного решения, чтобы затем организовать производство межконтинентальных ракет.

Королев, решив проблему создания ракет, правда, пока только для освоения космоса, дал нам возможность выступать на международной арене, демонстрируя, что мы в принципе имеем средства доставки ядерного заряда, и теперь территория Соединенных Штатов Америки уязвима для наших ракетных сил. Стало, как говорится, легче на душе.

Конструкторские бюро очень прожорливы, потребляют огромное количество народных средств. Иной эксперимент стоит миллиарды. Мы обдумали вопрос и решили поискать возможность сокращения расходов на параллельные работы без ущерба для обороны. Мы закрыли лавочкинскую разработку ракеты, решили закрыть, точнее, не начинать, и разработку «Бурана», закрыли и другие работы, находившиеся на начальной стадии, но одновременно поддержали Янгеля.

Мясищев сильно переживал. У него получилась неудача с дальним бомбардировщиком, а теперь ему закрывают ракету. Возможно, он изготовил бы ее, но нам не было смысла тратить время и средства, когда мы уже получили ракету Королева, и вскоре ожидали ракету Янгеля.

Увы, мы теряли порой не только средства, а и гораздо более дорогое достояние: скончался безвременно Лавочкин, гениальный конструктор, чьи заслуги перед Родиной еще не обрели в литературе полного освещения.

Тем временем продолжали трудиться конструкторские бюро Королева и Янгеля. Первое занималось проблемами освоения космоса, хотя попутно там изготовили ракеты с ускоренным способом приведения их в боевое состояние. Вопросы обороны и вооружения нашей армии ракетным оружием легли в основном на плечи Янгеля. Этот одаренный человек создал прекрасные ракеты мгновенного действия и различного назначения. Первая из них летела на 2 тысячи километров. Мы их называли стратегическими ракетами ближнего действия. Потом появились ракеты с радиусом действия в 4 тысячи километров, тоже стратегические, но средней дальности. Наконец, сконструировали межконтинентальные, которые могли переносить ядерные заряды в любую точку земного шара.

Это сразу превратило нас в ракетно-ядерную державу. Мы почувствовали, что готовы к ответному удару по любому агрессору. Мы стали политически обыгрывать тот факт, что первыми создали такие ракеты и запустили в космос спутники, стараясь оказывать давление на иностранных милитаристов. Удачно у нас шло это дело.

В ракеты вложил много сил и знаний наш замечательный маршал, умница Неделин[981], безвременно погибший. Опытный артиллерист, он работал над ракетным и ядерным оружием от самой закладки идеи и из числа артиллеристов лучше всех знал новое вооружение. Некоторые военные, честные люди и хорошие коммунисты, относились к ракетам без энтузиазма. Когда мы бывали на испытаниях, они смотрели на запуски ракет, морщились и судачили между собой: «Какофония, а не музыка. Артиллерия – вот симфония. Когда ведет огонь ствольная артиллерия, приятно слушать. А тут – черт его знает что: пыль, гам, шум, а что толку?» Не все тогда верно оценивали новый вид оружия. На иных производили отрицательное впечатление несуразные мелочи. Когда запускали ракеты, поднималась масса пыли. Эти люди опасались, что тем самым обнаруживается место старта. Но при запуске из шахты никакой пыли нет, потому что все в бетоне и в металле. Во-вторых, пыль второстепенна. Пушка по выстрелу дает возможность засечь себя на поле боя. А для баллистической ракеты это не имеет особого значения, она запускается на тысячи километров.

Конечно, сейчас летают над Землей спутники, они все фотографируют и засекают любое проявление человеческой деятельности. Техника позволяет наблюдать за всей территорией врага. Ну, и что же? Ракеты-то уже вылетят.

Мне показывали наши фотоснимки самолетов с орбиты спутников: по ним можно узнать даже марку, настолько четко, ярко вырисовываются и аэродромы, и расположение на них самолетов. И американцы фотографировали. Я видел их фотографии. Они более четкие, чем наши.

Во время испытаний межконтинентальной ракеты Янгеля произошел несчастный случай, вследствие которого погибли несколько десятков человек. Чуть-чуть не погиб сам Янгель. Потеряли мы и маршала Неделина. При испытании новой ракеты из-за неправильного порядка соединения элементов произошел несвоевременный запуск двигателя, когда ракета еще была «облеплена» людьми. Неподалеку сидел, ожидая окончания работы, Неделин. Ракета приподнялась, затем упала, кислота разлилась и сожгла всех находившихся рядом. Янгель спасся чудом, отойдя покурить в специально отведенное для этого место.

В западных газетах стали писать о том, что мы скрываем катастрофические случаи, которые происходят у нас при испытаниях ракет. Но при мне никаких других катастроф не было. Конечно, некоторые ракеты падали, взрывались, но обходилось без жертв, мы несли только материальные утраты и потерю времени. Не имели мы жертв и среди космонавтов, которые начали летать в космос.

Нашу страну признали теперь и как космическую, и как ракетно-ядерную державу. Особенное признание СССР получил после запуска в космос Гагарина в 1961 году. Его полет свидетельствовал о том, что мы запускаем не только спутники. Ведь после запуска нами первого искусственного спутника Земли один неумный американский генерал заявил, когда его спросили, как он расценивает запуск спутника: «Ну, что тут особенного? Забросили в космос кусок железа». Генерал сам себя выставил на посмешище, показав, что либо он нарочито принижает наше достижение, либо действительно не понял, какое оно имеет значение для последующего освоения космоса. Открывшаяся в 1961 г. космическая эра навсегда отбила охоту у западных критиков недооценивать выдающиеся достижения советских людей в этой сфере.

Когда конструкторское бюро Янгеля включилось в создание стратегических ракет ближнего, среднего и дальнего радиусов действия, мы стали переводить промышленность на конвейерное их производство. В пропагандистских целях я даже рекламировал на весь мир советское достижение, что мы сейчас делаем ракеты чуть ли не автоматами, как сосиски. Это лишь приблизительно так, потому что мы сумели организовать все же не конвейер, а поточную сборку. Конечно, не такую поточную линию, как при сборке тракторов, где непрерывная лента разносила детали, а сборщики лишь подвешивали их, и трактора выходили из цеха готовыми каждые несколько минут.

Я очень много внимания, времени и энергии уделял совершенствованию Вооруженных Сил. Конечно, как организатор, а не как специалист. Руководству важно своевременно прислушаться, услышать нужное, поддержать здоровую мысль и правильно нацелить людей.

В качестве примера приведу такой случай. Боевые ракеты сначала стояли на земле, как свечки, ожидая момента, когда придет им время действовать. Но противник мог нанести удар первым. Один заряд, попавший в район расположения ракетных войск (а ракеты располагались группами), мог взрывной волной всех завалить, вывести из строя и лишить нас возможности ответного удара. Я реально представлял себе условия запуска. Еще при Сталине не раз видел снимки результатов испытаний атомного оружия и все ужасы, которые они приносят. Конечно, поражали животных – собак, овец, которых располагали в траншеях на различных расстояниях от места взрыва. Страшная картина! Больно было потом смотреть на этих животных. Я уже не говорю о материальных разрушениях. Там ставили и танки, и самолеты, и различные сооружения, проверяя, на какой дистанции действует взрыв.

Как рабочий шахт и участник строительства метро я конкретно знал горные работы. У меня зародилась мысль поставить ракету в шахту. Если мы прокопаем колодцы, потом эти шахтные стволы забетонируем, оборудуем и поставим ракеты, то они находились бы в закрытых помещениях с крышкой. Это улучшает хранение их при любой погоде. Если на такой район нападет противник, то для разрушения ракеты потребуется только прямое попадание, что маловероятно.

Я попросил конструкторов подумать над данной схемой. Потом они мне доложили, что такое невозможно. Я удивился. Мне-то казалось, что идея не только реализуема, но и должна их заинтересовать. Я не был до конца уверен, что они решили правильно.

Когда Янгель заявил, что может создать ракету, в которой окислителем будет не кислород, а кислота, я отдыхал на юге. Мы встретились с ним на берегу Черного моря во время его и моего отпуска. Он мне в свободной обстановке детально докладывал, развивал идеи, как он думает создать ракету. Там я ему и высказал свои соображения: «Товарищ Янгель, специалисты считают установку ракеты в шахту нереализуемой. Но я попрошу Вас, как конструктора, подумать. Пусть специалисты Вашего конструкторского бюро ответят, можно ли в шахту поставить металлическую гильзу определенного диаметра и с зазором, чтобы в эту гильзу поместить ракету. Между гильзой и стенкой останется зазор, чтобы газ после запуска ракеты, ударившись в дно шахты, вышел через зазор и, обтекая гильзу, вытек наружу». «Смотрите, – показывал я, взяв два стакана разного диаметра. – Мы закладываем один в другой с расчетным зазором, который требуется для того, чтобы газы не разрушали ракету и имели выход наружу, обтекая гильзу». Янгель тут же сказал: «Не понимаю, почему мои коллеги отказались от этой мысли. Она мне нравится».

Правда, тут была не его область техники. Данное направление возглавлял Бармин[982]. Он доныне продолжает свою полезную деятельность. Но тогда Бармин отказался от моей идеи. Однажды мой сын Сергей, инженер, имевший отношение к ракетам и по роду работы бывавший на их испытаниях, услышал от меня о моей идее. Мы с ним часто обсуждали этот вопрос. Следя за американской литературой, он рассказывал мне, что в одном из журналов США описано устройство шахт для запуска баллистических ракет. Я обрадовался такому совпадению мыслей, но и огорчился. Мы зря потеряли много времени. Я внес верное предложение, а специалисты его не уловили. Тут я вызвал, кого следует, и сказал: «Вот что получается. Мне сказали, что реализовать мою идею невозможно. Между тем американцы уже встали на этот путь и будут строить шахты». И потребовал немедленно начать разработку вопроса.

А горнякам предложил изготовить подходящий бур для высверливания в грунте шахтных стволов. Они толково потрудились. О применении подобных буровых машин в районе Мушкетово мне докладывал прежде Засядько[983]. Я сослался на его доклад: «Возьмите такие машины, приспособьте их для бурения стволов нужного диаметра и глубины». Когда я работал на 21-й шахте в Донбассе, то там глубина шахтного ствола достигала 250 саженей. Так что я конкретно представлял себе предмет разговора. Инженеры признали, наконец, мою правоту. К сожалению, признали лишь на американском опыте. Уже после моей отставки на строительстве шахт работали сверлами, высверливая ствол, а потом опуская крепление. Меня радовало, что мы сможем расположить в большей безопасности ракетно-ядерные средства вооружения, находящиеся на боевом взводе и в любой момент готовые к действию. Даже после нападения на нас какое-то их количество сохранится, и мы окажемся способными на ответный удар.

Потом на нашем ракетном горизонте появился новый человек. Ко мне попросился на прием неизвестный мне конструктор Челомей, молодой еще человек. Он показал мне модель ракеты, которую принес в кармане, и сообщил, что может сделать крылатую ракету на керосиновом двигателе ближнего действия, похожую на немецкую ФАУ-1. Только устроена она была иначе. Складывая крылышки, она входила в трубу, заряжалась, потом запускался двигатель, а когда она вылетала, крылья расправлялись. Мы нуждались в такой ракете для борьбы с самолетами и для береговой охраны. Она была задумана оригинально и получилась мобильной, хорошо скомпонованной, с умно продуманным запуском из контейнера. Ракета выстреливалась, как из пушки. Многие видели потом на военных парадах, как везли по Красной площади мимо Кремля огромные трубы. Это как раз и были ракеты Челомея. Ныне они уже не секрет, взамен созданы ракеты нового поколения.

Я считаю необходимым рассказать об этом, потому что Челомей сыграл, да и сейчас играет, важную роль в вопросах вооружения нашей страны ракетами. Я сказал Челомею, что мне нравится его идея, мы обсудим ее в руководстве, а потом сообщу о принятом решении. Я его спросил: кто его знает в среде политического руководства? Он сослался на то, что его принимал Булганин. (Челомей обращался к Булганину, еще как к министру обороны.) Я Булганину рассказал, что известный ему инженер-конструктор Челомей внес интересное предложение о ракетах, которое не конкурирует с идеями Янгеля и Королева и очень полезно для вооружения наших войск. Однако Булганин отреагировал отрицательно: «Да, я его знаю», – и дальше выразился весьма грубо в адрес Челомея как ненадежного человека, который умеет только болтать, а мне посоветовал: «Гони его в шею! Его Сталин прогнал. Он и раньше со своими идеями носился. Ему дали возможность проявить себя, но он ничего не сделал». Меня это покоробило. «Николай Александрович, твоя ссылка на то, что еще Сталин прогнал Челомея, ни о чем не говорит, – возразил я. – Авторитет Сталина в вопросах техники невелик. Давай мы его послушаем, поставим вопрос на заседании Президиума ЦК, пусть он доложит нам. Ты строишь свое отношение к нему только со слов Сталина, а он показывал мне свою модель, то есть идею, уже конструктивно оформленную. Модель действует, и он близок к тому, чтобы изготовить натуральную ракету».

Так мы и поступили. Пригласили Челомея на очередное заседание Президиума ЦК КПСС, он опять показал свою модель. Многие члены Президиума плохо знали проблемы вооружения, поэтому никто не выразил восторга, но и не прозвучало возражений. Я его поддержал, а это немало значило, так как по распределению обязанностей в Президиуме ЦК за мной были записаны проблемы оборонной техники. Я предложил дать Челомею мастерскую, рабочих, инженеров, техников, вернуть ему библиотеку, о которой он просил на заседании: «У меня была техническая библиотека в конструкторском бюро. Когда меня раскассировали и лишили материальной базы, то библиотеку отдали Артему Ивановичу Микояну». Библиотеку возвратили, а мастерскую сначала дали небогатую. Но он и ей был рад. Потом Челомей стал интенсивно работать и «обрастать» людьми и техникой. Изготовил обещанную ракету. Его расчеты оправдались. Мы получили еще одно конструкторское бюро, которое трудилось на вооружение армии.

Создание ракетного оружия приобретало бурный характер. Королев, Янгель, Челомей… Все они работали над ракетами дальнего действия, большой грузоподъемности и крупных зарядов. Создавалось несколько марок таких ракет. Другие талантливые конструкторы разрабатывали реактивное оружие для использования против танков, зенитные ракеты и ракеты ближнего действия. Челомей буквально засыпал нас новыми предложениями: глобальные ракеты, межконтинентальные ракеты, ракеты классов «корабль – земля» и «земля – корабль». Он сумел сделать ампулизированную межконтинентальную ракету УР-100 мгновенного действия[984]. Ее мы приняли на вооружение взамен некоторых янгелевских.

На одном из совещаний Челомей, как коробейник, который вытаскивает из короба ситец, бусы, другие товары, развернул перед нами свои проекты. Помню, как ворчал тогда Королев: вот, мол, Челомей и то, Челомей и се, Челомей все берет в свои руки. Но ведь его предложения действительно оказались универсальными и к тому же наиболее выгодными и экономически, и в смысле мобилизационной боеготовности. Потом он же предложил тяжелую ракету УР-500 «Протон», которая поднимала в космос груз больше, чем ракета Королева. Она еще и сейчас летает. Тут и Королев предложил создать новую ракету, сверхмощную Н-1.Теперь уже Челомей начал настаивать, что в его конструкции заложено больше реализма. Творческая конкуренция продолжалась.

Чем она закончилась, не знаю. Я теперь на пенсии, выращиваю морковь и патиссоны, а новости узнаю из газет. А это источник ненадежный. Из газет ничего не поймешь, на какой ракете идет запуск. Я не могу сейчас знать, кто господствует в мире создания ракет, чья идея, кто что делает. Но мне доныне приятно, когда думаю, что я правильно поступил, поддержав в свое время Челомея и дав ему возможность развернуться.

Расскажу и о следующем примере поиска обеспечения обороны СССР. Сталин в свое время принял решение о создании подземного завода для производства атомных бомб. Потом предложили переделать его в завод по сборке ракет, которых, собственно говоря, пока не существовало, если не считать Р-5. Строительство велось в Сибири, под Красноярском. Наполовину завод был coopужен. Я попросил в Президиуме ЦК разрешения слетать в Сибирь, чтобы на месте познакомиться с ходом работ. Во время войны я был большим сторонником подземных заводов и, работая на Украине, написал соответствующую докладную Сталину, предложив предусмотреть в проектах новых угольных шахт там, где есть мощные пласты, побочно решать, вынимая уголь, задачу создания подземных заводов. Особенно на шахтах, подобных Светлице, заложенной в Подмосковном бассейне. В ней, как мне казалось, имелись идеальные условия для подземного завода. Да и в других местах, извлекая полезные ископаемые, можно закрепить выработки бетоном и превратить это место в военные мастерские.

Гитлер тоже использовал подземные заводы, причем довольно широко. Немецкий опыт учитывался и у нас. Приехав в Сибирь, я с местными руководителями осмотрел подземное сооружение, вырубленное в гранитной толще, прочное и хорошее. Но оно оказалось мало для современного производства. Да иначе и быть не могло: в граните вырезать целый завод! Но самое главное, я увидел, что он не решит проблемы. Как мыслилось его использование? Производить во время войны ракеты? «Эта идея совершенно несостоятельна, – сказал я. – Если начнется ракетно-ядерная война, то она будет войной моментального действия. Зачем нам рассчитывать на длительное время, которое требуется для производства ракет? У нас будут разрушены все заводы, поставляющие комплектующие детали. Здесь-то предусмотрена только сборка. Нам нужны агрегаты, приборы, их тысячи. Транспорт выйдет из строя, и вы будете обречены. Можно проиграть будущую войну буквально за несколько дней. Даже если продолжать ее в виде партизанских действий, то завод все равно выйдет из строя.

Уже во Вторую мировую войну «летающие крепости», созданные в Соединенных Штатах Америки, господствовали в небе над Германией, бомбили днем и ночью. Они хотя и несли потери, но эти потери оправдывались. Они разрушали по своему выбору промышленные объекты. А ракета? Ракета даст еще больше возможностей: она без людей, нацеливается на цель. Соединенные Штаты богаты, они могут создать такое количество ракет, сколько необходимо, чтобы уничтожить своего противника в первые дни, а может быть, даже в первые часы.

Идея подземного завода несостоятельна: она работает на истощение средств, но не решает задачу. Мы ухлопаем зря деньги, однако не будем иметь уверенность, что обеспечили оборону страны. «А сколько может такой завод изготовить ракет за год?» Мне назвали цифру. Тут я продолжил. «Нам надо гораздо больше. Даже сотни ракет не решают задачи. Проблема становится неразрешимой. Придется искать другое решение».

Строительством этого завода занимался Ванников по линии Министерства среднего машиностроения. Так называлось министерство, которое занималось атомными бомбами.

Уже была затрачена половина отпущенных средств, примерно три миллиарда рублей из шести (в старых ценах). «Это брошенные на ветер деньги, – сказал я, – а как вы считаете, товарищ Ванников?» Ванников был умным человеком. Он глянул на меня хитровато, и я уловил в его глазах улыбку. Он без возражений согласился. Я даже опешил: «Так зачем же…» «Мы, – говорит, – не лезли в это дело, то была идея Сталина». И тогда я предложил: «Давайте используем несколько заводов, которые делают истребители (а они стоят ближе всего по технологии к производству корпуса ракеты), и переведем их на изготовление ракет. Под изготовление приборов для них тоже выделим готовые заводы и сделаем это срочно, оборона не терпит отлагательств, нельзя повторять наше ротозейство перед Великой Отечественной войной».

Обсудили вопрос в ЦК партии, никто не возражал. Поручили разработать конкретные предложения. Были определены под новое дело авиазаводы истребителей и бомбардировщиков, крупнейшие предприятия. Теперь изготовление ракет и их запуск все более совершенствовались. Крепла уверенность, что ракеты – единственно верный путь к надежной обороне СССР, конечно, вместе с водородными бомбами, которые накапливались.

Экспериментальные взрывы давали нам возможность с каждым новым взрывом удешевлять стоимость заряда, что, в свою очередь, позволяло из того же количества материала делать больше зарядов. Ученые добивались достижения большей силы взрыва. Мы сумели создать заряды разных мощностей: сначала до мегатонны, затем больше, две мегатонны, две с половиной. Чем дальше мы двигались вперед, тем больше наша промышленность и ученые обеспечивали накопление средств ведения войны.

К тому времени мы уже окончательно убедились, что главное оружие – ракетно-ядерное. В начале 60-х годов организационно оформилась новая расстановка сил: создали новый род войск – Ракетные стратегического назначения. Тогда ни одна другая страна не создала у себя таких вооруженных сил. Мы опередили США в данном отношении.

Сегодня 14 июня 1971 года по старому стилю (люди моего возраста определяют времена года старым календарем). Начало лета. А по новому мы уже прожили 13 летних дней. Разменяли, как говорится, лето. Я всегда предпочитал весну и лето. Я не согласен с поэтами, воспевающими осень. Осень хороша, она вкусна, обильный стол заполняют дары природы, которые человек получает в результате летнего труда. Но все-таки весна приятнее.

Вернусь к ракетам. Вслед за созданием Ракетных войск мы начали постановку на боевое дежурство стратегических ракет дальнего действия с ядерным зарядом. Это происходило на завершающем этапе моей политической и государственной деятельности. Мы твердо встали на путь предпочтения ракетно-ядерного оружия перед бомбардировщиками. Бомбардировщики тоже производились, но роль им теперь отводилась вспомогательная. Развивались и другие виды вооружений. При мне в течение шести лет изготовляли атомные заряды к зенитным ракетам и ракетам классов «воздух – корабль» и «воздух – земля». Но всем им предпочитали стратегическое оружие, поскольку тогда СССР имел мало ядерного материала для атомных и водородных боеголовок.

У американцев к той поре главным оружием считался дальний бомбардировщик как носитель ядерной бомбы. Они опасались только за базы вокруг СССР, где располагались их самолеты. Но это территория их союзников, а они, видимо, о союзниках беспокоились меньше, чем о собственной стране. Территория США оставалась неуязвимой. Создав ядерно-ракетное оружие, мы уравнялись в возможностях. Еще не по количеству, но по одинаковым возможностям. Сделав упор на форсированное проектирование ракет, проводя успешные их испытания и развернув их производство на бывших авиационных заводах, мы теперь ни в чем не уступали США. К тому же сократили затраты на авиацию. Продолжали делать и истребители, и бомбардировщики, но приоритет перешел к ракетам. Они теперь выполняли функции бомбардировщиков.

He имея прикрытия с воздуха, бомбардировщики в случае войны обрекались на гибель. Скажут: «А на бреющем полете?» Тоже уязвимы. Создавались зенитные средства, которые будут поражать цели на малой высоте. К тому же на бреющем полете далеко не улетишь, потому что велик расход горючего. Так что ракетоносцы предназначены в основном для охраны своих границ.

Возможно, завтра наука найдет способ создания неуязвимых бомбардировщиков дальнего действия. Я же говорю с точки зрения сегодняшних технических возможностей. Жизнь внесет свои коррективы. Пока же мы решили дальше не развивать бомбардировочную авиацию. После того как у нас появились зенитные ракеты, подсократили и истребители. Такая судьба постигла и зенитную артиллерию. Правда, оказалось, что мы несколько переоценили зенитные ракеты. Так же в некоторой степени, как и американцы. Оказалось, что на низких высотах истребительно-бомбардировочная фронтовая авиация может прорваться через ракетные заслоны. Война во Вьетнаме и войны между Израилем и Египтом подтвердили это. Пока техника зенитных ракетных средств оказалась недостаточно совершенной. На низких высотах и при больших скоростях локаторы поздно обнаруживают цель, остается слишком мало времени для приведения в действие зенитных ракетных средств, а после старта ракета не успевает развернуться. Пока решают эту проблему, и мы, и американцы возвращаемся к зенитным скорострельным пушкам. В мое время, когда я работал, считалось, что зенитная артиллерия отжила свой век. Теперь же оказалось, что она пока единственное средство против самолетов противника, летающих на бреющем полете.

Так что жизнь вносит поправки. Потом поправки к поправкам. Но самонаводящееся ракетное вооружение все-таки в принципе более действенно, чем зенитная артиллерия. В будущем появятся ракетные средства, которые смогут стрелять по самолетам на бреющем полете и на небольших высотах. Но наилучшее решение дела – достичь договоренности между всеми странами о разоружении и всего достигать путем переговоров. Пусть не станет войн! Вот извечная мечта людей. Это идеал, который живет в умах людей, но пока к нему мы не находим путей, нам не хватает взаимного доверия.

Пока существуют разные социально-политические системы государств и классовый антагонизм, идет бешеная гонка вооружения и растрачиваются лучшие силы наций, государств на создание средств взаимного истребления.

Противоракетная оборона

Только мы создали Ракетные войска во главе с Неделиным, как нас стал занимать вопрос противоракетной обороны. После гибели Неделина его заменил Москаленко[985], которого затем сменил Крылов[986]. Поскольку на вооружение противником принята ракета, автоматически возникает требование создания средств ее уничтожения – противоракетной ракеты. Это дорогое и сложное удовольствие. Но мы вынуждены были приступить к такой работе и организовали соответствующее конструкторское бюро во главе с Кисунько[987].

Очень хороший, талантливый конструктор, он нашел решение задачи. Его коллектив изготовил технику, направляемую против ракетных средств противника, а собственно противоракету сделал другой замечательный конструктор – Петр Дмитриевич Грушин[988]. Это его ракета сбила американский воздушный разведчик У-2.

Подбадривая своих и пугая противника, я тогда публично говорил, что мы способны поразить муху в космосе, имея противоракетное оружие. Я, конечно, несколько преувеличил, но мы действительно добились возможности поражения ракетных атомных зарядов. Мне об этом при встрече подробно рассказал Кисунько[989]. Однако дело оказалось очень сложным. Уничтожение абсолютно всех запущенных боеголовок, особенно, если их одновременно появится много, пока невозможно. Имелись и иные варианты решения, их мы тоже финансировали, даже приняли решение о создании особых противоракетных сил.

Работал над этой проблемой среди других и Челомей. Мне нравился этот конструктор. Я и сейчас не раскаиваюсь, что поддержал его. Он оправдал надежды, которые на него возлагались. Но создать противоракетные средства, которые бы давали возможность нам спать спокойно, и ему не удалось. Мы таких средств в мою бытность не получили.

Достижение договоренности с ракетно-ядерными державами о прекращении работ по противоракетной технике диктовалось стремлением не подвергать страну угрозе новой военной катастрофы и одновременно не истощать материальные ресурсы. Даже при любых затратах абсолютной защищенности, как я думаю, никогда не удастся добиться. Мне рассказывали ученые о перспективных работах с космическими лучами[990] и с лазерами. Не знаю, в каком состоянии находится это дело в данное время, но полагаю, что самое благоразумное – договориться всем странам о прекращении всяких работ над противоракетным вооружением. В середине 60-х годов президент США Джонсон воздерживался от крайностей, и средства на такие работы там не отпускались. Когда в Белый дом пришел Никсон, он объявил, что приступит к созданию противоракетной системы. Это подхлестнуло Советский Союз. Развернулся очередной этап гонки вооружений, бессмысленных затрат человеческих усилий, истощающих экономику и отягощающих бюджет.

О танках и пушках

Хочу рассказать об обычном, как называют его, классическом вооружении. Это в первую очередь танки и противотанковое оружие. После ракет, после подводного флота главная наша сила как сухопутной державы – это наши пехота, артиллерия, бронированные танковые части.

Что можно сказать о танковых войсках? О броне? О вооружении? Я бы сказал, что здесь мы за последние годы ничего особенного, нового не внесли, за исключением того, что появилась новая технология выплавки стали, что позволило создать танки с лучшей броней и лучшими ходовыми качествами. На танковом полигоне в Кубинке в сентябре 1964 года перед самой отставкой я наблюдал стрельбы из пушек и ракетами по танкам. Трудно представить, как могут танки выжить в современной войне. Настолько меткий огонь, я уж не говорю о бронебойных способностях противотанковых управляемых ракет. С первого выстрела она поражает цель, разрушает броню.

В этой связи во мне происходила внутренняя борьба: что делать? Развивать дальше танковые части, когда их противотанковыми снарядами колют, как орехи? Но и отказаться от них означает надеяться только на собственную материнскую броню – шкуру солдата. Сейчас я не смогу определить свою позицию, а в свое время, когда от меня зависело многое, я высказывался за развитие танковых войск. Артиллерию мы почти всю заменили ракетами, в том числе и орудия ближнего боя, сопровождающие войска. Такое направление сохраняется и сейчас, за исключением способов поражения воздушных целей. Там вернулись к скорострельной зенитной артиллерии. Я упоминал об этом. Может, это и правильно. Пока не найдено иное решение, не надо упорствовать, а следует вернуться к старым средствам противодействия, хотя они тоже очень ненадежны, но все-таки дают какие-то надежды на поражение самолетов при бреющем полете.

Еще эпизод, связанный с подражанием наших артиллеристов американцам.

Американцы тогда носились с пушками, стреляющими атомными зарядами, как дурень со ступой. Наши военные добились от правительства заказа на идентичные миномет и пушку, доказывая, что получается прицельный огонь для поражения пехоты противника.

У меня возникли сомнения. Это очень тяжелая пушка, ее транспортировать трудно. Неимоверно сложным оказался в техническом отношении снаряд с атомным зарядом. Потребовался большой расход атомного горючего. Ученые говорили, что меньший атомный заряд в меньшем объеме требует, наоборот, большего количества ядерного горючего для получения заданной мощности взрыва. Из заряда для пушки можно было бы сделать в принципе в несколько раз более мощный заряд. Тем не менее такие пушки у нас спроектировали и изготовили. Мы показали атомные пушки во время парада на Красной площади. На публику они произвели впечатление своими размерами. Специалистов эта пушка не восхищала, а раздражала: ее трудно маскировать, она стреляет на сравнительно близкое расстояние и не оправдывает своего назначения. Стрельбы и практика их использования показали их непригодность. На их дальность легче сделать ракеты. Они менее прицельны, хотя для атомного заряда прицельность не очень-то и требуется.

Я решил посоветоваться с Ванниковым, который имел огромный опыт производства артиллерии и стрелкового вооружения, а за последние годы накопил знания и в сфере атомной энергии. В конце концов сами артиллеристы признали, что данное оружие не оправдывает затрат на него. И мы прекратили его производство, хотя отдельные артиллеристы продолжали печально вздыхать. Но не из-за атомных пушек, а вообще скорбели об артиллерии, которая постепенно заменялась ракетами. Зато в ракетостроении наметился резкий поворот в связи с созданием нового вида оружия: ракеты межконтинентальные и иных назначений, как стратегические, так и фронтовые с большим ассортиментом зарядов разной мощности.

И здесь не обошлось без инцидентов. Маршал Гречко[991] настойчиво требовал войсковых ракет с малым атомным зарядом. Я понимал, что будет хорошо, если войска приобретут больше уверенности, когда в наступающей дивизии появятся такие ракеты. Но нельзя же требовать ядерного заряда для батальона. У нас не хватит атомного горючего, тактические ракеты и артиллерия с малым ядерным зарядом казалась нам тогда не по карману. К тому же мы не хотели распыляться и стремились угрожать противнику не в чистом поле, а основе его существования: городам, промышленности, его территории в целом. На этом и остановились. Конечно, военные люди всегда высказываются за перевооружение. Но и тут возникали проблемы.

Вспомнился мне хороший человек, которого я очень уважал и высоко ценил за его заслуги в войне, артиллерист, Главный маршал артиллерии Сергей Сергеевич Варенцов[992]. Он умер не так давно. Варенцов сыграл большую роль в разгроме гитлеровских войск, командуя артиллерией на Воронежском, потом на Первом Украинском фронтах. Он артиллерист, хорошо знавший свое дело, привык к пушке и болезненно переживал переход к ракетному оружию. Это ему принадлежит знаменитая фраза: «Голоса пушек – симфония, голоса ракет – какофония». Он же говорил: «Когда пушки стреляют, сохраняется маскировка, они не обнаруживают себя ничем, кроме звука выстрела, не поднимается облако пыли». Это устаревший взгляд. Не один артиллерист Варенцов был носителем этого взгляда, другие тоже придерживались примерно такого мнения. Приходилось все это преодолевать. Новое рядом со старым не уживалось и ужиться в будущем не может. Одно должно сменять другое.

Проблемы транспорта: колеса или гусеницы?

Возникали вопросы и в создании транспорта для ракет, в первую очередь тактических. Они по весу довольно тяжелы. Военные долго спорили, какой необходим для ракет транспорт: гусеничный или колесный? Это не праздный вопрос, в нем объединяются стоимость, дальность хода, срок службы, скорость передвижения. Ученые и конструкторы дали правильное решение, создав необходимые колесные средства. Тут же заговорили о транспорте для пехоты. Требовались не только грузовики, а транспорт, имевший броневое прикрытие. Броня защищает, однако она же и утяжеляет транспорт, зато создает лучшие моральные и физические условия для бойцов. О ее необходимости не спорили, дискутировали опять по поводу гусениц либо колес. Остановились на многоосевом колесном транспорте высокой проходимости. Затем встал вопрос о массовом воздушном транспорте большой грузоподъемности. Дело упиралось в строительство вертолетов. Оно решалось конструктором Милем[993], ныне покойным, который создал семейство вертолетов отменной прочности, надежности и грузоподъемности. В беседах с ним я нацеливал его конструкторское бюро на создание вертолетов и в мирных целях, особенно для прокладки газопроводных и нефтепроводных магистралей, когда приходится преодолевать горы, болота, другие труднопроходимые места. Те же винтовые машины предназначались для транспортировки боеприпасов, вооружений и средств обеспечения самих войск.

В данной сфере, кроме Миля, работал у нас еще и Камов[994], старый испытанный конструктор, который трудился над транспортом для сельского хозяйства и создал ряд вертолетов специального назначения. Когда я был в гостях у президента США Эйзенхауэра и летел с ним из Вашингтона в Кэмп-Дэвид, то попросил его посодействовать нам в закупке двух вертолетов для советского правительства. Я сомневался, что фирма[995] нам их продаст, хотел, чтобы он оказал давление. Он пообещал. Потом повели переговоры и с трудом купили два вертолета. У нас уже были вертолеты такого типа, но мне хотелось, чтобы их посмотрели наши ученые, конструкторы оценили и позаимствовали лучшее от техники Соединенных Штатов Америки. У них вертолеты были хорошие. Я не раз летал на вертолетах отечественного производства. Однако охрана не рекомендовала мне широко пользоваться этим видом транспорта, поскольку у нас порой случались катастрофы. Не стану сравнивать вертолеты в чисто техническом отношении. Однако, продавая свои Индии, мы устроили там испытания вертолетов разных советских, американских и прочих марок. Наши заняли первое место, после чего Индия стала приобретать именно их. Потом в Крыму и на Кавказе организовали трассу по переброске пассажиров на курорты этими летающими автобусами. В годы моего руководства не произошло ни одной катастрофы вертолетов с гражданскими пассажирами в СССР. И летчики, и техническое обслуживание находились на хорошем уровне.

Часть VI. Заботы о безопасности страны: кадры и финансы

Жуков, Малиновский и другие военачальники

Вспоминается мне одно очень дельное предложение Жукова. Жуков стремился не допускать к руководству армией людей престарелого возраста. Что такое престарелый возраст? Это понятие не абсолютное. Но это и не трагедия. Следовало определить предельный возраст. У нас он определен не был. Тогда Жуков предложил, что командующими военными округами могут быть лица не старше 55 лет. Он мотивировал тем, что, если начнется война, то потребуется физическое здоровье. Я с ним согласился. Необходимо, чтобы командир и физически был здоровым, и находились в трезвом и здравом состоянии его мышление, его мозговая деятельность. В случае войны требуется большое напряжение: надо расставить кадры, правильно обеспечить их работоспособность. На этом основании мы тогда произвели большие перестановки в высшем командовании армии и флота.

Затем заболел начальник Генерального штаба маршал Соколовский[996]. Я ценил его как штабного офицера гораздо выше других. Это было человек трезвого ума и со способностью теоретических обобщений, деятельно занимавшийся строительством армии. Но он уже болел, и пришлось его заменить. Дошла очередь и до маршала Конева, тоже очень сильно болевшего, причем со времен войны. Правда, сейчас он еще где-то работает, точнее не работает, а живет. Как говорится, скрипит еще.

Начальником Генерального штаба назначили Захарова[997]. Он отвечал этому назначению и по уровню подготовки, и по человеческим качествам. Но, к сожалению, на мой взгляд, как раз подходил под ту категорию лиц, о которой говорил Жуков: раньше своих лет состарился, дремал на военных совещаниях и засыпал на заседаниях Совета Министров СССР. И мы с Малиновским решили, что нельзя держать начальником Генерального штаба человека, который постоянно дремлет, лучше подобрать голову посвежее. Выдвинули Бирюзова[998]. После того, как он погиб при авиакатастрофе, вернули на прежний пост Захарова. У меня лично против Захарова абсолютно ничего нет. Просто вижу, что он стар и не столько по возрасту, сколько по физическому состоянию.

Может быть, состоянием Захарова и некоторых других военных деятелей СССР нужно объяснить неудачи Египта в шестидневной войне 1967 г. с Израилем, раз наши военные имели там со стороны Египта решающий голос? Они вместо того, чтобы удержать Насера от войны, видимо, убедили наше руководство в правоте его позиции.

Я до сих пор не могу понять, как могли допустить до полного разгрома египтян. Советский Союз несет свою и очень большую долю ответственности за происшедшее. Мы могли бы удержать Насера от неподготовленной войны, могли бы правильнее оценить обстановку уже после начала военных действий. Вообще следовало не добиваться ликвидации существования государства Израиль, а иными средствами стремиться к равноправию арабов Палестины. Недоучли и силы Израиля. Тут вина и разведчиков, и дипломатов, но все же в основном военных, потому что за ними остается последнее слово.

Досаднее всего, что было продемонстрировано отставание советского обычного неядерного оружия. Все знают мощь нашей ракетной техники и ядерного оружия. А вот средства войны, позволяющие вести ее без применения ядерного оружия, оказались не на должном уровне. Доктрина Макнамары[999] оправдала себя. Израильская армия использовала американское оружие и продемонстрировала его эффективность. Мы же, если можно так выразиться, потерпели поражение. Вышел такой конфуз.

Видимо, наши силы обычного типа, особенно авиации, недостаточны, раз мы не смогли обеспечить господство в воздухе. В противном случае арабы сами смогли бы наносить удары по израильским войскам, и сложилась бы иная картина событий. Прошло уже несколько лет, а арабы не смогли переломить ситуацию. Господство в воздухе сохраняется за Израилем, их самолеты практически безнаказанно летают над территорией Египта.

Сокращение армии

Как известно, мы провели сокращение численного состава советских Вооруженных Сил. Это был тоже один из самых болезненных вопросов[1000]. В свое время Сталин считал, что мы находимся накануне возможного нападения со стороны США. Все было приведено в боевую готовность. И армию мы содержали огромную, в пять с лишним миллионов человек. (На 1 марта 1953 г. в Советской Армии служило 5 396 000 человек. – С.Х.). Очень накладно в мирное время содержать такую армию. С ней можно без всякой войны надорвать экономику страны, самим осуществив то, чего именно и добивается наш противник. Он достигнет своей цели без войны. А бороться за разоружение или хотя бы сокращение вооружений, когда имеешь огромную армию, невозможно. Никто нам на слово не поверит. И скрыть такую армию нельзя, разведки и тогда знали, и сейчас знают состав армий двух сторон. Американцы основные цифры вообще не держат в секрете, публикуя их в печати. Мы скрываем, но результат тот же. Когда я читал сводки из зарубежной прессы или материалы закрытого характера, то видел, что американцам точно известны и состав нашей армии, и ее вооружение, и даже новые виды оружия. Я как-то спросил Малиновского: «Что же это такое? Их агенты имеются в нашем Генеральном штабе? Как противник столь быстро узнает все наши новости?» Малиновский пожал плечами: «Видимо, тут заслуга его воздушной разведки и других технических средств».

Мы честно хотели убедить своих бывших союзников в том, что нужно отказаться от войны как средства политического нажима и вмешательства во внутренние дела других стран, призывали пойти на сокращение вооруженных сил, а потом и на полное разоружение. Решили продемонстрировать свои мирные намерения, ликвидировав военно-морскую базу в Финляндии[1001] и выведя наши войска из Китая. Потом стали думать о численном сокращении вооруженных сил[1002]. Мы накопили некоторое количество единиц ядерного оружия и его носителей, наша огневая мощь возросла во много раз. А ведь сила армии определяется в настоящее время не количеством солдат, именно огневая мощь определяет возможность поражения противника. Поэтому мы считали, что ничем не рискуем. Наоборот, сокращая армию, обогащаем бюджет и обретаем возможность переключить ресурсы на развитие средств производства и средств потребления ради повышения жизненного уровня граждан. Особенно остро стояла жилищная проблема. Требовались крупные средства на жилищное строительство, чтобы ликвидировать «голод» на жилье и те нечеловеческие условия, в которых жили наши люди.

Придя к выводу, что можем сократить наши Вооруженные Силы, мы уменьшили даже воинский контингент, расположенный в ГДР. Восточные немцы имели тогда небольшую армию. В целом мы опустили численность нашей армии до двух с половиной миллионов человек. Армия США в то время примерно была такой же, ФРГ обладала сначала малыми силами, потом расширила их и ныне имеет у себя все виды вооружения, кроме ядерного. Несмотря на наш добрый пример, наши бывшие союзники не последовали за нами и отказались от честного соглашения.

Американцы настаивали на параллельном разоружению авиационном контроле, охватывающем всю нашу страну. Мы в то время пойти на это не могли, так как были вооружены слабее, чем США с их союзниками, и не хотели выявить это. Допустить к себе контролеров означало позволить потенциальному противнику разведать, чем мы располагаем, и взвесить соотношение сил двух сторон, что могло бы подтолкнуть агрессоров к войне. Мы согласились лишь на уступки, допуская контролеров на определенную часть нашей пограничной территории. Если на границах установить на какую-то глубину контроль, он позволит предотвратить внезапное нападение обычных вооруженных сил. Во всяком случае, при таком контроле внезапное нападение на территорию соседнего государства исключается. За исключением межконтинентальных ракет. Но межконтинентальные ракеты могут разрушить страну – это не главная цель в войне. Главным считался и считается захват территории.

Мы соглашались на установление взаимного контроля на аэродромах, которые допускают быстрое сосредоточение войск в нужном направлении. Но и это не нашло понимания, соглашения не достигли.

У нас остался единственный выход: продолжать укрепление обороноспособности и наращивать вооружения, но разумно наращивать, не поддаваясь панике или запугиванию, которое нередко проводится разведками с целью вынудить противную сторону затратить лишние средства. Вооружение быстро стареет, потом его выбрасывают, тратят новые средства, и так без конца. Непрерывная гонка вооружений ведет к истощению страны и гибельно отражается на жизненном уровне народа.

Я и сейчас стою на тех же позициях: нельзя идти на поводу у противника. Надо исходить из собственной огневой мощи. А огневая мощь, я считаю, у Советского Союза достаточна. У нас есть главное – межконтинентальные ракеты и другие стратегические ракеты дальнего действия плюс подводный флот, вооруженный атомными и неатомными зарядами. Если бы я мог сейчас влиять на принятие решений, я бы армию еще больше сократил.

Не надо расходовать зря деньги, нельзя дать противнику запугать себя, вынудить расходовать на оборону больше, чем необходимо. Нужен разумный подход к обороне. Это было бы большим козырем в нашей политической деятельности. Мы бы могли демонстрировать добрые намерения, не угрожая никому. Это было бы убедительно для рабочего класса капиталистических стран, давало бы возможность сторонникам мира с большим успехом проводить работу среди народа, оказывать большее давление на правительства, на военные агрессивные силы, которые стоят за «холодную» войну и каждую минуту могут сорваться с «холодной» войны на «горячую». В мое время возникало много вопросов в связи с поставленными мною задачами перевооружения нашей армии и ее сокращением. Что касается перевооружения, здесь военные всегда «за». Дело политиков – определить пределы разумного, установить границы.

О мире и войне

Идет соревнование: кто лучше будет подготовлен для уничтожения войск противника. И это в наше просвещенное время, век взлета человеческой мысли, науки, культуры, литературы и искусства! Человечество тратит свою энергию в большей степени, чем когда бы то ни было на собственное уничтожение. Один готовится уничтожить другого. Это и есть классовая сущность общества, когда существуют государства с различным социально-политическим устройством. В обществе действуют антагонистические силы, и мы не можем договориться о мирном сосуществовании, о том, чтобы вопросы социально-политического строя каждой страны решались бы без войн, народами каждой страны по своему усмотрению. Необходимо взять и выполнять каждой стороной обязательства не вмешиваться во внутренние дела другого государства. Революция не экспортируется. И контрреволюция также не должна экспортироваться.

Конечно, глупо делать вывод, что мы стоим на позициях мирного сосуществования в вопросах идеологической борьбы – это вопрос воздействия на умы. Здесь договориться невозможно, и я высмеивал западных журналистов, когда они спрашивали: «Господин Хрущев, а нельзя ли мирное сосуществование распространить и на идеологические вопросы?» Нет. Это невозможно.

Но я считаю, и Ленин так считал, что мирное сосуществование необходимо между государствами с различным социально-политическим устройством. Я сейчас не буду говорить, возможно оно или нет. Пока жизнь подтвердила, что возможно. После 1945 года мы живем в условиях мирного сосуществования, хотя отдельные войны местного характера ведутся уже сколько лет. Сразу после окончания Второй мировой войны начались военные столкновения в разных точках земного шара. Хотя следовало бы и тут придерживаться доктрины, что контрреволюция не экспортируется, как не экспортируется революция. Следовательно, невмешательство должно быть обязательным для каждого государства. Должна быть предоставлена возможность каждому народу, большому и малому, решать внутренние вопросы социально-политического устройства так, как выскажется сам народ.

В нынешних условиях международной напряженности возникает очень большой соблазн для военных. Если их не контролировать, дать им возможность решать, что требуется для безопасности страны, то они своими непомерными запросами могут разорить страну, несмотря на то, что они коммунисты и патриоты. Я уже не говорю, что порой безответственное фантазерство и хвастовство поражают даже самых лучших военных, и правительство должно всегда иметь узду для этих людей, не отдавать военным на откуп вопросы безопасности. Здесь может начаться растрата народных средств, совершенно неоправданное истощение бюджета. А все ложится на плечи нашего народа.

Одно дело – защита от войны. Народ, переживший такую войну, все отдаст, ничего не пожалеет для того, чтобы создать средства обороны. Но здесь легко столкнуться со спекуляцией. Сегодня правильный выбор – это ракеты, это ядерное оружие, это подводный флот. К другим средствам ведения войны надо подходить очень сдержанно и очень глубоко продумывать, оправдаются ли затраты на них. Какая цель преследуется, как решаются поставленные задачи средствами, на которые затрачиваются деньги.

Это очень важный вопрос. Его трудно решать. Трудно потому, что, к примеру, моряки сейчас хитрее стали. Они стараются запугать правительство силами противника. Смотрите, мол, Соединенные Штаты имеют авианосцев столько-то, а в Англии – столько-то, у Франции есть авианосцы и прочее, и прочее. Почему мы, великая держава, не имеем их? И нам надо! Они могут пустить пыль в глаза и затуманить мозги, и доказать обратное, и вырвать у правительства деньги.

Да, нам все надо… Но только зачем они нам нужны? Главное ли это? Защищают ли они нашу страну и сдерживают ли нашего противника от нападения на Советский Союз и на наших союзников – социалистические страны? Нет. Главное, что сдерживает агрессора – это ядерное оружие и ракеты.

В этой связи я снова вспоминаю слова Эйзенхауэра, а он человек был неглупый, я верю ему. Он боялся войны, настоящей войны. Он мне тогда в личной беседе говорил: «Я, господин Хрущев, очень боюсь и не хочу войны».

Он не успокаивал меня, а понимал как военный человек, что значит война. Он видел воочию Вторую мировую войну, где служил главнокомандующим вооруженными силами наших союзников. Он конкретно представлял, что такое война будущего – третья мировая война. Он правильно боялся этой войны и хотел с нами договориться.

Скажут: «Хвалишь Эйзенхауэра, сам с ним вел переговоры. Хотел, искренне хотел договориться, а не договорился».

Да, не договорились. Хотя этого и мы хотели, и он хотел. Но у нас разные позиции. Время тогда еще не созрело. С Эйзенхауэром я имел беседу, когда был в Америке. Мы вдвоем разговаривали в Кэмп-Дэвиде. Конечно, не буквально вдвоем. По-моему, я с ним никогда один на один не оставался, всегда со мной был товарищ Громыко[1003], которого я уважаю и который соответствовал своему назначению – хороший министр иностранных дел. Я его уважал за скромность, за трезвость ума и за выдержку. Эйзенхауэр тогда сказал, улыбаясь:

– Я хотел бы Вас спросить, как Вы решаете вопрос военных ассигнований? Но прежде, чем Вы ответите, я Вам скажу, как это происходит у нас. Как военные вырывают у Правительства Соединенных Штатов деньги на вооружение. Приходят военные и говорят: надо столько-то денег на такое-то мероприятие. Я говорю: нет денег. Деньги все расписаны, и свободных денег нет. Если Вы не дадите, говорят, русские работают над этой проблемой, и они решат эту проблему раньше, чем мы. Тогда у нас не будет оружия, которое будут иметь русские. Я соглашаюсь и даю деньги.

Он, конечно, образно говорил «я», имея в виду Правительство Соединенных Штатов Америки.

– А у Вас как эти вопросы решаются? – повторил Эйзенхауэр.

– Господин президент, – говорю я, – точно так же. И у нас приходят военные, требуют деньги на вооружение. Мы говорим, что денег у нас нет. Нам тоже наши военные повторяют то, что Ваши говорят Вам: если Вы не дадите, а Америка работает над этой проблемой, она близка к решению, и если мы сейчас не получим деньги, то окажемся в худшем положении. И мы тоже даем деньги, другого выхода нет.

– Вот хорошо бы нам договориться, – пошутил президент.

– Собственно, за этим я приехал, – сказал я. – Это наша давняя мечта – договориться.

Долго мы вели разговоры, но договориться все-таки не смогли. Американцы тогда еще не были готовы к восприятию равноправного мирного сосуществования, и они навязывали миру сохранение старой системы. Я говорил тогда Эйзенхауэру, а потом и Кеннеди, что времена «священных союзов»[1004], которые когда-то создавались для сохранения монархических режимов, сохранения статус-кво, прошли. В наш век это повторить невозможно. Это наша позиция, а они придерживаются другого мнения. Богатые расходуют средства без контроля масс, дерут шкуру в виде налогов и проводят свою агрессивную политику.

По некоторым вопросам мы все же договорились. Мы договорились – уже, правда, с Кеннеди – о прекращении испытаний ядерного оружия в воздухе, под водой и на земле, в трех сферах. Мы не договорились о подземных испытаниях и по другим вопросам. Тут сильно сказывалось соотношение сил: в количественном отношении мы уступали в ядерном вооружении. Это, видимо, подхлестывало американцев, возбуждало желание оказать давление на нас с тем, чтобы вырвать лучшие условия в соглашении о разоружении, получить перевес. Мы правильно понимали свое положение, правильно оценивали свои возможности и шли на ограниченное соглашение. Для соглашения, которое бы удовлетворило обе стороны ни условия, ни время еще не созрели.

Ядерные и неядерные войны

Существует мнение, что могут вестись войны без применения ядерного оружия. Это мнение подтверждается практикой. Прошла война в Корее. Америка «влезла» в эту войну, вмешалась во внутренние дела корейского народа. Несмотря на то, что армия США потерпела поражение от северокорейской армии, вернее, от китайской армии, военные заправилы Америки не рискнули применить ядерного оружия, хотя раздавались голоса, что его надо применить.

Уже сколько лет ведется война во Вьетнаме. А прошедшая и незаконченная война на Ближнем Востоке, война Израиля против Египта. Здесь стороны не имели ядерного оружия, хотя союзники им обладали. У нас нет военного союза с Египтом, но наши симпатии всегда были на стороне египетского народа, египетского государства. Израиль тоже имеет за плечами союзника, располагающего ядерным оружием любого калибра – Соединенные Штаты. Все-таки пока ядерное оружие не применяли. Правда, здесь нужно внести поправку: Израилю не требовалось применять ядерное оружие, он нормальным классическим вооружением добился разгрома египетской армии и армий союзников Египта: Сирии, Иордании.

Но возможна ли мировая война без применения ядерного оружия? Это вопрос, который мы постоянно задавали себе, когда я занимал ответственный пост в советском государстве. Я думаю, что невозможна. Предположим, начнется война, даже не ядерным ударом, а с применением классических видов оружия. Затем произойдет перелом, и будут подорваны силы одного из противников, владеющих ядерным оружием. И что, он не применит его против своего противника? Я в это не верю! Не верю. Утопающий, как говорится, хватается за соломинку. А здесь военная катастрофа… Я убежден, что будут нажаты кнопки, ядерными взрывами закончится такая война. Поэтому надо все делать для того, чтобы не допустить войны. Не допустить катастрофы, которая неизбежно разразится, если начнется война и будет пущено в дело ракетно-ядерное оружие.

Мы испытали подобный накал, когда оказались на грани использования ядерного оружия во время Карибского кризиса. Я уже высказывался по этому поводу и публично, и в своих воспоминаниях. К счастью, мы смогли договориться. Почему? Боялись взаимного ядерного удара. В этой связи очень примечательно сделанное в Вене в июне 1961 года на нашей встрече с президентом Кеннеди публичное заявление президента, что Соединенные Штаты могут дважды уничтожить Советский Союз, но Советский Союз может один раз уничтожить США. Казалось бы, Соединенные Штаты Америки сильнее Советского Союза. Но это лишь арифметическое сравнение. Каждый здравомыслящий человек понимает, что уничтоженного человека второй раз подвергать уничтожению смысла нет. Главное в этом заявлении – признание силы Советского Союза, и этого нам достаточно.

Журналистам на вопрос «Как вы относитесь к словам президента?» я отвечал: «Мы не кровожадные, уничтоженного раз второй раз убивать не собираемся».

Да, это было признание равных возможностей в вопросах войны. Это историческое признание со стороны такой могущественной державы, как Соединенные Штаты Америки. Признание силы первого в мире социалистического государства, советского государства. Мы и сейчас существуем, опираясь на собственную силу, на собственное вооружение.

Гонка вооружений или мирное сосуществование?

Сегодня 8 мая 1970 года, завтра наша страна отмечает День Победы. Мы одержали победу с оружием в руках. Сегодня люди, с которыми я встречаюсь, частенько спрашивают меня о гонке вооружений, развернувшейся между соперничающими державами. Она поглощает огромные ресурсы. Если бы удалось прекратить гонку вооружений, мы сохранили бы массу средств, а их народ вынужден отдавать на вооружение. Это мечта политического руководства СССР. Казалось, теперь мы вышли на рубеж, когда можно остановиться и направить средства на удовлетворение потребностей людей. Но пока что это иллюзия, на практике получается совсем иное. Наука развивается, техника совершенствуется, появляются все новые и новые виды вооружения, которые превосходят вчерашние. Все страны в одинаковой степени пользуются такими «благами прогресса», этим бичом, подстегивающим конкурентов и разжигающим стремление к перевооружению. И опять выделяются на это большие средства.

В свое время моя встреча с президентом Эйзенхауэром, когда мы оба высказались за разоружение, окончилась тем не менее ничем. Она оказалась малопродуктивной именно потому, что мы не смогли договориться о прекращении гонки вооружений. Сегодня существует ли какой-то проблеск? Появилась ли возможность сдвинуть все страны в сторону понимания необходимости прекращения гонки вооружений? По-моему, есть такой свет в конце туннеля. Не проявляя трусости и не позволяя запугать себя, политическое руководство страны обязано иметь трезвый взгляд на соотношение сил в мире, чтобы, сделав прогноз на будущее, смелее идти по пути разоружения. Если правительство даст вовлечь себя в непрерывную гонку вооружений и не найдет в себе мужества сделать все, что в его силах, для прекращения этой гонки, то такая политика приведет к истощению ресурсов страны: она бесперспективна.

Что я понимаю под трезвым анализом обстановки? Как, идя на разоружение, сохранить СССР в состоянии готовности к отражению агрессии? Главное заключается в том, что сейчас великие державы имеют глобальное вооружение такой мощи и в таком количестве, что можно легко и быстро уничтожить весь мир. Если правильно оценить соотношение накопленного оружия, то появится возможность ограничить затраты на оборону. В свое время я говорил: «Даже при наличии договоренности о неприменении ракетно-ядерного оружия, если разразится война с использованием старых средств, а потом стрелка успеха начнет клониться в пользу одной стороны, то в последнюю минуту, когда иного выхода не останется, эта другая сторона, терпящая поражение, рискнет пойти на применение термоядерного оружия». Вот из чего следует исходить. Это, конечно, плохо, потому что опасность термоядерной войны продолжает висеть над человечеством. Но она же может сыграть положительную роль, когда здравое руководство разных держав не позволит втянуть себя в истребительную войну.

Кое-кто скажет, что эту теорию опровергает жизнь. Тянется война США во Вьетнаме. Эта война между Вьетнамом и Соединенными Штатами Америки, собственно говоря, карательная, жандармская военная экспедиция со стороны США против страны, которая не только не имеет ядерного и ракетного оружия, но не имеет, собственно, ни промышленности, ни экономического потенциала. Там ведется партизанская война, вот уже сколько лет. Война пока не только не принесла успеха Соединенным Штатам Америки, но теперь ясно для каждого, что американцы терпят поражение. Если хватит духа и настойчивости у вьетнамского народа, а этими качествами обладают руководители и народ Вьетнама, то агрессия США потерпит полное поражение.

Осуществляются агрессивные вылазки в разных зонах земного шара. Постоянно державы, от которых напрямую зависит сохранение мира, выходят на грань большой войны. Но если обе конфликтующие стороны избегнут ее перерастания в термоядерную катастрофу, то удастся предотвратить крах. Кубинский кризис явился как раз таким испытанием, а окончился разумной договоренностью.

Достигнуто равновесие основных сил, иначе говоря, равновесие страха, о котором прежде говорил Джон Фостер Даллес, балансировавший на грани войны, но он хорошо представлял себе эту грань, и в своей политике до самой своей смерти не переступал ее. Я тогда в шутку говорил, что мы еще не раз будем добрым словом вспоминать Даллеса, который был неглупым, точнее, умным человеком, конечно, с точки зрения своего класса. Он был «верным псом» капитализма и проводил политику в интересах Соединенных Штатов. Это был противник, с которым мы всегда считались, но противник, обладавший даром понимания необходимости со своей стороны считаться с нарастающими силами социалистического лагеря и в первую голову Советского Союза. Когда Даллес умер, Громыко не захотел ехать на его похороны. Мне пришлось ему доказывать, что он неправильно поступает. Тогда проходило совещание министров иностранных дел в Женеве. Все его участники уехали на похороны, и Громыко остался один. Мы ему порекомендовали тоже поехать. Даже приятно поприсутствовать на церемонии похорон своего противника, своего врага.

Как нам быть дальше? Сейчас в мире имеется примерно равное соотношение сил двух лагерей. Здесь вопрос не в арифметике. Вновь напомню слова президента Кеннеди: «Мы, Соединенные Штаты Америки, располагаем термоядерным оружием, которым можем дважды уничтожить Советский Союз. Но и Советский Союз располагает термоядерным оружием, которым он может уничтожить США». Это признание нашей силы.

Мы люди некровожадные, шутил я, нам достаточно один раз вас уничтожить, а второй раз уже не потребуется. Даже находясь на грани войны, следует получше определять эту грань, чтобы не переступить ее и не оказаться уничтоженным. Это признание позволяет Советскому Союзу проявлять не только трезвость, но и твердость в своей политике, направленной на ограничение войск и вооружений.

Неядерное оружие не будет решающим фактором для определения принципиальной политической линии, когда речь пойдет не о локальных конфликтах, а о мировом столкновении. Что значит сегодня превосходство, например, в пехоте? То есть, как выражаются военные, в пушечном мясе? Сейчас уже не то время, когда количество солдат или даже полководческое умение решает успех дела. Сегодня все зависит от умения управлять термоядерным оружием. А отсюда вытекает, что СССР, никому не диктуя своих условий, в состоянии навязывать политику разоружения.

Почему я так думаю? Вот мы к 1964 году сократили свои вооруженные силы почти вдвое по сравнению с 1953 годом. Ну и что? Стали слабее? У нас появилось больше страха перед войной? Ничего подобного. Значит, спокойно можно уменьшить количество старого, обычного оружия. Мы ликвидировали свою базу в Финляндии. Разве от этого наши позиции ослабли? Наоборот, и позиции не ослабли, и международный климат улучшился.

Я всегда был и остался сегодня сторонником сокращения вооруженных сил, вывода всех национальных войск с территорий других стран, ликвидации там своих баз. Это выгодно для всех! При существующих ныне международных условиях СССР располагает полной возможностью проводить независимую политику в вопросах вооружений и разоружения. Нам незачем идти на поводу у милитаристов, поддаваться на провокации. Капиталистические страны всегда будут подбрасывать нам идею соревнования в сфере вооружений, навязывать нам большой военный бюджет, чтобы таким способом истощать наши силы и не позволять народам социалистических стран использовать их средства на развитие экономического потенциала, удовлетворение растущих материальных и культурных потребностей людей. Они уже навязывают нам такое «соревнование».

Военные расходы – это бездна, в которой понапрасну пропадают ресурсы. Естественно, самое лучшее – договориться с капиталистическими странами о прекращении гонки вооружений и о разоружении. Но для этого требуется абсолютное доверие. Полагаю, что сейчас абсолютное доверие между антагонистическими системами невозможно. Но в силах обеих сторон договориться о конкретных мероприятиях. Сумели же мы в 1963 году достичь договоренности о прекращении испытаний ядерного оружия в трех средах – в воздухе, в космосе и под водой. Подземные испытания Соединенные Штаты Америки отказались включить в это соглашение. Оно не снижает военного потенциала сторон и не ограничивает возможности его наращивания. С другой стороны, соглашение не требует контроля на территории других стран. Сейчас имеются достаточно чувствительные автоматические средства, которые регистрируют взрывы в воздухе, под водой и даже под землей. Они пошли на это соглашение, ни в какой степени не ограничивая своих затрат на вооружение.

Договоренность о нераспространении ядерного оружия ядерными державами в другие страны тоже не ограничит расходы на вооружение[1005]. Этот договор направлен на сокращение числа стран, владеющих ядерным оружием. К сожалению, соглашение даже не гарантирует, что страны, пока не владеющие атомным оружием, не смогут его иметь. Нет. Любая независимая страна, проводящая собственную политику, при возникновении у нее желания, а такие намерения кое-где имеются, может создать собственные средства. Для этого сейчас имеются все данные: научные и технические. Нужны только средства и желание. Так что и это соглашение не является гарантией от возникновения термоядерной войны, но в какой-то степени сокращает вероятность ее развязывания.

Да, капиталистическим странам выгодна гонка вооружений. Мы же, принимая ее, как бы даем им какое-то оправдание проведения такой политики. Но могут сказать и наоборот, что прекращение нами гонки вооружений и производства средств ведения войны будет означать подчинение чужой политике. Ничего подобного! Термоядерные ракеты долговременного хранения удержат противника от нападения на нас. Проведение своей политической линии требует от руководства СССР стойкости и прозорливости, умения не дать вовлечь себя в соревнование по растранжириванию национального дохода на средства истребления и одновременно иметь все необходимое для защиты страны. Мы должны строить свой оборонный бюджет, не поддаваясь никакому влиянию милитаристских кругов извне и изнутри.

Я говорил о внутренних силах капиталистических стран, о милитаристских кругах, о фабрикантах средств истребления людей, работающих на войну. А в социалистических странах возможно ли зарождение подобных сил, толкающих правительство на увеличение расходов на вооружения? С точки зрения классового подхода, у нас таких классов нет! У нас нет собственников заводов, нет частной капиталистической собственности. Поэтому таких сил у нас не должно быть. Но существуют ли люди, которые заинтересованы или могут быть заинтересованы в подобной политике? Существуют. Они могут толкать правительство в неправильном направлении.

Это прежде всего – военные. Военные – они и есть военные. Военные в капиталистических странах и в социалистических странах, конечно, разные и сравнивать их нельзя, но в каких-то точках миропонимания они имеют сродство. И те, и другие хотят иметь больше вооружений, и те, и другие хотят командовать многочисленными армиями. Они вовсю доказывают правительству, что противная сторона обладает, дескать, таким оружием, которого нет у нас и которое нам жизненно необходимо. Не следует идеализировать военных, среди них есть люди, которые приобретают кастовое мышление. Оно присутствует и в вооруженных силах социалистических стран. Нельзя поддаваться их влиянию, правительство само должно определять военную политику.

Люди, заинтересованные в расширении армии и в увеличении производства вооружений, не могут политически разумно подходить к решению вопроса обороноспособности, не могут разумно ограничить расходование средств. Это те, кого называют военно-промышленным комплексом. Разумность должна заключаться не в соревновании в затратах на вооружение, на содержание армий. Достаточно иметь армии, способные дать отпор вероятному противнику.

Третья группа лиц такого рода – часть общества, которая поддается на демагогическую пропаганду и начинает давить на правительство в том же направлении. В подобных случаях ответственные руководители должны не бояться идти на конфликт, как не испугался я конфликта ни с адмиралом Кузнецовым, навязывавшим ненужную программу строительства огромного надводного флота. Нельзя идеализировать людей, считая, что если они коммунисты, то автоматически занимают правильную позицию. Ерунда! Сталин тоже был коммунистом, что не помешало ему стать извергом. И Мао был коммунистом, что не помешало ему напасть на братский Вьетнам.

Очень вредно и опасно для социалистической страны бесконтрольное увеличение влияния военных. Есть опасность, что военные могут навязать милитаризацию социалистической страны. Это тоже политика, но она приведет к истощению страны, к истощению народа, к снижению нашего потенциала. Чем больше вооруженных сил, чем больше вооружений, тем хуже будет жить народ. Обновление вооружений неизбежно, и его нужно проводить, но в меру, разумно. А разумность состоит в том, что, учитывая необходимость сохранения обороноспособности и неприступности нашей страны, а также экономические возможности, следует как можно меньше средств выделять на вооружение.

В дискуссии по этому вопросу можно впасть в крайности, довести дело до абсурда. Это очень деликатный вопрос. Я исхожу из разумной точки зрения, разумного подхода, правильного учета соотношения сил и конкретных условий, в которых мы живем. При современном соотношении сил капиталистические страны вряд ли решатся на вооруженное столкновение с СССР, хотя и будут проводить подрывную политику против нас. Но это я считаю нормальным, потому что такая политика вызывается классовым антагонизмом. Мы тоже не отказываемся от идеологического противостояния со всеми сопутствующими ему мероприятиями, однако за исключением ведущих к катастрофе.

Здесь необходимо правильное понимание: идеологического мира быть не может, и никакие договоры тут не помогут, но и думать о них нельзя. Что такое договор об идеологизированном мире? Это признание правильности существующей капиталистической идеологии, прекращение борьбы против капитализма. Это означает, что мы перестаем быть коммунистами, такого допускать нельзя. С другой стороны, капиталисты также не могут примириться с существованием нашей идеологии. Они будут вести борьбу, насколько у них хватит сил.

В идеологической борьбе, на мой взгляд, борьба должна закончиться победой коммунистического мировоззрения. Но подобное противостояние не противоречит полезным для всех контактам в сферах экономики, культуры и прочего.

Когда мы вели переговоры о возможности достижения соглашения о приостановке гонки вооружений, западная сторона во главу угла выдвигала контроль. Я считаю, что они напирали на контроль потому, что знали, что мы не согласимся. Как только мы попытались договориться о детализации условий контроля, Запад тут же терял энтузиазм. Мы тоже за контроль, но в чем же он должен выражаться?

В послевоенное время западные страны были экономически сильнее, чем мы. Сейчас исход войны решает экономика. У кого экономика сильнее, тот имеет возможность накопить больше средств вооружения. Если сложить материальные средства, которые вырабатываются сейчас странами НАТО и странами Варшавского Пакта, то мы отстаем, меньше производим. Но, несмотря на это, уровень, которого мы достигли, позволяет соревноваться в вопросах вооружения. Мы соревнуемся, не отстаем. Если бы сейчас я имел какое-то влияние на исход двусторонних или многосторонних переговоров, то решительно пошел бы на поиски соглашения об установлении контроля над вооружениями. Сегодня полный обоюдный контроль нам не страшен.

Еще в былые времена, когда я занимал соответствующее положение в государстве, мы разработали конкретные предложения, которые передали Западу. Мы и тогда допускали контроль, но в пограничных районах, мы допускали контроль наших Вооруженных Сил, расположенных в Германской Демократической Республике и считали возможным установление контроля в других странах Варшавского Договора.

Мы оговаривали, что инспекции могут углубляться в нашу территорию километров на 700 или около того.

Мы соглашались и на облет наших пограничных районов на довольно большую глубину, в том числе и на севере. Тогда американцев особенно беспокоила северная часть Советского Союза, оттуда мы можем наносить по Соединенным Штатам удары ракетами. Географическое положение и сейчас не изменилось, как и прежде существует то же желание обезопасить себя, установить контроль.

Американцы долгое время производили разведывательные полеты над нашей территорией в одностороннем порядке. Всем известна история самолета У-2, на котором летал Пауэрс. Самолет нами был сбит, а пилот захвачен в плен и осужден. Потом его передали в порядке обмена американским властям. После этого облеты нашей территории самолетами прекратились. Сейчас отпала необходимость в полетах самолетов. Теперь запускаются спутники-разведчики, которые фотографируют территории. Нашу со своих спутников фотографируют Соединенные Штаты Америки. И мы тоже имеем возможность сфотографировать любую точку на поверхности земного шара.

Я видели и наши снимки, и американские, которые попадали к нам в руки. Они снимали со спутника наши аэродромы. Можно было не только подсчитать количество, но и определить марки самолетов. Я опять повторяю, тогда мы не соглашались на детальный контроль и международную инспекцию, потому что были слабее в вооружении, чем американцы. Если бы контроль был установлен, мы бы тоже узнали больше об американских вооруженных силах, но это нам не принесло бы радости. Это знание еще больше подчеркивало бы слабость нашей страны и превосходство Соединенных Штатов Америки. Агрессивные силы получили бы большое искушение напасть на нас, пока Советский Союз слабее.

Сейчас эти рассуждения не могут быть приняты во внимание. Мы располагаем термоядерным оружием, ракетной техникой, достаточной, чтобы уничтожить Америку и других своих противников из состава агрессивного блока НАТО.

Я считал бы, что на взаимной основе можно пойти и на более широкую инспекцию. Надо иметь в виду, что мы боимся противника, но и противник нас тоже боится. Поэтому теперь контроль нужен всем. Тут можно было бы договориться. Я думаю, что противная сторона тоже хочет обезопасить себя. И она пойдет на разумное соглашение, во всяком случае, такие силы существовали в Соединенных Штатах Америки. Я к таким силам относил президента Эйзенхауэра. Думаю, что к ним относился президент Кеннеди. Я не могу судить о других президентах. Особенно сомневаюсь в Никсоне, потому что это человек, с моей точки зрения, очень неуравновешенный. Я не знаю, имеет ли он какую-то иную точку зрения, кроме идеологической ненависти к коммунизму и ко всему прогрессивному.

Запад настаивает на наземном контроле. Я считаю, нам тоже было бы выгодно иметь инспекторов в американских воинских частях и на аэродромах без права знакомства с военной техникой, самолетами. Цель контроля – исключить тайное сосредоточение войск для первого удара. Скажут: «Шпионить будут!» Будут. И наши представители в странах НАТО займутся тем же. Мы предоставляем равные возможности своим вероятным противникам, если, конечно, хотим договориться. Мы пока не достигли взаимного понимания необходимости полного разоружения. Остается проводить инспекции, исключающие возможность тайной подготовки к нанесению удара. Это имело бы большое значение: обезопасило бы наши страны, предотвратило бы военные столкновения. Могло бы предотвратить. Инспекция не исключает военного столкновения, но служит очень ненадежной, но все-таки гарантией.

Можно ко взаимной выгоде установить контроль и на всей территории противостоящих стран. Если ограничить глубину контроля, то при современной технике на границе можно иметь небольшие силы, а основные войска сосредоточить внутри страны. Однако, имея хорошо развитую транспортную авиацию, можно быстро перебросить целые соединения к границе и таким образом добиться внезапности нападения. Правда, это не так легко, даже при современных технических средствах, но все-таки такую возможность исключить нельзя.

С тем, чтобы завоевать большее доверие у партнера, можно было бы пойти на контроль всей территории. Снова возникнет вопрос шпионажа. Да! Соглашаюсь – шпионаж. Но мы все получим возможность заниматься шпионажем. Шпионажем занимались и в древние времена. Видимо, пока существуют в мире разные государственные системы, эти «профессионалы» не останутся без работы. Тем более инспекция взаимна.

Так что принять условия контроля можно. Еще лучше разработать их в деталях и внести свои предложения. Пусть противная сторона отводит их или оттягивает решение. Мы могли бы опубликовать свои предложения и выглядели бы довольно привлекательно для интеллигенции не только на Западе, но и во всем мире.

Сейчас, я считаю, возможна инспекция даже на военных заводах. Тогда возникает вопрос: что же, конструкции нового вооружения станут известны противной стороне? Но мы будем знать о противной стороне то же, что они узнают о нас. Кроме того, на первых порах можно договориться, чтобы инспекторы наблюдали за продукцией, которая выходит за ворота, но без ее «анатомического» анализа. А количество – пожалуйста. Место нахождения – пожалуйста. А как быть с установлением контроля над ракетами и термоядерным оружием? Я и сейчас колеблюсь. Мне кажется, если бы я решал, то в современных условиях пока не пошел бы на установление взаимного контроля над местами расположения ракетной техники и на контроль над боеголовками. Почему? Какие это средства ведения войны? Наступательные или оборонительные? Они – уничтожающие средства! На первых порах, пока нет должного доверия, их трудно поставить под взаимный контроль. Я не знаю, возможно ли такое доверие при существующем положении, в обстановке существования военных блоков. Главное в войне – оккупация территории. Для этого нужна армия, нужна пехота, как ее называют сейчас, бронепехота, танки и артиллерия. Здесь контроль необходим. Термоядерное оружие стоит на стационаре и всегда готово к бою. Сейчас техника позволяет осуществить моментальный запуск. Ракеты как бы часовой, стоящий на своем посту.

На первых порах доверие, возможно, не самое главное. Главное, чтобы агрессор не был способен уничтожить то или другое государство. Уничтожение целого государства в современных условиях – мечта, которая может появиться у какого-нибудь сумасброда. Но вряд ли человек, обладающий хоть каплей здравого смысла, решится на это. Другая сторона имеет такое же оружие и может нанести такой же сокрушительный удар. Поэтому ракетное вооружение и термоядерные головки могут пока существовать бесконтрольно, служить регулятором взаимного страха и устанавливать равновесие. Мне кажется, не с них следует начинать. Их можно оставить, как говорится, на закуску, на то время, когда народы войдут во вкус разоружения, появится хоть какое-то доверие и понимание необходимости мирного сосуществования. Когда встанет вопрос о полном разоружении, тогда бы я занялся ракетно-ядерным оружием.

Но прежде всего надо не позволить запугать себя. Кто может быть заинтересован в запугивании руководства нашей страны? Военные. Я уже говорил об их роли и еще повторю: я их не осуждаю. Они, собственно, и поставлены для этого. Они – люди, которые первыми ввязываются в бой, готовятся свою жизнь пожертвовать во имя Родины. Но если смотреть на мир глазами военных людей, то картина окажется довольно мрачной, тогда все средства надо отдать на вооружение, а самим остаться без штанов. Это неразумно. Политики, экономисты, общественность должны правильно понимать эти вопросы и искать решение. Необходимо обезопасить свою страну и дать гарантии для другой стороны. Те же гарантии, ту же уверенность, которые мы хотим получить для себя. Необходима взаимность. Только взаимность позволит воспользоваться благами Договора о ненападении, об инспекции, о предотвращении внезапного нападения.

В свое время я обсуждал эти проблемы с маршалом Жуковым, когда он был министром обороны. У меня с ним были в ту пору наилучшие отношения вплоть до времени, когда своими неразумными действиями он толкнул нас на снятие его с поста министра. Мне в нем нравилось, что, когда мы обсуждали возможность достижения с США какой-то конкретной договоренности насчет разоружения, в том числе допущения инспекции на нашей территории, он, в отличие от многих военных, не проявлял ведомственного твердолобия, которое иной раз отмечается у людей, носящих мундир. Человеком, умевшим рассуждать и глубоко проникать в вопросы, был и маршал Соколовский. Когда я имел дело с ним как с начальником Генерального штаба, то после обмена мнениями мы тоже всегда находили общий язык.

Понятно, что для этого требовались соответствующий уровень мышления, способность отойти от узковедомственной позиции, наличие широкого кругозора. Мало кричать «Мы всех разобьем!». Нужно конкретно представлять себе, что означает «разобьем», как этого достичь, какие окажутся последствия для того, кто «разобьет», поскольку в термоядерной войне не будет, в конечном счете, ни побежденных, ни победителей. Она станет войной всеобщего поражения. В истории таких войн пока не было. И никакая счетная машина нам не поможет подсчитать неисчислимые и убийственные для всех потери человечества в результате нее. Я не паникую. Мне 76 лет. Я не на ярмарку еду, а давно уже с ярмарки и не знаю, сколько еще судьба отведет мне лет. Поэтому говорю о будущем, о своем народе, о потомках. Лучше не допустить войну, чем прилагать усилия в достижении победы, а как будет протекать война, не трудно предвидеть.

Сколько нужно атомных бомб, чтобы разрушить наши промышленные, административные и политические центры? Есть ли такое количество у противников? Безусловно, есть. Даже с лихвой. И у нас достаточно подобных средств.

Средства защиты, которые создаются на случай термоядерного побоища: глубокие убежища, командные пункты и прочее превратятся в склепы с заживо погребенными. Будут уничтожены и те, кто создавал эти средства уничтожения. Единственный путь к спасению человечества – добиться соглашения на основе взаимного доверия. Тут нечего пытаться перехитрить, как-то обставить противную сторону. Партнер, с которым пойдут на переговоры, так же умен, как и ты. Тем более не удастся обмануть общественность. Поэтому надо идти на переговоры по-честному, чтобы в итоге обе стороны обрели равные возможности по всем линиям и, следовательно, уверенность в своей безопасности. Я сейчас не остановился бы ни перед чем, чтобы достичь соглашения! «Ни перед чем» означает не капитуляцию, а взаимную договоренность. То, что я предоставлю противной стороне, она пусть предоставит и мне. Если каждая из сторон поведет себя честно, то сложится большее доверие и можно будет договориться о разоружении. Во всяком случае, о сокращении вооружений.

А как быть тогда с мечтой о коммунизме на земном шаре? Мы, коммунисты, верим в свои идеи, в прогресс, в неумолимое развитие общества на пути к справедливой общественно-экономической формации. И мы уверены, что со временем изменятся условия в капиталистических странах, народы которых (пока что не знаю, когда) рано или поздно отыщут способ установить тот строй, который их устраивает и при котором не останется эксплуатируемых и эксплуататоров. А сегодня надо сохранить мирное сосуществование, провозгласив его главной целью человечества, ограничить растраты человеческой энергии, идущей на создание средств уничтожения, и направить средства на производство средств потребления и производства. Конечно, я не претендую на истинность своих мыслей. Много лет прошло, а я совершенно отрезан от мира сего, живу старыми понятиями и на старых понятиях основываюсь, раздумывая о мирном сосуществовании, разоружении и прочих мерах, могущих предотвратить войну.

Может быть, сейчас техника настолько шагнула вперед и создала новые, мне неизвестные условия, может быть, имеется какое-то другое решение. Но вряд ли. Мои рассуждения не свидетельствуют о преуменьшении наших возможностей – это реальные последствия разрушений, которые принесет будущая война, если она разразится. Как для нас, так и для противной стороны. Поэтому надо бы все сделать, чтобы не развязать войну. Мне кажется, что мои рассуждения имеют под собой глубокое основание и они правильны. Такова моя точка зрения. На истину в последней инстанции я не претендую.

Государственные расходы

Сегодня 25 июня 1971 года. Прошло 30 лет с начала Великой Отечественной войны. Наблюдая со стороны за тем, как развертываются события в СССР и во всем мире, я задумываюсь и над тем, куда уходят средства, создаваемые трудом нашего народа. Бережное к ним отношение обеспечит правильное распределение накопленного богатства между разными отраслями экономики и культуры, справедливую оплату участникам трудового процесса. К сожалению, здесь много несправедливостей. Существуют большие разрывы между окладами работников различных категорий. К тому же происходит разбазаривание средств в результате ненужного строительства, создания новых ведомств и учреждений. Открываются каналы, по которым растекается народное добро. Тем самым уменьшаются возможности повышения оплаты труда тем людям, которые непосредственно создают материальные и духовные ценности, особенно низкооплачиваемым. Глупо считать, что создателями ценностей являются только рабочие, непосредственно строящие и создающие какие-то виды машин или же продуктов. При современной науке и технике лица, которые, как раньше говорили, просиживают штаны в кабинетах и лабораториях, значат очень много. Без них развивать любое производство невозможно. Мы живем в век кибернетики и автоматики. Прогресс ныне определяется не только у станка или верстака, а и за письменным столом и возле лабораторного стенда. На первое место выходят научно-исследовательские институты. Без поднятия квалификации их работников и обеспечения их необходимыми ресурсами двигать дальше прогресс и улучшать жизнь общества невозможно.

Разумная экономия и разумное расходование накопленных средств был важнейшим вопросом вчера, это важнейший вопрос и сегодня, он останется таким же важным и завтра.

Самыми непроизводительными затратами остаются расходы на вооруженные силы. Исключить их пока нельзя, но разумно ограничить можно. Вот первейшая заповедь для государственных деятелей. К сожалению, во всех армиях мира, включая советскую, налицо сплошное рвачество. У этих рвачей как бы благородное прикрытие: они кричат, что пожалеешь средства на них сегодня, заплатишь завтра за псевдоэкономию большой кровью. Это правильно, но этих людей государство должно твердо контролировать.

Правительство должно определять необходимый уровень вооруженных сил, не расходовать лишнего, но и не подвергать страну опасности. Это очень ответственный момент. Я понимаю, мы живем в особое время. Раньше вопрос решался просто: сколько и почем. Сколько штыков? Сколько винтовок? Сейчас время совсем другое, количество штыков не является решающим, а все определят мощь, качество ракетно-ядерного огня, которым располагает та или другая страна.

Знакомясь с моими записями, некоторые могут неправильно истолковать мое стремление к сокращению Вооруженных сил Советского Союза. Могут сказать: империалистический лагерь мечтает об уничтожении социалистических стран, а Советский Союз – ведущая сила, сдерживающая агрессоров. Правильно ли в таких условиях сокращать Вооруженные Силы? Я считаю, что такие люди могут найтись в первую очередь среди военных. К сокращению Вооруженных Сил мы подошли, когда министром обороны еще был Жуков, но главным образом это происходило при Малиновском. Я должен отдать должное, Жуков с очень большим пониманием относился к необходимости сокращения расходов, денежных и материальных средств, на вооружения. Он даже проявил инициативу в сокращении штатов среди командного состава. Он же предложил сократить оплату некоторым категориям военнослужащих.

Потом, после моего ухода с постов, которые я занимал, я слышал отголоски недовольства этим решением. Я не отрицаю того, что это происходило при мне, но по предложению маршала Жукова. Я его, безусловно, поддерживал. Много излишеств было, много рвачества. Рвачество и сейчас существует в не меньшей, а, наверное, в большей степени. К сожалению, это поощряется нашей социалистической системой. Очень часто руководители тех или иных ведомств, министерств как раз и являются главными инициаторами: каждый стремится для своего ведомства урвать побольше.

Это означает, что при составлении бюджета следует выбирать главное направление затрат. В мое время мы экономили буквально на всем. Например, придерживали строительство метрополитена в Киеве и Баку, чтобы направить сэкономленные средства на оружие защиты, на ракетно-ядерное вооружение. Тогда это было правильно, иначе мы не смогли бы выжить. К счастью, Запад упустил время удара по СССР, имея еще свой военный перевес, а когда мы получили ракеты, стали их запускать в космос и взорвали мощные ядерные заряды, это подействовало отрезвляюще на агрессоров. Но сегодня расклад расходов должен быть иным. Прежде всего нужно безотлагательно сократить армию, средства обычного вооружения, сохранив мощное ракетно-ядерное оружие. Еще в мое время, когда я утверждал планы, были заложены условия, с избытком удовлетворявшие потребности обеспечения безопасности стран социалистического лагеря. Уже тогда, по расчетам военных теоретиков, мы могли ударами нашего ракетно-ядерного оружия «смешать всех наших противников с грязью».

С тех пор прошло уже шесть лет, а ядерный потенциал, видимо, наращивается еще в большей степени. Надеюсь, в будущем сократятся расходы, сократятся вооруженные силы, больше людей вернется на производство, станут производить средства потребления, а не проедать их. Чем многочисленнее вооруженные силы, тем требуется больше вооружений, тем больше они потребляют всех видов материальных средств.

Сокращение наших вооруженных сил послужило бы хорошим исходным пунктом в борьбе всех прогрессивных сил за мирное сосуществование: если одна сторона увеличивает свои вооруженные силы, и особенно живую силу, то это подстегивает и другую, дает возможность профашистским и фашистским силам указывать, мол, смотрите, наш потенциальный противник имеет такое-то количество вооруженных сил, поэтому нам нужно больше. То же самое и у нас. Люди, неспособные к глубокому анализу, опираются на подобные аргументы: империалистические страны накапливают такие-то средства, такое-то количество людей у них сейчас под ружьем, поэтому нам надо держать не меньше. Спрашивается: где же конец? А конец – в столкновении этих, до предела раздутых в количестве и в качестве вооруженных сил.

Когда я работал, то считал, что теперь вопрос не в увеличении ракетно-ядерных средств, а в их обновлении, в разумном обновлении. Но можно и на обновлении обессилить экономику и держать впроголодь свой народ. Устаревшая ракета еще способна сработать, когда будет необходимость, а новая, более совершенная, может немножко обождать. Новое оружие не дешевле старого, на него нужно затрачивать новые деньги.

Особенно я был сторонником сокращения, и сейчас не отказываюсь от своей точки зрения, морского вооружения. Анализируя пройденный путь, считаю, что это была абсолютно правильная позиция. Мы тогда сделали ставку на строительство подводного флота с атомными двигателями. Подводные лодки теперь не ограничены в радиусе и во времени действия. Они могут курсировать везде и всюду, неся на себе оружие против надводного флота противника, и вооружение, которое бьет по «площадям» и морским укреплениям.

Надводный флот тоже нужен, но в разумном количестве. Особенно он нужен в прибрежной зоне, чтобы отгонять чужие подводные лодки. Правда, теперь это уже малорезультативная тактика, постольку велик радиус действия ракет и подводному флоту не требуется подходить к берегу, как в былые времена. Сейчас огонь с подводных лодок можно вести на сотни, тысячи километров. Поэтому здесь должна быть проявлена особая разумность, чтобы не подвергать страну расточительству и иметь достаточно вооружения для сдерживания противника.

Можно себе представить, что будет, если мы поддадимся провокационному натиску со стороны империалистов. Не воюя с нами, они хотят навязать нам соревнование в накапливании средств борьбы, которое бы истощало социалистические страны. А такое возможно, если руководство не проявит трезвость ума и не ограничит себя задачей иметь минимум, необходимый в случае нападения противника для его уничтожения.

Не нужно позволять себя провоцировать, не нужно бояться, если даже у противника будет несколько больше живой силы. Но ни в коем случае нельзя допустить, чтобы наши ракетно-ядерные силы не были бы на должной высоте. Говоря «на должной высоте», я не имею в виду количество и даже качество, я говорю о разумной достаточности. Надо знать характер империалистических государств, их социально-политическое устройство, господство частной собственности капиталистов, монополистов и милитаристов, которые заинтересованы в нагнетании вражды и страха в отношениях между государствами, чтобы на этом обогащаться.

Если мы начнем соревноваться, а нет предела такому соревнованию, то, конечно, истощим себя и без войны, не сможем повышать жизненный уровень людей, хотя это необходимо, и мы имеем к тому возможности.

Не нужно ставить задачу обязательно перещеголять США. Америка богата, и Америка имеет большие, чем мы, возможности. Если мы ввяжемся в такое соревнование, то создадим благоприятные условия для людей агрессивного толка в Соединенных Штатах, которые, опираясь на свою мощь, постараются перегрузить наш бюджет. Наращивание наших вооружений одновременно послужит питательной средой для агрессивных сил в их борьбе против стран социализма. Не надо бояться, если у нас меньше каких-то средств. Надо, чтобы их было достаточно для уничтожения противника в случае, если будет развязана война.

Я считаю, что еще в мою бытность в руководстве мы уже обладали количеством ядерных средств, которых вполне достаточно для разрушения главных городов Соединенных Штатов, я уже не говорю о наших европейских потенциальных противниках.

Нужна разумность, и еще раз разумность, твердость в проявлении разумности, с тем чтобы не позволить противнику без войны выматывать из страны народные средства. Мы должны использовать их на благо народа. Нельзя все время держать страны в страхе и истощать их расходами на вооружения, на средства, которые не являются средствами потребления. Народ живет и трудится для того, чтобы жить и жить лучше. Всегда так было.

Сейчас мы еще имеем две системы: социалистическую и капиталистическую, имеем непримиримые антагонистические силы. Они не примирятся, пока не победит во всем мире единая социалистическая система. В исторических условиях, в которых мы живем, нужно проявить разум в экономии и расходовании средств, выделять их главным образом на производство средств потребления всех видов. Я не беру только штаны, картошку и колбасу. Средства потребления и непосредственно поддерживают организм человека, и удовлетворяют его духовные потребности. Это школы, научно-исследовательские учреждения, театры – все, что необходимо для духовного обслуживания населения. Я думаю, что сейчас у нас есть такие возможности.

Сокращение армий обернется выгодой для социалистических стран, их народов и прежде всего для Советского Союза. Мы несем главное бремя на наших плечах, поэтому, как ни странно, самый богатый среди социалистических стран Советский Союз потребляет меньше многих стран социалистического лагеря, которым он оказывает помощь. Я имею в виду и потребление жиров, и потребление мяса, и потребление других продуктов, не говоря уже об одежде.

Когда происходит распределение средств среди видов Вооруженных Сил, то каждый командующий находит достаточно, казалось бы, разумных аргументов для того, чтобы обосновать свои запросы. К сожалению, очень часто они исходят не из возможностей страны и обеспечении жизненного уровня народа, а просто стремятся получить как можно больше. Чем больше средств, чем больше у него в подчинении вооруженных сил, тем он чувствует себя лучше, а страна от чрезмерной перегрузки бюджета непроизводственными расходами живет беднее. Нужно признать, что люди, которые занимают видное положение в армии, живут, конечно, лучше не только «среднего» человека в Советском Союзе, но лучше многих. Это тоже надо иметь в виду. Им не хватает разумности, умения анализировать, прикинуть, как он живет и как живут другие.

Став пенсионером, я больше общаюсь с простыми людьми. Как-то ко мне подошли отдыхающие из близлежащего дома отдыха. Мы разговорились. «Сколько Вы заплатили за путевку?» – спросил я одну из женщин. «Шесть рублей». – «Так мало?». – «Остальное доплатил профсоюз». – «А сколько Вы зарабатываете?». – «60 рублей в месяц». Ну и ну, всего 60 при наших-то условиях и ценах! Просто гроши! К чему приводить здесь публикуемый нашей статистикой так называемый средний заработок трудящегося? Арифметическая манипуляция ловко затушевывает подлинную картину. Масса людей живет ниже среднего уровня, нуждается и бедствует. И это тогда, когда уже прошли 50 с лишним лет после Октябрьской революции.

Мне скажут: «Да ведь так и при тебе было». Да и при мне. Но при Ленине-то было еще хуже. Однако сколько можно ждать? При Ленине имелись одни возможности, в середине XX столетия – другие, сейчас – третьи. С каждым годом потенциал нашей экономики увеличивается. Появились условия, позволяющие семимильными шагами улучшать жизненный уровень народа. А что он видит? Вот эта женщина получает 60 рублей. Она еще молодая и могла бы иметь семью. И представьте, если у нее трое или четверо детишек. Какие тяжелые условия жизни у таких людей! У нас есть возможности улучшить жизнь людей. На XXII съезде я высказал свое понимание, считал, что надо взять на плечи государства содержание молодого поколения, детишек: бесплатные завтраки, обеды, одежда и обувь. Это было бы очень большим подспорьем, выравняло бы материальное положение людей и создало бы более демократические условия нашей жизни. Если в школе дети покупают себе бутерброд, и один берет черный хлеб, другой – белый, а третий – с икрой или с маслом, то о каком социализме и коммунизме мы можем говорить. Если бы они получили хороший, разумно обоснованный, питательный завтрак, без роскоши, но и без нищенства, то это соответствовало бы социалистическому характеру нашего общества. Сейчас ребенок питается и одевается исходя из того, сколько папа зарабатывает, сколько мама зарабатывает. Вот это вопрос вопросов, из-за которого рабочий класс, крестьянство, трудовая интеллигенция пошли за Лениным, совершили революцию. Некоторые скажут, я мыслю слишком упрощенно. Да, именно за кусок хлеба боролись революционные слои рабочего класса России, наиболее малообеспеченные в царское время.

После смерти Сталина я придерживался взгляда, что надо несколько придержать верхние пики и подтянуть нижние категории по заработной плате. Сейчас имеется куда больше возможностей, чем в те времена, когда мы остались в руководстве без Сталина. Мы кое-что сделали. Мало сделали, но и возможностей было мало. Слишком напряженными были отношения между нами и капиталистическими странами. Не исключалось, что империалисты могут напасть на нас, следовало срочно изыскивать средства для повышения боеспособности нашей армии. Сейчас совершенно другое положение. Имеется возможность в конце концов поднять низкие категории до уровня, когда они будут обеспечены так, как следует.

А вот другая пара из того же дома отдыха: муж и жена – молодые люди, но имеют двоих детей. Одному, как сказали, 13 лет, другому – 11 лет.

– Сколько вы получаете, и что вы делаете? – спросил я.

Женщина говорит:

– Я фельдшер, получаю 70 рублей и 10 еще за какие-то работы, всего 80 рублей. Мало.

– А вы, – говорю, – сколько получаете?

Муж представился кандидатом наук.

– Я, – говорит, – получаю 130 рублей.

Ну, конечно, 130 рублей для инженера, кандидата технических наук – не густо, тем более сейчас, когда многие категории рабочих получают или столько же, или даже больше.

Вообще у нас с заработной платой вопрос запутан. И сейчас тоже. А это вопрос вопросов. Чтобы добиться монолитности нашего общества и укреплять эту монолитность, проблема дележки благ, создаваемых обществом, решающая. Я всегда был против уравниловки, но должно быть разумное распределение благ с тем, чтобы не допускать уравниловки, но и не подвергать дискриминации некоторые категории работающих в нашем советском государстве.

Сейчас прошло более 50 лет, и еще ни одна развитая промышленная капиталистическая держава не пришла к победе социализма. Следовательно, капитализм откупается от революционного натиска, ослабляет его. Это факт, исторический факт. Другое дело, насколько долго им еще удастся откупаться. Чем быстрее мы будем наращивать потенциал материальных средств, направляемых на удовлетворение непосредственных нужд живущего и работающего, чем больше и лучше он будет обеспечиваться питанием и другими средствами потребления, тем привлекательнее станет страна социализма.

Когда я был в Югославии, беседовал с товарищем Тито:

– От вас многие едут на заработки в Западную Германию? – спросил я.

– Да, едут. Говорят: я – за социализм, но поеду в ФРГ, год там поработаю и куплю машину, а здесь это невозможно, – ответил он.

Да, действительно оттуда приезжают на машинах. К сожалению, мы себе этого еще позволить не можем. Надо иметь в виду, что с каждым годом наши объяснения будут все менее обоснованными и все меньшее количество ушей будет прислушиваться к этим объяснениям. Больше будут нас ругать. Поэтому сейчас надо искать способы более разумного расходования средств. Высвободившиеся от сокращения военных расходов ресурсы можно было бы повернуть на удовлетворение непосредственных потребностей широких слоев народа, прежде всего низкооплачиваемых людей, потому что тем, у кого высокая зарплата, как говорится, дай Бог им здоровья, им и так хорошо.

В условиях существования двух систем очень многое зависит от разумного ведения хозяйства. При разумной военной политике мы можем в одностороннем порядке добиться преимущества. Как? Если, имея достаточное количество средств истребления для сдерживания своих противников, мы резко сократим военные расходы, а противник не откликнется. Он будет по-прежнему раздувать свой военный бюджет, неразумно расходовать средства, чем снизит свой потенциал, снизит жизненный уровень своего народа. Тем самым он даст возможность коммунистическим и иным прогрессивным силам более решительно выступать против реакционных сил монополистического капитала.

Вот, собственно, какова моя точка зрения в этом вопросе. Я думаю, она разумная. Правда, я не могу повлиять на происходящие в стране события. Я уже свое прожил, и мне теперь только остается делиться своим опытом, если найдутся уши, которые захотят слушать мои соображения. Рассчитывать на какие-то активные действия, конечно, поздно, мое время прошло. На этом я кончаю[1006].

22 декабря 1959 г. был созван пленум ЦК, посвященный развитию сельского хозяйства, в последний день, 26 декабря, рассмотрели ряд дополнительных вопросов, в том числе и записку Н.С. Хрущева. Первый секретарь выступил с сообщением, на основании которого была принята резолюция, частично одобряющая инициативу первого секретаря.

15 января 1960 г. на заседании сессии Верховного Совета СССР был принят закон «О новом значительном сокращении Вооруженных Сил СССР», на основании которого предполагалось произвести сокращение на 1,2 млн человек (в результате чего численность Вооруженных Сил должна была составить 2 млн 423 тыс. человек) и, соответственно, уменьшить расходы на военные нужды.

В целом начинаниям главы партии не удалось полностью претвориться в жизнь: главная идея Н.С. Хрущева о территориальной армии поддержки у профессиональных военных, естественно, не получила, а сокращение Вооруженных Сил вызвало еще большее недовольство военных. В результате в 1960 г. отправили в отставку начальника Генерального штаба В.Д. Соколовского и Главнокомандующего Объединенными Вооруженными Силами стран Варшавского договора И.С. Конева, а концепцию милиционного построения Вооруженных Сил решили проработать дополнительно. Кроме того, в 1961 г. из-за сложной международной обстановки вокруг Берлина и Кубы временно сокращение армии приостановили. После отставки Н.С. Хрущева события повернулись вспять, вместо сокращения началось быстрое и бездумное наращивание Вооруженных Сил и военных расходов. Все закончилось крахом, как Н.С. Хрущев и предупреждал, но от этого не легче.

Документ находится среди материалов декабрьского (1959 г.) Пленума ЦК КПСС, находящихся в фондах Центра хранения современной документации (ЦХСД). С января 1999 г. ЦХСД (Центр хранения современной документации) переименован в Российский архив новейшей истории (РАНИ).

Ниже приведен текст записки.

Записка Н.С. Хрущева о военной реформе

ЧЛЕНАМ ПРЕЗИДИУМА ЦК КПСС И КАНДИДАТАМ В ЧЛЕНЫ ПРЕЗИДИУМА ЦК КПСС

8 декабря 1959 г.

Хотел бы высказать некоторые соображения о дальнейших наших шагах по борьбе за ослабление международной напряженности и решении вопроса о сокращении вооружения и о разоружении.

Советский Союз сейчас на международной арене завоевал хорошие позиции. Поездка в Соединенные Штаты Америки[1007], наше предложение в Организации Объединенных Наций по всеобщему разоружению[1008] встречены во всем мире хорошо и даже реакционными кругами различных стран не может быть просто отвергнуто и оставлено без внимания. Даже те, которые не хотят пойти на смягчение напряженности и тем более на разоружение, но и они в силу такого настроения широких кругов населения и желания разрядки и сокращения вооружений не выступают открыто, видимо, будут под видом затяжки во времени искать аргументы с тем, чтобы отказаться от этого с тем, чтобы или затянуть, или сорвать решение по нашим предложениям.

Я думаю, что нам следовало бы сейчас использовать эту конъюнктуру, которую мы создали в нашу пользу, с тем, чтобы самим не довольствоваться завоеванием, которого мы достигли, хорошего признания и крепкого международного положения, и нашей ведущей роли, инициативы, которые мы уже неизменно сохраняем за собой несколько лет.

Мне думается, что следовало бы сейчас пойти на дальнейшее сокращение вооружений в нашей стране, даже без условий о взаимности со стороны других государств, и на значительное сокращение личного состава вооруженных сил. Я считаю, что можно было бы сократить, может быть, на миллион, на полтора миллиона человек, – но это надо еще посоветоваться, изучить с Министерством обороны. Думаю, что такое значительное сокращение не подорвало бы нашей обороноспособности. Но выйти с таким решением и проведением его – это имело бы очень большое положительное влияние на международную обстановку, и наш престиж невероятно вырос бы в глазах всех народов. Это было бы неотразимым ударом по врагам мира и по поджигателям и сторонникам «холодной войны».

Почему я считаю сейчас это возможным и неопасным? Мое такое мнение основывается на том, что, во-первых, мы сейчас достигли хорошего положения в развитии экономики Советского Союза; во-вторых, мы имеем прекрасное положение с ракетостроением; мы, собственно говоря, сейчас имеем ассортимент ракет для решения любой военной проблемы как дальнего, так и ближнего боя, как «земля – земля», «воздух – земля», «воздух – воздух», атомные подводные лодки и прочее, и по мощности взрыва также мы имеем хороший ассортимент. Кроме того, мы наладили хорошее серийное производство этих ракет. Не буду в записке перечислять всех этих ракет – те, к кому это относится, знают, а когда будем обсуждать, повторим, поэтому я в записке не перечисляю, я могу изложить более конкретно, когда будем обсуждать[1009].

Мы сейчас имеем широкий ассортимент и в таком количестве, которое может буквально потрясти весь мир. Спрашивается, что же мы будем иметь такое страшное вооружение – атомное, ракетное оружие и будем иметь такую большую армию, которую мы имеем? Это неразумно. Мы же исходим из того, что не хотим войны и сами не готовимся к нападению, а мы готовимся к обороне. Если исходить из этого, а мы исходим из этого, чтобы наша армия могла защитить страну, отразить врагов, которые попытаются напасть на нашу родину или на наших союзников, когда мы имеем такое сильное оружие, как ракеты. Ведь они собственно и служат этой цели. Как же может какая-нибудь страна или группа стран в Европе напасть на нас, если эти страны мы можем буквально стереть с лица земли нашим атомным и водородным оружием благодаря доставке наших ракет в любую точку земного шара?

Следовательно, если нам сейчас не предпринять шагов в направлении сокращения вооруженных сил, а перенести все это, как это уже сделано, на решение Комитета десяти[1010], имея хорошие и активные позиции с нашей стороны, это значило бы свести их, наши возможности, к понижению. Ведь сейчас наши предложения передадут в лабиринты комиссии, будет много разговоров, речей и словословий, будет упражнение в словословии и тем самым будет как-то понижаться наша инициатива в этом вопросе.

Если мы сейчас примем, например, решение о сокращении наших вооруженных сил на миллион или на полтора миллиона человек и выставим соответствующие аргументы, то это будет значительным шагом вперед. Я считаю, что вполне назрели условия, чтобы сказать нам об этом. Да мы об этом уже говорили: и в моем докладе, который был сделан[1011], и в других наших заявлениях[1012]. Мы уже не раз говорили, что наши идеологические споры с капиталистическим миром будут решаться не путем войны, а путем экономического соревнования. Следовательно, своими предложениями и мероприятиями по дальнейшему сокращению наших вооруженных сил мы еще больше прижали бы своих противников – империалистические страны. Некоторые товарищи могут возразить, что мы, мол, сократим вооружение, а противник не сократит. Но это еще вопрос – разумно ли он это сделает? Если мы сократим и скажем, почему мы сокращаем (потому, что наше водородное и ракетное оружие обеспечивает нам держать боеспособность на должном уровне, потому что мы не хотим войны, поэтому мы армию хотим сократить, потому что наступать мы не собираемся, завоевывать, Советский Союз никогда не имел такой цели, не имели и социалистические страны) – зачем нам тогда держать такую огромную армию? Держать такую большую армию значит понижать наш экономический потенциал. Мы имеем возможность сократить ее. И если наши противники не последуют нашему примеру, это не рассматривать как то, что нам будет нанесен ущерб. Наоборот, страны, которые теперь будут содержать большие армии, при том положении, которое сейчас создалось в социалистических странах (их экономический потенциал и главное – наличие у нас мощного термоядерного и ракетного оружия), эти армии будут как бы сосать бюджеты, истощать экономику стран, будут в какой-то степени, если рассматривать в свете борьбы коммунизма с капитализмом, нашим «союзником», потому что они будут пожирать бюджет, понижать экономическое развитие этих стран, будут содействовать росту преимуществ нашей системы.

Я много думал по этому вопросу и решился до приезда в Москву[1013] послать такую записку, чтобы члены Президиума ЦК и кандидаты в члены Президиума ознакомились с ней, а потом, когда я приеду, обсудить ее. И если товарищи со мной согласны, тогда можно было бы принять и необходимые предложения. Считаю, можно сделать так: созвать сессию Верховного Совета. К примеру, сессию можно было бы созвать или в конце января или феврале месяцах (выбрать время, но не затягивать), до начала работы Комиссии десяти, которая будет созвана в феврале для рассмотрения наших предложений. Так до начала работы этой комиссии и созвать сессию Верховного Совета, утвердить докладчика, доложить Верховному Совету, аргументировать это и принять решение, принять обращение, в котором сказать, что независимо от того, как будут реагировать другие страны на наше обращение и на наше решение, последуют ли они нашему примеру или не последуют, независимо от этого мы будем руководствоваться решением Верховного Совета.

Я уверен, что это было бы очень сильным, потрясающим шагом. И кроме того, этот шаг ни в коей степени не наносит ущерба нашей обороне, но дает нам большие политические, моральные и экономические выгоды. Поэтому, если сейчас не использовать этого, то, говоря языком экономиста, это означало бы не использовать в полную мощь накопленные капиталы нашей социалистической политикой и нашей социалистической экономикой. Потому что наша экономика процветает, развивается. Наука наша настолько прогрессирует, что она обеспечила преимущества по созданию средств обороны для нашей страны. И это не только как открытия науки, но мы умело использовали научные открытия в практических целях.

Думаю, что сейчас было бы неразумным иметь атомные и водородные бомбы, ракеты и в то же время держать большую армию.

Кроме того, надо иметь в виду, что когда мы имеем такое сильнейшее современное оружие, которое пока неотразимо, и держим самую большую в мире армию, то это действительно пугает наших противников и даже честных людей из них, которые, может быть, хотели бы пойти на честное разоружение, но боятся, что, возможно, это у нас тактический ход. Они рассуждают так: Советский Союз вносит предложения о новом сокращении вооруженных сил, но сам не идет на это сокращение внутри своей страны. Это может пугать некоторых честных из них, которые хотят разоружения, а реакционные силы, которые не хотят ослабления международной напряженности, агрессивные, милитаристические силы, те, конечно, используют это в своих целях.

Если же мы осуществим дальнейшее сокращение наших вооруженных сил, то этот наш шаг укрепил бы те силы в буржуазных странах, те либеральные буржуазные, капиталистические круги, которые хотят улучшить международное положение, существовать на принципах мирного существования: это укрепило бы и ослабляло бы аргументы агрессивных, милитаристических кругов, которые используют нашу мощь и запугивают другие страны.

Как это сделать и детали – это уже нужно обменяться мнениями, дадим указания министру обороны, Генштабу с тем, чтобы они конкретно подготовили.

Такое разоружение, такое сокращение (значительное) надо было бы растянуть на год – полтора – два. Таким образом за это время мы приняли бы решение, начали бы постепенно сокращать армию, потому что, сократив такое количество людей из армии, их надо устроить, офицеров, военных чиновников (солдат легко устроить) с тем, чтобы они были соответственно обеспечены и устроены. А потом мы видели бы, куда будет идти стрелка, потому что не сразу мы сокращаем: это был бы год – полтора – два (но не больше двух лет). Это было бы логично. Если мы на сессии Генеральной Ассамблеи внесли предложение о всеобщем и полном разоружении за четыре года, то частичное сокращение мы в одностороннем порядке проводим за срок в два года или менее. Это тоже было бы логично и убедительно. И потом не опасно.

Внося на рассмотрение Президиума эти свои предложения, которые я тщательно обдумывал, думаю, что мы их хорошенько обсудим на Президиуме, взвесив все доводы «за» и «против». Может быть, я не все предвижу. Но мне кажется, что эти мои предложения, если мы их осуществим, не только не нанесут ущерба нашей стране и не подвергнут опасности ее обороноспособность перед враждебными силами, но будут содействовать еще большему укреплению нашего международного положения и усилению нашей страны.

У меня есть некоторые детали в этих предложениях, я их не излагаю в записке. Когда будем обсуждать, то я более подробно выскажу свои соображения, чем в этой записке. Например, сокращая вооруженные силы в какое-то время, в какой-то степени, может быть, следует перейти на территориальную систему (милицейские силы). То есть будут созданы полки и дивизии по территориальному принципу (с привлечением граждан служить в них без отрыва от производства). Конечно, для таких полков, соединений надо иметь соответствующие кадровые офицерские силы, оружие где-то на складах иметь. Нам надо иметь транспортную авиацию, потому что в случае возникновения необходимости надо быстро перебросить части из одного места в другое. К примеру, если надо направить, перебросить несколько дивизий в Германию, то это мы должны сделать буквально за несколько дней. Оружие для таких территориальных подразделений должно находиться в соответствующем разумном ассортименте поблизости тех мест, где будут находиться эти сформированные подразделения. И дивизии сразу, к примеру, московская, ленинградская, киевская, харьковская, сразу по сигналу собираются на сборный пункт, садятся в самолеты и отправляются.

И другие соображения, которые надо учесть с тем, чтобы безопасность нашей страны не только не снизилась, а наращивалась, бремя содержания армии уменьшилось бы, а политическое положение как внутри страны, так и вне крепло, потому что мы высвободили бы средства, которые поглощают содержание огромной армии и вооружение. И мы бы еще больше завоевали хорошее положение на международной арене в борьбе за мир, еще больше вырос бы престиж нашей страны. И все это в сумме содействовало бы нашим марксистско-ленинским идеям, нашему учению, нашей борьбе за мир, потому что не только рабочие, но и крестьяне, мелкобуржуазные элементы с каждым годом все больше симпатизировали бы нам, их симпатии усиливались бы. Они бы перешли сначала от страха на нейтральные позиции, а потом перешли бы к симпатиям к нашей стране. Это, я считаю, вполне законно, и этого мы должны добиться.

Когда я говорю, что, может быть, следует иметь не только кадровую армию, но и частично территориальную, милицейские силы, этим, собственно, мы в какой-то степени повторяем то, что Ленин сделал после Октябрьской революции[1014], но в других условиях и несколько в другом плане, потому что тогда у нас не было выхода, у нас не было армии, а теперь мы имеем и материальные средства, и вооружение, имеем армию. И мы без армии сейчас остаться не можем и не хотим. Но эту армию надо сделать такой, чтобы она была разумной, чтобы она была без излишеств, была бы боеспособна и отвечала требованиям обеспечения безопасности страны.

Необходимо, конечно, будет пересмотреть и систему высших учебных заведений: их профиль, количество. Может быть, если мы перейдем на новую систему, следует организовать и такие военные учебные заведения, в которых вести подготовку офицерских кадров без отрыва от производства. Это тоже имеет большое значение.

Все эти мероприятия, безусловно, облегчат бюджет страны. У нас есть большие возможности для осуществления высказанных мною предложений об одностороннем сокращении наших вооруженных сил.

Еще два слова о военных учебных заведениях. Когда мы создавали наши многочисленные военные учебные заведения, у нас в стране не было достаточного количества подготовленных людей. Теперь у нас получает образование вся молодежь, поэтому в военные учебные заведения, которые будут вести работу, подготовку кадров без отрыва от производства, мы можем набрать нужное количество людей и из них готовить офицерские кадры для всех родов войск. Это будут такие командиры, которые будут еще теснее связаны с народом, избавлены от так называемой кастовости, которая рождается в результате лучшего материального обеспечения учащихся военных учебных заведений. С другой стороны, это было бы разумно, и дешевле стоило бы содержание.

Вот какие вопросы считал бы необходимым вынести на рассмотрение Президиума ЦК.

ЦХСД – РАНИ (ф. 2, оп. 1, д. 416, лл. 3—11. Машинописная).

Постановление Президиума ЦК КПСС «О дальнейших шагах по борьбеза ослабление международной напряженности»

14 декабря 1954 г.

№ П 253/П Строго секретно

1. Одобрить изложенные в записке т. Хрущева Н.С. в Президиум ЦК предложения о проведении Советским Союзом в одностороннем порядке мероприятий, направленных на ослабление международной напряженности.

Вопрос о проведении в одностороннем порядке мероприятий, направленных на ослабление международной напряженности, внести на рассмотрение сессии Верховного Совета СССР.

2. Поручить Министерству обороны (т. Малиновскому) с учетом состоявшегося обмена мнениями на заседании Президиума ЦК внести конкретные предложения по данному вопросу на рассмотрение ЦК КПСС.

3. Созвать 18 декабря с.г. в ЦК КПСС совещание командующих, начальников штабов и членов военных советов военных округов для обсуждения практических мер по армии, связанных с предложениями, изложенными т. Хрущевым Н.С. в записке в Президиум ЦК.

Секретарь ЦК

РАНИ, ф. 2, оп. 1, д. 416, л. 1. Выписка из протокола № 253 заседания Президиума ЦК КПСС. Экземпляр Н.С. Хрущева.

В левом нижнем углу напечатано: «4-ак». Вверху листа сделана надпись карандашом: «34, 46, 7»; далее на обороте внизу страницы: «Основное см. дело: гр. 34 «О сокращении армии и флота».

Часть VII. Заботы о безопасности страны: ученые и конструкторы

А. Сахаров и ядерное оружие[1015]

Рассказав о некоторых аспектах военного строительства в сталинское и послесталинское время, я не исчерпал этой темы. Сейчас хочу продиктовать воспоминания о том, как Сахаров[1016] создал водородную бомбу. Талантливый человек, еще очень молодой по возрасту для такого большого дела, он весьма рано проявил свои способности и глубину мышления. Тогда идея водородной бомбы была новой. Таких бомб не имели ни американцы, ни англичане. А Сахаров сделал водородную бомбу[1017].

Правительство СССР приняло все меры, чтобы оказать содействие работе Сахарова и подготовить промышленность к реализации его идеи, которую воплотили в жизнь советские инженеры, техники и рабочие в начале 50-х годов.

К тому времени мы уже начали работать над договором с США и их союзниками о прекращении гонки вооружений, предложили также прекратить испытания ядерного оружия, чтобы перестать заражать атмосферу, но не получили ответа. Тогда мы решили в одностороннем порядке объявить о прекращении испытаний ядерного оружия и призвали другие страны последовать нашему примеру, сделав полезное дело для всего человечества. Ведь атмосфера– это не национальное и не государственное богатство, а общечеловеческое.

Итак, мы прекратили испытания. Но американцы продолжали взрывать, совершенствуя и накапливая атомное и ядерное оружие. Тем временем наши ученые работали над совершенствованием зарядов и достигли больших результатов, добившись увеличения мощности взрыва при меньшем весе заряда. Без экспериментальных взрывов, не проверив заряды на практике, мы не могли переходить к новой конструкции боевого оружия. Отказавшись в одностороннем порядке от испытаний такого оружия, надеялись, что мировая общественность поддержит нас и окажет давление на свои правительства, которые проводили испытания и отравляли атмосферу. Но Правительство США осталось глухим к общественному мнению.

Перед нами встал вопрос: продолжать ли стоять на позициях отказа от испытаний? Не обретя встречной поддержки, мы тем самым обрекали себя на отставание от стран, которые совершенствовали ядерное вооружение, и вынуждены были заявить: если наша идея не будет поддержана странами, которые занимаются созданием и накоплением ядерного оружия, и если они станут продолжать экспериментальные взрывы, то мы тоже вновь приступим к испытаниям.

Наши военные и ученые, работавшие в сфере обороны, оказывали на правительство нажим, говоря, что надо, чтобы двигаться вперед, провести испытания уже созданных конструкций атомных и водородных бомб. И мы объявили, что проведем такие испытания. Примерно за день до этого ко мне обратился академик Сахаров. Я с ним уже был знаком, и он на меня производил очень хорошее впечатление. Да и не только на меня. Как говорится, сверкал драгоценным камнем среди всех ученых. Сахаров обратился ко мне как к Председателю Совета Министров СССР с просьбой отказаться от испытания водородной бомбы: «Я, зная, какой тяжкий вред человечеству причиняют такие испытания, не могу согласиться с их продолжением. На основе именно моих научных изысканий создали термоядерную бомбу, но я как ученый теперь выступаю против ее испытания». Он долго меня уговаривал. Несомненно, им руководили чисто человеческие, очень хорошие побуждения. Ученый, преданный науке и добрым идеям мира, он не стремился ни к какому уничтожению людей и не хотел заражать атмосферу.

Я ему ответил: «Товарищ Сахаров, в силу своего политического и государственного положения я не имею права отказаться сейчас от таких испытаний. Это ведь не мое личное желание, тут осуществляется решение всего руководства СССР. Вы знаете, что мы попытались отказаться от испытаний и обратились с призывом к нашим вероятным противникам, которые накапливают ядерное оружие. Но они нас не послушали. Вам отлично известно, что они проводят испытания». Поскольку он продолжал настаивать, я, желая остаться честным перед Сахаровым, сказал ему: «При всем моем сочувствии к Вашим взглядам и к Вашей просьбе, я как лицо, отвечающее за состояние обороны страны, не имею права отказаться от испытаний. Это стало бы преступлением перед государством и народом. Вы же знаете, какие страдания принесла Советскому Союзу Вторая мировая война. Нельзя еще раз подвергаться риску, отказавшись от создания современного оружия, когда наши вероятные противники ведут неудержимую гонку новых средств истребления людей. Поймите меня правильно, прошу Вас. Согласиться с Вами – значит обречь нашу страну на возможную гибель. Мы окажемся слабее США и их союзников». Я не убедил его своими аргументами, хотя и он меня не убедил. Мы обсудили просьбу Сахарова всем руководством страны и решили, что не можем согласиться с нею. Очередная бомба была испытана.

Одна из них была особенно мощной. Создавалась она из расчета в 50 миллионов тонн тротилового эквивалента, реально достигла 57 миллионов тонн. Это нечто колоссальное. Подобной мощности мы ранее не достигали. Ученые доложили: если эту бомбу изготовить в «грязном исполнении», когда она будет действовать не только взрывной волной, но и излучением, то ее мощность можно довести до 100 миллионов тонн!.. «А где же такую бомбу мы могли бы применить? Как наглядно представить себе ее взрывную силу?» – спросил я. Мне ответили: «Над Западной Германией, если бы нам навязали войну и мы были бы вынуждены в ответ применить ядерное оружие, даже заряд мощностью в 57 миллионов тонн взрывать нельзя. В той зоне господствуют такие ветры, что и осколки водородной бомбы, и зараза в атмосфере будут занесены на территорию ГДР. Пострадало бы не только ее население, но и наши Вооруженные Силы, расположенные там. Можно без особой угрозы последствий для СССР и наших союзников сбросить такую бомбу на Англию, Испанию, Францию и, конечно, на США».

Вот что я услышал о новом ужасном оружии. Но оно позволяло нам оказывать моральное воздействие на тех, кто вел подготовку войны против СССР. А главная опасность исходила от США.

Сотрудничество в космосе

В иностранной печати и при встречах со мной на пресс-конференциях журналисты разных стран часто поднимали вопрос: мог бы Советский Союз предпринять какие-то совместные с США усилия для полета на Луну и вообще в освоении космоса? Мне эта идея нравилась. В 60-е годы мы потрясли мир запусками на орбиту и к Луне космических аппаратов, запуском людей в космос. Гагарин первым проложил дорогу. За Гагариным последовали другие. Мы в те времена опережали США. Не случайно тогда нам подбрасывали мысль об объединении космических усилий и о том, чтобы СССР поделился опытом строительства ракет и их двигателей. Я здесь не говорю об официальных обращениях правительственных органов иных стран, но порой журналисты выполняют задания своих правительств и вносят идею, за которую их правительства якобы не отвечают, однако они взвешивают, оценивают, как принимается эта идея другой стороной.

А были ли какие-нибудь конкретные предложения о сотрудничестве между Советским Союзом и Соединенными Штатами по освоению космоса, о совместных полетах на Луну? Прямых переговоров по этому поводу не велось, но какие-то обращения в конце моей деятельности проскальзывали. Официальные органы Соединенных Штатов Америки, в том числе президент Кеннеди, высказывались о желании сотрудничать с нами в этой области, но имелись ли какие-то официальные предложения с их стороны, не помню. С нашей стороны не было, я помню точно.

Здесь можно выделить два периода. Первый – наша встреча с президентом Кеннеди в Вене в июне 1961 года. Тогда Кеннеди предложил объединить наши усилия в освоении космоса. Я отказался.

Выскажу соображения, которыми тогда руководствовалось Правительство Советского Союза, отказываясь сотрудничать в этой области, Америка отставала от нас, а мы успешно осваивали космос, и наши ракеты уже завоевали признание и восхищение. Американцы ревниво относились к нашим успехам и критиковали свое правительство. Возможно, Америка тогда стояла за сотрудничество. Сотрудничество было бы, безусловно, выгодно для Америки и для Советского Союза, но в тот период мы не могли принять его. Почему?

Потому, что мы были слабее США в ядерном оружии. Они создали военные базы вокруг границ нашего государства. У них имелись самолеты – носители ядерного оружия. Они могли поражать всю территорию Советского Союза, все жизненные экономические и административные центры. Мы же имели незначительное количество еще несовершенных ракет. Они не представляли угрозы для территории Соединенных Штатов Америки. У нас, собственно, была только ракета Р-7, «Семерка» конструкции покойного Сергея Павловича Королева. Наш первенец. Мы восторгались успехами науки и промышленности. Королева мы боготворили, и он этого заслуживал. Если бы мы пошли на сотрудничество, то должны были бы раскрыть конструкцию ракеты Королева и ее двигателей. Автором двигателя был Глушко, тоже очень уважаемый и крупный ученый, талантливый инженер. Ракеты делал Королев, а двигатели делал Глушко, его друг. Потом они разошлись. Я очень сожалел об этом, делал все для их примирения, но моих усилий оказалось недостаточно. Все-таки они продолжали работать вместе, правительство их обязало. Этого требовали интересы государства.

Следовательно, если бы мы начали сотрудничество, то обнаружилось бы, в чем наша сила, а в чем наша слабость. Слабость в том, что у нас не было достаточного количества ракет для обороны и нападения, «Семерка» для этих целей не годилась. Другие ракеты у нас появились на более позднем этапе, но и тогда требовалось время, чтобы их изготовить в достаточном количестве и освоить.

B то время американцы были особенно заинтересованы в сотрудничестве, так как у них не было такого мощного двигателя, как у нас. Они хотели заполучить его, раскрыть секрет его устройства. Америка – страна с высоким потенциалом в промышленности и науке. Поэтому особых трудностей скопировать или же на его основе ускоренными темпами создать свой двигатель, свою ракету для них не составило бы. Это угрожало нашей безопасности. Поэтому мы тогда не пошли на сотрудничество. Я считал и сейчас считаю принятое решение правильным. После, когда мы к середине 60-х годов твердо встали на ноги и обеспечили безопасность для своей страны, а этого мы добились созданием ракет с ядерными зарядами, наступил второй этап.

На этом этапе мы смогли бы сотрудничать. Это было бы и в интересах Америки, и в интересах Советского Союза. Космос пока недоступен другим странам. Опередить в этой области, и это опережение сохранить навечно – невозможно. Тогда мы господствовали в освоении космоса. Каждая страна, обладающая соответствующим экономическим потенциалом, имеет возможность не сегодня-завтра создать ракеты и запускать их так, как сейчас запускаем мы.

Ну а двигатель? А что двигатель! Я понимал, что это временное явление. Всегда находиться впереди других немыслимо, потому что источник создания космических средств всюду один и тот же – наука и техника. А они являются по сути общими. И если на какой-то период в какой-то сфере мы опережали других, то те потом приложат усилия, выделят материальные средства, сами станут ведущими и могут опередить нас. Вот почему я полагал теперь желательной договоренность с США и прочими странами о создании международной организации по освоению космоса, чтобы все делили не только славу, а и материальные тяготы. В определенный момент следовало пойти на объединение усилий, но я уже был на пенсии. К моему сожалению, договоренности по этому вопросу так и не достигли. Мы упустили момент. Надо было еще до высадки Америкой человека на Луну договориться о сотрудничестве. Со стороны президента США Кеннеди проскальзывали какие-то высказывания, пожелания в этом направлении. Вскоре его не стало. Тогда, в 1963 году, я уже считал возможным договориться с США и другими странами об учреждении коллективной организации по освоению космоса. Выиграло бы дело. Средства распределялись бы более равномерно и не истощали бы страны. Это очень дорогое удовольствие даже для таких стран, как Соединенные Штаты Америки и Советский Союз. Запустить одну ракету стоит миллионы. Я сейчас не могу конкретно назвать сколько, не из-за секретности, а просто не знаю, но это огромные средства. Они истощают страну, поэтому было бы более разумно и целесообразно найти возможность объединить усилия нескольких государств и на международной основе продолжать освоение космоса, осуществить не только полет на Луну, но и на другие планеты[1018].

В положении пенсионера я пользуюсь сейчас лишь газетными сведениями, очень скудными, так что мне трудно разобраться в истинном положении дел в этой сфере. Однако для меня бесспорно: программу, которую утвердил президент Кеннеди, американцы уже выполнили. Он поставил перед учеными и конструкторами задачу наверстать упущенное, создав ракеты, которые позволили бы человеку полететь на Луну, и этого достигли. Их космонавты уже побывали на Луне. Но сейчас по-прежнему наша печать и телевидение убеждают, будто мы находимся впереди. Это несерьезно. Конечно, «Луна-16» и «Луна-17», которые работали недавно, осваивая лунную поверхность и информируя Землю – тоже огромное достижение наших ученых. И все же человек, побывавший на Луне, не сравнится с любым умным автоматом, который остается его творением, ибо тут полетел сам творец. Побывав там и посмотрев на все, он лучше познает новый мир, чем технические средства. Я мечтал, что на Луне первым побывает наш Иван. Не вышло, Джон опередил.

Теперь, когда Америка первой совершила полет к Луне, высадила людей и возвратила обратно, она получила национальное удовлетворение[1019]. Затем был отправлен второй корабль. После этого, конечно, разговор об объединении усилий встретит непонимание, потому что Америка продемонстрировала свои возможности, а Советский Союз ничего не смог ей противопоставить. И нашему народу, и людям других стран стало ясно, что Соединенные Штаты опередили нас.

Я точно не знаю, не могу сказать, когда был упущен момент. Может быть, такого момента и не было, может быть, реально он и не существовал. Если бы я имел возможность влиять на политику после 1964 года, то сам проявил бы инициативу и попытался договориться с Соединенными Штатами Америки на этот счет. Сейчас американцы уверены в том, что они впереди. Но эта уверенность иллюзорна: Советский Союз и другие страны могут создать такие же или даже лучшие космические корабли. В интересах человечества разумнее объединить усилия. Это способствовало бы прогрессу науки, техники и снятию напряженности между странами. Полагаю, что тут необходимо гораздо смелее идти вперед. Я думаю, что в конце концов на каком-то этапе люди придут к реальному международному сотрудничеству. Если бы мы договорились на этапе подготовки полета на Луну, то и наши средства, и средства Соединенных Штатов более равномерно распределились бы между государствами, а каждая страна имела бы моральное удовлетворение от того, что ее усилия были приложены к созданию кораблей, способных доставлять людей на Луну и обратно. К сожалению, этого не произошло.

В освоении космоса, для полета на Луну и на другие планеты можно было бы создать исследовательский институт на международной основе и еще успешнее вести освоение космоса. Желающие страны смогли вносить свою лепту (капиталы и технические средства) и работать в области освоения космоса на международной основе. Эта организация могла бы находиться под эгидой Организации Объединенных Наций, иметь какой-то межгосударственный статус.

Космос требует очень чувствительного отвлечения средств, истощает казну, поэтому надо разумно расходовать средства для удовлетворения своего честолюбия. Безусловно, имеется и какое-то оправдание тому, что мы участвуем в этом: получаем информацию, расширяем свои знания. Но это имеет большее значение для будущего, а сегодня надо кушать, сегодня надо одеваться, сегодня надо строить жилье для людей, надо заботиться об удовлетворении человеческих нужд. Поэтому, как говорится, надо протягивать ножки по одёжке. А если бы это делалось на международной основе, нам было бы легче экономически, и морально мы были бы удовлетворены. В будущем так и будет, я в этом уверен. Уверен, что страны в конце концов придут к такому соглашению.

Сегодня, кажется, 9 июля 1971 года. Попытаюсь продолжить запись воспоминаний. Я прервался, услышав о гибели трех космонавтов: Волкова, Добровольского и Пацаева[1020]. Встречался в эти дни с людьми, очень они сожалеют, разводят руками, как это могло случиться. Некоторые спрашивают меня, мое мнение. «Что я могу сказать? – приходится мне им отвечать, – я сейчас оторван от информации, позволяющей точно ориентироваться в событиях, я уж не говорю о том, чтобы узнать oб истинных причинах гибели. Думаю, что они сейчас уже должны быть известны. А публикации нет!»

Я считаю, что здесь произошли какие-то технические неполадки с кораблем во время снижения, когда он пошел на посадку. Сообщили по радио, что включили двигатели торможения, а до этого связь была хорошей и люди отвечали. После торможения связь прекратилась, а когда корабль спустили на Землю и вскрыли люк, то люди оказались мертвыми. Что могло произойти? Какая-нибудь авария, нарушившая герметичность кабины, и люди погибли? Или произошли какие-то явления более сложного биологического порядка в момент перехода из состояния невесомости в условия земного притяжения, и при этом переходе люди лишились жизни?

Прошло уже достаточно времени. Казалось бы, пора дать информацию. Сейчас уже видно, что кабина была исправна. Тогда, получается, что причина биологическая? Мне кажется, что кабина была неисправной, что катастрофа наступила в результате неисправности кабины. И в том, и в другом случае надо объяснить: успокоить людей и, я бы сказал, в какой-то степени утешить. Утешение, конечно, относительное, но все-таки, зная причины, можно утешаться тем, что не допустят повторения подобного явления в будущем. Это нужно и для мировой общественности, и для науки. Ученые должны знать, при каких обстоятельствах случилась катастрофа, учесть это на будущее, особенно те из них, кто занимается изучением космоса.

Америка тоже должна получить правдивую информацию. Если они ее не получат от нас, то они сами добудут. Я не могу судить, тем более осуждать, людей, которые ответственны за это дело. При экспериментальных научных полетах от таких явлений не гарантирован никто. Всё возможно, приходится идти на риск. Без риска нельзя двигать науку вперед. Не знаю, насколько я могу сейчас правильно судить, но мне кажется, что не надо делать упор на целесообразность освоения Луны техническими и механическими средствами, как «Луноход-16», «Луноход-17», доказывать, что это прогрессивнее, чем посылать туда человека, что это избавляет нас от непосредственного риска для человека. Если уж решили лететь на Луну, то лучше послать человека. Механическим средствам трудно изучать Луну. К примеру, возьмем исследования грунта. Механические средства пока слепы, они берут в контейнер то, что попадается. Человек – мыслящее существо, отбирает: такой-то камешек возьмет, а какой-то выбросит.

Я думаю, что рано или поздно Советскому Союзу необходимо будет послать человека на Луну и с научной точки зрения, и из престижных соображений. Если уж говорить откровенно, то полеты в космосе по орбите лучше осуществлять с помощью автоматики: спутники летают вокруг Земли, наблюдают, фиксируют и передают информацию в Центр управления. Я думаю, наша автоматика сейчас уже отработана хорошо, и можно механическими средствами выполнять эти задачи. Я не знаю, какие ведутся наблюдения: фотографирование, измерение радиации и прочее. По-моему, автоматика с этими задачами справится, а в будущем еще лучше, чем сейчас. Очень трудно судить. Может быть, и правильно, что посылают людей на орбиту, но жалко… Возможно, у меня появилось такое мнение в результате сожаления о погибших людях. Наука прокладывает путь через жертвы. Ничего не поделаешь, жертвы неизбежны, а останавливаться перед ними было бы тормозом в освоении космоса. Поэтому я принимаю это как неизбежное: человечество платит за прогресс, даже такой дорогой ценой, как человеческие жизни.

Еще о космосе. Вспоминаю, какой шум поднялся, когда в 1960 году Соединенные Штаты заслали к нам разведывательный самолет У-2, а мы сбили его. Мы возмущались, был нарушен наш суверенитет. Времена изменились, сейчас этот суверенитет не нарушается, хотя спутники Соединенных Штатов Америки описывают круги вокруг Земли, фотографируют все, что хотят. Это тоже разведчики, даже лучшие разведчики, чем У-2, но мы не протестуем. Такие же наши спутники летают над США и тоже фотографируют, тоже всё докладывают военному ведомству. Америка тоже не протестует, потому что пока нет средств борьбы с этими спутниками и нет смысла в протестах. А кроме того, это взаимная возможность, которую получает каждая сторона, пока нет договоренности относительно суверенности в космосе. Видимо, юридически ее и нельзя обосновать, а практически ее нельзя осуществить. Сейчас посылка разведывательных спутников никого не затрагивает, а если и затрагивает, то они вынуждены мириться.

О Курчатове, Келдыше, Сахарове, Туполеве, Лаврентьеве, Капице и других

Курчатову[1021] выпала роль «двигателя» в науке по созданию ядерных зарядов и атомной науки. Первое место в этом деле принадлежит ему, замечательному ученому и человеку. Незачем говорить тут о его достоинствах как ученого, он был признан во всем мире. Я хочу высказать свое мнение о нем как о человеке. Мне с ним приходилось встречаться много раз и слушать его не только по проблемам ядерной физики. Он приходил ко мне и в связи с другими делами. Зная мое расположение к нему, неоднократно его коллеги просили замолвить слово в поддержку того или иного направления в науке. Я всегда внимательно выслушивал Курчатова, относясь к нему с большим доверием, и считал, что он весьма порядочный человек. Ученые тоже порой сугубо эгоистически подходят к любой проблеме, стараясь что-то вырвать в ущерб общим интересам специально для себя. Курчатов был не таким, хотя, будучи предан своей сфере в науке, он прежде всего думал о ней и двигал ее вперед. Но содействовал и другим, когда считал вопрос принципиальным.

При распределении средств нам приходилось выбирать самое необходимое, то, что было связано с общим развитием науки и техники, культуры и экономики, и с обороной страны в первую очередь. Курчатов отличался здесь от других ученых правильным пониманием необходимости выделения средств на основное, без чего не будет неприступности СССР, прежде всего на ядерное вооружение. Уже перед самой своей смертью он пришел ко мне с новыми идеями и в конце беседы сказал: «Считал бы полезным официально утвердить меня Вашим советником по вопросам науки, то есть советником Председателя Совета Министров СССР». «Это мне нравится, – поддержал я его, – мысль заслуживает внимания. Посоветуемся, и при нашей следующей встрече я выскажу Вам наше мнение»[1022]. Увы, более нам не довелось встретиться. Спустя всего несколько дней я узнал о скоропостижной кончине этого великого ученого и замечательного человека.

Когда Курчатов предложил свои услуги в качестве советника, я понял, что мне нужен именно такой человек, которому я бы абсолютно доверял. Он идеально подходил для установления более тесных контактов правительства с ученым миром. Это оказалось бы полезным и для науки, и для обороны страны. Он помог бы руководству правильно оценивать ход событий и в нужное время выделять средства, необходимые для прогресса того или иного научного направления. Конечно, не раз заслушивал я и других ученых.

Буквально потряс меня своими достижениями в области создания водородной бомбы Сахаров. Его расчеты полностью оправдались. Как известно, впоследствии у руководства с ним произошла размолвка по вопросу испытания водородной бомбы. Эта размолвка наложила отпечаток и на Сахарова, и меня насторожила. Я уже упоминал об этом печальном эпизоде. Здесь он, в отличие от Курчатова, проявил недопонимание государственных интересов. Мы взорвали водородную бомбу не с целью подготовки к нападению на какую-то страну, а лишь для обороны. У меня с Сахаровым не было расхождения по существу вопроса, и я прошу понять мою позицию, когда я как политический деятель и один из руководителей страны обязан был использовать все имевшиеся средства для усиления оборонной мощи. Надеюсь, что если не сегодня, то когда-то товарищ Сахаров правильно поймет меня.

Других ученых и конструкторов атомного оружия не стану здесь называть, хотя невозможно, например, обойти при этом Зельдовича, Харитона и Будкера[1023]. Зельдович с коллегами трудился над технической стороной конструкции водородной бомбы. Это были люди, благодаря усилиям которых мы сравнялись с США по ядерному оружию. Американцам в некоторых случаях даже приходилось занимать как бы оборону.

А помогали ли нам тут иностранцы? В том числе тайно? В начале своих заметок я уже ответил на этот вопрос положительно. К сожалению, всех наших помощников назвать нельзя. Время еще не пришло. Упомяну лишь в этой связи об Этель и Джулиусе Розенберг, которые, находясь в США, передали нам некоторые секреты[1024]. В свое время Сталин очень тепло отзывался о них. Я конкретно сейчас не могу сказать, в чем выразилась их помощь нам, но от Сталина и Молотова[1025] (а Молотов много знал) я слышал, что Розенберги оказали очень существенную помощь в ускорении создания атомной бомбы. Когда-то придет время, станет возможным рассказать обо всем открыто, выразить свое отношение и как-то засвидетельствовать признательность этим людям. Они отдали свою жизнь, помогая пролетарскому Советскому государству создать атомную бомбу, и тем самым помогли нам противостоять империалистическому агрессивному миру и прежде всего Соединенным Штатам Америки.

Когда мы заслушивали ученых относительно космоса и ракетно-ядерного вооружения, часто с докладом выступал Келдыш[1026]. Келдыш и Курчатов в нашем понимании тогда были связаны неразрывно, как люди, работавшие над созданием ракет и ядерных зарядов к ним. Поэтому к Келдышу у нас тоже было особое уважение. Когда на одном из заседаний Совета Министров мы, пригласив туда президента Академии наук СССР Несмеянова[1027], высказали в его адрес критические замечания, в ответ он, будучи спокойным и очень деликатным человеком, предложил: «Может быть, следует вместо меня назначить на пост президента Академии наук Келдыша?» Мы его поддержали: «Обсудим, подумаем». Вскоре пришли к выводу, что, действительно, полезно было бы выдвинуть Келдыша президентом. Несмеянов подал в отставку, а Келдыша поддержали академики, избрав его своим президентом.

До меня посейчас доходят слухи, что не все ученые довольны Келдышем. Это не должно никого удивлять: трудно, занимая такой пост, угодить буквально всем. В науке вообще много индивидуального, каждый ученый – со своим характером, своим пониманием дел и своими запросами. Предположить, что все могут одинаково относиться к президенту, невозможно. Я же считаю, что выдвижение Келдыша президентом было очень удачным решением.

С большим уважением относился я к вице-президенту Академии наук СССР Лаврентьеву[1028]. Я с ним познакомился, когда он работал еще в Академии наук УССР, где тоже был вице-президентом. Этот человек нравился мне своей простотой, настойчивостью при реализации программ и научной гениальностью. Он тоже многое сделал для обороны страны, привлекаясь как консультант по ряду вопросов оборонного строительства. Кажется, именно он подал идею создания у нас кумулятивных боеприпасов, в которых концентрируется взрыв в определенном направлении. Кумулятивный снаряд оказался очень действенным средством против брони. После войны его усовершенствовали. Однажды Лаврентьев предложил мне поехать на испытания: «Я покажу Вам заряд из взрывчатки определенной формы, положу его на лист железа, мы его подорвем, и он пронзит этот лист». Все так и произошло. Лаврентьев объяснил, что этот заряд не пробивает, а прожигает броню. Огромное дело он сделал во время войны на пользу страны.

В 50-е годы я поддержал его предложение создать особое отделение Академии наук в Новосибирске. Что касается его личной простоты, то не забуду, как этот большой ученый жил в палатке и ходил в кирзовых сапогах, когда в Сибири строили академические сооружения. Но главное не в том, как человек одет и что он носит – сапоги или цилиндр, это сугубо личный момент. Трезвость ума и пробивная сила Лаврентьева – вот что подкупало меня. Хорошо помню, как убедительно он доказывал необходимость создания академического филиала в Сибири, говоря, что наша страна огромна, а существует только один главный научный центр в Москве, это нерационально и неправильно. В качестве первого шага он считал полезным создать научный городок в Новосибирске, а потом и в других местах открыть такие же научные центры. Я спросил его: «И кто из ученых туда поедет? Это же Сибирь-матушка, пока еще она пугала, и после смерти Сталина там отбывали свой срок миллионы заключенных и бывших военнопленных». «Есть, – говорит, – такие люди» и показал длинный список: «Вот они готовы уехать в Сибирь, особенно молодые. Там нужны именно молодые».

Мы поставили этот вопрос на Президиуме ЦК партии и поддержали предложение Лаврентьева, дали необходимые средства. Требовалось очень много денег, особенно строительным организациям, чтобы в короткий срок создать хотя бы основу филиала. Научное строительство – непрерывный процесс, который, как и непрерывный процесс развития самой науки, требует оснащения необходимыми лабораториями, создания условий для работы и жизни ученых. Душой нового дела стал сам Лаврентьев. Я несколько раз посещал Академгородок, когда бывал в Сибири, и смотрел на месте, как идет строительство. Лаврентьев привез туда семью и жил сначала очень скромно в типовом финском домике, это я увидел, побывав у него на обеде. Он отказался от столичных удобств, от Москвы, от всего, что дает столица человеку, и уехал в сибирскую тайгу.

Сейчас им и его детищем в Новосибирске гордится вся страна. И есть чем гордиться! Потом он предложил начать строительство такого же центра на Дальнем Востоке. Но по нашим материальным возможностям время к тому еще не подошло, и я сказал: «Пока не будем торопиться, слишком много нужд у страны, сосредоточим внимание на научном центре в Новосибирске, а когда станем богаче, обсудим, как заложить новый филиал Академии наук».

Несколько слов о Капице[1029]. Мне хотелось бы, чтобы после моей смерти осталось правильное представление о моих взглядах относительно этого крупнейшего ученого, которого у нас считали одиозной личностью. Во времена Сталина отношение к нему было нехорошее. Но и после смерти Сталина у нас продолжала проявляться сдержанность в адрес Капицы. Имелись ли основания выражать ему недоверие или прямо намекать на то, что он шпион? Никаких таких фактов не было, и я лично никогда не сомневался в его гражданской честности. Случайно я стал свидетелем того, как решался вопрос о насильственном задержании Капицы в СССР. Прежде я о нем ничего не слышал. Я находился тогда в кабинете Сталина, когда он вызвал к себе заместителя Председателя Совнаркома СССР Валерия Межлаука[1030]. Я Валерия Ивановича очень уважал и крайне сожалею, что он трагично окончил свою жизнь, будучи репрессирован Сталиным, как и многие другие неповинные люди. Когда Межлаук стал председателем Госплана СССР, я довольно часто с ним соприкасался, и он производил хорошее впечатление и как государственный деятель, отлично знающий дело, и просто как человек.

У нас в ту пору проходило какое-то совещание ученых. На него приехал Капица, который работал в Англии, но имел советское гражданство. Сталин поручил Межлауку переговорить с Капицей, и потом тот докладывал Сталину, что Капица выразил нежелание оставаться в СССР. Он доказывал, что для того, чтобы разумно использовать свои знания, необходимы соответствующие условия: оборудование, приборы и прочее, без чего ученый не может с толком трудиться, как трудился он до того с английским ученым Резерфордом[1031] и под его руководством. В Англии он все необходимые условия имел. Сталин сказал Межлауку: «Передайте Капице, что мы сделаем все, чтобы создать ему желательные условия, построим для него специальный институт, но объясните твердо, что в Англию он не вернется, мы не разрешим ему выехать туда». Межлаук так и поступил. Капица остался.

Лично от меня он был далек. Члены Политбюро и другие люди, принадлежащие к определенным ведомствам, которым было разрешено получать правительственные сводки прессы, знали, что за рубежом Капицу ценили очень высоко. Я полагал, что Сталин поступил правильно, действуя в интересах собственной страны. Ведь нам было необходимо использовать все возможности, чтобы повысить ее боеспособность и привлечь ученых к созданию средств обороны. Над какой конкретно проблемой работал тогда Капица, мне было неизвестно. При мне Межлаук доложил Сталину: «С волнением и огорчением, но Капица вроде бы согласился остаться». Тут Сталин предложил построить для него институт на Воробьевых горах. Ранее этот участок отвели под строительство Посольства США. Послом США в СССР был Буллит[1032]. Он сначала приобрел у Сталина большое доверие и выдвинул идею построить Посольство США на Воробьевых горах. Там и отвели участок. Но когда Буллит оказался не таким человеком, как нам хотелось, Сталин вознегодовал и предложил: «Давайте построим на том участке, который отводился под строительство Посольства США, институт для Капицы». Там его и возвели. Когда я приезжал в Москву, то, любя прогуляться по Воробьевым горам, видел уже готовый институт и радовался, думал: «Вот здесь наши ученые-чародеи под руководством Капицы создают что-то необыкновенное».

Над чем они работают, я не знал, да и не спрашивал. При Сталине придерживались такого порядка: если тебе не говорят, то не спрашивай, тебя это не касается. Где-то под конец Великой Отечественной войны Сталин стал выражать недовольство Капицей, гневался: дескать, он не дает того, что может, не оправдывает наших надежд. Насколько были обоснованны его претензии, я тоже не мог судить, но верил Сталину: раз он так говорит, значит, так и есть[1033]. Когда взорвались первые американские атомные бомбы, выяснилось, что мы отстали. Наши союзнические узы дали трещину, начиналась «холодная война». А когда мы взорвали свою первую атомную бомбу, поднялся истошный вой в буржуазной прессе: эту бомбу русские получили из рук Капицы, вот он такой-сякой, крупнейший ученый, живущий там, только он и мог создать ее. Сталин возмущался: «Капица-то к ней абсолютно никакого отношения не имел, вообще не занимался данным вопросом».

После смерти Сталина у меня сохранялось двойственное отношение к Капице: с одной стороны, признанный всем миром ученый, а с другой – не помог нам получить атомную бомбу раньше американцев и не стал потом участвовать в создании советской бомбы. Поэтому отношение у меня к нему было весьма сдержанное. Однажды Капица попросился ко мне на прием. Я слушал его очень внимательно, он рассказывал о важной теме, над которой хотел бы поработать, и просил оказать ему помощь, так как был отстранен от дел в его институте. Я расспрашивал о нем других ученых, включая Курчатова, и те меня особенно не обнадежили, пояснив, что данная тема не является самой острой с точки зрения государственных интересов. Мы тогда остроту научных тем измеряли лишь под углом увеличения обороноспособности страны, главными считались военные темы.

Спустя какое-то время Капица вновь попросился на прием, я его принял и сказал ему: «Почему бы Вам, товарищ Капица, не взять тему оборонного значения? Мы в этом очень нуждаемся». Он пространно объяснил мне свое отношение к военной тематике: «Я не люблю заниматься ею, я ученый, а ученые подобны артистам: любят, чтобы об их работе говорили, писали, показывали их в кино, а военная тематика секретна. Связаться с ней означает изолироваться, похоронить себя в стенах института, фамилия исчезнет из печати. Я хочу быть на виду, чтобы о моей работе знала общественность». Такие рассуждения произвели на меня впечатление не в пользу Капицы. «Мы вынуждены, – ответил я, – заниматься военной тематикой, пока существуют антагонистические государственные системы. Чтобы выстоять, нам нужно ею заниматься, иначе нас задушат и разобьют». «Нет, я не хочу заниматься военной тематикой», – не соглашался он.

Капица мне рассказал, что он сделал большое дело, разработал новый метод получения кислорода. Это очень важно для экономики страны. Это хорошо, но мы хотели большего. Мы хотели того, что высказывали в печати буржуазные ученые, чтобы нашу атомную бомбу создал академик Капица. Я не знаю: мог ли он такое сделать или не мог? Мне трудно судить, это область специалистов, ученых. Во всяком случае он не приложил руку к этому делу. Доказывал, что из пацифистских соображений не желал этим заниматься.

Если сопоставить Капицу и Сахарова: Сахаров тоже обращался с просьбой не взрывать ядерную бомбу. Но именно он дал нам водородную бомбу. Он – патриот. Его вклад в оборону огромен.

Я тогда пытался объяснить Сахарову:

– Как же обойтись без экспериментального взрыва? Оружие, которое поступает на вооружение, обязательно испытывается. Иначе нельзя быть уверенным, что в нужное время оно сработает безотказно. В этом вопросе были колебания у товарища Сахарова. У него произошло какое-то раздвоение: с одной стороны он понимал необходимость помочь стране получить самое мощное вооружение против возможных агрессоров, а с другой стороны боялся применения этого оружия. Он, видимо, боялся, что применение его свяжут с его именем. Тут могут быть разные объяснения. Я Сахарова мало знаю. Он человек тоже пацифистского направления. И я за пацифизм, если появятся условия, исключающие войны. Пока мы живем в мире, где нужно смотреть в оба. Поддаваться одностороннему пацифистскому настроению опасно. Опасно, империалисты могут «слопать».

Мне трудно было понять, как Капица, советский человек, видевший страдания нашего народа, которые принесла гитлеровская война, может так мыслить. Мы прилагали все усилия к тому, чтобы не повторилась война, все делали для подъема экономики, науки, культуры. Понятно, что без науки оборонную мощь нельзя создать. А тут крупнейший ученый с мировым именем отказывается нам помочь? На меня его слова подействовали плохо. И я решил проверить себя, при очередной встрече, спросив Лаврентьева: «Как вы оцениваете Капицу?» Лаврентьев дал ему исключительно высокую оценку. Между тем при втором разговоре со мной Капица сказал, что он хотел бы поехать за границу. И я спросил Лаврентьева: «Капица хочет поехать за границу. Как вы относитесь к этому?» «А что тут плохого? Нужно отпустить». «Вы считаете, что он честный человек?» «Абсолютно уверен, – сказал Лаврентьев. – Он чрезвычайно порядочный человек, и не только он, но и его дети. Капица – патриот, а его сын, замечательный географ, тоже патриот своей Родины»[1034]. Эти слова меня несколько успокоили, но я продолжал сомневаться. «А каково его отношение к военной тематике?» – продолжал я расспрашивать. «Он оригинал, – ответил Лаврентьев, – и действительно смотрит на военную тематику так, как сказал Вам».

Я начал склоняться к тому, чтобы разрешить Капице съездить за границу, проветриться. «Ну, хорошо, вот мы его пошлем за рубеж, а знает ли он военную тематику, над которой работают наши ученые?» – задал я Лаврентьеву следующий вопрос. «Конечно, он все знает. Академики ведь общаются между собой, обсуждают научные проблемы, читают специальную литературу, к тому же это ученый огромного масштаба, для него не существует секретов». Это меня опять насторожило. «А не может ли он где-нибудь проговориться на нежелательную тему?» «Тут мне трудно целиком говорить за него, но я считаю его хорошим ученым и большим патриотом, который никогда не станет предателем». Однако это меня не убедило: одно дело – предательство, другое – просто разболтать, тут разные вещи. Мы обменялись мнениями в Президиуме ЦК партии и решили все же воздержаться от разрешения. Ведь в начале 1950-х годов СССР находился на низком уровне создания атомных вооружений, и мы не хотели, чтобы наши противники что-либо разузнали, хотя бы косвенно или случайно. У нас не существовало полной уверенности, что в разговорах со знакомыми учеными, которых у Капицы за границей очень много, он не скажет чего-то лишнего. С сожалением, но пришлось отказать ему в разрешении на поездку.

Впоследствии, год или два тому назад, он побывал все же за границей, съездил с большим шумом в Англию и не только в Англию, получил заслуженное признание, стал почетным академиком в разных странах, и т. д. Я радуюсь за него и доволен, что наконец-то он обрел и за рубежом то, чего заслуживал. Может быть, я теперь испытываю даже некоторую ревность, что не я, когда мог, решил данный вопрос. Однако то, чего мы опасались в былые времена, перестало сейчас служить препятствием, когда мы стали признанной ядерной державой. Теперь за границу можно без боязни посылать почти любого человека, даже если мы и не были до конца уверены в нем. Какие уж сейчас секреты! За особым исключением, в сфере науки почти никаких. А мой долг как Председателя Совета Министров требовал осторожности, и я ее проявил. Но не было ли в ней «отрыжки» сталинских времен? Возможно, возможно. Ведь столько лет я проработал под руководством Сталина. Не сразу освобождаешься от моральных наслоений, даже тех, которые сам осуждаешь. Этого я не отрицаю. Необходимо время, чтобы все осознать и отрешиться от ненужного.

Как я смотрел на требование держать границу на замке и от своих людей, а не только от иностранцев, желавших посетить Советский Союз? После смерти Сталина мы, спустя несколько лет, довольно широко открыли ворота для поездок в обе стороны. Туда и сюда хлынули люди разного мышления и различных политических убеждений. Иначе и быть не может, всякий народ состоит из лиц, придерживающихся неодинаковых взглядов, с этим приходится считаться и жить с теми людьми, которые имеются. Некоторые из лиц, выезжавших из СССР, не возвращались. Выезжали театральные коллективы, и какие-то их участники тоже оставались за границей. Меня это огорчало, но особенно не волновало. Бывали случаи, что человек не возвращался, а спустя какое-то время слезно молил, чтобы ему разрешили вернуться на Родину. Случалось, что я шел даже на риск, если речь не шла о государственной тайне. Могут у нас быть просчеты? Вполне. Но при ином подходе к делу придется встать на позицию Сталина, который каждого советского человека подозревал, что тот может быть завербован, поэтому лучше просто держать всех под замком в своей стране и установить здесь за всеми агентурное наблюдение. Так возникли очень тяжелые условия для жизни людей, особенно ученых или лиц, выступающих в сфере искусства: музыки, театра, балета.

Вспоминаю времена Гражданской войны. Когда я работал в политотделе 9-й Кубанской армии, то жил временно в буржуазной семье. Ее член, женщина с острым языком, проявляла смелость в разговоре с коммунистами. Она говорила: «Вот вы пришли к власти. Да вы же все растопчете. Разве вам оценить, например, такое хрупкое искусство, как балет?» И она была права. Мы тогда в балетном искусстве абсолютно ничего не понимали. Если видели открытки с изображением балерины, то считали, что женщина снята в неприличном виде. Не раз злословили в адрес Луначарского, который много сил и энергии затрачивал на поддержание старых театров. Полагали, что это слабость, его отклонение от коммунистических норм. Конечно, мы, люди заводов, шахт и крестьянских полей, тогда оставались далеки от высокого искусства. Сейчас, если бы я встретил ту женщину, сказал бы ей: «Вы помните наш разговор в 1920 году? Ваше пророчество, что Советская власть растопчет этот вид искусства? Теперь-то видите, на какую высоту поднят в советское время балет?» Могут спросить, а почему я не допускаю такой же мерки в отношении Капицы? Потому, что оборонные проблемы – не балет. Я не имел права рисковать.

Да простит меня академик Капица, я к нему как ученому относился с очень большим уважением. Но отношение, конечно, ко всем разное. Когда мы, представители Советского государства, были приглашены Иденом в Великобританию, я предложил включить в состав делегации Курчатова. Во времена Сталина предложить послать такого человека, как Курчатов, за границу… Он буквально все знал о ракетном вооружении и особенно о ядерном вооружении. Он был душою в создании ядерного вооружения. Когда решался вопрос о поездке, я, тем не менее, предложил:

– Давайте в делегацию включим Курчатова. Это поднимет престиж нашей делегации и послужит демонстрацией нашего доверия к интеллигенции. Мы считали, что такой шаг может как-то послужить пробуждению большого доверия к нашему стремлению договориться о разоружении. Мы включаем в состав делегации такого крупного ученого, который занимается ядерной физикой и является теоретиком в этой области, и мы берем его с собой за границу. Значит, мы ему доверяем. Он там ездил один к ученым, посещал лаборатории. Одним словом, полное доверие. Полное доверие!

И я гордился тем, что Курчатов оправдал его. Мне как-то неприятно произносить это слово – «доверие», оно в какой-то степени оскорбляет память такого замечательного человека и советского патриота. Я бы сказал об академике Курчатове: великий ученый нашего советского времени.

Я мог бы привести другие примеры. Иной раз мы не разрешали людям выехать за границу не только из-за личного недоверия, а потому что в нас укоренилось недоверие к буржуазному миру. Мы считали возможным, и такие факты в истории случались, похищение этих людей помимо их воли, чтобы узнать сведения, интересующие разведку. Возможно это? Возможно. Такое случалось. Поэтому мы в целях предосторожности отговаривали их от поездки. Если нужно было посетить какую-то конференцию, то посылали не этих людей, занимавших ключевые позиции, а людей, которые отираются около этого вопроса: знают проблему хорошо, но сами в разработке вооружения не участвуют.

Вот, собственно, моя, если так можно выразиться, исповедь и покаяние. Кто-нибудь скажет: Хрущев поступил нечутко по отношению к такому большому ученому, как Капица. Возможно, я ошибся, как может ошибиться всякий смертный. Однако ошибка была допущена и Капицей, когда он отказался участвовать в работах по оборонной тематике. Значит, мы квиты, так говорили в детстве.

В жизни всякое случается. Мы тогда «секретили» очень многое. В том числе и имена людей, занимавшихся оборонными исследованиями. Когда запускали в космос ракеты, никто не знал, кроме тех, кому следовало, кто создатель этих ракет. Никто не знал ни Королева, ни Глушко[1035]. А другие анонимные герои? Кто знает конструкторов подводных лодок? Никто не знает. Правильно это? Видимо, правильно. Слишком опасно, разведка ни перед чем не останавливается. Раскрывать адреса – облегчать разведке вести подрывную работу в Советском Союзе.

Из создателей воздушного флота СССР я лучше других знал Андрея Николаевича Туполева[1036]. Мы с ним познакомились еще в 1931 году, когда я был избран секретарем Бауманского районного партийного комитета. Туполев возглавлял ЦАГИ, единственное у нас в ту пору учреждение, где занимались по-настоящему проблемами воздухоплавания. Он резко выделялся из остальной массы инженеров, был еще сравнительно молодым ученым и конструктором, но уже пользовался особым признанием. Сталин потом арестовал его и посадил в заключение. Там Андрею Николаевичу организовали конструкторское бюро. Я знал, что он находится в тюрьме, но Сталин об этом не говорил, а Сталина не положено было спрашивать. Впрочем, было известно, что и в заключении Туполев отдавал все свои знания на пользу Родине.

Как-то Туполев докладывал мне по одному из вопросов. Когда все ушли, он задержался: «Я хотел бы обратиться к Вам, товарищ Хрущев, с просьбой. Что же, так и потянется за мной хвост, что я сидел в тюрьме? Просил бы правильно оценить мою роль и реабилитировать меня. Иначе тень ложится не только на меня, но и на моих детей». «Конечно, товарищ Туполев, – ответил я, – можете идти и спокойно работать, даю Вам слово, что мы обсудим этот вопрос и прикажем уничтожить документы, относящиеся к Вам, чтобы нигде и ни в каких анкетах Вам не пришлось писать, что Вы подвергались аресту».

Возвращаясь в своей памяти к 30-м годам, вспоминаю и крупнейший пассажирский самолет Туполева того времени, названный «Максим Горький»[1037]. 0н поднимал в воздух свыше 50 человек. К несчастью, он разбился, но не по вине конструктора, а в результате ухарского поведения летчика, сопровождавшего его на юрком истребителе И-153, который пустили рядом, чтобы противопоставить его размеры гиганту. Я четко сохранил в памяти то печальное событие в весенний майский день. Я находился на даче, когда сообщили, что разбился самолет «Максим Горький». О нем много шумели в печати, радовались, что у нас есть самолет такой грузоподъемности. Мы тогда рассчитывали, что каждый пассажирский самолет можно будет использовать как бомбардировщик или как военный транспорт. А тот ухарь-пилот хотел сделать мертвую петлю, воздушную фигуру, обернувшись вокруг крыла «Максима Горького», и просчитался, сам погиб и погубил всех пассажиров, которые совершали над Москвой праздничный первомайский торжественный полет. Хотели показать зрителям в небе два самолета: гигант – «Максим Горький» и рядом маленькая муха – истребитель. Самолет был хорош! Люди радовались возможности полетать над Москвой. День стоял прекрасный, солнечный. Очень хороший день. А кончился он для этих людей трагично. Это были знатные производственники.

Потом я как первый секретарь Московского комитета партии занимался организацией похорон. Сталин очень рассердился и излил свой гнев на меня и на председателя Моссовета Булганина. Захоронение производили в крематории. Туда свезли трупы, сожгли их, а урны привезли в Колонный зал Дома союзов, где выставили для доступа всем желающим отдать последние почести погибшим. Процессия растянулась на полгорода. Сталин, как бы в наказание за то, что мы допустили катастрофу, зло произнес: «Пусть Хрущев с Булганиным и несут урны всю дорогу». Но я считал за честь для себя участвовать в той похоронной процессии, а по пути в крематорий почему-то все время думал о красном цвете, в который ради контраста был окрашен несчастный истребитель.

Я часто встречался с Туполевым, слушал его по вопросам развития бомбардировочной и гражданской авиации. У этого большого ученого хорошая практическая хватка. Когда ТУ-95 показал, что он не способен выполнять функции бомбардировщика, преодолевая противовоздушную оборону США, его предложили снять с производства. Туполев пришел ко мне и говорит: «Я понимаю военных, которые предложили снять с производства ТУ-95. Но другого-то бомбардировщика у нас сейчас нет, а этот еще послужит стране. Кроме того, можно его переделать и на его основе создать пассажирский самолет». Эта мысль мне понравилась, я поставил вопрос на Президиуме ЦК партии, и мы приняли предложение Туполева, после чего он создал пассажирский самолет дальнего радиуса действия ТУ-114, по тем временам замечательную машину. Она произвела сильное впечатление, когда я на ней по приглашению президента Эйзенхауэра прибыл в США после беспосадочного перелета Москва – Вашингтон. Это мощно прозвучало в пользу Советского государства. Туполев создал и другие бомбардировщики, а также ракетоносцы. Он как конструктор очень плодовит и изготовил массу отличных самолетов.

Как-то мы с Туполевым сидели в Крыму на берегу Черного моря. Он перелистывал свои рисунки, где был изображен будущий красавец ТУ-144, сверхзвуковой пассажирский самолет, и знакомил меня с его характеристиками. У нас не было сомнений, потому что марка Туполева, как ученого, как конструктора, умеющего трезво взвешивать и оценивать свои возможности, ценилась очень высоко. Мы поверили Туполеву и приняли его предложение создать такой самолет. Сейчас он заканчивает испытания. Пока что в мире существуют только два подобных самолета – французско-английский «Конкорд» и наш, который вскоре выйдет на линии. «Конкорд» тоже неплох, англичане – искусные мастера по созданию самолетов и других машин. А американцы такого самолета еще не имеют. Вряд ли у нас с Туполевым кто-либо может тягаться. Его ТУ-134, ТУ-154 и сейчас летают и считаются нашими лучшими самолетами.

Не хочу тем самым ни в коем случае принизить достоинства такого замечательного ученого и конструктора, как Ильюшин[1038]. Он внес большой вклад в победу на войне, создав овеянные немеркнущей славой штурмовики. Бронированные штурмовики потрясали врага. Затем он изготовил несколько видов отличных пассажирских самолетов. ИЛ-62 мне уже не пришлось испытать пассажиром в воздухе. Когда я еще работал, этот самолет выкатили на аэродром, но выход его на гражданские линии задержался на ряд лет. Сейчас видно из печати, что Сергей Владимирович все-таки добился своего. Его самолет к началу 70-х годов стал лучшим дальнепассажирским в своем классе и по грузоподъемности, и по скорости.

Конечно, есть и другие конструкторы, которые работали над созданием бомбардировщиков, истребителей, пассажирской и сельскохозяйственной авиации. Вот Антонов[1039] сделал могучую пассажирскую машину с большими грузоподъемностью и радиусом действия. У него получились полезные самолеты и для сельского хозяйства, и для Севера.

Всех я не могу перечислить, но я выражаю свою признательность этим людям, с которыми мне приходилось работать и которые много сделали для того, чтобы укрепить нашу страну как в оборонном отношении, так и в вопросах экономики и, я бы сказал, технического престижа.

Сегодня 27 июня 1971 года, воскресный ясный, солнечный день. Теперь я узнаю числа по газете. Продолжаю свои воспоминания о беседах с Туполевым, о его предложении построить атомный бомбардировщик. Когда я отдыхал на даче близ Ливадии, отдыхавший по соседству Туполев частенько захаживал ко мне: от его санатория «Нижняя Ореанда» до моей дачи семь минут хода. Чаще всего он приходил с папкой и что-нибудь показывал. На этот раз он принес предложение: «Хочу изложить свои соображения о возможности построить бомбардировщик с атомным двигателем». Он станет делать самолет, а за изготовление атомного двигателя брался конструктор Кузнецов[1040], по тому времени для такого дела сравнительно молодой человек, но очень талантливый. Тот самый Кузнецов, который потом далеко ушел в строительстве двигателей для самолетов и ракет. Речь Туполева звучала очень заманчиво. Предлагался самолет с неограниченной дальностью полета. Мы мечтали о самолете с дальностью полета тысяч в 20 километров. ТУ-95 достигал 18 тысяч километров, но это казалось нам маловато. Дело упиралось, однако, не только в дальность, а и в скорость, высоту и грузоподъемность. «Какими они будут?» – спросил я Туполева. «Дальность почти неограниченная, высота та же, которую имеет ТУ-95, и скорость та же, то есть дозвукового самолета». «Но, Андрей Николаевич, – возразил я, – такие высоты и скорость нас не устраивают. На них самолет не преодолеет границу огня наших вероятных противников». «Пока наука и техника нам больших возможностей не дают».

«Тогда какой же смысл строить его сейчас?» – удивился я. «Ну, это Вам решать, а я докладываю, что есть техническая возможность сделать бомбардировщик с атомным двигателем». Я постарался в ответ выразить свое несогласие помягче, но не очень-то у меня получилось. «А может быть, сделать пассажирский атомный самолет?» – задал я встречный вопрос. «О, нет! О пассажирском не может быть и речи, – замахал руками Туполев. – Двигатели на ядерной энергии пока несовершенны. Мы не можем обеспечить полную защиту пассажиров от радиации. Если еще с большими трудностями и сумеем защитить экипаж, то для пассажиров потребуется огромный вес самолета. Это невозможно. К тому же такой самолет будет заражать аэродром». «Раз невозможно, то откажемся». Сейчас точно не помню, сколько стоил бы этот самолет. Туполев назвал огромную сумму. Требовались большие научные и экспериментальные работы, что тоже влетало в копеечку, и все это – на длительное время. Андрей Николаевич не проявил тогда своей обычной страстности и просто предложил товар покупателю, а покупатель пусть уж сам решает, подходит ли ему товар.

Мы договорились отложить данный вопрос. О строительстве пассажирского самолета и думать пока было нечего, а бомбардировщик с такими характеристиками нас не устраивал. Мы не собирались затрачивать деньги впустую. Конечно, разработка могла пригодиться в будущем. Но сейчас грандиозная затрата денег повлечет за собой истощение бюджета. «Давайте, – сказал я, – ограничимся теоретической разработкой, чтобы выделить средства только на исследовательские работы. Их можно продолжать, но не надо форсировать. Возможно, то, что сегодня нельзя сделать, завтра станет реальностью». В то время Архип Михайлович Люлька[1041] тоже брался за строительство атомного двигателя. Его модель оказалась такой тяжелой, что ее невозможно было поднять в воздух. А Люлька – хороший конструктор и ученый! Так мы отложили строительство этого самолета.

Мы не особенно огорчались, поскольку уже приняли решение сосредоточиться на выпуске ракет и вели необходимые работы.

Андрей Николаевич не навязывал свои идеи, он сам был не только крупным ученым, но и обладал чувством меры, взвешивал государственные возможности в расходовании средств. Одним словом, он был государственным человеком, ученым с государственным умом и глубокими познаниями в авиационном деле. С Андреем Николаевичем всегда приятно было беседовать. Порою с конструктором случается так, что если не примешь его идею, то сразу почувствуешь надутость и холодность с его стороны. У Туполева я такого никогда не ощущал. Что касается упомянутой беседы, то у меня сложилось впечатление, что он хотел обменяться мнениями по этому вопросу. У него самого еще окончательно новая идея не созрела. Он высказал свои соображения как ученый и конструктор, а потом внимательно отнесся к моим замечаниям. Мы друг друга поняли и приняли правильное решение.

Вернувшись в Москву, я сообщил руководству страны об этой беседе (я всегда старался, чтобы такие решения принимались коллективно). Индивидуальность должна проявляться в инициативе, но крупное решение государственного значения обязательно следует принимать на коллективной основе. Когда я возглавлял правительство и ЦК партии, никогда единоличные решения такого рода не принимались. Да и принять их было невозможно в тех новых общественных условиях, созданию которых я же и способствовал, и старался их укреплять.

Я рассказал об одной встрече с Андреем Николаевичем Туполевым. Таких встреч с ним у меня было много. Сейчас, когда я читаю газеты и вижу самолеты марки ТУ или АНТ, то вспоминаю далекое-далекое прошлое, 1931 год, когда я впервые познакомился с Андреем Николаевичем Туполевым. Уже тогда его самолеты господствовали у нас в воздухе. Дальше Андрей Николаевич набирал больше конструкторской силы и проявлял себя в своих самолетах. Я не хочу своими высказываниями обидеть других конструкторов. В то время я их мало знал, все было засекречено. Поэтому, возможно, я неточен, высказывая такое мнение. Мне хочется назвать Андрея Николаевича Туполева отцом советской авиации, но так уже называют Жуковского. Во всяком случае Андрей Николаевич – один из конструкторов, зарождавших ее, не только военную, но и гражданскую авиацию. В моем понимании Туполев резко выделялся среди других конструкторов, хотя их, людей талантливых, сравнивать очень тяжело.

Кончается солнечное на радость москвичам воскресенье, а вчерашняя суббота была дождливой. У меня на веранде цветы посеяны в ящиках. Удивительно: на расстоянии трех метров получилось одно место градобойное и одно – неповрежденное, одни цветочки побил град, а другие, буквально рядом, целехоньки, как будто ножом разрезало: это с неба высыпалась гроздь крупного града.

Так бывает в природе. Вот почему от града посевы страдают меньше, чем от засухи. Град никогда не распространяется на большие площади, а засуха может довести страну и до голода.

Ну, этот эпизод я записал мимоходом.

Часть VIII. Я не судья…

Не знаю, что у меня получится… Хотелось бы сказать об отношении в СССР к интеллигенции. Вряд ли я сумею охватить все те направления жизни, где трудится наша интеллигенция. Но она в первую очередь, идейно воздействуя на общество, осуществляет то дело, над которым бьется коммунистическая партия. С технической интеллигенцией вопрос обстоит чуть проще. Да и отношения партийных органов с ней проще, поскольку эти люди проявляют свои энергию и интеллект в основном применительно к конкретным предметам, служащим обществу. Своей непосредственной деятельностью они не вторгаются напрямую в сферу духовной жизни и проблемы идеологии. Поощрение их труда определялось пользой тех их разработок, которые поднимали какую-то отрасль производства на новую ступень. Соответственно строилось отношение к данному лицу или группе лиц.

Самый острый и наиболее скользкий участок – отношения с творческой интеллигенцией. Некоторые скажут, что значит творческая, а разве есть интеллигенция нетворческая, разве она не творит. Это верно, она творит. Каждый человек, занимающийся полезным творческим трудом, создает какие-то ценности для общества. Но когда мы говорим «творческая интеллигенция», то подразумеваем философов, писателей, художников, скульпторов, музыкантов и всех им подобных. Они не создают материальных ценностей, без которых организм человека не может существовать, зато они вдохновляют общество на труд во всех иных областях человеческой жизни, вторгаются и в политику, а также обогащают людей образцами литературы, искусства и в прочих гуманитарных сферах. Поскольку в идеологии коммунистическая партия стремится занимать монопольное положение, то ее заинтересованность в привлечении этой интеллигенции на свою сторону не нуждается в разъяснении.

Литература здесь играет первую роль. Музыка тоже очень важна, она, как говорится, формирует настроение. Она непосредственно не разговаривает человеческим языком, и поэтому нелегко различить хорошее и плохое, тут возможно очень разное отношение. Оно зависит и от автора, но зависит и от слушателя. Многое здесь крайне субъективно. Допустим, ответственный партиец включил радио, чтобы послушать музыку, а она ему не понравилась или же настроение было скверным, и он выключил приемник. Потом выяснилось, что ее автор – Чайковский или, допустим, Прокофьев. Как отнестись к данному творению? Тут имеют значение и обстановка, и внутренняя содержательность слушателя, и его воспитание, и многое иное. Получается, что решение надо выносить через понятия «нравится», «не очень нравится», «не нравится». А результат потом скажется и на судьбе автора, и на всем обществе, которое может нечаянно лишиться прекрасного творения. Как избежать «вкусовщины»? Особенно если учесть, что одно и то же сочинение может в различные периоды жизни вызывать несовпадающие впечатления. Несколько легче с творениями писателя. Этот труженик работает, как каменщик или даже как токарь, шлифуя свое произведение с разных сторон. Он автоматически вторгается во все сферы общественной жизни, выражая отношение к ним через своих персонажей, так что в литературе даже не очень умному человеку порой становится все ясно. Сложнее оценить произведение композитора, художника.

Главный вопрос здесь в мере терпимости к произведениям, которые лично кому-то не нравились или нравились.

Без терпимости к творчеству художник жить не может. Если одно какое-то лицо или группа лиц начнет определять, что хорошо, а что дурно в вопросах искусства, уже плохо. Особенно плохо, если это направлено против целого жанра. Здесь много субъективного. К примеру, в восприятии звука, восприятии музыкальной мелодии. Судить, осуждать – значит проявлять субъективное отношение. Субъективизм сковывает, не дает развернуться, показать себя ни художникам, ни писателям.

Хочу вернуться к тому, как относился Сталин ко всем видам интеллигентного труда. Он понимал их общественное значение. Но главным оказывалось то, насколько он был снисходителен, терпим, уважителен в каждом конкретном случае. Сталин был весь начинен субъективизмом. Между тем от одного его слова зависело будущее любого человека. Его субъективизм иногда способствовал развитию каких-то творческих направлений, а иногда сковывал, не давал развернуться и показать себя или даже приводил к гибели и людей, и их творения. Были ли, допустим, такие писатели, которые не чувствовали этого гнета, трудились без всяких внешних и внутренних ограничений? Мне трудно говорить за них. Пусть скажут они сами, я думаю, что вряд ли. Ведь Сталин был деспотом, и его воля определяла всю государственную политику. А все деспоты хорошо относились к литераторам лишь при условии, если те хорошо писали о них и их эпохе. Сошлюсь на общеизвестный пример. Зачем Николай Первый терзал Пушкина?

Разве Пушкин плохой писатель? Разве он плохо писал? Он писал хорошо. Он отдавал свою душу народу. Он высоко чтим в народе. Сбылись его пророческие слова: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный, к нему не зарастет народная тропа…» Однако он провел в ссылке большую часть своей жизни: то на юге, в Молдавии и Одессе, затем в своем имении на Псковщине. Николай Первый хотел, чтобы Пушкин в своем творчестве воспевал его время, прославлял его как монарха. Таких примеров в прошлом человечества можно найти тысячи.

А в настоящем? При Сталине довольно долго отвечал по политической линии за советское искусство Ворошилов. Он был без ума от художника Александра Герасимова. Соглашусь, что последний был хорошим художником. Однако он нравился Ворошилову прежде всего за то, что тот восхвалял его в своих картинах. То же можно сказать о песенниках.

Из композиторов кто больше всех нравился Ворошилову? Наверное, Покрасс. Я Покрасса очень уважал и уважаю сейчас, он много замечательных вещей написал. Покрасс сочинял песни о Конной армии, о Буденном, о Ворошилове. Хорошо сочинял. Я думаю, никто лучше не написал. Его песни боевые, легкие, и в то же время в них «выпячивались» персоны. Конечно, такие художники, поэты, композиторы ценились людьми, о которых эти интеллигенты писали, прославляя их. Обычно их называли придворными поэтами. Всегда были придворные музыканты, придворные художники. Деспоты старались приближать их к себе, поощрять. Я уж не говорю о материальном поощрении. Тут, как говорится, казна была открыта.

Или возьмем писателя Фадеева[1042]. Талантливый человек. Его произведение «Разгром» о дальневосточных партизанах, их командире Левинсоне на меня производит потрясающее впечатление. «Молодая гвардия» – тоже отличный роман. Но талантливых или даже гениальных писателей у нас все же хватало. Отчего же Сталин в послевоенное время особенно благоволил именно к Фадееву? А потому что во время репрессий, возглавляя Союз писателей, Фадеев поддерживал линию на репрессии. И летели головы ни в чем не повинных литераторов. Достаточно было кому-нибудь написать, что в магазине продают плохую картошку, и это расценивалось как антисоветчина.

Трагедия Фадеева как человека объясняет и его самоубийство. Оставаясь человеком умным и тонкой души, он после того, как разоблачили Сталина и показали, что тысячные жертвы были вовсе не преступниками, не смог простить себе своего отступничества от правды. Ведь гибла, наряду с другими, и творческая интеллигенция. А Фадеев лжесвидетельствовал, что такой-то и такой-то из ее рядов выступал против Родины. Готов думать, что он поступал искренне, веруя в необходимость того, что делалось. Но все же представал перед творческой интеллигенцией в роли сталинского прокурора. А когда увидел, что круг замкнулся, оборвал свою жизнь. Конечно, надо принять во внимание и то, что Фадеев к той поре спился и потому утратил многие черты своей прежней личности. Вот собирает Сталин Комитет по Сталинским премиям (это надо было дойти до жизни такой, чтобы самому делить премии собственного имени!). Докладывает представления к награждению Фадеев. А когда все заканчивается, Сталин говорит о нем: «Еле-еле держится на ногах, совершенно пьян». Все это видели, об этом все знали. Не раз руководство ставило на ноги милицию и чекистские органы, чтобы отыскать его в каком-нибудь злачном месте. Вот до какого состояния дошел Фадеев, терзаемый угрызениями совести. Он изжил себя и к тому же боялся встретиться лицом к лицу с теми писателями, которых он помогал Сталину загонять в лагеря, а некоторые вернулись потом. Он, как честный человек, не смог пережить такого и покончил жизнь самоубийством. Такова мера лишь одной из множества ошибок, которые можно сделать применительно к творческой интеллигенции.

Коснемся Твардовского[1043]. Его стихотворения на устах миллионов людей: и солдат, сражавшихся с гитлеровскими ордами, и тружеников военного тыла. Его поэма о Василии Теркине – бессмертное произведение. Как у нас Демьяна Бедного все знали во время Гражданской войны, так буквально всем был известен и Твардовский в годы Великой Отечественной войны. Потом о его поэмах были написаны целые книги, а их героев изображали на картинах[1044]. Сталин с умилением смотрел на картину с Василием Теркиным. Когда он впервые ее увидел, то сразу же предложил: «Давайте повесим ее в Кремле». Ее и повесили там, перед входом в Екатерининский зал. Если, выходя из зала заседаний Верховного Совета повернуть направо, то можно было увидеть Теркина в кругу бойцов после сражения. На картине каждый красноармеец занимается своим делом: кто из котелка ест, кто еще что-то делает, но слух их был обращен к Теркину. Так хорошо выписана картина, что это просто чувствуешь.

И вот теперь завершается жизненный путь Александра Трифоновича Твардовского. Без почета. Он отставлен от своего журнала, от «Нового мира». Но дело не в том, что он сейчас кому-то не угоден. Не признавать великой роли его творчества нельзя. Все равно его признал народ. Стало быть, опять налицо субъективизм одного руководящего лица или другого.

Отношения с интеллигенцией – очень сложное дело, очень сложное. Скажу несколько слов о Пастернаке[1045]. Я не берусь судить о его поэтическом творчестве и могу лишь воспользоваться мнением тех поэтов, которые очень высоко ценили созданное Пастернаком, особенно его переводы с иностранных языков. Он среди прочего написал роман «Доктор Живаго». Сколько же лет прошло?! Это произошло уже после смерти Сталина. Как решался вопрос об этом произведении? Докладывал мне о нем Суслов, шефствовавший над нашей агитацией и пропагандой. Без Суслова в таких вопросах не могло обойтись. Он сообщил, что данное произведение плохое, не выдержано в советском духе. В деталях его аргументов не помню, а выдумывать не хочу. Одним словом, недостойная вещь, печатать ее не стоит. Такое решение и приняли. Полагаю, что на той стадии событий кроме Суслова никто из ответственных лиц романа не читал. Я сомневаюсь в том, что и Суслов его прочел. Ему тоже, наверное, дали справку с изложением содержания произведения на трех страничках. Конечно, так судить о творчестве, вынося приговор произведению и его творцу, недопустимо! Ну а где же был ты сам, спросят меня? Отвечу: о чем я сожалею, заканчивая сейчас свой жизненный путь пенсионером в своей ссылке на даче в подмосковном районе Петрово-Дальнее? О том, что в годы, когда я имел возможность влиять на решения – печатать или не печатать, принять или не принять точку зрения докладчика, – не прочитал эту книгу сам. Я, не читая, поверил и пошел на административные меры, самые вредные в отношении творческих людей.

Роман запретили. Запретили…

Естественно, поднялся страшный гвалт и шум за границей. Рукопись оказалась там, и ее опубликовали. Не знаю, насколько это произведение отвечало критериям Нобелевской премии, но Пастернаку ее присудили. Поднялся еще больший шум: советское правительство не разрешает писателю получить премию. Я предложил коллегам: «Давайте сообщим публично, что Пастернак, если желает, может поехать за границу для получения своей премии». Но в силу определенных обстоятельств он ответил через газету, что не ставит вопрос о своей поездке за границу с этой целью.

Я и сейчас не могу быть судьей этого произведения. Я его так и не прочитал. Но люди, которые со мной встречаются, говорят, что оно невысокого качества и в идейном, и в художественном отношении.

Это особый вопрос. Не всем дано судить автора и судить произведение. Я же сожалею, что это произведение не было напечатано. Нельзя полицейскими методами выносить приговоры творческим людям. Что особенного произошло бы, если бы «Доктора Живаго» опубликовали тогда же? Да ничего, я уверен! Мне возразят: «Поздно ты спохватился». Да, поздно, но лучше поздно, чем никогда. Не надо было мне поддерживать в таких вопросах Суслова. Пусть признание автора зависит от читателя. А получилось по-другому: автор трудился, его признали во всем мире, а в СССР административными мерами запрещают…

Я горжусь, что в свое время поддержал одно из первых произведений писателя… Забыл фамилию. (Что значит возраст, не могу вспомнить!) Тогда Твардовский прислал это сочинение, в своем письме изложил его содержание и высказал мнение: «Я считаю данное произведение чрезвычайно сильным и вижу в авторе будущего большого писателя. Тема, которую он поднял, может вызвать разное к себе отношение. Прочтите сами. А я просил бы не препятствовать нам напечатать повесть в журнале «Новый мир»…

Пришло по радио известие, что погибли наши космонавты: Волков, Добровольский и Пацаев[1046]. Прекращаю диктовку, не в состоянии продолжать…

Возвращаюсь к записи воспоминаний.

Я вспомнил фамилию автора – Солженицын[1047]. Я биографии его сейчас не помню. Тогда докладывали мне, что он сидел долгое время в лагерях. В упомянутом выше произведении «Один день Ивана Денисовича» он исходил из собственных наблюдений, а может быть, он вывел в этом произведении в качестве главного героя собственную персону.

Я прочел повесть. Книга тяжелая, но, по-моему, хорошо подана жизнь Ивана Денисовича и его окружения. Волнующая вещь. А это – главное, что требуется от произведения. Оно вызывало отвращение к тому, что при Сталине творилось в лагерях ГУЛАга, к условиям существования в них людей, Ивана Денисовича и его приятелей.

Я не судья. Достоинства и недостатки художественного произведения – это дело критиков, писателей. Я считал, что в качестве судий должны выступать сами читатели. Любое произведение пишется для читателей. Считаю, что читатель ухватится за эту книгу. Я прочел ее с удовольствием. Автор искал объяснения, как могло получиться, что Иван Денисович, честный человек, попал в такие условия в наше социалистическое время, в нашем социалистическом государстве! Одно это заслуживает высокой оценки позиции автора, пробудившего сознание многих людей.

Уже находясь на пенсии, я прочел воспоминания генерала Горбатова[1048]. Он тоже сидел. Я Горбатова знал по войне. Когда его освободили, он прибыл в конце 1941 года на над фронт под Харьков. Был или конец октября, а может быть, и ноябрь. Скорее в октябре, потому что в ноябре мы оставили Харьков, отступили к Валуйкам. Я как член Военного совета беседовал с ним. Он не рассказывал подробностей о лагерях, а говорил только о тех советских генералах, которые безвинно оставались в тюрьме. Называл их по фамилиям. Тимошенко слушал его с особым интересом, потому что хорошо знал этих людей. За двоих из них мы ходатайствовали тогда, написали Сталину просьбу освободить их и прислать к нам на фронт. А теперь я узнал в деталях, как издевались над честным советским военачальником Горбатовым. Да мало ли было таких?

Еще раньше я столкнулся с другим безвинно арестованным генералом. Когда мы отступили к Киеву и штаб Киевского военного округа находился в Броварах, к нам приехал, вернувшись из тюрьмы, генерал Подлас. Он просидел очень долго, был арестован еще Мехлисом во время событий на Хасане. Мехлис говорил, что он ездил туда и там «такие-сякие» люди.

«Один особенный подлец, и фамилия у него Подлас», – запомнились мне его резкие слова.

Я забыл об этом разговоре.

Только когда генерал представился, что он Подласс, я вспомнил, что он тот самый человек, о котором говорил Мехлис. Он мне понравился. Первое время Подлас служил генералом для поручений при штабе фронта, а потом мы его назначили командующим 57-й армией. Во время неудачной операции, которая закончилась катастрофой в районе Барвенкова в 1942 году, он попал в окружение и, не желая сдаться, застрелился. О том, что он застрелился, мы узнали из немецкой печати. Немцы опубликовали, что русский генерал, командующий 57-й армией, чтобы избежать плена, покончил жизнь самоубийством. Немцы его похоронили со всеми воинскими почестями, которые положены генералу его ранга.

Если начать вспоминать всех погибших героев, их очень много в моей памяти и разного ранга. Две трети состава XVII съезда были расстреляны. Этих людей тогда называли ленинской гвардией. Эти люди работали с Лениным и, видимо, тем самым внушали Сталину недоверие. Ведь он на XVII съезде получил слишком большое количество голосов «против». Я исходил из соображений, что зло, содеянное против Коммунистической партии, против советского народа, против рабочих, крестьян, интеллигенции, надо осудить. А лучшее осуждение – это показать невиновность этих людей и вызвать гнев к их палачам, заклеймить позором само явление. Заклеймить позором для того, чтобы не последовало повторения. Этим я руководствовался, когда выступил за разрешение печатать не только это произведение Солженицына, но и другие аналогичные.

Тогда при обсуждении раздавались разные голоса. Вернее, один голос – Суслова. Он один скрипел «против», придерживался полицейской точки зрения: держать и не выпущать. Нельзя, и всё! Почему? Он не доверял народу. Боялся, как народ воспримет? Как он поймет?! Народ поймет правильно. Народ всегда правильно поймет. Хорошее от плохого он отличит всегда, сможет разобраться! Чтобы не допустить повторения преступлений, их надо заклеймить, в том числе заклеймить в литературе.

Что до Солженицына, то он продолжает писать, но печатают его не у нас, а за границей. Тут он находится в «особых условиях». Однако часть нашей интеллигенции сочувствует ему и даже идет при этом на риск. Говорят, он живет на даче Ростроповича[1049], прекрасного музыканта, знаменитого виолончелиста. Решившись на такой шаг, тот поставил себя в невыгодное положение, мягко говоря. Это свидетельствует о человеческом достоинстве и сильном духе Ростроповича. За Солженицыным же нет никакого преступления. Он высказывает свое мнение, пишет о своих переживаниях, о личной оценке тех условий, в которых он коротал свои дни в лагерях. И в целом его мнение абсолютно правильно: Сталин был преступником, а преступников надо осудить, хотя бы морально. Самый сильный суд – заклеймить их в художественном произведении. Почему же, наоборот, Солженицына сочли преступником? Если он плохо пишет, люди читать его не будут. Если клевещет, можно привлечь его к ответственности, но на юридической основе. Видимо, привлекать-то не за что. А правды боятся. Художественная сторона дела в данном случае ни при чем. Пользуясь записанной в нашей Конституции свободой слова и свободой печати, он имеет на это право, как и каждый советский гражданин.

Ну, теперь об оценке Твардовским Солженицына как художника. Тут я не могу судить – это не моя область. Когда он написал вторую книжку – «Матренин двор», она мне не понравилась. Это тоже дело вкуса и дело настроения, а это то субъективное, что зависит от душевного состояния человека, когда он читает или слушает произведение. Надо терпимее относиться, не препятствовать. Пусть люди читают, пусть люди судят. Главный судья – читатель, то есть народ.

Народ – это что-то безликое. Рабочий класс, трудовое крестьянство – звучит более определенно. Но народ и состоит из рабочего класса, из трудового крестьянства и трудовой интеллигенции. Других классов у нас нет, кроме воров, спекулянтов и жуликов. Поэтому сейчас наше общество стало более однородным. Правда, в смысле дележки благ, созданных народом, сейчас очень большая пестрота. Я бы считал, что надо что-то делать, не то чтобы нивелировать, но уменьшить «пики». Слишком большая категория людей получает низкую заработную плату, а есть небольшое количество людей, которые довольно-таки бесшабашно расходуют средства. Они получают больше, чем следовало, больше, чем требуется даже для вольготной жизни. Ну это другой вопрос. Я не буду его разбирать, но он когда-то даст себя почувствовать, если руководство не поймет и вовремя не вмешается. Когда сам народ начнет об этом говорить, придется давать объяснения и исправлять положение с большими трудностями.

Вообще же наиболее страдающая категория советского населения – наша интеллигенция. В материальном отношении она обеспечена лучше, чем другие категории. Я же говорю о духовном. Творческие личности отображают в своих произведениях отношения между людьми, их душевные переживания, их контакты с властями и окружающей средой. Здесь писатель нередко попадает в тяжелую ситуацию. Начинают вмешиваться в его работу, контролировать его, вводить цензуру. Говорят, что у нас нет цензуры. Это чепуха! Болтовня для детей. У нас не только самая настоящая, но я бы сказал, даже крайне жестокая цензура. Мне вспоминается судьба книги Казакевича «Синяя тетрадь». Интересная книга. По ней потом сделали кинофильм, я его дважды смотрел по телевизору. Правда, Зиновьев там показан робко. Он тогда вместе с Лениным после июльских событий 1917 г. в Петрограде скрывался в шалаше[1050]. Мне автор книги передал небольшое письмецо и приложил к нему рукопись с просьбой ознакомиться. Эту рукопись не принимали в печать. Я прочел, и мне понравилось. Не заметил в ней ничего такого, что могло бы побудить не принять ее к публикации.

Отдыхал я тогда на Кавказе, неподалеку отдыхал Микоян. Я позвонил ему и сказал: «Анастас Иванович, я пошлю тебе рукопись, прошу тебя, прочти ее, потом встретимся и обменяемся мнениями». «Каково твое мнение?» – спросил я, когда мы встретились. «Я, – отвечает, – считаю, что человек написал хорошую книгу. Не понимаю, почему цензура не разрешает ее печатать». «Ладно, когда вернемся в Москву, поставим вопрос на обсуждение в Президиуме ЦК», – сказал я.

Разослали книгу всем членам Президиума, и вопрос о ней был включен в повестку для очередного заседания. «Кто имеет какие-нибудь соображения? Почему эту книгу не следует печатать?» – спросил я. «Ну, товарищ Хрущев, – Суслов вытянул шею, смотрит недоуменно, – как же можно напечатать эту книгу? У автора Зиновьев называет Ленина “товарищ Ленин”, а Ленин называет Зиновьева “товарищ Зиновьев”. Ведь Зиновьев – враг народа». Меня поразили его слова. Разве можно извращать действительность и преподносить исторические факты не такими, какими они были на самом деле? Даже если мы отбросим то обстоятельство, что Зиновьев враг или не враг народа, то сам факт бесспорен: действительно, в шалаше находились вместе Ленин и Зиновьев. Как же они общались между собой? Как обсуждали текущие вопросы или хотя бы разговаривали за чаем в шалаше? Видимо, называли друг друга словом «товарищ». А я даже думаю, что Ленин обращался к Зиновьеву по имени – Григорий, ведь у них были тогда близкие товарищеские отношения. В первые месяцы после Февральской революции они придерживались по всем вопросам единого мнения.

И я заметил: «Но послушайте, они же были друзьями и жили в одном шалаше. Были связаны многолетней общей борьбой против самодержавия. Как иначе могли они называть друг друга? Что из того, что один из них потом оказался осужденным? Зиновьев был соратником Ленина. Форма обращения, использованная автором, естественна и нормальна. Можно, конечно, как максимум сделать сноску с упоминанием о дальнейшей судьбе Зиновьева. Но это будет примечание в уступку глупости. Разумным людям не потребуется никакой сноски». Другие члены Президиума поддержали меня, решили не препятствовать публикации, и книга пошла в печать. Вызывает ли она сейчас какие-то сомнения? Может быть, есть недовольные критики. Однако это уже совсем другое дело. Критика на то и существует, чтобы высказывать порицание или поощрение и тем способствовать поднятию уровня литературного мастерства. А тут полицейские меры: держать и не пущать!

Такие функции околоточного выполнял раньше и по-прежнему выполняет сейчас наш «главный околоточный» Суслов. Конечно, лично он человек честный и преданный коммунистическим идеям. Но его полицейская ограниченность наносит большой вред. Мне могут сказать: «Чего же ты терпел, находясь в руководстве страны вместе с Сусловым?» Верно, ошибался я. Мало ли ошибок человек может допустить в своей жизни. Просто я считал, что если Суслов будет работать в нашем коллективе, то мы на него сумеем повлиять, и он станет приносить пользу. Поэтому я не ставил вопроса о его замене, хотя ко мне многие люди еще тогда обращались с предупреждениями, что Суслов играет отрицательную роль, интеллигенция к нему относилась плохо.

Вновь вспоминая о судьбе книги «Доктор Живаго», не могу себе простить того, что ее запретили у нас. Я виновен в том, что не поставил о ней вопрос так же, как о «Синей тетради». Разница (хотя и не оправдание) заключается в том, что я прочел «Синюю тетрадь» и увидел воочию глупость цензоров. Я попросил их дать разъяснения Президиуму ЦК. Они оказались несостоятельными, даже смешными, и мы без особых усилий справились с полицейской прытью. А «Доктора Живаго» я не прочел, да и никто в руководстве не прочитал. Запретили книгу, доверившись тем, кто обязан был по долгу службы следить за художественными произведениями. Именно этот запрет причинил много зла, нанес прямой ущерб Советскому Союзу. Против нас выступила за границей интеллигенция, в том числе и не враждебная в принципе к социализму, но стоящая на позиции свободы высказывания мнений.

Теперь – об Эренбурге[1051]. Я встречался с ним не раз. Хороший писатель, был у него талант. Правда, не слишком большой. Таким он и остался в литературе. Но имелось в нем какое-то примирение, что ли, со сталинскими методами управления. Возможно, я слишком строг к Эренбургу. Условия жизни были таковы, что без примирения он бы не выжил. Ему не хватало настойчивости в отстаивании собственного понимания событий, своей позиции. Так было не всегда, порой он проявлял твердость. Вспоминается, когда Сталину однажды понадобилось публичное выступление с заявлением о том, что в СССР нет антисемитизма. Он решил привлечь к составлению, точнее, к его подписанию (авторов для такого документа у него имелось вполне достаточно), Эренбурга и Кагановича. Каганович буквально извертелся весь, когда Сталин разговаривал с ним по этому поводу. Чувствовалось, что ему не хочется делать это. Но он все же сделал то, о чем ему сказал Сталин. Затем кому-то поручили переговорить на этот счет с Эренбургом. Эренбург категорически отказался подписывать такой текст. Я боюсь оказаться неточным, полагаясь на память, она другой раз и подводит, хотя пока еще неплохая. Правда, временами я те или другие события представляю не совсем конкретно, потускнели в памяти. Мне кажется, что Эренбург не подписал. Это свидетельствует о том, что он обладал характером и решился противостоять воле Сталина, хотя тот с ним лично в данной связи не разговаривал.

Эренбург пустил в ход слово «оттепель». Он считал, что после смерти Сталина наступила в жизни людей оттепель. Такую характеристику того времени я встретил не совсем положительно. Безусловно, возникли послабления. Если выражаться полицейским языком, то мы ослабили контроль, свободнее стали высказываться люди. Но в нас боролись два чувства. С одной стороны, такие послабления отражали наше новое внутреннее состояние, мы к этому стремились. С другой стороны, среди нас имелись лица, которые вовсе не хотели оттепели и упрекали: если бы Сталин был жив, он бы ничего такого не позволил. Весьма отчетливо звучали голоса против оттепели. А Эренбург в своих произведениях очень метко умел подмечать тенденции дня, давать характеристику бегущего времени. Считаю, что пущенное им слово отражало действительность, хотя мы тогда и критиковали это понятие.

Решаясь на приход оттепели и идя на нее сознательно, руководство СССР, в том числе и я, одновременно побаивались ее: как бы из-за нее не наступило половодье, которое захлестнет нас и с которым нам будет трудно справиться. Подобное развитие событий возможно во всяком политическом деле. Поэтому мы вроде бы и сдерживали оттепель.

Что значит захлестнет? Мы боялись потерять управление страной, сдерживали рост настроений, неугодных с точки зрения руководства, не то пошел бы такой вал, который бы все снес на своем пути. Опасались, что руководство не сумеет справиться со своими функциями и не сможет направлять процесс изменений по такому руслу, чтобы оно оставалось советским. Нам хотелось высвободить творческие силы людей, но так, чтобы новые творения содействовали укреплению социализма. Вроде того, что, как говорят в народе, и хочется, и колется, и мама не велит. Так оно и было.

Как-то мы беседовали в ЦК партии с творческой интеллигенцией. Эренбурга тоже пригласили. Не помню, присутствовал ли Симонов, но помню, что там были Твардовский, Евтушенко[1052], Эрнст Неизвестный[1053]. Шел, в частности, разговор о скульптурах Неизвестного. Присутствовала на совещании и Галина Серебрякова[1054]. Она очень резко выступила против Эренбурга. Он, слушая ее, буквально как карась на горячей сковородке подпрыгивал, а она его хлестала, чуть ли не называя подхалимом Сталина и обвиняя в том, что, когда Сталин рубил головы и загонял писателей в ссылку, Эренбург рядом своих выступлений поддерживал сталинскую политику в отношении творческой интеллигенции. Эренбург вскипел и горячо ей возражал. Я понимал Серебрякову. Она, говорят, талантливая писательница, написала трилогию о Марксе, Энгельсе и, рассказывали мне, хорошо написала. Сам я ее не читал. Человек проделал большую работу, много прочитал, собрал большой материал. Сейчас исчезла Галина Серебрякова с литературного горизонта, я ее давно не слышал, и на обложках книг не мелькает ее фамилия. Признаться, не знаю, что с ней случилось, что стряслось. Даже не знаю, жива она или умерла. Если бы она умерла, то какое-то сообщение появилось бы. Возможно, она в таком положении, что ее произведения не находят признания властей, а следовательно, и не видят света.

Я теперь сожалею о многом, что было сказано мною на том совещании. Критикуя, Неизвестного, я даже допустил грубость, сказав, что он взял себе такую фамилию неспроста. Его фамилия вызывала у меня какое-то раздражение. Во всяком случае, с моей стороны проявилась грубость, и если бы я встретил его сейчас, то попросил бы прощения. Тем более что я занимал тогда высокий государственный пост и обязан был сдерживаться. Евтушенко выступал очень горячо, поддерживая Неизвестного. Абстракционизм – не новое направление в искусстве, он давно существует, и столь же давно часть интеллигенции борется против этого течения. Он был особенно известен за границей, хотя и у нас в свое время процветали абстракционисты и другие своеобразные течения вроде футуристов. Молодой футурист Маяковский ходил в желтой кофте.

Я был и остался внутренне противником таких течений и в литературе, и в живописи, и в скульптуре. Но это еще ни о чем не говорит. Нельзя же административно-полицейскими мерами бороться против того, что возникает в среде творческой интеллигенции: ни в живописи, ни в скульптуре, ни в музыке, ни в чем! Евтушенко тогда приводил соответствующие примеры и называл конкретные факты и фамилии: на Кубе абстракционисты и реалисты выступали вместе с народом в защиту революционных завоеваний. Да, это верно! И все же, несмотря на разумность доводов Евтушенко, Неизвестного очень сильно критиковали. Он потом передал мне через работников Агитпропа (или ЦК ВЛКСМ), что переходит на позиции реализма. Я, конечно, был доволен. Ведь Неизвестный – талантливый человек. Сейчас печать сообщает, что он создал ряд хороших произведений. Я только рад этому. Насколько помогла ему наша критика? Может быть, послужила толчком? Но, возможно, он и сам бы перешел в своем творчестве на реалистические позиции.

Раскаиваясь сейчас относительно формы своей критики Неизвестного, я, по существу, остаюсь противником абстракционистов. Просто не понимаю их, потому и против. Мне больше по душе реалистическое направление. Помню, когда я находился в Англии, то на даче в Чеккерсе, за городом, беседовал с Антони Иденом. Он спросил меня между прочим: «Господин Хрущев, как Вы относитесь к абстракционизму и другим модным течениям в современном искусстве?» Я ответил: «Не понимаю их, господин Иден. Твердо стою на позициях реалистического творчества». «И я тоже не понимаю, – сказал он, – и тоже нахожусь на позициях реализма. – Потом улыбнулся и добавил: – А как же Пикассо? Ваш Пикассо?»[1055]. Я ему: «Да, Пикассо – крупный художник, автор знаменитого “Голубя мира”, который стал символом борьбы за мир». Мне незачем было выступать ни в роли критика, ни в роли защитника Пикассо. Это фигура, которая своим творчеством сама себя защищает и пробивает путь своим произведениям, к какому бы направлению его произведения ни принадлежали.

Я с огромным уважением относился и отношусь к Шостаковичу. Сейчас не помню, в чем конкретно выражалась ждановская критика его произведений[1056], но не могу сказать, что Шостакович вообще был в загоне во времена Сталина. Он написал много прекрасных сочинений, в том числе и во время войны, когда он сочинил свой шедевр – симфонию об обороне Ленинграда[1057]. Он заслуженно занял видное место среди композиторов и является одним из ведущих мастеров музыки. В свое время руководство СССР не понимало Шостаковича, когда он поддержал джазовую музыку[1058]. Говоря откровенно, он был прав. Нельзя ни с какой музыкой, включая джазовую, бороться административными путями. Пусть к ней выразит свое отношение сам народ.

В той же связи некогда сильно критиковали Утесова. Еще в мои молодые годы, когда утесовские песенки буквально все напевали себе под нос, Утесова в пух и прах разносила газета «Правда»[1059]. У меня был друг – одессит Лев Римский, давно умерший, коммунист кристальной чистоты. Он, постоянно напевавший «Бублики, горячи бублики», рассказывал мне, что его друзья, которые работали в типографии «Правды» и набирали критические статьи в адрес Утесова, сами распевали в это же время его «Бублики». Вот что значит народная оценка! Мне не под силу разбирать разностороннее творчество Утесова, в том числе его прежние «блатные» напевы. Наоборот, я очень доволен, что опять появились в продаже утесовские пластинки, я их изредка слушаю.

Но бывают и другие. Такие джазовые выступления, что я выключаю радио. Передают музыку, которая действует на нервы. Не музыка, а какая-то какофония. Не понимаю я ни таких композиторов, ни людей, которым нравится их музыка. Но это я о себе. А ведь есть люди, которые, слушая их, и аплодируют, и прыгают от радости. Следовательно, им нравится? Поэтому административные меры применять к творчеству ни в коей мере нельзя. Должен высказаться слушатель, читатель, зритель. К тому же я человек уже старый, воспитанный на иных формах музыкального искусства. Мне нравятся народное пение, народные танцы, народная музыка. Конечно, и классическая. Но все же не джазовая. Я здесь вроде бы приношу покаяние, но не абсолютное: по форме признаю допущенные в мое время ошибки, когда я имел возможность административно поддерживать или запрещать какие-то творческие направления. Внутренне я и сейчас против некоторых из них. Просто подчеркиваю, что так бороться с тем, что не нравится, нельзя.

Одно время девушки ходили в коротких юбках. Потом вновь появились длинные платья. Меняется мода и в музыкальном искусстве, и во всем остальном. Надо терпимее относиться к таким переменам. А не влияют ли они как-то ослабляюще на коммунистическую идеологию? По-моему, вовсе нет. Здесь Евтушенко прав. Мы вот критиковали в свое время Маяковского, а Маяковский оставил стране произведения, которые доныне служат оружием в борьбе за лучшее будущее[1060]. Например, никто из других поэтов не написал более выразительно о Ленине, чем он, хотя Маяковский по своей стихотворной стилистике, по слогу для меня очень труден. Когда я берусь его читать, то его стихи воздействуют на меня иначе, чем когда я их слушаю. При декламации они звучат серьезно и призывно. Это я говорю в подтверждение правоты Евтушенко.

А стихотворения самого Евтушенко нравятся ли мне? Да, нравятся. Впрочем, я не могу сказать это обо всех его стихах, я их не все читал. Знаю, что некоторые стали словами общеизвестных песен. Например, «Хотят ли русские войны?» Некоторые критически высказывались относительно слов этой песни, будто в своем стихотворении Евтушенко вообще отрицает всякую войну и морально разоружает солдат. Они неправы. Его слова выражают суть борьбы против милитаризма и в то же время предупреждают, что если война будет нам навязана, то Россия сможет достойно ответить. Считаю, что Евтушенко очень способный поэт, хотя характер у него буйный. И опять же буйство есть понятие, зависящее от точки зрения.

Просто такой человек не всегда укладывается в рамки, отведенные цензорами, то есть теми, кто хотел бы все и всех подчистить и пригладить. Но если бы все писали одинаково, пользовались одними и теми же аргументами, исходили из единого понимания вещей, то не возникло бы никакого творчества, не было бы развития живого слова. В конце концов все свелось бы к «жвачке», только один жевал бы с одного конца, а другой – с другого. Такие произведения вызывали бы рвоту у читателей, зрителей и слушателей. Обязательно надо смелее предоставлять возможность творческой интеллигенции высказываться, действовать, творить. Творить!

* * *

На этой фразе, записанной в первых числах сентября 1971 года, обрываются мемуары Никиты Сергеевича Хрущева. 5 сентября у него произошел третий инфаркт, 11 сентября его не стало. Последняя глава воспоминаний «Я не судья…» автору не нравилась. Он, прослушав запись, попросил стереть ее, чтобы можно было передиктовать. Но судьба распорядилась иначе. Эта глава свидетельствует о том, как автор оценивал и переоценивал некоторые минувшие события, порой не соглашаясь с самим собой.

Сергей ХРУЩЕВ

Иллюстрации

Е.И. Писарева – первая супруга Н.С. Хрущева

Н.С. Хрущев с детьми от первого брака

Слева направо: Юля Хрущева, Н.С. Хрущев, Н.П. Кухарчук с дочкой Радой, Леня Хрущев

Н.С. Хрущев и другие официальные лица во время посещения канала Москва – Волга

Хрущев с И.В. Сталиным и другими руководителями партии и правительства. 1930-е гг.

Мать Н.С. Хрущева Ксения Ивановна с внуком Сергеем

Л.Н. Хрущев

Н.С. Хрущев с советскими солдатами и офицерами во время Великой Отечественной войны

Н.С. Хрущев со штабными офицерами. 1943 г.

М.И. Калинин и Н.С. Хрущев во время Великой Отечественной войны

Н.С. Хрущев в траурной процессии во время похорон И.В. Сталина

Мавзолей на Красной площади с надписями «Ленин» и «Сталин»

Н.С. Хрущев во время визита в Куйбышев. 1958 г.

Н.С. Хрущев инспектирует новую станцию метрополитена. 1958 г.

Н.С. Хрущев и Председатель Совета Министров СССР Н.А. Булганин в Калининграде поднимаются на борт крейсера «Орджоникидзе»

Г.К. Жуков, Н.С. Хрущев, Н.А. Булганин на Тихоокеанском флоте

Н.С. Хрущев на Большой Волге на испытаниях судов на подводных крыльях

Н.С. Хрущев, Е.Ф. Логинов и А.И. Микоян в Кремле осматривают вертолет М.Л. Миля, переоборудованный в пассажирский по образцу американского, полученного от Д. Эйзенхауера

Н.С. Хрущев в рабочем кабинете в Кремле

Н.С. Хрущев и Н.В. Подгорный на опытном пшеничном поле

Н.С. Хрущев у бурта кукурузных початков в Ростовской области

Ю.А. Гагарин и Н.С. Хрущев на Мавзолее. 1961 г.

Н.С. Хрущев и Ю.А. Гагарин поздравляют В.В. Терешкову в день ее свадьбы с космонавтом А.Г. Николаевым

Л.И. Брежнев и Н.С. Хрущев во время сеанса связи с космонавтами

М.В. Келдыш и С.П. Королев в гостях у И.В. Курчатова

Н.С. Хрущев на родине в селе Калиновка Курской области

Н.С. Хрущев с супругой перед визитом журналистов

Н.С. Хрущев собирает грибы под Смоленском. 1966 г.

Н.С. Хрущев в Петрово-Дальнем в накидке, подаренной французским текстильным магнатом Буссаком. 1968 г.

Летом в Петрово-Дальнем

Памятная доска на доме № 18 по Староконюшенному переулку в Москве, где в 1965–1971 гг. проживал Н.С. Хрущев

Памятная доска на стенде Донецкого индустриального техникума, где в 1922–1925 гг. учился Н.С. Хрущев

Бюст работы Н. Томского, установленный в д. Калиновка

Примечания

1

ЮЗОВКА – название, которое носил этот город до 1924 г. В 1924–1961 гг. назывался Сталино, потом – Донецк. Упомянутые ниже в тексте уезды охватывали в основном западную часть Донбасса. В составе этих районных организаций РКП(б) преобладали горняки и шахтеры, хотя имелось также немало металлистов. Шахты Петрово-Марьинского уезда находились преимущественно в бассейне реки Волчья.

2

ЗАВЕНЯГИН Авраамий Павлович (1901–1956) – член КПСС с 1917 г., директор Магнитогорского металлургического комбината, с 1933 г. первый заместитель наркома тяжелой промышленности, с 1938 г. начальник строительства и директор Норильского горно-металлургического комбината, в 1941–1950 гг. заместитель наркома (министра) внутренних дел, с 1953 г. заместитель министра и с 1955 г. министр среднего машиностроения, одновременно заместитель Председателя Совета Министров СССР.

3

МОИСЕЕНКО Константин Васильевич – член РСДРП с 1917 г. Один из ответственных партработников на Украине.

4

ПЕТРОВСКИЙ Григорий Иванович (1878–1958) – ремесленник, участник революционного движения с 1897 г., член РСДРП с 1898 г., депутат IV Государственной думы. С 1917 г. нарком внутренних дел Советской России, в 1919 г. председатель Всеукраинского ревкома, в 1919–1938 гг. председатель Всеукраинского ЦИК, с 1922 г. один из председателей ЦИК СССР, член ЦК партии в 1921–1939 гг. и кандидат в члены Политбюро ЦК партии в 1926–1939 гг. В 1937–1946 гг. депутат Верховного Совета СССР, с 1940 г. зам. директора Музея революции СССР. Позднее пенсионер.

5

Марьино – угольно-добывающий поселок на юго-востоке от Донецка. В настоящее время это Марьинский район г. Донецка.

6

КАГАНОВИЧ Лазарь Моисеевич (1893–1991) – рабочий-кожевник, член РСДРП с 1911 до 1962 г. До 1917 г. участник подпольной ее деятельности как член партийных комитетов Екатеринослава, Киева, Мелитополя, Юзовки, председатель нелегального профсоюза кожевников. В 1918–1921 гг. на партийной и советской работе в Москве, Нижнем Новгороде, Воронеже, Ташкенте. С 1924 г. секретарь ЦК РКП(б), в 1925–1928 гг. генеральный секретарь ЦК КП(б) Украины, затем вновь работал в ЦК ВКП(б). В 1930 г. избран первым секретарем МК и МГК ВКП(б) и членом Политбюро ЦК партии, в 1933 г. заведовал сельхозотделом ЦК партии, в 1934 г. – транспортным, в 1935–1937 гг. нарком путей сообщения, затем нарком тяжелой промышленности, в 1938 г. заместитель Председателя Совнаркома СССР, в 1939–1949 гг. нарком нефтяной и топливной промышленности. С 1942 г. член Государственного Комитета Обороны. После Великой Отечественной войны занимал ряд руководящих партийных и государственных должностей на Украине, в Совете Министров СССР и союзных министерствах. Член ЦК партии в 1924–1957 гг. В 1957 г. входил в так называемую антипартийную группу внутри ЦК КПСС. В дальнейшем – пенсионер.

7

ЧУБАРЬ Влас Яковлевич (1891–1939) – крестьянин, член РСДРП с 1907 г. С 1911 г. рабочий, участник трех российских революций, в 1918–1922 гг. сотрудник ведущих хозяйственных ведомств, с 1923 г. Председатель Совнаркома УССР и заместитель Председателя Совнаркома СССР. С 1934 г. заместитель председателя Совета Труда и Обороны СССР, с 1937 г. народный комиссар финансов СССР, с 1938 г. 1-й заместитель Председателя Совнаркома СССР, член ЦК партии с 1922 г., член Политбюро ЦК ВКП(б) с 1935 г. Необоснованно репрессирован, реабилитирован посмертно.

8

СКРЫПНИК Николай Алексеевич (1872–1933) – служащий, участник революционного движения с 1897 г., член РСДРП с 1898 г., в 1917–1933 гг. занимал ряд руководящих государственных постов на Украине, перед кончиной заместитель Председателя Совнаркома УССР, член ЦК ВКП(б) с 1927 года. окончил жизнь самоубийством.

9

ШЛИХТЕР Александр Григорьевич (1868–1940) – рабочий, участник революционного движения с 1891 г., член РСДРП с 1898 г., участник трех российских революций, с 1917 г. занимал ответственные государственные должности, с 1921 г. – высокие дипломатические должности, в 1927–1929 гг. нарком земледелия УССР, в 1931–1938 гг. – вице-президент Академии наук УССР, кандидат в члены Политбюро ЦК КП(б)У в 1926–1937 гг.

10

ПОСТЫШЕВ Павел Петрович (1887–1939) – рабочий, член РСДРП с 1904 г., участник трех российских революций, в 1917–1922 гг. занимал ряд военных, партийных и государственных должностей на Дальнем Востоке, а с 1923 г. – на Украине, секретарь ЦК и член Политбюро ЦК КП(б)У в 1926–1930 гг., секретарь ЦК ВКП(б) в 1930–1933 гг., затем 2-й секретарь ЦК КП(б)У, с 1937 г. секретарь Куйбышевского обкома ВКП(б), в 1934–1938 гг. кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б), член ЦК ВКП(б). Необоснованно репрессирован, реабилитирован посмертно.

11

ПЕТРОВ Г.Г. (ум. 1962) – один из наиболее популярных правительственных фотографов той поры, однако какие-то еще сведения о нем разыскать не удалось.

12

КОЛОС (Колосов) Григорий Авксентьевич (1892–1937) – из крестьян. Участник Гражданской войны 1918–1920 гг. До революции работал корректором столичной типографии, получил высшее образование, служил на железной дороге. В 1917 г. председатель профсоюза железнодорожных служащих Екатерининской ж/д, вступил в большевистскую партию. В феврале – мае 1920 г. нарком внутренних дел УССР. В 1921 г. заведующий подотделом по борьбе с бандитизмом Запорожской ГубЧК. В 1922 г. – председатель Запорожского губернского исполнительного комитета Совета рабочих и крестьянских депутатов, затем на советской и хозяйственной работе. В 1927–1929 гг. председатель Днепропетровского окружного исполкома Советов депутатов трудящихся. Избирался членом ВУЦИК и ЦИК СССР. В 1936 г. работал управляющим трестом «Мосстройдеталь». Арестован 2 ноября 1936 г. и расстрелян 26.05.1937.

13

ЗИНОВЬЕВ (Радомысльский) Григорий Ефимович (1883–1936) – член Коммунистической партии с 1901 г., активный участник революционного движения, с декабря 1917 г. председатель Петроградского совета, в 1919–1926 гг. председатель Исполкома Коминтерна, член ЦК партии в 1907–1927 гг., член Политбюро ЦК в 1921–1926 гг., член ВЦИК и ЦИК СССР. Необоснованно репрессирован, реабилитирован посмертно.

14

БУХАРИН Николай Иванович (1888–1938) – сын учителя, член РСДРП с 1906 г., один из сподвижников В.И. Ленина, с 1917 г. (и до 1934 г.) член ЦК партии, в 1918–1929 гг. редактор газеты «Правда», один из лидеров Октябрьского вооруженного восстания в Москве, с 1919 г. кандидат в члены Политбюро и в 1924–1929 гг. член Политбюро ЦК партии, член ЦК партии в 1917–1934 гг., с 1926 г. один из лидеров Коммунистического Интернационала, с 1929 г. академик, далее неоднократно преследовался по партийной и государственной линии, с 1929 г. член Президиума ВСНХ, с 1932 г. член коллегии Наркомтяжпрома, с 1934 г. ответственный редактор газеты «Известия», с 1935 г. член ЦИК СССР и Конституционной комиссии СССР. Автор многочисленных трудов по экономике, социологии, политике, литературоведению, теории науки и пр. Необоснованно репрессирован, реабилитирован посмертно.

15

«Азбука коммунизма» написана в соавторстве Николая Бухарина и Емельяна Ярославского, известного в то время экономиста и писателя. Опубликованная в 1919 г., она в популярной форме излагала основные положения коммунистической доктрины.

16

ТЕВОСЯН Иван Федорович (1902–1958) – сын портного, член РКП(б) с 1918 г., участник Гражданской войны в Советской России и Азербайджане, инженер, в дальнейшем занимал ответственные инженерные и административные должности, с 1936 г. первый заместитель наркома оборонной промышленности, в 1939–1940 гг. нарком судостроения, в 1940–1953 гг. нарком (министр) черной металлургии СССР, с 1949 г. заместитель Председателя Совета Министров СССР, с 1956 г. посол в Японии, член ЦК ВКП(б) с 1939 г.

17

СЕРГЕЕВ К.М. – член РСДРП с 1917 г. В дальнейшем занимал ряд партийных должностей. Такой комментарий помещен в первом издании воспоминаний, но он вызывает сомнения. Единственный обнаруженный нами СЕРГЕЕВ Константин Максимович (1893–1938) – партийный деятель. Родился в селе Кузнецово Тверской губернии. Окончил Тверское реальное училище (1912) и Московский коммерческий институт (1917). Член РСДРП(б) с 1917 г. В 1917–1923 гг. председатель Кузнецовского комитета РСДРП(б) (Тверская губерния) и далее занимал различные должности в партийных, советских и хозяйственных учреждениях Тверской губ. В 1923–1925 гг. помощник заведующего Организационно-распределительным отделом ЦК РКП(б). В 1925–1928 гг. помощник генерального секретаря ЦК РКП(б) – ВКП(б) (И.В. Сталина). В 1928–1930 гг. ответственный секретарь Сызранского окружкома ВКП(б). В 1930–1932 гг. заместитель секретаря редакции газеты «Правда», заместитель заведующего Отделом культуры и пропаганды ЦК ВКП(б). В 1932–1934 гг. начальник Политического сектора машинно-тракторных станций Западно-Сибирского края. В 1934–1937 гг. 2-й секретарь Западно-Сибирского крайкома ВКП(б). В 1937–1938 гг. 1-й секретарь Орджоникидзевского крайкома ВКП(б). Арестован 9 мая 1938 г. Расстрелян.

Как видим, он к Донбассу отношения не имел.

Обнаружить, кто скрыт под упомянутым в тексте псевдонимом СЕРГЕЕВ, не представилось возможным.

18

Партийные школы составляли одно из звеньев системы партийного просвещения, предназначенной для повышения образовательного уровня, теоретической подготовки, служебной квалификации членов ВКП(б) в рамках обязательной политической учебы. В 1920-е гг. эта система включала в себя серию ступенек от начальных школ политграмоты до коммунистических университетов. Окружная партшкола была средним звеном данной системы.

19

ТРОЦКИЙ (Бронштейн) Лев Давидович (1879–1940) – участник социал-демократического движения с 1897 г., с 1903 г. примыкал к меньшевикам, в 1905 г. председатель Петербургского совета, в 1917–1927 гг. член Коммунистической партии, в 1917 г. председатель Петроградского совета и один из лидеров Октябрьского вооруженного восстания, затем нарком иностранных дел РСФСР, в 1918–1925 гг. нарком по военным и морским делам и председатель Реввоенсовета Республики, с 1920 г. нарком путей сообщения, член ЦК партии в 1917–1927 гг., член Политбюро ЦК в октябре 1917 и 1919–1926 гг., член Президиума ВСНХ в 1925–1926 гг., член ВЦИК и ЦИК СССР. Один из организаторов оппозиции. В 1929 г. выслан за границу, в 1932 г. лишен советского гражданства. В 1938 г. создал IV Интернационал. Убит агентом НКВД в Мексике.

20

ЯКОВЛЕВ Яков Аркадьевич (1896–1938) – сын учителя, член РСДРП с 1913 г., участник борьбы за Советскую власть на Украине, с 1921 г. на ответственной партийной работе в Москве, с 1926 г. заместитель наркома рабоче-крестьянской инспекции, в 1929–1934 гг. нарком земледелия СССР и председатель «Колхозцентра», далее работал в аппарате ЦК ВКП(б), член ЦК партии с 1930 года. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

21

Эта газета выходила в свет с 1918 г. В 1922 г. она являлась органом Юзовского уездного комитета РКП(б) и уездного исполкома.

22

БАДАЕВ Алексей Егорович (1883–1951) – крестьянин, член РСДРП с 1904 г., работал слесарем в Петербурге, депутат IV Государственной думы, с 1913 г. официальный издатель газеты «Правда», с 1917 года занимал ответственные должности в продовольственно-снабженческих и кооперативных учреждениях, с 1930 г. председатель Центросоюза и с 1931 г. Московского союза потребительских обществ, заместитель председателя Моссовета, член ЦИК СССР, с 1935 г. зам. наркома пищевой промышленности СССР, в 1937–1938 гг. нарком пищевой промышленности РСФСР, в 1938–1943 гг. председатель Президиума Верховного Совета РСФСР, затем член коллегии Наркомата (Министерства) пищевой промышленности СССР, член ЦК ВКП(б) с 1925 г.

23

НИКОЛАЕВА Клавдия Ивановна (1893–1944) – рабочая, член РСДРП с 1909 г., с 1917 г. одна из руководящих деятельниц советского женского движения, в 1924–1926 гг. заведующая отделом работниц в ЦК ВКП(б), затем на ответственной партийной работе на Кавказе, в Москве, Сибири и Иванове, с 1936 г. секретарь ВЦСПС; с 1924 г. кандидат в члены и член ЦК ВКП(б), с 1937 г. член Президиума Верховного Совета СССР.

24

РЫКОВ Алексей Иванович (1881–1938) – член Коммунистической партии с 1898 г., активный участник революционного движения, нарком внутренних дел РСФСР с ноября 1917 г., председатель ВСНХ в 1918–1921 и 1923–1924 гг., зам. председателя Совнаркома и СТО с 1921 г., председатель Совнаркома СССР в 1924–1930 гг. и председатель СТО в 1926–1930 гг., нарком почт и телеграфов (нарком связи) СССР в 1931–1936 гг. Многие годы был членом ЦК партии, Политбюро и Оргбюро ЦК, ВЦИК и ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

25

Это была делегация от 6 тысяч металлистов Сталинграда.

26

СЫРЦОВ Сергей Иванович (1893–1937) – служащий, член РСДРП с 1913 г., участник Гражданской войны в Советской России, видный партийный деятель в Донбассе, с 1921 г. работник аппарата ЦК РКП(б) и с 1924 г. редактор журнала «Коммунистическая революция», с 1926 г. секретарь Сибирского крайкома ВКП(б), с 1929 г. председатель Совнаркома РСФСР, после 1931 г. – на различных руководящих административных и партийных постах, кандидат в члены Политбюро в 1929–1930 гг. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

ЛОМИНАДЗЕ Виссарион Виссарионович (1897–1935) – сын учителя, член РСДРП с 1917 г., до 1924 г. находился на ответственных партийных постах, в 1925–1929 гг. видный работник Коммунистического Интернационала, затем занимал различные партийные должности, перед репрессированием был секретарем Магнитогорского горкома ВКП(б), член ЦК партии с 1930 г.

27

ДЕМЧЕНКО Николай Нестерович (1896–1937) – из мещан, член РСДРП с 1916 г., занимал ряд партийных и государственных постов в УССР. В 1929–1932 гг. нарком земледелия Украины, с 1932 г. – секретарь Киевского, потом Харьковского обкомов КП(б)У, в 1936 г. первый заместитель наркома земледелия СССР, в 1937 г. нарком зерновых и животноводческих совхозов СССР, член Политбюро ЦК КП(б)У с 1931 г. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

28

СТРОГАНОВ Василий Андреевич (1888–1938) – крестьянин, член РСДРП с 1905 г. С 1917 г. на ответственной советской и партийной работе, секретарь Сталинского, потом Харьковского окружкомов КП(б)У в 1927–1930 гг., до 1932 г. второй секретарь ЦК КП(б)У, секретарь Днепропетровского обкома КП(б)У, член Политбюро ЦК КП(б)У в 1930–1933 гг. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

29

Металлозавод с начальным французским капиталом.

30

Под псевдонимом Борис КОШЕРОВИЧ он работал на обувной фабрике «Новороссийского общества», участвуя в деятельности местной большевистской организации.

31

РАДЧЕНКО Андрей Федорович (1887–1938) – крестьянин, член РСДРП с 1912 г. После 1917 г. находился на советской и профсоюзной работе. В 1924–1925 гг. секретарь Сталинского губкома КП(б)У, в 1925–1928 гг. председатель Всеукраинского совета профсоюзов и член Политбюро ЦК КП(б)У, с 1929 г. занимал различные партийные должности. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

32

РУХИМОВИЧ Моисей Львович (1889–1938) – рабочий, член РСДРП с 1913 года, активный участник Гражданской войны и борьбы за Советскую власть на Украине. В 1921–1922 гг. председатель Юзовского губисполкома, в 1923–1925 гг. управляющий трестом «Донуголь», затем председатель ВСНХ УССР и заместитель председателя ВСНХ СССР. В 1930–1934 гг. нарком путей сообщения РСФСР, управляющий трестом «Кузбассуголь». Перед репрессированием был наркомом оборонной промышленности СССР. Реабилитирован посмертно.

33

Комбинат «ЮГОСТАЛЬ» был создан в 1921 г. как ведущая государственно-хозяйственная организация металлургических заводов и угольных шахт Юга страны.

34

Речь идет об ИВАНОВЕ Николае Гавриловиче, который руководил «Югосталью» в 1925 г. В 1926 г. его на этом посту сменил И.В. Косиор. Хрущев, избранный заворгом окружкома в 1926 г., мог встречаться с Ивановым в этот период времени. В первом издании, по всей вероятности по ошибке, дается ссылка на ИВАНОВА С.Н. – члена РКП(б) с 1920 г., инженерно-хозяйственного и партийного работника.

35

ГРУШЕВСКИЙ Михаил Сергеевич (1866–1934) – крупный украинский историк и литературовед, участник украинского национального движения, в 1917–1918 гг. председатель Центральной рады, академик АН УССР с 1924 г. и АН СССР с 1929 г., автор многочисленных научных трудов.

36

Позже там помещался Киевский городской Дом учителя.

37

КОСИОР Станислав Викентьевич (1889–1939) – рабочий, член РСДРП с 1907 г. После 1917 г. видный партработник, один из организаторов КП(б)У, секретарь ее ЦК с 1920 г., Сибирского бюро ЦК РКП(б) с 1922 г., далее генеральный секретарь ЦК КП(б)У до 1938 г., перед репрессированием – заместитель председателя Совнаркома СССР и председатель Комиссии советского контроля, член Политбюро ЦК ВКП(б) с 1930 г., член ЦК партии с 1924 г. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

38

КУЙБЫШЕВ Валериан Владимирович (1888–1935) – сын офицера, член РСДРП с 1904 г., участник трех российских революций, после 1917 г. видный военно-политический работник, с 1921 г. член Президиума ВСНХ, с 1922 г. секретарь ЦК РКП(б), с 1923 г. нарком рабоче-крестьянской инспекции и заместитель председателя Совнаркома СССР и СТО, с 1926 г. председатель ВСНХ, с 1930 г. председатель Госплана СССР и заместитель, а с 1934 г. – 1-й заместитель председателя Совнаркома СССР, в 1934–1935 гг. председатель Комиссии советского контроля, член ЦК партии в 1922 г. и с 1927 г., в 1923–1926 гг. председатель ЦКК РКИ, с 1927 г. член Политбюро ЦК ВКП(б).

39

УГЛАНОВ Николай Александрович (1886–1937) – член Коммунистической партии с 1907 г., активный участник революционного движения и Гражданской войны, секретарь Петроградского губкома в 1921–1922 гг. и Нижегородского губкома партии в 1922–1924 гг., секретарь ЦК партии в 1924–1929 гг. и Московского областного и городского комитетов партии в 1924–1928 гг., нарком труда СССР в 1928–1930 гг., член ЦК партии в 1923–1930 гг. и кандидат в члены Политбюро ЦК в 1926–1929 гг., член Оргбюро ЦК в 1924–1929 гг., ВЦИК и ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

40

ХАХАРЕВ Константин Григорьевич – член РСДРП с 1905 г., после 1917 г. активный деятель Коммунистической партии, занимал ряд ответственных должностей.

41

МАКАРОВ Иван Гаврилович – член РСДРП с 1905 г., директор Юзовского (Сталинского) завода в 1922–1924 гг. и затем в 1932–1936 гг.

42

ЗДОБНОВ Александр Зиновьевич (1894–1937). Родился в Оренбурге. Слесарь. Член Компартии с апреля 1918 г. В 1917–1918 гг. зам. пред. стачечного комитета, член Оренбургского военно-революционного комитета. В 1918 г. зав. отделом труда Оренбургского губисполкома. С 1919-го на политработе в РККА. В 1926 – марте 1928 г. – 1-й секретарь Ташкентского обкома (окружкома) партии. В конце 1920-го – начале 1930-х гг. учился в Промышленной академии (вместе с Н.С. Хрущевым). В 1937 г. – председатель ЦК Профсоюза автомобильной промышленности СССР. Делегат 9, 11 и 15-го съездов ВКП(б). 13 ноября 1937 г. Сталин, Молотов, Каганович, Ворошилов утвердили представленный НКВД СССР «Список лиц, подлежащих суду ВК ВС СССР по Москва-центр» по 1-й категории, т. е. с применением расстрела. Расстрелян 15.11.1937.

43

МЕХЛИС Лев Захарович (1889–1953) – служащий, член РКП(б) с 1918 г., занимал ответственные партийные и советские посты, включая работу в секретариате И.В. Сталина, с 1930 г. заведовал Отделом печати ЦК ВКП(б) и одновременно руководил газетой «Правда», в 1937–1941 гг. (с перерывом) начальник Главного политического управления РККА, в 1941–1942 гг. заместитель наркома обороны СССР, с 1940 г. заместитель председателя Совнаркома СССР, в 1942–1945 гг. член ряда военных советов на фронтах Великой Отечественной войны, в 1940–1950 гг. нарком (министр) Государственного контроля СССР; с 1938 г. член Оргбюро ЦК ВКП(б) и с 1937 г. – Президиума Верховного Совета СССР, член ЦК ВКП(б) с 1939 г.

44

МОЛОТОВ (Скрябин) Вячеслав Михайлович (1890–1986) – член КПСС с 1906 г., участник революционного движения, с 1919 г. председатель Нижегородского губисполкома, секретарь Донецкого губкома РКП(б), в 1921–1930 гг. секретарь ЦК партии, в 1930–1941 гг. председатель Совнаркома СССР, в 1942–1957 гг. первый зам. председателя СНК (Совмина) СССР, в 1941–1945 гг. зам. председателя Государственного комитета обороны, в 1939–1949 гг. и 1953–1956 гг. нарком иностранных дел СССР, с 1957 г. посол в Монголии, в 1960–1962 гг. постоянный представитель СССР при Международном агентстве по атомной энергии, в разные годы – член ЦК, Оргбюро ЦК и Политбюро ЦК, ВЦИК и ЦИК СССР, депутат Верховного Совета СССР в 1937–1958 гг. В июне 1957 г. снят с партийных постов за фракционную деятельность.

45

ШИРИН А.П. – член РКП(б) с 1919 г., занимал ряд партийных должностей. Более подробной информации не обнаружено.

46

ЦИХОН Антон Михайлович (1887–1939) – член КПСС с 1906 г., участник революционного движения, государственный и партийный деятель, в 1928–1930 гг. председатель ЦК союза строителей, в 1930–1933 гг. нарком труда СССР, член Центральной ревизионной комиссии в 1925–1927 гг. и ЦК партии в 1930–1934 гг., член ВЦИК и ЦИК СССР. Необоснованно репрессирован, реабилитирован посмертно.

47

ВОРОБЬЕВ В.Н. – член РСДРП с 1917 г., участник и организатор комсомольского и общемолодежного движения. Более подробной информации не обнаружено.

48

КРУПСКАЯ Надежда Константиновна (1869–1939) – дочь чиновника, член РСДРП с 1898 г., супруга и ближайший соратник В.И. Ленина, активный деятель Коммунистической партии, организатор женского движения, ответственный работник политпросвещения и органов народного образования, почетный член АН СССР с 1931 г., автор многочисленных трудов по истории ВКП(б), политработе, педагогике.

49

БУЛГАНИН Николай Александрович (1895–1975) – служащий, член РСДРП с 1917 г., с 1918 г. сотрудник ВЧК, с 1922 г. работник Высшего совета народного хозяйства СССР, с 1927 г. директор Московского электрозавода, с 1931 г. председатель Моссовета, с 1937 г. Председатель Совнаркома РСФСР, с 1938 г. заместитель Председателя Совнаркома СССР, в 1941–1943 гг. член ряда военных советов в действующей армии, с 1944 г. заместитель наркома обороны СССР и член Государственного Комитета Обороны, с 1947 г. министр вооруженных сил СССР и заместитель, с 1953 г. – 1-й заместитель Председателя Совета Министров СССР, с 1955 по 1958 г. Председатель Совета Министров СССР. В 1947–1958 гг. носил звание Маршала Советского Союза. В 1957 г. примкнул к так называемой антипартийной группе сталинистов в Президиуме ЦК КПСС и в 1958 г. был разжалован в генерал-полковники, работал до 1960 г. председателем Ставропольского краевого Совнархоза, потом пенсионер. В 1948–1958 гг. член Политбюро (Президиума) ЦК партии; член ЦК партии в 1939–1959 гг.

50

ВЛАСИК Николай Сидорович (1896–1967) – в Главном управлении госбезопасности НКВД (МВД) СССР возглавлял отдел охраны правительства до 1952 г., генерал-лейтенант, отвечал за личную охрану Сталина.

51

ВОРОШИЛОВ Климент Ефремович (1881–1969) – рабочий, член РСДРП с 1903 г., участник трех российских революций и борьбы за Советскую власть в годы Гражданской войны, с 1921 г. командовал войсками Северо-Кавказского, затем Московского военных округов, с 1925 г. нарком по военным и морским делам (нарком обороны с 1934 г.) СССР, с 1940 г. заместитель Председателя Совнаркома СССР, во время Великой Отечественной войны занимал ряд руководящих должностей, с 1946 г. заместитель Председателя Совета Министров СССР, с 1953 г. Председатель Президиума Верховного Совета СССР, с 1935 г. Маршал Советского Союза, с 1926 по 1960 г. член Политбюро (Президиума) ЦК КПСС, с 1960 г. член Президиума Верховного Совета СССР.

52

КОРК Август Иванович (1887–1937) – крестьянин, служил офицером в царской армии, член ВКП(б) с 1927 г., на командных должностях в Красной Армии с 1918 г., руководил войсками ряда военных округов, перед репрессированием был начальником Военной академии им М.В. Фрунзе. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

53

МИКОЯН Анастас Иванович (1895–1978) – из рабочих, член РСДРП с 1915 года, в годы Гражданской войны участник борьбы за Советскую власть в Закавказье, с 1920 г. занимал ответственные партийные посты, в 1926–1949 гг. нарком (министр) внешней и внутренней торговли, снабжения, пищевой промышленности, торговли, с 1937 г. заместитель Председателя Совнаркома СССР, во время Великой Отечественной войны член Государственного Комитета Обороны, с 1946 г. заместитель Председателя Совета Министров СССР, с 1955 г. – первый его заместитель, в 1964–1965 гг. Председатель (с 1965 г. член) Президиума Верховного Совета СССР, с 1974 г. на пенсии; член ЦК партии в 1923–1975 гг., член Политбюро (Президиума) ЦК партии в 1935–1966 гг.

54

БЕРИЯ Лаврентий Павлович (1899–1953) – из крестьян, член РСДРП с 1917 г., в 1918–1920 гг. техник и служащий таможни, с 1921 г. до 1931 г. работал в органах ЧК и ГПУ Закавказья, с 1931 г. 2-й секретарь Закавказского крайкома ВКП(б) и 1-й секретарь ЦК КП(б) Грузии, с 1932 г. 1-й секретарь Заккрайкома ВКП(б), с 1938 г. 1-й заместитель наркома и затем нарком (министр по 1953 г. с перерывом) внутренних дел СССР, с 1941 г. заместитель Председателя Совнаркома СССР и Генеральный комиссар государственной безопасности, член и заместитель Председателя Государственного Комитета Обороны, с 1945 г. Маршал Советского Союза, с 1953 г. 1-й заместитель Предсовмина СССР и министр внутренних дел СССР; член ЦК ВКП(б) с 1934 г., кандидат в члены (с 1939 г.) и член (с 1946 г.) Политбюро ЦК ВКП(б), с 1952 г. член Президиума ЦК КПСС. Расстрелян в декабре 1953 г.

55

ВИННИЧЕНКО Владимир Кириллович (1880–1951) – писатель, идеолог украинского национального движения, в 1918–1919 гг. председатель украинской Директории, в 1920 г. заместитель председателя Совнаркома УССР, впоследствии эмигрант.

56

АЛЛИЛУЕВ Сергей Яковлевич (1866–1945). Рабочий на заводах Тифлиса (Тбилиси), Грузия. С 1896 г. член партии социал-демократов, участник революционного движения в Грузии и Азербайджане. В 1907–1918 гг. в Санкт-Петербурге, в 1917 г. на его квартире скрывался В.И. Ленин от ареста Временным правительством. Его мемуары «Пройденный путь» опубликованы в 1956 г.

57

РЕДЕНС Станислав Францевич (1892–1940) – член РСДРП с 1914 г., видный сотрудник ОГПУ и НКВД, с 1935 г. комиссар государственной безопасности 1-го ранга. Был репрессирован.

58

КАМИНСКИЙ Григорий Наумович (1895–1938) – из рабочих, член РСДРП с 1913 г., в 1917–1921 гг. занимал ответственные партийные и советские посты, в 1922–1929 гг. на руководящей работе в профсоюзах, кооперации и «Колхозцентре», с 1930 г. секретарь Московского горкома ВКП(б), с 1932 г. председатель Московского областного исполкома, с 1934 г. нарком здравоохранения РСФСР, с 1936 г. нарком здравоохранения СССР; кандидат в члены ЦК ВКП(б) в 1925–1927 гг. и с 1934 г. член ВЦИК и ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

59

Колонный зал Дома союзов, бывшего Дворянского собрания, использовался для проведения собраний, а также различных праздничных и похоронных мероприятий.

60

КАЛИНИН Михаил Иванович (1875–1946) – крестьянин, затем рабочий, член РСДРП с 1898 г., активный участник пролетарского движения и трех российских революций, в 1917 г. городской голова Петрограда, в 1918 г. комиссар городского хозяйства Петрограда, с 1919 г. Председатель ВЦИК, с 1922 г. Председатель ЦИК СССР, с 1938 г. Председатель Президиума Верховного Совета СССР; член ЦК партии с 1919 г., с 1926 г. член Политбюро ЦК партии.

61

КОРОТЧЕНКО Демьян Сергеевич (1894–1969) – крестьянин, потом солдат, член РКП(б) с 1918 г., находился с 1918 г. на различных партийных постах на Украине, в 1931–1934 гг. председатель Бауманского райисполкома в Москве, затем секретарь Бауманского и Первомайского райкомов партии в Москве, с 1936 г. секретарь Московского обкома ВКП(б), в 1937–1938 гг. первый секретарь Западного, затем Днепропетровского обкомов партии и председатель Совнаркома УССР, в 1939–1947 гг. секретарь ЦК КП(б)У, в 1947–1954 гг. председатель Совета Министров УССР, далее председатель Президиума Верховного Совета УССР, член ЦК ВКП(б) с 1939 г., член Президиума (в 1952–1953 гг.) и затем кандидат в члены Президиума ЦК КПСС.

62

ТРЕЙВАС Борис Ефимович – член РКП(б) с 1918 г., партийно-политический работник. Более подробной информации обнаружить не удалось.

63

ШУРОВ (Шелехес) Владимир Яковлевич (1900–1937). В 1922–1926 гг. учился на рабфаке и в Московском высшем техническом училище. В 1926–1931 гг. на партийной работе в Московских райкомах. В 1931–1932 гг. секретарь Исполнительного комитета Московского городского Совета. В 1932–1935 гг. 1-й секретарь Орехово-Зуевского городского комитета ВКП(б) (Московская область). В 1935–1937 гг. 2-й секретарь Челябинского областного комитета ВКП(б). Арестован и расстрелян.

64

БЕЗЫМЕНСКИЙ Александр Ильич (1898–1973) – член РСДРП с 1916 г., поэт, активный участник коммунистического молодежного движения, автор сборников стихотворений, поэм и пьес.

65

МАРГОЛИН Натан Вениаминович (1895–1938). Член РСДРП(б) с 1914 г. В 1915–1917 гг. в русской армии, затем на подпольной работе в Екатеринославе. В 1918–1922 гг. военный организатор Киевского комитета КП(б) Украины, командир отряда Демеевского революционного комитета (Киев), в Наркомате по военным делам Украинской ССР, начальник Особого отдела частей РККА (Самара, Ташкент, Ашхабад), начальник отдела Киевской губернской ЧК. С 1922 г. на партийной работе. В 1927–1930 гг. член Центральной Контрольной Комиссии КП(б) Украины. В 1928–1929 гг. ответственный секретарь Мелитопольского окружкома КП(б) Украины. В 1930–1932 гг. член ЦК КП(б) Украины. В 1931 г. окончил Промышленную академию имени И.В. Сталина. В 1931–1935 гг. 1-й секретарь Бауманского, Сталинского райкомов ВКП(б) (Москва). В 1935–1937 гг. 2-й секретарь Московского обкома ВКП(б). В марте – ноябре 1937 г. и.о, а затем 1-й секретарь Днепропетровского обкома КП(б) Украины. С июня 1937 г. член ЦК КП(б) Украины. С июня 1937 г. кандидат, с июля член Политбюро ЦК КП(б) Украины. Арестован 3 ноября 1937 г. Расстрелян. Реабилитирован посмертно.

66

ГЛАН Бетти Николаевна (Наумовна) (1903–1992) – из служащих, член РКП(б) с 1924 г., в 20-е годы сотрудник Коминтерна и Коминтерна молодежи, в 1929–1937 гг. директор Центрального парка культуры и отдыха в Москве, после реабилитации в 1955 г. работник Союза композиторов СССР, Всероссийского театрального общества и Союза театральных деятелей РСФСР.

67

ЛИТВИНОВ Максим Максимович (Валлах Макс) (1876–1951) – из служащих, член РСДРП с 1898 г., участник первой и третьей российских революций, активный деятель большевистского движения, с 1918 г. на различных дипломатических постах, с 1921 г. заместитель наркома иностранных дел, в 1930–1939 гг. нарком (в 1941–1946 гг. зам. наркома) иностранных дел СССР, в 1941–1943 гг. посол СССР в США, с 1946 г. на пенсии; член ЦК ВКП(б) с 1934 г., член ЦИК СССР.

68

В речи И.В. Сталина «Новая обстановка – новые задачи хозяйственного строительства» от 23 июня 1931 г. на совещании хозяйственников, состоявшемся при ЦК ВКП(б).

69

ЭЙХЕ Роберт Индрикович (1890–1940) – из крестьян, потом рабочий, член РСДРП с 1905 г., член социал-демократии Латышского края и участник борьбы за Советскую власть в Прибалтике, в 1919 г. нарком продовольствия Советской Латвии, до 1924 г. работал в Наркомпроде РСФСР, в 1925–1937 гг. председатель Сибирского краевого исполкома и 1-й секретарь Сибирского и Западно-Сибирского крайкомов ВКП(б), с 1937 г. нарком земледелия СССР; член ЦК ВКП(б) с 1930 г., кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б) с 1935 г., член ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

70

Ревизионная комиссия ЦК, созданная в 1922 г., проверяла финансовую и иную деятельность Центрального Комитета и нижестоящих партийных комитетах. Ее члены выбирались на съездах партии.

71

РОЗЕНГОЛЬЦ Аркадий Павлович (1889–1938) – из купцов, член РСДРП с 1905 г., один из лидеров Октябрьского вооруженного восстания 1917 г. в Москве, в 1918–1927 гг. занимал ряд ответственных военных и государственных постов, с 1928 г. заместитель наркома рабоче-крестьянской инспекции, в 1930–1937 гг. нарком внешней торговли СССР, перед репрессированием был начальником Управления государственных резервов при Совнаркоме СССР; кандидат в члены ЦК ВКП(б) с 1934 г. Репрессирован. Реабилитирован посмертно.

72

Малоархангельск – город в Орловской области.

73

«Головокружение от успехов. К вопросам колхозного движения» – письмо И.В. Сталина в газету «Правда», опубликованное в ней 2 марта 1930 г. На его основе 15 марта 1930 г. ЦК ВКП(б) принял постановление «О борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении».

74

ШОЛОХОВ Михаил Александрович (1905–1984) – писатель и общественный деятель, академик АН СССР с 1939 г., дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской, Нобелевской и Государственных премий, автор «Донских рассказов» (1926), романов «Тихий Дон» (1928–1940) и «Поднятая целина» (1932–1960), неоконченного произведения «Они сражались за Родину» и мн. др.

75

БАУМАН Карл Янович (1892–1937) – крестьянин, член РСДРП с 1907 г., активный участник Октябрьской революции 1917 г., с 1920 г. секретарь Курского губкома РКП(б), с 1923 г. работник аппарата ЦК партии, с 1928 г. член Оргбюро ЦК ВКП(б) и второй секретарь Московского горкома партии, с 1929 г. секретарь ЦК и первый секретарь Московского горкома ВКП(б), с 1931 г. первый секретарь Среднеазиатского бюро ЦК ВКП(б), с 1934 г. заведующий отделом науки, научно-технических открытий и изобретений ЦК ВКП(б), кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б) в 1929–1930 гг.; с 1925 г. член ЦК ВКП(б), член ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

76

КАМЕНЕВ (Розенфельд) Лев Борисович (1883–1936) – член Коммунистической партии с 1901 г., активный участник революционного движения, председатель ВЦИК в ноябре 1917 г., председатель Моссовета в 1918–1926 гг., заместитель председателя Совнаркома СССР в 1923–1926 гг., председатель СТО в 1924–1926 гг., директор Института Ленина в 1923–1926 гг.; член ЦК партии в 1917–1927 гг. и Политбюро ЦК в 1919–1926 гг., ВЦИК и ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

77

ВЕКЛИЧЕВ Георгий Иванович (1898–1938) – рабочий, член РКП(б) с 1918 г., репрессированный и посмертно реабилитированный видный военно-политический работник, армейский комиссар 2-го ранга, член Военного совета при народном комиссаре обороны СССР с 1934 г. Перед массовыми репрессиями в этот совет входили 85 человек. Из них 76 были репрессированы, в том числе 68 расстреляны, реабилитирован посмертно.

78

ОРДЖОНИКИДЗЕ Георгий Константинович (1886–1937) – из дворян, член РСДРП с 1903 г., участник трех российских революций и Иранской революции (в 1909–1911 гг.), после 1917 г. занимал ряд ответственных партийно-политических и военно-государственных постов, в 1922–1926 гг. 1-й секретарь Закавказского и Северо-Кавказского крайкомов партии, в 1926–1930 гг. председатель ЦКК ВКП(б), нарком РКИ и заместитель Председателя Совнаркома СССР и СТО, с 1930 г. председатель ВСНХ, с 1932 г. нарком тяжелой промышленности СССР; в 1920-м и с 1921 г. член ЦК партии (с перерывом), с 1930 г. член Политбюро ЦК ВКП(б).

79

ЕНУКИДЗЕ Авель Софронович (1877–1937) – из крестьян, член РСДРП с 1898 г., активный участник рабочего движения и Октябрьской революции 1917 г., затем находился на ответственных должностях во ВЦИК, в 1922–1935 гг. секретарь Президиума ЦИК СССР, в 1924–1930 гг. член ЦКК, с 1934 г. член ЦК ВКП(б). Репрессирован, реабилитирован посмертно.

80

ЧЕРНЫШЕВ Сергей Егорович (1881–1963) – архитектор, после 1917 г. преподавал до 1930 г. во вхутемасе, до 1950 г. в Московском архитектурном институте, главный архитектор города Москвы в 1934–1941 гг., председатель управления по делам архитектуры Мосгорисполкома в 1944–1948 гг., 1-й секретарь Союза архитекторов СССР в 1950–1955 гг. Участвовал в создании Генерального плана реконструкции Москвы после 1931 г.

81

РОТЕРТ (РОТТЕРТ) Павел Павлович (1880–1954) – доктор технических наук, профессор. Окончил Петербургский институт гражданских инженеров (1911). Участник студенческого движения в Революцию 1905–1907 гг. После Февральской революции 1917 г. председатель Совета депутатов Южных железных дорог. В 1925–1927 гг. – руководитель строительства одного из крупнейших в то время зданий в СССР – дома Госпромышленности в Харькове. В 1927 г. заместитель главного инженера, позже главный инженер Днепростроя. Почти завершил строительство (Днепрогэс был пущен в октябре 1932-го). С 1931 г. начальник и главный инженер Московского метростроя, возглавлял строительство 1-й и 2-й очереди Московского метрополитена. С 1938 г. на научной и преподавательской работе. Избирался членом ВЦИК.

82

РЫНДИН Кузьма Васильевич (1893–1938) – сын портного, рабочий, член РСДРП с 1915 г., после 1917 г. занимал ответственные советские, партийные и военные должности, в 1924–1926 гг. секретарь Нижнетагильского, затем Пермского окружкомов ВКП(б), в 1927 г. – Уральского обкома ВКП(б), с 1928 г. работал в аппарате ЦК ВКП(б), в 1929–1932 гг. председатель Московской контрольной комиссии ВКП(б), заведующий Московской областной РКИ, 2-й секретарь МК и МГК ВКП(б), с 1934 г. секретарь Челябинского обкома ВКП(б), член ЦК ВКП(б) с 1930 г. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

83

Разработки каменного угля в 18 км от бывшей станицы Каменской, где возникли копи при Вишневецком буераке у р. Донец.

84

МАКОВСКИЙ Вениамин Львович (1905–1985), инженер-строитель. Доктор технических наук, профессор. Окончил Ленинградский институт инженеров путей сообщения (1928). Работал на стройках прорабом и инженером. В 1931 г. инженер управления Метростроя, инженер-проектировщик Метропроекта. В 1954–1979 гг. заведующий лабораторией отдела тоннелей и метрополитенов ЦНИИ транспортного строительства в Москве. Автор первых в СССР работ по технологии подземного строительства, разработчик проектов линий Московского метрополитена. Руководил проведением комплекса научно-исследовательских работ по технологии метро– и тоннелестроения. Участвовал в совершенствовании щитового метода проходки тоннелей.

85

УХАНОВ Константин Васильевич (1891–1937) – рабочий, член РСДРП с 1917 г., занимал различные советско-административные должности в Москве, с 1921 г. директор завода «Динамо», с 1922 г. руководил электрическим трестом, с 1926 г. председатель Мосгорисполкома и с 1929 г. Мособлисполкома, с 1932 г. заместитель наркома снабжения СССР, с 1934 г. нарком местной и затем легкой промышленности РСФСР, член ЦК партии с 1923 г., член Президиумов ВЦИК и ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

86

ЛИХАЧЕВ Иван Алексеевич (1896–1956) – из крестьян, рабочий и матрос, член РСДРП с 1917 г., затем участник Гражданской войны и профсоюзный работник, в 1926–1939 гг. и 1940–1950 гг. директор Московского автомобильного завода, в 1939–1940 гг. нарком машиностроения СССР, с 1950 г. директор Московского машиностроительного завода, с 1953 г. министр автомобильного транспорта и шоссейных дорог СССР; член ЦК ВКП(б) с 1939 года.

87

КИРОВ Сергей Миронович (1886 – 1.12.1934) – из мещан, член РСДРП с 1904 г., участник революционного движения, после 1917 г. занимал ответственные военно-партийные посты, с 1921 г. секретарь ЦК КП Азербайджана, с 1926 г. первый секретарь Ленинградского губкома ВКП(б) и Северо-Западного бюро ЦК партии, с 1930 г. член Политбюро и с 1934 г. секретарь и член Оргбюро ЦК ВКП(б).

88

ЧУДОВ Михаил Семенович (1893–1937) – из крестьян, рабочий, член РСДРП с 1913 г., занимал с 1918 г. ряд ответственных советских и партийных постов, в 1928–1936 гг. 2-й секретарь Ленинградского обкома ВКП(б), член ЦК ВКП(б), с 1925 г. член ВЦИК и ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

89

НИКОЛАЕВ Леонид Васильевич (1904–1934) – член РКП(б) с 1924 г., инструктор Ленинградского обкома партии и Ленинградского института истории ВКП(б), в апреле 1934 г. уволен оттуда, оставался безработным, в декабре был расстрелян.

90

Осенью 1952 г., когда состоялся XIX съезд партии, Г.М. Маленков был секретарем ее ЦК.

91

Речь идет о событиях 1919 г., когда Киров был председателем Временного военно-революционного комитета Астраханского края, где в то время существовала острая военно-политическая обстановка, а 11-я Отдельная армия, членом Реввоенсовета и начальником политотдела которой был Киров, неудачно действовала против войск А.И. Деникина на астраханском направлении.

92

ШВЕРНИК Николай Михайлович (1888–1970) – рабочий, член РСДРП с 1905 г., участник трех российских революций, после 1917 г. был комиссаром и чрезвычайным уполномоченным на фронтах Гражданской войны, потом на профсоюзной работе, с 1923 г. нарком рабоче-крестьянской инспекции РСФСР, с 1925 г. секретарь Ленинградского обкома ВКП(б), с 1926 г. секретарь ЦК ВКП(б), с 1927 г. секретарь Уральского обкома ВКП(б), с 1929 г. председатель ЦК профсоюза металлистов, в 1930–1944 гг. первый секретарь (в 1953–1956 гг. председатель) ВЦСПС, с 1944 г. первый заместитель Председателя и в 1946–1953 гг. Председатель Президиума Верховного Совета СССР, в 1956–1962 гг. председатель Парткомиссии при ЦК КПСС; член ЦК партии с 1925 года, кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б) в 1939–1952 гг., член Президиума ЦК КПСС в 1957–1966 гг.

93

ШАТУНОВСКАЯ Ольга Григорьевна (1901–1991) – член РСДРП с 1916 г. После Февральской революции работала в редакции газеты «Бакинский рабочий». В дни Бакинской коммуны заведовала бюро печати Бакинского совнаркома, была секретарем руководителя Бакинского совнаркома Шаумяна.

С 1920 года секретарь ЦК комсомола, секретарь райкома Компартии Азербайджана, затем на партработе в Брянской губернии. С 1925 г. снова в Азербайджане – секретарь райкома, член Бакинского комитета партии. В 1929 г. окончила курсы марксизма-ленинизма, была на партработе в Москве: заместитель заведующего и заведующий орготделом Московского комитета ВКП(б), парторг шахт Московской области.

В ноябре 1937 г. была арестована и в мае 1938-го ОСО НКВД СССР осуждена по обвинению в «контрреволюционной троцкистской организации» на 8 лет ИТЛ. Срок отбывала на Колыме. В августе 1948-го ОСО МГБ СССР осуждена к ссылке на поселение в Енисейск, в начале 50-х – в Красноярске. В 1954 г. вызвана в Москву, реабилитирована 24 мая 1954 г. Комиссией по пересмотру дел осужденных и высланных на поселение, восстановлена в партии.

В 1956–1962 гг. член КПК при ЦК КПСС, занималась вопросами, связанными с реабилитацией репрессированных, в 1960 г. активно работала в составе комиссии Президиума ЦК КПСС по расследованию судебных процессов 1930-х гг. С 1962 г. персональный пенсионер.

94

ЯГОДА Генрих Григорьевич (Иегуда Енох Гершевич, 1891–1938), член РСДРП с 1907 г., после 1917 г. работал военным инспектором и в коллегии Наркомвнешторга, с 1920 г. в ВЧК, с 1924 г. заместитель председателя ОГПУ, в 1934–1936 гг. нарком внутренних дел и в 1934–1937 гг. нарком связи СССР, с 1935 г. генеральный комиссар государственной безопасности 1-го ранга, член ЦК ВКП(б) с 1934 г. В 1937 г. арестован и расстрелян после «открытого» судебного процесса.

95

МЕДВЕДЬ Филипп Демьянович (1890–1937), член РСДРП с 1907 г., после 1917 г. занимал ряд должностей в ВЧК – ОГПУ, один из организаторов трудовых лагерей на строительстве Беломорско-Балтийского канала, возглавлял Ленинградское областное управление ОГПУ. В 1937 г. расстрелян, реабилитирован посмертно.

96

ШЕБОЛДАЕВ Борис Петрович (1895–1937) – сын врача, член РСДРП с 1914 г., после 1917 г. на военной работе, с 1920 г. на партийной работе, с 1923 г. зав. отделом ЦК КП(б) Туркменистана, секретарь Царицынского губкома РКП(б), сотрудник аппарата ЦК ВКП(б), в 1928–1937 гг. секретарь Нижневолжского, Северо-Кавказского и Азово-Черноморского краевых комитетов и Курского обкома ВКП(б), член ЦК ВКП(б) с 1930 г. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

97

АНДРЕАСЯН Наполеон Васильевич (1897–1973). Секретарь Октябрьского райкома Московской парторганизации, арестован, но выжил, вышел на свободу, реабилитирован. Впоследствии заместитель министра пищевой промышленности СССР.

98

ТУХАЧЕВСКИЙ Михаил Николаевич (1893–1937) – из дворян, член РКП(б) с 1918 г., до 1917 г. царский офицер, с 1918 г. в Красной Армии, до 1921 г. командовал 1-й, 8-й, 5-й и 7-й армиями и войсками Восточного, Кавказского и Западного фронтов, далее начальник Военной академии, ком. войсками Западного ВО, пом. начальника и начальник Штаба РККА, ком. войсками Ленинградского ВО, заместитель председателя Реввоенсовета СССР, начальник вооружений РККА, зам. и 1-й зам. наркома обороны СССР, начальник управления боевой подготовки РККА, Маршал Советского Союза с 1935 г. Перед репрессированием командовал войсками Приволжского военного округа. Реабилитирован посмертно.

99

ВАРЕЙКИС Иосиф Михайлович (1894–1939) – рабочий, член РСДРП с 1913 г., после 1917 г. на ответственных советских и партийных должностях, с 1923 г. секретарь Киевского губкома КП(б)У и Среднеазиатского ЦК ВКП(б), зав. отделом печати ЦК партии, первый секретарь Саратовского губкома, Центральночерноземного и Воронежского обкомов, Сталинградского и Дальневосточного крайкомов ВКП(б), с 1930 г. член ЦК ВКП(б), член ВЦИК и ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

100

ПЯТНИЦКИЙ (Таршис Иосель Ориолович) Иосиф Аронович (1882–1938) – сын столяра, член РСДРП с 1888 г., один из активнейших партработников-ленинцев, входил в руководство вооруженным восстанием 1917 г. в Москве, затем на профсоюзной и советской работе, в 1920 г. секретарь Московского комитета РКП(б), с 1921 г. занимал высокие посты в Коминтерне, с 1935 г. в аппарате ЦК ВКП(б), член ЦКК в 1924–1927 гг., член ЦК ВКП(б) с 1927 г. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

101

ПЕТЕРС Ян Христофорович (1886–1938) – из крестьян, рабочий, член РСДРП с 1904 г. и член Британской социалистической партии с 1909 г., после 1917 г. занимал ответственные посты в ВЧК (Петроград, Москва, Киев, Тула, Туркестан), с 1923 г. член коллегии ОГПУ, член ЦКК в 1923–1934 гг., затем член КПК при ЦК ВКП(б). Контрольную партийную комиссию Московской области он возглавлял в 1930–1934 гг. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

102

РУДЗУТАК Ян Эрнестович (1887–1938) – из крестьян, рабочий, член РСДРП с 1905 г., участник трех российских революций, с 1917 г. председатель Московского совнархоза, Центротекстиля, ЦК профсоюза транспортных рабочих, Туркестанской комиссии ВЦИК и Туркестанского бюро РКП(б), Средзбюро ЦК РКП(б), с 1923 г. секретарь ЦК партии, с 1924 г. нарком путей сообщения СССР, в 1926–1937 гг. заместитель Председателя Совнаркома и СТО СССР, с 1931 г. нарком рабоче-крестьянской инспекции СССР, с 1920 г. член ЦК партии, член Политбюро в 1926–1932 гг. и кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б) в 1923–1926 гг. и с 1934 г., член ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

103

МЕЖЛАУК Валерий Иванович (1893–1938) – сын учителя, участник революционного движения с 1907 г., член РСДРП с 1917 г., затем на различных советских, партийных и военных постах, с 1924 г. заместитель председателя ВСНХ СССР, с 1931 г. 1-й заместитель председателя Госплана СССР, с 1934 г. заместитель Председателя Совнаркома СССР и председатель Госплана, член ЦК ВКП(б) с 1934 г., член ЦИК СССР. Перед репрессированием был наркомом тяжелой промышленности СССР. Реабилитирован посмертно. Хрущев был хорошо знаком с его братом И.И. Межлауком (1891–1938), который в начале 20-х гг. возглавлял «Югосталь», а впоследствии тоже был репрессирован. Посмертно реабилитирован.

104

НОВОТНЫЙ Антонин (1904–1975) – член КП Чехословакии с 1921 г., член ее ЦК с 1946 г., первый секретарь ЦК КП Чехословакии в 1953–1968 гг., президент Чехословакии в 1957–1968 гг.

105

БУБНОВ Андрей Сергеевич (1884–1938) – сын чиновника, член РСДРП с 1903 г., участник трех российских революций, один из руководителей Октябрьского вооруженного восстания 1917 г. в Петрограде, затем на ответственных советских, партийных и военных постах на Дону, Украине, в Москве, на Северном Кавказе, в 1922–1923 гг. заведовал Агитпропом ЦК РКП(б), в 1924–1929 гг. начальник Политуправления РККА, в 1925 г. секретарь ЦК РКП(б), в 1929–1937 гг. нарком просвещения РСФСР; член ЦК партии в 1917 и с 1924 гг., член ВЦИК и ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

106

АНТОНОВ-ОВСЕЕНКО Владимир Александрович (1883–1939) – сын офицера, член РСДРП с 1903 г., активнейший участник Октябрьского вооруженного восстания 1917 г. в Петрограде, затем член 1-го Советского правительства, руководитель боевых операций на Украине и против «антоновщины», с 1922 г. начальник Политуправления Реввоенсовета СССР, в 1924–1934 гг. на дипломатической работе, с 1934 г. прокурор РСФСР, с 1936 г. генеральный консул СССР в республиканской Испании. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

107

ЖДАНОВ Андрей Александрович (1896–1948) – сын служащего, член РСДРП с 1915 г., после 1917 г. политработник, с 1922 г. председатель Тверского губисполкома, с 1924 г. секретарь Нижегородского губкома и Горьковского крайкома ВКП(б), в 1934–1944 гг. секретарь ЦК ВКП(б) и Ленинградского обкома и горкома партии, с 1944 г. генерал-полковник, секретарь ЦК ВКП(б); член ЦК партии с 1930 г., с 1939 г. член Политбюро ЦК ВКП(б), член ВЦИК и ЦИК СССР.

108

В 1932 г. Нижний Новгород был переименован в г. Горький.

109

В РСФСР, в отличие от других союзных республик, не было отдельной (республиканской) Коммунистической партии, а, следовательно, и ее руководящего органа – Центрального комитета. В связи с этим предполагалось внутри ЦК Общесоюзной Компартии создать специальное Бюро по РСФСР.

110

АНДРЕЕВ Андрей Андреевич (1895–1971) – рабочий, член РСДРП с 1914 г., после 1917 г. на партийных и профсоюзных постах, с 1920 г. секретарь ВЦСПС, с 1922 г. председатель ЦК Союза железнодорожников, в 1924–1925 гг. секретарь ЦК ВКП(б), с 1927 г. секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП(б), с 1939 г. Председатель ЦКК ВКП(б), нарком рабоче-крестьянской инспекции и заместитель Председателя Совнаркома СССР, с 1931 г. нарком путей сообщения СССР, в 1935–1946 гг. секретарь ЦК ВКП(б), в 1939–1952 гг. председатель КПК при ЦК ВКП(б), в 1943–1946 гг. нарком земледелия СССР. С 1946 г. заместитель Председателя Совета Министров СССР, с 1953 г. член Президиума Верховного Совета СССР, с 1962 г. – сотрудник аппарата Президиума Верховного Совета СССР; член ЦК партии в 1920-м, 1922–1959 гг., член Политбюро ЦК ВКП(б) в 1932–1952 гг.

111

Речь идет о члене ВКП(б) с 1926 г. Усмане Юсуповиче Юсупове, первом секретаре ЦК Компартии Узбекистана в 1937–1950 гг., отчет которого заслушивали на очередном Пленуме ЦК ВКП(б).

112

АЛЕКСАНДРОВ Александр Васильевич (1883–1946) – композитор, генерал-майор, народный артист СССР с 1937 г., организатор в 1928 г. Ансамбля песни и пляски Красной Армии.

113

АЛЕКСАНДРОВ Борис Александрович (1905–1994) – композитор, генерал-майор, народный артист СССР с 1958 г., руководитель этого ансамбля с 1946 г.

114

МУРАДЕЛИ (Мурадов) Вано Ильич (1908–1970) – советский композитор и дирижёр, народный артист СССР (1968). Оперы «Великая дружба» (1947; 2-я редакция 1960), «Октябрь» (1961), 2 оперетты, кантаты, 2 симфонии, песни, в том числе «Бухенвальдский набат» (1959). Государственная премия СССР (1946, 1951). В 1947 г. Сталин в постановлении ЦК ВКП(б) обрушился, через посредство А.А. Жданова, с разгромной критикой на целый ряд советских литературных и музыкальных произведений, в том числе на оперу «Великая дружба», принудив автора к ее переделке.

115

Маршал Советского Союза М.Н. Тухачевский вместе с другими лицами из высшего командного состава Красной Армии был осужден и казнен в июне 1937 г.

116

ЕГОРОВ Александр Ильич (1883–1939) – из мещан, член партии левых эсеров с 1917 г. и РКП(б) с 1918 г., царский офицер, с 1918 г. служил в Красной Армии, командовал в Гражданскую войну 9-й и 10-й армиями, войсками Южного и Юго-Западного фронтов, с 1921 г. – войсками Киевского и Петроградского военных округов, Кавказской армией, войсками Украины и Крыма, в 1925–1926 гг. военный атташе в Китае, с 1928 г. командующий войсками Белорусского ВО, с 1931 г. начальник Штаба РККА, с 1935 г. начальник Генерального штаба, с 1937 г. 1-й заместитель наркома обороны СССР, Маршал Советского Союза с 1935 года. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

117

БУДЕННЫЙ Семен Михайлович (1883–1973) – из казаков, член РКП(б) с 1919 г., в Гражданскую войну командовал кавалерийской частью, корпусом и 1-й Конной армией, затем войсками военных округов, в 1924–1937 гг. инспектор кавалерии РККА, в 1939–1941 гг. заместитель и 1-й заместитель наркома обороны СССР, в 1941–1945 гг. главнокомандующий войсками юго-западного и северо-кавказского направлений, Резервного и Северо-Кавказского фронтов, представитель Ставки ВГК, член ЦК ВКП(б) в 1939–1952 гг., член ВЦИК, ЦИК и Президиума Верховного Совета СССР до 1973 г., Маршал Советского Союза с 1935 г.

118

ЯКИР Иона Эммануилович (1896–1937) – рабочий, член РСДРП с 1917 г., участник обеих революций 1917 г., в Гражданскую войну занимал военно-политические посты и командовал группами войск и дивизиями, с 1921 г. командовал войсками Крымского и Киевского военрайонов, Киевского военного округа, начальник Главупра военно-учебных заведений РККА, командующий войсками Украинского и Киевского ВО (до 1937 г.), в 1937 г. – Ленинградского ВО, слушатель Высшей военной академии Генштаба Германии, с 1930 г. член Реввоенсовета, затем Военного совета Наркомата обороны СССР, с 1934 г. член ЦК ВКП(б), член ЦИК СССР, командарм 1-го ранга с 1935 года. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

119

КУЛЬКОВ Михаил Максимович (1891–1938) – рабочий, член РСДРП с 1915 г., после 1917 г. занимал ответственные советские и партийные посты, в 1935 г. заведовал отделом парткадров в МГК ВКП(б), затем 2-й секретарь Московского комитета партии. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

120

ФИЛАТОВ Николай Алексеевич (1891–1939) – член РСДРП с 1912 г., известный работник ряда органов советского аппарата, в том числе: 1932–1934 гг. председатель Московской городской контрольной комиссии, в 1934–1937 гг. – председатель Исполнительного комитета Московского областного совета, в октябре – ноябре 1937 г. – председатель Исполнительного комитета Воскресенского районного совета Горьковской области. 2 ноября 1937 г. арестован. Реабилитирован посмертно.

121

КОРЫТНЫЙ Семен Захарович (1900–1939) – член РКП(б) с 1919 г., позднее был преимущественно партийным работником. В 1937 г. арестован и в 1939 г. расстрелян. Посмертно реабилитирован.

122

АНТИПОВ Николай Кириллович (1894–1938) – рабочий, член РСДРП с 1912 г., участник обеих революций 1917 г., затем заместитель председателя ВСНХ, председатель Петроградской ЧК, секретарь Казанского губкома РКП(б), с 1920 г. член Президиума ВЦСПС, с 1923 г. секретарь Московского комитета РКП(б), в 1925 г. секретарь Уральского обкома партии, с 1926 г. секретарь Ленинградского губкома и Северо-Западного бюро ЦК ВКП(б), с 1928 г. нарком почт и телеграфов СССР, с 1931 г. заместитель наркома РКИ СССР, с 1935 г. председатель Комиссии советского контроля при Совнаркоме СССР, зам. Председателя Совнаркома и СТО СССР, с 1924 г. член ЦК партии, член ВЦИК и ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

123

РАБИНОВИЧ Давид Маркович.

124

ФИНКЕЛЬ Иван Наумович (Иосиф Манусович) (1907–1938).

125

Енакиево называлось тогда Рыково.

126

В 1938 г. работники Ивановского областного управления НКВД, арестовав 3-го секретаря обкома партии Шульцева, вынудили его дать показания о наличии в области некоего «запасного правотроцкистского блока» с участием в нем секретарей обкома ВКП(б) Симочкина и Короткова, председателя облисполкома Аралова, прокурора области Карасика, председателя областного суда Волкова, еще около 30 человек; параллельно было арестовано свыше 40 лиц командно-политического состава стрелкового корпуса РККА, дислоцировавшегося в этой области. Почти все они были репрессированы.

127

ДУБОВОЙ Иван Наумович (1896–1938) – из крестьян, член РСДРП с 1917 г., в Гражданскую войну занимал командные, штабные и политические должности, начальник дивизий, с 1924 г. командовал стрелковым корпусом, с 1929 г. помощник, а с 1934 г. заместитель командующего войсками Украинского военного округа, с 1935 г. командующий войсками Харьковского военного округа, член Военного совета при Наркомате обороны СССР, командарм 2-го ранга с 1935 г. Репрессирован, реабилитирован посмертно. Что касается Щорса, то Дубовой оставил о нем книгу «Мои воспоминания о Щорсе» (Киев, 1935).

128

ЩОРС Николай Александрович (1895–1919). Во время Гражданской войны 1918–1921 гг. командир отряда Богунского полка, бригады, 1-й Украинской Советской и 44-й стрелковой дивизии. Погиб в бою.

129

ГАМАРНИК Ян Борисович (1894–1937) – из служащих, член РСДРП с 1916 г., участник обеих революций 1917 г., в Гражданскую войну активно боролся за Советскую власть на Украине, занимал военно-политические посты, с 1920 г. председатель Одесского и Киевского губкомов РКП(б), Киевского губревкома и губисполкома, с 1923 г. председатель Приморского губисполкома, Дальневосточного ревкома и крайисполкома, секретарь Далькрайкома ВКП(б), член Реввоенсовета Сибирского военного округа, с 1928 г. 1-й секретарь ЦК КП(б) Белоруссии и член РВС Белорусского ВО, с 1929 г. начальник Политуправления РККА, член Реввоенсовета СССР, ответственный редактор газеты «Красная звезда», с 1930 г. заместитель председателя РВС СССР и зам. наркома по военным и морским делам, 1-й зам. наркома обороны и член Военного совета при наркоме обороны СССР. Перед самоубийством был членом Военсовета Среднеазиатского военного округа, член ЦК ВКП(б) с 1927 г., член Оргбюро ЦК ВКП(б) с 1929 г., армейский комиссар 1-го ранга с 1935 г. Покончил жизнь самоубийством.

130

ЩУСЕВ Алексей Викторович (1873–1949) – архитектор, участник плана реконструкции Москвы 1918–1925 гг. и, позднее, Генерального плана реконструкции Москвы, директор Третьяковской галереи в 1926–1929 гг., московского Музея архитектуры в 1946–1949 гг., заслуженный архитектор СССР с 1930 г., академик с 1943 г., автор многих сооружений, градостроительных работ и научных трудов.

131

Труханов остров расположен на левом низменном берегу Днепра.

В то время Киев располагался на правом, высоком берегу, а песчаные пляжи Труханова острова были местом отдыха горожан. Сейчас он застроен, но пляжи сохранились.

132

КОСАРЕВ Александр Васильевич (1903–1939) – из рабочих, участник Гражданской войны, член РКП(б) с 1919 г., с 1921 г. занимал ответственные посты в органах РКСМ, в 1926 г. секретарь Московского комитета ВЛКСМ, с 1927 г. секретарь и в 1929–1939 гг. генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ, с 1934 г. член ЦК ВКП(б), Оргбюро ЦК партии и ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

133

ЛЮБЧЕНКО Панас (Афанасий) Петрович (1897–1937) – из крестьян, фельдшер, член Украинской партии эсеров с 1913 г., партии боротьбистов с 1918 г. и РКП(б) с 1920 г., участник борьбы за Советскую власть на Украине, с 1921 г. занимал ответственные посты в советских и кооперативных органах, с 1927 г. секретарь ЦК КП(б)У, с 1934 г. Председатель Совнаркома УССР, член ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно. Его имя (Афанасий) часто пишут по-украински (Панас).

134

Весной 1917 г. Любченко был избран членом украинской Центральной рады, однако осенью 1917 г. за участие в выступлении против правительства Винниченко был арестован и приговорен к расстрелу. Его спасло вступление в Киев 26 января 1918 г. частей Красной Армии.

135

ПЕТЛЮРА Симон Васильевич (1879–1926) – сын извозчика, участник украинского национального движения, публицист, с 1915 г. возглавлял Главную контрольную комиссию Всероссийского земского союза по Западному фронту, в 1917 г. председатель Всеукраинского войскового комитета и министр Центральной рады по военным делам, в 1918 г. возглавлял Всеукраинский союз земств, стал главным атаманом войск Украинской народной республики, в 1919 г. председатель Директории, в 1920 г. заключил Варшавское соглашение с Польшей о совместной борьбе против Советской власти, затем эмигрировал. Фотография, о которой упоминает Хрущев, относится ко времени, когда ее персонажи фотографировались на групповом снимке как члены рады.

136

Речь идет о председателе Комитета по делам искусств при Совнаркоме (Совмине) СССР в 1939–1948 гг. М.Б. Храпченко.

137

МИШАКОВА Ольга Петровна (1906–1980). Учительница, а после окончания МГУ преподаватель в вузе. В 1936–1937 гг. инструктор Кировского райкома комсомола (Москва), проявляла активность в «разоблачении врагов народа». С 1937 г. инструктор, а в 1937–1946 гг. секретарь ЦК ВЛКСМ. В 1939–1952 гг. – член Центральной Ревизионной Комиссии ЦК ВКП(б). Работает в аппарате ЦК. В 1956 г. за участие в репрессиях исключена из партии.

138

ПЯТАКОВ Юрий (Георгий) Леонидович (1890–1937) – из мещан, член РСДРП с 1910 г., в 1917 г. руководил борьбой за Советскую власть в Киеве, в 1918 г. председатель Временного рабоче-крестьянского правительства Украины, затем был членом Реввоенсоветов ряда армий, с 1920 г. заместитель председателя Госплана РСФСР, заместитель председателя ВСНХ, торгпред во Франции, председатель правления Госбанка СССР. С 1932 г. заместитель (с 1934 г. 1-й зам.) наркома тяжелой промышленности СССР, член ЦК партии с 1923 г., с 1927 г. преследовался по партийной линии как троцкист, исключен из партии в 1936 г. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

139

РУДЕНКО Роман Андреевич (1907–1981) – из крестьян, член ВКП(б) с 1936 г., с 1929 г. работал в органах прокуратуры, в 1944–1953 гг. прокурор УССР (в 1945–1946 гг. главный обвинитель от СССР на Нюрнбергском процессе главных нацистских военных преступников), с 1953 г. Генеральный прокурор СССР, член ЦК КПСС с 1961 г., действительный государственный советник юстиции.

140

ЕЖОВ Николай Иванович (1895–1940) – рабочий, член РСДРП с 1917 г., в годы гражданской войны военный комиссар, с 1922 г. секретарь Семипалатинского губкома и Казахского крайкома партии, с 1927 г. в аппарате ЦК ВКП(б), в 1929–1930 гг. заместитель наркома земледелия СССР. В 1930–1934 гг. заведующий Распределительным отделом и отделом кадров ЦК ВКП(б) и с 1934 г. заведующий Промышленным отделом, с 1936 г. секретарь ЦК ВКП(б), председатель КПК при ЦК партии, заместитель председателя Комитета резервов СТО СССР, в 1936–1938 гг. нарком внутренних дел СССР. С 1938 г. нарком водного транспорта, с 1935 г. член Исполкома Коминтерна, с 1934 г. член ЦК ВКП(б), с 1937 г. генеральный комиссар государственной безопасности 1-го ранга. Арестован в 1939 г., расстрелян.

141

МАЛЕНКОВ Георгий Максимилианович (1902–1988) – из служащих, член РКП(б) с 1920 г., с 1925 г. работник аппарата ЦК ВКП(б), с 1930 г. в Московском комитете партии, в 1934–1939 гг. заведующий отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б), с 1939 г. секретарь ЦК партии (до 1953 г.) и начальник управления кадров ЦК, в 1941–1945 гг. член Государственного Комитета Обороны, с 1946 г. член Политбюро ЦК ВКП(б), в 1946–1953 гг. зам. Председателя Совета Министров СССР. В 1953–1955 гг. Председатель Совета Министров СССР, в 1955–1957 гг. министр электростанций СССР, член ЦК партии в 1939–1957 гг., за участие в так называемой антипартийной группе внутри ЦК КПСС освобожден в 1957 г. от прежних постов и переведен директором Усть-Каменогорской ГЭС, затем Экибастузской ТЭЦ, в 1961 г. исключен из рядов КПСС.

142

ЯРОСЛАВСКИЙ Емельян Михайлович (1878–1943) – сын ссыльнопоселенца, член РСДРП с 1898 г., участник трех российских революций, один из руководителей Октябрьского вооруженного восстания 1917 г. в Москве, затем на ответственных партийных постах, входил в редколлегии и был ответственным редактором многих общественно-политических изданий, с 1931 г. возглавлял Всесоюзное общество старых большевиков, с 1939 г. академик, лектор и публицист, автор работ по истории Коммунистической партии и пр., в разные годы секретарь ЦК партии, член ее ЦК и ЦКК, ЦИК СССР.

143

ЗЕМЛЯЧКА (Залкинд) Розалия Самойловна (1876–1947) – из мещан, участница революционного движения с 1896 г., член РСДРП с 1898 г., активный деятель большевистской партии, один из организаторов Октябрьского вооруженного восстания 1917 г. в Москве, затем на военно-политической работе, в 1920 г. секретарь Крымского обкома ВКП(б), в 1924 г. член Юго-Восточного бюро ЦК РКП(б), в 1926–1933 гг. член коллегии Наркомата РКИ и коллегии Наркомата путей сообщения, с 1934 г. член Комиссии советского контроля, заместитель ее председателя и председатель, в 1939–1943 гг. заместитель Председателя Совнаркома СССР, затем зам. председателя КПК при ЦК ВКП(б), член ЦК партии с 1939 г.

144

ХАРЕЧКО Тарас Иванович (1893–1937) – украинец, член РСДРП с 1914 г. С 1919 г. член ЦК и член Оргбюро ЦК КП(б)У. В 1921–1922 гг. заведующий Агитационно-пропагандистским отделом ЦК КП(б)У. В 1920-е гг. заведовал Ленинградским отделением Центрахива. В 1927 г. исключен из ВКП(б). В 1935 г. арестован и в 1937 г. расстрелян. Реабилитирован в 1989 г.

145

КЕДРОВ Михаил Сергеевич (1878–1941) – сын чиновника, член РСДРП с 1901 г., активный участник большевистского движения и трех российских революций, после 1917 г. на ответственных военных и партийных должностях, в 20-е гг. трудился в СТО, ВСНХ, Наркомздраве СССР, прокуратуре, Красном Спортинтерне, с 1932 г. член Президиума Госплана РСФСР, с 1934 г. директор Военно-санитарного института, автор публикаций по истории Коммунистической партии и Гражданской войны. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

146

КАПИЦА Петр Леонидович (1894–1984) – физик, в 1935–1946 гг. и с 1955 г. директор Института физических проблем АН СССР, академик с 1939 г., член Лондонского Королевского общества с 1929 г., лауреат Государственных (1941 и 1943) и Нобелевской (1978) премий, дважды Герой Социалистического Труда (1945 и 1974).

147

ГИНЗБУРГ Семен Захарович (1897–1993) – из мещан, член РСДРП с 1917 г., в 20—30-е гг. преподавал в МВТУ им. Баумана, работал в советских и хозяйственных органах, в 1932–1937 гг. начальник Главстройпрома наркомата тяжелой промышленности СССР, в 1937–1946 гг. заместитель, затем нарком по строительству СССР, в последующие годы министр по строительству военных и военно-морских предприятий, министр промышленности стройматериалов, с 1950 г. заместитель министров в ряде ведомств. С 1963 г. председатель правления Стройбанка СССР. С 1970 г. на пенсии.

148

БАГИРОВ Мир Джафар Аббасович (1896–1956) – член РСДРП с 1917 г., с 1920 г. заместитель председателя ревкома Карабахской области, председатель Азербайджанской ЧК и ГПУ, нарком внутренних дел, заместитель председателя и председатель Совнаркома Азербайджанской ССР, в 1933–1953 гг. 1-й секретарь ЦК и Бакинского комитета КП(б) Азербайджана, в 1953 г. председатель Совмина Азерб. ССР, член ЦК партии с 1939 г., кандидат в члены Президиума ЦК КПСС в 1952–1953 гг. В 1953 г. арестован в связи с делом Л.П. Берии. Осужден и расстрелян.

149

РУБЕН (Рубенов, Мкртчян) Рубен Гукасович (Лукьянович) (1894 – 27 ноября 1937) – член РСДРП с 1917 г. В 1930 г. зав. отделом агитации Московского обкома ВКП(б), затем 2-й секретарь Фрунзенского райкома ВКП(б) Москвы. С 1932 г. секретарь Московского горкома партии. В феврале – декабре 1933 г. – первый секретарь ЦК Компартии Азербайджана. С февраля 1934 г. по сентябрь 1937-го член Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б), принимал участие в чистках в Киевской и Ленинградской областях. Арестован 15 сентября 1937 г. и расстрелян 27 ноября 1937 г. В 1954 г. посмертно реабилитирован.

150

Ромбы – нарукавные знаки различия высшего комсостава РККА, введенные в 1919 г. С 1924 г. их изготовляли из покрытой красной эмалью бронзы и крепили на петлицах гимнастерки. Знаки различия имели несколько градаций: кубики, т. е. квадратики, – лейтенанты; шпалы, т. е. прямоугольники, – от капитана до полковника; ромбы – генералы. Звание определялось количеством знаков в петлицах – от одного до четырех. Три или четыре ромба соответствовали званиям командарма или командующего войсками фронта.

151

БУРМИСТЕНКО Михаил Алексеевич (1902–1941) – из крестьян, член РКП(б) с 1919 г., в 20-е годы находился на комсомольской, военной и журналистской работе, с 1932 г. второй секретарь Калмыцкого обкома ВКП(б), с 1936 г. в аппарате ЦК ВКП(б), с 1938 г. второй секретарь ЦК КП(б)У, с 1939 г. член ЦК ВКП(б), с 1941 г. один из организаторов партизанского движения на Украине и член Военного совета Юго-Западного фронта. Погиб в 1941 г. под Киевом в окружении.

152

СЕРДЮК Зиновий Тимофеевич (1903–1982) – в 1939–1941 гг., 1943–1947 гг. второй секретарь, в 1947–1949 гг. первый секретарь Киевского обкома КП(б) Украины, в 1941–1943 гг. на политработе в Красной Армии, в 1949–1951 гг. секретарь ЦК КП(б)У, в 1952–1953 гг. первый секретарь Львовского обкома КП(б)У, в 1954–1961 гг. первый секретарь ЦК КП Молдавии, затем первый заместитель КПК при ЦК КПСС.

153

ЕВТУШЕНКО Дмитрий Матвеевич (1898–1937) – секретарь Киевского областного комитета партии в 1937–1938 гг. В 1938 г. арестован, обвинен в шпионаже и расстрелян. В 1956 г. реабилитирован.

154

УСПЕНСКИЙ Александр Иванович (1902–1940) – с 1930 г. член ВКП(б). С 1923 г. в органах госбезопасности. С 1931 по 1935 г. на разных должностях в ОГПУ Московской области. Последняя должность – заместитель начальника. В 1935–1936 гг. заместитель коменданта Кремля. В 1936–1937 гг. заместитель, в 1938–1939 гг. нарком внутренних дел УССР. В 1938 г. арестован и в 1940 г. расстрелян.

155

РЫЛЬСКИЙ Максим Фаддеевич (1895–1964) – поэт, переводчик и публицист, по профессии учитель, член ВКП(б) с 1943 г., академик АН УССР с 1943 г. и АН СССР с 1958 г., председатель Союза писателей УССР в 1943–1946 гг., директор Института искусствоведения, фольклора и этнографии АН УССР в 1944–1964 гг., активный общественный деятель. Лауреат Ленинской (1960) и Государственных (1943, 1950) премий.

156

ПАТОРЖИНСКИЙ Иван Сергеевич (1896–1960) – певец и педагог, солировал с 1925 г. в Харькове и с 1935 г. в Киеве, с 1946 г. профессор Киевской консерватории, народный артист СССР с 1944 г. Лауреат Государственной премии 1942 г.

ЛИТВИНЕНКО-ВОЛЬГЕМУТ Мария Ивановна (1892–1966) – певица и педагог, член ВКП(б) с 1944 г., солировала с 1914 г. в Петрограде, Виннице, Харькове и с 1935 г. в Киеве, с 1944 г. – профессор Киевской консерватории, народная артистка СССР с 1936 г. Лауреат Государственной премии 1950 г.

157

Речь идет о ДАНЬКЕВИЧЕ Константине Федоровиче (1905–1984) – композиторе, пианисте, дирижере и педагоге, профессоре Одесской консерватории с 1948 г., Киевской консерватории с 1953 г., народном артисте СССР с 1954 г. Он возглавлял Союз композиторов Украины, о чем упоминает Хрущев, в 1941–1944 гг. и 1956–1967 гг.

158

ТЯГНИБЕДА Яков Фомич (1895–1942) – член РКП(б) с 1920 г., работал заместителем председателя Совнаркома УССР с октября 1937 г., а в 1938 г. был репрессирован. Реабилитирован посмертно.

159

ХАТАЕВИЧ Мендель Маркович (1893–1937) – сын торговца, член РСДРП с 1913 г., участник обеих российских революций 1917 г., затем на партийной работе в Белоруссии, Самаре и на Западном фронте, с 1921 г. – секретарь Гомельского и Одесского губкомов, Татарского обкома и Средне-Волжского крайкома партии, секретарь ЦК КП(б)У, с 1933 г. первый секретарь Днепропетровского обкома, с 1937 г. второй секретарь ЦК КП(б)У, с 1930 г. член ЦК ВКП(б), член ВУЦИК и ЦИК СССР, в 1932–1937 гг. член Политбюро ЦК КП(б)У. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

160

КОРНИЕЦ Леонид Романович (1901–1969) – из крестьян, член ВКП(б) с 1926 г., на партийной и государственной работе с 1931 г., с 1938 г. 2-й секретарь Днепропетровского обкома КП(б)У, затем Председатель Президиума Верховного Совета УССР, в 1939–1944 гг. председатель и до 1953 г. первый заместитель Председателя Совнаркома (Совмина) УССР, затем министр заготовок, министр хлебопродуктов и председатель им соответствующих Государственных комитетов СССР, член ЦК ВКП(б) в 1939–1952 гг.

161

БРЕЖНЕВ Леонид Ильич (в дальнейшем генеральный секретарь ЦК КПСС и Председатель Президиума Верховного Совета СССР) был до мая 1938 г. заместителем председателя исполкома Днепродзержинского горсовета.

162

ПРАМНЭК (Прамниекс) Эдуард Карлович (1899–1938) – рабочий, член РСДРП с 1917 г., участник Гражданской войны, с 1924 г. на партработе в Нижнем Новгороде и Вятке, с 1930 г. 2-й секретарь и с 1934 г. первый секретарь Горьковского крайкома и обкома ВКП(б), с 1937 г. секретарь Донецкого обкома КП(б)У, член ВЦИК и ЦИК СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

163

ЩЕРБАКОВ Александр Сергеевич (1901–1945) – партийный работник. В 1921–1924 гг. учился в Коммунистическом университете им. Я.М. Свердлова. В 1932–1934 гг. заместитель заведующего отделом ЦК ВКП(б). С 1934 г. оргсекретарь Союза писателей СССР. В 1936–1937 гг. 2-й секретарь Ленинградского обкома ВКП(б), в 1937–1938 гг. 1-й секретарь Восточно-Сибирского (Иркутского) обкома партии. В 1938 г. 1-й секретарь Донецкого обкома партии. С 1938 г. возглавлял Московскую партийную организацию. Начальник Совинформбюро с его образованием 24 июля 1941 г., в июле 1942 г. стал также начальником Главного политуправления Красной Армии. В 1943–1945 гг. также был заведующим отделом международной информации ЦК ВКП(б). Генерал-полковник (с сентября 1943). С февраля 1941 г. кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б). С мая 1941 г. секретарь ЦК ВКП(б).

164

ШЕЙНИН Лев Романович (1906–1967) – член ВКП(б) с 1929 г., работник уголовного розыска, затем сотрудник НКВД, писатель и драматург.

165

БАЖАН Николай Платонович (1903–1983) – поэт, переводчик и общественный деятель, сын военнослужащего, во время Великой Отечественной войны редактор газеты «За Радянську Україну», с 1958 г. главный редактор Украинской советской энциклопедии, секретарь Союза писателей СССР с 1967 г., академик АН УССР с 1951 г., в 1943–1948 гг. заместитель председателя Совнаркома (Совмина) УССР. Лауреат Государственных премий (1946, 1949).

166

ПАНЧ (Панченко) Петр Иосифович (1891–1978) – сын чиновника, писатель, в 1941–1945 гг. ответственный редактор радиостанции «Советская Украина».

167

МАНУИЛЬСКИЙ Дмитрий Захарович (1883–1959) – из крестьян, член РСДРП с 1903 г., активный участник социал-демократического движения, с 1917 г. на ответственных советских должностях, с 1918 г. наркомзем УССР, с 1922 г. в Коминтерне, в 1928–1943 гг. секретарь Исполкома Коминтерна, с 1944 г. заместитель председателя Совнаркома и нарком иностранных дел УССР, глава ее делегаций на всех первых сессиях Генеральной Ассамблеи ООН, член ЦК ВКП(б) в 1923–1952 гг., член ЦИК СССР, с 1953 г. на пенсии.

168

ПЕТРОВСКИЙ Леонид Григорьевич (1902–1941) – генерал-лейтенант с 1941 г., член РСДРП с 1916 г., участник Октябрьского вооруженного восстания 1917 г. в Петрограде, красногвардеец, с 1918 г. в Красной Армии. Он погиб в начале Великой Отечественной войны на Западном фронте. Репрессирован был (о чем упоминает Хрущев) в 1938–1940 гг.

169

Сын КОЦЮБИНСКОГО Михаила Михайловича (1864–1913), писателя и революционно-демократического общественного деятеля, КОЦЮБИНСКИЙ Юрий Михайлович (1896–1937) – член РСДРП с 1913 г., входил в состав 1-го правительства Советской Украины, в 1918 г. главнокомандующий ее войсками, затем на государственной, дипломатической и хозяйственной работе, с 1934 г. председатель Госплана и заместитель председателя Совнаркома УССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

170

КОСТЕНКО Юрий Михайлович (1905–1938), был и. о. второго секретаря Киевского обкома КП(б)У с декабря 1937-го по июнь 1938 г. В 1938 г. арестован и расстрелян. Посмертно реабилитирован.

171

ФУРЕР Вениамин Яковлевич (1903–1937). В 1920–1935 гг. работал на разных должностях в Украине, в том числе в Горловке, где в 1933–1934 гг. был секретарем Горловского городского комитета партии. Последняя его должность зав. культпросветом московского областного комитета партии. В 1927 г., чтобы избежать ареста, застрелился, что, по словам очевидцев, раздосадовало Сталина, который в сердцах произнес: «Мальчишка! Застрелился и ничего не сказал!», т. е. не дал показаний.

172

ИЗОТОВ Никита Алексеевич (1902–1951) – член ВКП(б) с 1936 г., забойщик горловской шахты № 1 «Кочегарка», выступил в 1932 г. инициатором изотовского движения – массового обучения молодых рабочих ударному труду кадровыми рабочими. Став затем участником стахановского движения, продолжал ставить рекорды по добыче угля с сентября 1935 г. С 1937 г. на руководящих постах в угольной промышленности, член ЦИК СССР.

173

СТАХАНОВ Алексей Григорьевич (1906–1977) – член ВКП(б) с 1936 г., забойщик кадиевской шахты «Центральная-Ирмино», установил 1 августа 1935 г. рекорд добычи угля, положивший начало стахановскому движению. С 1941 г. на административной и инженерной работе в угольной промышленности.

174

БЕДНЫЙ Демьян (Придворов Ефим Алексеевич, 1883–1945) – поэт, баснописец и песенник, член РСДРП с 1912 г., активно служивший пером большевистской агитации.

175

ЛИВШИЦ Яков Абрамович (1896–1937) – член партии эсеров с 1913 г., РСДРП с 1917 г., с 1919 г. в органах ЧК и ГПУ. С 1924 г. на хозяйственной работе, был заместителем управляющего харьковским трестом «Донуголь», начальником Южной, Северо-Кавказской и Московско-Курской железных дорог, с 1935 г. заместитель наркома путей сообщения СССР. Был арестован в 1936 г. и расстрелян в 1937 г. Реабилитирован посмертно.

176

А.И. Рыков и Н.И. Бухарин были приговорены к расстрелу 13 марта 1938 г., Г.Е. Зиновьев и Л.Б. Каменев – 24 августа 1936 г. Г.Г. Ягода был расстрелян 15 марта 1938 г.

177

ВЫШИНСКИЙ Андрей Януарьевич (1883–1954) – из дворян, член РСДРП (меньшевиков) с 1903 г., член РКП (большевиков) с 1920 г., юрист, после 1917 г. на общественной, административной, преподавательской и судебной работе, в 1925–1928 гг. ректор 1-го Московского университета, затем член коллегии Наркомпроса РСФСР, с 1931 г. в органах юстиции, с 1935 г. прокурор СССР, в 1939–1944 гг. заместитель Председателя Совнаркома СССР, в 1940–1949 гг. заместитель министра и в 1949–1953 гг. министр иностранных дел, далее постоянный представитель СССР в ООН; член ЦК ВКП(б) с 1939 г.

178

ТОРЕЗ Морис (1900–1964) – член французской компартии с 1920 г., член ее ЦК с 1924 г. и член Политбюро с 1925 г., генеральный секретарь ФКП в 1930–1964 гг., член Исполкома Коминтерна в 1928–1943 гг. и его Президиума в 1935–1943 гг.

ТОЛЬЯТТИ Пальмиро (1893–1964) – член итальянской компартии с ее основания в 1921 г., член ее ЦК с 1922 г. и ее руководства с 1923 г., ее генеральный секретарь в 1926–1964 гг., член Исполкома Коминтерна с 1924 г., его Президиума с 1928 г., его Секретариата – с 1935 г.

179

«Азбука коммунизма» – популярная работа социологического характера (М., 1920), широко использовалась в системе политического просвещения. Соавторы – Н.И. Бухарин и Е.А. Преображенский.

180

ЗАДИОНЧЕНКО Семен Борисович (Зайончик Шимон Борухович, 1898–1972) – член РКП(б) с 1919 г., потом на партийной, советской и хозяйственной работе. Член ЦК ВКП(б) с 1939 г.

181

БУРМИСТЕНКО.Михаил Алексеевич (1902–1941) – из крестьян, член РКП(б) с 1919 г., в 20-е годы находился на комсомольской, военной и журналистской работе, с 1932 г. второй секретарь Калмыцкого обкома ВКП(б), с 1936 г. в аппарате ЦК ВКП(б), с 1938 г. второй секретарь ЦК КП(б)У, с 1939 г. член ЦК ВКП(б), с 1941 г. один из организаторов партизанского движения на Украине и член Военного совета Юго-Западного фронта. Погиб в 1941 году под Киевом в окружении.

182

БОГОМОЛЕЦ Александр Александрович (1881–1946) – патофизиолог, с 1911 г. профессор Саратовского университета, с 1925 г. профессор 2-го Московского университета, в 1928–1931 гг. директор Института гематологии и переливания крови, в 1930–1946 гг. президент АН УССР, академик АН УССР (с 1929 г.), БССР (с 1939 г.) и СССР (с 1942 г.), заслуженный деятель науки РСФСР с 1935 г., член ЦИК УССР и СССР, автор крупных трудов по эндокринологии, физиологии и геронтологии. Лауреат Государственной премии (1941).

183

БЕНЕДИКТОВ Иван Александрович (1902–1983) – сын служащего, член ВКП(б) с 1930 г., аграрник, с 1931 г. директор треста овощеводческих совхозов Московской области, с 1937 г. нарком совхозов РСФСР, 1-й заместитель наркома земледелия СССР (1938 г., 1943–1946 гг.)., нарком земледелия СССР (1938–1943 гг., 1946–1947 гг.), министр сельского хозяйства СССР в 1947–1955 гг., далее министр совхозов СССР, заместитель председателя Госэкономкомиссии СССР, министр сельского хозяйства РСФСР, заместитель председателя Госплана РСФСР, посол в Индии (1953 г., 1959–1967 гг.) и Югославии (1967–1970 гг.), член ЦК партии в 1939–1941 гг., 1952–1971 гг.

184

УСЕНКО Степан Иванович (1909–1939) – с 1932 г. член ВКП(б), комсомольский работник. В 1937–1938 гг. – первый секретарь ЦК ЛКСМ Украины. С 1938 г. член ЦК КП(б) Украины и кандидат в члены Оргбюро ЦК КП(б) Украины. В 1938 г. арестован и в 1939 г. расстрелян. В 1955 г. посмертно реабилитирован.

185

Тбилиси именовался Тифлисом до 1936 г. И еще о Грузии: в феврале 1921 г. 11-я армия вступила через Баку в Тбилиси. В результате меньшевистское правительство пало, и Грузия, утеряв независимость, стала одной из республик Закавказской Федерации в составе СССР.

186

МАЛЫШЕВ Вячеслав Александрович (1902–1957) – сын учителя, рабочий, член ВКП(б) с 1926 г., с 1934 г. на инженерно-конструкторской работе, с 1939 г. нарком тяжелого машиностроения, в 1940–1944 гг. заместитель Председателя Совнаркома СССР, в 1941–1956 гг. нарком танковой промышленности, министр транспортного машиностроения, министр судостроения, министр транспортного и тяжелого машиностроения, министр среднего машиностроения, в 1947–1956 гг. заместитель Председателя Совета Министров СССР, член ЦК партии с 1939 г., в 1952–1953 гг. член Президиума ЦК КПСС.

187

КУЛИК Григорий Иванович (1890–1950) – участник Гражданской войны в составе 1-й Конной армии, далее занимал ряд высоких должностей, член ЦК ВКП(б) в 1939–1942 гг., с 1939 г. начальник Главного артиллерийского управления, с 1940 г. Маршал Советского Союза и Герой Советского Союза. В марте 1942 г., после ряда провалов и поражений, выявивших его неспособность руководить крупными массами войск, был понижен в звании до генерал-майора, но тем не менее командовал рядом армий. После войны арестован и расстрелян.

188

ЖЕМЧУЖИНА (Карповская или Карпович) Полина Семеновна (1897–1970) – в 1936–1937 гг. начальник Главного управления парфюмерной, косметической, синтетической и мыловаренной промышленности Наркомпищепрома СССР, потом зам. наркома пищепрома и нарком рыбной промышленности, с 1939 г. начальник Главного управления текстильной промышленности. В 1949 г. арестована и осуждена к ссылке, в 1953 г. реабилитирована.

189

ФРИНОВСКИЙ Михаил Петрович (1898–1940) – чекист с 1919 г., с 1930 г. председатель ГПУ Азербайджана, с 1933 г. начальник Главного управления погранохраны ОГПУ, с 1936 г. зам. наркома внутренних дел СССР и с 1937 г. первый его заместитель, с 1938 г. нарком Военно-Морского Флота СССР, в 1939 г. арестован, в 1940 г. расстрелян.

190

КОБУЛОВ Богдан Захарович (1904–1953) – чекист с 1922 г., с 1938 г. зам. наркома внутренних дел СССР, с 1943 г. – зам. наркома госбезопасности СССР, в 1953 г. первый зам. министра внутренних дел СССР. Осужден и расстрелян по одному делу с Берией Л.П.

191

Войсками МВО тогда командовал командарм 1-го ранга (с 1935 г.) БЕЛОВ Иван Панфилович (1893–1938) – член Военного совета при народном комиссаре обороны СССР, один из героев Гражданской войны и видный строитель РККА. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

192

БАДАЕВ Алексей Егорович (1883–1951) – член РСДРП с 1904 г., участник революционного движения, депутат IV Государственной думы. С 1921 г. работал в потребкооперации, в 1937–1938 гг. нарком пищевой промышленности РСФСР, в 1938–1943 гг. Председатель Президиума Верховного Совета РСФСР.

193

ВАСИЛЬКОВСКИЙ Григорий Осипович (1903–1938), чл. партии с 1912 г. В 1924–1934 гг. зам. зав. эк. отделом «Правды». В 1935–1937 гг. редактор газеты «За индустриализацию». В 1937 г. арестован и в 1938-м расстрелян.

194

АГРАНОВ (Соренсон) Яков Саулович (1893–1938) являлся тогда секретарем Малого Совнаркома – постоянной комиссии Совнаркома для предварительного рассмотрения правительственных вопросов. При В.И. Ленине этот орган функционировал с 23 января (5 февраля) 1918 г. С 1919 г. Агранов – сотрудник ВЧК – ГПУ – НКВД, с 1934 г. первый заместитель наркома внутренних дел. Последняя должность – начальник Саратовского управления НКВД. В 1937 г. арестован и в 1938-м – расстрелян.

195

САРКИСЯН Саркис Артемович (1898–1937) – член РСДРП с 1917 г., затем на партийной и хозяйственной работе, в 1933–1937 гг. 1-й секретарь Донецкого обкома КП(б)У, с 1933 г. член Политбюро ЦК КП(б)У. В 1937 г. арестован и расстрелян, реабилитирован посмертно.

196

ЧЕРНЯВСКИЙ Владимир Ильич (1893–1939) – член РСДРП с 1911 г., участник Гражданской войны на Украине, партработник в Киеве, Полтаве, Виннице, Днепропетровске, Одессе, с 1930 г. секретарь ЦК КП(б)У, до 1937 г. кандидат в члены Политбюро ЦК КП(б)У. В 1937 г. арестован и в 1939-м умер в тюрьме, реабилитирован посмертно.

197

КОГАН Евгения Соломоновна (1886–1937) – член РСДРП с 1907 г., в 1918 г. секретарь Самарского губкома РКП(б), далее на ответственной партийной и преподавательской работе, в 1930–1936 гг. секретарь Московского комитета ВКП(б), член Центральной ревизионной комиссии с 1934 г. В 1936–1937 гг. заместитель председателя Моссовета. В 1937 г. арестована и в 1938 г. расстреляна. В 1954 г. реабилитирована посмертно.

198

СОЙФЕР Яков Григорьевич (1885–1938) – член РСДРП с 1907 г., после 1917 г. занимал различные административные и партийные посты. В 1933–1935 гг. – первый секретарь Ленинского райкома ВКП(б). В 1935–1938 гг. был первым секретарем Тульского горкома ВКП(б) Московской области, а после разделения в 1937 г. – первым секретарем Тульского обкома. В 1938 г. арестован и расстрелян. В 1955 г. посмертно реабилитирован.

199

СЕДЕЛЬНИКОВ Алексей Иванович (1894–1937) – член РКП(б) с 1918 г., секретарь Тульского обкома ВКП(б) и с 1930 г. член Бюро МК ВКП(б), перед репрессированием работал управляющим трестом в Куйбышевской области. В 1937 г. арестован и расстрелян. Реабилитирован посмертно.

200

ФИЛАТОВ Николай Алексеевич (1891–1939) – член РСДРП с 1912 до 1938 г., после 1917 г. на партийно-административной работе, в 1930–1934 гг. секретарь райкома ВКП(б) в Москве, с 1934 по август 1937 г. председатель Мособлисполкома. В октябре – ноябре 1937 г. председатель исполкома Воскресенского райсовета в Горьковской области. В ноябре 1937 г. арестован и в марте 1939 г. расстрелян. В 1956 г. реабилитирован посмертно.

201

БЕНЕШ Эдуард (1884–1948) – в 1918–1935 гг. министр иностранных дел Чехословакии, далее до 1938 г. и с 1946 г. ее президент.

202

КАЛЕДИН Алексей Максимович (1861–1918) – генерал от кавалерии с 1916 г., атаман Донского казачьего войска и лидер восстания на Дону после Октябрьской революции. После отказа казаков в поддержке окончил жизнь самоубийством.

203

СВАНИДЗЕ Алексей Семенович (1886–1941) – член РСДРП с 1903 г., занимал ряд государственных постов в наркоматах просвещения, иностранных дел, финансов СССР. Автор работ по истории Дальнего Востока. В декабре 1937 г. арестован, в августе 1941-го – расстрелян, реабилитирован посмертно.

204

ЛАКОБА Нестор Аполлонович (1893–1936) – из крестьян, член РСДРП с 1912 г., после 1917 г. боролся за советскую власть в Закавказье, в 1921 г. председатель ревкома Абхазии, с 1922 г. председатель Совнаркома Абхазии, с 1930 г. председатель ЦИК Абхазии, член ЦИК СССР.

205

ШКИРЯТОВ Матвей Федорович (1883–1954) – рабочий, член РСДРП с 1906 г., после 1917 г. на советской и профсоюзной работе, с 1921 г. в аппарате ЦК партии и Наркомате РКИ, с 1934 г. член Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б), в 1939–1952 гг. зам. ее председателя и с 1952 г. ее председатель, член ЦК ВКП(б) с 1934 г. В 1952–1953 гг. член Президиума ЦК КПСС.

206

УГАРОВ Александр Иванович (1900–1939) – член РКП(б) с 1918 г., затем на советской и партийной работе, в 1934–1938 гг. второй секретарь Ленинградского горкома ВКП(б), в 1938 г. первый секретарь МК и МГК ВКП(б). В 1938 г. арестован и в 1939 г. расстрелян, реабилитирован посмертно.

207

СИДОРОВ Иван Иванович (1897–1938) – в 1937–1938 гг. председатель Московского городского Совета. В 1938 г. арестован и расстрелян, посмертно реабилитирован.

208

В Иркутском обкоме ВКП(б).

209

ПОПОВ Георгий Михайлович (1906–1968) – из служащих, член ВКП(б) с 1926 г., в 1928–1938 гг. сотрудник Московского центрального института труда, затем в аппарате ЦК ВКП(б), в 1938–1945 гг. 2-й секретарь Московского горкома ВКП(б), в 1944–1950 гг. председатель исполкома Моссовета, в 1945–1949 гг. 1-й секретарь МК и МГК ВКП(б), секретарь ЦК ВКП(б), с 1951 г. министр городского строительства, сельскохозяйственного машиностроения СССР, директор ряда заводов (в 1953–1954 гг. посол в Польше) до 1965 г., далее пенсионер.

210

ГАЕВОЙ Антон Иванович (1907–1962) – член ВКП(б) с 1930 г., с 1939 г. председатель Сталинского облисполкома УССР. В 1940–1951 гг. первый секретарь Ворошиловградского обкома КП(б)У, в 1952–1957 гг. первый секретарь Запорожского обкома КПУ, в 1957–1961 гг. первый секретарь Днепропетровского обкома КПУ, затем секретарь ЦК КП Украины.

211

ГЕРЧИКОВ Соломон Семенович (1890–1967). Профессор, труды по методике организации труда в угольной отрасли.

212

ДЮКАНОВ Мирон Дмитриевич (1899–1941) – из крестьян Курской губернии, С 1919 года в Красной Армии, участник Гражданской войны, в 1927 г. попал в Донбасс, а в 1935 г. он уже партгрупорг на шахте в Донбассе. В 1936 г. парторг ЦК ВКП(б) шахты «Центральная Ирмино». В 1941 г. ушел добровольцем на фронт и в 1941-м погиб в боях под Москвой.

213

ЗАСЯДЬКО Александр Федорович (1910–1963) – рабочий, член ВКП(б) с 1931 г., в 1943–1947 гг. заместитель наркома угольной промышленности СССР, зам. наркома строительства топливных предприятий, далее министр угольной промышленности западных районов СССР, зам. председателя Госплана СССР, в 1958–1963 гг. зам. Председателя Совета Министров СССР, с 1960 г., одновременно, председатель Государственного научно-экономического совета Совмина СССР, член ЦК КПСС в 1952–1963 гг.

214

ЗВЕРЕВ Арсений Григорьевич (1900–1969) – из крестьян, член РКП(б) с 1919 г., после революции на военной, административной и финансовой работе, в 1938–1960 гг. (в 1948 г. заместитель министра) нарком и министр финансов СССР; член ЦК партии в 1939–1961 гг. Кандидат в члены Президиума ЦК КПСС в 1952–1953 гг. С мая 1960 г. на пенсии.

215

ПАТОН Евгений Оскарович (1870–1953) – ученый, специалист по сварке, член ВКП(б) с 1944 г., с 1905 г. профессор Киевского политехнического института, в 1921–1931 гг. начальник Киевской мостоиспытательной станции, с 1934 г. директор научно-исследовательского института электросварки, академик АН УССР с 1929 г., вице-президент АН УССР в 1945–1952 гг., автор многочисленных трудов по теории и практике сварочных работ и мостостроения. Герой Социалистического Труда (1943), лауреат Государственной премии (1941).

216

БАРАНОВ Петр Ионович (1892–1933) – член РСДРП с 1912 г., после 1917 г. в Советских Вооруженных Силах, активный участник Гражданской войны, с 1923 г. зам. начальника и с 1924 г. начальник ВВС РККА, в 1925–1931 гг. член Реввоенсовета СССР, с 1932 г. зам. наркома тяжелой промышленности и начальник Главупра авиапромышленности, член ВЦИК и ЦИК СССР.

217

МАКСАРЕВ Юрий Евгеньевич (1903–1982) – член партии с 1921 г. Родился в Порт-Артуре в семье офицера. По образованию инженер-машиностроитель. В 1938–1949 гг. директор танковых заводов в Харькове, Челябинске и Нижнем Тагиле. В 1957–1959 гг. председатель Государственного комитета СМ СССР по новой технике. В 1961–1978 гг. председатель Государственного комитета СССР по делам изобретений и открытий.

218

ЕПИШЕВ Алексей Алексеевич (1908–1985) – рабочий, в 1920-е гг. на комсомольской и партийной работе, член ВКП(б) с 1929 г., с 1930 г. – в Советских Вооруженных Силах, специалист по механизации и моторизации армии, с 1938 г., будучи в военных кадрах, одновременно парторг ЦК ВКП(б) на харьковском заводе им. Коминтерна и секретарь Коминтерновского райкома партии, с 1940 г. 1-й секретарь Харьковских обкома и горкома КП(б)У, с 1941 г. комиссар Харьковского корпуса народного ополчения, ответственный организатор ЦК ВКП(б), уполномоченный на Сталинградском фронте, заместитель министра среднего машиностроения, член Военного совета 40-й и 38-й армий, с 1946 г. секретарь ЦК КП(б)У, в 1950–1955 гг. 1-й секретарь Одесского обкома партии, в 1951–1953 гг. зам. министра госбезопасности СССР, с 1955 г. посол в Румынии, с 1961 г. посол в Югославии, в 1962–1985 гг. начальник Главного политического управления СА и ВМФ СССР, с 1964 г. член ЦК КПСС.

219

ТИМОШЕНКО Семен Константинович (1895–1970) – из крестьян, солдат, член РКП(б) с 1919 г., участник Гражданской войны (командир кавбригады, начальник кавдивизий), далее на различных командных должностях, с 1933 г. заместитель командующего войсками Белорусского, затем Киевского военных округов, в 1937 г. командующий войсками Северо-Кавказского и Харьковского ВО, с 1938 г. Киевского Особого ВО, с 1939 г. войсками Украинского фронта, освободившего Западную Украину, и Северо-Западного фронта в Финляндской кампании, с 1940 г. нарком обороны СССР, в 1941–1945 гг. представитель и член СВГК, главнокомандующий направлениями, войсками ряда фронтов, с 1945 г. командующий войсками Барановичского, Южно-Уральского и Белорусского ВО, с 1960 г. генеральный инспектор Группы генеральных инспекторов МО СССР, т. е. в почетной отставке, с 1961 г. председатель Советского комитета ветеранов войны, в 1939–1952 гг. член ЦК ВКП(б), Маршал Советского Союза с 1940 г. В описываемое время был командармом 1-го ранга.

220

До 1934 г. Реввоенсовет СССР, затем Военный совет при народном комиссаре обороны СССР, с 1936 г. Главный военный совет РККА.

221

Тогда Климент Ефремович ВОРОШИЛОВ являлся наркомом обороны СССР, Ефим Афанасьевич ЩАДЕНКО и Григорий Иванович КУЛИК – его заместителями, Лев Захарович МЕХЛИС – начальником ГлавПУ РККА.

222

Речь идет о военном конфликте в июле – августе 1938 г., когда японское правительство потребовало отвести советских пограничников с высот Безымянная и Заозерная западнее озера Хасан в Приморском крае РСФСР, а затем развязало военный конфликт. Агрессору дали отпор войска Краснознаменного Дальневосточного фронта.

223

ПОДЛАС Кузьма Петрович (1893–1942) – член РКП(б) с 1918 г., кадровый военнослужащий, участник Гражданской войны, командовал подразделениями, частями, соединениями, был заместителем командующего войсками Киевского Особого ВО, в 1941 г. генерал-лейтенант, погиб в боях на харьковском направлении.

224

ПАТОЛИЧЕВ Николай Сергеевич (1908–1990) – из крестьян, член ВКП(б) с 1928 г., затем на ответственной партработе, в 1939–1946 гг. 1-й секретарь Ярославского, Челябинского обкомов и горкомов ВКП(б), затем секретарь ЦК ВКП(б) и ЦК КП(б)У, 1-й секретарь Ростовского обкома и горкома партии, в 1950–1956 гг. 1-й секретарь ЦК КП Белоруссии, в 1958–1985 гг. министр внешней торговли СССР, член ЦК партии в 1941–1986 гг., кандидат в члены Президиума ЦК КПСС в 1952–1953 гг. С 1985 г. на пенсии.

225

ГОГОСОВ Владимир Антонович (1900–1970). Авиационный инженер. В 1934–1936 гг. стажируется в США и Франции. В 1936–1939 гг. директор Рыбинского авиационного института (Ярославская область). В 1939–1940 гг. заместитель председателя Исполнительного комитета Ярославского областного Совета. В 1940–1943 гг. председатель Исполнительного комитета Ярославского областного совета. В 1943–1955 гг. на различных должностях в Сибири и Казахстане. В 1955–1957 гг. заместитель Председателя Совета Министров Казахской ССР. Далее на преподавательской и научной работе.

226

МИТРОХИН Тихон Борисович (1902–1980) – член ВКП(б) с 1925 г., химик, в 1934–1929 гг. (с перерывом) студент Ленинградского политехнического института, затем на разных должностях в химической промышленности, в 1941–1948 гг. нарком (министр) резиновой промышленности СССР. В 1948–1960 гг. заместитель, первый заместитель министра химической промышленности, начальник управления Госплана РСФСР. С 1960 г. на пенсии.

227

Модификация танка американского конструктора Кристи в СССР именовалась БТ. Уолтер КРИСТИ (1865–1944) – известный американский конструктор танков. В 1920-е гг. построил первый плавающий танк, а в 1932 г. – скоростной экспериментальный танк. Американская армия отказалась от его услуг, США продали документацию Советскому Союзу, который начал производство танков Кристи (БТ).

228

Военный конфликт в мае – сентябре 1939 г. на реке Халхин-Гол в Монголии, восточнее оз. Буир-Нур, где японские войска с территории оккупированной ими Маньчжурии безуспешно пытались захватить часть территории МНР и получили отпор от монгольских и союзных им советских войск.

229

Комкор Георгий Константинович ЖУКОВ командовал советско-монгольской группировкой войск с июня 1939 г., а общую координацию боевых действий осуществлял командарм 2-го ранга Г.М. ШТЕРН.

230

МАЦУОКА Ёсукэ (1880–1946) – министр иностранных дел Японии в 1940–1941 гг.

231

СКЛАДКОВСКИЙ-СЛАВОЙ Фелициан (1885–1962) – доктор медицины, с мая 1936 г. по сентябрь 1939 г. польский премьер-министр.

232

БЕК Юзеф (1894–1944) – министр иностранных дел Польши в 1932–1939 гг. Умер от туберкулеза.

233

Фон РИББЕНТРОП Иоахим (1893–1946) – министр иностранных дел Германии в 1938–1945 гг. Казнен по приговору Международного военного трибунала в Нюрнберге.

234

Фридрих Вернер граф фон ШУЛЕНБУРГ (1875–1944) – посол Германии в СССР в 1934–1941 гг. Казнен нацистами как участник антигитлеровского заговора.

235

Оно было образовано хозяйственными органами Московского военного округа в июле 1929 г.

236

В сентябре – ноябре 1939 г. действовали для освобождения районов Западной Белоруссии и Западной Украины Белорусский и Украинский фронты.

237

Эта военная кампания была осуществлена Красной Армией за 9 дней.

238

ЯКОВЛЕВ Николай Дмитриевич (1898–1972) был тогда начальником артиллерии Киевского Особого ВО.

239

ГОЛИКОВ Филипп Иванович (1900–1980), командовал 6-й армией, с июня 1940 г. – генерал-лейтенант.

240

ПИЛСУДСКИЙ Юзеф (1867–1935) – видный деятель Польской социалистической партии с начала XX в., в 1919–1922 гг. начальник Польского государства, в 1926–1928 гг. и с 1930 г. польский премьер-министр, фактически диктатор.

241

КЕРЗОН Джордж Натаниел (1859–1925) – британский маркиз, министр иностранных дел в 1919–1924 гг. Его «линия» была рекомендована Верховным советом Антанты в качестве восточной границы Польши.

242

СМЕТОНА Антанас (1874–1944) – президент Литвы в 1919–1920 гг. и вновь в 1926–1940 гг.

243

СТУДИНСКИЙ Кирилл Иосифович (1868–1941) – литературовед, с 1929 г. акад. АН УССР, в 1900–1918 гг. и 1939–1941 гг. преподаватель (затем профессор) Львовского университета.

244

ВАСИЛЕВСКИЙ Леон (1870–1936) – историк, публицист, этнограф и переводчик. В 1918–1919 гг. был министром иностранных дел Польши.

245

МИЩЕНКО Гавриил Корнеевич (1904–1952?). В 1939–1952 гг. член центральной Ревизионной Комиссии ВКП(б). В 1938–1941 гг. и 1943–1945 гг. первый секретарь Винницкого обкома КП(б)У. В 1945–1947 гг. слушатель Высшей партийной школы при ЦК ВКП(б). В 1947–1952 гг. представитель Совета по делам колхозов при правительстве СССР по Одесской и Херсонской областям Украины.

246

БАНДЕРА Степан Андреевич (род. в 1908 г., убит советским агентом в Мюнхене в 1959 г.) участвовал с 1920-х гг. в подпольной Украинской войсковой организации, созданной в Польше Е. Коновальцем, с 1929 г. член Организации украинских националистов, с 1933 г. председатель ОУН на западноукраинских землях, участвовал в террористических покушениях на польских государственных деятелей, сидел в польской тюрьме, был освобожден в 1939 г. во время германо-польской войны, после 1941 г. руководил антисоветской деятельностью Украинской повстанческой армии на временно оккупированной фашистами территории Украины, зимой 1945 г. перебрался в Германию и руководил оттуда той же деятельностью, находясь до конца жизни в ФРГ и выступая под псевдонимом Стефан Поппель.

247

СЕРОВ Иван Александрович (1905–1990) – член партии с 1926 г., окончил в 1935–1938 гг. Военную академию РККА им. М.В. Фрунзе, с 1939 г. работал в НКВД, со 2 сентября 1939 г. нарком внутренних дел УССР, с 1941 г. первый заместитель наркома госбезопасности СССР, потом зам. наркома внутренних дел СССР, в 1945–1947 гг. зам. главноначальствующего Советской военной администрации в Восточной Германии, до 1954 г. первый зам. министра внутренних дел СССР, до 1958 г. председатель Комитета госбезопасности, до 1963 г. начальник Главного разведывательного управления Министерства обороны СССР, затем служил до 1965 г. в Туркестанском и Приволжском военных округах, далее пенсионер.

248

БАНДРОВСКА-ТУРСКА Эва (1899–1979) – польская певица, выступавшая в 1918–1960 гг. на оперной сцене и в концертах, профессор Краковской и Варшавской консерваторий.

249

КОЛЕССА Филарет Михайлович (1871–1947) – украинский композитор, литературовед и этнограф, профессор Львовского университета с 1939 г., академик АН УССР с 1929 г.

250

ЛЕНСКИЙ (Лещинский) Юлиан (1889–1937), генеральный секретарь ЦК Компартии Польши с 1929 г., член Президиума Исполкома Коминтерна с 1929 г. В 1937 г. арестован в Москве и расстрелян. Реабилитирован посмертно.

251

БЕРУТ Болеслав (1892–1956) – член компартии Польши с 1918 г., председатель в 1948–1954 гг. и первый секретарь с 1954 г. ЦК Польской объединенной рабочей партии, в 1944–1949 гг. председатель Крайовой рады народовой.

252

ГОМУЛКА Владислав (1905–1982) – член компартии Польши с 1926 г., генеральный секретарь ЦК Польской рабочей партии в 1943–1948 гг., первый секретарь ЦК ПОРП в 1956–1970 гг.

253

ЗАВАДСКИЙ Александр (1889–1964) – член компартии Польши с 1923 г., в 1944–1945 гг. заместитель главнокомандующего Войском Польским, с 1944 г. член Политбюро ЦК ПРП, с 1948 г. секретарь ЦК ПОРП, в 1949–1952 гг. зам. председателя Совета Министров Польши, с 1952 г. председатель Государственного совета ПНР.

254

ЛАЦИС Вилис Тенисович (1904–1966) – писатель, государственный и политический деятель, член ВКП(б) с 1928 г., народный писатель ЛатССР с 1947 г., в 1940–1959 гг. председатель Совнаркома (Совмина) ЛатССР.

255

КИРХЕНШТЕЙН Август Мартынович (1872–1963) – ученый-витаминолог, государственный деятель, член ВКП(б) с 1941 г., премьер-министр и президент Латвии в 1940 г., затем до 1952 г. председатель Президиума Верховного Совета ЛатССР, с 1946 г. директор Института микробиологии АН ЛатССР.

256

МАННЕРГЕЙМ Карл Густав Эмиль (1867–1951) – барон, генерал-лейтенант армии России в 1917 г., маршал Финляндии с 1933 г., создатель в 1927–1939 гг. сильной системы военных укреплений на Карельском перешейке («линия Маннергейма») у границы с СССР, главнокомандующий армией Финляндии в 1939–1944 гг., в 1944–1946 гг. президент Финляндии, затем в отставке.

257

КУУСИНЕН Отто Вильгельмович (1881–1964) – член РСДРП с 1904 г., в 1911–1917 гг. председатель Исполкома социал-демократической партии Финляндии, один из руководителей Финляндской революции 1918 г., в 1921–1939 гг. член Президиума ИККИ и его секретарь, в 1940–1956 гг. председатель Президиума Верховного Совета Карело-Финской ССР, с 1957 г. секретарь ЦК КПСС, член ЦК ВКП(б) с 1941 г., член Президиума ЦК КПСС в 1952–1953 гг. и с 1957 г., акад. АН СССР с 1958 г., автор трудов по истории международного коммунистического движения.

258

Образована 31 марта 1940 г.

259

КУЛИК Григорий Иванович, являясь заместителем наркома обороны СССР, был тогда одновременно начальником Главного артиллерийского управления РККА.

260

ШАПОШНИКОВ Борис Михайлович (1882–1945) – царский полковник, член ВКП(б) с 1930 г., в Красной Армии с 1918 г., в 1920-е гг. командовал войсками ряда военных округов, с 1928 г. начальник Штаба РККА, с 1932 г. начальник Военной академии им. М.В. Фрунзе, в 1937–1943 гг. (с перерывом) начальник Генерального штаба и до 1943 г. заместитель наркома обороны СССР. Затем начальник Военной академии Генштаба, автор военно-теоретических трудов, Маршал Советского Союза с 1940 г.

261

МЕРЕЦКОВ Кирилл Афанасьевич (1897–1968) – из крестьян, рабочий, член РСДРП с 1917 г., красногвардеец, в Красной Армии с 1918 г., участник Гражданской войны, занимал ответственные штабные, политические и командные должности, участник национально-революционной войны в Испании с 1936 г., в описываемое время командовал на Карельском перешейке 7-й армией, которая прорывала «линию Маннергейма», затем командующий войсками Ленинградского ВО, начальник Генштаба, заместитель наркома обороны СССР, в 1941–1945 гг. командовал армиями, а также войсками Волховского, Карельского и 1-го Дальневосточного фронтов, до 1955 г. командующий войсками ряда военных округов, затем помощник министра обороны СССР по высшим военно-учебным заведениям; член ЦРК в 1956–1961 гг., с 1964 г. Генеральный инспектор группы генеральных инспекторов МО СССР, т. е. в почетной отставке. Маршал Советского Союза с 1944 г.

262

Севернее действовали: на Карельском перешейке 13-я армия (командующий Владимир Давыдович Грендаль), на Ладожско-Онежском перешейке 15-я армия (Михаил Прокопьевич Ковалев, затем Владимир Николаевич Курдюмов), еще севернее 8-я армия (Григорий Михайлович Штерн), 9-я армия (Михаил Павлович Духанов, затем Василий Иванович Чуйков) и 14-я армия у Мурманска (Валериан Александрович Фролов).

263

Юхо Кусти ПААСИКИВИ (1870–1956) был президентом в 1946–1956 гг., а КЕККОНЕН Урхо Калева (1900–1986) был президентом Финляндии в 1956–1981 гг.

264

КИРПОНОС Михаил Петрович (1892–1941) – член РКП(б) с 1918 г., занимал различные командные должности, в том числе перед Финляндской кампанией был начальником Казанского военного училища, во время Финляндской кампании командовал 70-й дивизией, атаковавшей Выборг, потом – войсками Ленинградского и Киевского Особого ВО, в 1941 г. – Юго-Западного фронта, погиб в 1941 г. в окружении под Киевом.

265

Это был немецкий крейсер «Лютцов», в СССР получивший название «Петропавловск», а с 1944 г. – «Таллин». Во время Великой Отечественной войны он функционировал как многоорудийная плавучая батарея.

266

Впоследствии Фурмановка Килийского р-на Одесской области.

267

АНТОНЕСКУ Йон (1882–1946) – с 1938 г. министр обороны, с сентября 1940 г. премьер-министр Румынии, маршал Румынии с 1941 г., организатор войны против СССР, казнен как военный преступник.

268

ПЕТЕН Анри Филипп (1856–1951), маршал Франции с 1918 г., главнокомандующий французской армией с 1917 г., был с 16 июня 1940 г. по апрель 1942 г. премьер-министром Франции и одновременно с июля 1940 г. по август 1944 г. президентом в Виши, где находилось прогитлеровское коллаборационистское правительство, с 1945 г. находился в заключении как изменник родины.

269

Де ГОЛЛЬ Шарль (1890–1970) – военнослужащий. С 5 июня 1940 г. заместитель министра национальной обороны, а с 18 июня, находясь в Англии, стал там основателем движения «Свободная Франция» (с 1942 г. «Сражающаяся Франция»), с 1941 г. руководил Французским национальным комитетом (с 1943 г. Французским комитетом национального освобождения), в 1944–1946 гг. глава Временного правительства, основатель партии «Объединение французского народа», в 1958 г. премьер-министр, в 1959–1969 гг. президент Франции.

270

ЧУПАХИН Тимофей Петрович (1896–1966). Инженер, конструктор дизельных двигателей, в том числе В-2, для танка Т-34. Окончил техническое училище во Франции и Московский авиационный институт. Работал в ЦИАМ, а в 1937–1941 гг. на Харьковском паровозостроительном заводе, главный конструктор по дизелям. В 1941–1946 гг. главный конструктор завода № 76, Уралмашзавода. Далее на научной работе.

271

КУЧЕРЕНКО Николай Алексеевич (1907–1976) – член ВКП(б) с 1942 г., инженер-полковник с 1945 г.; один из конструкторов советских танков Т-24, БТ-2, БТ-5, БТ-7, БТ-7М, Т-34, Т-44 и других образцов бронетанковой техники.

272

Эта поездка в Берлин состоялась с 9 по 14 ноября 1940 г.

273

ГЕСС Рудольф (1894–1987) – личный секретарь Адольфа Гитлера с 1925 г. и его заместитель по партии с 1933 г. После войны был приговорен к пожизненному тюремному заключению, как один из главных нацистских военных преступников.

274

Совещание руководящих кадров РККА в декабре 1940 г.

275

Пьеса Константина Яковлевича Финна (1904–1975) и Михаила Семеновича Гуса (1900–1984).

276

То есть не Владимир Алексеевич Кучеренко (1909–1963) – заместитель Председателя Совета Министров СССР с 1955 г. Президентом Академии строительства и архитектуры, о чем упоминает Хрущев, он был с 1961 г.

277

ПАВЛОВ Дмитрий Григорьевич (1897–1941) – видный военачальник, член РКП(б) с 1919 г., участник национально-революционной войны в Испании с 1936 г., генерал армии в 1941 г. Он командовал войсками Западного Особого ВО перед Великой Отечественной войной, в начале войны был расстрелян за неудачи войск руководимого им Западного фронта.

278

В июле 1940 г. Белорусский Особый военный округ получил наименование Западного ОВО.

279

Начальником штаба Западного фронта был генерал-майор Владимир Ефимович Климовских.

280

Маршал Советского Союза КУЛИК Г.И. (1890–1950), разжалованный в марте 1942 г. в генерал-майоры, с апреля по сентябрь 1943 г. командовал 4-й гвардейской армией. Потом находился в распоряжении Главного управления кадров РККА, работал заместителем начальника Главупра формирования и укомплектования войск и занимал должности в различных военных округах, в 1947 г. арестован и в 1950-м – расстрелян. В 1956 г. посмертно реабилитирован.

281

ШЕПИЛОВ Дмитрий Трофимович (1905–1995) – член ВКП(б) с 1926 г., с 1935 г. на партийной и научной работе, в 1941 г. ушел добровольцем на фронт, сначала – рядовой, но вскоре произведен в полковники, с 1945 г. генерал-майор, с 1946 г. преподавал, в 1952–1956 гг. главный редактор газеты «Правда», в 1955–1957 гг. секретарь ЦК КПСС, в 1956–1957 гг. министр иностранных дел СССР, за участие в антипартийной группе внутри ЦК КПСС в 1957 г. переведен на низовую работу, член ЦК КПСС в 1952–1961 гг.

282

Он родился на хуторе Дудниково Полтавской области.

283

Это был Алексей Иванович ЗЫГИН (1896–1943). В Красной Армии с 1918 г. В 1938 г. арестован, в 1939 г. освобожден. Начал войну 29 июня под Полоцком командиром 174-й стрелковой дивизии. Попал в окружение, за выход из него произведен (1941 г.) в генерал-майоры. Далее воевал под Москвой командиром дивизии, а затем, в 1942–1943 гг., на ржевском направлении, командовал 58-й и 39-й армиями, 4-й гвардейской армией. Генерал-лейтенант (1943). 22 сентября 1943 г. принял от генерала Г.И. Кулика командование 4-й гвардейской армией, участвовавшей в битве за Днепр. 26 сентября прилетел в район Полтавы и по пути на командный пункт подорвался на мине.

284

С февраля 1941 г. Г.М. МАЛЕНКОВ был кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б).

285

В описываемое время генерал-лейтенант Е.А. ЩАДЕНКО возглавлял Управление по командному и начальствующему составу РККА.

286

Генерал-лейтенант Ф.И. ГОЛИКОВ ведал кадрами РККА в промежутке между осенью 1939 г., когда он командовал 6-й армией, и июлем 1940 г., когда он, будучи заместителем начальника Генерального штаба, возглавил Главное разведывательное управление.

287

Двух дивизий: с октября 1919 г. – 6-й кавалерийской и с августа 1920 г. – 4-й кавалерийской.

288

Генерал армии Г.К. ЖУКОВ командовал войсками КОВО с июня 1940 г. Начальником Генштаба он стал в январе 1941 г., сменив на этом посту генерала армии К.А. МЕРЕЦКОВА, который в августе 1940 г. сменил на том же посту Маршала Советского Союза Б.М. ШАПОШНИКОВА.

289

Генерал-лейтенант Василий Данилович СОКОЛОВСКИЙ стал заместителем начальника Генштаба в феврале 1941 г. Генерал-майор Алексей Михайлович ВАСИЛЕВСКИЙ работал зам. начальника Оперативного управления Генштаба с мая 1940 г. Впоследствии, в разные годы, оба занимали должность начальника Генерального штаба.

290

Барвенково-Лозовская наступательная операция в январе 1942 г.

291

Речь идет об авторе картины «И.В. Сталин и К.Е. Ворошилов в Кремле» Александра Михайловича ГЕРАСИМОВА, за которую он получил в 1941 г. Сталинскую премию.

292

Генерал-лейтенант ПУРКАЕВ Максим Алексеевич.

293

Иван Христофорович БАГРАМЯН, полковник. Впоследствии Маршал Советского Союза.

294

Река Западный Буг.

295

Генерал-майор ВЛАСОВ Андрей Андреевич.

296

Генерал-майор ДЕМЕНТЬЕВ Николай Иванович.

297

Генерал-лейтенант РЯБЫШЕВ Дмитрий Иванович, командовал 8-м механизированным корпусом.

298

22-й механизированный корпус (командовал генерал-майор Семен Михайлович КОНДРУСЕВ, затем генерал-майор Владимир Степанович ТАМРУЧИ). Но там же действовал еще 15-й мехкорпус (командовал генерал-майор Игнатий Иванович КАРПЕЗО, затем полковник Георгий Иванович ЕРМОЛАЕВ).

299

19-я армия генерал-лейтенанта Ивана Степановича КОНЕВА.

300

Вероятно, в 4-й и 8-й мехкорпуса. Но еще оставались 9-й мехкорпус (командовал генерал-майор Константин Константинович РОКОССОВСКИЙ) и 19-й мехкорпус (командовал генерал-майор Николай Владимирович ФЕКЛЕНКО).

301

Корпусной комиссар ВАШУГИН Николай Николаевич.

302

Генерал-майор ПОНЕДЕЛИН Павел Григорьевич (12-я армия) и генерал-лейтенант МУЗЫЧЕНКО Иван Николаевич (6-я армия).

303

Три с половиной дня.

304

Бригадный комиссар ПОПЕЛЬ Николай Кириллович.

305

Генерал-лейтенант ПАРУСИНОВ Филипп Алексеевич.

306

Генерал-лейтенант авиации АСТАХОВ Федор Алексеевич.

307

К 7 июля 1941 г. (т. е. на 16-й день войны).

308

Окончательно сформирована к 8 августа 1941 г.

309

64-й стрелковый корпус (командовал генерал-майор Александр Демьянович КУЛЕШОВ).

310

У леса южнее дер. Голосеево, при шоссе на Васильков.

311

Генерал-майор МАРТЬЯНОВ Александр Алексеевич.

312

И.В. СТАЛИН был назначен Верховным Главнокомандующим 8 августа 1941 г.

313

До 10 сентября 1941 г. КОВО функционировал, находясь в оперативном подчинении у Юго-Западного фронта и обеспечивая его ресурсами.

314

Генерал-майор (затем генерал-лейтенант) ШУМИЛОВ Михаил Степанович (1895–1975) командовал 64-й армией с августа 1942 г. вплоть до ее преобразования в 7-ю гвардейскую в апреле 1943 г., а затем командовал последней по май 1945 г. (с 1943 г. – генерал-полковник).

315

МУЗЫЧЕНКО Иван Николаевич, вернувшись из плена, служил в Советской Армии по 1947 г.; ПОТАПОВ Михаил Иванович – по 1965 г. (в 1961 г. стал генерал-полковником).

316

СЕРГИЕНКО Василий Тимофеевич – нарком внутренних дел УССР с июня 1941 по 1943 г.

317

БУДЕННЫЙ Семен Михайлович возглавлял войска этого направления в июле – сентябре 1941 г.

318

Войсками Южного фронта генерал армии ТЮЛЕНЕВ Иван Владимирович командовал до августа 1941 г.

319

Генерал-лейтенант РЯБЫШЕВ Дмитрий Иванович – с августа до октября 1941 г., затем до декабря 1941 г. – генерал-полковник ЧЕРЕВИЧЕНКО Яков Тимофеевич, далее до августа 1942 г. – генерал-лейтенант МАЛИНОВСКИЙ Родион Яковлевич (вторично генерал-полковник Малиновский командовал войсками Южного фронта в феврале – марте 1943 г.).

320

БУРМИСТЕНКО Михаил Алексеевич занимал этот пост в августе – сентябре 1941 г.

321

Корпусной комиссар ЛЕОНОВ Д.С., член РКП(б) с 1918 г., окончивший Военно-политическую академию им. В.И. Ленина.

322

Днепропетровск был оставлен 25 августа 1941 г.

323

Генерал-майор ПОКРОВСКИЙ Александр Петрович.

324

Это была Резервная армия (командовал генерал-лейтенант ЧИБИСОВ Никандр Евлампиевич).

325

ДВИНСКИЙ Борис Александрович был секретарем Ростовского обкома ВКП(б) в 1938–1944 гг.

326

48-м корпусом.

327

25 августа 1941 г.

328

Это происходило с 1 по 8 сентября 1941 г.

329

Линия фронта тянулась тогда от Глухова к Ворожбе.

330

ШУЙСКИЙ Григорий Трофимович (1907–1985) – партийный работник, в 1941–1943 гг. зам. начальника отдела ЦК КП(б) Украины. В 1943–1964 гг. помощник Н.С. Хрущева по общим вопросам, руководитель группы помощников. С 1964 г. консультант Отдела пропаганды ЦК КПСС. С 1976 г. на пенсии.

331

Командующий 26-й армией генерал-лейтенант КОСТЕНКО Федор Яковлевич.

332

То есть генерал-майор ДОБЫКИН Дмитрий Михайлович, генерал майор войск связи (4 июня 1940), генерал-лейтенант войск связи (27 декабря 1941). Начальник связи Юго-Западного фронта.

333

Командир 15-го корпуса генерал-майор МОСКАЛЕНКО Кирилл Семенович ранее командовал 1-й моторизованной противотанковой артиллерийской бригадой.

334

Сейчас входит в состав Харькова.

335

Село Гришино. Ранее входило в Новочеркасскую губернию.

336

Одноэтажный дом в центре города.

337

Дивизионный комиссар РЫКОВ Евгений Павлович.

338

Это был Брянский фронт. Генерал-лейтенант ЕРЕМЕНКО Андрей Иванович командовал его войсками в августе – октябре 1941 г.

339

Речь идет о неделе с 13 по 20 сентября 1941 г.

340

Военным атташе в Германии генерал-майор ТУПИКОВ Василий Иванович служил с 1940 г., а на Юго-Западный фронт попал в июле 1941 г.

341

ТУПИКОВ родился в 1901 г., а ПУРКАЕВ – в 1894 г.

342

Под Москвой ВЛАСОВ А.А. командовал с ноября 1941 по март 1942 г. 20-й армией.

343

37-я армия оставила Киев 19 сентября, а в конце сентября была расформирована.

344

5-я армия была расформирована 20 сентября.

345

Река в Харькове.

346

БЕЛОВ Павел Алексеевич, генерал-майор, командовал 2-м кавкорпусом.

347

38-й армией генерал-майор ЦЫГАНОВ Виктор Викторович командовал в сентябре – декабре 1941 г.

348

Начальником штаба юго-западного направления и Юго-Западного фронта генерал-майор БОДИН Павел Иванович был в октябре – декабре 1941 г.

349

Командующий 1-й танковой армией КЛЕЙСТ Эрнест.

350

Это произошло 29 ноября 1941 г.

351

Генерал-лейтенант.

352

Большая Мартыновка на реке Сал.

353

Елецкая операция – наступательная операция войск правого крыла Юго-Западного фронта 6—16 декабря 1941 г.

354

Заново 10-ю армию сформировали в ноябре 1941 г., в состав Юго-Западного фронта она была включена в феврале 1942 г., командовал ею генерал-майор ПОПОВ Василий Степанович (1894–1967). Что касается его «молодости», то он был однолеткой Хрущева, родившегося в 1894 г.

355

Генерал-лейтенант ГОЛИКОВ Ф.И. командовал ею с ноября 1941 г. до февраля 1942 г.

356

1-й гвардейский кавалерийский корпус, командовал генерал-майор БЕЛОВ П.А.

357

Барвенковская весенняя наступательная операция 12–17 мая 1942 г. Здесь требуются пояснения. Как известно, после разгрома немцев под Москвой в декабре 1941 г. Сталин потребовал проведения в 1942 г. трех наступательных операций: в центре на Ржев, на западе по деблокированию Ленинграда и на юге в направлении Харькова. Возражения военачальников, что на это просто нет сил, он отверг и последним пришлось подчиниться. В результате «тычок растопыренными пальцами» потерпел полное фиаско. В центре продвинуться не удалось, и Красная Армия, втянувшись в затяжные бои, несла огромные потери. На флангах и того хуже: на западе 2-я Ударная армия завязла в болотах и была окружена. Такая же, если не худшая, катастрофа разразилась и на юге, о чем идет речь в этой главе. Однако, автор утверждает, что наступление проводилось по инициативе фронтового командования. Остается предположить, что обе стороны действовали независимо. В Москве готовили операцию по директиве Сталина, а Тимошенко выступил с аналогичным планом. Сталин его с готовностью поддержал, а о дальнейшем читатели узнают сами. Подобные пересечения инициатив на войне нередки. К примеру, Сталинградское наступление одновременно готовили в Москве и на уровне фронта. На определенном этапе обе инициативы объединились и выработался общий план наступления. Вот только в случае победы на Волге обе стороны претендуют на лавры, и, естественно, они по праву достались центру, а в случае Харьковской катастрофы о директиве Сталина долго старались не вспоминать (см., к примеру, «Воспоминания» Г.К. Жукова), всю ответственность возложили на фронтовое командование, как будто оно могло действовать самостоятельно, а не управлялось, даже в деталях, как мы увидим из дальнейшего изложения событий, из центра.

358

6-й кавалерийский корпус, командовал генерал-майор БЫЧКОВСКИЙ Александр Федорович.

359

Генерал-майор ГРЕЧКО Андрей Антонович, будущий маршал и министр обороны СССР, командовал в январе – апреле 1942 г. 5-м кавалерийским корпусом.

360

1-й кавалерийский корпус, командовал генерал-майор ПАРХОМЕНКО Феофан Агапович.

361

Там действовали несколько (количество менялось) танковых бригад.

362

Перед впадением в Северский Донец там сливаются реки Сухой Торец и Казенный Торец.

363

Командовавший 9-й армией генерал-майор ХАРИТОНОВ Федор Михайлович умер 28 мая 1943 г.

364

Генерал-лейтенант ГОРОДНЯНСКИЙ Авксентий Михайлович, генерал-лейтенант ПОДЛАС Кузьма Петрович.

365

Генерал-майор БОБКИН Леонид Васильевич.

366

Генерал-лейтенант ГУРОВ Кузьма Акимович являлся членом Военного совета Юго-Западного фронта с января 1942 г., а умер 25 сентября 1943 г. В 62-й армии, командующий ЧУЙКОВ Василий Иванович, он был членом Военного совета с июля 1942 г.

367

Дивизионный комиссар БОКОВ Федор Ефимович, являвшийся военным комиссаром Генерального штаба с августа 1941 г.

368

ШТЕМЕНКО Сергей Матвеевич, был тогда заместителем начальника направления в Оперативном управлении Генштаба.

369

Генерал-лейтенант ШТЕВНЕВ Андрей Дмитриевич.

370

Тут Сталин случайно либо намеренно связал воедино разные события. В окружение попала в августе – сентябре 1914 г. 2-я армия (командовал генерал от кавалерии САМСОНОВ Александр Васильевич), а 1-я армия (командовал генерал от кавалерии фон Ренненкампф Павел Карлович) не помогла ей. Затем Ренненкампф во время Лодзинской операции (октябрь – ноябрь 1914 г.) не закрыл отход попавшей в мешок немецкой ударной группе войск (ею командовал генерал Шеффер-Боядель Рейнгольд фон (1851–1925), генерал пехоты), после чего был отстранен от командования и уволен в отставку. Арестован же и судим он был уже советскими органами власти и расстрелян (а не повешен) в 1919 г. в Таганроге. Хрущев в те годы участвовал в освобождении Таганрога от белых, поэтому мог помнить описание перипетий событий 1914 г. по сообщавшим тогда о деле Ренненкампфа местным газетам. Что касается жандармского офицера МЯСОЕДОВА Сергея Николаевича, изобличенного как пособника германских шпионов в 1915 г., то он был близок к жене российского военного министра СУХОМЛИНОВА Владимира Александровича, якобы тоже завербованной германо-австрийской разведкой. Мясоедов и его подельники были осуждены, СУХОМЛИНОВА же, арестованного в 1916 г., судили только в сентябре 1917 г., а в 1918 г. он бежал в Германию.

371

КИРИЧЕНКО Алексей Илларионович (1908–1975), член партии с 1930 г., член ЦК в 1952–1961 гг., член Президиума ЦК 12.07.55–04.05.60 гг. (кандидат с 07.07.53 г.), секретарь ЦК 17.12.57–04.05.60 гг. Украинец. В 1936 г. окончил Азово-Черноморский институт инженеров-механиков социалистического земледелия. В 1938–1941 гг. в аппарате ЦК КП(б) Украины. В 1941–1945 гг. секретарь ЦК КП(б) Украины. Во время Великой Отечественной войны член военных советов ряда фронтов. В 1945–1949 гг. первый секретарь Одесского обкома и горкома партии. С 1949 г. второй секретарь, в 1953–1957 гг. первый секретарь ЦК КП Украины. В 1957–1960 гг. секретарь ЦК КПСС. С 1960 г. первый секретарь Ростовского обкома КПСС, на хозяйственной работе, затем на пенсии.

372

19 июня 1942 г. в Харькове генерал Георг Штумме в штабе 40-го танкового корпуса провел инструктаж о предстоящем наступлении немцев на Сталинград. После совещания, в ночь на 20 июня 1942 г., на самолете «Фезелер-Шторх» вылетел офицер штаба сухопутных войск (ОКХ) майор Йоахим Рейхель. Он вез секретный пакет с планом летней кампании. В районе поселка Белянка (Нежеголь) самолет подбили бойцы 76-й советской стрелковой дивизии, и он сел на «брюхо». Два сопровождавших Рейхеля офицера и пилот сгорели, майор же, захватив портфель, попытался бежать, его убили, а портфель передали «наверх». Сталин счел все это дезинформацией, он считал, что немцы пойдут на Москву, и стягивал туда все резервы. (Русский архив: Великая Отечественная, Ставка ВГК. Документы и материалы. 1942. М., 1996. Опубликовано также в книге: Исаев Алексей. Когда внезапности уже не было. История ВОВ, которую мы не знаем. М.: Яуза-ЭКСМО, 2005. С. 24–26.)

373

Генерал-майор ГОРДОВ Василий Николаевич (1896–1950) – командующий рядом армий, с 1943 г. – генерал-полковник, с 1946 г. в отставке. В 1947 г. арестован и в 1950-м – расстрелян. В 1956 г. посмертно реабилитирован.

374

Генерал-майор артиллерии МОСКАЛЕНКО Кирилл Семенович, будущий маршал Советского Союза, командовал этой армией в марте – июле 1942 г.

375

Заместитель командующего войсками Сталинградского военного округа генерал-майор ТОЛБУХИН Федор Иванович, будущий маршал Советского Союза, которому было поручено отвечать за укрепленный район.

376

64-й армией в июле – августе 1942 г. командовал генерал-лейтенант ЧУЙКОВ Василий Иванович, будущий маршал Советского Союза; 62-й армией в те же месяцы – генерал-майор КОЛПАКЧИ Владимир Яковлевич.

377

38-я мехбригада.

378

ЕРЕМЕНКО Андрей Иванович, будущий маршал Советского Союза, упомянутый Сталиным, находился тогда в резерве Ставки ВГК. ВЛАСОВ А.А. в ту пору командовал на Волховском фронте 2-й Ударной армией, которую не сумел вывести из окружения при осуществлении Любанской операции, задуманной для прорыва к блокированному Ленинграду, после чего он совершил летом 1942 г. измену.

379

МАМОНОВ Федор Антонович, 1-м секретарем Астраханского обкома КПСС он был в 1950–1954 гг.

380

Генерал-лейтенант ЗАХАРОВ Георгий Федорович, Хрущев называет его по имени, чтобы не спутали с ЗАХАРОВЫМ Матвеем Васильевичем, будущим маршалом Советского Союза, в то время начальником штаба Калининского фронта.

381

Генерал-лейтенант ГОРДОВ В.Н. командовал войсками Сталинградского фронта в июле – августе 1942 г.

382

БОДИН П.И. погиб в бою у г. Орджоникидзе (Владикавказ) 2 ноября 1942 г.

383

КУЛИК Г.И. числился в те недели «в распоряжении наркома обороны СССР», то есть Сталина.

384

Это, второе, оставление Ростова нашими войсками произошло 24 июля 1942 г.

385

Генерал-майор ЛОПАТИН Антон Иванович командовал 62-й армией в августе – октябре 1942 г.

386

ЧУЙКОВ «щеголял» в Сталинграде в белых перчатках, что вызывало неприятие. По словам его сына, Чуйкова Александра, он тогда страдал экземой на нервной почве и под ними скрывал свои больные руки. Стек же, совершенно неуместный в условиях Сталинграда, атрибут экипировки британских офицеров, Чуйков, видимо, приобрел в Гонконге.

387

То есть ЛОПАТИН А.И.

388

Генерал-полковник ЕРЕМЕНКО А.И. командовал войсками Сталинградского фронта в августе – декабре 1942 г.

389

То есть Калач-на-Дону (в отличие от Калача в Воронежской области).

390

1-й танковой армией генерал-майор артиллерии МОСКАЛЕНКО К.С. командовал в июле – августе 1942 г. Эту армию сформировали на базе 38-й армии, но спустя три недели вновь расформировали, чтобы на базе ее полевого управления создать управление Юго-Восточного фронта. Вторично 1-я ТА возникла в январе 1943 г. как 1-я Гвардейская танковая армия, однако уже в ином составе. МОСКАЛЕНКО же возглавил в августе 1942 г. 1-ю Гвардейскую армию.

391

Генерал-полковник ВАСИЛЕВСКИЙ А.М. Он стоял во главе Генштаба с июня 1942 г.

392

Эта смена командования произошла в августе 1942 г.

393

Он с октября 1942 г. командовал 33-й армией на Западном фронте.

394

13-й механизированный корпус (командовал генерал-майор ТАНАСЧИШИН Трофим Иванович).

395

После Великой Отечественной войны генерал-полковник ГОРДОВ В.Н. командовал войсками Приволжского военного округа, потом был перемещен на другую должность, с понижением. Генерал-майор КУЛИК Г.И. служил в ПриВО его заместителем, в июне 1946 г. уволен в отставку. В 1950 г. они оба были репрессированы. В 1957 г. КУЛИК посмертно был восстановлен в звании Маршала Советского Союза.

396

Речь идет об авиационном налете 23 августа 1942 г.

397

Первый секретарь Сталинградского обкома и горкома ВКП(б) ЧУЯНОВ Алексей Семенович.

398

Генерал-лейтенант ГЕРАСИМЕНКО Василий Филиппович до сентября 1942 г. командовал войсками Сталинградского военного округа.

399

Севастополе генерал-майор КРЫЛОВ Николай Иванович, будущий Маршал Советского Союза, был начальником штаба Приморской армии, а под Сталинградом в сентябре 1942 г. был назначен начальником штаба 62-й армии.

400

Нарком танковой промышленности МАЛЫШЕВ Вячеслав Александрович (1902–1957) – инженер, окончил МВТУ им. Н.Э. Баумана. В 1934–1939 гг. работал на разных должностях, в том числе директора, на Коломенском заводе В.В. Куйбышева. В 1939–1942 гг. и 1943–1945 гг. нарком ряда машиностроительных наркоматов, в том числе танковой промышленности.

401

Представителем, поскольку ранее являлся председателем Совнаркома УССР.

402

Генерал-лейтенант (вскоре генерал-полковник) авиации НОВИКОВ Александр Александрович с апреля 1942 г. заместитель наркома обороны СССР и командующий ВВС. Генерал-полковник артиллерии ВОРОНОВ Николай Николаевич с июля 1941 г. заместитель наркома обороны СССР и начальник артиллерии Красной Армии.

403

Эту должность он занимал в августе – октябре 1942 г.

404

13-я гвардейская стрелковая дивизия (командовал генерал-майор РОДИМЦЕВ Александр Ильич).

405

Поселок на реке Червленная, юго-западнее Сталинграда.

406

Генерал-лейтенант ШУМИЛОВ М.С. командовал тогда 64-й армией.

407

СЕРДЮК З.Т., в 1939–1941 гг. второй секретарь Киевского обкома КП(б)У, с началом войны ему присвоено звание генерал-майора.

408

То есть 1-я гвардейская и 66-я армии.

409

Генерал-майор авиации ГОЛОВАНОВ Александр Евгеньевич.

410

В начале XVII в. автор «Трактата об артиллерии» Диего Уффано, понимавший «артиллерию» как «arte de tirar» (то есть «искусство стрелять»), ввел в обиход выражение «артиллерия – богиня стрельбы». В XVIII в. выдающийся мастер артиллерийского вооружения Ж.-Б. Вакетт де Грибоваль переиначил данное выражение на «артиллерия – богиня полей сражения». В ходе Наполеоновских войн оно стало ходячим. Выражение «артиллерия – бог войны» есть его модификация. В советской печати впервые появилось как будто бы со времен Финляндской кампании 1939–1940 гг.

411

Генерал-лейтенант (вскоре генерал-полковник и будущий Маршал Советского Союза) РОКОССОВСКИЙ Константин Константинович командовал войсками этого фронта с сентября 1942-го по февраль 1943 г.

412

Генерал-майор (затем генерал-лейтенант) авиации СКРИПКО Николай Семенович был заместителем командующего АДД с марта 1942 г.

413

Контр-адмирал РОГАЧЕВ Дмитрий Дмитриевич командовал Волжской военной флотилией с февраля 1942 по май 1943 г.

414

Генерал-лейтенант ЗАХАРОВ Георгий Федорович был начальником штаба фронта в августе – октябре 1942 г.

415

Он еще до Великой Отечественной войны окончил «Выстрел» (Высшие стрелково-тактические курсы усовершенствования командного состава РККА им. Коминтерна), Военную академию им. М.В. Фрунзе и Военную академию Генштаба.

416

8-я воздушная армия (командовал ею с июля 1942 по июль 1944 г. генерал-майор, затем генерал-лейтенант и генерал-полковник авиации ХРЮКИН Тимофей Тимофеевич).

417

Герой Советского Союза, генерал-майор авиации НАНЕЙШВИЛИ Владимир Варденович.

418

Генерал-лейтенант ПОПОВ Маркиан Михайлович ранее командовал войсками Ленинградского ВО, Северного фронта, Ленинградского фронта, 61-й и 40-й армиями. В должность заместителя командующего войсками Сталинградского фронта вступил в октябре 1942 г.

419

Генерал-лейтенант ШАПКИН Тимофей Тимофеевич командовал 4-м кавалерийским корпусом.

420

То есть командующий войсками Воронежского, затем Юго-Западного фронтов генерал-лейтенант (потом генерал-полковник и генерал армии) ВАТУТИН Николай Федорович.

421

4-й механизированный корпус (командовал генерал-майор, затем генерал-лейтенант танковых войск ВОЛЬСКИЙ Василий Тимофеевич).

422

Генерал-майор ТОЛБУХИН Федор Иванович в те дни командовал именно 57-й армией.

423

Генерал-майор ТРУФАНОВ Николай Иванович командовал ею в июле 1942 г., затем вновь с октября 1942 по февраль 1943 г. А на Дальнем Востоке он служил в 1950–1957 гг.

424

Там генерал-лейтенант ГЕРАСИМЕНКО В.Ф. командовал 28-й армией с сентября 1942 до ноября 1943 г.

425

Генерал-майор ТРУФАНОВ Н.И. командовал тогда 51-й армией (до февраля 1943 г.).

426

Там находилась 4-я румынская армия.

427

Командир 4-го механизированного корпуса генерал-майор ВОЛЬСКИЙ В.Т.

428

Генерал-лейтенант ПОПОВ М.М. с октября 1942 г. был заместителем командующего войсками Сталинградского фронта.

429

Командир 4-го танкового корпуса генерал-майор КРАВЧЕНКО А.Г.

430

Генерал-фельдмаршал МАНШТЕЙН фон ЛЕВИНСКИ Эрих (1887–1973), командовавший группой армий «Дон» (оперативная группа «Холлидт», 3-я румынская армия, армейская группа «Гот», 6-я армия, имевшие в своем составе 44 дивизии), пытался деблокировать Сталинградское кольцо окружения с ноября 1942 по февраль 1943 г. Действовавшая на правом фланге его войск армейская группа «Гот» включала 4-ю танковую армию и 4-ю румынскую армию, противостоявшие войскам Сталинградского фронта.

431

Генерал-лейтенант ШУМИЛОВ М.С. командовал 64-й армией с августа 1942 г. вплоть до апреля 1943 г. (когда она стала 7-й Гвардейской армией) и далее, до конца войны.

432

Генерал-лейтенант МАЛИНОВСКИЙ Родион Яковлевич, будущий Маршал и Министр Обороны СССР, командовал 2-й гвардейской армией в ноябре 1942-го – феврале 1943 г.

433

Генерал-майор КРЕЙЗЕР Яков Григорьевич был моложе Хрущева на 11 лет. Он командовал 2-й гвардейской армией до Малиновского (в октябре – ноябре 1942 г.) и после него (в феврале – июле 1943 г.).

434

Генерал-майор БИРЮЗОВ Сергей Семенович, будущий Маршал Советского Союза, стал начальником штаба 2-й гвардейской армии в декабре 1942 г.

435

Генерал-майор танковых войск РОТМИСТРОВ Павел Алексеевич командовал тогда (с апреля 1942 г.) 7-м танковым корпусом.

436

Генеральный инспектор кавалерии РККА генерал-полковник ГОРОДОВИКОВ Ока Иванович, с 1943 г. – заместитель командующего кавалерией Красной Армии.

437

5-я Ударная армия.

438

Дивизионный комиссар ЛАРИН Илларион Иванович.

439

ЩЕРБАКОВ Александр Сергеевич (1901–1945) – член партии с 1918 г., кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б), генерал-лейтенант, заместитель наркома обороны СССР, с июня 1942 г. начальник Главного политического управления Красной Армии.

440

Член Коммунистической партии Германии с 1918 г., член Политбюро ЦК КПГ с 1935 г., кандидат в члены Исполкома Коминтерна УЛЬБРИХТ Вальтер являлся в ту пору одним из руководителей национального комитета «Свободная Германия».

441

Эти фронты в период отступления Красной Армии неоднократно включали в свой состав разные соединения, меняя названия. В описываемое время войска Воронежского фронта наступали по р. Оскол от Касторной до Купянска, войска Юго-Западного фронта – по р. Северский Донец от Сватово до Каменска-Шахтинского, войска Южного фронта – на Нижнем Дону (участок от железной дороги из Донбасса в Сталинград до г. Азов).

442

МАЛИНОВСКИЙ Р.Я. вновь вступил в командование войсками Южного фронта в феврале 1943 г.

443

Генерал-лейтенант БОДИН П.И. до февраля 1943 г. являлся начальником штаба Закавказского фронта.

444

Генерал-майор СТРОКАЧ Тимофей Амвросиевич – в 1942–1945 гг. начальник Украинского штаба партизанского движения.

445

Генерал-майор КОРНИЕЦ Л.Р. – в 1939–1944 гг. председатель Совнаркома УССР, С 6 июля 1941 г. на фронте: член военных советов Южного и Северо-Кавказского фронтов, в 1943 г. назначен вторым членом Военного совета Воронежского фронта, где оказался вместе с Хрущевым, первым членом Военного совета.

446

РОТМИСТРОВ Павел Алексеевич (1901–1982), будучи Главным маршалом бронетанковых войск, возглавлял эту академию в 1958–1964 гг., после чего занял должность помощника министра обороны СССР.

447

Вероятно, Нижне-Чирская, так как у Верхне-Чирской стоял небольшой мост местного значения.

448

Это была 5-я Ударная армия под командованием генерал-лейтенанта ЦВЕТАЕВА Вячеслава Дмитриевича.

449

БОГДАНОВ Семен Ильич, генерал-лейтенант танковых войск, тогда был командиром механизированного корпуса.

450

Генерал-лейтенант ГЕРАСИМЕНКО В.Ф. командовал 28-й армией с сентября 1942-го по ноябрь 1943 г.

451

БУДЕННЫЙ С.М. – уроженец хутора Козюрин, ГОРОДОВИКОВ О.И. – хутора Мокрая Ельмута.

452

КОРНИЛОВ Лавр Георгиевич – уроженец станицы Каркаралинской в Казахстане.

453

Новочеркасск был освобожден 12 февраля 1943 г. 2-й Гвардейской армией (командующий КРЕЙЗЕР Я.Г.).

454

Город Шахты освободили 13 февраля 1943 г.

455

Генерал-лейтенант КИРИЧЕНКО Николай Яковлевич командовал подвижной конно-механизированной группой в составе 4-го гвардейского Кубанского, 5-го гвардейского Донского кавалерийских корпусов и танкового соединения. Эта группа ранее входила в войска Северо-Кавказского фронта.

456

Это произошло 7 февраля 1943 г.

457

Генерал-лейтенант ХОМЕНКО Василий Афанасьевич командовал 44-й армией с ноября 1942 г. Погиб под Никополем 9 ноября 1943 г. До войны он командовал пограничниками Молдавии и прилегающего участка Украины.

458

Это произошло 14 февраля 1943 г.

459

С севера наступали в обход Ростова 2-я гвардейская и 51-я армии.

460

Генерал-майор ЦЫГАНОВ Виктор Викторович командовал 56-й армией с декабря 1941 по июль 1942 г.

461

КИРИЧЕНКО А.И. Первым членом Военного совета был генерал-лейтенант ГУРОВ К.А.

462

Эта встреча состоялась в мае 1960 г.

463

Это произошло 16 февраля 1943 г.

464

Генерал-лейтенант ГОЛИКОВ Ф.И. командовал войсками Воронежского фронта до марта 1943 г., после чего был назначен заместителем наркома обороны СССР по кадрам.

465

Генерал-лейтенант ВАТУТИН Н.Ф. был начальником штаба Киевского Особого военного округа в 1939 г., а перед Великой Отечественной войной возглавил Оперативное управление Генерального штаба.

466

Подполковник, в дальнейшем – генерал-лейтенант авиации ЦЫБИН Николай Иванович (1909–1984).

Личный пилот Н.С. Хрущева с 1941 г. В Военно-Воздушных Силах с 1927 г. В 1953–1959 гг. командир авиационной Дивизии особого назначения (ДОН). В 1959–1965 гг. заместитель начальника «Аэрофлота». С 1965 г. в отставке.

467

Генерал-лейтенант КОЗЛОВ Дмитрий Тимофеевич (1896–1967) – командовал войсками Крымского фронта с января 1942 г., а после оставления Керчи был командующим 24-й армией с августа 1942 г. на Воронежском фронте, с октября того же года заместителем командующего войсками.

468

БАЖАН Николай Платонович (1904–1983), украинский поэт, переводчик, общественный деятель. С 1951 г. академик АН УССР. Лауреат Ленинской (1982) и Государственной СССР (1946, 1949), Государственной УССР (1971), Государственной Грузинской ССР (1937) премий за перевод поэмы Шота Руставели «Рыцарь в тигровой шкуре» (1935). Герой Социалистического Труда (1974). В 1943–1949 гг. заместитель председателя Совета Народных Комиссаров (Совета министров) УССР. В те месяцы, о которых вспоминает автор, редактировал газету «За Советскую Украину».

469

ГМЫРЯ Борис Романович (1903–1969), бас, народный артист СССР (1951), с 1936 г. солист Харьковского, а с 1939 по 1967 г. (с перерывом) – Киевского театров оперы и балета. В 1943–1944 гг. работал в Каменец-Подольском: сначала в переведённом сюда немцами Полтавском музыкально-драматическом театре, а после прихода Красной Армии – в городском музыкально-драматическом театре. Лауреат Государственной премии (1952).

470

Вторично Харьков был сдан гитлеровским войскам 16 марта 1943 г.

471

Белгород был оставлен 18 марта 1943 г.

472

Пушечное вооружение, достаточное для противотанковых атак с воздуха, в то время имели немецкие самолеты «Мессершмитт-109Е», «Фокке-Вульф-190А», «Хеншель-129».

473

Ею командовал тогда генерал-лейтенант ЧИБИСОВ Николай Евлампиевич.

474

6-я гвардейская армия под командованием генерал-лейтенанта ЧИСТЯКОВА Ивана Михайловича занимала позиции с 16 апреля 1943 г. у Томаровки и Бутово.

475

Генерал-лейтенант ШУМИЛОВ М.С. Его армия стала гвардейской в апреле 1943 г.

476

Генерал-майор КРЮЧЕНКИН Василий Дмитриевич. Во время Гражданской войны он воевал в составе 1-й Конной армии.

477

Генерал-лейтенант МОСКАЛЕНКО К.С.

478

Когда 47-я армия находилась в резерве, ею командовал генерал-майор РЫЖОВ Александр Иванович. В июле 1943 г. ее возглавил генерал-майор КОЗЛОВ Петр Михайлович.

479

Генерал-лейтенант ТРОФИМЕНКО Семен Георгиевич.

480

Генерал-майор ПЕНЬКОВСКИЙ Валентин Антонович.

481

Село Бобрышево.

482

Генерал-лейтенант ИВАНОВ Семен Павлович.

483

Полковник ПЕНЬКОВСКИЙ Олег Владимирович.

484

Станция Александровский.

485

СОЛОВЬЕВ-СЕДОЙ (Соловьев) Василий Павлович (1907–1979) – композитор, выпускник Ленинградской консерватории, во время войны возглавлял передвижную концертную бригаду «Ястребок». В 1967 г. народный артист СССР. Автор балета «Тарас Бульба» (1940), оперетты «Самое заветное» (1951), песен «Вечер на рейде» (1941), «Соловьи» (1944), «Подмосковные вечера» (1956), «Если бы парни всей Земли» (1957). Герой Социалистического Труда (1975). Лауреат Ленинской (1959) и Государственных (1943, 1947) премий.

486

Генерал-майор РЯБЫШЕВ Д.М., командир 8-го механизированного корпуса, и бригадный комиссар ПОПЕЛЬ Н.К.

487

Генерал-лейтенант КАТУКОВ Михаил Ефимович командовал 1-й танковой армией с января 1943 г.

488

Генерал-майор КРАЙНЮКОВ Константин Васильевич служил тогда в 40-й армии.

489

Генерал-лейтенант артиллерии ВАРЕНЦОВ Сергей Сергеевич, генерал-лейтенант авиации КРАСОВСКИЙ Степан Акимович, генерал-майор ТАМРУЧИ Владимир Степанович, генерал-лейтенант танковых войск ШТЕВНЕВ Андрей Дмитриевич.

490

Генерал-майор ШАТИЛОВ Сергей Савельевич (1901–1972), по декабрь 1942 г. бригадный комиссар. Участник Гражданской войны 1918–1921 гг. Родился в пос. Михнево под Москвой, рабочий, затем политработник на Электроламповом заводе в Москве. Служба в Красной Армии: во время войны – политработник, начальник Политуправления Брянского, затем Воронежского (после освобождения Киева переименован в 1-й Украинский) фронтов. Последнее воинское звание – генерал-полковник.

491

Генерал армии АПАНАСЕНКО Иосиф Родионович командовал с января 1941 г. войсками Дальневосточного фронта, который был образован в 1938 г. С 1943 г. заместитель командующего Воронежским фронтом.

492

17-й танковый корпус (командовал генерал-лейтенант ПОЛУБОЯРОВ Павел Павлович), в январе 1943 г. ставший 4-м Гвардейским танковым корпусом; 66-я армия (командовал генерал-лейтенант ЖАДОВ Алексей Семенович), в апреле 1943 г. ставшая 5-й гвардейской армией; генерал-лейтенант РОТМИСТРОВ Павел Алексеевич (он командовал этой армией с февраля 1943 г.).

493

12 июля 1943 г. начали наступление Западный и Брянский фронты, 15 июля – Центральный фронт.

494

Генерал-фельдмаршал Вальтер фон БРАУХИЧ (1881–1948), главнокомандующий сухопутными вооруженными силами Германии с 1938 г. Уволен в отставку в декабре 1941 г.

495

Генерал-лейтенант РОТМИСТРОВ П.А. командовал тогда 5-й гвардейской танковой армией.

496

Дважды Герой Советского Союза генерал армии (в описываемое время – генерал-лейтенант) БАТОВ Павел Иванович командовал тогда 65-й армией, которая участвовала в Сталинградской битве в составе Донского фронта.

497

Вторичное освобождение Белгорода состоялось 5 августа, а Харькова – 23 августа 1943 г.

498

Речь идет о баритоне, в 1941–1952 гг. солисте Киевского театра оперы и балета, с 1957 г. народном артисте СССР ЛАПТЕВЕ Константине Антоновиче (1904–1990).

499

В 1943 г. первым секретарем Харьковского обкома партии недолго являлся ЕПИШЕВ Алексей Алексеевич (1908–1985), впоследствии (1962–1985) начальник Главного политического управления Советской Армии, но он не утверждался в ЦК ВКП(б). После него оставались в должности только второй секретарь ПРОФАТИЛОВ Илья Иванович (1906–1975). В 1942–1944 гг. – секретарь Харьковского областного комитета компартии Украины и третий секретарь МАКСИМОВ Михаил Дмитриевич (1905—?). В 1938–1939 гг. секретарь райкома КП(б)У в Харькове. В 1939–1943 гг., в 1943 г. и до конца жизни один из секретарей Харьковского обкома КП(б) Украины. ЧУРАЕВ Виктор Михайлович (1904–1982) – в 1940–1943 гг. второй секретарь Харьковского обкома, он стал первым секретарем в 1944 г. и оставался на этом посту до 1948 г.

500

СВИНАРЕНКО Петр Григорьевич погиб в мае 1942 г. Когда в августе 1943 г. Харьков освободили, на этот пост сначала никто не был назначен, а обязанности председателя облисполкома исполнял военный комендант, заместитель командующего 69-й армией генерал-майор ТРУФАНОВ Николай Иванович.

501

4-й Гвардейский танковый корпус генерал-лейтенанта танковых войск ПОЛУБОЯРОВА Павла Павловича.

502

Начальник штаба Воронежского фронта генерал-лейтенант ИВАНОВ Семен Петрович.

503

В отечественной истории это выражение впервые было употреблено как будто бы в 1773 г., когда во время Русско-турецкой войны отряд генерала Александра Васильевича СУВОРОВА совершил успешный «поиск на Туртукай», разбив внезапной атакой превосходящие силы противника. При этом Суворов предпринял действия, выходящие за рамки начальственного предписания. Его непосредственный начальник пожаловался Екатерине II, но царица написала на рапорте: «Победителей не судят», – после чего это выражение вошло у нас в обиход.

504

Генерал-лейтенант КУЛИК Г.И. командовал 4-й гвардейской армией с апреля по сентябрь 1943 г.

505

Член ВКП(б) с 1926 г. полковник ШЕПИЛОВ Дмитрий Трофимович, впоследствии секретарь ЦК КПСС и министр иностранных дел СССР.

506

Он был уроженцем хутора Дудниково Полтавской губернии.

507

Это был генерал-лейтенант ЗЫГИН Алексей Иванович.

508

Генерал-лейтенант ГАЛАНИН Иван Васильевич.

509

Генерал-лейтенант авиации КРАСОВСКИЙ Степан Акимович.

510

Генерал-лейтенант авиации ФАЛАЛЕЕВ Федор Яковлевич в 1942 г. командовал Военно-Воздушными Силами на юго-западном направлении.

511

Генерал-лейтенант авиации СКРИПКО Николай Семенович являлся тогда заместителем командующего авиацией дальнего действия.

512

Речь идет об авиационных бомбардировках участка железной дороги северо-западнее Выборга, между станциями Икспя и Вайниккала.

513

В конце сентября 1943 г.

514

Это произошло 22 сентября 1943 г.

515

Комбриг ВАТУТИН Н.Ф. был начальником штаба Киевского Особого военного округа с ноября 1938 по сентябрь 1939 г.

516

Генерал-лейтенант ВЛАСОВ Андрей Андреевич (1901–1946), после провала Любанской операции, имевшей целью прорыв Ленинградской блокады и начатой по приказу Сталина, отданного в эйфории декабрьской 1941 г. победы под Москвой, в отсутствие необходимых для решения задачи сил, сменил в командовании 2-й Ударной армией Волховского фронта маршала Советского Союза Кулика Г.И., заведшего свои войска в болота, где они безнадежно завязли. Сталин надеялся, что Власов сотворит чудо, но чуда не произошло, он не сумел вывести армию из окружения. Частичный прорыв вражеского кольца организовали в июне 1942 г. соединениями этой армии во взаимодействии с войсками Волховского фронта, во главе со вторично назначенным командующим (после генерал-лейтенанта ХОЗИНА Михаила Семеновича, по мнению Сталина, «проморгавшего» окружение 2-й Ударной) генералом армии Кириллом Афанасьевичем Мерецковым и представителем Ставки Верховного Главнокомандования, начальником Генерального штаба генерал-полковником ВАСИЛЕВСКИМ А.М. Им удалось на короткое время извне раздвинуть узкий коридор, пробитый в кольце окружения усилиями 59-й (командующий генерал-майор КОРОВНИКОВ Иван Терентьевич) и 52-й (командующий генерал-лейтенант Яковлев Всеволод Федорович) армий. Однако вывести окруженные войска не удалось, коридор захлопнулся и многие воины 2-й Ударной армии, в том числе и генерал Власов, попали в плен. Впоследствии он, после второго за последние месяцы окружения, окончательно разуверился в Сталине и приступил к организации РОА («Русской освободительной армии») для участия в боях против Красной Армии. Поначалу она несла тыловую службу, и Берлин разрешил Власову воевать только в 1944 г.

Что же касается «человека, фамилии, которого автор не помнит», то речь идет о Георгии Николаевиче Жиленкове, бывшем секретаре Ростокинского райкома партии г. Москвы. После начала войны он служил в Красной Армии комиссаром. Пленен осенью 1941 г. и позднее присоединился к организованному Власовым Комитету, где занял должность начальника отдела пропаганды. После войны казнен советской властью.

517

ДЖУГАШВИЛИ Яков Иосифович (1907–1943), старший лейтенант артиллерии, попав в 1941 г. в плен, начал сотрудничество с немцами, от его имени и с его фотографией беседующего с окружавшими его немецкими офицерами они разбрасывали листовки с призывами сдаваться в плен. После того как надобность в нем отпала, его заключили в концлагерь Хаммельбург, оттуда попал в любекский лагерь XC для пленных поляков, потом в Заксенхаузен, где был убит якобы при попытке к бегству или, по другой версии, покончил с собой.

518

Во время битвы за Москву А.А. ВЛАСОВ командовал с октября 1941 до марта 1942 г. 20-й армией.

519

Генерал-лейтенант авиации СКРИПКО Н.С. являлся заместителем командующего авиацией дальнего действия.

520

«Песня о Днепре» (1942 г.), слова Евгения Ароновича ДОЛМАТОВСКОГО, музыка Марка Григорьевича ФРАДКИНА.

521

Межигорье – поселок на правом берегу Днепра за Вышгородом, севернее Киева. Генерал-полковник МОСКАЛЕНКО К.С. командовал 40-й армией с октября 1942 по октябрь 1943 г. Генерал-лейтенант ЖМАЧЕНКО Филипп Федосеевич командовал ею с октября 1943-го до мая 1945 г. Генерал-лейтенант ЧИБИСОВ Н.Е. командовал 38-й армией с августа 1942 до октября 1943 г.

522

Генерал-лейтенант РЫБАЛКО Павел Семенович командовал 3-й Гвардейской танковой армией с мая 1943-го по май 1945 г.

523

Букринский плацдарм на западном берегу Днепра, в 80 км юго-восточнее Киева, возник 23 сентября 1943 г.

524

Бои там длились до 3 ноября 1943 г.

525

Ново-Петровцы находятся на правом, высоком, берегу Днепра, Старо-Петровцы – рядом с ними, на том же берегу.

526

Речь идет о Лютежском плацдарме, в 30 км севернее Киева, возникшем 26 сентября 1943 г.

527

Генерал-лейтенант ПУХОВ Николай Павлович командовал 13-й армией с января 1942-го по май 1945 г. Генерал-лейтенант ЧЕРНЯХОВСКИЙ Иван Данилович командовал 60-й армией с июля 1942 по апрель 1944 г.

528

Ему было тогда 37 лет.

529

Это произошло в конце августа – начале сентября 1941 г., когда 5-я армия в устье р. Десна попала в окружение.

530

ЕПИШЕВ А.А. стал первым членом Военного совета 38-й армии в октябре 1943 г.

531

5-й Гвардейский танковый корпус (командующий генерал-лейтенант КРАВЧЕНКО Андрей Григорьевич).

532

Полковник Людвик СВОБОДА командовал этим батальоном (а затем бригадой) с февраля 1942 г.

533

Командующий 2-й воздушной армией генерал-лейтенант авиации КРАСОВСКИЙ С.А., командующий артиллерией 1-го Украинского фронта генерал-лейтенант артиллерии ВАРЕНЦОВ С.С., командир 7-го артиллерийского корпуса прорыва из Резерва Верховного Главнокомандования генерал-майор артиллерии КОРОЛЬКОВ Павел Михайлович.

534

Он находился в Ново-Петровцах.

535

Генерал-лейтенант ГРЕЧКО А.А. занял должность заместителя командующего войсками 1-го Украинского фронта в октябре 1943 г.

536

ТОЛБУХИН Ф.И. командовал войсками 4-го Украинского фронта с октября 1943 г. до мая 1944 г. МАЛИНОВСКИЙ Р.Я. командовал войсками 3-го Украинского фронта с октября 1943 г. до мая 1944 г.

537

Киев был освобожден 6 ноября 1943 г., Днепропетровск – 25 октября 1943 г.

538

Генерал-лейтенант КРЕЙЗЕР Я.Г. командовал 2-й гвардейской армией с февраля по июль 1943 г.

539

Макеевка была освобождена 6 сентября 1943 г.

540

Житомир впервые освободили 12 ноября 1943 г., вторично – 31 декабря 1943 г. На этом участке наступал 1-й гвардейский кавалерийский корпус (командующий генерал-лейтенант БАРАНОВ Виктор Кириллович).

541

Херсон оставался под вражеской оккупацией до конца 1943 г.

542

КОНЕВ Иван Степанович командовал войсками Степного фронта с июля 1943 г. до октября 1943 г., после чего этот фронт был переименован во 2-й Украинский.

543

Это была 6-я танковая армия. Генерал-лейтенант танковых войск КРАВЧЕНКО А.Г. командовал ею с января 1944 г. по сентябрь 1945 г.

544

Генерал-лейтенант ТУМАНЯН Гай Лазаревич.

545

Это было сделано в 1965 г.

546

С мая по август 1943 г. это была 1-я Польская дивизия им. Т. Костюшко. Затем до марта 1944 г. это соединение называлось 1-м Польским корпусом. Далее существовала 1-я Польская армия. В июле 1944 г. она слилась с Армией Людовой в Войско Польское, состоявшее из двух армий.

547

ПАТОРЖИНСКИЙ Иван Сергеевич (1896–1960), народный артист СССР с 1944 г., в 1925–1935 гг. солист Харьковского оперного театра, затем пел в Киевской опере.

548

ДОНЕЦ Михаил Иванович (1883–1941), бас, с 1913 г. солист Киевского оперного театра, народный артист УССР с 1930 г., солировал в театрах Москвы, Харькова, Свердловска. Член ВКП(б) с 1940 г. Арестован 2 июля 1941 г., незадолго до эвакуации Киева, и был убит. Официальная дата смерти 10 сентября 1941 г., причина – стандартная: умер от сердечной недостаточности.

549

Одесса была освобождена 10 апреля 1944 г. войсками 3-го Украинского фронта (командующий МАЛИНОВСКИЙ Р.Я.).

550

Это произошло 29 февраля 1944 г.

551

Академик БУРДЕНКО Николай Нилович (1876–1946), хирург и организатор здравоохранения, основоположник советской нейрохирургии, в 1937–1946 гг. главный хирург Красной Армии, генерал-полковник медицинской службы, Герой Социалистического Труда с 1943 г.

552

Маршал Советского Союза ЖУКОВ Г.К. командовал войсками 1-го Украинского фронта с марта по май 1944 г.

553

Это произошло 15 апреля 1944 г.

554

Речь идет о председателе Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР ХРАПЧЕНКО Михаиле Борисовиче. Он родом из Смоленской губернии.

555

Маршал Советского Союза КОНЕВ И.С. командовал войсками 1-го Украинского фронта с мая 1944 г. до мая 1945 г.

556

То есть 23 марта 1944 г. С 1944 г. Тарнополь носит название Тернополь.

557

Проскуровско-Черновицкая наступательная операция, длившаяся с 4 марта по 17 апреля 1944 г.

558

3-я гвардейская танковая армия генерал-полковника танковых войск РЫБАЛКО П.С.

559

Львовско-Сандомирская наступательная операция, длившаяся с 13 июля по 29 августа 1944 г.

560

Генерал-лейтенант ПУХОВ Н.П.

561

Речь идет о ГРУШЕЦКОМ Иване Самойловиче (1904—?) Он был Первым секретарем Львовского обкома партии в 1944–1948 гг., 1950–1952 гг. и 1961–1962 гг. В 1965–1966 гг. – председатель Комитета партийно-государственного контроля ЦК КП Украины и СМ Украинской ССР, заместитель председателя Совета Министров УССР. В 1966–1977 гг. – председатель Партийной комиссии при ЦК КП Украины.

562

Генерал-лейтенант авиации РЯЗАНОВ Василий Георгиевич, дважды Герой Советского Союза. Он командовал 1-м гвардейским штурмовым авиационным корпусом.

563

Это произошло 27 июля 1944 г.

564

Генерал-полковник МОСКАЛЕНКО К.С. командовал 38-й армией с октября 1943 г. по май 1945 г. Генерал-полковник ГРЕЧКО А.А. командовал 1-й гвардейской армией с декабря 1943 г. по май 1945 г. Третья армия, о которой здесь говорится, – это 18-я. Ею до февраля 1944 г. командовал генерал-полковник ЛЕСЕЛИДЗЕ Константин Николаевич, а затем генерал-лейтенант ЖУРАВЛЕВ Евгений Петрович.

565

Генерал-полковник (с октября 1944 г. генерал армии) ПЕТРОВ Иван Ефимович командовал войсками 4-го Украинского фронта с августа 1944 г. по март 1945 г.

566

Генерал-полковник МЕХЛИС Л.З. являлся членом Военного совета 4-го Украинского фронта с августа 1944 г. по июль 1945 г.

567

ТУРЯНИЦА Иван Иванович (1901–1955), член ВКП(б) с 1925 г., участник Венгерской революции 1919 г., был в 1928–1930 гг. секретарем Мукачевского, потом Ужгородского партийных комитетов, далее учился в СССР (Харьковский коммунистический институт журналистики), затем продолжал участвовать в революционном движении Закарпатья. В 1944–1946 гг. он являлся председателем Народного совета Закарпатской Украины (секретарь ЦК Компартии Закарпатской Украины – к 1945 г.), до 1948 г. – первым секретарем Закарпатского обкома КП(б)У и председателем местного облисполкома, с 1949 г. – членом ЦК Компартии Украины.

568

Член РСДРП с 1903 г. МАНУИЛЬСКИЙ Дмитрий Захарович (1883–1959) работал в Коминтерне с 1922 до 1943 г.

569

Маршал Советского Союза РОКОССОВСКИЙ К.К. командовал войсками 1-го Белорусского фронта с февраля до ноября 1944 г. Далее и вплоть до июня 1945 г. эти войска возглавлял Маршал Советского Союза ЖУКОВ Г.К. Начальником штаба фронта оставался генерал-полковник МАЛИНИН Михаил Сергеевич.

570

Генерал-лейтенант БЕРЛИНГ Зигмунт (1896–1980) служил, будучи еще подполковником, начальником базы в Польской армии генерала АНДЕРСА Владислава (1892–1970). После ее ухода в Иран летом 1942 г. остался в СССР. В 1943–1944 гг. полковник Берлинг командовал дивизией им. Костюшко, будучи генерал-майором, – 1-м Польским корпусом, затем Польской армией в СССР и с июля 1944 г. – 1-й армией Войска Польского. В октябре – декабре 1944 г. этой армией командовал генерал-лейтенант КОРЧИЦ Владислав. Далее – генерал-лейтенант ПОПЛАВСКИЙ Станислав Гилярович.

571

БЕРЛИНГ З. с осени 1944 г. учился в Военной академии Генерального штаба в СССР, в 1948–1953 гг. являлся начальником Генерального штаба Войска Польского, затем находился на гражданской службе.

572

СВЕРЧЕВСКИЙ Кароль (1897–1947). В звании генерал-лейтенанта командовал 2-й армией Войска Польского в июле – сентябре 1944 г., затем ее возглавил генерал-лейтенант Поплавский С.Г., а с декабря 1944 г. – опять Сверчевский.

573

БЕРУТ Болеслав (1892–1956) в 1944–1947 гг. был председателем временного высшего органа власти – Крайовой Рады Народовой.

574

Писательница ВАСИЛЕВСКАЯ Ванда Львовна (1905–1964) была в годы Великой Отечественной войны полковым комиссаром, а потом полковником Красной Армии, работала агитатором Главного политического управления, редактором газеты «За Радяньску Украину», в 1943–1945 гг. главным редактором газеты «Свободная Польша», была председателем Союза польских патриотов в СССР.

575

Генерал армии СОКОЛОВСКИЙ В.Д. служил начальником штаба 1-го Украинского фронта с апреля 1944 г. до апреля 1945 г., потом был заместителем командующего войсками 1-го Белорусского фронта (по май 1945 г.).

576

ПОНОМАРЕНКО Пантелеймон Кондратьевич, 1902–1984 – занимал эти посты в 1944–1948 гг. В 1952–1953 гг. – кандидат в члены Президиума ЦК КПСС. В 1948–1956 гг. – секретарь ЦК КПСС. В 1952–1953 гг. заместитель Председателя Совета Министров СССР. В последующие годы: министр культуры СССР, первый секретарь ЦК КП Казахстана, посол в Польше, Индии, Непале и Нидерландах, постоянный представитель СССР в Международном агентстве по атомной энергии. В 1962–1978 гг. – преподаватель Института общественных наук при ЦК КПСС.

577

Братья ВИТАС: ВИТАС Винсент (1874–1945) – лидер Польской Крестьянской партии «Польске Стронництво людове» и премьер-министр Польши в 1920–1921 гг., 1923 и 1926 гг. В 1926 г. был свергнут во время переворота Ю. Пилсудского и в 1930 г. арестован, затем освобожден и в 1939 г. заключен немцами в концентрационный лагерь. Умер вскоре после освобождения Польши. Н.С. Хрущев встречался с его братом ВИТАСОМ Анжеем (1878–1973) – лидером левого крыла Польской Крестьянской партии «Воля люду входиышей в состав Крайовой Рады Народовой» и Польского комитета национального освобождения. Он был тогда вице-председателем Союза польских патриотов (в Советском Союзе) и вице-председателем отдела сельского хозяйства и аграрной реформы в переходном правительстве Польши, возглавлявшимся Болеславом Берутом.

578

ГОМУЛКА Владислав (Веслав) (1905–1982) был генеральным секретарем ЦК Польской партии рабочей с ноября 1943 г. по август 1948 г., а затем до декабря 1948 г. этот пост занимал Берут Б. Далее ППР стала называться Польской объединенной рабочей партией.

579

Генерал брони РОЛЯ-ЖИМЕРСКИЙ Михаль командовал Войском Польским с июля 1944 г.

580

Это было предместье Люблина, гитлеровский концлагерь Майданек.

581

Речь идет о 5-й гвардейской армии под командованием ЖАДОВА Алексея Семеновича.

582

Они приземлялись на трех аэродромах: под Полтавой, у Миргорода и возле Пирятина.

583

Это случилось у Полтавы 22 июня 1944 г. Там были уничтожены 47 американских самолетов, повреждены 21 американский и 24 советских. 23 июня состоялся налет на аэродром возле Миргорода. Там были уничтожены 3 американских самолета и повреждены 13. Всего погибло 30 советских военнослужащих и ранено 80; американских погибло 2, ранено 14.

584

БЕГМА Василий Андреевич (1905–1965) был в 1939–1941 гг. первым секретарем местного обкома КП(б)У, в звании генерал-майора являлся в 1942–1944 гг. секретарем Ровенского подпольного обкома партии, в 1944–1948 гг. – первый секретарь Ровенского обкома КП Украины.

585

Ровно освобождал 6-й гвардейский кавалерийский корпус (командующий генерал-лейтенант СОКОЛОВ Сергей Владимирович).

586

СТРАМЕНТОВ Андрей Евгеньевич(1902—?) – инженер-строитель. В 1924 г. окончил МВТУ им. Н.Э. Баумана, с 1924 по 1941 г. строил набережные и мосты в Москве. В 1941–1943 гг. в армии – подрывник. С 1943 г. в Киеве – руководит восстановлением Крещатика, строит дороги. С 1948 г. и до конца жизни – профессор Московского инженерно-строительного института. Автор ряда монографий по городскому строительству и развитию городского транспорта.

587

Председатель Временного правительства Польши с 1 января по 28 июня 1945 г. ОСУБКА-МОРАВСКИЙ Эдвард (1909–1997). Президент Варшавы в 1944–1945 гг., потом заместитель министра народной обороны генерал СПЫХАЛЬСКИЙ Мариан (1906–1980). Ранее он являлся начальником штаба Гвардии Людовой и заместителем начальника штаба Армии Людовой.

588

БЕРМАН Якуб (1901–1984). После войны был членом ЦК ППР и ответственным деятелем правительства; Минц Х. – членом ЦК ППР, министром промышленности и торговли.

589

ЦИРАНКЕВИЧ Юзеф (1911–1989) с 1941 по 1945 г. находился в гитлеровских концлагерях, после освобождения – генеральный секретарь Польской партии социалистов, в 1948 г., после объединения Социалистической и Коммунистической партий Польши в Объединенную рабочую партию, вошел в состав Политбюро ЦК ПОРП, в 1947–1970 гг. являлся премьером страны (в 1952–1954 гг. он уступил премьерство Болеславу Беруту и стал вице-премьером).

590

Драматург КОРНЕЙЧУК Александр Евдокимович в 1946–1953 гг. был председателем Союза писателей Украины.

591

БУР-КОМОРОВСКИЙ Тадеуш (1895–1966) входил в 1943–1944 гг. в руководство Армии Крайовой и официально возглавлял Варшавское восстание с 1 августа по 2 октября 1944 г. Армия Крайова сформирована в 1944 г. путем объединения различных действовавших в Польше подпольных групп, находившихся под контролем Польского правительства в изгнании, располагавшегося в Лондоне и ориентировавшегося на англичан. Она насчитывала до 300 тыс. человек. Варшавское восстание началось в ожидании вступления Советских войск в город с тем, чтобы, согласно замысла Уинстона Черчилля, захватив его, де-факто объявить находящимся под контролем лондонской польской политической группировки и тем самым утвердить ее в качестве враждебного СССР нового Польского правительства. Однако Красная Армия не смогла (или не захотела) форсировать Вислу и остановилась на перегруппировку на ее правом берегу. Немцы подавили восстание, и когда Варшаву наконец освободили, власть там осуществлялась Польским правительством, сформированным на советской территории.

592

МИКОЛАЙЧИК Станислав (1901–1966) – в 1940–1943 гг. вице-премьер эмигрантского правительства Польши, в 1945–1947 гг. вице-премьер в самой Польше и председатель партии «Польске Стронництво людове», потом опять убыл в эмиграцию.

593

Бои за г. Бреслау тянулись с середины февраля по 6 мая 1945 г. После войны Бреслау перешел в польскую юрисдикцию и его переименовали во Вроцлав.

594

Из Силезии 38-я армия двинулась на г. Моравска Острава. Силезия – индустриальный район на границе с Чехией. До войны она находилась в составе Германии, после нее перешла под польскую юрисдикцию. Генерал-полковник КУРОЧКИН Павел Алексеевич командовал 60-й армией с апреля 1944 г. по май 1945 г.

595

Генерал армии ЧЕРНЯХОВСКИЙ И.Д. командовал этой армией с июля 1942 г., потом он возглавлял с апреля 1944 г. войска Западного фронта и также войска 3-го Белорусского фронта. Погиб 18 февраля 1945 г. возле г. Мельзак (ныне в Польше).

596

Генерал-лейтенант авиации КРАСОВСКИЙ С.А. командовал 2-й воздушной армией с марта 1943 г. по май 1945 г. А штаб 1-го Украинского фронта находился в Шёнвальде (на железной дороге из Познани в Катовице).

597

Маршал Советского Союза ЖУКОВ Г.К. командовал войсками 1-го Белорусского фронта с ноября 1944 г. по июнь 1945 г.

598

ЭЙЗЕНХАУЭР Дуайт Дэвид, 1890–1969, профессиональный военный, 5-звездный генерал (эквивалент маршала Советского Союза). С декабря 1943 г. главнокомандующий экспедиционными силами союзников в Европе и после войны командующий оккупационными американскими войсками в Германии. В 1950–1952 гг. командующий войсками НАТО. В 1953–1960 гг. 34-й президент США.

599

МОНТГОМЕРИ Аламейнский Бернард ЛОУ (1887–1976) – виконт, фельдмаршал британских войск. С 1942 г. командовал в Северной Африке 8-й армией, нанесшей поражение германским и итальянским войскам под Эль-Аламейном. Командующий группой армий в 1944–1945 гг. во Франции, Бельгии и Германии. До 1948 г. возглавлял Генеральный штаб. В 1951–1958 гг. – заместитель главнокомандующего вооруженными силами НАТО в Европе. В описываемое время был главнокомандующим британскими оккупационными войсками в Германии. Из советских орденов был награжден, помимо ордена «Победа» (см. ниже), также орденом Суворова 1-й степени.

600

C июля 1942 г. прекратилась отправка кавказских нефтепродуктов по железной дороге через Ростов-на-Дону, затем через Сальск – Сталинград. Нефтепродукты из Краснодара и Грозного вывозились железнодорожными «вертушками» через Махачкалу и далее морем в Астрахань. Позднее они шли через Красноводск и оттуда, кружным путем, через Среднюю Азию на Урал и Волгу. Из-за этого цистерны на кавказских линиях простаивали. К августу 1942 г. по кавказским линиям поступало в страну 48 % всего налива горючего, по окончании боев за Сталинград зимою 1943 г. – лишь 17 %. Удельный вес значения кавказских пунктов налива упал втрое. В Махачкале цистерны без колес, спущенные прямо в море и для равновесия частично заполненные водой, буксировались в Гурьев или Красноводск, а тележки с колесами грузились на сухогрузные баржи либо буксирные пароходы.

601

В 1940 г. из выплавленных в СССР 18,3 млн тонн стали на долю Украины пришлось 8,6 млн тонн. Но в первой половине 1941 г. темпы роста выплавки возросли и в УССР, и по стране в целом. Из 166 млн тонн общесоюзного угля в 1940 г. на Украине добыто 83,73 млн тонн.

602

МАЛЫШЕВ Вячеслав Александрович (1902–1957) – инженер-механик. С 1934 г. работал на Коломенском паровозостроительном заводе. С 1939 г. нарком в оборонной промышленности, в 1941–1942 гг. и 1943–1945 гг. нарком танковой промышленности. В 1953–1957 гг. заместитель Председателя Совета Министров СССР и одновременно, в 1953–1955 гг., министр среднего (атомного) машиностроения.

603

МАКМИЛЛАН Гарольд (1894–1986) – лидер консервативной партии в 1957–1963 гг. Тогда же был премьер-министром. С середины 60-х гг. он возглавлял крупную издательскую фирму.

604

Мариуполь стал Ждановом в 1948 г., теперь вновь Мариуполь. Речь идет о заводе, построенном в 1897 г. Никополь-Мариупольским горным и металлургическим обществом.

605

Эту операцию осуществляло Советское транспортное управление в Иране с февраля 1942 г. Американская военная администрация отвечала за участок от Персидского залива до Тегерана по железной дороге и до Казвина по шоссе, а далее на север действовало СТУ. Самолеты, поставляемые союзниками, перегоняли в СССР два советских перегоночных истребительных авиаполка. Всего с 1941 по 1945 г. общий оборот грузов через Иран в СССР составил (с учетом перевалки) 10,5 млн тонн. Эксплуатацию и ремонт дорог, по которым перегонялись автомобили и другие союзнические грузы, обеспечивали советские ВАД (то есть «военно-автомобильные дороги» – подразделения дорожных войск).

606

Речь идет об обращении ЧЕРЧИЛЛЯ к СТАЛИНУ от 6 января 1945 г. Советское наступление в Восточной Пруссии и Польше началось 12 января. Планировалось же с 20 января.

607

ТРУМЭН Гарри (1884–1972) – 33-й президент США с 1945 по 1953 г. В январе – апреле 1945 г. вице-президент, стал президентом после смерти Франклина Делано Рузвельта. Отдал приказ об атомной бомбардировке Японии. При нем сформулирована политика «свержения» СССР, приведшая мир к «холодной войне». В сотрудничестве с Уинстоном Черчиллем провозгласил разделение мира на две части с помощью «железного занавеса». Одновременно продолжил политику создания «процветающего общества» в США.

608

Япония применяла некоторые виды бактериологического оружия против монгольских и китайских войск.

609

ГАМАРНИК Ян Борисович (Яков Пудикович) (1894–1937) – член РСДРП(б) с 1916 г. Учился в Петербургском и Киевском университетах. В 1918–1919 гг. в Киеве и Одессе (председатель Одесского губкома). Участник Гражданской войны 1919–1920 гг. С 1923 г. на Дальнем Востоке, в т. ч. председатель Дальневосточного крайкома ВКП(б). В 1928–1929 гг. первый секретарь ЦК КП(б) Белоруссии. В 1929–1937 гг. начальник Политуправления РККА, первый зам. наркома по военным и морским делам СССР. 31 мая 1937 г., не дожидаясь неминуемого ареста, застрелился.

610

ЕГОРОВ Александр Ильич (1883–1939) – Маршал Советского Союза (1935), член ВКП(б) с 1918 г., кадровый офицер, полковник, участник Первой мировой войны. Во время Гражданской войны на командных должностях в Красной Армии. В 1920–1931 гг. командующий рядом военных округов. В 1931–1937 гг. начальник Генерального штаба. В 1938 г. арестован и в 1939 г. расстрелян. Реабилитирован посмертно.

611

ТУХАЧЕВСКИЙ Михаил Николаевич (1893–1937) – Маршал Советского Союза. Участник Первой мировой войны 1914–1918 гг., поручик. Во время Гражданской войны 1918–1921 гг. командовал армией, а затем фронтом, противостоящими армиям ДЕНИКИНА Антона Ивановича (1872–1947), генерал-лейтенанта (1916), и КОЛЧАКА Александра Васильевича (1873–1920) – адмирала (1918). В 1921 г. командовал войсками, подавившими восстание моряков в Кронштадте, а затем – крестьянское восстание в Тамбовской области во главе с Александром Степановичем АНТОНОВЫМ (1888–1922), членом партии эсеров с 1906 г. Восставшие выступили против политики реквизиций продовольствия у крестьян. Оно подтолкнуло Троцкого / Ленина к отказу от политики военного коммунизма и переходу в 1921 г. к новой экономической политике. Впоследствии первый заместитель наркома обороны. Арестован Сталиным и в 1937 г. расстрелян. Реабилитирован посмертно.

612

КОЛЧАК Александр Васильевич (1873–1920) – адмирал (1918), военачальник и полярный исследователь. Во время Первой мировой войны 1914–1918 гг. на командных должностях, в том числе в 1916–1917 гг. командовал Черноморским флотом. Во время Гражданской войны – один из организаторов Белого движения. В 1918–1920 гг. провозгласил себя «верховным правителем российского государства» и установил военную диктатуру на Урале, Сибири и Дальнем Востоке. В 1920 г. в борьбе с Красной Армией потерпел поражение, захвачен иркутскими партизанами и расстрелян.

613

ДЕНИКИН Антон Иванович (1872–1947), генерал-лейтенант (1916). Во время Первой мировой войны командовал бригадой, дивизией, Западным и Юго-Западным фронтами. Во время Гражданской войны 1918–1921 гг. командовал Вооруженными силами Юга России. В январе 1920 г. провозгласил себя «верховным правителем Российского государства», но потерпел поражение от Красной Армии и в апреле 1920 г. бежал, до конца жизни – в эмиграции.

614

ЯКИР Иона Эммануилович (1896–1937) – советский военачальник, командарм первого ранга (1935). Учился в Базельском университете и Харьковском технологическом институте. Член РСДРП(б) с 1917 г. В Гражданскую войну 1918–1921 гг. командовал различными воинскими подразделениями. С 1921 г. командующий войсками Украины и Крыма, с 1925 г. Украинского (Киевского) военного округа. С 1930 г. член Реввоенсовета СССР, с 1936 г. член Военного совета НКО СССР. В 1937 г. арестован и расстрелян. Реабилитирован посмертно.

615

ЭЙДЕМАН Роберт Петрович (1895–1937) – комкор (1935). Во время Гражданской войны 1918–1921 гг. командовал дивизией, армией и рядом фронтов. Впоследствии начальник Военной академии им. Фрунзе и председатель Центрального совета Осоавиахима. В 1924–1934 гг. член Революционного военного совета СССР. Арестован Сталиным и в 1937 г. расстрелян. Реабилитирован посмертно.

616

Речь идет о КОРКЕ Августе Ивановиче (1887–1937), командарме 2-го ранга, эстонце, участнике Первой мировой войны, подполковнике. Во время Гражданской войны (1918–1921) на командных должностях в Красной Армии. В 1921–1935 гг. (с перерывом) командовал рядом военных округов. В 1935–1937 гг. начальник Военной академии имени Фрунзе. В 1937 г. по приказу Сталина арестован и расстрелян. Реабилитирован посмертно.

617

БЛЮХЕР Василий Константинович (1890–1938). Маршал Советского Союза (1935). Участник Гражданской войны 1918–1921 гг., руководил походом Уральской армии в 1918 г., начальник дивизии при штурме Перекопа (1920), главком армии Дальневосточной республики в 1921–1922 гг. В 1929–1938 гг. командовал Особой Дальневосточной армией. Арестован по приказу Сталина и в 1938 г. расстрелян. Реабилитирован посмертно.

618

КОВТЮХ Епифан Иванович (1890–1938) – комкор, из крестьян, участник Первой мировой войны, полный Георгиевский кавалер. Во время Гражданской войны командовал рядом казачьих подразделений, в том числе Таманской армией, Таманской дивизией, Сводным конным корпусом. В 1922 г. окончил Академию РККА. С 1923 г. командир дивизии, а с 1926 г. стрелкового корпуса. В 1937 г. арестован и в 1938 г. расстрелян. Реабилитирован посмертно.

619

ФЕДЬКО Иван Федорович (1897–1939) – командарм 1-го ранга. Участник Гражданской войны, командовал дивизией, армией на Северном Кавказе. В 1930-е гг. командующий рядом военных округов. С 1938 г. заместитель наркома обороны. Арестован по приказу Сталина и в 1939 г. расстрелян. Реабилитирован посмертно.

620

ДУБОВОЙ Иван Наумович (1896–1938) – командарм 2-го ранга, из крестьян, член РСДРП с 1917 г., в Гражданскую войну занимал командные, штабные и политические должности, начальник дивизий, с 1924 г. командовал стрелковым корпусом, с 1929 г. помощник, а с 1934 г. заместитель командующего войсками Украинского военного округа, с 1935 г. командующий войсками Харьковского военного округа, член Военного совета при Наркомате обороны СССР. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

621

ДЕМЧЕНКО Николай Нестерович (1895–1937) – врач. Участник Гражданской войны 1918–1921 гг. С 1921 г. работает в Наркомате земледелия РСФСР, затем на различных руководящих постах на Украине, в том числе нарком земледелия, секретарь ряда обкомов. С 1936 г. заместитель наркома земледелия СССР, а с 1937 г. нарком. Арестован по приказу Сталина и расстрелян. Реабилитирован посмертно.

622

МЕРЕЦКОВ Кирилл Афанасьевич (1897–1968) – Маршал Советского Союза (1944). Участник Гражданской войны. В 1921 г. окончил Военную академию РККА и служил в штабах ряда дивизий и военных округов. С 1937 г. командующий Приволжским, а затем Ленинградским военными округами. С 1940 г. – заместитель наркома обороны и начальник Генерального штаба. 23 июня 1941 г. арестован и находился под следствием с конца июня по конец августа 1941 г., 6 сентября освобожден и отправлен на фронт. Командовал армией, а с декабря 1941 г. рядом фронтов, в том числе с июля 1945 г. 1-м Дальневосточным фронтом. После войны командовал различными военными округами.

623

АБАКУМОВ Виктор Семенович (1908–1954). С 1925 г. рабочий на временных работах в Москве. С января 1932 г. в органах ОГПУ – НКВД, работал на разных должностях, от уполномоченного по Московской области в 1932 г. до заместителя наркома внутренних дел в 1941 г. С апреля 1943 г. по совместительству начальник Главного управления контрразведки «СМЕРШ». С мая 1946 г. министр государственной безопасности СССР. 14 июля 1951 г. по приказу Сталина арестован и уже после смерти Сталина осужден к высшей мере наказания (1954).

624

АБАКУМОВ Егор Трофимович (1895–1953) – инженер, в 1930 г. окончил Московский горный институт. В 1920-е гг. на хозяйственной работе в угольной отрасли Донбасса, автор ряда оригинальных разработок по методам проходки шахтных стволов. В 1933–1939 гг. зам. начальника, начальник Метростроя. С 1939 г. в Наркомате (Министерстве) угольной промышленности. Лауреат Государственной премии (1947).

625

КИРИЛКИН Иван Тарасович (1890–1942), с 1913 г. член РСДРП(б), участник Гражданской войны 1918–1922 гг. В 1925–1926 гг. директор Рутченковских рудников на Донбассе. Под его руководством в 1932 г. созданы Старокраматорский машиностроительный завод (СКМЗ) и в 1934 г. Новокраматорский металлургический завод (НКМЗ). На тот момент НКМЗ по своей производственной мощности не имел равных в мире. С 1936 г. начальник строительства судостроительного завода № 402 и рабочего поселка Судострой, впоследствии выросшего в город Молотовск (ныне Северодвинск). 2 мая 1941 г. обвинен в шпионаже и осужден к 15 годам лагерей. Погиб в Вятском исправительно-трудовом лагере 25 марта 1942 г. Посмертно реабилитирован.

626

ОРДЖОНИКИДЗЕ Георгий (Серго) Константинович (1886–1937). С 1930 по 1937 г. член Политбюро ЦК ВКП(б). Участник революционного движения с 1903 г. Участник революции 1905 и 1917 гг. и Гражданской войны 1918–1921 гг. С 1920 г. на советской и партийной работе сначала на Кавказе, а затем в Москве. С 1926 г. председатель контрольной комиссии ЦК ВКП(б). В 1930–1932 гг. председатель Высшего совета народного хозяйства. В 1932–1937 гг. нарком тяжелой промышленности. В 1937 г. вступил в конфликт со Сталиным, возражая против массовых арестов.

627

ЗАВЕНЯГИН Авраамий Павлович (1901–1956) – инженер, в 1930 г. окончил Московскую горную академию. В 1920-е гг. на Украине, в 1921–1923 гг. секретарь Юзовского окружкома ВКП(б). В 1933–1937 гг. директор Магнитогорского металлургического комбината. С 1938 г. возглавил начатое в 1935 г. строительство Норильского горно-металлургического комбината (Норильлаг). В 1941–1953 гг. заместитель наркома (министра) внутренних дел по делам строительства. В 1945–1953 гг. заместитель руководителя советского атомного проекта (член Специального комитета при СНК СССР, первый зам. начальника 1-го Главного управления СНК СССР, начальник Управления специальных институтов).

628

Норильск, где Завенягин являлся начальником строительства и директором горно-металлургического комбината.

629

ЗАХАРОВ Матвей Васильевич (1898–1972) – Маршал Советского Союза (1959). Участник Гражданской войны 1918–1920 гг. По ее окончании – в войсках, на штабной работе. В 1937 г. окончил Военную академию Генерального штаба. С 1937 г. начальник штаба Ленинградского, а с 1938 г. – Одесского военных округов. С началом войны 1941–1945 гг. начальник штаба различных фронтов, которыми командовал И.С. Конев. В 1945–1957 гг. начальник Высшей военной академии, начальник Главного разведывательного управления, главный инспектор Советской армии. В 1957–1960 гг. главнокомандующий Группой советских войск в Германии. В 1960–1963 гг. и 1965–1967 гг. начальник Генерального штаба Вооруженных Сил СССР. С сентября 1967 г. возглавлял Группу советских военных советников в Египте. С 1971 г. в Группе генеральных инспекторов Генерального штаба, т. е. в отставке.

630

КОНЕВ Иван Степанович (1897–1973) – Маршал Советского Союза (1944). Участник Первой мировой войны, унтер-офицер. В Гражданскую войну воевал на Дальнем Востоке, а по ее окончании служил там же комиссаром на дивизионном уровне. В 1932–1934 гг. учится в особой группе Военной академии им. Фрунзе. С 1937 г. его карьера пошла резко вверх, он командует на Дальнем Востоке дивизией, а с 1938 г., после массовых арестов, армией. В 1940–1941 гг. командующий войсками Забайкальского, а затем Северо-Кавказского военных округов. С началом войны командует армией, с сентября 1941 г. до Победы – рядом фронтов. В 1946–1951 гг. и 1955–1956 гг. главнокомандующий Сухопутными войсками. В 1951–1955 гг. командующий Прикарпатским военным округом. В 1955–1960 гг. главнокомандующий Объединенными Вооруженными силами стран Варшавского договора. С 1960 г. в Группе генеральных инспекторов Генерального штаба, т. е. в отставке.

631

ГРЕЧКО Андрей Антонович (1903–1976) – Маршал Советского Союза (1955). В Красной Армии с 1919 г., участник Гражданской войны, рядовой. В 1926 г. окончил кавалерийскую школу, в 1936 г. Военную академию им. Фрунзе, в 1941 г. Академию Генерального штаба. С октября 1941 г. – полковник. В 1941 г. на Южном фронте командовал дивизией, потом – корпусом, с 1942 г. – армией на Северном Кавказе. С декабря 1943 г. зам. командующего Воронежским (1-м Украинским) фронтом (командующий – Н.Ф. Ватутин, 1-й член Военного совета – Н.С. Хрущев). После войны командовал Киевским военным округом, а с 1953 г. – главнокомандующий Группой советских войск в Германии. В 1957–1960 гг. главнокомандующий Сухопутными войсками СССР. В 1960–1967 гг. главнокомандующий Объединенными войсками стран Варшавского договора. С 1967 г. министр обороны СССР и (с 1973 г.) член Политбюро ЦК КПСС.

632

БИРЮЗОВ Сергей Семенович (1904–1964) – Маршал Советского Союза (1955). В Красной Армии с 1922 г. В 1926 г. окончил Кремлевскую объединенную школу (военное училище), а в 1937 г. Военную академию им. Фрунзе. В 1937–1941 гг. начальник штаба дивизии, начальник оперативного отдела штаба военного округа, командир дивизии, в звании комбриг. С начала войны – командир дивизии, начальник штаба армии, сначала на Брянском фронте, а в ноябре 1942 г. – апреле 1943 г. – на Сталинградском фронте (командующий – А.И. Еременко, 1-й член Военного совета – Н.С. Хрущев). В 1943–1944 гг. начальник штаба Южного фронта, а затем командующий 37-й армией. В 1946–1947 гг. главнокомандующий Южной группой войск (Болгария), затем командует рядом военных округов, а в 1953–1954 гг. главнокомандующий Центральной группой войск (Австрия). В 1953–1962 гг. главнокомандующий Войсками ПВО и в 1962–1963 гг. главнокомандующий Ракетными войсками стратегического назначения. С марта 1963 г. начальник Генерального штаба Вооруженных Сил СССР. 10 октября 1964 г. погиб, когда самолет с делегацией, летевшей в Югославию, врезался в гору вблизи Белграда.

633

Портсмутский договор, заключенный 5 сентября 1905 г. в г. Портсмуте (США).

634

Наступление в Маньчжурии началось 9 августа 1945 г. Операция завершилась 2 сентября 1945 г. В результате Красная Армия оккупировала: Маньчжурию, Северную Корею, Курильские острова, южную часть острова Сахалин и военно-морскую базу в Порт-Артуре. Атомные бомбы были сброшены на Хиросиму и Нагасаки, соответственно, 6 и 9 августа 1945 г. Император Хирохито объявил о капитуляции 14 августа 1945 г., но война де-факто продолжалась до 2 сентября 1945 г., когда стороны, включая Советский Союз, подписали в Токио на борту американского линкора «Миссури», официальный акт капитуляции и прекращения боевых действий.

635

СССР предложил 8 новых статей в дополнение к 27 американским, но их не обсуждали. Договор был подписан, без СССР, 49 странами в Сан-Франциско 8 сентября 1951 г.

636

Они были образованы после Московского совещания министров иностранных дел СССР, США и Англии 16–26 декабря 1945 г.

637

БИРНС Джэймс Фрэнсис(1882–1972) – государственный секретарь США с июля 1945 по январь 1947 г.

638

БЕВИН Эрнст (1881–1951). В юности рассыльный, вагоновожатый, продавец и шофер, руководил позднее профсоюзом докеров, транспортников и чернорабочих. Был одним из лидеров Совета действия в Англии, который в 1919–1920 гг. выступал против антисоветской интервенции. В военном кабинете Уинстона Черчилля он являлся министром труда и национальной повинности.

639

Американцы распустили их 25 апреля 1952 г.

640

Это произошло после официального прекращения оккупации Японии 28 апреля 1952 г.

641

17 августа 1945 г. в Шеньяне (Мукдене) советский десант захватил в плен Генри Пу И вместе с японскими генералами Ёсиока и Хасимото. Город Мукден в Южной части Маньчжурии теперь называется Шеньян.

642

СКРЯБИН В.М. (Молотов) находился в ссылке в городах Вологодской губернии – Тотьме, Сольвычегодске и Вологде в 1909–1911 гг.

643

Речь идет о мирном договоре с Австрией, заключенном 15 мая 1955 г., ликвидировавшем оккупационные зоны, предусматривавшим выход войск стран-победительниц из страны и объявлявшим постоянный нейтралитет Австрийской республики.

644

Имеется ввиду Секретный протокол, подписанный на Ялтинской конференции.

645

Там возникли 282 такие базы. 28 февраля 1952 г. было подписано Административное соглашение, регулирующее порядок применения Договора безопасности. 28 апреля 1952 г. вступил в силу Пакт безопасности. 8 марта 1953 г. подписано американо-японское Соглашение о помощи в обеспечении взаимной безопасности. 2 июня 1953 г. создано Управление обороны Японии.

646

Этапы подписания: 11 октября 1954 г. опубликована совместная Декларация КНР и СССР о готовности нормализовать отношения с Японией; 29 января 1955 г. опубликовано Заявление Советского правительства о готовности установить дипломатические отношения с Японией; 3 июня 1955 г. в Лондоне состоялись переговоры между советскими и японскими представителями о нормализации отношений двух стран; 19 октября 1956 г. в Москве подписана совместная советско-японская Декларация о нормализации отношений; 12 декабря 1956 г. последняя вступила в силу.

647

Этим премьером, с 10 декабря 1954 г. по 20 декабря 1956 г., был ХАТОЯМА Исиро (1883–1959). В Москву он прибыл 19 октября 1956 г. Хатояму сопровождали министр сельского хозяйства и рыболовства Ициро Коно и член японского парламента Цуници Матсумото. Декларацию подписали все три члена японской делегации, а с советской стороны: Председатель Совета Министров Булганин и министр иностранных дел Шепилов. Хатояма умер в 1959 г.

648

Речь шла об островах Хабомаи и Шикотан. СССР дал согласие на их возврат Японии. Но после подписания 19 января 1960 г. американо-японского Договора о взаимном сотрудничестве и безопасности, который заменил собою предыдущий Пакт безопасности (серия соглашений от 1951–1952 гг.), согласие было взято назад.

649

САТО Эйсако (1901–1975) являлся премьером с 9 ноября 1964 г. по 17 июня 1972 г.

650

C 19 по 21 ноября 1969 г. состоялись переговоры о поддержке Японией политики США в Азии, взамен чего США согласились возвратить Японии острова Рюкю (префектура Окинава). Соглашение вступило в силу 15 мая 1972 г.

651

Южный Сахалин отошел к Японии по Портсмутскому миру, в результате военного поражения России в войне 1904–1905 гг., Курильские острова перешли под Японскую юрисдикцию согласно российско-японскому договору о границах от 7 мая 1875 г., так что тут военного захвата не произошло.

652

Переговоры по данному поводу состоялись во время поездки МИКОЯНА Анастаса Ивановича в Токио 14–27 мая 1964 г., а в апреле 1967 г. вступило в силу соглашение о прямом воздушном сообщении Москва – Токио.

653

БАГРАМЯН Иван Христофорович (Ованес Хачатурович) (1897–1982) – Маршал Советского Союза (1955). На военной службе с 1915 г. С 1920 г. в Красной Армии, командир эскадрона, затем командир полка. В 1931–1934 гг. учится в Военной академии им. Фрунзе, с 1935 г. – полковник, начальник штаба дивизии. В 1936–1940 гг. в Академии Генерального штаба, сначала – слушатель, потом – преподаватель. С ноября 1940 г. – начальник оперативного отдела Киевского Военного округа, с началом войны – Юго-Западного фронта. С декабря 1941 г. – начальник штаба Юго-Западного направления, генерал-лейтенант. После провала Харьковской операции в мае 1942 г. Сталин возложил вину на Баграмяна и его отправили, с понижением, начальником штаба 28-й армии. С июня 1942 г. – командующий армией на Западном фронте, в 1943 г. за отличие в Курской битве 27 августа произведен в генерал-полковники, 17 ноября в генералы армии и 19 ноября назначен командующим 1-м Прибалтийским фронтом. В апреле 1945 г. он руководил штурмом Кенигсберга в качестве командующего 3-м Белорусским фронтом. После войны на различных командных должностях, в том числе, с 1958 г. Начальник тыла, и в этом качестве в 1962 г. координирует операцию «Анадырь» по переброске советских войск на Кубу. С 1968 г. в группе генеральных инспекторов Генерального штаба, т. е. в отставке.

654

ЖУКОВ Георгий Константинович (1896–1974) – Маршал Советского Союза (1943). Участник Первой мировой войны, унтер-офицер. Участник Гражданской войны, рядовой. В 1920 г. – в кавалерии, командир взвода, в 1923 г. – полка, в 1930 г. – бригады, в 1933 г. – дивизии, в 1938 г. – зам. командующего Западным военным округом. В 1939 г. во время военного конфликта с Японией на р. Халкин-Гол командовал корпусом. В 1940 г. – командующий Киевским военным округом, а с февраля 1941 г. начальник Генерального штаба Красной Армии. С 23 июня 1941 г. член Ставки Верховного главнокомандования, а с 26 августа 1942 г. – заместитель Верховного Главнокомандующего и, в разное время, командующий фронтами: Резервным, Ленинградским, Западным, 1-м Украинским и 1-м Белорусским. В 1942–1943 гг. координировал проведение Ржевской войсковой операции «Марс». После войны командовал: Группой советских войск в Германии, Сухопутными войсками, Одесским и Уральским военными округами. С 1953 г. – заместитель, а с 1955 г. – министр Обороны СССР. С 1957 г. в отставке.

655

МОСКАЛЕНКО Кирилл Семенович (1902–1985) – Маршал Советского Союза (1955). В Красной Армии с 1920 г. – артиллерист, звание – старшина. В 1939 г. окончил Военную Артиллерийскую академию им. Ф.Э. Дзержинского. С 1939 г. начальник артиллерии дивизии, затем – корпуса, участник войны с Финляндией (1939–1940 гг.). С мая 1941 г. – генерал-майор, командир противотанковой бригады. С сентября 1941 г. – командир стрелкового корпуса, с декабря и до конца войны – командующий армией на фронтах, где 1-м членом Военного совета служил Н.С. Хрущев. В 1948–1953 гг. командовал Московским округом ПВО, в 1953–1960 гг. Московским военным округом. В 1960–1962 гг. главнокомандующий Ракетными войсками стратегического назначения. С 1962 г. генеральный инспектор Советской Армии. С 1983 г. в группе генеральных инспекторов Генерального штаба, т. е. в отставке.

656

Эту главу Хрущев продиктовал в ноябре 1969 г. В то время министром обороны СССР был маршал Р.Я. Малиновский. МАЛИНОВСКИЙ Родион Яковлевич (1898–1967) – Маршал Советского Союза (1944). Участник Первой мировой войны, рядовой, воевал – сначала в Прибалтике, а потом – во Франции. В 1919 г. вернулся в Россию и воевал в Красной Армии во время Гражданской войны. В 1930 г. окончил Военную академию им. М.И. Фрунзе и назначен начальником штаба кавалерийского полка. В 1937–1938 гг. – полковник, советник во время испанской гражданской войны. С марта 1941 г. командир корпуса в Одесском военном округе, с августа – командующий армией, в декабре – командующий Южным фронтом. После поражения под Харьковом, в июле 1942 г. понижен в должности до командующего армией на Сталинградском фронте, где 1-м членом Военного совета служил Н.С. Хрущев. В ноябре 1942 г. предотвратил прорыв немцев в окруженный Сталинград и с февраля 1943 г. вновь командует Южным фронтом, затем Юго-Западным (3-м Украинским), а с мая 1944 г. в чине генерала армии, 2-м Украинским фронтом. После победы переведен на Дальний Восток командующим Забайкальским фронтом и после войны продолжил там службу в качестве главнокомандующего войсками региона. В 1956–1957 гг. – главнокомандующий Сухопутными войсками и с 1957 г. – министр Обороны СССР.

657

ВАСИЛЕВСКИЙ Александр Михайлович (1895–1977) – Маршал Советского Союза (1955). Из священников: в 1915 г. окончил Костромскую духовную семинарию. В армии с 1915 г., в 1915 г. окончил ускоренный курс Алексеевского военного училища в Москве и в 1937 г. – Академию Генерального штаба. Участник Первой мировой войны – командир батальона. С 1919 г. – на командных должностях в Красной Армии, с 1922 г. – командир полка, с 1937 г. в Генеральном штабе. В 1939–1940 гг. – зам. начальника оперативного отдела, с 1940 г. – зам. Начальника оперативного управления, а с августа 1941 г. первый зам. начальника Генерального штаба. В 1942–1945 и в 1946–1950 гг. – начальник Генерального штаба. В 1945–1946 гг. – главнокомандующий войсками на Дальнем Востоке. В 1949–1953 гг. – министр Вооруженных Сил (Военный министр) СССР. С 1953 г. первый заместитель министра Обороны, а с 1956 г. – заместитель министра. С декабря 1957 г. в отставке по состоянию здоровья. С 1959 г. в группе генеральных инспекторов Генерального штаба, т. е. в почетной отставке.

658

ШТЕМЕНКО Сергей Матвеевич (1907–1976) – генерал армии, артиллерист. С 1926 г. в армии. В 1940 г. окончил Военную Академию Генштаба и начал службу в Генеральном штабе с помощника начальника отдела в 1941 г. до начальника Оперативного Управления с 1943 г. В 1948–1952 гг. начальник Генерального штаба, генерал армии. В 1952–1953 гг. начальник штаба Группы Советских войск в Германии. В марте – июне 1953 г. заместитель начальника Генштаба. После ареста Берии понижен в звании до генерал-лейтенанта и назначен начальником штаба Сибирского военного округа. В 1956–1957 гг. начальник Главного разведывательного управления, генерал-полковник. В октябре 1957 г. после освобождения Г.К. Жукова с поста министра Обороны СССР, понижен в звании до генерал-лейтенанта и служит первым заместителем командующего Приволжским военным округом, с 1961 г. – Закавказским военным округом. В 1962–1964 гг. – начальник штаба Сухопутных войск, а с апреля 1964 г – начальник Главного организационно-мобилизационного управления Генштаба. С 1968 г. начальник Штаба Объединенных вооруженных сил государств – участников Варшавского договора, генерал армии.

659

ТИМОШЕНКО Семен Константинович(1890–1970) – Маршал Советского Союза (1940). Участник Первой мировой войны, рядовой. Во время Гражданской войны командовал дивизией с 1-й конной армией (командующий – С.М. Буденный, комиссар – К.Е. Ворошилов). Во время обороны Царицына в 1918 г. познакомился с И.В. Сталиным. В 1922 г. окончил Высшие военно-академические курсы, командовал кавалерийским корпусом, а с 1933 г. заместитель командующего Харьковским, а затем Киевским военными округами. В 1938–1940 гг. командовал Киевским военным округом, где и познакомился с Н.С. Хрущевым. В 1940–1941 гг. – народный комиссар Обороны СССР. Во время войны, в 1941–1943 гг., командовал рядом фронтов, в том числе, в 1941–1942 гг. Юго-Западным (1-й член Военного совета – Н.С. Хрущев), затем стал представителем Ставки. В 1945–1960 гг. командовал Белорусским и Южно-Уральским военными округами. С 1960 г. в группе генеральных инспекторов Генерального штаба, т. е. в отставке.

660

ЕРЕМЕНКО Андрей Иванович (1892–1970) – Маршал Советского Союза (1955). Участник Первой мировой войны, рядовой. Во время Гражданской войны служил в 1-й Конной армии, пойдя путь от красноармейца до начальника штаба полка. После Гражданской войны командовал полком, потом дивизией. В 1935 г. окончил Военную академию им. М.В. Фрунзе. С 1937 г. командует дивизией, затем корпусом, о в 1940 г. становится командующим Северо-Кавказским военным округом.19 июня 1941 г. назначен командующим 16-й армией, а 4 июля заместителем командующего Западным фронтом. С 19 июля он – командующий Западным фронтом, а 14 августа Брянским фронтом. В октябре – ранен и в декабре, после выздоровления, командуем 4-й ударной армией, 20 января снова ранен. В августе он назначен командовать Сталинградским фронтом (1-й член Военного совета – Н.С. Хрущев). 2 февраля, после окружения 6-й немецкой армии под Сталинградом, его отправили в госпиталь долечиваться. С апреля 1943 г. последовательно командует войсками: Калининского, 1-м Прибалтийским фронтами, отдельной Приморской армией, освободившей Крым, 2-м Прибалтийским и 4-м Украинским фронтами. Войну закончил в Словакии. В 1945–1958 гг. командующий: Прикарпатским, Западно-Сибирским и Северо-Кавказским военными округами. С 1958 г. в группе генеральных инспекторов Генерального штаба, т. е. в отставке.

661

ГОРДОВ Василий Николаевич (1896–1950) – генерал-полковник. Участник Первой мировой войны, старший унтер-офицер. Во время Гражданской войны служил командиром взвода, а в момент ее окончания командиром полка. С 1925 г. – инструктор в Армии Монголии. С 1933 г. начальник штаба пехотной дивизии. В 1939–1940 гг. – начальник штаба Калининского, а затем Приволжского военных округов. Во время войны с Финляндией – начальник штаба 7-й армии.

С начала Отечественной войны на Западном фронте, командует 21-й армией, генерал-майор. В июле – августе 1942 г. – командующий Сталинградским фронтом (1-й член Военного совета – Н.С. Хрущев), а затем командует 33-й армией на Центральном фронте. С апреля 1944 г. – командующий 3-й Гвардейской армией, генерал-полковник. После войны – командующий Приволжским военным округом. С 1946 г. – в отставке. В 1947 г. встретился с тоже отставным генералом Г.И. Куликом и у них «развязался язык». В 1947 г. они арестованы по личному приказу И.В. Сталина и в 1950 году – расстреляны. Посмертно реабилитированы.

662

«…добиться отмены Сталиным решения Ставки». Тут придется повториться, но сначала, давайте вернемся в декабрь 1941 г., как говорится: к «истокам», мы уже отмечали в примечаниях к главе «1942 год. От зимы к лету», что Барвенковская весенняя наступательная операция 12–17 мая 1942 г. задумывалась в эйфории от разгрома немцев под Москвой в декабре 1941. Сталин потребовал наступать практически одновременно на трех направлениях: в центре на Ржев (30 июля – 1 октября), чтобы окончательно избавиться от угрозы Москве, на западе по деблокированию Ленинграда (13 января – 23 июня) и на юге (12–17 мая) в направлении Харькова и далее. Аргументы военачальников, что на это просто нет сил, он отверг, и последним пришлось подчиниться. В результате «тычок растопыренными пальцами» потерпел полное фиаско. В центре продвинуться не удалось и Красная Армия, втянувшись в затяжные бои в районе Ржева, несла огромные потери. На флангах и того хуже: на западе 2-я Ударная армия завязла в болотах и была окружена. Такая же, если не худшая, катастрофа разразилась и на юге. Однако, автор утверждает, что наступление на Харьков проводилось по инициативе фронтового командования. Остается предположить, что обе стороны действовали в одном направлении независимо, В Москве готовили операцию по директиве Сталина, а Тимошенко выступил с аналогичным планом. Сталин его, естественно, «поддержал». Подобные пересечения инициатив на войне нередки. К примеру, Сталинградское наступление одновременно готовили в Москве и на уровне фронта. На определенном этапе обе проработки объединились и возник общий план наступления. Вот только в случае победы на Волге обе стороны до сих спорят, претендуя на лавры, и, естественно, они по праву достались центру, а в случае Харьковской катастрофы, о директиве Сталина долго старались не вспоминать (см., к примеру «Воспоминания Г.К. Жукова»), всю ответственность свалили на фронтовое командование, как будто оно могло действовать самостоятельно, а не управлялось, даже в деталях, из центра.

663

Метровка – принятый во времена Сталина способ исчисления будущего урожая, согласно которому на одном квадратном метре поля подсчитывалось количество колосьев, а в нем количество зерен. В результате получали ожидаемый урожай с квадратного метра и умножали его на общую площадь, к примеру, Украины. Это называлось «биологическим урожаем», который порой в разы расходился с реальным.

664

СТАРЧЕНКО Василий Федорович (1904–1948) – селекционер. В 1929 г. окончил Киевский сельскохозяйственный институт и работал в ряде научно-опытных станций. Член-корреспондент АН УССР (1945). В 1938–1945 гг. заместитель председателя Совета Народных Комиссаров (Совета Министров) УССР.

665

В 1946–1947 гг. Советский Союз экспортировал 2,5 миллиона тонн зерна, главным образом в качестве помощи Чехословакии, Польше, Румынии и Болгарии. Экспорт зерна также использовался в те годы на покрытие расходов по закупке оборудования в Западной Европе. (И.Е. Зеленин. Аграрная политика Н.С. Хрущева и сельское хозяйство. Москва. Институт российской истории. 2001. Стр. 27.)

666

Нормированное снабжение населения продуктами и товарами первой необходимости по карточкам было введено Постановлением Совнаркома СССР от 18 июня 1941 г. в отдельных местностях, с 1 сентября – в 197 городах, рабочих поселках и поселках городского типа, а с 1 ноября 1941 г. – во всех прочих городах и рабочих поселках страны. На гарантированное снабжение по тем же нормам приняли также работников оборонной промышленности, транспорта и их детей. В сельских местностях продукты отпускались по талонам или спискам. В 1942 г. вводились спецкарточки для дополнительного питания отдельных категорий граждан. Продажа по карточкам промтоваров осуществлялась с 1 февраля 1942 г. сначала в крупнейших центрах, а с апреля – и в остальных. В процессе подготовки к отмене карточной системы Сталин приказал увеличить государственные резервы зерна за счет сокращения потребления. Во исполнение его указания 27 сентября 1946 г. ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР приняли секретное Постановление «Об экономии расходования хлеба», согласно которому с 1 октября 1946 г. количество людей, получавших продовольствие по карточкам, сокращалось на 70 % (примерно 23 миллиона человек) за счет так называемых иждивенцев, проживавших в сельской местности, членов семей работников совхозов, МТС, лесхозов, местной промышленности. В городах это постановление затронуло взрослых иждивенцев: престарелых и инвалидов. Для остальных иждивенцев, включая детей, хлебный рацион сократился до 250–300 граммов в день. В результате резервы зерна в 1946 г. составили 16 млн 987 тысяч 400 тонн. (КПСС в резолюциях. 8-е издание. Том 3 (1946–1955). М., 1958. См. также Зеленин.) 14 декабря 1947 г. было принято Постановление Совмина СССР и ЦК ВКП(б) «О проведении денежной реформы и отмене карточек на продовольственные и промышленные товары» с ликвидацией карточной системы снабжения.

667

Голод 1946–1947 гг. затронул примерно 100 миллионов человек, из которых 1 миллион умерли. (Зеленин И.Е. Аграрная политика Н.С. Хрущева и сельское хозяйство. Изд. Института Российской истории РАН. Москва, 2009. Стр. 29.)

668

Состоялся в Москве 21–26 февраля 1947 г.

669

МАЛЬЦЕВ Терентий Семенович (1895–1994) – новатор сельского хозяйства, полевод в Шадринском районе Курганской обл., член ВКП(б) с 1939 г., почетный академик ВАСХНИЛ, дважды Герой Социалистического Труда (1955 и 1975 гг.), инициатор безотвальной обработки почвы в современных условиях.

670

ПАТОЛИЧЕВ Николай Семенович (1908–1989) – член ВКП(б) с 1928 г., в 1939–1946 гг. первый секретарь Ярославского, Челябинского обкомов, горкомов партии, с 1946 г. секретарь ЦК ВКП(б), ЦК КП(б)У, потом первый секретарь Ростовского обкома и горкома партии, ЦК КП Белоруссии, министр внешней торговли СССР в 1958–1985 гг., член ЦК партии в 1941–1986 гг., член Оргбюро ЦК партии в 1946–1947 гг., кандидат в члены Президиума ЦК КПСС в 1952–1953 гг.

671

ТРОСКУНОВ Лев Израилевич. В 1936 г. зам. отв. редактора газеты «Труд». В годы Великой Отечественной войны редактировал фронтовые газеты «За честь Родины» (Воронежского фронта), «Красная Армия» (Донского, Сталинградского, Юго-Западного и Южного фронтов). После войны главный редактор газеты «Правда Украины». После 1947 г. директор РАТАУ (Телеграфного Агентства Украины) откуда в 1950 г. изгнан Первым секретарем ЦК КП(б)У Леонидом Георгиевичем Мельниковым за потворство евреям. После смерти Сталина на ответственных постах в Министерстве культуры СССР.

672

ГАЛАН Ярослав Александрович (Владимир Росович). (1902—24.Х.1949) – львовский публицист, член Компартии Западной Украины с 1924 г., автор антифашистских и антиклерикальных памфлетов и пьес.

673

ВАСИЛЕВСКАЯ Ванда Львовна (1905–1964) – польская и русская писательница, общественный деятель. С 1939 года жила в СССР. Трилогия «Песнь над водами» (1940–1951) о жизни довоенной и послевоенной Польши. Повесть «Радуга» (1942) о мужестве советских людей в годы Отечественной войны. Трижды лауреат Государственных премий (1943, 1946, 1952).

КОРНЕЙЧУК Александр Евдокимович (1905–1972) – украинский драматург и Государственный деятель. Пьесы «Гибель эскадры» (1933), «Платон Кречет» (1934), «В степях Украины» (1939), «Фронт» (1942), «Макар Дубрава» (1948), «Память сердца» (1969). Лауреат Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» (1960) и Государственных премий (1941, 1942, 1943, 1949, 1951). Герой Социалистического труда (1967).

674

ПОПОВ Георгий Михайлович (1906–1968) – член ВКП(б) с 1926 г. 2-й секретарь МГК ВКП(б) в 1938–1945 гг., председатель исполкома Моссовета в 1944–1950 гг., 1-й секретарь МК и МГК ВКП(б) в 1945–1949 гг., секретарь ЦК партии в 1946–1949 гг. и член Оргбюро ЦК ВКП(б) с 18 марта 1946 г. до октября 1952 г., т. е. до XIX съезда.

675

МЕЛЬНИКОВ Леонид Георгиевич (1906–1981) – советский государственный и партийный деятель, член Компартии с 1928 г., 1-й секретарь ЦК КП(б) Украины с 1949 г., посол в Румынии в 1953–1955 гг., министр строительства предприятий угольной промышленности СССР в 1955–1957 гг., с 1966 г. председатель Госгортехнадзора при Совмине СССР; член и кандидат в члены ЦК КПСС в 1952–1961 гг., и член Президиума ЦК в 1952–1953 гг., депутат Верховного Совета СССР в 1941–1954 гг.

676

КУЗНЕЦОВ Алексей Александрович (1905–1950) – член ВКП(б) с 1925 г., генерал-лейтенант с 1943 г., с 1938 г. второй и с 1945 г. первый секретарь Ленинградского обкома и горкома партии, в 1946–1949 гг. секретарь ЦК ВКП(б), член ЦК партии в 1939–1949 гг., член Оргбюро ЦК партии с 1946 г. Репрессирован в связи с «Ленинградским делом». Посмертно реабилитирован.

677

РОДИОНОВ Михаил Иванович (1907–1950) – член ВКП(б) с 1925 г., в 1940–1946 гг. 1-й секретарь Горьковского обкома и горкома партии, в 1946–1949 гг. председатель Совета Министров РСФСР. Репрессирован в связи с «Ленинградским делом». Посмертно реабилитирован.

678

ВОЗНЕСЕНСКИЙ Николай Алексеевич (1903–1950) – родился в селе Теплое Тульской области. Член РКП(б) с 1919 г., в 1922–1928 гг. работал в Донбассе. Работать в Ленинграде он начал в 1935 г. в качестве председателя Ленинградской городской плановой комиссии. Академик АН СССР с 1943 г., председатель Госплана СССР в 1938–1949 гг., заместитель главы Правительства СССР с 1939 г., член ГКО в 1942–1945 гг., член ЦК партии с 1939 г., член Политбюро ЦК партии с 1947 г. Репрессирован в связи с «Ленинградским делом». Посмертно реабилитирован.

679

ШАХУРИН Алексей Иванович (1904–1975) – член ВКП(б) с 1925 г., с 1938 г. 1-й секретарь Ярославского, Горьковского обкомов ВКП(б), в 1940–1946 гг. нарком авиационной промышленности СССР, с 1953 г. замнаркома авиапрома СССР.

680

ДЕМЕНТЬЕВ Петр Васильевич (1907–1977) – член ВКП(б) с 1938 г., до 1941 г. находился на инженерно-административной работе, в 1941–1953 гг. 1-й заместитель наркома (министра) и в 1953–1957 гг. министр авиационной промышленности СССР, затем председатель Комитета по авиационной технике и с 1965 г. вновь министр авиапрома.

681

В 1946 г., в связи с «делом авиаторов» – поломками самолетов во время Курской битвы в 1943 г., Сталин уволил со всех постов Маленкова, надзиравшего за авиационной промышленностью. Он исчез с политического горизонта, поползли слухи о его ссылке в Среднюю Азию, которые докатились до Киева и на которые ссылается Хрущев. На самом деле Маленков просидел более месяца на даче, пока Берия не уговорил Сталина сменить гнев на милость. (Подробнее см. С.Н. Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010 г. Стр. 88–89.)

682

ШВАРЦ Семен (Исаак) Израилевич (1879–1951) – член РСДРП с 1899 г., с 1921 г. председатель Союза горняков, с 1929 г. член Президиума ВСНХ, член ЦК партии в 1924–1934 гг. и кандидат в члены ЦК партии в 1934–1939 гг. Необоснованно репрессирован. Посмертно реабилитирован.

683

ПЯТАКОВ Георгий (Юрий) Леонидович (1890–1937) – советский государственный и партийный деятель, член Компартии с 1910 г., участник революционного движения, комиссар Народного банка в 1917–1918 гг., председатель Временного рабоче-крестьянского правительства Украины, руководитель восстановления Донбасса с 1920 г., зам. председателя Госплана РСФСР, зам. председателя ВСНХ с 1923 г., торгпред во Франции в 1927 г., председатель правления Госбанка с 1929 г., зам. и 1-й зам. наркома тяжелой промышленности СССР в 1932–1936 гг. Был репрессирован. Посмертно реабилитирован.

684

ИВАНОВ Николай Гаврилович руководил Югосталью в 1925 г. В 1926 г. на этом посту его сменил И.В. Косиор. Хрущев, избранный заворгом окружкома в 1926 г., видимо, встречался с Ивановым в этот период времени.

685

ЭЙДИНОВ Алексей (Арон) Филиппович – помощник И.А. Лихачева, член ВКП(б) с 1931 г., работал на АМО с 1930 г., был арестован в 1950 г. на АТЭ-2 (филиал ЗИСа, снабжавший его электрооборудованием) и репрессирован. Посмертно реабилитирован.

686

АБАКУМОВ Виктор Семенович (1908–1954) – член Компартии с 1930 г., сотрудник ОГПУ с 1932 г., работник отдела охраны ГУЛАГа и в 1934–1938 гг. – Главного управления госбезопасности НКВД СССР. Начальник управления НКВД Ростовской обл. в 1938–1941 гг., зам. наркома внутренних дел СССР с 1941 г., начальник Главного управления контрразведки «Смерш» в 1943–1946 гг., министр госбезопасности СССР в 1946–1951 гг., 12 июля 1951 г. по личному приказу И.В. Сталина арестован, в декабре 1954 г. осужден Военной коллегией Верховного суда СССР и расстрелян.

687

НОВИКОВ Александр Александрович (1900–1976) – член РКП(б) с 1920 г., Главный маршал авиации с 1944 г., командующий ВВС страны в 1942–1946 гг. и Дальней авиацией в 1953–1955 гг. Он находился в заключении в 1946–1953 гг. О «деле авиаторов», по которому проходил маршал Новиков, см. прим. 10.

688

Имеется в виду граф БИРОН Эрнст Иоганн (1690–1772), фаворит императрицы Анны Иоанновны в 1730-е гг., временщик и фактический правитель России.

689

ЩЕРБАКОВ Александр Сергеевич (1901–1945) – советский государственный и партийный деятель, член Компартии с 1918 г., один из руководителей Союза писателей СССР в начале 30-х гг., секретарь ряда обкомов партии с 1936 г., 1-й секретарь МК и МГК ВКП(б) в 1938–1945 гг., секретарь ЦК ВКП(б) и начальник Совинформбюро с 1941 г., начальник ГлавПУРа РККА с 1942 г., зам. наркома обороны СССР, генерал-полковник с 1943 г., кандидат в члены Политбюро ЦК с 1941 г.

690

ДОВЖЕНКО Александр Петрович (1894–1956) – народный артист РСФСР с 1950 г., один из основоположников советской кинематографии.

691

Этот фильм, «Повесть огненных лет», был выпущен Ю.И. СОЛНЦЕВОЙ в 1961 г.

692

ЧИАУРЕЛИ Михаил Эдишерович (1894–1974) – народный артист СССР с 1948 г. Постановщик кинофильмов «Саба» (1929 г.), «Последний маскарад» (1934 г.), «Георгий Саакадзе» (1943 г.), «Клятва» (1946 г.), «Падение Берлина» (1950 г.) и др.

693

АКОПОВ Степан Акопович (1899–1958) – государственный деятель СССР, член Компартии с 1919 г., директор Уралмашзавода с 1937 г., 1-й зам. наркома тяжелого машиностроения с 1939 г., 1-й зам. наркома с 1940 г. и нарком среднего машиностроения в 1941–1946 гг., министр автомобильной и тракторной промышленности с 1946 г., зам. министра и министр сельскохозяйственного машиностроения с 1950 г., депутат Верховного Совета СССР в 1946–1950 гг. и с 1954 г.

694

Речь идет тут о событиях между 18 и 20 октября 1905 г., когда еврейские погромы были произведены черносотенцами в 690 городах, местечках и деревнях России. Общее число жертв достигло от 3500 до 4000 убитыми и около 10 000 ранеными.

695

МЕЛЬНИКОВ Леонид Георгиевич(1906–1981) был секретарем ЦК КП(б)У с июля 1947 г., вторым секретарем – с декабря 1947 г., первым – с декабря 1949 г. до июня 1953 года.

696

ШУЙСКИЙ Григорий Трофимович (1907–1985). В 1941–1943 гг. зам. начальника отдела ЦК КП(б) Украины. В 1943–1964 гг. помощник Н.С. Хрущева по общим вопросам, руководитель группы помощников. С 1964 г. консультант отдела пропаганды ЦК КПСС. С 1976 г. на пенсии.

697

ФРУМИНА Анна Ефремовна (1886–1959). Доктор медицинских наук (1950), профессор (1950). В 1915 г. окончила медицинский факультет Страсбургского университета. С 1919 г. работала в Доме увечного ребенка, на базе которого в 1924 г. создали Всеукраинский детский ортопедический институт, где она до своей смерти заведовала костно-туберкулезным отделением. С 1923 г. преподавала в Киевском институте усовершенствования врачей. В 1941–1945 гг. хирург-травматолог в госпиталях. Автор многочисленных трудов и методик лечения, в том числе по проблемам пороков развития опорно-двигательного аппарата, костно-суставного туберкулеза, включая коксит, которым болел сын Н.С. Хрущева Сергей. В январе 1953 г. был подписан приказ о ее увольнении, но после звонка Н.С. Хрущева его все-таки отменили.

698

ПУРИШКЕВИЧ Владимир Митрофанович (1870–1920). Русский монархист из Бессарабии, член Думы второго, третьего и четвертого созывов. В 1906–1907 гг. отмечен бесконечным количеством антисемитских выступлений и призывов. Основал «Союз русского народа» – предтечу печально известной «Черной сотни», ответственной за многочисленные еврейские погромы. Участник Гражданской войны 1918–1921 гг. на стороне белых.

699

МИХОЭЛС Соломон Михайлович (Вовси) (1890–1948) – народный артист СССР с 1939 г. С 1929 г. руководил Московским государственным еврейским театром, лауреат Государственной премии СССР 1946 г.

700

ЛИТВИНОВ (Валлах) Максим Максимович (1876–1951) – член Компартии с 1898 г., участник революционного движения, ответственный сотрудник Наркоминдела РСФСР с 1918 г., полпред в Эстонии в 1921 г., затем замнаркома и в 1930–1939 гг. нарком иностранных дел СССР, в 1941–1943 гг. посол в США; член ЦК ВКП(б) в 1934–1941 гг., член ВЦИК и ЦИК, депутат Верховного совета СССР в 1937–1950 гг.

701

ЛОЗОВСКИЙ (Дридзо) Соломон Абрамович (1878–1952) – член РСДРП с 1901 г., генеральный секретарь Профинтерна с 1921 г., в 1939–1946 гг., заместитель наркома иностранных дел СССР, в 1941–1948 гг. зам. начальника и начальник Советского информационного бюро. Репрессирован.

702

КРЕЙЗЕР Яков Григорьевич (1905–1969) – советский военачальник, член Компартии с 1925 г., командующий армиями в Великую Отечественную войну, Герой Советского Союза с 1941 г., генерал армии с 1962 г., начальник курсов «Выстрел» в 1963–1969 гг.

703

МИТИН Марк Борисович (1901–1987) – член Компартии с 1919 г., академик АН СССР с 1939 г., автор философских работ по теории диалектического и исторического материализма, один из биографов И.В. Сталина, лауреат Государственной премии СССР 1943 г., депутат Верховного Совета СССР в 1950–1962 гг.

704

В 1942 г. советское правительство создало Еврейский антифашистский комитет с целью мобилизации мировой еврейской общины, в первую очередь в США, в поддержку Советского Союза в войне с Германией и, не в последнюю очередь, для сбора средств.

705

История еврейской колонизации Крыма и частично прилегающих к нему районов Южной Украины исходит к раннему послереволюционному (1917 г.) периоду, тогда же родилось предложение создания Еврейской автономии в этом регионе, но не получило своего воплощения. Сразу после войны 1940–1945 гг. идеей создания Крымской еврейской автономии вместо Татарской автономии, ликвидированной после депортирования оттуда татар, загорелись артист Соломон Михоэлс и поэт Исаак Феффер – члены руководства Еврейского антифашистского комитета. В 1946 г. они направили соответствующие предложения Советскому правительству.

706

Согласно ныне ставших доступными документам, во время пребывания в Минске Михоэлса доставили на дачу протеже Берии, министра МГБ Белоруссии Цанава (Джанжава) и там убили. Затем его труп выбросили на дорогу и переехали грузовиком инсценируя дорожное происшествие.

707

Речь идет о созданной в 1928 г. Еврейской автономной области со столицей в Биробиджане.

708

Имеется в виду Александр Яковлевич ЭНГАТАШВИЛИ – друг детства Сталина. В то время он был заместителем начальника Главного управления охраны по хозяйственной части. (Владимир Логинов. Тени Сталина. М.: Современник, 2000. Стр. 23–27.)

709

РАКОШИ Матиас (1892–1971) – генеральный секретарь ЦК Компартии Венгрии в 1945–1948 гг., Венгерской партии трудящихся в 1948–1956 гг.

710

МЖАВАНАДЗЕ Василий Павлович (1902–1988) – член ВКП(б) с 1927 г., генерал-лейтенант с 1944 г. В 1945–1953 гг. член Военного совета Харьковского, Киевского и Прикарпатского военных округов. Первый секретарь ЦК Компартии Грузии в 1953–1972 гг., кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС в 1957–1972 гг. С 1972 г. на пенсии.

711

Постановления ЦК ВКП(б) от 9 ноября 1951 г. и 27 марта 1952 г. о вскрытой в Грузии мингрельской националистической организации, возглавляемой секретарем ЦК КП(б) Грузии Михаилом Ивановичем Барамия. В 1951 г. арестован и в 1953-м, после смерти Сталина, освобожден. Эти постановления были отменены 10 апреля 1953 г. Постановлением ЦК КПСС «О нарушениях советских законов бывшими Министерствами государственной безопасности СССР и Грузинской ССР». В 1953 г. министр сельского хозяйства Грузии.

712

Речь идет о Кандиде Несторовиче ЧАРКВИАНИ (1907–1994), которого сделали в 1938 г. Первым секретарем ЦК Компартии Грузии, после того, как Берию перевели в Москву и назначили первым заместителем Н.И. ЕЖОВА – наркома НКВД. ЧАРКВИАНИ находился на этом посту до 1952 г., когда его сменил Акакий Иванович МГЕЛАДЗЕ (1910–1980).

713

Существует несколько версий происшедшего 27 марта 1968 г., по одной из них – самолет, на котором совершал полет Ю.А. ГАГАРИН, потерпел катастрофу, попав в вихревой поток, вызванный пролетевшим впереди другим самолетом, он потерял управление на очень малой высоте, при низкой облачности и врезался в землю. Есть и другие предположения, как то: столкновение с метеозондом и, наиболее вероятное, что, делая в облаках мертвую петлю, самолет потерял скорость, свалился в штопор и не успел выйти из него.

714

Светлана Иосифовна АЛЛИЛУЕВА (Сталина) (1926–2011) – дочь Сталина и его второй жены Надежды Аллилуевой (1901–1932). После смерти отца она взяла фамилию матери.

715

АЛЛИЛУЕВ Сергей Яковлевич (1866–1945). Член РСДРП с 1896 г., рабочий в Тифлисе (Тбилиси), участник революционного движения в Закавказье (Тбилиси, Баку). С 1907 по 1918 г. жил и работал в Санкт-Петербурге. В 1917 г. Ленин скрывался от ареста Временным правительством у него на квартире. Был близко знаком со Сталиным и другими известными революционерами.

АЛЛИЛУЕВА (Федоренко) Ольга Евгеньевна (1875–1951) – дочь украинца и немки-протестантки Магдалины Айхгольц. Родилась в Тифлисе в многодетной семье каретника. В 14 лет, бросив родителей, братьев, сестер, дом с относительным достатком, убежала к малообеспеченному 20-летнему слесарю тифлисских железнодорожных мастерских С.Я. Аллилуеву и вышла за него замуж. Вскоре стала профессиональной революционеркой, в 1898 г. вступила в РСДРП. Во время Первой мировой войны работала в госпиталях, где ухаживала за ранеными. В последние годы жила отдельно от мужа. Очень переживала смерть дочери (она была против брака Надежды со Сталиным). Похоронена в Москве на Новодевичьем кладбище.

АЛЛИЛУЕВА Надежда Сергеевна (1901–1932). Дочь Сергея Яковлевича и Ольги Евгеньевны Аллилуевых. Она познакомилась со Сталиным на квартире отца и в 1917 г. гимназисткой сбежала с ним, а в 1918 г. вышла замуж. Сын Василий (1921), дочь Светлана (1926). Работала в секретариате В.И. Ленина до его смерти в 1924 г. В 1929 г. училась в Промышленной академии на химическом факультете. Покончила с собой в 1932 г.

АЛЛИЛУЕВА Анна Сергеевна (1896–1964) – жена чекиста Станислава Францевича Реденса, расстрелянного в 1940 г. С 1918 г. работает в секретариате первого Совнаркома, затем шифровальщицей секретного отдела в штабе 14-й армии. После Гражданской войны работает в текстильном синдикате, где у нее развился туберкулез легких. В 1948 г. арестована (одновременно со старой подругой Н.С. Аллилуевой П.С. Жемчужиной, женой В.М. Молотова) и осуждена «за шпионаж». Реабилитирована в 1954 г. Просидев несколько лет в одиночке, вышла на свободу с явными признаками психического расстройства. Умерла в Кремлевской больнице.

716

СТАЛИН Василий Иосифович (1921–1962), летчик, генерал-лейтенант авиации (1947). Младший сын И.В. Сталина. Был любимым сыном вождя. После смерти матери (1932) воспитывался начальником охраны Николаем Сидоровичем Власиком. Был капризным, безвольным, слабым человеком. Служил в ВВС. Начал Великую Отечественную войну капитаном. С 1941 г. начальник Инспекции ВВС РККА. В январе 1943 г. переведен в действующую армию и назначен командиром 32-го гвардейского истребительного полка. Не обладал никакими способностями командира. 26 мая 1943 г. приказом отца снят с поста комполка «за пьянство и разгул». С 1944 г. командир истребительной авиадивизии. За время войны совершил 27 боевых вылетов и сбил один самолет противника. Награжден двумя орденами Красного Знамени, орденами Александра Невского и Суворова 2-й степени. В его характеристике указывалось: «Горяч и вспыльчив, допускает несдержанность: имели место случаи рукоприкладства к подчиненным. Состояние здоровья слабое, особенно нервной системы, крайне раздражителен. Все эти недостатки несовместимы с занимаемой должностью командира дивизии». С 1946 г. командир корпуса, затем зам. командующего, а с июня 1948 г. командующий ВВС Московского военного округа. Вкладывал огромные казенные средства в спортивный клуб ВВС. Его обращение к отцу в 1946 г. вызвало арест большой группы руководителей советской авиации. Страдал хронической формой алкоголизма. После смерти отца был уволен из армии без права ношения военной формы. Вскоре он был арестован, обвинен в использовании служебного положения в личных целях и приговорен к восьми годам лишения свободы. Досрочно освобожден. Через месяц после освобождения, управляя автомобилем в нетрезвом виде, совершил аварию и был выслан в Казань. Умер от пьянства.

717

АЛЛИЛУЕВА (Сталина) Светлана Иосифовна (1926–2011). С 1943 г. училась на историческом факультете МГУ, где и познакомилась со своим будущим мужем Григорием МОРОЗОВЫМ. В 1945 г. у них родился сын Иосиф, а в 1947 г. брак расторгли. В 1949 г. вторично вышла замуж за Юрия Андреевич ЖДАНОВА (сына Андрея Александровича ЖДАНОВА, члена политбюро ЦК ВКП(б)).

В 1950 г. у них родилась дочь Екатерина. В 1952 г. они расстались. После окончания МГУ училась в аспирантуре Академии общественных наук при ЦК КПСС. После смерти отца сменила фамилия на Аллилуева. В 1963 г. она познакомилась в Москве с индийским коммунистом Враджем Сингхом, и они поженились. После его смерти в 1966 г. выехала в Индию, чтобы захоронить там прах своего мужа. В 1967 г., не возвращаясь в СССР, попросила убежище в США, где в 1970 г. вышла замуж за архитектора Вильяма Вести ПЕТЕРСА и сменила имя и фамилию на Лана ПЕТЕРС. У них родилась дочь Ольга. В 1972 г. они расстались. В 1982 г. Светлана переехала в Англию, оттуда в 1984 г. – в СССР и поселилась в Тбилиси. В 1986 г. вернулась в США. В 1992 г. переехала в Англию, затем обратно в США, где и умерла в 2011 г.

718

МАЛЕНКОВА Воля Георгиевна. Ее тогдашний супруг – Владимир Михайлович ШАМБЕРГ, сын заместителя заведующего отделом ЦК КПСС Михаила Абрамовича Шамберга.

719

ЖДАНОВ Юрий Андреевич (1919–2006) – химик, в 1945–1953 гг. в аппарате ЦК КПСС. В 1952–1956 гг. член ЦК КПСС. С 1953 г. работал в Ростовском государственном университете, в 1957–1988 гг. – его ректор. С 1970 г. член-корр. АН СССР. Лауреат Государственной премии СССР 1983 г.

720

Речь идет о книге «Двадцать писем к другу», изданной на Западе в 1967 году. Она автор еще трех книг: «Только один год», «Далекая музыка», «Книга для внуков».

721

«Воспитательница» Светланы – Александра Николаевна НАКАШИДЗЕ, «сестра-хозяйка» на даче Сталина, лейтенант, а позднее майор НКВД и дальняя родственница Л.П. Берии. (Варвара Самсонова. Дочь Сталина. М.: Олимп, 1998. Стр. 178.)

722

БЕНЕДИКТОВ И.А. (1902–1983) – член Компартии с 1930 г., нарком земледелия и министр сельского хозяйства СССР в 1938–1943 и 1946–1953 гг., потом министр совхозов, с 1959 г. посол в Индии, в 1967–1970 гг. посол в Югославии, член ЦК партии в 1939–1941 и 1952–1971 гг.

723

АШКЕНАЗИ Владимир Давидович (род. в 1937 г.) – пианист, до 1963 г. – советский, а с 1969 г. – исландский. Лауреат музыкального конкурса им. П.И. Чайковского в 1962 г., находится за рубежом с 1963 г., с 1987 г. возглавлял как дирижер Королевский филармонический оркестр в Лондоне.

724

ПЛИСЕЦКАЯ Майя Михайловна (1925–2015) – балерина, народная артистка СССР (1959), Герой Социалистического Труда (1985), лауреат Ленинской премии (1964). В Большом театре выступала в 1943–1988 гг. Последние годы жизни провела в Германии.

725

РИХТЕР Святослав Теофилович (1915–1997) – пианист, народный артист СССР (1961), Герой Социалистического Труда (1975), лауреат Ленинской (1961) и Государственных (СССР – 1950 г., России – 1996 г.) премий.

726

ФУРЦЕВА Екатерина Алексеевна (1910–1974) – ткачиха, с 1930 г. на комсомольской работе. С 1950 г. второй и в 1954–1957 гг. первый секретарь МГК КПСС, с 1956 г. секретарь ЦК КПСС и кандидат в члены Президиума ЦК партии, в 1957–1961 гг. член Президиума, с 1960 г. министр культуры СССР.

727

В начале 1918 года, согласно условиям Брестского мира с немцами, Украину в границах, очерченных германской стороной, оккупировали немецкие войска, и под их крылом бывший генерал царской свиты Иван Ильич Скоропадский объявил себя гетманом и провозгласил независимость Украины. После капитуляции Германии в ноябре 1918 года и вывода немецких войск образовался вакуум власти, и в Киеве в тех же границах, образовалась независимая Украинская республика, которая просуществовала до 1920 г.

728

ВЫШИНСКИЙ Андрей Януарьевич (1883–1954), будучи в 1949 г. – марте 1953 г. министром иностранных дел СССР, часто выступал в Нью-Йорке на заседаниях Совета Безопасности и Генеральной Ассамблеи ООН.

729

Ким ИР СЕН (1912–1994) – один из участников антияпонского освободительного движения в Корее с 1932 г., с 1948 г. председатель кабинета министров КНДР и с 1949 г. председатель (с 1966 г. генеральный секретарь) ЦК Трудовой партии Кореи.

730

Ли СЫН МАН (1875–1965) – президент Южной Кореи в 1948–1960 гг., ушедший в отставку под давлением народного восстания.

731

Мао ЦЗЭДУН (1893–1976) был в 1950 г. председателем ЦК КП Китая и председателем Центрального народного правительственного совета КНР.

732

Корейская война длилась с 25 июня 1950 г. по 27 июля 1953 г.

733

ШТЫКОВ Терентий Фомич (1907–1964) – партийный работник. В 1938–1945 гг. – 2-й секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) и одновременно в 1941–1945 гг. член Военных советов ряда фронтов, в связи с чем ему присвоили воинское звание генерал-полковника (1944). В 1948–1951 гг. посол в КНДР и в 1959–1960 гг. в Венгрии. В 1953–1959 гг. 1-й секретарь Новгородского обкома и затем Приморского крайкома КПСС. В 1961–1964 гг. председатель Комиссии партийно-государственного контроля РСФСР.

734

КРЫЛОВ Николай Иванович (1903–1972) – Маршал Советского Союза с 1962 г., дважды Герой Советского Союза (1945), с 1963 г. был главнокомандующим Ракетными войсками стратегического назначения. Он являлся командующим и 1-м заместителем командующего войсками ДВО в 1947–1956 гг.

735

Имеется в виду истребитель F-86 «Сэйбр», первый американский истребитель со стреловидным крылом, аналогичный МИГ-15. Он превосходил МИГ-15 благодаря наличию радиолокатора, но уступал ему в маневренности. Серийное производство F-86 началось в 1948 г., но в первой фазе Корейской войны американцы его не использовали.

736

Чжоу ЭНЬЛАЙ (1898–1976) был в ту пору премьером Государственного административного совета КНР, секретарем ЦК и членом Политбюро ЦК КПК.

737

Пэн ДЭХУАЙ (1898–1974) – член Компартии Китая с 1928 г., участник боевых действий Красной Армии Китая, с 1935 г. член Политбюро ЦК КПК, в 1945–1949 гг. командовал армиями в составе Народно-освободительной армии Китая, сражавшейся против чанкайшистов, с 1949 г. зам. председателя Народно-революционного военного совета КНР, затем занимал ряд высоких должностей. Во время «культурной революции» в Китае подвергся преследованиям.

738

Генерал МАО АНЬИНГ, старший сын Мао ЦЗЕДУНА. Он появился в Корее в октябре 1950 г. и уже на следующий месяц погиб в результате бомбежки американской авиации.

739

ТИМАШУК Лидия Федоровна (1893–1983) – врач Кремлевской больницы, сотрудничавшая с органами госбезопасности. В 1948 г. доносила о «неправильном лечении» А.А. Жданова. Вновь активизировалась летом 1952 г.

740

ЛЕВАНДОВСКИЙ Михаил Карлович (1890–1938) – советский военачальник, в 1918–1921 гг. командовал группой войск и армиями на Кавказе, в 1924–1925 гг. командовал войсками Туркестанского фронта (против басмачей), далее – войсками ряда военных округов, в 1934–1937 гг. член Военного совета Наркомата обороны СССР, командарм 2-го ранга с 1935 г., был репрессирован. Реабилитирован посмертно.

741

ФУРМАНОВ Дмитрий Андреевич (1891–1926) – левый эсер, с 1918 г. член компартии, комиссар на фронтах Гражданской войны, затем писатель, автор романов «Чапаев», «Мятеж» и др.

742

ВИНОГРАДОВ Василий Никитич (1882–1964) – терапевт, заслуженный деятель науки РСФСР с 1940 г., академик АМН СССР с 1944 г., Герой Социалистического Труда (1957), председатель Всесоюзного терапевтического общества с 1949 г., редактор журнала «Терапевтический архив».

743

ВАСИЛЕНКО Василий Харитонович (1897–1976) – терапевт, академик АМН СССР с 1957 г., Герой Социалистического Труда (1967), в 1967–1974 гг. директор Всесоюзного НИИ гастроэнтерологии.

744

СТРАЖЕСКО Николай Дмитриевич (1876–1952) – терапевт, академик АН УССР с 1934 г., академик АН СССР с 1943 г., академик АМН СССР с 1944 г., Герой Социалистического Труда (1947), с 1936 г. директор Украинского института клинической медицины.

745

КОЦЮБИНСКИЙ Михаил Михайлович (1864–1913) – писатель, общественный деятель, переводчик.

746

Александр Сергеевич Щербаков умер 10 мая 1945 г., на следующий день после капитуляции Германии. Андрей Александрович Жданов умер 1 августа 1948 г.

747

КОНЕВ Иван Степанович (1897–1973) – Маршал Советского Союза с 1944 г., в 1952 г. командовал войсками Прикарпатского военного округа.

748

ИГНАТЬЕВ Семен Денисович (1904–1983) – член ВКП(б) с 1926 г., в 1951–1953 гг. министр государственной безопасности СССР, в 1952–1953 гг. секретарь ЦК КПСС, в 1953–1957 гг. первый секретарь Башкирского, а в 1957–1960 гг. Татарского обкомов партии.

749

МЕРЕЦКОВ Кирилл Афанасьевич (1897–1968) – Маршал Советского Союза с 1944 г. «Признание», о котором здесь упоминается, он сделал, будучи зам. наркома обороны СССР, в июле 1941 г., когда находился под следствием и подвергался пыткам.

750

Постановление Президиума ЦК КПСС от 3 апреля 1953 г. полностью реабилитировало еще не осужденных по делу о «врачах-вредителях» 37 врачей и членов их семей.

751

Предыдущий, XVIII съезд ВКП(б) состоялся 10–21 марта 1939 г.

752

В мае 1939 г. состоялось совещание членов Оргбюро ЦК партии с участием секретарей республиканских компартий, крайкомов и обкомов ВКП(б) по вопросам развития угольной промышленности. Майский пленум ЦК ВКП(б) 1939 г. затрагивал вопросы колхозного землепользования. Мартовский пленум ЦК ВКП(б) 1940 г. касался работы Экономического совета при Совнаркоме СССР, а июльский пленум 1940 г. рассмотрел создание союзно-республиканского Наркомата государственного контроля. 15–20 февраля 1941 г. прошла XVIII Всесоюзная партийная конференция по проблемам ускоренного развития промышленности и транспорта. Февральский пленум ЦК ВКП(б) 1941 г. занимался организационными вопросами. Перед Великой Отечественной войной имели место также съезды республиканских компартий, совещания партийного актива в различных отраслях экономики и в Вооруженных Силах СССР. В годы войны созывались специальные совещания руководителей местных парторганизаций, государственных и хозяйственных работников, проходили пленумы ЦК Компартий республик и совещания местных парторганизаций, но общесоюзное партийное мероприятие было единственным – пленум ЦК ВКП(б) 27 января 1944 г., коснувшийся проблемы прав союзных республик, предстоявшей сессии Верховного Совета СССР и одобривший введение нового Государственного гимна СССР. В мае 1944 г. ЦК партии созвал совещание историков. В декабре 1944 г. прошло также совещание секретарей ЦК республиканских компартий, крайкомов, обкомов и заведующих партотделами о состоянии воспитательной работы в парторганизациях. Состоялись неоднократные отраслевые партийно-технические конференции. После войны количество общесоюзных партийных совещаний резко сократилось. Следующий пленум ЦК ВКП(б), затронувший деятельность Верховного Совета СССР и оргвопросы, прошел 11, 14 и 18 марта 1946 г. Очередной пленум, обсудивший меры подъема сельского хозяйства, прошел 21–26 февраля 1947 г., после чего опять был перерыв до 15 августа 1952 г. (Пленум ЦК партии по вопросу о созыве XIX партсъезда.)

753

САБУРОВ Максим Захарович (1900–1977). В 1952–1957 гг. – член Президиума ЦК КПСС. В 1933 году окончил Московское высшее техническое училище им. Н.Э. Баумана, инженер-механик и до 1938 г. работал в промышленности. С началом арестов его карьера пошла вверх. В 1938 г. он заместитель председателя, а затем председатель Госплана СССР. Одновременно с 1947 г. он заместитель председателя Совета Министров СССР, а с 1955 г. – первый заместитель. В 1957–1958 гг. – заместитель председателя Государственного Комитета СССР по внешне-экономическим связям. В 1958–1966 гг. – директор завода. С 1966 г. на пенсии.

754

Пятый пятилетний план развития народного хозяйства СССР 1951–1955 гг.

755

Первые серьезные коррективы были намечены пленумом ЦК КПСС 3–7 сентября 1953 г., принявшим Постановление «О мерах дальнейшего развития сельского хозяйства СССР».

756

КОЗЛОВ Фрол Романович (1908–1965) – советский государственный и партийный деятель. В 1949–1957 гг. секретарь и первый секретарь Ленинградского обкома КПСС. В 1958–1960 гг. первый заместитель Председателя Совета Министров СССР. В 1960–1965 гг. секретарь ЦК КПСС, второй по значимости после Н.С. Хрущева. В 1963 г. у него случился инсульт, и он полностью потерял работоспособность. В 1961 г., о котором идет речь, он был членом Президиума и секретарем ЦК КПСС.

757

XIX съезд ВКП(б) закончился 14 октября 1952 г., а Пленум ЦК КПСС прошел 16 октября.

758

ГОВОРОВ Леонид Александрович (1897–1955) – Маршал Советского Союза с 1944 г., осенью 1952 г. командовал войсками ПВО.

759

Берия Л.П., Булганин Н.А., Ворошилов К.Е., Каганович Л.М., Маленков Г.М., Первухин М.Г., Сабуров М.З., Сталин И.В., Хрущев Н.С. В состав Секретариата ЦК партии вошли Сталин И.В., Аристов А.Б., Брежнев Л.И., Игнатов Н.Г., Маленков Г.М., Михайлов Н.А., Пегов Н.М., Пономаренко П.К., Суслов М.А., Хрущев Н.С. Председателем Комитета партийного контроля при ЦК КПСС был утвержден Шкирятов М.Ф. Тогда же Центральная ревизионная комиссия КПСС избрала своим председателем Москатова П.Г.

760

«Ближняя дача», где последние годы проживал Сталин, расположена в бывшем селе Волынском на территории современной Москвы, сразу за Поклонной горой.

761

БОЛЬШАКОВ Иван Григорьевич (1902–1980) – член РСДРП с 1918 г., в 1916–1922 гг. рабочий Тульских оружейных заводов, потом на оргработе, с 1931 г. сотрудник Совнаркома СССР (последняя должность – управляющий делами), с 1939 г. председатель Комитета по делам кинематографии и с 1946 г. министр кинематографии СССР, с 1953 г. заместитель министра культуры СССР.

762

ТАРХАНОВ (Москвин) Михаил Михайлович (1877–1948) – народный артист СССР с 1937 г. В упомянутой пьесе он играл Градобоева. Лауреат Государственной премии (1943).

763

Лингвистическая дискуссия, порожденная наличием разных точек зрения на творческое наследие акад. Н.Я. Марра в связи с его учением о языке, открылась в июне 1950 г. на страницах газеты «Правда». Сталин опубликовал в данной связи свои соображения в той же газете («Относительно марксизма в языкознании» – 20 июня, «К некоторым вопросам языкознания» – 4 июля, «Ответ товарищам» – 2 августа), объединенные затем в брошюре (И. Сталин. Марксизм и вопросы языкознания. М., 1950). МАРР Николай Яковлевич (1864–1934) – специалист по языкам Закавказья, в том числе и грузинскому. Академик с 1909 г. В 1920-е гг. выдвинул «Яфетическую теорию» происхождения языка от группы языков, включающих в себя грузинский, семитский и васкский, научно не обоснованную. Тем не менее он объявил ее марксистской и она доминировала в советской языкознании все те годы, подавляя любые другие теории.

764

Академик АН Груз. ССР с 1941 г., проф. ЧИКОБАВА Арнольд Степанович (1898–1985) – специалист по кавказским языкам и теории общего языкознания.

765

В ноябре 1951 г. ЦК ВКП(б) организовал дискуссию по проекту учебника политической экономии. В данной связи Сталин написал «Замечания по экономическим вопросам» (1 февраля 1952 г.), «Ответ т-щу Ноткину, Александру Ильичу» (24 апреля 1952 г.), «Об ошибках т. Ярошенко Л.Д.» (22 мая 1952 г.), «Ответ товарищам Саниной А.В. и Венжеру В.Г.» (28 сентября 1952 г.), объединенные затем в брошюре (И. Сталин. Экономические проблемы социализма в СССР. М., 1952). Дискуссия была закрытой, Сталин лично определял, кого пригласить на этот узкий форум. В числе приглашенных был работник Госплана Ярошенко Л.Д. Старый член партии, участник гражданской и Великой Отечественной войн, он наивно представлял себе, что может свободно высказать свои мысли и даже покритиковать любого в ходе дискуссии, если она, как ему сказали, будет носить научный характер. В ходе дискуссии Ярошенко критически отозвался о подготовленном макете учебника по политэкономии и высказал нелестные суждения об экономической науке в СССР. Сталина задела эта критика, и он ответил Ярошенко, после чего Ярошенко обратился с письмом к членам Политбюро, в котором пытался отстоять свою правоту. Однако ему быстро дали понять, где лежит истина, и кто является ее единственным носителем. В письме на имя Маленкова Ярошенко затем так определял свои «ошибки»: «В письме на имя членов Политбюро я допустил грубую, серьезную ошибку – предложил по вопросу основного экономического закона нашего общества свою точку зрения, отличную от точки зрения тов. Сталина. Это, несомненно, является грубой ошибкой. Для каждого члена партии мнение тов. Сталина есть и должно быть нерушимым законом… Организатор и руководитель строительства социалистического общества и вдохновитель всех наших побед воплощает в своих мыслях и действиях все необходимое для единственно правильного решения любых вопросов теории и практики нашей жизни. С моей стороны это был необдуманный поступок, действительно ошибка. В порядке объяснений могу сказать, что эту ошибку допустил под впечатлением недавно прошедшей дискуссии, но это, разумеется, не оправдание. Прошу эту ошибку мне простить». ЦК поручил Московскому горкому партии обсудить проступок Ярошенко. На заседании с резкой критикой Ярошенко выступил Хрущев. С возмущением он отчитывал Ярошенко за то, что тот осмелился высказать свое мнение, не совпадающее со взглядами Сталина. Однако, подводя итоги обсуждения, Хрущев заявил: «Мы – партия сильная, сплоченная. Будем великодушны. Никаких взысканий на тов. Ярошенко налагать не будем, но предложим ЦСУ… использовать тов. Ярошенко где-нибудь в Восточной Сибири».

Это предложение было принято, и на следующий день, когда Ярошенко обратился ко второму секретарю МГК Фурцевой Е.А. относительно того, как он должен проинформировать партийную организацию на новом месте работы, то Фурцева сказала ему, что «вопрос о Ваших ошибках обсуждался на бюро МК ВКП(б), никаких взысканий на Вас не наложено». С чем Ярошенко и уехал в Иркутск.

Однако, когда он прибыл в Иркутск, в обкоме партии его познакомили с официально принятым решением МГК. Там после жестких формулировок в его адрес (протаскивал враждебные, бухаринско-богдановские взгляды по вопросам политэкономии, эти взгляды изложил в письме на имя членов Политбюро, на заседании МК скрывал своих соучастников и не помог разоблачить Бухаринское охвостье) было записано, что МГК объявляет Ярошенко строгий выговор с предупреждением. От таких формулировок в решении МГК, принятых уже после того, как Ярошенко выехал из Москвы, могли последовать суровые репрессии. Ярошенко был вызван в Москву, где в присутствии Хрущева председатель Комитета партийного контроля Шкирятов М.Ф. обрушился на него с гневной речью, обличая его в антисоветских и антипартийных действиях. После такой «беседы» Ярошенко был арестован тут же, по выходе из кабинета Шкирятова. Репрессии обрушились не только на него лично, но и на его брата, который никакого отношения к экономической науке не имел, и на жену. Семью выслали из Москвы.

Фактически руководство поправило Хрущева за проявленный им ранее «либерализм». Одного взгляда на то предложение, которое было им сделано на заседании бюро МГК, и на те новые формулировки, которые родились после вмешательства руководства, достаточно, чтобы увидеть, сколь серьезна была разница между позицией Хрущева и позицией Политбюро в этом вопросе.

Ярошенко был освобожден из заключения в конце декабря 1953 года, восстановлен в партии и вернулся к работе по специальности. Однако, выступая на партийном собрании по итогам XX съезда КПСС, он открыто высказал свое мнение о культе личности, причем более резко, чем это было рекомендовано партийными органами и сформулировано в докладе Хрущева. Об этом выступлении был проинформирован ЦК партии. Имеется документ, из которого видно, что все секретари ЦК, следовательно и Хрущев, были ознакомлены с этой докладной запиской и оказались единодушны в своем решении: Ярошенко исключили из рядов КПСС, он лишился работы. Как понимать позицию Хрущева? При Сталине он отнесся либерально к критическим высказываниям Ярошенко, за что получил указание от ЦК и вынужден был коренным образом изменить уже подготовленное решение, а в 1956 году он же санкционировал за такое же выступление исключение Ярошенко из партии. Если говорить языком документа, принятого 19 декабря 1956 года ЦК, то Ярошенко осмелился на «критику основ политики партии».

Но пересечение судеб Хрущева и Ярошенко на этом не кончается. После XXII съезда партии Ярошенко был восстановлен в рядах партии. Он уже не мог работать, находился на пенсии, однако само восстановление его в рядах партии было бы невозможно без согласия Хрущева.

766

ЯРОШЕНКО Лука Данилович (1896–1996). Экономист. Старый член партии, участник Гражданской войны 1918–1921 гг., партизанил в Сибири. Окончил Экономический институт им. Плеханова и Институт Красной профессуры. Работал заместителем начальника отдела в Госплане СССР. В 1951 г. критически отозвался о выдвинутой Сталиным «нового взгляда на экономику социализма» и был арестован. В 1953 г. освобожден и восстановлен в партии. В декабре 1956 г. резко выступил при обсуждении Постановлений XX съезда КПСС, был снова исключен из партии и уволен из Госплана. В 1962 г. восстановлен в партии.

767

Его письмо от 20 марта 1952 г. было разослано той же весной членам Политбюро ЦК ВКП(б).

768

ШУЙСКИЙ Григорий Трофимович (1907–1985). В 1941–1943 гг. зам. начальника отдела ЦК КП(б) Украины. В 1943–1964 гг. помощник Н.С. Хрущева по общим вопросам, руководитель группы помощников. С 1964 г. консультант отдела пропаганды ЦК КПСС. С 1976 г. на пенсии.

ШУЙСКИЙ Василий Иванович (1552–1613). Боярин – Рюрикович, во времена Смуты (1605–1613) – один из претендентов на русский престол. В мае 1608 г. избирается царем Василием VI. В 1610 году низложен.

769

ПОСКРЕБЫШЕВ Александр Николаевич (1891–1965) – член РСДРП с 1917 г., с 1922 г. инструктор и помощник Генерального секретаря, в 1928–1953 гг. заведующий особым сектором Секретариата ЦК партии и его секретным отделом, с 1952 г. секретарь Президиума и Бюро Президиума ЦК КПСС, с 1934 г. кандидат в члены и с 1939 г. член ЦК партии. С 1953 г. на пенсии.

770

КАГАНОВИЧ Михаил Моисеевич (1888–1941) – член РСДРП с 1905 г., с 1921 г. находился на советской работе, с 1931 г. заместитель председателя ВСНХ и с 1932 г. заместитель наркома тяжелой промышленности СССР, с 1936 г. заместитель наркома и с 1937 г. нарком оборонной промышленности СССР, в 1939–1940 гг. нарком авиационной промышленности, с 1934 г. член ЦК и кандидат в члены Оргбюро ЦК ВКП(б). Покончил с собой.

771

Речь идет о так называемом заговоре генерала Носовича. В 30-е гг. в предательстве был обвинен и репрессирован видный военный специалист СССР, истинный организатор обороны Царицына летом 1918 г., бывший царский генерал-лейтенант, военрук и командующий войсками Северо-Кавказского военного округа в мае – июле 1918 г. Снесарев А.Е.

НОСОВИЧ Анатолий Леонидович (1878–1968), полковник, в 1918 г. начальник Штаба Северо-Кавказского военного округа (Царицынского фронта). В июне 1918 г. арестован, но затем освобожден и переведен на другой фронт. В октябре 1918 г. перешел на сторону белых в армию Деникина и Врангеля. Занимался контрразведкой. Затем в эмиграции.

СНЕСАРЕВ Андрей Евгеньевич (1865–1937). Участник Первой мировой войны, генерал-лейтенант (1917). Во время Гражданской войны, в мае-июне 1918 г. командовал Северо-Кавказским военным округом, в который входил Царицын. Во время обороны Царицына в 1918 году вступил в конфликт со Сталиным и Ворошиловым. С сентября 1918 г. командовал (Белорусско-Литовской) армией. С 1919 года начальник Академии Генерального штаба, а затем там же профессор военной статистики. Один из организаторов Института востоковедения, в 1921–1930 гг. его ректор и профессор. Одновременно профессор Военно-воздушной и Военно-политической академий (1924–1926). Первый из военачальников – Герой Социалистического Труда (1928). В 1930 г. арестован и осужден на 10 лет. Досрочно освобожден в 1934 году.

772

В развернутом виде эта идея впервые охарактеризована Лениным В.И. в апреле 1918 г. (брошюра «Очередные задачи Советской власти». Полн. собр. соч., т. 36).

773

С марта 1908 г. по июнь 1909 г. он находился в ссылке в г. Сольвычегодск Вологодской губернии.

774

В Туруханском крае он находился с февраля 1913 г. по февраль 1917 г.

775

Согласно Всесоюзной переписи 1926 г. в Московской губернии с городами 38 % рабочих семей не имели отдельных комнат и занимали часть комнат. В 1932 г. население Москвы увеличилось до 3,6 млн человек. Жилищное строительство резко отставало от этого роста. Постановлением Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) от 25 марта 1932 г. предусматривалось возведение в двухлетний срок домов в первую очередь для специалистов, ученых, инженеров и техников в крупных городах, причем всего на 11 800 квартир. Большинство из 56 280 московских домов в начале 30-х гг. находилось в запущенном состоянии. Сдвиги обозначились к концу 1934 г., когда около 0,5 млн москвичей въехали в новые или отремонтированные квартиры.

776

Излагаемая в воспоминаниях последовательность событий расходится с общепринятой версией, согласно которой первыми на дачу Сталина приехали Маленков с Берией, а уже позднее, когда убедились, что Сталин недвижим, пригласили других членов Бюро Президиума ЦК, включая Н.С. Хрущева. На самом деле тут нет прямых противоречий, автор описывает то, что видел сам, то, что ему врезалось в память, а не то, что происходило в его отсутствие.

777

Матрена Петровна много лет работала подавальщицей (официанткой) на даче И.В. Сталина.

778

ЛУКОМСКИЙ Павел Евгеньевич (1899–1976) – видный терапевт, профессор, зав. кафедрами ряда медицинских институтов, академик АМН СССР с 1963 г., заслуженный деятель науки РСФСР с 1967 г., Герой Социалистического Труда с 1969 г., главный редактор журнала «Кардиология» с 1966 г.

779

КАМИНСКИЙ Григорий Наумович (1895–1938) сказал эти слова на Пленуме ЦК в марте 1938 г. Некоторые историки считают, что эти события относятся к Пленуму, собравшемуся летом 1937 г.

780

В момент смерти Сталина Л.П. БЕРИЯ занимал посты члена Бюро Президиума ЦК КПСС и заместителя Председателя Совета Министров СССР. Министром Государственной безопасности был ИГНАТЬЕВ Семен Денисович.

781

Официальные указания из Москвы по партийным и военным каналам о необходимости вести красноармейцев в бой под лозунгом «За Сталина!» были даны в войска после того, как Сталин в своем выступлении по радио 3 июля 1941 года публично призвал «весь народ сплотиться вокруг партии Ленина – Сталина», хотя и раньше некоторые политработники проявляли такую инициативу, особенно Мехлис Л.З.

782

Первый открытый материал для советских читателей о культе Чингисхана на современном Востоке был опубликован в начале 60-х гг., но без прямого упоминания о Мао Цзэдуне.

783

МАЛИНОВСКИЙ Роман Вацлавович (1876–1918) – член ЦК РСДРП с 1912 г., депутат IV Государственной думы, добровольно начал давать полиции сведения о социал-демократическом подполье с 1907 г., официально был зачислен агентом охранки в 1910 г.

784

СКУРАТОВ-БЕЛЬСКИЙ Григорий Лукьянович (Малюта Скуратов) (ум. 1573) – глава опричного террора при царе Иване IV Грозном.

785

Согласно официальной точке зрения перед XVII съездом ВКП(б) «в ней отсутствовали какие-либо фракционные и оппозиционные группировки» (История Коммунистической партии Советского Союза. Т. 4, кн. 2. М., 1971. С. 261).

786

ГАМАРНИК Ян Борисович (1894–1937) – в ту пору начальник Политуправления РККА, армейский комиссар 1-го ранга, покончил с собой в мае 1937 г.

787

ЗЕМЛЯЧКА-САМОЙЛОВА (Залкинд) Розалия Самойловна (1876–1947) – член РСДРП с 1898 года, активный деятель большевистского движения, занимала с 20-х гг. ряд постов в высших советских и партийных контрольных органах. В 1937 г. являлась одним из руководителей Комиссии советского контроля. С 1939 г. – заместитель председателя Комиссии партийного контроля и (до 1943 г.) заместитель председателя Совнаркома СССР.

788

Имеется в виду Постановление пленума ЦК ВКП(б), состоявшегося 11, 14, 18 и 20 января 1938 г., «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков». После этого ЦК ВКП(б) принял в марте 1938 г. Постановление «О рассмотрении парторганизациями апелляций исключенных из ВКП(б)».

789

ЯКОВЛЕВ (Эпштейн) Яков Аркадьевич (1896–1938) заведовал этим отделом с 1934 г. вплоть до того, как был репрессирован.

790

КОБУЛОВ Амаяк Захарович (1906–1955) – генерал-лейтенант с 1945 г., зам. начальника отдела «С» НКВД СССР, 1-й зам. начальника ГУЛАГа с 1951 г.

791

КОБУЛОВ Богдан Захарович (1904–1953) – чекист с 1922 г., зам. наркома внутренних дел Грузии с 1938 г., с 1941 г. – зам. наркома госбезопасности СССР, а в 1943–1945 гг. – 1-й зам. министра внутренних дел СССР. С 1946 г. – заместитель начальника Главного управления советского имущества за границей. В 1953 г. – первый зам. министра внутренних дел СССР. Осужден и расстрелян по одному делу с Берией Л.П.

792

Генерал, жаривший шашлыки – РУСИШВИЛИ Павел Михайлович, о котором шла речь в главе «Берия и другие».

793

В 1946 г. в связи с «делом авиаторов» – поломками самолетов во время Курской битвы в 1943 г. – Сталин уволил со всех постов Маленкова, надзиравшего за авиационной промышленностью. Он исчез с политического горизонта, поползли слухи о его ссылке в Среднюю Азию, которые докатились до Киева и на которые ссылается Хрущев. На самом деле Маленков просидел более месяца на даче, пока Берия не уговорил Сталина сменить гнев на милость. (Подробнее см. С.Н. Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. Стр. 88–89.)

794

Официально первые решения Президиума ЦК КПСС после смерти Сталина были санкционированы пленумом ЦК КПСС, который состоялся 14 марта 1953 г. Тогда же был избран новый состав Секретариата ЦК партии.

795

СТРОКАЧ Тимофей Амвросиевич (1903–1963) – член ВКП(б) с 1927 г., генерал-лейтенант с 1944 г., в 1942–1945 гг. начальник Украинского штаба партизанского движения, в 1946–1956 гг. (с перерывами) министр внутренних дел УССР, потом работал в МВД СССР.

796

КИРИЧЕНКО Алексей Илларионович (1908–1975) – член ВКП(б) с 1930 г., с 1938 г. на партийной работе, в 1953–1957 гг. первый секретарь ЦК КП Украины, потом секретарь ЦК КПСС, с 1960 г. первый секретарь Ростовского обкома КПСС, до 1962 г. находился на административных должностях, член ЦК КПСС в 1952–1961 гг. и Президиума ЦК в 1955–1960 гг.

797

САБУРОВ Максим Захарович (1900–1977) – член Президиума ЦК КПСС (1952–1957), тогда работал председателем Госплана СССР (1949–1955) и одновременно заместителем Председателя Совета Министров СССР (1947–1955).

798

ПЕРВУХИН Михаил Григорьевич (1904–1978) – член Президиума ЦК КПСС (1952–1957), тогда работал заместителем Председателя Совета Министров (1950–1955).

799

МИХАЙЛОВ (Кацеленбоген) Михаил Ефимович (1903–1938) – рабочий, член РКП(б) с 1919 г.; в 1937 г. последний его пост перед тем, как он был репрессирован – первый секретарь Воронежского обкома партии. Реабилитирован посмертно.

800

КРУГЛОВ С.Н. и СЕРОВ И.А. в ту пору, в 1953 г. – генерал-полковники, первые заместители министра внутренних дел СССР, т. е. Л.П. Берии.

КРУГЛОВ (Яковлев) Сергей Никифорович (1907–1977). Генерал-полковник. В 1937–1938 гг. – работник ЦК ВКП(б). 1938–1941 гг. – в Наркомате внутренних дел уполномоченный и заместитель наркома). В 1941–1945 гг. на фронте: начальник Управления оборонительного строительства, командующий саперной армией. В 1945–1953 гг. – министр внутренних дел. С марта 1953 г. – первый заместитель министра внутренних дел. В 1953–1956 гг. министр внутренних дел. В 1953–1957 гг. – заместитель министра строительства электростанций, затем зам. председателя Кировского совнархоза. С 1957 г. на пенсии.

СЕРОВ Иван Александрович (1905–1990) – генерал армии. По специальности артиллерист. В 1925–1939 гг. в Красной Армии. В 1939 г. окончил Военную академию имени М.В. Фрунзе и направлен в органы государственной безопасности. В 1939–1941 гг. нарком внутренних дел Украинской ССР. В 1941–1954 гг. – заместитель, первый заместитель наркома (министра) внутренних дел (государственной безопасности) СССР. Одновременно в 1945–1946 гг. заместитель командующего 1-м Белорусским фронтом (Жукова Г.К.) и после победы заместитель главноначальствующего Советской военной администрации в Германии (Жукова Г.К.). В 1954–1959 гг. Председатель Комитета госбезопасности при СМ СССР. В 1959–1963 гг. начальник Главного разведывательного управления ГШ СА. В 1963 г. в связи с делом полковника Олега Пеньковского, британского шпиона, работавшего в ГРУ, понижен в звании до генерал-майора и назначался на незначительные должности в ряде военных округов. С 1965 г. в отставке.

801

Непосредственно после ареста Берию охранял начальник Главного штаба Военно-воздушных сил – заместитель главнокомандующего Военно-воздушных сил генерал-лейтенант Павел Федорович БАТИЦКИЙ (1910–1984), с 1968 г. Маршал Советского Союза.

802

Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР 23 декабря 1953 г. приговорило Л.П. Берию, В.Н. Меркулова, В.Г. Деканозова, Б.З. Кобулова, С.А. Гоглидзе, П.Я. Мешика и Л.Е. Влодзимирского, работавших ранее в органах НКВД – МГБ – МВД, к расстрелу.

803

МЕРКУЛОВ Всеволод Николаевич (1895–1953) – чекист с 1921 г., член Компартии с 1925 г., в 1931–1937 гг. ответственный партработник в Грузии, с 1938 г. 1-й зам. наркома внутренних дел СССР, с 1941 г. и в 1943–1946 гг. нарком госбезопасности СССР, с 1947 г. начальник Главного управления советским имуществом за границей, с 1950 г. министр Госконтроля СССР, расстрелян 23 декабря 1953 г. как государственный преступник.

804

КЕДРОВ Михаил Сергеевич (1878–1941) – член РСДРП с 1901 г., руководитель книжного издательства «Зерно», участник трех российских революций, с 1919 г. начальник особого отдела ВЧК, с 1924 г. занимал ответственные посты в СТО, ВСНХ, Наркомздраве, Верховном суде, исполкоме Красного Спортинтерна, Госплане; последняя его должность, перед тем как он был репрессирован в 1939 г. – директор Военно-санитарного института.

805

КЕДРОВ Бонифантий Михайлович (1903–1985) – философ, химик, историк науки. Член-корреспондент с 1960 г. и академик АН СССР с 1966 г. Основные труды по материалистической диалектике, философии естествознания, науковедению, классификации наук. Член РСДРП(б) с 1918 г. В 1930–1932 гг. учился в Институте красной профессуры, специализировался по философии. В 1932–1935 гг. – в аспирантуре ИОНХ АН СССР. Кандидат химических наук (1935). В 1935–1937 гг. инструктор отдела науки ЦК ВКП(б), в 1938–1939 гг. работал химиком Ярославского шинного завода. В 1939–1941, 1945–1949, 1958–1962 гг. работал в Институте философии АН СССР, в 1973–1974 гг. – директор там же. В 1941–1945 гг. в Красной Армии, участник Великой Отечественной войны, в рядах ополченцев командовал расчетом орудия. Доктор философских наук (1946). В 1946–1958 и в 1971–1978 гг. – профессор Академии общественных наук при ЦК КПСС. Один из инициаторов создания, первый главный редактор (1947–1949) журнала «Вопросы философии». Работал научным редактором в Главной редакции Большой советской энциклопедии. Академик (1966).

806

ПОСПЕЛОВ Петр Николаевич (1898–1979) – член РСДРП с 1916 г., партийный работник и пропагандист, в 1940–1949 гг. главный редактор газеты «Правда», в 1949–1952 и 1961–1967 гг. директор Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, член ЦК партии в 1939–1971 гг., кандидат в члены Президиума ЦК КПСС в 1957–1961 гг., академик АН СССР с 1953 г., Герой Социалистического Труда с 1958 г. В описываемое время (с 1953 по 1960 г.) – секретарь ЦК КПСС.

807

РУДЕНКО Роман Андреевич (1907–1981) – в 1944–1953 гг. – прокурор Украины. В 1945–1948 гг. – главный обвинитель от СССР на Нюрнбергском процессе главных немецких военных преступников. В 1953–1981 гг. – Генеральный прокурор СССР.

808

КРЕСТИНСКИЙ Николай Николаевич (1883–1938) – советский государственный и партийный деятель, член РСДРП с 1903 г., с 1918 г. нарком финансов РСФСР, член Политбюро, Оргбюро и Ответственный (Генеральный) секретарь ЦК партии в 1919–1921 гг. В 1921 г. во время дискуссии о профсоюзах поддержал платформу Л.Д. Троцкого и был выведен из состава ЦК. С 1921 г. полпред в Германии, в 1930–1937 гг. зам. и первый зам. наркома иностранных дел СССР. В 1937 г. арестован и в 1938 г. расстрелян. Реабилитирован посмертно.

809

Наркомом путей сообщения СССР Л.М. КАГАНОВИЧ (1893–1991) работал в 1935–1937 гг.

810

XX съезд КПСС проходил 14–25 февраля 1956 г.

811

По всей вероятности, имели место два бурных обсуждения. Одно – перед пленумом ЦК, на котором был одобрен текст секретного доклада по записке Поспелова. Решался вопрос в принципе. Второе обсуждение могло иметь место перед самим выступлением, когда члены Президиума ЦК ознакомились с новым, расширенным текстом, подготовленным во время съезда и болезненно затрагивавшим интересы части из них, в первую очередь – Ворошилова и Кагановича.

812

Был Луганском до 1935 г., затем Ворошиловградом, в 1958–1970 гг. снова Луганск, после 1970 г. в связи с кончиной родившегося здесь К.Е. Ворошилова – Ворошиловград и ныне, с 1990 г., опять – Луганск.

813

БЛЮХЕР Василий Константинович (1890–1938) – герой Гражданской войны, командующий Особой Краснознаменной Дальневосточной армией в 1929–1938 гг. Маршал Советского Союза с 1935 г. В 1938 г. арестован и умер в Лефортовской тюрьме (Москва). Реабилитирован посмертно.

814

ЛОМОВ (Оппоков) Георгий Ипполитович (1888–1938) – член РСДРП с 1903 г., в октябре 1917 г. находился в Смольном и участвовал в руководстве восстанием. Затем на разных должностях в правительстве: нарком юстиции, занимал ответственные посты в ВСНХ, Сибирском и Уральском бюро ЦК РКП(б), Уралэкономсовете, Нефтесиндикате, Моссовете, Донугле (председатель правления в 1926–1929 гг.). В 1929–1931 гг. – член Президиума ВСНХ СССР. В 1931–1933 гг. заместитель председателя Госплана СССР. В 1933–1937 гг. – член Бюро Комиссии советского контроля. В 1937 г. арестован и в 1938 г. расстрелян. Реабилитирован посмертно.

815

ТОРЕЗ Морис (1900–1964) – член Французской компартии с 1920 г., член ЦК с 1924 г. и член Политбюро с 1925 г., в 1928–1943 гг. член исполкома Коминтерна и с 1935 г. его президент. В 1946–1967 гг. вице-премьер в правительстве Франции. С 1930 г. – генеральный секретарь (в 1964 г. председатель) ФКП.

ТОЛЬЯТТИ (Эрколи) Пальмиро (1893–1964) – член Итальянской компартии с 1921 г. и ее руководства с 1923 г. Член исполкома Коминтерна с 1924 г. и его президиума с 1928 г. С 1926 г. генеральный секретарь ИКП. В 1944–1946 гг. входил в правительство Италии.

816

ОХАБ Эдвард (1906–1969) – член Компартии Польши с 1929 г., с 1943 г. военнослужащий в составе польской дивизии им. Костюшко, член ЦК Польской (потом – Объединенной) рабочей партии в 1944–1968 гг., член Политбюро ЦК ПОРП в 1954–1968 гг., секретарь ЦК в 1950–1956 и 1959–1964 гг., а в 1956 г. первый секретарь, в 1964–1968 гг. председатель Государственного совета Польской народной республики.

817

ГОМУЛКА Владислав (Веслав) (1905–1982) – член Компартии Польши с 1926 г., в 1932–1934 и 1936–1939 гг. политзаключенный в Польше, с 1942 г. член ЦК Польской рабочей партии, в 1943–1948 гг. генеральный секретарь ЦК, в 1945–1949 гг. вице-премьер, затем арестован. В ряде источников утверждается, что Гомулка находился не в тюрьме, а под «домашним арестом», но не у себя дома, а в резиденции, принадлежавшей органам госбезопасности и в комнате вместе с другими арестованными, т. е. по сути, в тюрьме.

В конце 1949 г. Гомулку и его политических единомышленников Мариана Спыхальского, Зенона Клишко и Игнацы Лога-Совинского исключили из ЦК Польской объединенной рабочей партии (ПОРП), а затем арестовали, но не всех сразу. Гомулку задержали в 1951 году после «Открытого процесса», на котором Мариан Спыхальский дал против него некие показания. Гомулка три года содержался в помещении, принадлежащем органам госбезопасности. Его освободили после смерти Сталина, предположительно в конце сентября 1954 г. или начале 1955 г.

Об освобождении Гомулки официально сообщили только в апреле 1956 г., когда после смерти Болеслава Берута первым секретарем ЦК ПОРП избрали Эдварда Охаба. В своей речи Охаб заявил, что Гомулка ошибался, но арестовали его незаконно.

После этого Гомулку и его сторонников восстановили в партии. В 1956–1970 гг. он – первый секретарь ЦК ПОРП.

818

СПЫХАЛЬСКИЙ Мариан (1906–1980) – архитектор, член Компартии Польши с 1931 г., с 1939 г., после нападения Германии на Польшу, воюет в сопротивлении. С 1942 г. – один из создателей Гвардии Людвой и начальник ее Главного штаба, в 1944–1945 гг. президент (мэр) Варшавы, в 1945–1948 гг. первый заместитель министра народной обороны, в 1956–1968 гг. министр народной обороны, в 1968–1970 гг. председатель Госсовета ПНР, с 1963 г. маршал Польши. В 1944–1948 и 1959–1970 гг. член Политбюро ЦК ППР и ПОРП.

КЛИШКО Зенон (1908–1989) – член КПП с 1931 г., член ЦК ППР и ПОРП в 1944–1948 и 1957–1971 гг., в 1957–1970 гг. член Политбюро ЦК ПОРП, в 1957–1971 гг. вице-маршал Сейма, потом на пенсии.

ЛОГА-СОВИНЬСКИЙ Игнацы (1914–1992) – член КПП с 1935 г., член ЦК ППР с 1943 г., в 1947–1952 и 1957–1972 гг. делегат Сейма, в 1956–1971 гг. лидер польских профсоюзов, вице-председатель Госсовета и член Политбюро ЦК ПОРП, затем посол в Турции.

819

Охаб находился в Китае с 15 по 27 сентября 1956 г. во главе делегации на съезде Компартии Китая.

820

В советскую делегацию, посетившую Польшу 19–20 октября 1956 г., входили Л.М. Каганович, А.И. Микоян, В.М. Молотов и Н.С. Хрущев.

821

Для производства на Волжском автомобильном заводе (АвтоВАЗ) в г. Тольятти (ранее и позднее – г. Ставрополь-районный).

822

В 1930-е годы в разных странах начало развиваться непрерывное литье металлов. В 1939 г. в Германии З. Юнганс получил таким методом стальные заготовки. Работа по его освоению развернулась в СССР с 1944 г. Первая промышленная установка для непрерывного литья стали была введена в эксплуатацию на горьковском (нижегородском) заводе «Красное Сормово» в 1955 г., а потом внедрили новый вариант процесса с формированием слитка в электромагнитном поле. Соответствующую лицензию как раз и продали в США.

823

ГЕОРГИУ-ДЕЖ Георге (1901–1965) – член Компартии Румынии с 1930 г., генеральный секретарь ЦК КПР с 1945 г. и ЦК Румынской рабочей партии с 1948 г. (с 1955 г. первый секретарь), вице-премьер в 1948–1952 гг. и премьер в 1952–1955 гг., с 1961 г. председатель Государственного совета Румынии.

824

УЛЬБРИХТ Вальтер (1893–1973) – столяр. В 1912 г. вступил в Социалистическую партию Германии. Один из основателей Германской компартии и с 1923 г. член ее ЦК. В 1933 г. эмигрировал, сначала во Францию, а после ее оккупации Германией в СССР. После возвращения в Германию с 1945 г. работал на различных государственных и партийных должностях. С 1950 г. генеральный (первый) секретарь ЦК Социалистической единой партии Германии (СЕПГ). С 1960 г. председатель Государственного Совета Германской Демократической Республики (ГДР).

825

Западные страны отказались от репатриации в 1952 г.

826

Акционерное общество Шкоды (бывших заводов сельхозинвентаря, основанных Э. Шкодой в 1869 г.) с 1899 г. стало крупнейшим предприятием военной, металлургической и машиностроительной промышленности Австро-Венгрии, а затем в Чехословакии, где им владели французский концерн Шнейдер – Крезо и пражский «Банк Живностенски». Имело филиалы в Польше, Румынии, Югославии. Зенитные орудия, которые тут упоминаются, изготовлялись на заводе в Пльзене. Соглашение об их покупке стало возможным после того, как 16 мая 1935 г. был подписан Договор о взаимной помощи между Чехословакией и СССР.

827

ГОТВАЛЬД Клемент (1896–1953) – основатель Компартии Чехословакии и ее Генеральный секретарь с 1927 г. В период оккупации страны немцами жил в Москве. В 1946 г. он стал премьер-министром, а с 1948 г. – президентом Чехословакии.

828

Когда шла работа автора над этим текстом, возник советско-китайский вооруженный конфликт вокруг полуострова Даманский на р. Амур (1969 г.), но систематические нарушения советско-китайской границы начались с 1960 г., и в самый напряженный в этом отношении 1963 г. в 4 тысячах пограничных столкновениях принимали участие свыше 100 тысяч человек.

829

КУЗНЕЦОВ Василий Васильевич (1901–1990) – член ВКП(б) с 1927 г., в 1940–1943 гг. заместитель председателя Госплана СССР, в 1944–1953 гг. председатель ВЦСПС, потом посол СССР в Китае, заместитель и первый заместитель министра иностранных дел, в 1977–1986 гг. первый заместитель председателя Президиума Верховного Совета СССР, член ЦК КПСС в 1952–1989 гг. и его Президиума в 1952–1953 гг., кандидат в члены его Политбюро в 1977–1986 гг.

830

Когда в 1893 г. решался вопрос о российско-иранской границе в районе Асхабадского уезда недавно возникшей тогда Закаспийской области, по обоюдному согласию (российской и британских империй) селение Феруза (Фирюза) отошло к России, а Иран взамен получил Хисар. Дома отдыха, которые здесь упоминаются, начали строиться с 1930 г. в зоне климатического курорта на склонах Копет-Дага. Советско-иранское соглашение об урегулировании пограничных и финансовых вопросов было подписано 2 декабря 1954 г.

831

КАДАР Янош (1912–1989). С 1946 г. – министр внутренних дел Венгрии. В 1950 г., когда Сталин начал антиюгославскую кампанию, арестован в подозрении симпатии к Тито. Освобожден после смерти Сталина в 1953 г. и избран секретарем организации компартии столицы Венгрии Будапешта. В 1956–1988 гг. – генеральный секретарь ЦК Венгерской партии трудящихся, пришедшей на смену Коммунистической партии.

832

ХОДЖА Энвер (1908–1985). Со дня основания в 1941 г. – первый секретарь ЦК Албанской Компартии (Партии труда), а в 1948–1954 гг. ее генеральный секретарь. После упразднения в 1954 г. должности генерального секретаря и переименования партии в Албанскую партию труда до конца жизни первый секретарь ее ЦК. В 1944–1954 гг. – премьер-министр Албании. В организованной И.В. Сталиным в 1947 г. антиюгославской кампании встал на сторону Сталина. В 1956 г., после XX съезда КПСС, опасаясь за свою судьбу, порвал отношения с СССР и занял прокитайскую позицию.

833

ШЕХУ Мехмед (1913–1981) – профессиональный военный. В 1937–1939 гг. участвовал в гражданской войне в Испании. В 1942–1945 гг. участвовал в албанском партизанском движении против войск фашистской Италии, командир бригады, затем дивизии. В 1945–1948 гг. заместитель, а после обучения в Москве, начальник Генерального штаба армии Албании. В 1948 г. провел чистку против «титовцев» – сторонников Кочи Дзодзе. После этого стал вторым человеком в партии. В 1948–1953 гг. секретарь ЦК Албанской партии труда и заместитель председателя Совета Министров. С 1954 г. и до конца жизни – председатель Совета Министров Албании. В 1981 г. из-за разногласий с Э. Ходжа покончил собой, по другой версии, застрелен.

834

ДЗОДЗЕ Кочи (1917–1949) – с момента основания компартии Албании 7 ноября 1941 г. – генеральный секретарь ее ЦК, а с 1944 г. – секретарь по организационным вопросам. В организованной И.В. Сталиным в 1947 г. антиюгославской кампании поддержал последнюю. В 1949 г. арестован и повешен.

835

ШАЛЯПИН Федор Иванович (1873–1938) – бас, народный артист республики с 1918 г., с 1922 г. жил за рубежом.

АНДРЕЕВ Леонид Николаевич (1871–1919) – писатель-демократ и философ-публицист.

КУПРИН Александр Иванович (1870–1938) – писатель, с 1919 г. жил в эмиграции, в 1937 г. вернулся на Родину.

836

С 5 до 10 июня.

837

ДАЯН Моше (1915–1981). Родился в Палестине. С 1938 г. служил в военной еврейской организации, во время Второй мировой войны сотрудничавшей с союзными войсками, и как офицер Британских Вооруженных сил воевал в Сирии. С 1947 г. на разных должностях в армии Израиля, генерал-майор (1949). Во время войны 1956 г. командовал войсками на Синайском полуострове. В 1967–1973 гг. министр обороны Израиля.

838

Речь идет о ЖАБОТИНСКОМ Владимире Евгеньевиче (Зеэв-Вольф, Вольфе Евновиче) (1880–1940), лидере правого сионизма (ныне блок партий «Ликуд»), одном из создателей Еврейского легиона, публицисте и писателе. Родился в Одессе, в 1907 г. переехал в Санкт-Петербург, где сотрудничает в газетах. В Сионистском движении с 1903 г. После Первой мировой войны поселился в Палестине, где возглавил борьбу за создание Еврейского государства.

839

МЕИР (Мейерсон, урожденная Мабович) Голда (1898–1978) родилась в Киеве. В 1906 г. эмигрировала в США, в 1921 г. переехала в Палестину. В 1948–1949 гг. – посол в Москве, в 1949–1966 гг. министр социального обеспечения, а затем министр иностранных дел. Генеральный секретарь Рабочей партии Израиля (МАПАЙ) в 1966–1968 гг., премьер-министр в 1969–1974 гг., с 1972 г. вице-президент и с 1976 г. почетный президент Социалистического интернационала.

840

В июне 1957 г. группа «сталинистов» в Президиуме ЦК КПСС во главе с В.М. Молотовым, имея большинство в Президиуме ЦК, проголосовала за снятие Н.С. Хрущева с поста первого секретаря ЦК, но Пленум ЦК решил иначе. (См. книгу С.Н. Хрущева. Реформатор. М.: Время, 2010. Стр. 428–503.)

841

ТОЛСТОЙ Алексей Константинович (1817–1875) – русский писатель, драматург и поэт, член-корреспондент Петербургской АН с 1873 г. Его исторический роман «Князь Серебряный» был опубликован в 1863 году, а драматическая трилогия «Смерть Иоанна Грозного» – в 1866 г., «Царь Федор Иоаннович» – в 1868 г. и «Царь Борис» – в 1870 г. Совместно с братьями Жемчужниковыми он создал пародийный образ Козьмы Пруткова.

842

МАРСАКОВ Георгий Петрович изобрел жесткие кольцевые конвейеры.

843

Находится на Ходынской ул., д. 2, пущен в 1931 г., с 1978 г. носит имя В.П. Зотова. В 2007 г. вследствие пожара работа на нем остановлена, и он переоборудован в музей пекарного дела и кафе.

844

Крымский, Москворецкий, Устьинский и Краснохолмский мосты.

845

ЧЕРНЫШЕВ Сергей Егорович (1881–1963) – в 1934–1941 гг. главный архитектор г. Москвы. Один из авторов Генерального плана реконструкции Москвы (1935), в том числе, реконструкции ул. Горького (Тверской) и Ленинградского проспекта, строительства Всесоюзной Сельскохозяйственной выставки (ныне ВДНХ). Соавтор проекта МГУ на Ленинских (Воробьевых) горах. В 1950–1955 гг. – первый секретарь Союза архитекторов СССР. Лауреат Государственной премии (1949).

846

АЛАБЯН Каро Семенович (1897–1959) – архитектор. В 1929 г. окончил Вхутемас и работает в Армении. С 1931 г. в Москве, выполнил проекты реконструкции Малой Дмитровки, Пушкинской площади и ЦПКиО им. Горького, занял 1-е место в конкурсе проектов Дворца Советов. В 1932 г. организовал создание Союза архитекторов и до 1950 г. был его ответственным секретарем. В 1944–1945 гг. выполнил проект восстановления разрушенного Сталинграда, а в 1958–1959 гг. проект здания Гидропроекта на Ленинградском шоссе.

МОРДВИНОВ (Мордвишев) Аркадий Григорьевич (1896–1964) – в начале своей карьеры архитектор-авангардист, затем отошел от авангарда, в 1930 г. окончил МВТУ им. Баумана. В 1943–1947 гг. – председатель Комитета по делам архитектуры при СМ СССР, в 1950–1955 гг. – президент Академии архитектуры СССР. Инициатор поточно-скоростного строительства жилых домов, примененного в Москве на улицах Горького (1937–1939), Ленинском проспекте, (1939–1940), Большой Полянке (1940), набережных Москвы-реки (1940–1941), Новинском бульваре (1939–1941). Проект в соавторстве гостиницы «Украина» (1957) и застройки Комсомольского проспекта (1958–1965). Лауреат Государственных премий (1941, 1949).

ЩУСЕВ Алексей Викторович (1873–1949) – архитектор, академик архитектуры (1910). Академик АН СССР (1943). В 1891–1897 гг. учился в Санкт-Петербурге в Высшем художественном училище Императорской Академии художеств. Соавтор проекта здания Казанского вокзала в Москве (1911). В 1918–1923 гг. он руководил разработкой генерального плана «Новая Москва». Автор проекта Мавзолея В.И. Ленина в Москве (1924 и 1927–1930) и многих других проектов, в том числе: гостиницы «Москва», Большого Москворецкого моста (1935–1937), здания НКВД на Лубянской площади (1940–1947), станции метро «Комсомольская»-кольцевая. Лауреат Государственных премий (1941, 1946, 1948, 1952).

ЖОЛТОВСКИЙ Иван Владиславович (1867–1959) – архитектор, академик архитектуры (1909). В 1898 г. окончил Высшее художественное училище при Императорской Академии художеств в Санкт-Петербурге. Автор множества проектов, в том числе: жилого дома на Моховой улице в Москве (1932–1934), реконструкция главного здания Московского ипподрома (1950–1955), жилой дом на Ленинском проспекте (1949), дом работников НКВД на Смоленской площади (1950), кинотеатр «Слава» на шоссе Энтузиастов (1957), здание сгорело в 2006 г. Лауреат Государственной премии (1950).

847

ФОМИН Иван Александрович (1872–1936) – архитектор, в 1909 г. окончил Академию художеств. Академик архитектуры (1915). Выдвинул программу «реконструкции классики»: сочетания традиций русской классической архитектуры со стилем «модерн», затем обратился к классицизму и русскому ампиру. Проблема стиля занимала Фомина на протяжении всего творческого пути. Автор проектов ряда зданий, в том числе: Совнаркома в Киеве (1934), Наркомата путей сообщения, станций метро – «Красные Ворота» и «Площадь Свердлова» в Москве.

848

Шроша – карьер в Грузии, по близости с одноименной ж.д. станцией. Уфолей, точнее, Верхний Уфолей – город в Челябинской области, карьер расположен поблизости.

849

ЛАНГМАН Аркадий Яковлевич (1886–1968) – архитектор, в 1911 г. окончил Венский технический университет. Автор проектов ряда зданий, в том числе: стадиона «Динамо» (1927–1928), жилого дома, проспект Мира, 46А (1927–1928), Наркомата внутренних дел – НКВД (1928–1933), Совета Труда и Обороны, сейчас – Государственной Думы (1932–1935), готовил также проект нового здания НКВД.

850

Братья ВЕСНИНЫ: Леонид Александрович (1880–1933), Виктор Александрович (1882–1950), Александр Александрович (1883–1959) – архитекторы, возглавляли направление конструктивизма в советской архитектуре. Авторы проектов ряда зданий, в основном не осуществленных, самые известные из них: «Дворец Труда» (1923), Центральный телеграф (1925), Библиотека им. В.И. Ленина (1929), Дворец Советов (1932 и 1933). Из реализованных проектов назовем: Универсальный магазин в Москве (ул. Красная Пресня, 46/2, 1926) и застройку правительственного квартала в г. Киеве (1934).

851

Был принят и реализован в 1937 г. проект учеников И.В. Жолтовского – РУХЛЯДЯЕВА Алексея Михайловича (1882–1946) и КРИНСКОГО Владимира Федоровича (1890–1971). Другая их совместная работа: «Дом Правительства» на ул. Серафимовича, 2.

852

ВЛАСОВ Александр Васильевич (1900–1962 гг.) – главный архитектор г. Киева (1944–1950 гг.) и Москвы (1950–1955 гг.), автор застройки Крещатика в Киеве (1945–1947 гг.) и стадиона в Лужниках в Москве (1955–1956 гг.). Лауреат Государственной (1950 г.) и Ленинской (1959 г.) премий.

853

При участии АБРОСИМОВА Павла Васильевича (1900–1961). При его участии спроектированы здания Совета Народных Комиссаров на улице Грушевского в Киеве (1934–1938) и Московского государственного университета на Ленинских (Воробьевых) горах.

854

ФОМИН Игорь Иванович (1904–1989) – советский архитектор. В 1926 г. окончил Вхутеир в Ленинграде. С 1971 г. народный архитектор СССР, с 1979 г. член-корреспондент АХ СССР. Основные проекты: Московский (1931–1937) и Невский (1938–1940) райсоветы в Ленинграде, жилой дом на площади Гагарина в Москве (1940–1947).

855

АБРАМОВИЧ Михаил Дмитриевич работал на заводе Керамических блоков в Киеве. Принимал участие в восстановлении бульвара Т.Г. Шевченко в Киеве. Специалист по малоразмерным керамическим плиткам. Плитки большого размера серии «МК», использованные для облицовки домов на ул. Крещатик в Киеве, производились на другом керамическом заводе.

856

Ему помогали:

ДОБРОВОЛЬСКИЙ Анатолий Владимирович (1910—?). Архитектор. В 1950–1955 гг. – главный архитектор г. Киева. Основные работы: проект восстановления ул. Крещатик, Бориспольский аэропорт (1959–1965), гостиница «Москва» (Украина) (1959–1946), Московский мост через Днепр (1976), кинотеатр «Украина» (1960–1964).

ЕЛИЗАРОВ Виктор Дмитриевич (1911—?). Архитектор. Работы: проект восстановления ул. Крещатик, станция метро «Крещатик», гостиница «Киев». С 1964 г. заместитель Госкомитета по строительству Украинский ССР.

ПРИЙМАК Борис Иванович (1909—?). Архитектор. Участник разработки первого и второго планов реконструкции г. Киева (1949, 1964). Работы: проект восстановления ул. Крещатик (1949–1956), почтамт на площади им. М.И. Калинина (площадь Независимости – Майдан Незалежности) (1952–1957), гостиница «Москва» (ныне «Украина») (1959–1966), мост им. Е.О. Патона и ряд станций метро. В 1955–1973 гг. – главный архитектор г. Киева.

МАЛИНОВСКИЙ Александр Иванович (1915–1976). Архитектор. Работы: проект восстановления ул. Крещатик (1949–1956) и Бориспольский аэропорт (1959–1965).

857

МИХАЙЛОВ Виктор Васильевич (1901–1990) – инженер-строитель, доктор технических наук, основоположник теории и техники применения предварительно напряженного железобетона в СССР. Разработал метод непрерывного напряженного армирования, а также метод и теорию самонапряжения железобетона. С 1941 г. работал в Центральном научно-исследовательском институт промышленных сооружений (ЦНИПС). Михайлов предложил конструкцию крепи в виде рам из трубобетонных стоек, а также разработал механизированную технологию их изготовления. К концу 1946 г. было изготовлено 60 тыс. стоек, началась их установка на ряде шахт Донбасса. Лауреат Государственных премий (1949, 19550).

МИХАЙЛОВ Константин Васильевич (1913–2009), брат МИХАЙЛОВА Виктора Васильевича, инженер-строитель, доктор технических наук. В 1938 г. окончил Строительный факультет Грузинского индустриального института. Участник Второй мировой войны, с 1943 г. – в Москве, сначала сотрудник, а в 1965–1988 гг. – директор Научно-исследовательского института бетона и железобетона. Вице-президент Международной федерации по железобетону. С 1988 г. на пенсии. Лауреат Государственной премии.

858

ЗАСЯДЬКО Александр Федорович (1910–1963) – инженер, в 1935 г. окончил Донецкий горный институт и работал на различных должностях в угольной отрасли. С 1942 г. – зам. наркома угольной промышленности СССР и одновременно в 1943–1946 гг., – начальник комбината «Сталинуголь» в Донбассе. В последующие годы – зам. министра и министр, в разное время: строительства топливных предприятий СССР и угольной промышленности СССР. В 1958–1962 гг. заместитель Председателя Совета Министров СССР.

859

Впервые железобетонные шпалы появились еще в 1896 г. в Австрии. В 1920—1930-е гг. за рубежом стали применять составные шпалы из пары железобетонных блоков. В СССР после войны нашли распространение железобетонные шпалы длиной до 270 см.

860

24 октября 1949 г.

861

ПРОМЫСЛОВ Владимир Федорович (1908–1993) – начал заниматься строительством в 1933 г., в 1949–1951 и 1953–1954 гг. был зам. председателя Мосгорисполкома, далее – секретарь Московского горкома КПСС, первый заместитель председателя Мосгорисполкома и начальник Главмосстроя, председатель Госкомитета Совмина РСФСР по делам строительства, министр строительства РСФСР и с 1963 г. председатель Мосгорисполкома.

862

Накатный метод строительства перекрытий происходит из времени, когда между этажами «накатывали» бревна, а на них «стелили» доски пола. Впоследствии вместо бревен стали использовать деревянные брусья или балки, но термин сохранился.

863

ПРОСКУРЯКОВ Николай Константинович (1900–2001 гг.), в период Гражданской войны служит в 9-м Военно-строительном отряде 6-й Конной Армии на Северном фронте. В 1928 г. оканчивает Ленинградский институт инженеров путей сообщения и в 1928–1936 гг. работает на строительстве Днепрогэса и затем Камской гидроэлектростанции. В 1936–1941 гг. – начальник строительства двух Краснохолмских мостов в Москве, участвовал в строительстве других московских мостов. С 1941 г. в Красной Армии, после освобождения Киева 6 ноября 1943 г. строит мосты через Днепр, а с 1944 г. организует работы по восстановлению Крещатика. В 1948–1952 гг. – начальник Управления по восстановлению Севастополя. С 1952 г. – в Москве, сначала возглавляет Управление промышленности строительных материалов и деталей Мосгорисполкома, а с 1955 г. – член Госстроя СССР. С 1961 г. на пенсии.

864

САДОВСКИЙ Федор Титович (1892–1971) – в 1930-е – 1950-е гг. с перерывом на войну – помощник Н.С. Хрущева по строительству. Последняя должность – заместитель министра промышленности строительных материалов СССР. Похоронен на Новодевичьем кладбище рядом с могилой Н.С. Хрущева.

865

СОКОЛОВ Константин Михайлович (1903–1983) – инженер-строитель. Работал на стройках в Ленинграде и Москве, в том числе, с 1934 г. на строительстве первой очереди метро, затем в жилищном строительстве. С 1938 г. занимает руководящие должности в строительной индустрии. В том числе в 1938–1939 гг. – член Комитета по делам строительства при СНК СССР, а в 1949–1955 гг. начальник Госстроя СССР. В 1955–1958 гг. – заместитель Председателя Совета Министров РСФСР. Затем, до выхода на пенсию в 1974 г. – заместитель министра в ряде строительных министерств РСФСР и ССССР.

866

СОКОЛОВ Андрей Константинович (род. в 1931 г.). Художник-иллюстратор книг научной фантастики. Они с Леоновым познакомились в 1965 г., ранее выставляли свои картины порознь.

867

ЛЕОНОВ Алексей Архипович (род. в 1934 г.) – летчик-космонавт, в 1965 г. совершивший первый выход в открытый космос. Начал писать картины в 1950-е гг. С 1965 г. – член Союза художников СССР. В 1967 г. первую совместную выставку Леонова и Соколова посетил Н.С. Хрущев и, согласно свидетельству очевидцев, оставил им на память сосуд с березовым соком из деревьев своей дачи.

868

СОКОЛОВСКИЙ Д.И.

869

КЕЛДЫШ Всеволод Михайлович (1878–1965) – генерал-майор инженерно-технической службы, заслуженный деятель науки и техники РСФСР с 1944 г., участник строительства канала Москва – Волга, Московского метрополитена и др.

870

Ныне – Люберецкий комбинат строительных материалов и конструкций. Краснопресненский завод железобетонных конструкций (Домостроительный комбинат № 1).

871

ЛАГУТЕНКО Виталий Павлович (1904–1969) – инженер-строитель, в 1931 г. окончил Московский институт инженеров транспорта (МИИТ), работал в мастерской Щусева. Во время войны в штабе МПВО Москвы занимался маскировкой стратегических объектов. В 1945 г. возглавил 1-ю мастерскую Моспроекта. В 1949 г. – главный инженер НИИ Моспроекта. В 1956–1961 гг. – руководитель Архитектурно-планировочного управления г. Москвы, где он реализовал проект дешевого массового дома серии К-77 с отдельными квартирами для каждой семьи. С 1961 г. – руководитель КБ крупнопанельного домостроения.

872

ГИНЗБУРГ Семен Захарович (1897–1993) – инженер-строитель, в 1927 г. окончил МВТУ им. Н.Э. Баумана. В 1927–1937 гг. работал на различных строительных объектах в Москве. В 1938–1939 гг. – председатель Комитета по делам строительства при СНК СССР. С 1939 г. нарком (министр) различных министерств строительного профиля, нарком СССР по строительству с 1939 г., а с мая 1950 г. далее заместитель ряда отраслевых министров и председателя Госстроя СССР.

873

КОЗЛОВ Николай Яковлевич (1902–1966) – инженер-строитель, в 1931 г. окончил Московский институт инженеров транспорта. Работал в Москве на строительстве различных объектов. Во время войны в штабе МПВО занимался маскировкой. С 1953 г. главный конструктор СКБ «Прокатдеталь». Им предложен и реализован новый метод изготовления тонкостенных изделий из бетона – непрерывный вибропрокат на стане с плоской формирующей лентой, резко повысивший возможности строительства. В последующие годы занимался разработкой новых, более мощных, прокатных станов. Герой Социалистического труда (1960).

874

ЯСНОВ Михаил Алексеевич (1906–1991) – строитель-практик на ряде строек в Москве. С 1939 г. – заместитель председателя, а в 1950–1956 гг. – председатель Московского горисполкома. К тому же периоду относится Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 23 августа 1955 г. «О мерах по дальнейшей индустриализации, улучшению качества и снижению стоимости строительства», в котором говорилось о развитии производства сборных железобетонных конструкций и деталей. 31 июля 1957 г. было принято соответствующее Постановление «О развитии жилищного строительства в СССР». В 1956–1985 гг. он – Председатель и заместитель Председателя Совета Министров РСФСР, Председатель Президиума Верховного Совета РСФСР. С 1985 г. на пенсии.

875

ШЕЛЕСТ Петр Ефимович (1908–1996) – инженер, в 1933 г. окончил Мариупольский металлургический институт. В 1932–1940 гг. на различных инженерных должностях на заводах Мариуполя и Харькова. В 1940–1948 гг. – на партийной работе, в 1948–1954 гг. – последовательно директор авиационных заводов в Ленинграде, Харькове и Киеве. Затем – секретарь Киевского обкома. С 1962 г. – секретарь ЦК КП Украины, а с июля 1963 по май 1972 г., в период, о котором идет речь, – первый секретарь ЦК Компартии Украины. С 1973 г. на пенсии.

876

В 1963 году.

877

Эти мысли нашли отражение в Постановлении Совета Министров СССР от 21 августа 1963 г. «Об улучшении проектного дела в области гражданского строительства, планировки и застройки городов».

878

Воспоминания записывались в 1969 и 1971 гг.

879

НАНСЕН Фритьеф (1861–1930). Норвежский полярный исследователь, в 1921 г. организовал международный комитет помощи голодающим в России. С ним сотрудничали американские, еврейские и чехословацкие благотворители.

880

БАДАЕВ Алексей Егорович (1883–1945). Член РСДРП с 1904 г. Рабочий-металлист. Член Четвертой Государственной думы (1911–1914). После революции занимал различные руководящие посты, в том числе в 1930–1935 гг. заместитель председателя Моссовета, а в 1935–1938 гг. заместитель наркома, нарком пищевой промышленности РСФСР.

881

ЗВЕРЕВ Арсений Григорьевич (1900–1969) – член РКП(б) с 1919 г. С 1924 г. на различных должностях в сфере финансов. Был наркомом (министром) финансов СССР в 1938–1960 гг. (в феврале – декабре 1948 г. – зам. министра). С 1960 г. – на пенсии. ЗВЕРЕВ Арсений Григорьевич (1900–1969) – член РКП(б) с 1919 г. С 1924 г. на различных должностях в сфере финансов. Был наркомом (министром) финансов СССР в 1938–1960 гг. (в феврале – декабре 1948 г. – зам. министра). С 1960 г. – на пенсии.

882

Состоялся в Москве 21–26 февраля 1947 г. Принято Постановление «О мерах подъема сельского хозяйства в послевоенный период». Докладчик – АНДРЕЕВ Андрей Андреевич (1892–1971) – член РСДРП(б) с 1914 г. Участник Октябрьской революции. Далее на различных партийных должностях, в том числе, в 1924–1925 и 1935–1946 гг. – секретарь ЦК ВКП(б) и одновременно в 1943–1946 гг. – нарком земледелия. В 1946–1953 гг. – заместитель Председателя Совета Министров СССР. В 1932–1952 гг. – член Политбюро ЦК ВКП(б). В 1953–1962 гг. – член Президиума Верховного Совета СССР. С 1962 г. – на пенсии.

883

Целинные земли – Черноземный пояс, где в доисторические времена сложился толстый плодородный слой, простирается от Румынии до Охотского моря. Распашка российской целины началась в 1907 году, а переселение крестьян на свободные земли в Сибирь было ключевым моментом аграрной реформы Петра Аркадьевича Столыпина (1863–1911). После его убийства освоение целины прекратилось. Во времена Н.С. Хрущева всего распахали около 60 млн га, из них 36 млн га целинных земель, в том числе: 20 млн га в Казахстане и 16 млн га в Сибири, что позволило удвоить заготовки зерна в Советском Союзе. С 1953 по 1964 г. сбор зерна вырос с 82,5 до 152,1 млн тонн, при этом Сибирь и Казахстан обеспечивали 55 % общесоюзного урожая.

884

В основном новые возможности были отражены в Постановлении пленума ЦК КПСС от 7 сентября 1953 г. «О мерах дальнейшего развитая сельского хозяйства СССР».

885

Он состоялся в Москве 3–7 сентября 1953 г.

886

Государственные заготовительные цены были повышены на скот и птицу более чем в 5 раз, картофель – в 2,5, молоко и масло – в 2 раза, на овощи – до 40 %. Подняли закупочные цены на продукты, сдававшиеся сверх обязательных поставок. Колхозам стали выплачивать денежные авансы, чтобы потом ввести гарантированную оплату труда. Затем 6 марта 1956 г. было принято Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О ежемесячном авансировании колхозников и дополнительной оплате труда в колхозах».

887

Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 4 июля 1957 г. «Об отмене обязательных поставок сельскохозяйственных продуктов государству хозяйствами колхозников, рабочих и служащих».

888

ШАЯХМЕТОВ Жумабай (1902–1966) – из крестьян. В 1919–1921 гг. учитель в ауле. В 1921–1923 гг. – агент угрозыска, затем – на административной работе в Акмолинске. В 1928–1938 гг. в НКВД, прошел путь от оперуполномоченного до наркома. С 1938 г. третий, затем – второй, а в 1946–1954 гг. – первый секретарь ЦК Компартии Казахстана. В связи с саботажем освоения целинных земель переведен на должность первого секретаря Южно-Казахстанского обкома, а в 1956 г. отправлен на пенсию.

889

ПОНОМАРЕНКО Пантелеймон Кондратьевич (1902–1984). В 1938–1947 гг. первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии. В 1928–1953 гг. – секретарь ЦК ВКП(б). В 1953–1954 гг. – министр культуры СССР. В 1954–1955 гг. первый секретарь ЦК Компартии Казахстана. В 1955–1964 гг. – посол СССР в ряде стран, затем на преподавательской работе. С 1965 г. – на пенсии.

890

БРЕЖНЕВ Леонид Ильич (1906–1982) – землемер, с 1938 г. на партийной работе. В 1941–1945 гг. политработник в армии, генерал-майор. В 1946–1950 гг. – секретарь ряда обкомов. В 1950–1952 гг. – первый секретарь ЦК КП Молдавии, в 1952–1953, 1956–1960 и 1963–1964 гг. – секретарь ЦК КПСС. С 1964 г. первый (Генеральный) секретарь ЦК КПСС.

891

Постановление об освоении новых земель было принято на пленуме ЦК КПСС 2 марта 1954 г.: «О дальнейшем увеличении производства зерна в стране и об освоении целинных и залежных земель».

892

В 1953 г. в СССР было заготовлено 31 млн тонн зерна, а израсходовано свыше 32 млн.

893

Этот пленум ЦК КПСС состоялся 23 февраля – 2 марта 1954 г.

894

22 февраля 1954 г. в Большом Кремлевском дворце (Москва) представители молодежи от столицы и ее области собрались на проводы первой группы комсомольцев-целинников.

895

За 1954–1956 гг. на целине было распахано под посевы около 36 млн га. Из них около 20 млн в Казахстане и около 15 млн в РСФСР.

896

БАРАЕВ Александр Иванович (1908–1985) – агроном, академик ВАСХНИЛ, Герой Социалистического Труда (1980), лауреат Ленинской премии (1972), автор трудов по почвозащитным системам земледелия в зонах ветровой эрозии почв. (Подробно история взаимоотношений Н.С. Хрущева и А.И. Бараева описана в книге С.Н. Хрущева «Реформатор». М.: Время, 2010.)

897

Акмолинск – по-казахски означает «Белая могила». Н.С. Хрущев предложил переименовать город в Целиноград и даже перенести сюда столицу Казахской ССР из Алма-Аты. Тогда из-за сопротивления местных элит последнее не удалось. Однако в 1961 г. переименование все же произошло и Целиноград оставался административным центром Целинного края до 1965 г., потом опять стал областным центром. Сейчас это столица Казахстана – Астана.

898

Лорд ТОМСОН Рой Герберт (Roy Herbert, Lord Thomson of Fleet) (1894–1976). В 1931 г. основал свою первую радиостанцию в Торонто (Канада) и в 1932 г. начал печатать свою первую газету The Press. В 1964 г. владел газетами, теле– и радиостанциями в 15 странах мира, в том числе крупной лондонской газетой The Sunday Times, вещавшей из Глазго шотландской телевизионной сетью и газетой The Scotsman.

899

В 1960 г. Казахстан собрал 18,7 млн тонн (пудов) зерна, сдав государству 10,5 млн тонн (694 млн пудов).

900

При «раздельной уборке» зерновые сначала скашивают и оставляют лежать на поле на пару дней, чтобы колосья доспели и подсохли. После этого их подбирают специальными подборщиками и обмолачивают. Этот метод отличается от традиционного комбайнирования, объединяющего скашивание и обмолот. Раздельная уборка позволяет растянуть процесс по времени и уменьшить осыпание зерна.

901

«Голодная степь» – равнинные земли на левом берегу реки Сырдарья, служащие продолжением Ферганской долины. В 1960 г., после орошения этих земель, там создали 30 новых совхозов, выращивающих хлопок.

902

ЮСУПОВ Усман Юсупович (1900–1966) – из крестьян. В 1928–1929 гг. – секретарь Ташкентского окружкома КП(б) Узбекистана. В 1929–1937 гг. – секретарь, а в 1937–1950 гг. – первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана. В 1950–1953 гг. – министр хлопководства СССР. В 1953–1955 гг. – Председатель Совета Министров Казахской ССР. С 1955 по 1959 г. – директор совхоза в Ташкентской области. С 1959 г. на пенсии.

903

В 1953 г. урожайность составляла 7,8 центнера с гектара, в 1960-м – 10,9 и в 1964-м – 11,4 центнера, таким образом прирост в 4 центнера с гектара в 1970 году – 15,4 центнера дается в сравнении с 1964 г.

904

Если провозглашенное увеличение урожайности в 5 центнеров с гектара умножить на 130 млн га общей площади, занятой под зерновые, получится 65 млн т.

905

Россуэл ГАРСТ (1898–1977) – американский фермер и селекционер, изобретатель гибридного метода производства семян кукурузы. Он впервые встретился с Н.С. Хрущевым осенью 1955 г. в Крыму, они прониклись взаимным уважением. Впоследствии они регулярно встречались, вплоть до отставки Н.С. Хрущева в 1964 г. Гарст регулярно информировал Н.С. Хрущева о последних достижениях западной сельскохозяйственной науки и практики, стал как бы его негласным советником (см. С.Н. Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. Стр. 238–250).

906

ЛУКЬЯНЕНКО Павел Пантелеймонович (1901–1973). Селекционер. Академик с 1964 г. Вывел высокоурожайные сорта пшеницы, в том числе «Безостую-1», «Аврору», Кавказ». Герой Социалистического Труда (1957, 1971), лауреат Ленинской (1959) и Государственных премий (1946, 1979).

907

РЕМЕСЛО Василий Степанович (1907–1983). Селекционер. Академик с 1974 г. Разработал методы создания 17 «Мироновских» высокоурожайных сортов пшеницы. Герой Социалистического Труда (1966, 1977). Лауреат Ленинской (1966) и Государственной (1979) премий.

908

КЕЛДЫШ Мстислав Всеволодович (1911–1978) – математик и механик. Академик с 1946 г. Исследования по математике: теории функций комплексного переменного и функциональному анализу, аэрогидродинамике, теории колебаний. Работы в области вычислительной математики, авиационной и космической техники. С 1953 г. – член Президиума, в 1960–1961 гг. – вице-президент, в 1961–1975 гг. – президент, в 1975–1978 гг. – член Президиума Академии наук СССР. Лауреат Государственных (1942, 1946) и Ленинской (1957) премий. Герой Социалистического Труда (1956, 1961, 1971). Золотая медаль им. Ломоносова АН СССР (1976).

909

МАЦКЕВИЧ Владимир Владимирович (1903–1980) – зоотехник, в 1932 г. окончил Харьковский зоотехнический институт. В 1946–1952 гг. заместитель министра и министр сельского хозяйства Украинской ССР. С 1953 по 1973 г. с перерывами заместитель министра, министр сельского хозяйства СССР.

910

ЛОБАНОВ Павел Иванович (1902–1984) – агроном, в 1925 г. окончил Московскую сельскохозяйственную академию. В 1938–1955 гг. нарком (министр) сельского хозяйства РСФСР, а затем СССР. В 1955–1956 гг. заместитель Председателя Совета Министров СССР. В 1956–1978 гг. (с перерывами) президент Всесоюзной сельскохозяйственной академии. С 1978 г. на пенсии.

911

МУСИЙКО Александр Самсонович (1903–1980). Селекционер. Член-корреспондент Сельскохозяйственной академии, автор высокоурожайных сортов кукурузы (1903–1980), вывел специфические сорта кукурузы для разных регионов.

912

СОКОЛОВ Борис Павлович (1897–1984). Селекционер. С 1956 года академик Сельскохозяйственной академии. Автор первых в СССР сортолинейных (гетерозигонных) сортов кукурузы. Герой Социалистического Труда (1972), лауреат Ленинской (1963) и Государственной (1951) премий.

913

КИРИЧЕНКО Федор Григорьевич (1904–1988). Селекционер, автор высокоурожайных сортов пшеницы, в том числе твердой озимой пшеницы для степных регионов. С 1956 года академик Сельскохозяйственной академии. Герой Социалистического Труда (1958). Лауреат Ленинской (1959) и Государственной (1949) премий.

914

ПУСТОВОЙТ Василий Степанович (1896–1972). Селекционер. С 1964 года академик АН СССР. Разработал эффективную систему селекции и семеноводства подсолнечника, автор 20 высокомасличных и заразоустойчивых сортов. Герой Социалистического Труда (1957, 1963). Лауреат Ленинской (1959) и Государственной (1946) премий.

915

ЭДЕЛЬШТЕЙН Виталий Иванович (1881–1965) – ученый-овощевод, почетный академик ВАСХНИЛ (1956). В 1902 г. окончил Петербургский лесной институт. С 1916 г. – профессор Московской сельскохозяйственной академии имени К.А. Тимирязева. Разработал научные основы селекции и агротехники овощных культур. Предложил применение утепленного грунта и ряд других агротехнических приемов, которые положили начало советской овощеводческой науке. Герой Социалистического Труда (1961). Лауреат Государственной премии (1946).

916

ЛОРХ Александр Георгиевич (1889–1980) – селекционер, доктор сельскохозяйственных наук. С 1916 г. занимается селекцией картофеля, разрабатывая методику селекционной работы. В 1931–1941 и 1948–1957 гг. – старший научный сотрудник Института картофельного хозяйства, в 1945–1947 гг. – профессор Московской сельскохозяйственной академии имени К.А. Тимирязева. В 1922 г. вывел сорт, устойчивый к вирусным болезням, фитофторе, бактериозам, один из наиболее популярных в СССР. Лауреат Государственной премии (1946).

917

Фитофтора (Phytophthora cinnamomi) – почвенный микроорганизм, поражающий корни растений и вызывающий их гниение. Один из основных вредителей картофеля. Черная гниль – тип болезней картофеля, вызываемых грибами и бактериями. У пораженного гнилью растения происходит размягчение растительных тканей, которые превращаются в кашицеобразную или жидкую бесформенную массу различной окраски, с неприятным запахом.

918

ШЕВЧЕНКО Андрей Степанович (1911–1993) – агроном, член-корреспондент ВАСХНИЛ (1958), доктор сельскохозяйственных наук (1974). В 1934–1939 гг. научный сотрудник Украинского института земледелия. В 1939–1947 гг. – заведующий отделом, затем редактор газеты «Колхозник Украины». В годы Великой Отечественной войны в партизанах. В 1947–1949 гг. заместитель заведующего сельскохозяйственного отдела ЦК КП(б) Украины. В 1949–1950 гг. редактор газеты «Колхозное село». В 1950–1964 гг. – помощник Н.С. Хрущева. В 1964–1989 гг. – старший научный сотрудник ВНИИ экономики сельского хозяйства. В 1990–1996 гг. – консультант научного центра «Агроэкономика». Академик Всесоюзной сельскохозяйственной академии (1960). Труды по освоению целинных земель и выращиванию кукурузы. Лауреат Ленинской премии (1959).

919

ЮРЬЕВ Василий Яковлевич (1879–1962). Селекционер. С 1945 г. академик АН Украинской ССР и с 1956 года Сельскохозяйственной академии. С 1956 г. директор Украинского научно-исследовательского института растениеводства, селекции и генетики, автор многих сортов озимых и яровых пшеницы, ржи, ячменя, овса, проса и кукурузы. Герой Социалистического Труда (1954, 1959). Лауреат Государственной премии (1943, 1946).

920

ВИЛЬЯМС Василий Робертович (1863–1939). Почвовед. Академик АН СССР с 1931 г. Автор травопольной системы земледелия. Лауреат Ленинской премии (1931).

921

ПРЯНИШНИКОВ Дмитрий Николаевич (1865–1948). Почвовед. Академик АН СССР с 1929 г. Основатель агрохимической школы земледелия, теории азотного питания растений (1916), а также методов фосфотирования почв, известкования кислых почв, гипсования солонцов, применения органических удобрений. Герой Социалистического Труда (1945), лауреат Ленинской (1926) и Государственной (1941) премий. (Подробнее о противостоянии Вильямса – Прянишникова см.: С.Н. Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. Стр. 156–159.)

922

БЕНЕДИКТОВ Иван Александрович (1902–1983) – агроном. В 1923–1927 гг. учился в сельскохозяйственной академии. В 1938–1954 гг. – заместитель министра и министр сельского хозяйства СССР. В 1955–1957 гг. – министр совхозов СССР. В 1957–1959 гг. – министр сельского хозяйства РСФСР. В 1959–1970 гг. – посол в Индии, Югославии и посол по особым поручениям. С 1971 г. на пенсии.

923

КОЗЛОВ Алексей Иванович (1911–1982) – зоотехник. В 1932 г. окончил Ленинградский институт молочного животноводства. В 1948–1953 гг. – заведующий сельхоз. отделом ЦК КПСС. В 1953–1955 гг. – министр совхозов СССР. В 1955 г. снят с должности с формулировкой: «За плохую работу».

924

Первую машинно-тракторную станцию, по предложению агронома Маркевича, создали на базе экспериментального совхоза им. Т.Г. Шевченко под Одессой в 1927 г.

925

ШЛИХТЕР Александр Григорьевич (1868–1940). Рабочий, участник революционного движения с 1891 г. Член РСДРП с 1898 г., участник революций 1905 и 1917 гг. После революции на ответственных государственных и дипломатических постах, в том числе: в 1926–1937 гг. кандидат в члены Политбюро ЦК КП(б) Украины, в 1927–1929 гг. народный комиссар сельского хозяйства Украинской ССР. В 1931–1938 гг. вице-президент Академии наук Украинской ССР, директор Украинского института марксизма-ленинизма с 1930 по 1933 г. В 1938 г. по приказу Сталина арестован и в 1940-м ликвидирован.

926

МТС упразднили в 1958 г., а все трактора, машины и другое оборудование продали колхозам.

927

В 1962 г., по предложению Н.С. Хрущева, партийные областные комитеты поделили на промышленные и сельские, что вызвало недовольство партийной бюрократии. После отставки Н.С. Хрущева в октябре 1964 г. восстановили «единое» партийное руководство областями. (Подробнее см.: С.Н. Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. Стр. 780, 781 и 806–817.)

928

ПРУТКОВ Козьма Петрович – вымышленный литературный персонаж, от лица которого в 1850–1860 гг. писатели Алексей Константинович ТОЛСТОЙ и братья Алексей, Владимир и Александр ЖЕМЧУЖНИКОВЫ сочинили книгу афоризмов.

929

«События, которые произошли» – относятся к протестам в разных городах Польши против повышения цен, имевших место в 1970 г. После них Эдвард Герек сменил Владислава Гомулку на посту Первого секретаря Польской Объединенной Рабочей партии (ПОРП). Ежи Лукашевич, один из соратников Герека, в 1970 г. стал членом политического руководства ПОРП и занимался средствами массовой информации.

930

ГЕРЕК Эдвард (1913–2001). В 1957–1970 гг. – Первый секретарь городского Комитета ПОРП в Катовице. В 1970–1980 гг. – Первый секретарь ЦК ПОРП.

931

ЛУКАШЕВИЧ Гжегож (1931–1983). В 1971–1983 гг. – член Политбюро и заведующий отделом пропаганды ЦК ПОРП. В 1980 г., после забастовки на Гданьских верфях, освобожден со всех постов.

932

КОНОТОП Василий Иванович (1916–1995). Работал на Коломенском машиностроительном заводе. С 1952 г. на партийной работе. В 1956–1959 гг. второй секретарь Московского обкома. В 1959–1963 гг. – председатель исполкома Московского областного совета. В 1963–1985 гг. – первый секретарь Московского обкома КПСС. С 1985 г. на пенсии.

933

КОРОЛЕВ Сергей Павлович (1906–1966). Академик с 1958 г., ракетчик. Главный конструктор баллистических ракет и один из основоположников ракетной техники. Академик АН СССР (1958). В 1938–1944 гг. арестован, сначала работал в шахтах на Колыме, а с 1940 г. – в «шарашках» в Москве и Казани. Главный конструктор первой в СССР межконтинентальной баллистической ракеты Р-7 и на ее базе ракеты-носителя «Союз». Обеспечил первый в мире запуск искусственного спутника Земли (1957), первого лунника (1959), первого человека в космос (1961). Лауреат Ленинской премии (1957). Дважды Герой Социалистического Труда (1956, 1961).

934

ЯНГЕЛЬ Михаил Кузьмич (1911–1971) – главный конструктор ракетно-космических комплексов. Доктор технических наук (1960). Академик АН Украинской ССР (1961). Академик АН СССР (1966). Дважды Герой Социалистического Труда (1959, 1961). Начал свою карьеру в авиационном КБ главного конструктора Н.Н. Поликарпова в 1935 г. В 1950–1954 гг. – начальник отдела, зам. главного конструктора С.П. Королева; директор, главный инженер НИИ-88 (г. Калининград, Московской области). Главный конструктор ОКБ-586 (КБ «Южное»), город Днепропетровск (1954–1971). Участвовал в разработке проектов ракет Р-5 и Р-7, руководил разработкой проектов ракет Р-11 и Р-12, возглавлял создание ракетных комплексов Р-12, Р-14, Р-16, Р-36, космических ракет-носителей «Космос», «Космос-2», «Циклон-2», «Циклон-3», ракетного блока лунного корабля комплекса Н1-ЛЗ, космических аппаратов «Космос», «Интеркосмос», «Метеор», «Целина» (1954–1971).

935

Межрайонные производственные управления создавались в сельских местностях с задачей помогать крестьянам вести хозяйство на современном уровне, но не командовать ими. Райкомы партии упразднялись, а их руководство входило в объединение на правах заместителей председателей, на которых возлагались пропаганда и культурно-массовая работа. Эту структуру, ограничивавшую права райкомов, после отставки Н.С. Хрущева ликвидировали. (Подробнее о межрайонных производственных управлениях см.: С.Н. Хрущев. Реформатор. М.: Время. 2010. Стр. 780, 781, 806–817.)

936

ГИТАЛОВ Александр Васильевич (1915–1994). Бригадир тракторной бригады в колхозе Ново-Украинского района Кировоградской области на Украине. После обучения у американского фермера Р. Гарста начал побивать все реформы по обработке почвы. Был избран в Верховный Совет СССР и с 1974 г. вошел в его Президиум.

937

СВЕТЛИЧНЫЙ Александр Васильевич (1915–1994) – заслуженный механизатор РСФСР, Герой Социалистического Труда, звеньевой Кубанского НИИ по испытанию тракторов и сельскохозяйственных машин.

938

КАВУН Василий Михайлович (1928–1989) – Герой Социалистического Труда (1962), в 1958–1970 гг. – председатель колхоза имени XXII съезда КПСС, в 1970–1978 гг. – председатель Винницкого областного совета, в 1978–1989 гг. – первый секретарь Житомирского обкома КП Украины.

939

Речь идет о подмосковной деревне Усово, расположенной на Рублево-Успенском шоссе. Дело происходило в 1951–1952 гг.

940

Воспоминания записывались в 1970 г.

941

КИРИЛЕНКО Андрей Павлович (1906–1990). Инженер-авиастроитель. С 1938 г. на партийной работе. В 1940–1941 гг. – секретарь Запорожского обкома КП(б) Украины. В 1941–1944 гг. на фронте, а затем работает на авиационном заводе в Москве. В 1944–1962 гг. – первый секретарь ряда обкомов в Украине и России. В 1962–1966 гг. – первый заместитель Бюро ЦК КПСС по РСФСР. В 1966–1982 гг. – секретарь ЦК КПСС. В 1962–1982 гг. – член Президиума (Политбюро) ЦК КПСС. С 1982 г. на пенсии.

942

ГРЕЧКО Андрей Антонович (1903–1976). С 1955 г. Маршал Советского Союза. Во время Отечественной войны – командующий армиями. После войны командовал Киевским военным округом (1945–1953), Группой советских войск в Германии (1953–1957), главнокомандующий Сухопутными войсками (1957–1960), Войсками Варшавского Договора (1960–1967). В 1967–1976 гг. – министр обороны СССР. В 1973–1976 гг. – член Политбюро ЦК КПСС.

943

ПОДГОРНЫЙ Николай Викторович (1903–1983). Инженер-технолог пищевой промышленности. С 1931 г. работал на сахарных заводах на Украине. В 1940–1950 гг. – на различных государственных должностях, а в 1950–1953 гг. – первый секретарь Харьковского обкома КПСС. В 1953–1963 гг. – второй, затем первый секретарь ЦК КП Украины. В 1963–1966 гг. – секретарь ЦК КПСС. В 1966–1977 гг. – Председатель Президиума Верховного Совета. В 1960–1977 гг. – член Президиума (Политбюро) ЦК КПСС. С 1977 года на пенсии.

944

Калиновка, деревня, в которой родился Н.С. Хрущев, расположена в Курской области.

945

Н.С. Хрущев говорит о так называемой реформе Косыгина (1965 г.) и своих предложениях по реформированию советской экономики. (Подробнее см.: С.Н. Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. Стр. 990–994, 1003–1011, 1041–1051.)

946

Обычно помидоры срывают еще зелеными, их транспортируют в контейнерах, в атмосфере с добавкой газообразного этилена, где они дозревают, но остаются кисловатыми. Зрелые томаты транспортировки не выдерживают.

947

Записывались воспоминания в июне – июле 1971 г.

948

ЧЕРВЕНКОВ Вылко (1900–1980) – последовательный сталинист, председатель Совета Министров Народной Республики Болгария в 1950–1956 гг. В 1956–1958 гг. – заместитель главы правительства, затем – министр народного образования. В 1962 г. (при Хрущеве) исключен из партии, в 1969 г. (при Брежневе) – восстановлен.

В отношении Луканова автор не точен. Карл Тодоров ЛУКАНОВ (1897–1982) в 1956–1962 гг. был министром иностранных дел. Министром обороны с 1950 по 1958 г. был Петр Павлов ПАНЧЕВСКИЙ (1902–1982). Оба они сопровождали Вылко Червенкова в поезде в Москву.

949

В конце 1945 г. Сталин потребовал от Турции согласиться на совместный, советско-турецкий контроль над проливами Босфор – Дарданеллы, а также вернуть Советскому Союзу территории в округе городов Ардаган и Карс, входившие в состав Российской империи в 1878–1917 гг.

950

В 1959 г. в АзССР проживало около 3 млн азербайджанцев, в Иране – около 4 млн.

951

ВАННИКОВ Борис Львович (1897–1962) – инженер-машиностроитель, в 1926 г. окончил МВТУ им. Н.Э. Баумана, затем на различных должностях в промышленности. В 1939–1941 гг. нарком оборонной промышленности СССР, в 1942–1946 гг. нарком боеприпасов СССР, в 1953–1958 гг. заместитель министра среднего машиностроения СССР, в описываемое время (1946–1953 гг.) отвечал за производство ядерного оружия. Генерал-полковник инженерно-артиллерийской службы, трижды Герой Социалистического Труда (1942,1949,1954) лауреат Государственных премий (1951, 1953). С 1958 г. на пенсии.

952

БУЛГАНИН Николай Александрович (1895–1975) – советский партийный и государственный деятель. В 1948–1958 гг. член Политбюро (Президиума) ЦК ВКП(б) (КПСС). В 1931–1937 гг. – председатель исполкома Моссовета. В 1937–1938 гг. – председатель Совета народных комиссаров РСФСР. В 1938–1944 гг. – заместитель председателя Совета народных комиссаров СССР. Во время войны – 1-й член Военных советов ряда фронтов. В 1947–1951 и 1953–1955 гг. – министр Вооруженных Сил (Обороны) СССР, Маршал Советского Союза. Один из основных союзников Н.С. Хрущева в противостоянии с Л.П. Берия в 1953 г. В 1955–1958 гг. – Председатель Совета Министров СССР. Участник заговора сталинистов (июнь 1957 г.) и после их поражения разжалован до генерал-полковника. В 1958–1960 гг. – председатель Совета народного хозяйства в Ставрополе. С 1960 г. на пенсии.

953

МАКАРОВ Степан Осипович (1849–1904) – вице-адмирал, флотоводец, океанограф, вице-адмирал (1896). Руководитель двух кругосветных плаваний (в 1886–1889 гг. на «Витязе» и 1894–1896 гг.). Выдвинул идею и руководил строительством ледокола «Ермак», на котором совершил арктическое плавание в 1899 и 1901 гг. Разработал тактику броненосного флота. Исследовал проблемы непотопляемости и живучести кораблей. С 14 февраля 1904 г., т. е. после начала Русско-японской войны командовал Тихоокеанской эскадрой в Порт-Артуре. Погиб 13 апреля 1904 г. на броненосце «Петропавловск», подорвавшемся на установленной при выходе из Порт-Артурской бухты японской мине.

954

ПАНТЕЛЕЕВ Юрий Александрович (1910–1983) – на флоте с 1918 г., участник Гражданской и Великой Отечественной войн, адмирал. В 1933 г. окончил Военно-морскую академию. Затем на разных командных должностях. В 1941 г. – командующий Ленинградской военно-морской базой. Во время Сталинградской битвы командовал Волжской военной флотилией, а впоследствии – Беломорской военной флотилией, организовывал торпедирование немецкого линкора «Тирпиц». В 1951–1956 гг. командовал Тихоокеанским флотом, затем командовал и преподавал в Военно-морской академии. С 1968 г. в отставке.

955

МАЛИНОВСКИЙ Родион Яковлевич (1898–1967) – Маршал Советского Союза (1944). Участник Первой мировой войны, рядовой, воевал сначала в Прибалтике, а потом во Франции. В 1919 г. вернулся в Россию и воевал в Красной Армии во время Гражданской войны. В 1930 г. окончил Военную академию им. М.И. Фрунзе и назначен начальником штаба кавалерийского полка. В 1937–1938 гг. – полковник, советник во время испанской гражданской войны. С марта 1941 г. – командир корпуса в Одесском военном округе, с августа – командующий армией, в декабре – командующий Южным фронтом. После поражения под Харьковом, в июле 1942 г., понижен в должности до командующего армией на Сталинградском фронте, где 1-м членом Военного совета служил Н.С. Хрущев. В ноябре 1942 г. предотвратил прорыв немцев в окруженный Сталинград и с февраля 1943 г. вновь командует Южным фронтом, затем Юго-Западным (3-м Украинским), а с мая 1944 г. в чине генерала армии, 2-м Украинским фронтом. После победы переведен на Дальний Восток командующим Забайкальским фронтом и после войны продолжил там службу в качестве главнокомандующего войсками региона. В 1956–1957 гг. – главнокомандующий Сухопутными войсками и с 1957 г. – министр обороны СССР.

956

КУЗНЕЦОВ Николай Герасимович (1902–1974) – Адмирал Флота Советского Союза, с 1919 г. в Военно-морском флоте. В 1926 г. окончил Военно-морское училище им. М.В. Фрунзе, далее на различных командных должностях. С 1955 г. участник гражданской войны в Испании. В 1938–1939 гг. – командующий Тихоокеанским флотом. В 1939–1946 гг. – нарком (министр) Военно-морского флота и его главнокомандующий. С 1944 г. – адмирал флота. В июне он, единственный из советских военачальников, без санкции И.В. Сталина привел флоты в боевую готовность, чем избежал потерь в первый день войны. В 1947 г., после препирательств с И.В. Сталиным, снят с поста главнокомандующего ВМФ, а в 1948 г. разжалован в контр-адмиралы и направлен командовать 5-м Тихоокеанским флотом. В 1951–1953 гг. – военно-морской министр, а после упразднения министерства, до 1955 г. – первый заместитель министра обороны, главнокомандующий военно-морским флотом. С 13 мая 1953 г. – адмирал флота и с 3 мая 1955 г. – Адмирал Флота Советского Союза. После катастрофы с линкором «Новороссийск», приведшей к гибели более 900 человек, в 1956 г. понижен в звании до вице-адмирала и уволен в отставку. Прежнее звание ему восстановили в 1988 году посмертно.

957

Имеется в виду японская атака с воздуха американского флота 7 декабря 1941 г. в военно-морской базе Перл-Харбор на Гавайских островах.

958

ТРУФАНОВ Николай Иванович (1900–1982) – генерал-полковник, с 1919 г. в армии, на командных должностях с 1921 г. В 1939 г. окончил Военную академию им. М.В. Фрунзе. В 1941 г. – начальник штаба армии, в 1942–1943 гг. – командующий 51-й армией, действовавшей на южном фланге Сталинградского фронта. В период Курской битвы в июле 1943 г. он – заместитель командующего 69-й армии. После войны, с 1950 г. – начальник управления боевой и физической подготовки Дальневосточного военного округа, а с 1956 г. – первый заместитель командующего округом. С 1957 г. – главный военный советник при Министерстве обороны Китайской Народной Республики. С 1959 г. после инфаркта в отставке.

959

КУЗНЕЦОВ Николай Герасимович – Адмирал Флота Советского Союза, после происшедшей в Севастопольской бухте 29 октября 1955 г. катастрофы с линкором «Новороссийск», приведшей к гибели более 900 человек, в 1956 г. был понижен в звании до вице-адмирала и уволен в отставку.

960

ГОРШКОВ Сергей Георгиевич (1910–1988) – Адмирал Советского Союза (1967), в 1931 г. окончил Высшее военно-морское училище им. М.В. Фрунзе, затем на различных командных должностях. Во время войны командовал бригадой крейсеров на Черном море и Азовской флотилией. В 1948–1955 гг. – командующий Черноморским флотом. В 1956–1985 гг. – главнокомандующий Военно-морским флотом СССР.

961

ЧЕЛОМЕЙ Владимир Николаевич (1914–1984) – ученый-механик, генеральный конструктор крылатых и баллистических ракет. Труды в области теории колебаний и устойчивости. Разработчик крылатых ракет для военно-морского флота, стратегических баллистических ракет класса УР-100, ракет носителей «Протон», различных типов спутников и орбитальной станции «Алмаз». Академик с 1962 г. Лауреат Ленинской (1959) и Государственных (1967, 1974, 1982) премий. Дважды Герой Социалистического Труда (1959, 1963).

962

Чекерс – загородная резиденция английских премьер-министров, обширный старинный (XVI века) дом, расположенный на обширном земельном участке в 506 гектаров в графстве Букингхэмшир на Северо-Востоке от Лондона.

ИДЕН Антони (1897–1977) – британский государственный деятель и дипломат, консерватор. Член палаты общин (1923–1957). Министр иностранных дел (1935–1938, 1940–1945, 1951–1955). Премьер-министр Великобритании (1955–1957).

963

АЛЕКСАНДРОВ Анатолий Петрович (1903–1994) – академик (1953), с 1960 г. – директор Института атомной энергии, один из основателей советской ядерной энергетики, в том числе корабельной, в 1941 г. разработал противоминную защиту кораблей, в 1975–1986 гг. – президент АН СССР, трижды Герой Социалистического Труда (1954,1960,1973). Лауреат Ленинской (1959) и Государственных (1949, 1951, 1953, 1974) премий.

964

Летом 1962 г. советская подводная лодка проекта 629 «Ленинский комсомол» совершила первый в истории поход подо льдом к Северному полюсу, где всплыла в полынье. Н.С. Хрущев посетил корабль в конце июля в Североморске – главной базе Северного флота, во время учений, вручил командиру лодки Жильцову «Золотую Звезду» Героя Советского Союза и награды другим членам экипажа.

965

СОКОЛОВСКИЙ Василий Данилович (1897–1968) – Маршал Советского Союза (1946), на военной службе с 1918 г. В 1921 г. окончил Военную академию РККА, затем на штабной работе. В 1938–1941 гг. – начальник штаба Московского военного округа. В 1941–1945 гг., попеременно – заместитель начальника Генерального штаба и начальник штабов ряда фронтов. В 1946–1949 гг. главнокомандующий Группой советских войск в Германии. В 1949–1952 гг. 1-й заместитель министра Вооруженных Сил (с февраля 1950 г. – Военного министра) СССР. В 1952–1960 гг. – начальник Генерального штаба. С 1960 г. в группе генеральных инспекторов Министерства обороны СССР, т. е. в почетной отставке.

966

В апреле 1956 г. Н.С. Хрущев и Н.А. Булганин совершили государственный визит в Великобританию на крейсере проекта 68-бис «Орджоникидзе», в то время одном из совершеннейших кораблей своего класса.

В 1960 г., в момент обострения отношений Индонезии с бывшей колониальной державой – Нидерландами, Советский Союз продал «Орджоникидзе» Индонезии.

967

1960–1965 гг. Кризис в Конго возник вслед за провозглашением 30 июня 1960 г. независимости Республики Конго (ранее – Бельгийское Конго) и был инспирирован Бельгией и США, опасавшихся потери контроля над страной и ее минеральными ресурсами. Завершился с установлением прозападной диктатуры президента МОБУТУ Сесе Секо (1930–1997). Патрис ЛУМУМБА (1925–1961) – конголезский политический деятель левонационалистического толка, первый премьер-министр Демократической Республики Конго после провозглашения её независимости в июне 1960 г., национальный герой Заира, поэт и один из символов борьбы народов Африки за независимость. Основатель (1958) и руководитель партии Национальное движение Конго. Под давлением американцев и отчасти бельгийцев снят с поста премьер-министра президентом Конго, в сентябре 1960 г. арестован и убит 17 января 1961 г.

968

МИКОЯН Артем Иванович (Ашуван Ованесович) (1905–1970) – генеральный конструктор авиационной техники, с 1939 г. – глава ОКБ-155, академик (1968). Разработал в сотрудничестве с Гуревичем ряд самолетов-истребителей МИГ (от МИГ-1 до МИГ-35), из которых наиболее известен МИГ-15, первый советский истребитель со стреловидным крылом. Дважды Герой Социалистического Труда (1956, 1957). Лауреат Ленинской (1962) и Государственных (1941, 1947, 1958, 1949, 1952, 1953) премий.

ГУРЕВИЧ Михаил Иосифович (1893–1976) – соруководитель ОКБ-155. В 1940–1957 гг. – зам. главного конструктора, с 1957 по 1964 г. – главный конструктор в ОКБ Микояна. Герой Социалистического Труда (1957). Лауреат Ленинской (1962) и Государственных (1941, 1947, 1948, 1949, 1952, 1953) премий.

969

ЛАВОЧКИН Семен Алексеевич (1900–1960) – генеральный конструктор авиационной техники. В 1939–1940 гг. под руководством Владимира ГОРБУНОВА в ОКБ-301 (город Химки Московской области) был одним из инициаторов и участников создания советского современного самолета-истребителя ЛаГГ-3 из дельта-древесины и тогда же получил звание – главный конструктор по самолетостроению. Ряд последующих моделей этого самолета – Ла-5, Ла-7, созданные под руководством Лавочкина в ОКБ-2, сыграли важную роль в ходе Великой Отечественной войны. С 1945 г. – глава ОКБ-301, создатель реактивных истребителей ЛА-15, ЛА-176 и ракеты ПВО С-25. В 1954–1960 гг. Лавочкин разработал и испытал межконтинентальную сверхзвуковую крылатую ракету «Буря» с прямоточным двигателем конструкции БОНДАРЮКА Михаила Макаровича (1908–1968), руководитель работ – ЧЕРНЯКОВ Наум Семенович (1915–1998). Умер на полигоне ПВО Сары-Шаган на берегу о. Балхаш во время неудачных испытаний противосамолетной ракеты «Даль». Член-корреспондент АН СССР (1958), дважды Герой Социалистического Труда (1943, 1956). Лауреат Государственных (1941, 1943, 1946, 1947) премий.

970

Московское кольцо ПВО, разработки КБ-1, оснащалось зенитными ракетами С-25 конструкции С.А. Лавочкина.

971

КБ-1 Министерства авиационной промышленности в Москве создали в 1947 г. для разработки реактивного вооружения: крылатых и зенитных ракет, а позднее и противоракет. Сразу после окончания в 1947 г. Ленинградской военной академии связи инженер-капитан Серго Лаврентьевича БЕРИЯ (1924–2000) назначили главным инженером КБ-1, где он якобы собирался реализовать свой дипломный проект крылатой противоракетной ракеты, базировавшийся на захваченных у немецких разработках.

В КБ-1 собрали лучших советских ученых, как находившихся на свободе, так и заключенных, плюс к ним добавили немецких специалистов, вывезенных после войны из Германии.

С.Л. Берия проработал в КБ-1 до 1953 г., после чего он был кратковременно арестован и в дальнейшем работал в Свердловске, в организации, занимавшейся системами управления запуском баллистических ракет с подводных лодок. С 1962 г., после обращения с письмом к Н.С. Хрущеву, он работал в Киеве, последовательно, в НИИ «Квант» (занимаясь электронным оборудованием военных кораблей), в Институте новых физических проблем АН УССР и закончил свою карьеру в 1999 г. научным руководителем и главным конструктором НИИ «Комета».

972

ТУПОЛЕВ Андрей Николаевич (1888–1972) – генеральный конструктор авиационной техники. В 1914–1918 гг. преподавал в МВТУ. Совместно с профессором Н.Е. Жуковским в 1918 г. основал Центральный аэрогидродинамический институт (ЦАГИ), где разработал тяжелый бомбардировщик АНТ-4 и гидроплан АНТ-8. В 1930 г. его КБ выделилось из ЦАГИ и занималось разработкой самолетов различного назначения, в том числе тяжелого бомбардировщика ТБ-3, крупнейшего в мире агитационного самолета «Максим Горький», рекордного самолета АНТ-25, совершившего в 1937 г. перелет через Северный полюс в США. В 1937–1941 гг. арестован и работал в «шарашке». После войны разработал реактивный бомбардировщик ТУ-16 и на его базе – один из первых в мире пассажирских реактивных самолетов ТУ-104. На базе турбореактивного бомбардировщика ТУ-95 был спроектирован первый в мире межконтинентальный пассажирский самолет ТУ-114. Всего под его руководством было создано более 100 пассажирских и военных реактивных самолетов. С 1953 г. – академик. Трижды Герой Социалистического Труда (1945, 1957, 1972). Лауреат Ленинской (1957) и Государственных (1943, 1948, 1949, 1952, 1972) премий.

973

МЯСИЩЕВ Владимир Михайлович (1902–1978) – авиаконструктор, генеральный конструктор авиационной техники, в 1926 г. окончил МВТУ им. Н.Э. Баумана и приступил к работе в коллективе А.Н. Туполева, начав с чертежника и дорос до начальника бригады. В 1937–1938 гг. – главный конструктор ОКБ-84, занимавшегося организацией производства, купленного в США по лицензии, транспортного самолета DC-3 (ЛИ-2). В 1938–1940 гг. арестован и направлен в ЦКБ-29 НКВД, где работал в спецотделе СТО-100 у ПЕТЛЯКОВА В.М. над его пикирующим бомбардировщиком ПЕ-2. После гибели Петлякова в 1943 г. назначен вместо него на место главного конструктора завода № 22 в Казани, обеспечивавшего серийное производство ПЕ-2. В 1939 г. предложил разработать дальний бомбардировщик ДВБ-102, для чего в ЦКБ-29 создали специальное КБ во главе с Мясищевым. Работы продолжались до 1946 г., после чего проект из-за не прекращавшихся происшествий и задержек закрыли, а КБ за отсутствием результатов ликвидировали. В 1946–1951 гг. – зав. кафедрой в МАИ. В 1951 г., после принятия И.В. Сталиным предложения Мясищева о создании межконтинентального реактивного бомбардировщика М-4 (М-3), Мясищева назначили главным конструктором ОКБ-23 при заводе № 23 (ныне завод им. Хруничева). Однако межконтинентальной дальности не получилось, а летные испытания сопровождались высокой аварийностью, вызванной конструктивной схемой самолета и его перегрузкой при взлете, устранить которую не представлялось возможным. Угол атаки, обеспечивавший взлет, был только на пару меньше критического, и малейшая ошибка в пилотировании приводила к «сваливанию» на крыло и при малой высоте к катастрофе. В результате ВВС не приняли М-3 на вооружение, но в отсутствие лучшего правительство решило начать его производство. С 1956 г. ОКБ-23 занималось разработкой сверхзвукового бомбардировщика М-50, но достичь обещанных параметров не удалось, испытания затянулись, а приоритет в носителе, способном достичь территорию США, перешел к ракетам. В 1960 г. ОКБ-23 перепрофилировали в ракетное. В 1960–1966 гг. Мясищев – начальник ЦАГИ. С 1966 г. он возглавил экспериментальный Машиностроительный завод в г. Жуковском, занимавшимся доводкой самолета ИЛ-62 и в составе НПО «Молния» кабиной экипажа для орбитального комплекса «Буран». Лауреат Ленинской премии (1957).

974

КОРОЛЕВ Сергей Павлович (1906–1966) – см. прим. 4 на стр. 763 к главе «Мы страдаем от несовершенства организационной системы».

975

УСТИНОВ Дмитрий Федорович (1908–1984) инженер-артиллерист, в 1934 г. окончил Ленинградский военно-механический институт, затем – на инженерных должностях. В 1938–1941 гг. – директор завода «Большевик» (бывший Обуховский) в Ленинграде. В 1941–1957 гг. нарком вооружений – министр оборонной промышленности. В 1957–1963 гг. – председатель Комиссии Президиума Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам (ВПК) – заместитель Председателя Совета Министров СССР. В 1963–1965 гг. – председатель Высшего Совета Народного Хозяйства СССР – первый заместитель Председателя Совета Министров СССР. В 1965–1976 гг. – секретарь и с 1976 г. – член Политбюро ЦК КПСС. С 1976 г. – министр обороны СССР.

976

ГЛУШКО Валентин Петрович (1908–1989) – главный конструктор ракет и ракетных двигателей, один из основоположников ракетной техники. В 1938–1944 гг. арестован и работал в «шарашках» в Москве и Казани. Конструктор первого в мире электротермического двигателя (1929–1933) и первых ЖРД (1930–1931). Конструктор ЖРД для советских баллистических ракет. В 1946–1974 гг. – главный конструктор ОКБ-456 (ныне – НПО «Энергомаш»), а с 1974 г. – НПО «Энергия». Под его руководством была создана многоразовая космическая система «Энергия – Буран». Он возглавлял работы по совершенствованию пилотируемых космических кораблей «Союз», грузового корабля «Прогресс», орбитальных станций «Салют», созданию орбитальной станции «Мир». Академик с 1958 г. Дважды Герой Социалистического Труда (1956, 1961). Лауреат Ленинской (1957) и Государственных (1967, 1984) премий.

977

ЛАКЕЕВ Иван Алексеевич (1908–1990) – летчик. В 1936–1937 гг. участвовал в гражданской войне в Испании, в 1927 г. удостоен звания Герой Советского Союза. В 1938–1939 гг. – участник войн на реке Халкин-Гол и Финской, командир истребительного полка. Во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. командовал истребительной дивизией, участник Сталинградской битвы. В 1952 г. окончил Военную академию Генерального Штаба, командовал истребительной дивизией, затем – заместитель командира воздушной армии. В 1955 г. уволен в запас.

978

КУЗНЕЦОВ Николай Дмитриевич (1911–1995) – инженер-авиационный двигателист. В 1943–1946 гг. – зам. главного конструктора в ОКБ КЛИМОВА В.Я. В 1946–1949 гг. – главный конструктор завола № 26 в Уфе. В 1949 г. возглавил КБ завода № 2 в Кубышеие (Самаре). Генеральный конструктор двигателей: турбовинтовых – ТВ-2, 2ТВ-2Ф, НК-12 (самый мощный в мире: 15 000 э.л.с.), турбореактивных РД-12, РД-14, НК-4, НК-6, НК-8, НК-22, НК-23, НК-25, НК-32, НК-86, НК-88 (на водороде), НК-89 (на сжиженном газе), НК-144 для самолетов: ТУ-95, АН-22, ИЛ-62, ИЛ-86, ТУ-144, ТУ-154 и экранопланов. Создатель ракетных двигателей НК-19, НК-31, НК-33, НК-43 для «Лунной» ракеты Н-1, С.П. Королева. Академик с 1974 г. Дважды Герой Социалистического Труда (1957, 1981). Лауреат Ленинской премии (1957).

979

В январе 1966 г. С.П. Королеву назначили операцию по удалению полипа прямой кишки, во время которой обнаружили обширную саркому. Врачи растерялись, начали совещаться, потеряли время, и больной скончался от шока.

980

ЯНГЕЛЬ Михаил Кузьмич (1911–1971) – см. прим. 1 на стр. 764 к главе «Мы страдаем от несовершенства организационной системы».

981

НЕДЕЛИН Митрофан Иванович (1902–1960) – Главный маршал артиллерии (1959), с 1920 г. – на военной службе. В 1929 г. окончил артиллерийские курсы, затем на командных должностях. С апреля 1941 г. – командир противотанковой бригады на Украине. Во время войны – заместитель командующего и командующий артиллерией ряда фронтов, в том числе в 1943–1945 гг. – Юго-Западного. После войны – командующий артиллерией Южной группы войск (1945–1946), начальник штаба артиллерии Вооруженных Сил (1946–1948), начальник Главного артиллерийского управления Вооруженных Сил (1948–1950); заместитель военного министра СССР по вооружению (с января 1952 по апрель 1953 г.). С марта 1955 г. – заместитель министра обороны СССР и с декабря 1959 г. – одновременно, главнокомандующий (1-й главком) Ракетными войсками стратегического назначения. В октябре 1960 г. погиб при испытаниях ракеты Р-16 конструкции М.К. Янгеля. (Подробнее см.: С.Н. Хрущев. Рождение сверхдержавы. М.: Время, 2010. Стр. 334–343.)

982

БАРМИН Владимир Павлович (1909–1993) – инженер, специалист по компрессорным установкам, главный конструктор стартовых комплексов ракет. С 1940 г. главный конструктор завода «Компрессор», который с началом войны разрабатывал и выпускал реактивные снаряды и их пусковые установки. После войны возглавил ГСКБ «Спецмаш» – предприятие по созданию стартового, подъемно-транспортного, заправочного и вспомогательного наземного оборудования ракетных комплексов. С 1947 года под руководством Бармина были разработаны стартовые комплексы для ракет конструкции Королёва: Р-1, Р-2, Р-11, Р-5, Р-5М, Р-7, Р-9, ракетно-космической системы «Энергия-Буран» и Челомея – УР-500 «Протон»; при участии Бармина созданы шахтные комплексы для боевых ракет Янгеля Р-12, Р-14, Королева – Р-9А; Челомея – УР-100. Академик с 1966 г., Герой Социалистического Труда (1956). Лауреат Ленинской (1957) и Государственных (1943, 1967, 1977, 1985) премий.

983

ЗАСЯДЬКО А.Ф. – в то время заместитель Председателя Совета Министров СССР. Подробнее см. прим. 17 к главе «Строить больше и качественно».

Мушкетово – в то время небольшой городок на юго-востоке от Донецка. К концу XX века его поглотил Донецк, и это один из его районов. Название произошло от фамилии российского геолога Ивана Васильевича МУШКЕТОВА (1850–1902). В его же честь названа и упомянутая в первом издании воспоминаний Мушкетова гора на Витимском плоскогорье в Бурятии, к нашему случаю отношения не имеющая.

984

«Ампулизированная» ракета – в баллистических ракетах предшествовавших поколений после их заправки окислителем на базе азотной кислоты начинался процесс коррозии, не позволявший держать их в предстартовой готовности дольше нескольких дней. Потом их снимали со стартовой установки и отправляли на завод для переборки. Челомей предложил ряд технических приемов, позволявших с помощью специальных покрытий изолировать окислитель от поверхности баков-ампул. Сами баки герметически закрывались специальными мембранами, прорываемые в момент запуска. Это позволило заправленной ракете находиться в боевой готовности в течение десятилетий. Его изобретение совершило переворот в жидкостном ракетостроении и с того времени используется повсеместно как в России, так и после рассекречивания в других странах мира.

985

МОСКАЛЕНКО Кирилл Семенович (1902–1985) – Маршал Советского Союза (1955), артиллерист, звание – старшина. В Красной Армии с 1920 г. В 1939 г. окончил Военную артиллерийскую академию им. Ф.Э. Дзержинского. С 1939 г. – начальник артиллерии дивизии, затем – корпуса, участник войны с Финляндией (1939–1940 гг.). С мая 1941 г. – генерал-майор, командир противотанковой бригады. С сентября 1941 г. – командир стрелкового корпуса, с декабря и до конца войны – командующий армией на фронтах, где 1-м членом Военного совета служил Н.С. Хрущев. В 1948–1953 гг. командовал Московским округом ПВО, в 1953–1960 гг. – Московским военным округом. В 1960–1962 гг. – главнокомандующий Ракетными войсками стратегического назначения. С 1962 г. – генеральный инспектор Советской Армии. С 1983 г. – в группе генеральных инспекторов Генерального штаба, т. е. в отставке.

986

КРЫЛОВ Николай Иванович (1903–1972) – Маршал Советского Союза (1972), в армии с 1918 г., участник Гражданской войны. В 1928 г. окончил Стрелково-тактические курсы «Выстрел» и до 1939 г. служил на различных командных должностях на Дальнем Востоке, затем в Ставрополе начальник отдела ОСАВИАХИМА, а в мае 1941 г. – начальник штаба Дунайского укрепрайона. С началом войны – начальник штабов ряда армий, в том числе 62-й, сражавшейся на Сталинградском фронте. С мая 1943 г. командует армией. В 1947–1963 гг. – последовательно командует войсками Дальневосточного, Уральского, Ленинградского и Московского военных округов. С 1963 г – главнокомандующий Ракетными войсками стратегического назначения, заместитель министра обороны СССР.

987

КИСУНЬКО Григорий Васильевич (1918–1998) – инженер-радист, генеральный конструктор систем противоракетной обороны. В 1938 г. окончил Луганский педагогический институт, а в июне 1941 г. защитил кандидатскую диссертацию в Ленинградском университете. С июля 1941 г. – в армии, окончил училище Войск ПВО и до 1944 г. служил в войсках КВО Москвы. С 1944 г. преподает в Ленинградской академии связи. В 1950 г. переведен в КБ-1, занимался радиостанциями для ракетных систем ПВО С-25 и С-75. С 1954 г. занялся разработкой системы противоракетной обороны (ПРО). С 1958 г. – главный конструктор системы ПРО А-35, а с 1961 г. – генеральный конструктор, начальник ОКБ-30 в составе КБ-1. С 1966 г. – директор и научный руководитель ОКБ «Вымпел», с 1970 г. переведен там же на должность заместителя генерального директора. С 1975 г. – начальник НИО-4 НТТЦ ЦНПО «Вымпел». С 1979 г. – консультант 45-го ЦНИИ МО СССР. С 1987 г. уволен из армии и работал завлабом в отделе теоретических проблем АН СССР. Член-корреспондент АН СССР (1958). Герой Социалистического Труда (1956). Лауреат Ленинской премии (1966).

988

ГРУШИН Петр Дмитриевич (1906–1993) – генеральный конструктор противосамолетных и противоракетных зенитных ракет. В 1932 г. окончил МАИ, затем – на инженерных должностях. В 1940–1941 гг. – главный конструктор завода № 135 в Харькове. С 1941 по 1953 г. – заместитель главного конструктора в КБ Лавочкина. С 1953 г. – генеральный конструктор ОКБ-2 (с 1967 г. – МКБ «Факел»). Разработчик ракет для комплекса – С-75 (которая сбила 1 мая 1960 г. американский разведывательный самолет У-2), С-125, С-175, С-200, С-300, Круг, Оса, Тор, М-1, М-2, М-3, М-11, Клинок; противоракет: В-1000, Сатурн, С-225, А-35, А-135; ракет «воздух – воздух»: РС-1У, РС-2У, К-6, К-148, В-155. Генеральный конструктор всего комплекса – Расплетин А.А., а самих – конструкции Грушина П.Д.). В КБ-1 разработка противосамолетных зенитных ракетных систем проводилась под руководством академика РАСПЛЕТИНА Александра Андреевича (1908–1967), а противоракетных – под руководством члена-корреспондента АН СССР Кисунько Григория Васильевича (1918–1998). С 1966 г. – академик. Дважды Герой Социалистического Труда (1958, 1981). Лауреат Ленинской (1963) и Государственной (1965) премий.

РАСПЛЕТИН Александр Андреевич (1908–1967) – инженер-радиотехник. С 1929 г. прошел путь от радиомеханика до инженера, занимался телевидением. В 1936 г. окончил Ленинградский электротехнический институт и поступил на работу в ленинградский НИИ-9, где продолжал заниматься телевидением. В 1942 г. он переведен в Москву в ВЭИ, оттуда в том же году – в ЦНИИ-108 сначала для разработки телевизионной установки наведения истребителей на цель, а впоследствии радиолокационных станций. В августе 1950 г. его переводят в КБ-1 для работы над радиолокационным обеспечением системы ПВО «С-25-Беркут» (Московское кольцо). С августа 1953 г. он становится главным конструктором системы, а с 1957 г. – генеральным конструктором всего КБ-1. Вслед за С-25 он возглавляет работы по системам ПВО С-75, С-125 и С-200, последняя закончена в 1967 г. Герой Социалистического Труда (1956). Лауреат Ленинской (1958) и Государственной (1951) премий.

989

Первый успешный перехват боеголовки баллистической ракеты Р-12 произошел в 1960 г.

990

Речь шла не о самих «космических лучах», а о так называемой мягкой радиации, получаемой после взрыва атомного заряда, аналогичной космическим лучам и способной разрушать покрытия боеголовок баллистических ракет.

991

ГРЕЧКО Андрей Антонович (1903–1976) – Маршал Советского Союза (1955). В Красной Армии с 1919 г., участник Гражданской войны, рядовой. В 1926 г. окончил кавалерийскую школу, в 1936 г. – Военную академию им. Фрунзе, в 1941 г. – Академию Генерального штаба. С октября 1941 г. – полковник. В 1941 г. на Южном фронте командовал дивизией, потом – корпусом, с 1942 г. – армией на Северном Кавказе. С декабря 1943 г. – зам. командующего Воронежским (1-м Украинским) фронтом (командующий – Н.Ф. Ватутин, первый член Военного совета – Н.С. Хрущев). После войны командовал Киевским военным округом, а с 1953 г. – главнокомандующий Группой советских войск в Германии. В 1957–1960 гг. – главнокомандующий Сухопутными войсками СССР. В 1960–1967 гг. – главнокомандующий Объединенными войсками стран Варшавского договора. С 1967 г. – министр обороны СССР и (с 1973 г.) – член Политбюро ЦК КПСС.

992

ВАРЕНЦОВ Сергей Сергеевич (1901–1971) – Главный маршал артиллерии (1961), в армии с 1921 г., окончил артиллерийские командные курсы, затем на различных командных должностях С 1940 г. – зам. начальника артиллерии 6-й армии в Киевском военном округе. С ноября 1941 г. – начальник артиллерии 40-й армии Юго-Западного фронта, а с сентября 1942 г. – 60-й армии Воронежского франта. С октября 1942 г. и до конца войны – начальник артиллерии Воронежского (1-го Украинского) фронта. В 1945–1952 гг. – командующий артиллерией Центральной Группы войск в Венгрии и Австрии, а затем Прикарпатского и Закавказского военных округов. В 1952–1955 гг. – начальник Главного артиллерийского управления (ГАУ) и заместитель командующего артиллерией Советской Армии. С 1955 г. – командующий артиллерией (с 1961 г. – командующий ракетными войсками и артиллерией) Сухопутных войск. В конце 1962 г. был арестован за шпионаж в пользу США и Великобритании полковник Главного разведывательного управления О.В. Пеньковский, который в 1944–1945 гг. был адъютантом С.С. Варенцова. После войны они на несколько лет потеряли друг друга из виду и встретились в середине 50-х гг. Варенцов помог ему с назначением на должность начальника курса в Военной академии им. Ф.Э. Дзержинского, откуда по протекции Вренцова Пеньковский перешел на службу в ГРУ. Он периодически бывал у маршала дома, вел доверительные разговоры. В марте 1963 г., после осуждения Пеньковского, Варенцова разжаловали в генерал-майоры и уволили в отставку.

993

МИЛЬ Михаил Леонтьевич (1909–1970) – генеральный конструктор гражданских и военных вертолетов. В 1931 г. окончил Донской политехнический институт и начал работать в ЦАГИ У Н.И. Камова, занимавшегося разработкой автожиров. Во время войны 1941–1945 гг. работал в авиационной промышленности. С 1947 г. – главный конструктор (с 1964 г. – генеральный конструктор) ОКБ по вертолетостроению, где в 1950 г. создал вертолет ГМ-1. В его коллективе спроектированы вертолеты: М-1, МИ-1, МИ-4, МИ-6, МИ-10К, В-12, МИ-24 и др., на ряде из которых было установлено свыше 60 мировых рекордов. Герой Социалистического Труда (1966). Лауреат Ленинской (1958) и Государственной (1968) премий.

994

КАМОВ Николай Ильич (1902–1973) – генеральный конструктор гражданских и военных вертолетов. В 1922 г. окончил Томский технологический институт. С 1923 г. в Москве, работает на авиационном заводе фирмы «Юнкерс» (ныне завод им. Хруничева). С 1928 г. – конструктор в конструкторском бюро морского самолетостроения Д.П. ГРИГОРОВИЧА. В 1931 г. – начальник конструкторской бригады автожиров в ЦАГИ, создатель аэросаней, первого советского автожира «Красный инженер», боевого автожира А-7. Затем работает на тормозном заводе им. Кагановича (1937). В 1939 г. – на авиазавод № 156, занимался серийным производством автожиров А-7—3а. Во время войны, в 1941–1945 гг., на Северном Урале занимался модернизацией ленд-лизовских бомбардировщиков А-50. С 1945 г. работал в ЦАГИ. В октябре 1948 г. назначен главным конструктом ОКБ-2, где им созданы вертолеты КА-8, КА-10, КА-15, КА-18, КА-25, КА-26, винтокрыл КА-22. Герой Социалистического Труда (1972). Лауреат Государственной (1972) премии.

995

Вертолеты фирмы СИКОРСКОГО, по своей схеме схожие с вертолетами М.Л. МИЛЯ. Согласно информации, полученной от сына Сикорского, Сергея Игоревича, когда фирма «Боинг», занимавшаяся производством двухосевых вертолетов «летающий вагон», узнала о готовящейся сделке, она заявила протест и обвинила Белый Дом в лоббировании конкурента. По их требованию, к продаже предъявили не два, а четыре вертолета, по паре от каждого производителя. Чем завершились переговоры, сейчас сказать трудно. В Советском Союзе вертолетами «летающий вагон» занимались в ОКБ А.С. ЯКОВЛЕВА.

СИКОРСКИЙ Игорь Иванович (1889–1972) – авиаконструктор. В 1913–1914 гг. построил первый в мире стратегический, четырехмоторный бомбардировщик «Илья Муромец», принимавший участие в Первой мировой войне. В 1919 г. эмигрировал в США, где, одолжив 5000 долларов у своего друга, композитора Рахманинова, организовал фирму, производившую пассажирские летающие лодки его конструкции. В 1939 г. построил вертолет одновинтовой схемы, которую он предложил еще в 1909 г. Однако массовое производство его вертолетов началось только в 1950-е гг., и они получили широкую известность во время войны в Корее (1951–1953).

996

СОКОЛОВСКИЙ В.Д. (1897–1968) – Маршал Советского Союза, возглавлял Генштаб в 1952–1960 гг.

997

ЗАХАРОВ М.В. (1898–1972) – Маршал Советского Союза, был начальником Генштаба в 1960–1963 и 1964–1971 гг.

998

БИРЮЗОВ С.С. (1904–1964) – Маршал Советского Союза, возглавлял Генштаб в 1963–1964 гг.

999

МАКНАМАРА Роберт Стрэнж (1916–2009) – в 1961–1968 гг. министр обороны США. Его стратегическая доктрина гибкого реагирования, предусматривала ведение локальных войн без применения ядерного оружия.

1000

Предложение о всеобъемлющей программе разоружения СССР внес в 1955 г., а в 1959 г. выдвинул предложение о всеобщем и полном разоружении под строгим международным контролем.

1001

Порккала-Удд была предоставлена Советскому Союзу на правах аренды по соглашению о перемирии с Финляндией от 19 сентября 1944 г. под военно-морскую базу сроком на 50 лет.

1002

За 1955–1958 гг. СССР сократил численность своих Вооруженных Сил на 2,149 млн человек, а в 1960 г. был принят закон о дополнительном их сокращении еще на 1,2 млн. Вооруженные силы других социалистических стран в Европе сократились за те же годы на 0,456 млн человек.

1003

ГРОМЫКО Андрей Андреевич (1909–1989). Экономист. С 1939 г. на дипломатической работе. В 1943–1946 гг. – посол в США. В 1946–1948 гг. – постоянный представитель в Совете Безопасности ООН. В 1949–1952 гг. – заместитель министра иностранных дел. В 1952–1953 гг. – посол в Великобритании. С 1953 г. заместитель, а в 1957–1985 гг. министр иностранных дел СССР. В 1985–1988 гг. – Председатель Президиума Верховного Совета СССР.

1004

Россия, Австрия и Пруссия создали Священный союз в первой половине XIX века, после окончания Наполеоновских войн с целью подавления националистических и иных революционных движений. Он доминировал в Европе в 1815–1848 гг.

1005

Договор о нераспространении ядерного оружия после десятилетних переговоров вступил в силу 5 мая 1970 г.

1006

Н.С. ХРУЩЕВ в течение всех 10 лет нахождения у власти постоянно возвращался к проблеме расходов на оборону и их разумной достаточности. Наиболее концентрированно его мысли изложены в записке, направленной советскому руководству (Президиуму ЦК) 8 декабря 1959 г. и послужившей основой для принятия ряда решений.

Записка стала логическим продолжением заявления советского правительства о всеобщем и полном разоружении, которое Н.С. Хрущев сделал на заседании Генеральной Ассамблеи ООН 18 сентября 1959 г. Вместе с тем в своей записке 8 декабря 1959 г. он шел дальше и предлагал в одностороннем порядке сократить личный состав Вооруженных Сил на 1–1,5 миллиона человек, переведя их на территориальный принцип формирования, наподобие Национальной Гвардии США.

Записка была рассмотрена 14 декабря 1959 г. на заседании Президиума ЦК КПСС. Министерству обороны во главе с Р.Я. Малиновским поручили внести конкретные предложения по рассматриваемому вопросу. 18 декабря 1959 г. в ЦК КПСС было созвано совещание военачальников для обсуждения практических мер по армии. Также было принято решение о вынесении предложений на сессию Верховного Совета СССР.

1007

Имеется в виду официальный дружественный визит Н.С. ХРУЩЕВА в США с 15 по 27 сентября 1959 г.

1008

18 сентября 1959 г. Н.С. ХРУЩЕВ выступил на заседании Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций с предложением о всеобщем и полном разоружении и обнародовал декларацию советского правительства по разоружению. (См.: Жить в мире и дружбе. Пребывание председателя Совета Министров СССР Н.С. Хрущева в США. 15–27 сентября 1959 г. М., 1959. С. 154–203.)

1009

Имеются в виду крылатые ракеты – «Комета», П-5, П-6, П-15, П-35; оперативно-тактические баллистические ракеты – Р-5, Р-11, Р-12, Р-14; межконтинентальные баллистические ракеты – Р-7, Р-9, Р-16; зенитные – С-75, С-125 и другие, как принятые на вооружение, так и находившиеся в разработке.

1010

Комитет десяти – Комитет по разоружению ООН, в состав которого входили США, Великобритания, Франция, Канада, Италия, СССР, Чехословакия, Польша, Румыния и Болгария. С 1961 г. к ним присоединились ОАЭ, Эфиопия, Нигерия, Бразилия, Мексика и Швеция, таким образом Комитет десяти стал Комитетом шестнадцати.

1011

Речь идет о докладе Н.С. Хрущева на заседании Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций 18 сентября 1959 г.

1012

О своих планах по сокращению армии Н.С. Хрущев говорил во время поездки по США осенью 1959 г. Например, на приеме в честь Н.С Хрущева в Лос-Анджелесе, в выступлении по телевидению 27 сентября 1959 г. (См.: Жить в мире и дружбе… – С. 226, 378.)

1013

Н.С. Хрущев находился в поездке по Западной Украине.

1014

На Восьмом съезде ВКП(б) в 1919 г. говорилось о необходимости перехода к рабоче-крестьянской милиции при благоприятных внутриполитических и внешнеполитических условиях. На Девятом съезде ВКП(б) в 1920 г. была принята резолюция «О переходе к милиционной системе». Через год, на Десятом съезде ВКП(б), было повторно решено, что переход к строительству армии по территориальному принципу целиком зависит от международной обстановки. Подробнее взгляды В.И. Ленина см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 32, c. 47; т. 35. с. 40.

1015

Воспоминания записывались в июне – июле 1971 г.

1016

САХАРОВ Андрей Дмитриевич (1921–1989) – академик с 1953 г., автор трудов по осуществлению термоядерной реакции и управляемого термоядерного синтеза, магнитного удержания высокотемпературной плазмы, по физике элементарных частиц и астрофизике, гравитации и космологии. Один из создателей первой советской водородной бомбы (1953) и 100-мегатонной бомбы, прозванной «Кузькина мать». Трижды Герой Социалистического Труда (1954, 1956, 1962). Лауреат Ленинской (1956), Государственной (1953) и Нобелевской премии мира (1975). В середине 1960-х гг. увлекся правозащитной деятельностью и начал отходить от науки. В 1966 г. написал брошюру «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». В 1980 г. за правозащитную деятельность был правительством Брежнева был лишен всех наград и сослан в г. Горький (Нижний Новгород, 1980–1986). Активный участник работы первых съездов народных депутатов СССР.

1017

Советская термоядерная бомба впервые была испытана 12 августа 1953 г. В США термоядерное устройство впервые было взорвано 1 ноября 1952 г., а авиационная бомба с термоядерным боеприпасом испытана в 1954 г.

1018

«Луна» – серия советских межпланетных автоматических станций с максимальной массой при посадке на Луну в 1880 кг. Первый искусственный спутник Солнца «Луна-1» запущен в 1959 г., тогда же «Луна-2» впервые достигла этой планеты, а первую мягкую посадку на Луну совершила в 1966 г. стационарная «Луна-9» и тогда же первым искусственным спутником этой планеты стала «Луна-10». В 1970 г. «Луна-16» доставила на Землю лунный грунт, тогда же «Луна-17» стала лунным самоходным аппаратом («Луноход-1»). До 1976 г. состоялись полеты 24 «Лун».

1019

Первую посадку пилотируемого корабля «Аполлон-11» на Луну американцы совершили 20 июля 1969 г., полеты продолжались до 1972 г., когда проект закрыли.

1020

Космонавты: подполковник, Герой Советского Союза Георгий Тимофеевич ДОБРОВОЛЬСКИЙ (1928–1971), Герой Советского Союза Виктор Иванович ПАЦАЕВ (1933–1971) и дважды Герой Советского Союза Владимир Николаевич ВОЛКОВ (1935–1971) – погибли из-за технической ошибки, вызвавшей разгерметизацию возвращаемого аппарата при посадке на Землю с орбитальной станции «Салют».

1021

КУРЧАТОВ Игорь Васильевич (1903–1960) – ядерный физик и организатор науки, в 1923 г. окончил Крымский (Таврический) университет. В 1925–1943 гг. работал в Ленинградском физико-техническом институте, зав. отделом, занимавшимся полупроводниками и диэлектриками, а затем проблемами ядерной физики. С 1941 г., с начала войны, занялся размагничиванием кораблей Черноморского флота. С 10 марта 1943 г. по 7 февраля 1960 г. – научный руководитель работ «атомного проекта» и директор Института атомной физики. Академик (1943). Трижды Герой Социалистического Труда (1949, 1951, 1954). Лауреат Ленинской (1956) и Государственных (1942, 1949, 1951, 1953) премий.

1022

Согласно записи в журнале посещений Н.С. Хрущев встретился с И.В. Курчатовым 3 января 1960 г. в 3 часа дня в своем кремлевском кабинете, и они проговорили 40 минут, договорились о новой встрече после возвращения Курчатова из Барвихинского санатория, куда он отправился во второй половине января. Там, 7 февраля, во время прогулки по лесу с Юлием Харитоном, Курчатов почувствовал себя нехорошо, они сели на скамейку. Через несколько минут Курчатова не стало.

1023

ЗЕЛЬДОВИЧ Яков Борисович (1914–1987) – физик и физикохимик, автор фундаментальных работ по ядерной физике, по физике горения и взрыва, детонации, физике элементарных частиц, астрофизике, релятивистской космологии, впервые в 1939 г. вместе с ХАРИТОНОМ осуществивший расчет цепной реакции деления урана. Один из создателей атомной бомбы (29 августа 1949 г.) и водородной бомбы (1953). Академик (1958), трижды Герой Социалистического Труда (1949, 1954, 1958), лауреат Ленинской (1956) и Государственных (1943, 1949, 1951, 1953) премий.

ХАРИТОН Яков Борисович (1904–1997) – физик-теоретик и физикохимик, автор фундаментальных работ по детонации, физике горения и динамике взрыва, научный руководитель оружейного ядерного центра «КБ-11 – Арзамас-16», ныне Саров. С 1921 г. работал в Физико-техническом институте под руководством Николая Семёнова. В 1926–1928 гг. стажировка в Кавендишской лаборатории (Кэмбридж, Англия). С 1931 по 1946 г. – руководитель лаборатории взрыва в Институте химической физики. Академик (1953), трижды Герой Социалистического Труда (1949, 1951, 1954), лауреат Ленинской (1956) и Государственных (1949, 1951, 1953) премий.

БУДКЕР Герш Ицкович (Андрей Михайлович) (1918–1977) – физик, автор фундаментальных работ по ядерным реакторам, ускорителям, управляемым термоядерным реакциям, физике плазмы и частиц высоких энергий, создатель ускорителей на встречных пучках. Основатель и директор с 1957 г. Института ядерной физики Сибирского отделения АН СССР. Академик с 1964 г. Лауреат Ленинской (1967) и Государственной (1951) премий.

1024

В 1950 г. ФБР арестовала совладельца ремонтной мастерской Джулиуса РОЗЕНБЕРГА и его жену Этель РОЗЕНБЕРГ-ГРИНГЛАСС, затем выкрала в Мексике их друга инженера Мортона СОБЕЛЛА, и в 1951 г. всех троих предали суду за разглашение военных секретов. В 1953 г. РОЗЕНБЕРГОВ казнили за передачу атомных секретов СССР, а СОБЕЛЛ пробыл на каторге 18 лет. На самом деле они передали советской разведке материалы, связанные с разработкой радиолокационных и некоторых других электронных систем, а атомные секреты передавали не Розенберги, а работавший в лаборатории Лос-Аламоса британско-немецкий физик Эмиль Клаус Эрнст Фукс (1911–1988), но в то время охоты на ведьм это никого не интересовало, требовалось найти козла отпущения и в лице Розенбергов его нашли.

1025

В 1947 г. Молотов возглавил Комитет по информации, объединивший под своей крышей разведывательные службы НКВД и Генерального штаба.

1026

КЕЛДЫШ Мстислав Всеволодович (1911–1978) – математик и механик. Академик с 1946 г. Исследования по математике: теории функций комплексного переменного и функциональному анализу, аэрогидродинамике, теории колебаний. Работы в области вычислительной математики, авиационной и космической техники. С 1953 г. – член Президиума, в 1960–1961 гг. – вице-президент, в 1961–1975 гг. – президент, в 1975–1978 гг. – член Президиума Академии наук СССР. Лауреат Государственных (1942, 1946) и Ленинской (1957) премий. Трижды Герой Социалистического Труда (1956, 1961, 1971). Золотая медаль им. Ломоносова АН СССР (1976).

1027

НЕСМЕЯНОВ Александр Николаевич (1899–1980) – химик-органик, автор фундаментальных работ по химии элементоорганических соединений. В 1922 г. по окончании Московского университета остается до 1938 г. на кафедре академика Н.Д. Зелинского. С 1938 г. заведовал кафедрой органической химии Института тонкой химической технологии, в 1939–1954 гг. – директор Института органической химии АН СССР. В конце Великой Отечественной войны возвращается в университет, где по совместительству в 1945–1948 гг. он декан химического факультета, а в 1948–1951 гг. – ректор МГУ. В 1946–1951 гг. – академик-секретарь Отделения химических наук, а в 1951–1961 гг. – президент АН СССР. В 1954–1980 гг. – директор Института элементоорганических соединений АН СССР (ИНЭОС). Академик (1943), дважды Герой Социалистического Труда (1969, 1979). Лауреат Ленинской (1966) и Государственной (1943) премий.

1028

ЛАВРЕНТЬЕВ Михаил Алексеевич (1900–1980) – математик и механик, специалист в области функций комплексных переменных, гидродинамики, теории взрыва и его кумулятивного воздействия на преграду (кумулятивных зарядов). В 1922 г. окончил МГУ. В 1921–1929 гг. преподавал в Московском высшем техническом училище. С 1931 г. – профессор МГУ. С 1935 г. – старший научный сотрудник Математического института имени В.А. Стеклова. С 1939 г. работал в Академии наук УССР, в 1939–1941 гг. и 1945–1948 гг. – директор Института математики Академии наук УССР в Киеве. С 1948 г. – в МГУ, занимался созданием на базе МГУ Московского физико-технического института (МФТИ). С 1950 г. он – директор Института точной механики и вычислительной техники, где разрабатывались первые образцы отечественных электронных вычислительных машин (ЭВМ). В 1953–1955 гг. – заместитель научного руководителя КБ-11 (Ядерный центр в Арзамасе-16). В 1957–1975 гг. – председатель созданного по его инициативе Сибирского отделения АН СССР и Новосибирского академгородка. В 1857–1976 гг. – вице-президент АН СССР. В 1963–1964 гг. – председатель Совета по науке при Председателе Совета Министров СССР, т. е. при Н.С. Хрущеве. С 1975 г. – в Москве, возглавлял Российский национальный комитет по теоретической и прикладной механике. Академик АН УССР (1939) и СССР (1946), Герой Социалистического Труда (1957), лауреат Ленинской (1958) и Государственных (1946, 1949) премий.

1029

КАПИЦА Петр Леонидович (1894–1984) – физик-теоретик, работал в области физики низких температур, сверхсильных магнитных полей и удержания высокотемпературной плазмы, открыл эффект сверхтекучести жидкого гелия, Разработал высокопроизводительную промышленную установку для сжижения газов. В 1914 г. окончил Санкт-Петербургский политехнический институт. В 1921–1934 гг. работал в Кавендишский физической лаборатории в Кембридже (Англия) под руководством Резерфорда. В 1934 г., вернувшись на время в СССР, был насильно оставлен на родине и назначен директором созданного для него Института физических проблем. В 1943–1946 гг. – начальник Главного управления по кислороду при СНК СССР. В 1945 г. входил в состав Спецкомитета по советскому атомному проекту, но после разногласий с Л.П. Берия, в 1946 г., отовсюду уволен. В 1955 г., после встречи с Н.С. Хрущевым, восстановлен как директор института и назначен зав. кафедрой в Московском физико-техническом институте. В 1957–1984 гг. – член Президиума АН СССР. Академик (1939), дважды Герой Социалистического Труда (1945, 1979). Лауреат Нобелевской (1978) и Государственных (1941, 1943) премий.

1030

МЕЖЛАУК Валерий Иванович (Мартин Иоганнович) (1893–1938). Историк и юрист, в 1917 г. окончил Харьковский университет. Участник Гражданской войны 1918–1921 гг. и после нее – на различных государственных постах. В 1931–1937 гг. – заместитель, а затем председатель Госплана СССР, заместитель Председателя Совета народных комиссаров СССР. В 1937 г. арестован по приказу Сталина и в 1938 г. расстрелян.

1031

РЕЗЕРФОРД Эрнест (1871–1937) – английский физик-теоретик, с 1919 г. директор Кавендишской физической лаборатории в г. Кэмбридж (Англия), открыл альфа– и бета-лучи, разработал вместе с Фредерик СОДДИ (1877–1956) теорию радиоактивности, предложил планетарную модель атома, предсказал существование нейтрона. Почетный член АН СССР (1925), лауреат Нобелевской премии (1908).

1032

БУЛЛИТ Вильям Христиан (1891–1967) – американский политический деятель, после 1917 г. возглавлял в госдепартаменте США Бюро информации из стран Центральной Европы, руководил в 1919 г. миссией в Советскую Россию, в 1933–1936 гг. стал первым послом США в СССР, далее – посол во Франции, специальный представитель президента Ф. РУЗВЕЛЬТА на Ближнем Востоке, специальный помощник министра военно-морских сил.

1033

В период работы над атомным проектом КАПИЦА критически высказался в адрес Берии, курировавшего их в Политбюро, назвал его вмешательства безграмотными. Сталин не разрешил Берии его арестовать, но в 1946 г. его освободили от поста директора Института физических проблем АН СССР. Капица провел последующие годы на даче на Николиной горе, пока после смерти Сталина и обращения к Хрущеву, в 1955 г., его не восстановили в качестве директора.

1034

КАПИЦА Андрей Петрович (1931–2011) – ученый-географ, участник четырех антарктических экспедиций и руководитель академической геофизической экспедиции 1967–1969 гг. в Восточную Африку, автор трудов по геоморфологии и о ледниковом покрове Антарктиды, заместитель главного ученого секретаря Президиума Российской Академии наук. В 1966–1970 гг. возглавлял географический факультет МГУ. Член-корреспондент АН СССР (1970). Лауреат Государственной (1971) премии.

1035

ГЛУШКО В.П. (1908–1989), см. прим. 1 на стр 811 к главе «Строительство армии».

КОРОЛЕВ С.П. (1906–1966) – см. прим. 4 на стр 763 к главе «Мы страдаем от несовершенства организационной системы».

1036

ТУПОЛЕВ А.Н. (1888–1972) – см. прим. 1 на стр. 809 к главе «Строительство армии».

1037

АНТ-20 («Максим Горький») потерпел катастрофу 18 мая 1935 г.

1038

ИЛЬЮШИН Сергей Владимирович (1894–1977) – инженер-авиастроитель, генеральный конструктор авиационной техники, в 1926 г. окончил институт инженеров Красного Воздушного Флота (с 1922 г. – Военно-воздушная академия им. профессора Н.Е. Жуковского). С 1931 г. – начальник КБ ЦАГИ, а с 1933 г. – самостоятельного ЦКБ при з-де им. Менжинского, с 1935 г. – главный конструктор ОКБ-39, а с 1956 г. – генеральный конструктор, создатель бомбардировщиков ЦКБ-26, ИЛ-4 и ИЛ-28, штурмовиков ИЛ-2, ИЛ-10, ИЛ-40, пассажирских самолетов ИЛ-12, ИЛ-14, ИЛ-18, ИЛ-62, ИЛ-76 и др. Академик (1968), трижды Герой Социалистического Труда (1941, 1957, 1974), лауреат Ленинской (1960) и Государственных (1941, 1942, 1943, 1946, 1947, 1950, 1952, 1970) премий.

1039

АНТОНОВ Олег (1906–1984) – инженер-авиастроитель, генеральный конструктор авиационной техники, в 1930 г. окончил Ленинградский политехнический институт. С 1933 г. – главный конструктор планерного завода в Тушино. С 1938 г. – ведущий инженер в ОКБ А.С. Яковлева. В 1940–1941 гг. – главный конструктор завода в Ленинграде. С началом войны, в 1941–1943 гг. – главный инженер планёрного управления Наркомата авиационной промышленности. С 1943 г. – первый заместитель главного конструктора Яковлева, в 1946 г. руководил филиалом ОКБ в Новосибирске, с 1946 г. – главный конструктор ОКБ-153 (в 1952 г. оно переведено в Киев), 1966 г. – генеральный конструктор. (С 1984 г. – ОКБ имени О.К. Антонова, с 1989 г. – Авиационный научно-технический комплекс «Антонов».) Создатель планёров – Голубь, Рот Фронт-1, Рот Фронт-2, Рот Фронт-3, Рот Фронт-4, А-11, А-13, А-15; транспортных самолетов – Ан-8, Ан-12, Ан-26, Ан-22 «Антей», Ан-32, Ан-72, Ан-124 «Руслан», Ан-225 «Мрия», Ан-74; многоцелевых самолетов– Ан-2, Ан-14 «Пчелка», Ан-30, Ан-28, Ан-3; пассажирских самолетов – Ан-10 и Ан-24. Академик АН УССР (1968) и СССР (1981), Герой Социалистического Труда (1966), Лауреат Ленинской (1962) и Государственной премий (1952).

1040

КУЗНЕЦОВ Н.Д. (1911–1995) см. Прим. 31 к главе «Строительство армии».

1041

ЛЮЛЬКА Архип Михайлович (1908–1984) – инженер-авиационный двигателист, в 1931 г. окончил Киевский политехнический институт. В 1929 г., в возрасте 21 года, опубликовал в журнале «Техника воздушного флота» статью, в которой впервые представил теорию работы турбореактивного двигателя со всеми его основными элементами: воздухозаборником, компрессором, камерой сгорания («котлом» по терминологии Люльки), турбиной и соплом. В 1933–1939 гг. – преподаватель Харьковского авиационного института, работал над проектом ТРД с центробежным компрессором. Однако его предложение сочли бесперспективным и в 1941–1942 гг. направили на танковый заводе в Челябинске. В 1943 г., когда появились первые сведения о зарубежных разработках, ему позволили продолжить работы по созданию отечественного ТРД. С 1946 г. он – главный конструктор опытного завода, впоследствии ОКБ-165 (ныне НПО «Сатурн»), а с 1967 г. генеральный конструктор. Под руководством Люльки создан первый советский ТРД, прошедший в феврале 1947 г. государственные испытания. В последующие годы под руководством Люльки был разработан ряд ТРД, применявшихся на самолетах: П.О. Сухого, С.В. Ильюшина, Г.М. Бериева, А.Н. Туполева. Академик (1968), Герой Социалистического Труда (1957), Лауреат Ленинской (1976) и Государственных (1948, 1951) премий.

1042

ФАДЕЕВ Александр Александрович (1901–1956) – автор романов «Разгром» (1927), «Последний из удэге» (1929–1940), «Молодая гвардия» (1945–1951), один из руководителей Российской ассоциации пролетарских писателей в 1926–1932 гг. и генеральный секретарь Союза писателей СССР в 1946–1954 гг., вице-президент Всемирного совета мира, покончил с собой после разоблачения культа личности Сталина на XX съезде КПСС.

1043

ТВАРДОВСКИЙ Александр Трифонович (1910–1971) – поэмы «Страна Муравия» (1936), «Василий Теркин» (1941–1945), «Дом у дороги» (1946), «За далью – даль» (1953–1960), «Теркин на том свете» (1963), «По праву памяти» (опублик. в 1987), а также лирические стихотворения, проза, автобиографическая проза, критические статьи. Лауреат Ленинской (1961) и Государственных (1941,1946, 1947,1971) премий.

1044

Речь идет о картине художника НЕПРИНЦЕВА Юрии Михайловиче (1909–1996) «Отдых после боя» (1951), живописца и графика, члена Академии художеств с 1970 г., народного художника СССР с 1965 г. Выразительные жанровые картины «Отдых после боя», более известный как Василий Тёркин (1951), драматические офорты серии «Ленинградцы» (1960–1967). Лауреат Государственной премии (1952).

1045

ПАСТЕРНАК Борис Леонидович (1890–1960) – автор ряда циклов стихотворений, поэм «Высокая болезнь» (1924), «Девятьсот пятый год» (1926), «Лейтенант Шмидт» (1927), романа в стихах «Спекторский» (1931), переводов с английского, французского, немецкого, испанского, грузинского, повести «Охранная грамота» (1931), романа «Доктор Живаго» (1957). Лауреат Нобелевской премии (1958). От премии под давлением обстоятельств отказался.

1046

Космонавты: подполковник, Герой Советского Союза Георгий Тимофеевич ДОБРОВОЛЬСКИЙ (1928–1971), Герой Советского Союза Виктор Иванович ПАЦАЕВ (1933–1971) и дважды Герой Советского Союза Владимир Николаевич ВОЛКОВ (1935–1971) – погибли из-за технической ошибки, вызвавшей разгерметизацию возвращаемого аппарата при посадке на Землю с орбитальной станции «Салют».

1047

СОЛЖЕНИЦЫН Александр Исаевич (1918–2008), русский писатель, монархист, диссидент. Рассказы: «Один день Ивана Денисовича» (1962), «Матрёнин двор» (1963). Повести: «В круге первом» (1968), «Раковый корпус» (1968). Политические эпопеи: «Архипелаг ГУЛАГ» (1973), «Красное колесо» (1971–1991). Публицистика: «Жить не по лжи» (1973), «Как нам обустроить Россию?» (1990), «Русский вопрос к концу 20-го века» (1994), «Двести лет вместе» (2003). Автобиография «Бодался телёнок с дубом» (1975, 1991). Лауреат Нобелевской премии (1970) и премии Российской Федерации (2007).

1048

ГОРБАТОВ Александр Васильевич (1891–1973) – генерал армии (1955). С 1943 г. командующий армией, в 1954–1958 гг. – командующий войсками Прибалтийского военного округа. Герой Советского Союза (1945). В 1937 г. он был арестован, освобожден в 1940 г. и восстановлен в воинском звании. С начала войны – в действующей армии. Речь идет о его автобиографических записках, вошедших затем в книгу «Годы и войны» (1965).

1049

РАСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович (1927–2007) – виолончелист, пианист и дирижер. В 1978 г. лишен советского гражданства и проживал в Париже, гастролируя с концертами по миру. Дирижер ряда оркестров мирового класса. В 1990 г. ему возвратили советское гражданство.

1050

КАЗАКЕВИЧ Эммануил Генрихович (1913–1962) – русский писатель. Произведения о Великой Отечественной войне и послевоенной жизни: «Звезда» (1947), «Двое в степи» (1948), «Весна на Одере» (1949), рассказы. В повести «Синяя тетрадь» (1961), о которой идет речь, рассказывается о событиях июля 1917 г., тогда, после вооруженной демонстрации на улицах Петрограда, Временное правительство обвинило большевиков в попытке захвата власти и выдало ордера на арест, в том числе ЛЕНИНА и ЗИНОВЬЕВА. В течение нескольких недель они, скрываясь от полиции, жили в шалаше вблизи ж.-д. станции Разлив. Лауреат Государственных премий (1948, 1950).

1051

ЭРЕНБУРГ Илья Григорьевич (1891–1967) – поэт, писатель, публицист, политический деятель. Романы: «Хулио Хуренито» (1922), «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца» (1928), «Падение Парижа» (1941–1942), «Буря» (1946–1947). Повесть «Оттепель» (1954). Сборник новелл «Тринадцать трубок» (1923). Публицистика, переводы, эссе. Мемуары «Люди. Годы. Жизнь» (1961–1965). Активный проводник политики мирного сосуществования с Западом. Лауреат Международной Ленинской «За укрепление мира между народами» (1952) и Государственных (1942, 1948) премий.

1052

ЕВТУШЕНКО Евгений Александрович (род. в 1933 г.) – поэт и писатель. Сборники лирики: «Разведчики грядущего» (1952), «Шоссе Энтузиастов» (1956), «Обещание» (1957), «Стихи разных лет» (1959), «Взмах руки» (1962), «Интимная лирика» (1973), «Граждане, послушайте меня» (1989). Острые политические стихотворения: «Бабий Яр» (1961), «Танки идут по Праге» (1968), «Наследники Сталина» (1962). Поэмы. Романы: «Ягодные места» (1981), «Не умирай прежде смерти» (1994). Составитель антологии русской поэзии 20-го века (2005). Работал в кино: «Детский сад» (1984), «Похороны Сталина» (1990). Мемуары: «Волчий паспорт» (1998). Лауреат Государственной премии (1984).

1053

НЕИЗВЕСТНЫЙ Эрнст Иосифович (род. в 1925 г.) – скульптор и график, ряд экспрессивных станковых и многочисленных эскизов, нигде не воплощенных, монументальных произведений, в том числе «Древа жизни». Лауреат Государственной премии Российской Федерации. В 1974 г. воздвиг на Новодевичьем кладбище в Москве надгробный памятник Н.С. Хрущеву. С 1976 г. живет за границей.

1054

СЕРЕБРЯКОВА Галина Иосифовна (1905–1980) – русская писательница. В 1937 г. была арестована и провела 18 лет в тюрьме и ссылке, вышла на свободу после смерти Сталина. Автор очерков «Женщины эпохи Французской революции» (1929) и трилогии «Прометей» (1933–1962), воспоминаний «Странствия по минувшим годам» (1963), киносценариев, очерков «О других и о себе» (1968).

1055

ПИКАССО (Picasso) Пабло (1881–1973) – французский и испанский живописец. Пройдя «голубой» и «розовый» периоды, в 1907 г. кладет начало кубизму. Полотно «Герника» (1937) – протест против насилия, бомбардировки немцами испанского городка такого названия. После Второй мировой войны участвует в движении сторонников мира, его «Голубка» (1947) становится символом движения. Работал как график, скульптор и керамист. Лауреат премии Мира (1950) и Ленинской премии «За укрепление мира между народами» (1962).

1056

Имеется в виду Постановление ЦК ВКП(б) «Об опере «Великая дружба» МУРАДЕЛИ Вано Ильича (1947), в котором был подвергнут разносной критике ряд композиторов. МУРАДЕЛИ Вано Ильич (1908–1970) – композитор и дирижер. Оперы «Великая дружба» (первая редакция 1947 г., вторая – 1960 г.), «Октябрь» (1961). Две оперетты, кантаты, две симфонические песни, в том числе «Бухенвальдский набат» (1959).

1057

7-ю «Ленинградскую» симфонию ШОСТАКОВИЧ Д.Д. сочинил в 1942 г.

ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич (1906–1975) – композитор. Оперы: «Нос» (1928), «Катерина Измайлова (Леди Макбет Мценского уезда)» (1956). Балеты: «Золотой век» (1930), «Болт» (1931). Оперетта «Москва, Черёмушки» (1959). Пятнадцать симфоний (1925–1971), фортепьянное трио (1944), 15 струнных квартетов. Музыка к спектаклям и кинофильмам. С 1957 г. – секретарь Союза композиторов СССР, а в 1960–1968 гг. – первый секретарь Союза композиторов РСФСР. Лауреат Ленинской (1958), «За укрепление мира между народами» (1954) и Государственных (1941, 1942, 1946, 1950, 1952, 1968) премий. Герой Социалистического Труда (1966).

1058

2 апреля 1962 г. Н.С. Хрущев по приглашению председателя Союза композиторов РСФСР Д.Д. ШОСТАКОВИЧА посетил в Кремлевском Дворце съездов концерт, посвященный III Всесоюзному съезду композиторов. Они сидели там вместе с Д.Д. Шостаковичем во время исполнения, в том числе, джазовыми коллективами. Музыка Н.С. Хрущеву не понравилась, и он высказал Дмитрию Дмитриевичу удивление, что он, композитор такого масштаба, может получать удовольствие от подобной музыки. В свою очередь, Шостакович возразил, что право на существование имеет и такая музыка, тем более, что она многим нравится. В тот момент каждый остался при своем мнении, а вот теперь Н.С. Хрущев счел необходимым признаться в своей неправоте. (К балету ШОСТАКОВИЧА Д.Д. «Золотой век» (1930 г.), «в котором автор нарочито использовал некоторые джазовые ритмы и мелодические обороты», как было написано в комментариях к воспоминаниям Н.С. Хрущева, издания 1999 г., все это не имеет отношения.)

1059

Типичная для тех лет оценка джазовой музыки: джаз «представляет музыкальную концепцию лишенного положительных исторических задач буржуазного класса, взбудораженного войной и последующими социально-политическими переворотами» (Большая Советская Энциклопедия, 1-е изд., т. 21. М., 1931, с. 729). Народный артист СССР УТЕСОВ Леонид Осипович (1895–1982) – с 1911 г. артист эстрады. Организатор (1929), солист и руководитель первого советского джазового коллектива – «Теа-джаза», с которым снялся в популярном кинофильме «Веселые ребята» (1934).

1060

Эту критику в адрес МАЯКОВСКОГО В.В. возглавлял литературовед ЕРМИЛОВ В.В. (1904–1965), который с 1928 г. являлся одним из руководителей Российской ассоциации пролетарских писателей. Его взгляды были отражены в книге «За живого человека в литературе» (1928 г.) и брошюре «Наши творческие разногласия» (1930 г.). Теоретико-методологическую направленность этой критике придавал генеральный секретарь РАППа Л.Л. АВЕРБАХ и журнал РАППа «На литературном посту».

МАЯКОВСКИЙ Владимир Владимирович (1893–1930). Поэт-футурист. Трагедия «Владимир Маяковский» (1913). Поэмы: «Облако в штанах» (1915), «Флейта-позвоночник» (1916), «Война и мир» (1917), «150 000 000» (1921), «Владимир Ильич Ленин» (1924), «Хорошо» (1927), «Во весь голос» (1930), Пьесы: «Мистерия Буфф» (1918), «Баня» (1929), «Клоп». Стихотворения. В 1930 году застрелился.

ЕРМИЛОВ Владимир Ефимович (1904–1965) – комсомольский работник, с момента основания в 1926 г. Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП) – один из ее лидеров и литературный критик.

АВЕРБАХ Леопольд Леонидович (1903–1937) – литературный критик, член Союза писателей СССР, комсомольский деятель. Член ЦК комсомола первого созыва. Затем – секретарь Московского комитета РКСМ, редактор «Юношеской правды» (1920). Работал в Коммунистическом Интернационале молодежи, а после возвращения из-за границы, по рекомендации Троцкого, Авербах назначен редактором журнала «Молодая гвардия». Редактировал газету «Уральский рабочий». Член редколлегии «На посту», а с основанием журнала «На литературном посту» – его ответственный редактор. Один из основателей в 1925 г. РАПП (Российской ассоциации пролетарских писателей и до ее ликвидации в 1932 г. – генеральный секретарь. Соредактор книги «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина» (1934). Затем, до 1937 г. – 1-й секретарь Орджоникидзевского райкома ВКП(б) (Свердловская область). Арестован 4 апреля 1937 г. Расстрелян 14 августа 1937 г. Посмертно реабилитирован.

Content

Никита Сергеевич Хрущев
Воспоминания. Время. Люди. Власть. Книга 1

Предисловие редактора к первому изданию 1999 года

Предисловие редактора ко второму изданию

Краткая биография Н.С. Хрущева

Откуда идет род Хрущевых (Историческая справка)

Самый лысый и смелый. The baldest and boldest

Пролог

Часть I. Начало пути

Немного о себе

XIV партконференция

Несколько слов о НЭПе

XIV съезд партии

Переезд в Харьков

Переезд в Киев

В промакадемии

Личное знакомство со Сталиным

Московские будни

Убийство Кирова

Некоторые последствия убийства Кирова

Снова на Украине

Украина – Москва (Перекрестки 30-х годов)

Вторая мировая война приближается

Начало Второй мировой войны

Дела предвоенные

Часть II. Великая Отечественная война

Тяжелое лето 1941 года

Люди и события летом – осенью 1941 года

1942 год: от зимы к лету

У руин Сталинграда

Сталинградский поворот

Дорога на Ростов

Перед Курской битвой и в ее начале

К Днепру!

Киев снова наш!

Освобождаем Украину

Вперед, к победе!

Послевоенные размышления

Дальний Восток после Великой Отечественной войны

О военных мемуарах

Часть III. От Дня Победы до XX съезда КПСС

Первые послевоенные годы

Снова в Москве

Вокруг некоторых личностей

Один из недостатков Сталина

Берия и другие

Семья Сталина. Светланка

Последние годы Сталина

Корейская война

Дело врачей

XIX съезд Коммунистической партии страны

После XIX съезда партии

Экономические проблемы социализма в СССР

Сталин о себе

Смерть Сталина

Мои размышления о Сталине

Еще раз о Берии

После смерти Сталина

От XIX к XX съезду КПСС

После XX съезда КПСС

Несколько слов о власти, о Жукове

Часть IV. Как сделать жизнь лучше

Строить больше и качественно

Дела сельскохозяйственные

О целине

Желаемого изобилия мы не достигли…

Земля и наша наука

Несколько слов о травопольной теории Вильямса

Поле – как шахматная доска

Немного об МТС и специализации

Мы страдаем из-за несовершенства организационной системы

Большое внимание я уделял кукурузе

Наши магазины пусты…

Часть V. Заботы о безопасности страны: технические аспекты

Сталинское наследие

Военно-Морские Силы

Самолеты и ракеты

Противоракетная оборона

О танках и пушках

Проблемы транспорта: колеса или гусеницы?

Часть VI. Заботы о безопасности страны: кадры и финансы

Жуков, Малиновский и другие военачальники

Сокращение армии

О мире и войне

Ядерные и неядерные войны

Гонка вооружений или мирное сосуществование?

Государственные расходы

Записка Н.С. Хрущева о военной реформе

Часть VII. Заботы о безопасности страны: ученые и конструкторы

А. Сахаров и ядерное оружие

Сотрудничество в космосе

О Курчатове, Келдыше, Сахарове, Туполеве, Лаврентьеве, Капице и других

Часть VIII. Я не судья…

Иллюстрации

Примечания